Book: Подвал. В плену



Подвал. В плену

Николь Нойбауэр

Подвал. В плену

Переведено по изданию:

Neubauer N. Kellerkind: Kriminal Roman / Nicole Neubauer. – München: Blanvalet Verlag, a division of Verlagsgruppe Random House GmbH, 2015. – 416 S.


Подвал. В плену

© Blanvalet Verlag, München, 2015

© Shutterstock. сom / melis, обложка, 2016

© Hemiro Ltd, издание на русском языке, 2016

© Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга», перевод и художественное оформление, 2016

Я бегал вокруг дерева, на котором монстр спал. Я посмотрел, нахмурив брови, и монстром я стал.

Дэвид Боуи. Ширина круга

Глава 1

День 1. Пороша

Он замерз. Проснулся он от холода, который сковал его тело и притупил боль. Холод измучил его. Стоило ему пошевелиться, как боль снова пронзала его насквозь. Сколько же он проспал?

«Ты ведь мог и насмерть замерзнуть».

Картонные коробки плохо держали тепло, мышцы его одеревенели, как у покойника. Он поднялся, опершись на стену, штукатурка крошилась под пальцами и сыпалась вниз. В голове пульсировала боль, которая снова вернулась или и вовсе не уходила – он не мог понять. Это ощущение боли словно жило своей жизнью. Он осторожно присел, как в замедленной съемке. Сквозь окно, завешенное одеялом, свет почти не проникал внутрь, подвальная решетка разрезала мир на полоски.

Яркие вспышки полыхали в мозгу, появлялись образы размозженных костяшек пальцев, лестничных ступеней, слышались голоса. Аспид забирал его воспоминания. Аспид таился сзади, в затылке: это место всегда оказывалось теплым, когда он просыпался. Аспид знал, что он ничего не сможет вспомнить.

– Вставай! – велел Аспид.

И тело повиновалось. Подвал вертелся вокруг него, желудочный сок подступал к горлу.

Он мог пошевелить левой ногой, и правой, и левой рукой… Только не смотреть на правую руку – наплевать на нее. Ему нужно выбраться отсюда как можно скорее – это важнее всего.

– Пошел! – зашипел Аспид.

Он толкнул решетку, прикрывавшую вход в подвал, нащупал лестницу и стал подниматься, с трудом преодолевая ступень за ступенью, как раненый зверь, лишенный прошлого.

Аспид взял командование на себя, он знал, что нужно делать. Теперь главное – не оборачиваться, только не сейчас.

* * *

Финн не обращал внимания на полную ложку каши с пастернаком, застывшую возле его рта. Ребенок запрокидывал голову и лопотал на своем языке:

– Б-э-э, б-э-э, омн.

– Ну же, Финн, тебе ведь всегда нравилась кашка. Ну-ка, ротик открыва-а-а-й!

Малыш, пискнув, откинулся назад. Комья каши разлетелись по всей кухне.

– Б-э-э, б-э-э. Бака б-э-э, б-э-э. Омн.

Мать Финна вздохнула. Если бы она могла понять хоть слово из того, что он весь день бормочет! Мальчик ерзал на своем высоком стульчике взад и вперед, уставившись в потолок. Он размахивал ручками.

– Мама омн! Мама омн! Б-э-э, б-э-э!

Капелька темно-красной жидкости упала Финну на переносицу, между глаз, и скатилась по щеке. Он скривил рот в беззубой улыбке и завизжал.

Мать Финна посмотрела вверх и тоже завизжала, но не от восторга.


Ханнес перепрыгивал через две ступеньки. На лестнице лежала зеленая ковровая дорожка, покрытая пятнами, – сущий ад для криминалистов, для которых она станет испытанием. Фары проезжавших мимо автомобилей заливали пролеты яркими пятнами света, оживляя тени. На четвертом этаже дверь в одну из квартир оказалась распахнута, и там было светло как днем. Одетые во все белое люди двигались медленно, словно астронавты, высаживающиеся на Луну.

На лестничной площадке сидел на корточках Тумблингер из экспертно-криминалистической службы и обмахивал мягкой кисточкой дверной косяк.

– Ты уже здесь? – повернулся он к Ханнесу, не выпуская из рук инструмента. – А Вехтер хотел тебя с собаками искать.

– Я спешил…

Ханнес начал было оправдываться, но вовремя остановился. Ему не следовало извиняться, словно он занимал не свою должность. Черт возьми, он ведь главный комиссар!

Тумблингер внимательно взглянул на коллегу и сказал:

– Каждый волосок на месте преступления стоит ящика пива.

– Ну ладно уж!

Ханнес засунул упрямую прядь волос под шапочку спецодежды. В глазах еще рябило после двухчасовой поездки на машине через метель. Застоявшийся табачный дым подсказывал, что Вехтер тут уже побывал.

Этот запах был знаком Ханнесу – такой же царил в его кабинете. Он вселял успокаивающую уверенность в том, что коллега Ханнеса, другой главный комиссар, уже взялся за дело и осмотрел место преступления.

Звонок Вехтера застал Ханнеса в конце проселочной дороги, вскоре после того, как он успел добраться домой. Дети радовались приходу декабря, они хотели отправиться в лес с факелами. Расмус собирался надеть свои только что купленные сапоги-луноходы. Можно было бы посадить Лотту в заплечную детскую сумку и прихватить пунш и какао. Теперь они отправились на эту прогулку без Ханнеса. Он на миг представил себе вечерний лес и пламя факелов, но тут же отвлекся на Вехтера, который вырос перед ним в белом защитном костюме, словно огромный снеговик, пребывающий в дурном настроении.

– Привет, Ханнес.

– Прости, я… – Ханнес только открыл рот, чтобы извиниться, но Вехтер протестующее поднял руку:

– Ну хватит. Главное, что ты уже здесь, на остальное мне плевать.

Вехтер развернулся и кивнул в сторону комнаты, залитой ярким светом.

Ханнес остановился в дверях и прикрыл ладонью рот и нос. Запах крови был очень сильным, потребуется несколько дней, чтобы от него избавиться. Он присел на корточки рядом с Вехтером: лучше подышать сигаретным дымом. Они словно устроились на берегу. На берегу озера.

Озера крови.

Перед ними, как декорация на сцене, в мощных лучах прожекторов животом вниз лежал труп. Виднелась лишь половина лица. Рядом один из криминалистов, примостившись на куске брезента, сантиметр за сантиметром обрабатывал специальной клейкой лентой бежевые брюки жертвы. Лоб полицейского прорезала вертикальная складка. У Розы Беннингхофф – или того, что от нее осталось, – были накрашены веки и губы. Лицо иссечено мелкой сеткой морщин, которые особенно четко проступали в ярком свете. Ее волосы, уложенные в идеальную прическу, и после смерти выглядели замечательно. Под подбородком зияла громадная рана, края которой разошлись, из-за чего голова отделилась от туловища, держась лишь на шейных позвонках.

– Самоубийство мы, пожалуй, можем исключить, – произнес Ханнес.

– Мы это решили еще полчаса назад, но merci[1] за идею, – ответил Вехтер, не сводя глаз с трупа. Двое коллег принесли папки и еще несколько кусков брезента.

– Сейчас нужно ее перевернуть, – взглянув на них, сказал криминалист. – Здесь болтовня не поможет.

Брезент зашуршал, и Ханнес отвернулся. Его желудок взбунтовался, а ведь он даже не успел поужинать. Может, и к лучшему. Хотя они здесь быстро не управятся.

– Начальница еще не приехала? – Ханнес окинул взглядом комнату, но не заметил ее седой косы.

– У нее грипп.

– И кто ее заменяет?

– Ну кто, по-твоему?! Единственный идиот, который вовремя сделал прививку от гриппа. – Вехтер похлопал себя по груди. – А что мне еще остается, если половина комиссариата лежит пластом? Чертов холод нас доконает.

– А Элли?

– Не берет трубку. Она собиралась на танцы.

– Вот неудача.

Когда Ханнес снова обернулся, труп уже лежал на спине, с головой, обращенной в противоположную от них сторону. Прямо перед ним зияла рана на шее. Ему казалось, что он видит перерезанные артерии, гортань или даже часть шейных позвонков.

Каким оружием можно было нанести такую рану? Ханнес сморгнул и попытался увидеть в этом трупе живого человека. Если встречались целые, не изувеченные тела, ему это удавалось: они казались спящими детьми. Но, когда попадались трупы с такими ранами, Ханнес сразу понимал, что от живого человека тут ничего не осталось.

Был, да весь вышел.

К несчастью.

– Вы орудие убийства нашли? – спросил он, чтобы перевести ход своих мыслей на нечто более осязаемое.

– Нет, а ты?

Это был риторический вопрос, и все же Ханнес поднялся и осмотрел комнату. Благодаря открытой кухне-студии однокомнатная квартира казалась больше, чем была на самом деле. С потолка сыпалась штукатурка, на стенах покоробилась видавшая виды краска, и ее волны в свете прожекторов отбрасывали тени, создавая причудливые образы. Между дощечками дубового паркета виднелись щели. Таковы бесценные старые дома на мюнхенской Принцрегентенштрассе[2]. «А какой-нибудь спекулянт мог бы и убить за такую квартирку», – подумал Ханнес и испугался собственной мысли. Если у жертвы не было старого договора о найме, тогда в деле замешаны деньги. Им нужно раскрутить эту версию.

Он прошел по оставленной криминалистами дорожке; половицы скрипели и прогибались при каждом шаге, в серванте звякали бокалы. На стойке, отгораживавшей зону кухни от жилой комнаты, лежала наполовину прочитанная газета «Зюддойче цайтунг», а рядом – очки. Роза Беннингхофф читала газету от начала и до конца: сначала раздел политики, потом фельетоны. Следующая рубрика посвящалась экономическим событиям. Рядом стоял единственный, наполовину пустой винный бокал с высохшими потеками по краям.

– Она не ждала гостей.

– И все же здесь был кто-то еще, – произнес Вехтер. – Только мы пока не знаем, кто именно. И почему.

Один из криминалистов обернулся и сказал:

– Здесь натоптано, как на вокзале.

– Как он попал внутрь? – Ханнес сразу подумал о мужчине.

Как всегда, слишком поспешные выводы. Внутренний критик поправил его: «Я хотел сказать: он или она». Хотя, глядя на следы бойни на полу, трудно было предположить, что здесь орудовала женщина.

– Она сама впустила этого человека. Никаких следов взлома нет, – заметил Вехтер.

– Кто ее обнаружил?

– Кровь просочилась через пол и стала капать в квартире этажом ниже, на кухне, прямо во время ужина. – Вехтер поднялся, охнул и помассировал колено.

На лестничной клетке послышался стук тяжелых ботинок. В дверях возник полицейский, лицо его раскраснелось после подъема.

– Рокко пошел работать, – сказал он.

Вехтер выпрямил спину:

– Кто?

– Новый коллега, пес. Он взял след и пошел вниз. Гараж или подвал.

Ханнес подошел к входной двери. В свете прожекторов его тень удваивалась и утраивалась, увеличивалась до гигантских размеров, чтобы потом вновь броситься под ноги и исчезнуть. Он инстинктивно сунул руку под куртку и снова опустил. Сердце забилось быстрее.

– Есть у кого-нибудь ключ от квартиры и подвала? – спросил он.

– У меня. Взял у свидетельницы с нижнего этажа. – Коллега протянул ему связку ключей.

Рокко азартно взялся за дело и, слегка повизгивая, пустился по следу, который мог унюхать только он: незримые молекулы, чешуйки кожи, капли крови, человеческое дыхание, которое медленно исчезало, но еще не успело рассеяться в воздухе этого дома. Поскуливание Рокко разносилось по подъезду.

Какая-то женщина выглянула в дверную щель: бледное лицо, наполовину прикрытое прядями волос, на руках – ребенок. Она исчезла, и в двери щелкнул замок.

Пес рвался вперед, натягивая поводок и фыркая. Позади эхом отдавался топот полицейских ботинок.

Перед дверью в подвал они остановились. Пес поскреб лапой порог, и кинологу пришлось придержать его, пока дверь открывали. Ханнес отступил в сторону от проема, подальше в темноту, и наткнулся на плечо Вехтера.

Вехтер устремил на него бульдожий взгляд.

– Ханнес, я уже слишком стар для такого. – Он прислонился к стене с пистолетом в руке и отер платком лицо.

Ханнес наклонился и прошептал ему на ухо:

– Ты слишком толст для такого.

Вехтер в отместку пихнул его локтем в бок.

Ханнес направил фонарик в темноту. Его луч скользнул по грязным бетонным ступеням, больше создавая пляшущие тени, чем освещая лестницу.

– Полиция! Здесь есть кто-нибудь?

На лестнице было пусто. Они спустились, прижимаясь спиной к стене. Ханнес шел впереди, Вехтер пыхтел сзади. Лестница вела в лабиринт подвальных помещений. Внезапно перед ними возникла табличка с нарисованным на ней черепом и надписью: «Осторожно, крысиный яд!» Слева и справа в луче фонаря мелькнули деревянные решетки, за ними виднелись чемоданы, шкафы и куски брезента. Рокко снова натягивал поводок и повизгивал, устремляясь в темноту. Возле одной из подвальных комнат пес остановился, его задние лапы дрожали. Он подал голос один раз. Кинолог подтащил собаку к себе.

Дверь в помещение была приоткрыта.

– Здесь есть кто-нибудь?

Ответа не последовало.

– Это полиция! Выходите с поднятыми руками!

Тишину нарушало лишь повизгивание собаки.

Ханнес глубоко вздохнул:

– Работаем!

Дверь распахнулась. Дула трех пистолетов смотрели в темный проем. Вдруг фонарик выхватил из сумрака глаза ребенка, таращившегося на них.

«Ты кто такой?»


Мальчик сидел в полицейской патрульной машине и смотрел в окно, ритмичные вспышки синих мигалок освещали его лицо, каждый раз на полсекунды – слишком мало, чтобы его рассмотреть. У него было лицо подростка на пороге юности, абсолютно ничем не примечательное.

Взгляд его казался стеклянным. Здесь он выглядел старше, чем внизу, в подвале, где его большие круглые глаза блестели в свете фонаря. С тех пор как полицейские вытащили его оттуда, мальчик не проронил ни слова.

Вехтер уселся напротив него и стал ждать. Этому он научился у Хранителя Молчания. Уметь ждать. Самые важные вопросы он пока еще не хотел и не мог задать. Вехтеру нужно было лишь узнать его имя, телефонный номер родителей, но больше всего он желал спокойно понаблюдать за ним, увидеть его реакцию после первых минут ареста. Однако главный комиссар не заметил ничего. Если бы Вехтер закрыл глаза, то за считаные секунды понял бы, что не может вспомнить, как выглядит этот парень. А тот словно не замечал ничего вокруг.

Но у них есть время. Парень у них в руках.

«Это ты убил?» – мысленно спросил его Вехтер.

Его глаза – словно тонкий прозрачный лед, сквозь который можно смотреть в глубину. А на дне таятся ответы.

«Что ты видел? – продолжал молча спрашивать комиссар. – Не говори мне этого. Не говори пока. Время еще не пришло».

Дверца резко распахнулась. Внутрь протиснулся Ханнес, стряхивая хлопья снега с волос.

– Где родители? – спросил он.

– Пока еще не знаем. – Вехтер снова повернулся к парню. Он охотно подождал бы и посмотрел, что родится из этой тишины, но момент был потерян. Теперь можно задавать любые вопросы. – Мы должны уведомить твоих родителей. Как нам с ними связаться? Где твоя семья?

Вехтеру показалось, что, когда прозвучал последний вопрос, глаза мальчика слегка прищурились, но, возможно, виноваты в этом были вспышки мигалок.

– Кто ты?

– Для меня это слишком долго. – Ханнес наклонился вперед, к мальчику, быстрым движением вытащил из кармана его куртки кошелек и раскрыл его, прежде чем Вехтер успел вмешаться.

– Carte nationale d’identité, – прочел он. – Французский паспорт. Оливер Паскаль Баптист. Четырнадцать лет. Пиенценауэрштрассе. – Ханнес взглянул на мальчика, нахмурив брови, и уточнил: – Это же в Герцогпарке, да?

Герцогпарк – район вилл вдоль реки Изар, где за многометровыми заборами жили богачи, которые время от времени подавали иски на городские власти за то, что трамвай на улице слишком шумит. Подросток не походил на жителя этого района. На нем был грязный пуховик, его длинные локоны сбились в колтун. Но он не был похож и на убийцу: на такое способны вообще единицы. «Уличный мальчишка, вор, который пытался раздобыть несколько евро на очередную дозу и которого жертва застала на месте преступления», – вот о чем сначала подумал Вехтер. Но они не нашли следов взлома на входной двери. А место жительства в элитном районе Мюнхена позволяло разыграться воображению. Нет, нельзя таким заниматься. Это не игра.

– Ты меня понимаешь? Est-ce que tu parles allemand?[3] – спросил Ханнес, не сводя глаз с мальчика, словно готовясь к прыжку.

Это было слишком. Присутствие второго полицейского уже само по себе было лишним. Чем дольше Ханнес расспрашивал парня, тем глубже тот забирался в свою раковину.

– Оставь его в покое, – вмешался Вехтер.

– Ты и так все время держишь его в покое. Это ни к чему не приведет.

Ханнес помахал рукой перед глазами мальчика, но тот продолжал смотреть на голубые отблески мигалок. Он постоянно накручивал на палец и растягивал прядь своих вьющихся волос, затем снова отпускал, позволяя ей отскочить. На его пальцах и ладони виднелись темно-коричневые пятна. Кровь? Другой рукой парень обхватил живот, засунув ее под куртку. Четырнадцать лет. Он такого же возраста, как…

– Я вроде тебя спрашиваю! – резко произнес Ханнес.

Казалось, мальчик совсем его не слышал, лишь играл прядью волос. И вдруг – рывок! – локон остался у него в руке. Лицо его при этом ничуть не изменилось.

– Да отвечай же наконец! Я тебя кое о чем спросил! – Ханнес ударил рукой по внутренней стороне двери.

От хлопка мальчик вздрогнул, лицо его исказилось, по щекам потекли слезы.

Вехтер схватил Ханнеса за руку и сказал:

– Мы просто хотим узнать, где живут твои родители.

Вместо ответа Оливер завыл еще громче.

– Пойдем. – Вехтер открыл дверь и вытащил Ханнеса наружу.

От холода на миг перехватило дыхание. Только когда дверь автомобиля захлопнулась, он произнес:



– Это ничего не даст. Мы должны прерваться. Я не хочу допрашивать его без родственников.

– Да брось, не время сейчас для этого. Мы же не работники социальной службы на вокзале! – взорвался Ханнес.

– Ты же видишь, что ему сейчас все как об стенку горох.

Ханнес взглянул на полицейскую машину и зашипел в ответ:

– Я не люблю, когда меня разводят. В этом возрасте у них открывается чудесный актерский талант. В отличие от тебя, я могу это оценить.

Вехтер скрестил руки на груди:

– Сейчас мы поедем и покажем его врачу. До утра я не хочу его допрашивать. А потом будем проводить допрос только в присутствии родителей. Ты пробей пока его данные по компьютеру. Ordre du mufti[4].

Не дожидаясь ответа Ханнеса, он снова забрался в машину и положил руку на плечо Оливеру. От этого прикосновения тот вздрогнул.

– Все хорошо. Хорошо. Мой коллега покажет тебя доктору, тот возьмет у тебя кровь на анализ, – говорил он, словно это могло как-то утешить мальчика.

Вехтер взял его под руки и помог выйти из машины. Парень качался и держался за живот, лицо его исказила гримаса боли.

– Погоди-ка. С тобой все в порядке?

Но Оливер молча осел ему на руки. Колени Вехтера едва не подкосились. Как этот доходяга может быть таким тяжелым? Комиссар попытался опустить его на землю, но так, чтобы мальчик не ударился лицом о лед. Ханнес быстро пришел коллеге на помощь и подхватил парня под руки. Вдвоем они осторожно уложили его на землю. Куртка и футболка задрались, обнажив живот.

– Вот дерьмо!

Ханнес поднял одежду еще немного выше. Даже в тусклом свете уличных фонарей были видны синяки и кровоподтеки. Рука мальчика вяло опустилась на обледенелый тротуар, пальцы, разбитые на костяшках, скрючились. Он словно привлекал к себе снежинки, которые ложились ровным слоем на его одежду, на обнаженную кожу и таяли.

Вехтер первым отошел от мимолетного шока и схватился за телефон:

– Нам не нужны психологи, нам скорая нужна!


– Опять роза, господин Паульссен. Вы все время рисуете розы.

Паульссен наблюдал, как сиделка взбивает подушки и закрывает окно. Волосы у нее были черные, словно лакированные, а спина узкая, как у ребенка. Поставив на стол стакан с водой, она провела рукой по его плечам, распространяя аромат весны и чего-то еще. Но чего? Память об этом напрочь стерлась. Не как все остальные воспоминания, которые уходили, словно растворяясь в тумане. Это оставило после себя дыру, будто кто-то вырезал его ножницами, чтобы приклеить в другом месте.

Паульссен поднял кисточку и нарисовал два лепестка внизу картины. На запястье, покрытом старческими пятнами, просвечивали вены, но рука его не дрожала, когда он рисовал. Пока он рисовал, такого не случалось никогда.

Сиделка сняла белый халат и сказала:

– Готово, господин Паульссен. Заканчивайте рисунок, а завтра я приду и посмотрю, идет?

Он поднял руку на прощание, но она уже заперла дверь в комнату. Паульссен бесконечно долго макал кисточку в красную краску, рисовал одну розу, потом другую – вот уже сорок лет.


Многообещающая вывеска «Нойер Хут Кебаб» светилась в темноте, Вехтера манила к себе маленькая стойка с шаурмой возле осиротевших строительных лесов. Здесь он взял лепешку, оказавшись единственным посетителем. Остатки мяса для шаурмы шипели и жарились на слабом огне – сегодня никто больше ничего не купит. Все покупатели сидели дома.

Оставшийся путь домой Вехтер прошагал, втянув голову в плечи. Холод щипал каждый открытый сантиметр его кожи, проникал между шарфом и шеей, пробирался под куртку. Возле диско-паба «Альбатрос», привлекая посетителей, развевался одинокий потрепанный флажок. Откуда-то с верхней площадки лестницы донеслись звуки басов – такт в четыре четверти какого-то немецкого шлягера – и гул голосов, а потом дверь снова закрылась. Ни у кого не хватило смелости выйти покурить на улицу. Вехтер пошел быстрее, под ногами уже не скрипел снежный наст – он примерз коркой к мостовой. Фонари напрасно освещали улицы: погода вымела всех прохожих метлой. Да это была уже и не погода вовсе, а какой-то разъяренный зверь.

Добравшись до квартиры, Вехтер первым делом включил обогрев на максимум. Если бы он ушел, оставив такой уровень обогрева, то домовладелец немедленно выставил бы его вон. А также из-за кип газет: Вехтер не успевал их прочесть и складывал в коридоре аккуратными башнями. Комиссар склонил голову набок и посмотрел на них. Сегодня он непременно прочтет сразу две, тогда одна газета останется в запасе. Теоретически такими темпами можно было бы разгрести эти кучи за несколько месяцев. В общем, он уже отставал на восемь штук. В действительности отставание исчислялось уже 267 газетами, но комиссар каждый месяц обнулял счет, чтобы не пропадала мотивация.

Вехтер прошел по квартире узкой протоптанной тропкой, глядя на заляпанное ковровое покрытие. Он брел, словно по просеке. Следовало только держать свободной эту тропку, и все было в порядке. Иногда он даже проходился по ней пылесосом, не глядя ни влево, ни вправо. Там стояли вещи, собранные тремя поколениями: в самом низу – картонные коробки из родительского дома, сверху – его собственные. Папки с бумагами, книги, пластиковые бутылки, виниловые пластинки, которые невозможно было слушать без проигрывателя, компакт-диски без коробочек, документы, пожелтевшие по краям, и другие предметы, такие таинственные и непонятные, что Вехтер, лишь мельком взглянув на них, тут же о них забывал. От мыслительного процесса уставал каждый мускул его тела. Какая бы вещь ни оказалась в стопке, куче или на полке, она тут же исчезала из поля его зрения, становилась бесполезной. Вехтер был царем Мидасом бесполезных вещей. Если бы квартира сгорела дотла, чего он лишился бы? Пива в холодильнике, тропы к кровати да пятачка размером с его задницу напротив того места, где стоял телевизор.

Кухонный стол был завален горами посуды, недочитанными газетами и вещами, которые он хотел отремонтировать на следующих выходных. Пакет с покупками остался нетронутым. Где же найти время, чтобы съесть продукты? Из пакета доносился запах забродивших мандаринов. Он должен с этим разобраться. Просто должен, и все тут.

Нужно было аккуратно поставить тарелки на угол раковины, чтобы достать кусок сливочного масла и копченой колбасы из холодильника. Вехтер развалился на диване с закусками и чтивом, нажал на пульт дистанционного управления.

Старый телевизор с трубкой зашипел и потом все же включился. На третьем канале шло ток-шоу. Какой-то знаменитый артист, которого Вехтер не знал, рассказывал истории из своей жизни. Хорошо, когда тебе есть что рассказывать! Комиссар переключал дальше, пока не нашел на каком-то канале футбольный матч. Он отрезал кусок колбасы и надкусил лепешку. Раньше он жил так, как другие. Но у всех разные пути.

Теперь у других своя жизнь, а у него – копченая колбаса. Отопление шумело, но теплее не становилось, просто не могло стать теплее. Вехтер отодвинул непрочитанный разворот «Зюддойче цайтунг»: глаза горели от усталости. В памяти вдруг без предупреждения всплыло лицо мальчика, которого они сегодня вытащили из подвала. Следовало бы за ним присматривать. Но никто за ним не смотрел.

Сколько же ему лет? Тринадцать? Четырнадцать? Примерно такого же возраста, как… Вот и другие воспоминания возникли, как непрошеные гости, но комиссар включил телевизор погромче и отказался обращать на них внимание. Это был мысленный хлам, и он убрал его туда, где ему и надлежало быть. В третью комнату.

Глава 2

День 2. Рыхлый снег

«Почему у меня больше ничего не болит?» – спрашивал себя Оливер. Без боли он чувствовал себя невесомым. Боль по крайней мере давала понять, что он все еще на этом свете. Она была настоящей. Оливер уже давно не был уверен в том, что настоящее, а что нет. Мальчик осторожно выпрямил руки и ноги так, чтобы не вызвать адского приступа боли, и ничего не ощутил. Он повернул голову – и комната закачалась. Правая рука торчала из шины, пальцы онемели, в них покалывало, когда Оливер пытался ими пошевелить. Прозрачная жидкость сочилась по трубке капельницы через иглу в тыльной стороне его ладони. Это все на самом деле или..?

Ночью ему снились сны: будто он лежит голый на носилках, а какой-то человек в белом халате ощупывает его, фотографирует его тело и что-то говорит в диктофон.

«Только не проводите вскрытие! Я еще живой!» – хотел закричать Оливер, но со стороны можно было заметить лишь дрожь его век. И вдруг словно молния ударила прямо перед лицом: он осознал, что это не сон.

Оливер не представлял, как попал сюда. Никто еще не успел распилить ему череп, на нем было нечто похожее на ночную рубашку, в палате было светло и тепло. Только паника осталась где-то внутри. Она лежала на его ребрах, как свинцовый шар, и исчезала медленно. Старые и новые обрывки воспоминаний выплывали из глубины и сначала казались забытым сном. Чья-то рука схватила его за волосы и дернула. Шаги за спиной, кровь, сочащаяся по половицам. Все на миг стало холодной, почти осязаемой реальностью, а после обрывки исчезли. Оливер вновь не мог понять, что произошло на самом деле. В этом он не был уверен.

– Не спрашивать, не отвечать, не думать, только существовать, тело в питательном растворе, – говорил ему Аспид. Забавно, что Аспид сейчас взял на себя мыслительный процесс. Должно быть наоборот, Оливеру нужно думать, а Аспиду – трепыхаться, дрожать, прятаться.

– Притаись, – шептал Аспид. – Иначе они вернутся, эти воспоминания, и тогда ты этого не переживешь, просто не выдержишь теперь.


Ханнес выскочил из «лендровера» и оказался по колено в снегу.

– Вот дерьмо!

Холод снежных сугробов, которые он сгреб в сторону, пробирался в его «мартинсы». Ханнес попробовал стряхнуть налипший снег, но это уже не помогало. Он посмотрел на наручные часы и попытался разглядеть стрелки в свете фонаря, но увидел лишь блики на стекле. Потом он достал мобильный. Беспощадные шесть часов тридцать две минуты утра. Хлопья таяли на экране, и Ханнес вытер телефон о куртку, но от этого лучше не стало. Времени, чтобы переодеться, совсем не осталось. Теперь придется целый час ехать в город в мокрых джинсах. И все равно он опоздает. Каждый раз при плохой погоде повторялось одно и то же. Ему стоило остаться вчера в участке, поработать в своем кабинете и лечь спать на туристическом коврике, вместо того чтобы в шесть часов утра, сжимая в окоченевших руках лопату, пробиваться через сугробы к машине. И пусть теперь Йонна останется одна. Она все равно была одна. Йонна и дети спали, когда он приехал домой, и они все еще спали, когда Ханнес встал. По крайней мере ему удалось принять душ. Он мылся целых полчаса, пока ванна не превратилась в наполненную паром сауну. Но запах крови все еще преследовал его, забивал все остальное, даже у эспрессо был металлический привкус. Теперь кофе сражался в желудке с желудочными соками. Стоило бы позавтракать. Но как он будет есть, когда перед глазами все время всплывает торчащий обрезок артерии? Он как-то спросил Вехтера, когда на все это перестаешь обращать внимание? Коллега взглянул на него с каменным лицом и ответил:

– Когда придет время и ты уйдешь из комиссариата на другую работу.

Радужные перспективы. Ханнес непременно хотел попасть в одиннадцатый отдел, и Вехтер протащил его туда, даже вопреки возражениям начальника уголовной полиции Целлера. С того дня Ханнес старался не разочаровывать Вехтера.

Несколько взмахов лопатой – и машина свободна. Хотя бы коридор от гаража к дороге был расчищен. Слева и справа в свете фар блестели полуметровые сугробы. Сегодня вечером въезд опять заметет. Возможно, Ханнесу удастся выехать, но вернуться он уже не сможет.

– Ничего себе, это, оказывается, ты, пап. Доброе утро.

Ханнес не услышал, как дверь дома распахнулась. В освещенном прямоугольнике двери стояла Лили, кутаясь в халатик, который подолом подметал пол.

– Что ты делаешь на улице? Иди в кровать, ты разбудишь малышей!

Она оперлась на дверной косяк.

– Я просто хотела взглянуть, кто это так шумит.

– Теперь ты знаешь. Закрывай-ка дверь, она именно для этого в доме предусмотрена. Так тепло лучше сохраняется. – Он дал пинка лопате, но лопата победила.

– О да, твой священный дом, – произнесла Лили так язвительно, как это умеют только подростки.

– Если тебе на самом деле интересно, то мой священный дом принадлежит банку.

И земля принадлежит банку. И машина принадлежит банку. Да и его задница принадлежит банку. И лучше не вспоминать об этом, иначе начинает кружиться голова.

– Я вот пытаюсь отправиться на работу, как и все остальные. А ты в это время должна готовиться к школе, поэтому не задирайся.

После рождественских праздников Лили так ни разу и не появилась в школе. С тех пор они ждали, что мать Лили заберет ее обратно. Или по крайней мере ответит на звонки.

– Пожалуйста, возьми ее к себе хотя бы на праздники, – попросила Аня по телефону. – Мне нужно уехать на несколько дней без Лили.

И больше она не брала трубку. Лили была теперь словно матрос, потерпевший кораблекрушение.

– Не можешь дождаться, пока я уберусь отсюда, да? – Лили плотнее закуталась в халат, из-под которого показались ее босые ноги. – Не бойся, я здесь не останусь. Я ведь не хочу ходить в одну из ваших дерьмовых деревенских школ. И что мне здесь делать? Груши околачивать? Я хочу домой.

– Лили, мне нужно… – Ханнес снова взглянул на циферблат. Шесть часов тридцать семь минут. Зря он туда посмотрел.

– Поняла уже. Я тебе мешаю и должна убираться вон.

– Лили…

– Мама скоро заберет меня, тогда я перестану путаться под ногами у вашей классной, биологически правильной супер-семейки. Она заберет меня. Скоро. Я уверена.

В двери щелкнул замок. За окном на втором этаже заревела Лотта. Ханнес забрался на водительское сиденье и несколько секунд провел в полной тишине, наедине с растаявшими снежинками, влага которых просачивалась сквозь джинсы. Белые точки плясали на лобовом стекле. Он почти поверил, что видит звезды, но с черного неба все валил и валил снег.


В воздухе поднимался пар. Затхлый запах мокрых пуховиков, кофе и зубной пасты витал в комнате для совещаний – все это не могло заставить забыть о недостатке сна. Кто-то открыл окно, но его тут же пришлось закрыть после волны протестов и возмущения. При минус пятнадцать это было уже не проветривание – просто борьба за жизнь. Зашуршали бумажные пакеты для выпечки, а в соседней комнате преклонного возраста кофе-машина издала звук тр-р-р-х. Этот звук каждый день наполнял Вехтера благоговейным спокойствием. Он удивлялся тому, что после четырех часов сна чувствует себя весьма бодро. Для него бессонные ночи были тяжким испытанием. На следующий день он готов был биться головой о стену. Ханнес же, напротив, мог свободно обходиться без сна трое суток, а уж после начинал нести всякую околесицу и часто засыпал прямо за рабочим столом. Куда же он, черт побери, подевался? Здесь слишком много людей. Обычно Вехтер сидел со своей основной командой обособленно, большие совещания возглавляла начальница комиссии по расследованию убийств. Не в первый раз Вехтер пожелал, чтобы она оказалась тут. Специальная комиссия на Принцрегентенштрассе должна была заседать без него. Если им повезет, дело распутают уже на этих выходных.

Вехтер отпил кофе и включил проектор.

– Мы имеем дело с Розой Беннингхофф: сорока семи лет, незамужняя, работала адвокатом.

Проектор на растянутом экране показал портрет блондинки со стрижкой «паж» – фото на документы, которое они нашли в ее компьютере. В комнате зашептались. Это все из-за ее глаз: их запечатлела камера, и теперь, на экране, представленные крупным планом, они выглядели впечатляюще. Вехтер еще в квартире обратил внимание на ее глаза – словно синий лед, – а теперь, с фотографии, они будто пронизывали зрителей насквозь. Они напомнили Вехтеру взгляд северных ездовых собак. Он убрал изображение еще живой Розы Беннингхофф. За ним сразу последовали снимки с места преступления. Некоторые полицейские свернули пакетики с выпечкой; он не мог на них за это сердиться. Хорошо, если на этом все кончится.

– Вероятно, она истекла кровью очень быстро: ей перерезали сонную артерию, так сообщил нам доктор Бек из отдела судебной медицины. Мы не обнаружили никаких следов сопротивления и никаких следов незаконного проникновения в квартиру. Орудие убийства… Элли, ты этим занимаешься. Тебе есть что сообщить?

Элли покачала головой. Она выделялась среди коллег цветом зимнего пальто – ярко-красное пятно на темном фоне.

– Когда бы я успела? Ты шутишь, я только час назад обо всем узнала! – Она постаралась спрятать глубже под стул свои ноги в сапогах с десятисантиметровыми каблуками.

Когда Вехтер наконец дозвонился до нее, где-то на заднем плане он уловил громкие басы клубной музыки и немного ей позавидовал. Хотя нет, то была не зависть. Но сейчас не время для этого.



– Тебе идут эти сапоги. Значит, на месте орудия преступления мы не нашли. Бек нам точно скажет, что следует искать, возможно нож. Элли, это твоя работа.

– Где начальница? – спросила Элли.

– Она лежит в постели с температурой сорок. Угрожала начихать на каждого, кто попытается связаться с ней. Даже если убьют архиепископа[5] или Беккенбауэра[6].

– У нас ведь сейчас кардинал.

– Кто? Беккенбауэр? Рад за него, давно пора было. Нам в любом случае придется обходиться без начальницы, но мы справимся.

Дверь в комнату распахнулась. Может, это Ханнес? Но внутрь шагнул Целлер и сел на свободный стул недалеко от входа, не снимая длинного пальто. Что здесь забыл начальник уголовной полиции? Обычно его не увидишь на утренних обсуждениях, он не вмешивается в оперативную работу. За кем он наблюдает? Неужели за самим Вехтером? Или это из-за того, что убита важная дама Беннингхофф? Целлер всегда разделял людей на важных и неважных. Начальник уголовной полиции осмотрел комнату, его взгляд скользил от сотрудника к сотруднику. Он примечал, кто присутствует, а кого нет. Вехтер продолжал, не обращая внимания на начальника:

– В подвале дома мы обнаружили человека, которого подозреваем…

Его прервал чей-то вздох. Вехтер обернулся к Целлеру: тот протирал очки.

– Не обращайте внимания, господин Вехтер.

Ага! Теперь они стали на «вы». Ему надо было переговорить с Берни, когда они еще стояли внизу.

– Подросток четырнадцати лет, Оливер Паскаль Баптист из района Богенхаузен. Допрашивать его мы пока еще не можем. Он лежит с тяжелыми травмами в больнице на правом берегу Изара. Травмы, вероятно, получены от побоев или во время борьбы.

Краем глаза комиссар заметил, что Целлер делает пометки. Ага! Значит, его интересует маленький Баптист, а не жертва.

– Отец мальчика, Лорен Баптист, подавал заявление о пропаже парня. До него мы еще не дозвонились. Мать умерла много лет назад.

Баптист… Баптист… Что-то знакомое. Необычная фамилия, которая снова мелькнула у него в голове. В газете, в разделе экономики, была статья о новых небоскребах на севере Мюнхена. «Баптист и партнеры», аудит предприятий. К маленькому Баптисту добавился теперь и большой.

– Элли, судмедэксперты уже сказали что-нибудь?

Она лишь подняла руки вверх:

– Я же говорила: когда бы я успела?..

– Тогда я лучше сам этим займусь. Мне все равно нужно в больницу, может, я еще застану там врача. Элли, ты поедешь со мной.

Дверь отворилась, на пороге комнаты для совещаний показался Ханнес и смахнул с головы снежинки.

– Извини, Вехтер, мне нужно было сначала расчистить выезд… – Он заметил Целлера и тут же умолк.

– Отлично, Ханнес. – Вехтер выключил проектор. – Мне от этого ни холодно, ни жарко. Поедешь со мной в больницу, тебе даже раздеваться не нужно. Элли вместо этого займется квартирой и соседями, которых еще не опросили.

В ответ Элли возвела глаза к потолку и отвернулась. Это не помогло: Ханнес нужен был Вехтеру в больнице. Он был в деле с самого начала и знал подозреваемого, Вехтеру не придется ему ничего дополнительно объяснять.

Все прочие задачи быстро распределили, комнату заполнил грохот отодвигающихся стульев и шорох курток. В людском водовороте возле Вехтера неожиданно оказался Целлер.

– Доброе утро, Михаэль.

– Вот как, ты снова вспомнил мое имя?

– Да ладно тебе, ты же знаешь, как все обстоит. Можно тебя на пару слов, пока ты не ушел? Ты ведь уже наверняка выяснил, кто такой Оливер Баптист…

– Да. – Вехтер резким движением застегнул молнию на куртке. – И ты даже не представляешь, насколько мне это безразлично.


Элли плюхнулась на один из освободившихся стульев, который под ее весом угрожающе скрипнул, и помассировала ноющие ноги. Ах, зачем она только надела эти сапоги на высоких каблуках! Она подумала, что никогда больше не выйдет в них на улицу, пусть ей даже придется бегать в перлоновых чулках.

Ну, прекрасно. Ханнес теперь отправится к главному подозреваемому, а ей придется торчать на месте преступления. Это ее немного задело. Элли не думала, что Вехтер поступил так намеренно, он на самом деле старался. Но иногда этих стараний было недостаточно. Элли сначала почувствовала нечто похожее на слабый укол в сердце, потом еще один и еще, пока не превратилась в настоящую куклу вуду. Как она только могла думать, что в отделе Михи хорошо работать? Очень плохая идея!

Было светло, но роллеты оставались опущенными, сквозь них пробивался свет прожекторов со стройки напротив. Пол на кухне покрывала засохшая красно-бурая кровь. Место было широко огорожено, и все же на нем виднелось множество следов и отпечатков обуви. Лишь светлое пятно и кое-какая разметка говорили о том, что здесь недавно кто-то лежал. Элли уже наловчилась не обращать внимания на приступы паники, то и дело охватывавшие ее, но все внутри кричало о том, что ей нужно бежать. Лишь от одного эффекта Элли никак не могла избавиться: она все видела словно издалека, но с этим можно было работать. Ведь орудие убийства пока что не нашли. Криминалисты упаковали в пакеты все ножи из квартиры, но ни один не подошел.

Элли взглянула на Хранителя Молчания. Он стоял на кухне, скрестив руки на груди, и осматривал место преступления или, по крайней мере, делал вид. У него было обычное имя – Ганс-Дитер Штаудингер. Но привычными мерками этого человека измерить было невозможно. Элли до сих пор не знала, был он гением или просто лентяем.

– ХМ, тебе в этой квартире что-нибудь бросается в глаза? – спросила она.

Он поднял брови и взглянул на пятно.

– Конечно бросается. Кровь.

– А кроме лужи крови? Что-нибудь замечаешь?

Хранитель Молчания пожал плечами:

– Пф-ф-ф.

– Точно. Пф-ф-ф. Глазу не за что зацепиться. Все выглядит так, словно здесь никто и не жил никогда.

Элли припомнила свою комнату в общежитии: фотографии в рамках, коллекция деревянных статуэток животных, с которой она не могла расстаться, железная маркерная доска, на которой висели концертные билеты и неиспользованные планы диет, засохшая свинка из марципана, кучи выглаженного белья и стопки непрочитанных книг… Здесь же ничего подобного не было.

– Где же она хранит все свои вещи? То есть хранила, – поправила себя Элли.

Кухня сияла чистотой: никаких баночек с приправами, никаких перечниц, не говоря уже о грязной посуде. Итальянская кофе-машина для эспрессо напрасно подмигивала зеленым глазом в ожидании, что ею воспользуется хозяйка. Лишь бокал для красного вина и газета лежали на стойке, как немой укор. Убитая оставила после себя беспорядок вопреки своим привычкам. А если помыть бокал и выбросить старую газету, то этим можно избавить ее призрак от мучений?

Хорошо, что привидений не существует.

– Это не квартира, а какой-то мебельный салон.

Элли встала и зашуршала целлофановыми бахилами по кухне-студии. На настенной полке стояли три подсвечника кремового цвета, идеально сочетавшегося с тоном кухонной мебели, а в них – целехонькие свечи. На стене висела единственная картина. Вся комната – словно декорация к фильму. Диван из кремовой кожи выглядел девственным. Не было и телевизора. В большинстве квартир жильцы оставляют после себя следы. А здесь – ничего. Кроме лужи крови.

– Ты, наверное, не хочешь со мной разговаривать, Роза Беннингхофф, – произнесла Элли. – Ты всегда желала создать хорошее впечатление, главное – аккуратная прическа и словно приклеенная улыбка. Но ты впустила своего убийцу. Было в твоей жизни то, что ты не могла контролировать. И именно это мы и хотим найти. Извини, сестричка.

Никакого ответа. Ни дуновения, локоны Элли не шевельнулись. И в голову не пришла внезапно какая-нибудь идея. Призрак убитой женщины оказался таким же молчаливым, как письменный стол из тикового дерева у стены. На столешнице не было ничего, кроме монитора, – кто бы сомневался. Элли прочла в какой-то книжке, что люди делятся на тех, кто заваливает свой стол предметами, и тех, которые держат его пустым. Вехтер, например, относился к первому типу. Элли когда-то дала ему почитать книгу и не получила обратно, потому что он не смог ее отыскать на своей свалке.

Она осторожно выдвинула ящик стола. Здесь в полном порядке лежали карандаши и прочие канцелярские принадлежности, во втором ящике – бумага. Содержимое третьего ящика заставило Элли усмехнуться. Она подняла один из шоколадных трюфелей, выкатившихся наружу.

– Что у тебя тут, Роза Беннингхофф? – произнесла Элли, повертев в пальцах, затянутых в перчатки, шарик в золотистой фольге. – Все-таки у тебя была одна слабость, которой ты не могла противостоять.

Элли открыла ящик шире и хотела вынуть его из направляющих, но деревяшки за что-то зацепились и застряли. Все же вытащив ящик почти целиком, Элли просунула руку в щель, пытаясь понять, за что он зацепился, – может быть, там засел карандаш или блок стикеров. Пальцы нащупали кусочек картона, и она извлекла его наружу. Фотография. Фотография на паспорт, черно-белая, на ней – мужчина. Немного угловатое лицо, словно выпавшее из времени. На оборотной стороне снимка значилось: «О. Паульссен». Буквы, выведенные карандашом, выцвели и поблекли. Никакой даты.

– Взгляни-ка, ХМ, это интересно.

Хранитель Молчания посмотрел ей через плечо и фыркнул сквозь зубы. Элли сунула фото в пакетик для улик.

– Единственная личная вещь во всей квартире.

Ее взгляд упал на картину на стене. Оригинал, нарисован красками. Элли встала напротив и склонила голову набок. Не могло оказаться совпадением то, что в этой бежевой мещанской берлоге висела настоящая картина – роза, нарисованная чувственными мазками на белом фоне. Картина совершенно не подходила к интерьеру.

Роза Беннингхофф очень хотела обезличить все вещи и жилище в целом. Никаких снимков не висело на стенах, ничего, кроме этой пошлой мазни. В подобной квартирке ожидаешь увидеть простенькие картины из магазина «ИКЕА» с напылением на стекле или плакат выставки, которую никогда не посещала хозяйка. Картина должна была что-то значить для нее. Первый признак того, что убитой был небезразличен какой-то предмет. Или человек.

В нижнем углу виднелась подпись. Элли подошла так близко, что могла различить отдельные мазки кисти и наплывы краски, которые покрывали буквы.

– Плннннн… – читала она вполголоса, но не смогла расшифровать подпись. – Ну его в пень. Для этого есть специально обученные люди.

Элли подтянула перчатку и взялась за раму обеими руками. Картина висела на двух гвоздиках и без труда снялась со стены.

– Теперь нам понадобится очень большой пакет для улик, – крикнула она в соседнюю комнату.

И тут на пол спланировал листок, шурша, словно снежинка, падающая на сухую листву.

Элли прислонила картину к стене и взяла листок за угол двумя пальцами. Бумага пожелтела, чернила поблекли. И все же ей удалось разобрать корявые и неумелые, но старательно выведенные буквы почерка того, кто писал очень редко: «Навеки. О.».

Навеки. Это очень долго. Пока смерть не разлучит нас. Бумажка выглядела старой, но ею нельзя было пренебрегать. Может, здесь есть какая-то связь. Они должны были изучить личную жизнь Розы Беннингхофф до мельчайших деталей. Нарисовал ли эту картину О. Паульссен? Элли вложила листок в пакет для улик и осторожно разгладила. Кто-то из них в ближайшие дни отправится к экспертам-искусствоведам. Элли не покидало предчувствие, что это будет именно она.

– Эй? – раздался низкий хриплый женский голос.

Она обернулась. Посреди комнаты стояла женщина в зимнем пальто. Ее лицо испещряли морщины, словно она совсем недавно сбросила немало килограммов. В руке она держала трость. Только присмотревшись, Элли поняла, что женщине не больше сорока.

– Что здесь произошло? – Взгляд незнакомки застыл на высохшем пятне крови, она в ужасе прикрыла рот ладонью.

Элли бросилась к ней, пытаясь выпроводить наружу.

– Вам нельзя здесь просто так расхаживать. Как вы сюда попали?

– Я здесь живу. Я соседка, Джудит Герольд. Внизу полным-полно полиции. Я думала… воры… Я увидела открытую дверь. Что с Розой?

– Элли Шустер, уголовная полиция Мюнхена. – Она вытолкала соседку в коридор, чтобы та больше не следила в квартире. – Вы хорошо знали госпожу Беннингхофф?

– Она моя лучшая подруга.

– Госпожа Герольд, – Элли тяжело вздохнула, – я думаю, нам с вами нужно поговорить.


Вехтер колебался, но потом все же подошел ближе и наклонился над кроватью. Он редко посещал больницы, но когда попадал туда, то всякий раз удивлялся, как мало меняется в этом мире: койки с решетками по бокам, устройство для выпрямления позвоночника, кнопка экстренного вызова медсестры.

– Оливер?

Сероватый утренний свет падал на его лицо и подушку. Если бы не эти трубки в носу, ребенок из подвала выглядел бы вполне обычно. Его белокурые локоны разметались, из-за чего он казался еще моложе, чем представлял себе Вехтер. Бледные веснушки покрывали его нос и щеки. Зимние веснушки. Сестра сообщила, что мальчика разбудили, но ни о каком осмысленном разговоре не может быть и речи. Подросток пребывал в полудреме, глаза его были едва открыты. Синие пятна покрывали руки, торчавшие из рукавов больничного халата. Никто не принес его вещи. Коллеги из патруля обнаружили, что дом его родителей заперт и пуст, лишь велосипед кто-то бросил на въезде. Его уже припорошило свежим снегом. Никаких следов отца. Мог ли кто-то искать мальчика?

– Оливер, ты слышишь меня?

Оливер Баптист повернул голову, ресницы его дрогнули. Он переводил взгляд с Вехтера на Ханнеса и обратно, на его лицо легла тень.

Вехтер подтащил стул и сел рядом.

– Я знаю, что ты плохо себя чувствуешь. Но не мог бы ты все-таки ответить на несколько вопросов?

Мальчик покачал головой и, совсем как ребенок, закрыл глаза рукой. Его предплечье было усеяно тонкими красными полосками – порезами. Одни зажили, другие покрылись коркой запекшейся крови, воспалились на пересечениях. Вехтер заставил себя внимательнее приглядеться к ним. Шрамы, казалось, были сделаны в разное время, некоторые – неделю, а может, и месяц назад, некоторые заклеены пластырем. Он осторожно взял мальчика за руку. Оливер резко отдернул руку и прищурил глаза. Они были светлыми, с прозрачной радужкой.

Если бы только можно было посмотреть сквозь них и заглянуть в его голову…

– …в покое, – произнес он шепотом. Вехтер смог прочесть это слово по губам.

– Ты можешь ничего не говорить, если тебе тяжело. Мы просто хотим выяснить у тебя кое-какие безобидные подробности. Например, где твой папа?

«А также: почему ты прятался в чужом подвале? Устроил ли ты сам эту кровавую баню? Ты преступник или жертва? Или и то и другое? Часто одно от другого не отличить», – такие небезобидные вопросы вертелись в голове у Вехтера.

Мальчик покачал головой, закрыл глаза и отвернулся.

Ханнес пожал плечами:

– Это бесполезно. Пойдем.

Вехтер вздохнул. Ханнес прав, они лишь попусту тратят здесь время. Комиссар еще раз наклонился к мальчику:

– Оливер, мы сейчас оставим тебя в покое. Как только ты захочешь с нами поговорить, просто вели позвонить нам, в любое время. Наш коллега сидит снаружи возле палаты. Мы приедем снова.

Комиссар старался, чтобы эти слова не звучали как угроза. Да, наверное, они приедут снова. Они не могут просто оставить его в покое – нет, пока не выяснится, как на его руках оказалась кровь и чья она.

Полицейские уже подошли к двери, как вдруг впервые услышали голос мальчика, тихий, едва слышный, словно мысль:

– …не вспоминать.

Вехтер обернулся:

– Что ты сказал?

– Прочь… все прочь…

Оливер попытался развернуться к ним, его лицо исказилось гримасой, грудная клетка то поднималась, то опускалась рывками.

Вехтер вернулся назад, к постели:

– А что было последним? Что ты помнишь?

– Помнишь? – Оливер устремил взгляд на потолок, и Вехтер испугался, что мальчик опять отключится.

– Оливер, что ты помнишь?

– Я не знаю, я… Ничего.

Его голова вновь упала на подушки.

– Оливер? Оливер?

Вехтер осторожно дотронулся до плеча мальчика, хотя и подозревал, что напрасно. Это был короткий проблеск, во время которого Оливеру захотелось выговориться, и они его упустили. Мальчик снова заснул или сделал вид. Или боролся со сном.

Вехтер не заметил, как открылась дверь. Комиссар ощутил спиной дуновение прохладного воздуха, и позади раздался мужской голос:

– Что вы делаете с моим сыном?


Его рука незаметно дрожала. Но краски расплывались на холсте, превращая лепестки в красные бесформенные пятна. Они увядали. Паульссен видел это в своем розарии, расположенном на стенах и на полу. Старые картины были идеальными, а на новых розы словно одолевала какая-то болезнь, из-за которой обвисали бутоны цветков, размывались контуры. Тремор стал сильнее, он вгрызался в него в одном месте под ребрами, затем охватывал все тело, пожирая его, как язва. Внутренняя дрожь не давала ему спать по ночам. Паульссен удивлялся, как человек может так дрожать внутри, а снаружи при этом ничего не видно. Он ни слова не сказал сиделке. «Обычное возрастное явление», – так ответила бы она и добавила бы в его коробочку еще одну яркую пилюльку, которая разъедает стенки желудка. Нет, он догадывался, откуда исходил этот тремор и когда появился. Он возник, когда здесь побывали посетители. Чушь. Никто не посещал его, да и зачем? Паульссен все еще мог держать руку ровно, а когда закрывал глаза и глубоко дышал, то вспоминал другое время и другую жизнь. Ему казалось, что эта жизнь давно забыта, ее очертания размылись, как розы на холсте. Он убедился, что дыра в памяти все еще на месте. Она – его страховка. Мозг был послушным, он забывал и забывал. Осталась лишь дрожь, которую посетители принесли и оставили. Эта тварь виновата во всем.


В два шага мужчина оказался у кровати Оливера. Следом за ним грохотал чемодан на колесиках, а вокруг него распространялся аромат лосьона после бриться от «BOSS». В один миг в больничной палате стало тесно.

Ханнес предъявил ему удостоверение:

– Уголовная полиция Мюнхена, комиссия по расследованию убийств. Моя фамилия Брандль, это мой коллега Вехтер. Вы отец? Господин Баптист?

Мужчина обернулся и выпрямился во весь рост. Он был как раз Ханнесу по плечо, и все же полицейский отступил на несколько шагов. От господина Баптиста распространялась волна агрессии.

– Я получил ваше сообщение на автоответчике. Что случилось с моим сыном? Что вы с ним сделали?

Ханнес пропустил его вопросы мимо ушей. Не отвечать на встречные вопросы – он всегда помнил это правило. Это все равно что разговаривать с самим собой в лесу.

– Давайте выйдем за дверь и продолжим беседу снаружи.

К облегчению Ханнеса, Баптист последовал за ним по коридору в комнату ожиданий, не говоря ни слова. Из-за своей осанки он казался намного выше ростом, руки согнуты в локтях, ноги крепко упираются в пол. Все говорило о том, что он только что вернулся из командировки: слишком сильный запах лосьона, недостаток сна, кисловатый кофе – так пахнет аэропорт утром, в половине шестого, у регистрационной стойки.

– Мы пытались до вас дозвониться. Где вы были вчера вечером и сегодня утром?

– Какое вам дело?

Ханнес покачал головой и упрямо повторил вопрос:

– Где вы были?

– Я прибыл прямо из Франкфурта. Прослушал аудиосообщения и приехал прямо сюда.

– Мы нашли вашего сына вчера. Он ранен, – произнес Ханнес. – Вы сможете прямо сейчас поговорить с врачом. Только сначала нужно заполнить анкету с персональными данными.

Баптист склонил голову набок и недоверчиво взглянул на полицейского:

– С какой целью?

«Вот тебе раз. Коллега. Не стоило ввязываться в игру “Кто быстрее подберет нужные параграфы”. Я все равно ее проиграю», – с горечью подумал Ханнес.

Но Баптист был и заботливым отцом, сын которого лежал сейчас в больнице. Хотя Ханнесу с трудом давалось сочувствие, он пытался говорить как можно спокойнее:

– Господин Баптист, я предлагаю объединить наши усилия. Так вы быстрее сможете позаботиться о своем сыне.

– Почему со мной обращаются как с преступником? Как он себя чувствует? Когда сможет вернуться домой? – Он отлично говорил по-немецки, но с какой-то певучей интонацией и акцентом. Ханнес припомнил, что у мальчика нашли французский паспорт.

– Мы из комиссии по расследованию убийств…

Баптист провел ладонью по лицу:

– Комиссия по расследованию убийств? Я не понимаю…

– Вам о чем-нибудь говорит имя Розы Беннингхофф?

– Да, pourquoi?[7] Какое до этого дело полиции? – Он опустился на пластиковый стул и провел рукой по волосам.

– Вы ее знаете? – спросил Ханнес.

– Госпожа Беннингхофф была моей спутницей жизни. – Он склонил голову, взгляд устремился в одну точку.

Он знал это. Не то, что эта женщина мертва, а то, что через секунду он превратится в главного подозреваемого. Именно он является связующим звеном между мальчиком в подвале и убитой. Она была мачехой Оливера. Неужели злой мачехой из сказки?

– Она была вашей спутницей жизни?

– Мы расстались несколько месяцев назад. Почему… Что с ней? С ней что-то случилось?

Баптист огляделся в пустой комнате ожидания, словно внезапно осознал, где находится. Он постоянно моргал. Этот взгляд был давно знаком Ханнесу: безумная надежда, что все это окажется просто ужасной ошибкой.

– Мне очень жаль, – ответил полицейский, разрушив последние сомнения, – госпожи Беннингхофф нет в живых.

Баптист разом осел. Просто вдруг превратился в маленького человечка с темными кругами под глазами. Он смотрел в пустоту, словно не слышал Ханнеса. Потом кивнул.

– Господин Баптист, боюсь, нам придется проехать в управление.

– Я хочу еще раз повидать сына.

Полицейские подождали его у двери. Баптист склонился над спящим мальчиком, взял его руку, словно та была из фарфора, и заговорил по-французски:

– Tout s’arrangera. Tout s’arrangera. Все будет хорошо.


– Входите.

Трость Джудит Герольд стучала по паркету. Она сложила ее и оставила в гардеробе, легко продолжив путь и без нее. Пальто женщина уже сняла, еще до того, как Элли догадалась помочь ей. Она оставила лишь шелковый шарф: он придавал женственности ее угловатому лицу. Джудит была моложе, чем казалось на первый взгляд. Рано состарилась.

– У вас тут уютненько, – произнесла Элли, осматриваясь в квартире. – Не так стерильно, как у… – Она вовремя успела остановиться. Джудит Герольд сделала вид, что ничего не услышала.

Хранитель Молчания лишь хрюкнул, что могло означать как одобрение, так и презрение, и без приглашения плюхнулся на диван, широко расставив ноги. Если квартира убитой напоминала мебельный салон, то эта, несомненно, походила на музей.

До самого потолка возвышались стеллажи, набитые всяким добром; предметы, казалось, были собраны здесь без всякой системы. Две стены жилой комнаты занимали книжные полки. Рядом со швейной машинкой лежали стопки ткани, которые охраняла статуэтка Будды. Освещенная лампой с плафоном из рисовой бумаги, в одном из сервантов поблескивала оловянная посуда из Азии.

Джудит Герольд заметила взгляд Элли.

– Не обращайте внимания на беспорядок. Я собираю такие штуки, дальние поездки мне всегда были не по карману, но с этими предметами я хотя бы могу пофантазировать о Таиланде и Камбодже… – Ее голос осип, словно хозяйка внезапно осознала, насколько ничтожны все эти безделушки. – Что там с Розой? Она мертва?

Элли вздохнула, радуясь в душе, что не придется смягчать ужасную новость. Слова всегда звучат фальшиво, не важно, какие формулировки ты подбираешь.

– Да. Примите мои соболезнования.

Женщина отвернулась, чтобы Элли не видела ее лица.

– Спасибо.

– Я могу задать вам несколько вопросов? Или нам стоит прийти в другой раз?

– О нет, не нужно в другой раз. Если и задавать, то прямо сейчас…

– Вы ее хорошо знали?

– Она моя лучшая подруга… была. – Джудит Герольд снова повернулась к Элли, ее глаза были полны печали. – Мне стоило бы сказать «моя единственная подруга». Мы часто встречались и готовили вместе или выходили пройтись. Да мы почти жили вместе.

Наконец-то нашелся человек, который мог им хоть что-то рассказать о Розе Беннингхофф. Возможно, подруга окажется не такой немой, как квартира убитой.

– Хотите кофе?

– Не откажусь. – Элли встала. – Могу ли я воспользоваться вашим…

– Конечно.

По дороге в туалет Элли сделала вид, что заблудилась. Никогда не повредит разглядеть все поближе. Осмотрев квартиру, поймешь и человека. Эти апартаменты были меньше соседних. Они включали две комнаты, а также старомодный неприглядный туалет с душевой кабинкой и кухню. И здесь на потолке виднелась закрашенная штукатурка, только она облупилась по углам, чего не было в соседней квартире. Сквозь щели в старых деревянных рамах заметно задувало с улицы. Стены второй комнаты тоже оказались заставленными полками и шкафами, отчего у Элли лишь усиливалось впечатление, что она находится внутри башни.

Когда она вернулась в комнату, Джудит Герольд молча сидела там. Завидев Элли, женщина без лишних просьб продолжила рассказ:

– Прошлую ночь мне пришлось провести в клинике для обследования, я вернулась лишь сегодня. Мне нужно время от времени… – Она потупила взгляд. – Хроническое заболевание.

– Надеюсь, у вас все в порядке, – произнесла Элли из вежливости.

Джудит Герольд уставилась на нее, а потом гулко рассмеялась:

– О да. Все в порядке. Все как нельзя лучше.

Элли не стала уточнять, но вспомнила о трости. Она взглянула на ноги женщины. Ее джинсы были немного длинноваты, в самом низу растаявший снег с тротуара оставил мокрые полумесяцы. Ни Джудит Герольд, ни ее квартира не были типичными для Богенхаузена.

– Здесь элитный район. Рента, наверное, очень высокая?

Хозяйка снова рассмеялась, уголки ее рта при этом опустились вниз.

– Еще несколько лет назад все было нормально, но сейчас цены на аренду взлетели до небес. Многое изменилось. Со мной договор об аренде тоже расторгли. Но я, по крайней мере, выбила хорошую компенсацию. Теперь у меня на примете новая квартира.

– А как с этим обстояли дела у вашей подруги? Она тоже хотела съехать?

– Она подумывала купить эту квартиру. Так обстояли дела в последнее время.

Значит, у убитой имелись средства. Квартира в районе Богенхаузен для Элли, рядового сотрудника полиции, была такой же недостижимой мечтой, как и прогулка в открытом космосе. Как и для Джудит Герольд. Она не была ровней своей подруге.

– Пойду посмотрю, что там с кофе. – Хозяйка устало поднялась с кресла.

Элли подскочила:

– Сидите, сидите. Я найду все сама.

Дверь на кухню до конца не открывалась. Элли протиснулась мимо коллекции стульев с блошиного рынка, которые заполонили почти все пространство на кухне. Неужели эта женщина каждый день сидела на новом месте, словно безумный шляпник из «Алисы в Стране Чудес»? Иначе зачем ей шесть стульев? Элли вынула из кофе-машины кофейник и поставила его на поднос, а рядом – баночку со сливками. Все чашки в верхнем шкафчике были получены благодаря рекламным акциям, судя по надписям на них. Рядом стояли стаканчики для глинтвейна, приобретенные на разных рождественских ярмарках. Элли взяла тот, на котором значилось «Констанц 2004». В ящике кухонного стола она наткнулась на пару консервных ножей и четыре открывалки. В таком хозяйстве, наверное, можно найти и параллельную вселенную, в которой имелись бы собственные открывалки. Это была кухня, в которой готовят. Аромат индийских пряностей с открытых полок смешивался с запахом кофе. Элли глубоко вдыхала, чтобы избавиться от зловония места преступления, словно прилипшего к ее слизистым оболочкам. Она начинала понимать, почему Роза Беннингхофф чувствовала себя хорошо в этой квартире, на разнообразных стульях за деревянным столом, на котором свечки оставили восковые следы. Элли вернулась в комнату с подносом в руках.

– Когда вы в последний раз говорили со своей подругой?

Джудит Герольд вдруг задумалась, слишком долго постукивая ложечкой о стенки чашки.

– Вчера. Мы коротко поговорили по телефону.

– Вам во время этого разговора ничто не показалось странным? Может, ваша подруга упомянула, что у нее намечается встреча, или была необычно взволнована?

– Мы должны были сегодня встретиться… должны были… Планировали готовить суши, этим можно заниматься только у нее на кухне. Нет, все было как всегда.

– Вы с ней давно знакомы?

– Три с половиной года. – Джудит запрокинула голову. – Она была моим адвокатом в одном гражданском деле. Я хотела, чтобы его вел человек, которого я хотя бы знала в лицо. А Роза ведь жила в этом доме.

– И вы выиграли дело?

– Нет.

– И, несмотря на это, вы все же подружились?

– Вам любопытно, почему столь именитая защитница подружилась с такой неудачницей, как я?

Элли замахала руками:

– Нет, нет, я не это имела в виду.

Джудит Герольд снова горько рассмеялась:

– Ничего страшного. Вам же полагается задавать подобные вопросы. Честно говоря, я сама себя часто об этом спрашивала. Думаю, она была самым пропащим человеком, которого я когда-либо знала.


Баптист расхаживал по коридору перед комнатой совещаний, словно по собственному кабинету, и громко разговаривал по телефону со своим адвокатом. При этом он сам был юристом. Неужели он не доверял своим знаниям? Ханнес использовал это время, чтобы проверить на ноутбуке то, о чем говорил этот француз. «Баптист и партнеры», аудит предприятий, консультации по вопросам менеджмента, консультации по налоговым вопросам, в общем – полный комплект. Баптист никогда не занимался канцелярской работой: фирма не относилась к гигантам этой отрасли, неоновой рекламой которых блистали офисные здания Мюнхена, но она уверенно завоевывала рынок. Интернет-поисковик выдал ссылки на мюнхенские фирмы. Те самые. И к тому же эта контора решала юридические вопросы с больничной кассой[8], страховками, научно-исследовательскими институтами, такими как «Бетатех». Теперь Ханнес понял, почему сегодня утром на совещании нарисовался Целлер. Разумеется, не из-за убитой женщины. Ханнес проверил фамилию Баптиста по внутренней базе данных: пару раз превысил скорость, но в целом чист. На имя сына не было ничего. Совершенно обычный школьник.

Дневного света уже не хватало, и он щелкнул выключателем. Трубки неоновых ламп затрещали и загудели, некоторые так и не зажглись. День почти угас, а они так и не продвинулись в деле, и там, снаружи, напрасно тратил свое время этот тип. Голос Баптиста то приближался, то удалялся, затихая и становясь громче. Остальные члены комиссии по расследованию убийств разъехались, чтобы опросить свидетелей. Вехтер отправился на место преступления, а с Ханнесом остался обычный полицейский, которого он не знал. Этот помощник лишь включал и выключал запись на диктофоне. Почти никого не осталось.

Дверь распахнулась, и Ханнес быстро опустил крышку ноутбука.

Баптист остановился перед ним и бросил на стол связку ключей.

– Я уверен, вы тоже хотите сэкономить время. Вчера я был во Франкфурте, переговоры длились целый день. Я вернулся лишь сегодня утром. Войдя в дом, я сразу прослушал автоответчик, после чего немедленно отправился в больницу. Теперь я хочу знать, когда же я смогу забрать сына домой?

– Эй, не так быстро. – Ханнес поднял руки. – Вашего сына нельзя так просто забрать домой.

И не потому, что Ханнес хотел этому помешать: нельзя, пока не станет ясно, что мальчик делал в этом доме. На его руках была засохшая кровь. При таких обстоятельствах Баптист еще очень долго не сможет забрать сына домой.

Но Ханнес пока не сказал этого отцу.

– Давайте пока остановимся на вас. Расскажите мне, какие отношения у вас были с Розой Беннингхофф.

– Да никаких. Как я уже говорил, мы расстались. Больше мне нечего сказать.

Баптист присел на стул. На его брюках в районе колен появились первые заломы. На подбородке пробилась темная щетина – от этого не помогал даже лосьон «BOSS».

– У нее были враги?

– Без понятия. Я не ее адвокат.

– Когда вы расстались?

– Примерно полгода назад.

– После расставания вы поддерживали с ней связь?

– Если было необходимо.

– Общались с ней незадолго до ее смерти?

– Я не веду подробных записей частных разговоров. – Баптист положил ногу на ногу и откинулся на спинку стула. – Если вы будете задавать вопросы, касающиеся моей личной жизни, я не стану на них отвечать.

– Госпожа Беннингхофф мертва. Здесь больше нет ничего личного.

– Я попрошу своего секретаря проверить в моем деловом календаре. Еще что-то? Я хотел бы вернуться в больницу к сыну.

– Мы еще не закончили. Мы говорим о временном промежутке с семнадцати ноль ноль до двадцати ноль ноль вчерашнего вечера. Что вы делали в эти часы?

– Я вел переговоры с партнерами по бизнесу, а потом ужинал. Один в своей квартире во Франкфурте.

– Есть люди, которые могут это подтвердить?

Баптист небрежно назвал несколько имен, которые записал Ханнес. «ИммоКапИнвест». Когда Ханнес услышал название этой фирмы, ему показалось, что он уже где-то его встречал, только вот не мог вспомнить, где именно. Эти конторы называются почти одинаково.

– Мы не могли до вас дозвониться по мобильному.

– Я сам решаю, когда мне его включать, а когда выключать.

Ханнеса бросило в жар. Этот человек был просто каким-то бульдозером, он игнорировал правила, которые соблюдали все люди.

– Кто присматривает за вашим сыном, когда вы ездите в командировки?

– Ему четырнадцать лет, он справляется со всем сам. Ему больше не нужна нянька.

– Возможно, нянька как раз и не помешала бы прошлой ночью. Как он получил травмы?

Баптист вскочил с кресла, так что Ханнес отпрянул назад.

– Это я вас об этом должен спросить! Что вы сделали с моим сыном?

– Ничего.

Ханнес проклинал себя за то, что начал перед ним оправдываться, за то, что принялся отвечать на встречные вопросы. Полицейские были не виноваты в том, что мальчик оказался в таком состоянии. Или все же были? В последние недели тема вины преследовала Ханнеса и появлялась внезапно, словно чертик из табакерки.

– Мы выясняем, как он получил тяжелые повреждения. Пока ничего не известно. Вы знаете, какие планы были у Оливера вчера вечером?

Баптист покачал головой:

– Я не спрашиваю подростка, куда он идет и когда вернется. Я не хочу выглядеть посмешищем. – Он встал. – Для меня этот разговор окончен. Если вы хотите выяснить, были ли враги у госпожи Беннингхофф, то проверьте, в какие дела она – как это сказать по-немецки? – совала свой адвокатский нос. А сейчас простите, мне нужно ехать в больницу.

– У нас есть еще вопросы к вам! – крикнул ему вслед Ханнес.

– Вы собираетесь надеть на меня наручники за то, что я хочу позаботиться о своем больном ребенке? Оставьте мою семью в покое. По крайней мере, тех родственников, которые еще рядом со мной.

Баптист уже стоял на пороге.

Если с ребенком случается беда, едва ли кто-то первым делом скажет: «Вот повезло!» Баптист вообще не проявлял интереса к их расследованию, скорее наоборот. В какой параллельной вселенной живет этот человек, которому нет дела ни до полиции, ни до государства? Визитка Баптиста лежала на столе, Ханнес поднял ее и повертел в пальцах. Номер рабочего факса. Шикарно! Аппарат наверняка стоит в приемной и находится в ведении любопытной секретарши. Ханнес обернулся к полицейскому, который все еще копался с диктофоном:

– Похоже, нам предстоит провести еще один диктант, текст под тем же номером. Придется вызывать его повесткой.

Баптист объявил ему войну.


Вехтер посмотрел вниз из машины на мосту Луитпольда. Река Изар лениво несла льдины по течению, берега были пустынными, ветер укладывал волнами свежевыпавший нетронутый снег. На тротуаре соль превратила его в раскисшее серое месиво. Перед монументом «Ангел мира»[9] Вехтер включил вторую передачу: он не хотел пойти юзом на длинном повороте. Он даже не был уверен, установлена ли на дребезжащем БМВ из полицейского автопарка зимняя резина. У «Ангела мира» на голове и кончиках крыльев высились снежные шапки. С руки ангела взлетела встрепанная ветром ворона и покружила над замерзшим сквером Максимилиана. Взмахи ее крыльев вызвали настоящую лавину, которая рассыпалась в воздухе, не долетев до земли. Дом убитой был уже недалеко, возле магазина деликатесов «Кэфер», – если он правильно помнил. Сегодня была суббота, и Вехтер с испугом смотрел на вереницу красных фонарей перед собой – машины двигались очень медленно. Все хотели выбраться из города, не думая о том, что ждет их за окраинами. Наверное, для кого-то наступили выходные.

Еще издалека он увидел на тротуаре автомобиль специального назначения. Ветер развевал заградительные ленты, но сотрудник, который дежурил у входа, не пошевелил и пальцем. Он засунул руки в карманы, поглубже надвинул на голову капюшон. Вехтеру следовало бы организовать работу иначе: не стоило оставлять человека на улице, чтобы тот простудился. Многие в его отделе уже слегли, переложив непомерный груз задач на плечи коллег. Ему надо следить за своими людьми, прежде всего за Ханнесом – рабочим мерином, который никогда ни в чем не отказывал. Но как быть в такие дни, как сегодня? Когда нужно оказаться во многих местах одновременно? Вехтер припарковал машину на тротуаре. Тот был таким широким, что автомобиль поместился на нем целиком. Вехтер молча подал знак сотруднику, чтобы он вошел в дом. На лестнице комиссар столкнулся с Элли и наступил каблуком ей на ногу. Ее лицо исказила гримаса.

– Очень больно? – спросил он.

– Только когда смеюсь, – ответила она с постным лицом.

Она ведь не станет устраивать сцен? О да, это может продлиться долго. Она будет дуться несколько дней, а когда Вехтер спросит, что произошло, Элли наверняка подожмет тонкие губы и ответит: «Ничего, ничегошеньки».

Вехтер ломал голову, что же он натворил на этот раз, чем он это заслужил.

– Что у тебя нового?

– В квартире почти ничего нет. Но то, что есть, может оказаться важным. – Она выпрямилась, держась за перила, чтобы не потерять равновесия на каблуках-шпильках. – С Беннингхофф крепко дружила соседка. Она наверняка может рассказать нам про эту даму еще больше. А что у вас? Наш маленький свидетель не выдавил из себя признание?

– Было бы неплохо.

Вехтер потер подбородок. Он звонил в больницу из машины, но там ему лишь сказали, что мальчик стал кричать, как только уменьшили дозу успокоительных. Поэтому врачи снова увеличили дозировку. Остается только посочувствовать пареньку. Или он был хорошим актером, как считал Ханнес. А может, и то и другое. Оливер произвел на Вехтера впечатление человека, который пытается выжить всеми возможными способами. Или любой ценой.

– Кстати, его отец объявился, – сказал он. – Ханнес допрашивает его. Элли, ты проведешь мне экскурсию по подвалу?

– Если ты меня понесешь. Да не пугайся ты так, это была шутка.

Он хотел еще раз осмотреть подвал при свете дня, без спешки, царившей во время задержания. Но день близился к вечеру, погода ухудшилась. В подвале все еще работали коллеги-криминалисты. Здесь, внизу, побывало слишком много людей – воздух казался одновременно холодным и спертым.

– Чем могу вам помочь? – спросил Тумблингер.

Ледяные нотки в его голосе позволяли расшифровать эту фразу как: «Не стойте поперек дороги».

– Нам никто не может помочь.

Вехтер заглянул в подвальную комнату и осмотрелся. Сквозь зарешеченное окно сюда проникало уже совсем немного света. Оно было наполовину завалено чем-то темно-серым, очевидно снегом, который ссыпался снаружи. На полу лежал потертый ковер. В углу стояли старые лыжи, набор летних покрышек и коробка с надписью «Запасные части». В какой-то момент Вехтера посетила шальная мысль: а что он сам хранит в таком подвале? Есть ли у него вообще подвал? О да, есть. Это святая святых, о которой он совсем забыл. А лучше о ней не вспоминать и вовсе.

К стене кто-то прислонил стопку гофрированных картонных коробок, некоторые из них упали на пол. Ничто не напоминало о том, что в этом подвале сидел ребенок. Словно мальчика здесь никогда и не было. Ушко, на котором болтался навесной замок, оказалось выломанным. Для этого не потребовалось прилагать особых усилий: дверь была сколочена из растрескавшихся строительных досок. Неужели мальчик знал, какая именно из подвальных комнат принадлежит убитой? Или он здесь спрятался совершенно случайно? Может, тут просто нашлось место, а также проникал дневной свет? Странное убежище – этот старый подвал. Но куда ему было деваться? Снаружи ведь минус десять, к тому же он едва ли мог далеко уйти со своими ранами. Но испытывал ли он боль? Во время задержания Оливер просто смотрел куда-то вдаль, в одну точку, его лицо не исказила гримаса, даже когда ему завели руки за спину и надели наручники. Никто в полумраке не обратил внимания на его травму.

Тумблингер распрямился и потер спину под белым защитным костюмом.

– Мы можем сейчас вынести этот хлам?

– Ну, уже давно пора, – ответил коллега.

– Так сказал бы хоть что-нибудь!

Тумблингер, ругаясь, схватил стопку коробок, отпихнул Вехтера и Элли в сторону и вышвырнул картон в коридор. Другой криминалист поднял картонные коробки с пола. Вдруг на пол со звоном упало что-то блестящее.

– Это я возьму! – Вехтер вытащил пакетик из кармана куртки, обернул им руку и поднял предмет – несколько ключей на одном кольце. – Проверь, пожалуйста, подходят ли они, – произнес комиссар. – Если это ключи от дома и квартиры, тогда мы знаем, как они попали в подвал. Если это ключи убитой, то есть два варианта: либо мальчик забрал их из квартиры, либо он принес их сюда с собой. В любом случае Оливер мог быть именно тем незнакомцем, который побывал в квартире Розы Беннингхофф и не оставил следов взлома.


О нет! Только бы на это дело не назначили прокурором Хенке. Где они его откопали? Ханнес остановился на пороге.

– А где наша прокурор Бирнбаум? – спросил он вместо приветствия.

– Преждевременные роды. Вот что бывает, когда женщин назначают на такие должности. – Хенке подмигнул ему. – Но не стоит беспокоиться, господин Брандль, теперь я здесь и уже пришел вам на помощь.

Ничего себе перспективы. Он же идиот, и к тому же со знаниями стажера. Очевидно, что такой тип обязательно устроится на государственную службу. Он родился в костюме и с партбилетом в руке. До сегодняшнего дня у Ханнеса ни разу не возникало проблем с прокуратурой, но Хенке был наказанием господним. Наверняка не случайно именно его направили на это дело. Ханнес часто попадал в невидимую плотную сеть, растянутую над Баварией студенческими сообществами, приверженцами политических партий и клубами любителей гольфа. Хоть Ханнес и не страдал паранойей, но его всегда преследовало чувство, что каким-то людям не нравится его расследование, кто-то постоянно ставит ему палки в колеса. Сейчас он даже мог предположить, кто именно. Наверняка за его спиной Баптист уже раскинул свои сети.

Они были примерно одного возраста, но Хенке казался лет на двадцать старше. Уже по окончании учебы ему можно было дать лет пятьдесят. Ханнес же, напротив, выглядел как студент в своих «мартинсах» и с растрепавшимися под шапкой волосами.

Но, словно Богу этого было мало, Хенке еще и носил монокль.

– Входите же, а то вы сейчас сюда холода напустите. Мы ведь с вами уже имели удовольствие познакомиться, правда? Как тесен мир!

Ханнес присел, но не стал снимать куртку. Здесь, в кабинете, он чувствовал себя не в своей тарелке.

– Изучали юриспруденцию. Мы вместе посещали курс лекций у Кэммерера, – сказал он.

– Кэммерер? Такого точно не было. – Хенке приподнял свободную от монокля бровь. – Я повторно проходил такой же курс у Канисиуса. Но всех, кто это изучал, можно назвать коллегами.

Ханнес сжал руки, лежавшие в карманах, в кулаки.

– К счастью, у Кэммерера я удовлетворительно сдал государственный экзамен.

В тот же момент Ханнес проклял себя за эту фразу. Как он вообще мог болтать о таких вещах?

– Мои поздравления. Сожалею лишь, что уровня ваших отметок не хватило для государственной службы.

Теперь только бы не покраснеть. Но было слишком поздно.

– Я и так на государственной службе, коллега, если вы этого не заметили.

– Да, это можно назвать и так. Отличная работа, если любишь свежий воздух. Что я могу для вас сделать?

На миг у Ханнеса включилась фантазия, и он представил, как выливает этому бюрократу за шиворот содержимое чернильницы. Хенке сумел наступить ему на старую больную мозоль. Ханнес был потрясен, когда экзаменационного балла не хватило для того, чтобы устроиться в прокуратуру, а всех остальных потрясло то, что он пошел служить в полицию. И родителей, которые уже выхлопотали ему место в главном управлении на Одеонплац. И миролюбивых друзей: теперь он стал полицейской сукой, которая стоит по ту сторону водометов. Но лучше быть отличным полицейским, чем посредственным юристом. Тем временем его включили в комиссию по расследованию убийств, но фраза «этого недостаточно для…» преследовала его и уязвляла еще очень сильно.

– Нам нужно постановление об аресте, – произнес Ханнес.

Прокурор Хенке плотнее зажал монокль и пробежал глазами первый документ:

– Оригинальная идея. Ребенок одного из влиятельнейших людей в городе найден тяжело раненным на месте преступления. Вы подозреваете его в убийстве. Откройте мне, в чьей голове родилась эта мысль?

– В моей. И если вы дочитаете до конца, то увидите, что у нас имеются веские основания для этого.

Хенке закрыл папку.

– Меня об этом деле проинформировали из других источников. Вы, собственно, осознаете, кто такой Оливер Баптист?

Этот вопрос Ханнес уже один раз слышал сегодня. Любитель теории заговоров забил тревогу внутри него.

– Нет, но мне этого знать и не нужно. Если мальчишку поймали на месте преступления и руки у него в крови, то будь он хоть сам архиепископ, нам нужен ордер на его арест.

– Ой, ну прекратите, это же совершеннейший абсурд! – Прокурор постучал рукой по папке. – Не стоит преследовать невинного школьника, найдите лучше того, кто его подставил.

– Я не привык выпрашивать ордера. Наверное, никогда к этому не привыкну.

– Времена, когда госпожа Бирнбаум пропускала все, что вы ей подсовывали, уже прошли, Брандль. Женщин привлекает гармония. Но прокуратура должна быть независимой.

– Правда? – Ханнес склонялся вперед, пока Хенке не оказался так близко, что можно было уловить запах его лосьона после бритья. Такой аромат он уже встречал сегодня. Как все же тесен мир. – Вы на самом деле независимы, господин Хенке?

– Мы примем ваш запрос во внимание и проверим его. – Хенке бросил папку в лоток для бумаг и взялся за диктофон. – Еще что-нибудь?

– Нет-нет, совсем ничего.

Только одна женщина, которой перерезали горло. Мальчик с окровавленными руками, которого, наверное, просто отпустят домой. Убийца, который, вероятно, бегает на свободе, потому что некто влиятельный его прикрывает. Он остался один на один с этим делом. Ну, значит, придется распутывать его самому. По крайней мере, в этом Ханнес знал толк.

– Ничего, господин Хенке. Премного сожалею только, что вас до сих пор не рекомендовали на должность судьи.

Ханнес вышел за дверь еще до того, как Хенке успел что-либо ответить.


Вехтер снова и снова перечитывал протокол допроса, который Ханнес отправил ему по электронной почте, – не на бумаге, несмотря на то что знал: Вехтер терпеть не может читать с экрана. Им стоит получше разобраться в отношениях Баптиста с убитой. Странная парочка – и прицепиться не к чему. Со стороны все выглядит складно и гладко. Не это ли и привлекало их друг в друге? Наверное, можно немного расслабиться, когда не обязательно быть всегда искренним. Или тут имело место нечто вроде войны Алой и Белой розы?[10]

Вехтер начал читать все сначала, но буквы плясали на экране и напрочь отказывались складываться в осмысленные слова. Он потер брови, но даже это не помогло. В конце концов он закрыл документы и выключил компьютер. Экран погас, шум охлаждающего вентилятора смолк. Комиссар откинулся на спинку кресла и удивился тому, как оно громко скрипнуло в наступившей тишине. «Мне нужно чаще выключать системник за полчаса до окончания работы, – подумал он. – Никогда об этом не задумывался». На улице было уже темно, лишь его настольная лампа освещала горы бумаг. Они завалили даже рождественский венок. Ханнес перед Рождеством пригрозил Вехтеру, что лично вызовет пожарную команду, если хоть одна свечка будет гореть возле всех этих документов. Вехтер с удовольствием наблюдал, как засыхают веточки венка. Нужно было просто выбросить его. Просто вышвырнуть – и все.

Завалиться бы сейчас спать прямо в кабинете, вот было бы здорово! Все равно дома его ничто не ждет. И почему бы не поступить так? Ответ пришел быстрее, чем он успел обдумать этот вопрос: он тогда совсем опустится.

Им нужно было еще вчера проработать это дело до конца. Обычно в подобных случаях они брали преступника той же ночью, а сейчас не нашли орудия убийства, и с каждым часом уменьшалась вероятность того, что оно где-то появится. Возможно, оно уже лежит где-нибудь на дне Изара. Так много следов! Свидетель или потенциальный убийца. Бывший партнер.

Но из-за холодов работа комиссариата шла словно в замедленной съемке. Его люди устали выходить из душных протопленных кабинетов на промозглую улицу. Вечером они едва передвигали ноги и боялись обратной дороги домой, которая снова заставляла их бороться с ледяным ветром. Вехтеру повсюду встречались люди с красными лицами, растрескавшимися губами, волосами, примятыми шапками-ушанками. В их глазах читалась усталость и страстное желание, чтобы зима поскорей закончилась. Но пока впереди еще целый месяц холодов, и волна эпидемии гриппа не за горами. Хорошее время, чтобы кого-нибудь загнать в угол. Может, стоит отпустить сотрудников?

– Конец рабочего дня?

Спинка кресла Вехтера резко выпрямилась. Только один человек в его отделе всегда входил без стука. Элли не спросила разрешения войти, она просто стояла здесь – темный силуэт в дверном проеме.

– Есть причина, по которой мне стоит снова включить компьютер? Иначе я смоюсь отсюда, пока ты какую-нибудь не придумала, – сказал он.

– Я просто увидела, что у тебя все еще горит свет.

– Раз ты уже здесь, не могла бы ты завтра в адвокатской конторе посмотреть информацию по Беннингхофф? Мне хотелось бы узнать, в какие дела совала свой нос эта дама.

– Раз уж я здесь? Эх, ну хорошо. – Она возвела глаза к потолку. Господи, как же здорово у нее это получается!

Черт побери, неужели он опять что-то сделал не так?

– Слушай, насчет сегодняшнего утра…

– Да все в порядке.

– Ну, просто…

– Да уже все равно.

Вот незадача! В темном окне отражался его силуэт. Двадцать пять килограммов и один чертов развод – все, что он успел нажить за тринадцать лет, на протяжении которых они были знакомы.

Ничто из этого не пошло ему на пользу.

Вехтер встал, снял куртку со спинки стула и протянул Элли руку:

– Пойдем. Как ты? Может, тебя подвезти немного?

– Нет, спасибо, сегодня моим личным шофером будет машинист. Мне нужно пройти всего несколько шагов до Восточного вокзала.

Она проигнорировала его руку.

Стоя перед дверью, Вехтер смотрел вслед Элли, пока она шла вниз по Орлеансштрассе на своих невероятных каблуках, а ее силуэт все сильнее размывался за пеленой снега.

Наверное, и ему самому не повредит прогулка. Ведь всего минус семнадцать. Вехтер поднял воротник и начал преследование.

Глава 3

Вязкий снег

Оливер спал. По крайней мере, его глаза были закрыты. Лицо все еще оставалось бледным, болезненно бледным. Сегодня на нем был уже не больничный халат, а обычная пижама.

Кто-то принес ему шоколад, и тот, нетронутый, лежал на приставном столике и подтаивал в прогретом батареями воздухе. Рядом с Вехтером стоял Бек, молодой судмедэксперт, под глазами которого за стеклами никелированных очков виднелись темные круги. Именно он осматривал Оливера еще в ночь задержания.

За их спинами зашелестела «Вечерняя газета». За Оливером присматривал полицейский, ожидая у стола своего сменщика.

Новость о кровавом убийстве не поместили на передовицу. Вместо этого, как всегда в январе, заголовки кричали о «самой суровой зиме столетия». Жители Мюнхена охотнее читали о погоде, чем об убийствах. От термокружки коллеги исходил аромат черного чая.

– Значит, с вами он тоже не разговаривает, – сказал Вехтер Беку. – Но, по крайней мере, стоило попытаться. Спасибо, что вы зашли сюда еще раз.

Полицейский опустил газету.

– Он ни с кем не разговаривает с тех пор, как я заступил на смену, – заявил он. – Его отец приходил, но только отца и было слышно.

– Вы же не оставляли их наедине? – с тревогой спросил Вехтер.

– Нет, но, если честно, французского я все равно не знаю. – Полицейский снова принялся читать о зиме столетия.

Доктор защелкнул карман на кнопку.

– Давайте дадим мальчику поспать. Мы ведь можем поговорить и снаружи, мне тоже нужно к выходу.

На ходу Вехтер обернулся и бросил в сторону кровати:

– До свидания, Оливер. Я приду еще.

Светлые ресницы дрогнули или ему всего лишь показалось?

В коридоре Бек бессовестным образом сладко зевнул.

– Сколько вы уже на ногах, господин доктор? – спросил Вехтер.

– Тридцать шесть часов. – Бек снял очки и помассировал переносицу. – Стариков много. Зимой умирают старики. Если сейчас в институте никто не умрет, у меня наступит конец рабочей недели.

Врач толкнул тяжелую двойную дверь, а Вехтер придержал ее локтем. Только ни к чему не прикасаться, чтобы не подхватить устойчивых к лекарствам больничных микробов. Этот запах супового концентрата и моющего средства будет преследовать Вехтера, наверное, еще несколько дней. Если, конечно, это был действительно суповой концентрат. К счастью, сейчас он уйдет из этой больницы.

Здесь умирают люди.

Какой-то частью мозга Вехтер понимал, что тут и дети рождаются, и ноги сломанные гипсуют, но эти мысли он настойчиво вытеснял.

Бек протянул ему тонкую папку и конверт с рентгеновскими снимками:

– Мое заключение. Фотографии на флешке, а вещественные доказательства уже в пути.

– Огромное спасибо. – Он пролистал документы в скоросшивателе. Все на латыни. Теперь Вехтеру понадобится честолюбец Ханнес, но его еще утром забрал Целлер. – От таких терминов у меня мозг сломается, мне бы все это на гражданском языке.

Бек ухмыльнулся:

– Могу себе представить. Давайте начнем сначала. Коллега здесь, на станции скорой помощи, сказал мне, что пациента доставили с обезвоживанием и переохлаждением. Если бы вы его не нашли, состояние Оливера могло стать критическим.

Когда же он попал в руки преступнику? Или преступникам? Действовать мог и один человек, и несколько. И сколько их было в этом гнилом деле? Или Оливер сам был преступником? Руки его были в крови, и скоро полицейские узнают, кому она принадлежит. Он пил для храбрости? Или пытался заглушить боль? Раны могли появиться из-за того, что женщина оказывала сопротивление. Невероятно! Но Вехтер научился не исключать невероятные варианты, обдумывать до конца каждую возможную цепочку событий.

Они остановились перед лифтом, и комиссар нажал кнопку, продолжая теребить полу пиджака. Он готовился задерживать дыхание во время поездки: кто знает, не катаются ли иногда на этом лифте пациенты из инфекционного изолятора.

– Расскажите мне что-нибудь о его травмах.

– На затылке у него ушибленная рана, нанесенная тупым предметом. Прямой контур, весьма вероятно, лестничная ступень или угол мебели. Мальчик мог упасть.

Лифт остановился, и они вошли в него.

– Вам тоже на первый этаж, господин главный комиссар?

– Хм-м-м…

– Кроме того, у него множество кровоподтеков на ребрах и в области почек. Ушиб позвоночника.

Вехтер мысленно представлял, как можно было получить такие травмы. На Оливера Баптиста обрушились удары, мальчик упал, скорчился, закрыл лицо ладонями, чтобы защититься; преступник подошел ближе, когда Оливер уже лежал на полу. Так могло происходить, но не обязательно в точности так. Преступник в воображении Вехтера все еще был темным нечетким силуэтом.

Двери лифта раскрылись, выпустив их в вестибюль. Вехтер глубоко вдохнул, вновь наполнив воздухом легкие. После тишины коридоров их внезапно окружил гул голосов.

– Я видел порезы на его запястьях.

– Ох, он нанес их себе сам, – произнес Бек.

Ну конечно, до этого Вехтер и сам мог бы додуматься. Он сталкивался с подобным не в первый раз, но, как всегда, не мог осознать, почему человек добровольно так с собой поступает. Нечто внутри него отказывалось понимать такие вещи.

– Я это часто вижу у подростков его возраста, – продолжил Бек, словно речь шла о бейсболке или болтающихся штанах. – О причинах не берусь судить, не зная предыстории.

– А что с его раненой рукой?

– Два перелома на пястных костях.

– Он защищался? Или отбивался?

Жизнь его многому научила, особенно в ту пору, когда он стоял охранником при входе на деревенскую дискотеку: бить кого-то прямо в лицо – это очень плохая идея.

– Точно могу сказать, что нет. Суставы пальцев не повреждены, и направление перелома не совпадает. Это было насильственное воздействие извне. Возможно, кто-то наступил ему на руку, а может быть, он пытался прикрыться.

– Он не защищался?

– Не типичные повреждения для самозащиты. Вы же знаете, о чем это говорит.

Вехтер кивнул:

– Отсутствие сопротивления указывает на домашнее насилие.

Темный силуэт в его голове обретал очертания. Он должен был держать свой ум открытым. Иначе возникала опасность, что он построит дело вокруг одной теории. Домашнее насилие указывало на отца. Но его ведь не было на месте. Или самым тяжким его проступком стало как раз отсутствие? Кроме него, в жизни Оливера все равно никого не было.

– А он вам действительно ни слова не сказал? – спросил он.

– Сказал немного. Мальчик ничего не может вспомнить о том, что произошло в тот день. Ретроградная амнезия, это не редкость, особенно после столь травмирующего события. И пробел в памяти может в любой момент восстановиться, но все может остаться и без изменений. Он спрашивал, когда придет его папа.

Они остановились на выходе. В кармане халата врача раздался пронзительный писк бипера.

– Он поправится. Перелом полностью срастется, ушиб позвоночника он будет ощущать еще некоторое время, но не останется никаких последствий. По крайней мере физических. – Бек вынул визжащий пейджер, внимательно изучил сообщение на дисплее и нахмурился: – Ничего с выходными не получится. А еще говорят, что при таких холодах становится спокойнее.

– Напротив. Люди торчат в своих тесных натопленных квартирках и ненавидят друг друга.

– Наверное, это так. К сожалению, мне придется отправиться в путь. Приятно работать с живыми, можно рассчитывать на хороший конец. Хотя… – доктор бросил пейджер обратно в карман, – иногда ведь и они умирают.

Вехтер как раз хотел захлопнуть папку, как вдруг его взгляд упал на одну строчку.

– Господин доктор, пока вы не ушли… Здесь упоминаются переломы ребер.

– Ах, это. – Бек снял халат и запихнул его во врачебную сумку. – Старая, очень старая травма. Давно зажила.


Ханнесу казалось, что прошла вечность с тех пор, как он сидел в этом коридоре и ждал наказания, словно нахулиганивший школьник.

«Потом зайдете ко мне в кабинет», – сказал сегодня Целлер. Когда Ханнес вспоминал об этом, в животе у него все сжималось. Чего от него хочет Целлер? Наверное, дело касается Оливера Баптиста. Ханнес обращался с мальчиком грубо, неверно оценив его состояние, в этом была его ошибка. Такие ошибки случались, не каждый день, но довольно часто. Слишком много заболевших, слишком мало коллег в строю, слишком много сверхурочной работы. Когда он кричал на мальчика, он к этому времени уже отработал две смены подряд: Ханнеса вызвали из дома в выходной.

Это не оправдание – всего лишь объяснение.

Была еще одна причина, по которой он не хотел идти в кабинет. Теперь Ханнесу как никогда нужна была его начальница, которая – спокойная и рассудительная – могла оградить его от напора Целлера. Пока она была тут, он не цеплялся к Ханнесу, но, как только ее не стало, Целлер использовал каждую возможность, чтобы ему насолить.

Ханнес взглянул на часы. Целлер заставлял его ждать, демонстрируя, что он здесь хозяин. Возможно, он сейчас просто сидел и бесцельно бродил по Интернету. Ханнес покачал ногой, вытащил свой айфон, потом снова засунул его в карман, в сотый раз провел рукой по волосам, взглянул на пустой коридор.

Тут же всплыло воспоминание о другом коридоре, которое все еще не покидало его. Ханнес надеялся, что уже избавился от этих мыслей. Вспомнился и холодный запах ладана, словно только что ударивший в нос. Гипсовая лепка вырастала из голых стен, как метастазы, а над головой возвышалось метровое распятие. Когда оно наконец упадет и раздавит его? Ханнес невольно встряхнул головой. Распятие исчезло, а коридор монастыря вновь превратился в полицейский участок с успокаивающим светом неоновых ламп. Он был не одиннадцатилетним гимназистом, а главным комиссаром уголовной полиции, и все, что могло теперь его раздавить, – это горы бумаг на письменном столе у Вехтера.

Ханнес мог бы пока выкурить сигарету. Он машинально принялся искать пачку в кармане куртки. Но вместо привычного прямоугольника нащупал деревянные шарики, и пальцы начали пересчитывать четки, прежде чем он осознал, что делает. Привычка была сильнее. Ханнес уже давно хотел выбросить проклятые четки. Но, как только он собирался положить их в ящик комода, четки цеплялись за подкладку куртки только для того, чтобы в самый неподходящий момент обнаружиться в кармане.

Ханнес энергично запихнул четки через дыру под подкладку, обратно в небытие.

Позади него распахнулась дверь.

– Привет, Йоханнес. – Секретарша Луиза подмигнула ему из «логова змея» и возвела глаза к потолку так, что это заметил только Ханнес. Эта гримаса вселила в него уверенность. – Теперь можешь войти.

Целлер прошел к двери и протянул ему руку:

– Добрый день, господин Брандль, входите, присаживайтесь. Вы, наверное, догадываетесь, о чем пойдет речь.

Ханнес молча опустился на стул для посетителей под суровым взглядом премьер-министра, смотревшего на него с портрета. Ханнеса и шефа разделяла столешница из красного дерева: на нее ушло минимум пять квадратных метров тропического леса. Целлер прошуршал документами, словно действительно что-то искал. Можно было держать пари, что начальник подготовил все заранее до мельчайших деталей.

– Господин Брандль, мне передали жалобу в порядке служебного надзора. Вы уже знакомы с семьей Баптистов?

Комок в его желудке стал еще больше. От этих французов с самого начала веяло злобой. Ханнес предвидел подобный разговор, но не на третий день расследования. Нужно только сохранять спокойствие. Они ничего не могут ему сделать. Чему его учили на занятиях по юриспруденции? Жалоба в порядке служебного надзора бесформенна, бессрочна и безрезультатна.

– Боюсь, нам стоит к этому прислушаться. Господин Баптист жалуется, что вы грубо схватили его сына…

– Я его вообще не хватал, я сидел в метре от него…

– …и отказали ему в медицинской помощи. Он говорит о запугивании, неоказании помощи, насилии со стороны полицейского сотрудника.

– Погодите-ка! – Ханнеса бросило в жар. – Никто из нас не мог знать, в каком состоянии был мальчик! Он не говорил ни слова.

Целлер улыбнулся вместе с премьер-министром с портрета:

– Это ведь не официальное слушание дела, господин Брандль. Но все в ваших руках, если таковое начнется. Надеюсь, вы понимаете, кто такой Баптист?

В нынешнем расследовании этот вопрос проходил красной нитью, Ханнеса это уже начинало нервировать.

– Нет, – солгал он. – Но вы наверняка мне сейчас об этом расскажете.

– Господин Баптист возглавляет фирму по аудиту предприятий и солидный семейный офис[11].

Целлер намеренно выдержал паузу, но Ханнес не оказал ему любезности и не стал переспрашивать, что это за семейный бизнес. Он это отлично знал. Контора управляла деньгами других людей, у которых их было слишком много. Целлер продолжал вещать начальственным тоном, словно выучил наизусть рекламную брошюру:

– Фирма «Баптист и партнеры» распоряжается средствами фондов и городских организаций. А также крупных инвесторов Мюнхена…

– Почему вы мне все это рассказываете?

На какую-то долю секунды взгляд Целлера скользнул по кабинету. Ханнес знал, что не получит ответа на свой вопрос.

– Вам известно, что я всегда стою горой за своих людей. Нам нельзя торопиться и нужно доводить любую жалобу в порядке служебного надзора до конца.

– А есть условие?

Целлер взглянул на него. Ханнесу померещилось удивление на его лице. Потом шеф рассмеялся:

– С вами ведь можно прекрасно работать, мы думаем одинаково. Нет, господин Брандль, я не выдвигаю условий, я просто хочу дать один хороший совет.

– И какой же?

– Ведите расследование в отношении семьи Баптист спустя рукава.

– Оставить Баптистов в покое, вы это имеете в виду? С кем же они знакомы? Кого стал прессовать Баптист, чтобы вы произнесли для меня целую речь?

С лица Целлера вмиг испарилась улыбка, словно ее там и не было никогда.

– А меня никто и не заставлял. Я сам волен принимать такие решения. – Ханнес только открыл рот, но Целлер заставил его замолчать одним взмахом руки. – Поэтому мы с вами тут и сидим. То, что я за своих людей стою горой, означает также, что я должен их предупреждать, прежде чем они решат напороться на острый нож. Подумайте о моем совете. Больше я ничего не скажу.

Ханнес вскочил.

– Я могу оказать вам такую любезность. Я же всегда веду расследование спустя рукава. Вы уже должны были хорошо меня изучить.

Не дождавшись ответа начальника, он выскочил в коридор. Хорошо, что Целлер больше ничего не сказал, иначе Ханнес действительно набросился бы на него от злости.

Спустя рукава. Это можно устроить. Глаза у него превратились в кошачьи щелочки.


– Уголовная полиция? Но вы ведь уже приходили… – Секретарша в конторе умолкла, взяла трубку и набрала пару цифр. – Господин доктор Видеманн, тут госпожа Шустер из уголовной полиции. По делу госпожи Беннингхофф. – Секретарша отвернулась и зашептала: – Я знаю… Но она хочет с вами поговорить… Да, ничто не помогает.

Она положила трубку и смерила Элли взглядом с головы до ног, а потом еще и слева направо, и времени это заняло намного больше, чем позволяют обычные правила приличия.

– Господин доктор Видеманн примет вас прямо сейчас, подождите минуточку.

– Это ничего, я все равно жду своего коллегу.

Под взглядом трепетной канцелярской лани Элли чувствовала себя деревенской простушкой. Снег на ее сапогах таял, вода стекала на паркет, а в пуховике она выглядела, как японская рыба фугу после мгновенной заморозки. Если бы на ней были вчерашние нарядные сапожки! Они не прибавили бы ей стройности, но наверняка подняли бы настроение. Элли оперлась на стойку и спросила сладким голоском:

– Так вы говорите, что мои коллеги уже были здесь? О чем идет речь?

– Это вы знаете лучше меня.

– Я с удовольствием еще раз услышала бы это от вас.

Коллеги из экономического подразделения охотно помогли ей. Адвокаты из этой конторы были их старыми знакомыми. Растрата оказалась только вершиной айсберга: контора использовала деньги клиентов на бирже и все потеряла. Секретарша покраснела и принялась сортировать ручки.

– Вы должны лично поговорить на эту тему с представителями правления. Я не очень хорошо знаю подробности. Просто принимаю тут посетителей.

– Если вы предложите мне кофе, я охотно его выпью.

Элли поймала ее ядовитый взгляд, но затем трепетная секретарская лань ускакала на каблуках из приемной. Элли перегнулась через стойку и с ловкостью, которой сама от себя не ожидала, пролистала ежедневник с записями встреч. Несколько отсрочек, судебное заседание – в общем, с гулькин нос. Каждая вторая страница оказалась пустой. Но потом появилось имя, которое Элли знала. Пять дней назад: «14.00, обсуждение Беннингхофф конфиденциально». Только теперь Элли поняла, что в конторе словно и не заметили пропажи Розы Беннингхофф. Список телефонных звонков жертвы был изучен, компьютер проверен, но на автоответчике не было новостей из конторы, а в ящике – никаких электронных писем. Если кто-то не появляется на работе, его ведь начинают разыскивать, разве не так?

Когда стук каблуков стал приближаться, Элли снова уселась на стульчик как ни в чем не бывало и принялась листать журнал «Финансовый мир». Пятая чашка кофе за сегодня. Ну хорошо, ее она тоже вольет внутрь, хотя, похоже, желудок уже свернулся в узел. На стойке лежали прошлогодние летние журнальчики с заложенными страницами. Полка с подшивками специализированной прессы протянулась через всю стену. Легкий слой пыли лежал на корешках – этими томами пользовались нечасто. Элли бегло взглянула и на нижние полки. На цифре «2011» подшивки заканчивались. Номера нынешнего года еще не собраны в том, это ясно, но подшивка за прошлый год полностью отсутствовала. Должно быть, они перестали выписывать журнал.

Из комнаты донесся мужской смех. Не радостный, а скорее социальный лай: альфа-самец пытается собрать стаю. Смех неожиданно прекратился, и вновь воцарилась тишина. На факсе лежал лишь один листок бумаги. Элли с любопытством вытянула шею – реклама китайских обедов. Ее желудок скукожился. Есть хочется. Элли подумала: будет ли прилично вытащить из сумочки крендель, принимая во внимание то, что она пришла сюда по делу об убийстве?

Вдруг по клавиатуре забарабанили пальцы, потом раздался шепот, кто-то в соседней комнате плотнее прикрыл дверь. Один раз звякнул телефон.

– Доктор может принять вас сейчас, – сказала секретарша. Элли последовала за ней в комнату для совещаний.

За длинным столом для заседаний ее ждал пожилой мужчина, одетый во все черное, словно у него было дурное предчувствие. Он встал и поздоровался с Элли, крепко пожав ей руку. На долю секунды она ощутила его напряжение, словно мужчина заставил себя ее поприветствовать.

Язык его жестов казался неискренним, движения – механическими. Волосы у него были седые, а глаза внимательные. Мужчина сел напротив источника света, так что на лицо его падала тень.

– Что мы можем для вас сделать? Честно признаться, нас удивил ваш визит. Ваши коллеги были у нас несколько недель назад. И дело ведь уже решенное.

– Речь пойдет о вашей коллеге госпоже Беннингхофф.

Показалось ли ей или адвокат действительно вздохнул с облегчением?

– Я вынуждена сообщить вам печальную новость. Госпожи Беннингхофф позавчера не стало.

Адвокат от неожиданности открыл рот:

– Несчастный случай? Но… Уголовная полиция… Что же тогда произошло?

– Я боюсь, мне придется задать вам и вашим коллегам несколько вопросов.

Видеманн кивнул.

– Расскажите мне о госпоже Беннингхофф. Она у вас проработала несколько лет. Что вы знаете о ней?

Мужчина поднял руки:

– Не очень много. Она была сотрудницей, на которую всегда можно было положиться. Все с ней хорошо ладили. Ничего дурного я о ней сказать не могу.

– И несмотря на то, что Роза Беннингхофф так долго у вас работала, она не стала младшим компаньоном?

– Она не хотела в этом участвовать. Желала держаться независимо.

Элли сделала пометку. Это сочеталось со стилем квартиры убитой. Роза Беннингхофф была из тех людей, которые путешествуют налегке.

– Она поддерживала личные отношения с кем-либо из сотрудников?

– Нет… Нет… – Видеманн покачал головой. – Она и на общие мероприятия никогда не приходила. Не поймите меня неправильно, госпожа Беннингхофф была милой женщиной, всем нравилась, но при этом отличалась замкнутостью.

Кого ни спроси, женщина с глазами хаски оставалась загадкой. Даже бывший бойфренд не сообщил о ней никакой личной информации. Итогом этой беседы стало одно лишь слово: милая.

– Вы ничего странного не заметили, когда она в понедельник уходила из бюро? Может, она была взволнована или вам просто что-то бросилось в глаза?

Видеманн вздохнул:

– Мы, конечно, сожалеем о таком шаге с ее стороны. Мы все же устроили небольшое торжество по поводу ее увольнения.

– Увольнения? – Элли насторожилась.

– Да, госпожа Беннингхофф сообщила нам об этом, а вы не знали?

Дверь в комнату совещаний распахнулась. Хранитель Молчания вошел и упал на стул. Он кивнул Видеманну, скрестив руки на груди.

– Это мой коллега, господин Штаудингер, – представила его Элли, потому что сам он этого не сделал. – Вы не могли бы рассказать о ее увольнении подробнее? Это для нас новая информация.

Видеманн самым естественным образом повернулся к Хранителю Молчания. Чиновник старой закалки, он охотнее разговаривал с мужчинами, которые в его мире были главными.

– Госпожа Беннингхофф уволилась по собственному желанию. В понедельник у нее был последний рабочий день.

– Она не назвала вам причины ухода? – спросила Элли.

– По личным обстоятельствам. Она хотела изменить себя, так она сказала. Больше ничего, – ответил Видеманн, упрямо глядя на Хранителя Молчания, который, в свою очередь, и глазом не моргнул.

Элли посмотрела на коллегу – сигнал, что тот должен брать дело в свои руки. И он сделал то, что умел лучше всего, – ничего.

Медленно проходили секунды, которые казались минутами. Все внимание сконцентрировалось на молчаливом комиссаре. Стояла такая тишина, что было слышно, как тикают наручные часы. Первым сломался Видеманн:

– Если вас интересует наша коммерческая модель, то она никак не связана с ее увольнением. Госпожу Беннингхофф в это не посвящали. У нее была своя база клиентов.

Снова тишина. Хранитель Молчания ухмыльнулся одним уголком рта: поднял его на пару миллиметров, а потом снова опустил.

– Это вы и так уже знаете… Ваши коллеги конфисковали папки…

Тишина.

Видеманн взял в руку карандаш и стал отковыривать маленькие кусочки ластика с тупого конца.

– Наша бизнес-модель была вполне законной. Мы регулярно возвращали заемные средства. Только когда у клиента были перед нами долги, мы использовали свое право и удерживали некоторые суммы.

Тишина.

Адвокат почесал затылок.

– А преступное злоупотребление доверием – это неправда. Мы хотели подойти к средствам клиентов с экономической стороны, ведь так поступает любой банкир. Прибыль мы, конечно, передали бы потом всю до цента…

Тишина.

От Хранителя Молчания исходило безбрежное спокойствие, спокойствие «черной дыры», которая всасывала в себя все, что находилось рядом. Он никуда не спешил.

На лбу адвоката выступили крупные капли пота.

– Я хочу быть честным. Госпожа Беннингхофф расстроилась из-за плохих отзывов в прессе. Она опасалась дурной славы. Но это не было причиной увольнения, скорее это был катализатор.

Тишина.

Видеманн, ища поддержки, взглянул на Элли, но та как раз что-то записывала. Что-то очень срочное.

– И отступные мы, конечно, ей предложили…

Тишина.

– Отступные не имеют отношения… к делу. Госпожа Беннингхофф была уважаемой сотрудницей, и это все.

– Вы нам очень помогли, господин доктор Видеманн, – произнесла Элли, положив руку на плечо Хранителя Молчания, благодарная ему до глубины души. Это был ее любимый коллега. Элли заказывала шницель, а он гриль. – Мы с удовольствием взяли бы папки, с которыми в конторе работала госпожа Беннингхофф, а кроме того, нам понадобится ее компьютер и бэкап всех рабочих папок в электронном виде. С ее сотрудниками мы бы хотели поговорить по отдельности, сначала с младшими компаньонами.

Образ незаметного и пугливого оленя, с которым ассоциировалась Роза Беннингхофф, изменился. Убитая получила деньги, уволилась и упаковала чемодан. Словно она бежала от чего-то.

Но то, от чего она бежала, все же догнало ее.


На стол перед носом Ханнеса лег кейс из черной кожи.

– У вас есть двадцать минут. Потом у меня совещание.

Ханнес поднял глаза на Баптиста, который, стоя прямо перед ним, без стеснения принялся снимать пальто.

– Посмотрим, господин Баптист. Наша беседа продлится столько, сколько понадобится. Спасибо, что откликнулись на повестку.

После разговора с Целлером Ханнес чувствовал себя удивительно свободным – свободным, как птица. Какие бы следственные действия он ни произвел в отношении Баптиста, комиссару придется плохо. Тут уж он не мог поступить правильно.

– Что вы будете делать, если я уберусь отсюда через двадцать минут? – спросил Баптист.

Ханнес пропустил это мимо ушей. Он уже сожалел, что не зарезервировал для допроса одну из комнат в подвале, в которых пахло так, словно в каждом углу сдохло по медвежатнику. Свой кабинет был ему милей, тщательно убранный письменный стол дарил ему столько же уверенности в себе, как и горы документов на рабочем месте Вехтера. На них обычно опасно балансировала чашка с кофе. Но, когда появился Баптист, эта комната внезапно сделалась тесной, Ханнесу захотелось срочно открыть все окна и двери, чтобы немного уменьшить влияние этого человека.

Вместо этого Ханнес снял трубку и набрал номер.

– Михи, ты придешь? Он уже здесь.

Пока он наговаривал продолжение допроса на диктофон, Баптист, откинувшись на спинку стула, что-то набирал на своем «Блэкберри» с подчеркнуто скучающим видом. Не хватало только, чтобы он закинул ноги на стол. Ханнес прервался прямо на середине предложения:

– Если вы отложите телефон в сторону, дело наверняка пойдет быстрее.

Баптист положил «Блэкберри» на стол, и телефон тут же зажужжал. Ханнес потянулся за ним, но Баптист оказался быстрее. Его рука быстро закрыла экран.

– Нет, совершенно точно.

– Мы хотели бы взглянуть на ваш телефон.

– Вынужден вам отказать в этом, поскольку нет судебного постановления.

– Тогда мы его сейчас получим.

На лице у Ханнеса снова появились красные пятна. Ему даже не нужно было смотреться в зеркало, чтобы это понять. Словно мелкие костры загорелись у него под кожей. Что толку сохранять внутреннее самообладание, если спустя несколько секунд он стал выглядеть как завравшийся болтун?

– Я не уверен, что вы достаточно серьезно воспринимаете ситуацию. Ваша бывшая спутница жизни убита. А ваш сын находится под подозрением.

– Я это воспринимаю очень серьезно, – ответил Баптист. – Поэтому и хочу защитить свою семью. Мы к этому не имеем никакого отношения.

Он вел себя, как его сын, только тот сидел не шевелясь в патрульной машине, бросая в лицо полицейским свое молчание, словно оружие. Оба, отец и сын, были одинаковы, хотя внешне ни капли не походили друг на друга. Ханнес вспомнил о Лотте и Расмусе. Он не хотел о них думать, когда проводил расследование, не желал осквернять детей смертью и трауром. И все же комиссар не мог отделаться от этих мыслей.

Даже если бы они оказались убийцами, он бросился бы под поезд ради того, чтобы их защитить.

Баптист оказался сильным противником.

Дверь открылась, и в комнату вошел Вехтер, окруженный облаком свежего сигаретного дыма. Наверное, он курил снаружи.

– Вы начали без меня? Одну минуточку, я только возьму себе стул.

Вехтер поднял с офисного стула стопку папок с бумагами, выкатил его вперед и плюхнулся на сиденье, которое протестующе скрипнуло под его весом. Стокилограммовый человек в черном костюме отвоевал обратно кабинет одним своим присутствием. Этот полицейский участок снова принадлежал им.

Вехтер виновато улыбнулся:

– Мне очень жаль, я как раз был на конфиденциальном совещании. На чем вы остановились, Ханнес?

– Мы говорили об Оливере. Чем занимался ваш сын, пока вы были во Франкфурте?

– Не имею ни малейшего понятия. Мы созванивались около полудня, и все еще было в порядке. После этого я не получал от него известий.

– Разве он не должен был находиться в школе?

Баптист заерзал на стуле:

– В настоящее время он не ходит в школу. В последней возникли… сложности. Потасовки на школьном дворе. Мы сейчас подыскиваем новое учебное заведение, которое будет лучше соответствовать нашим требованиям.

– Вы знаете, что школьное обучение у нас обязательно?

Ответа не последовало. Местное управление по делам молодежи наверняка дружило с Баптистом.

– Значит, ваш четырнадцатилетний сын не ходит в школу и весь день предоставлен самому себе? – подытожил Ханнес. – Все верно?

Лицо Баптиста стало суровым:

– Я пытаюсь делать все, что в моих силах.

Ханнес что-то записал на листке, прикрывавшем столешницу. Здесь уже накопился целый ряд пометок.

Франкфурт бизнес

Франкфурт апартаменты

телефон – сотовый

кредитные карты

дом, обыск прокуратурой (?!)

управление по делам молодежи

Внизу он дописал:

школа

Не поднимая взгляда, Ханнес выпалил следующий вопрос:

– Кто избил вашего сына, господин Баптист?

– Не имею ни малейшего понятия.

– Видите ли, меня это удивляет больше всего, – произнес Вехтер, который до сих пор молча слушал, скрестив руки на груди. Он наклонился к Баптисту и вперил в него взгляд, словно тот был самым важным человеком на свете. – У нас есть заключение судмедэкспертов. Врач уверен, что на этот раз мы имеем дело со случаем насилия в семье. – Комиссар подмигнул Баптисту. – Но это ведь не могли быть вы, вы же находились во Франкфурте, не так ли? Что наверняка подтвердят ваши коллеги. Кстати, кто это может сделать, не подскажете? И с кем встречался Оливер?

Ханнес, играя роль наблюдателя, откинулся на спинку стула и предоставил Вехтеру право действовать. Баптист молчал, но не сводил с него глаз.

– Вас, наверное, также должен интересовать вопрос: кто же избил вашего сына?

Сдержанный кивок вместо ответа.

– Ну, значит, мы хотим одного и того же. Вы всеми средствами поможете нам выяснить, кто избил вашего ребенка.

– Конечно.

– Хорошо. Нам еще нужны показания Оливера. Я предлагаю взять их в привычной для него обстановке. Его должны отпустить утром. Когда к вам подъехать?

– Это исключено. – Баптист нахохлился, как замерзшая синица. – Мой сын не сможет этого сделать по состоянию здоровья.

– Кто присматривает за ним, когда вы на работе?

– Никто, я же вам сказал, он и сам… – Баптист осекся, не закончив предложения.

– Чудесно, – произнес Вехтер и улыбнулся на все тридцать два зуба. – Значит, ему уже немного лучше, если вы можете оставить его на целый день одного. Итак, в котором часу? В шесть?

Баптист сплел пальцы на руках, словно обдумывал информацию.

– Я и мой юрисконсульт будем присутствовать при этом, – наконец произнес он. – Двадцать минут. И, если Оливер захочет, мы немедленно прервемся.

Вехтер встал и протянул Баптисту руку:

– Тогда до скорой встречи. Не забудьте свой кейс.

Баптист поднялся, застегнул пальто и взял со стола Ханнеса чемоданчик.

– И еще одно, – сказал Ханнес, когда Баптист уже подошел к двери. В руках комиссар держал заключение судмедэксперта. – У вашего сына обнаружили два старых перелома ребер, давно заживших. Откуда они у него?

Баптист остановился как вкопанный. Не оборачиваясь, он произнес:

– Оливер катается на скейтборде. Часто получает травмы.

– Вы имеете в виду, что ваш сын ломает кости, а вы этого даже не замечаете?

Баптист обернулся:

– Я не знаю, о чем вы говорите.

Взмахнув полами пальто, он скрылся в коридоре.


Несмотря на то что в зале толпилось не меньше сотни людей, здесь царила удивительная тишина. За двумя длинными столами люди обедали, толкались с тарелками между детскими колясками и инвалидными креслами или занимали очередь к окошку, где выдавали еду. Перед Элли стояла женщина, которая, казалось, надела на себя всю свою одежду, отчего приобрела форму шара. Позади Элли в коляске-трости хныкал маленький ребенок, мать пыталась засунуть ему в рот соску. Ее лицо казалось выцветшим, несмотря на тщательно наложенный макияж. В отличие от женщины-луковицы, ее одежда выглядела вполне прилично, а коляска была известной марки. Лишь немногие посетители этой благотворительной столовой при доме церковной общины на первый взгляд выглядели как нищие. Не сразу удавалось рассмотреть поношенные куртки, отросшие у корней седые волосы, потертые брюки. Бедность проникла в сердце общества и пожирала его изнутри.

Элли встала в конец очереди, чтобы не распугать клиентуру столовой своим полицейским удостоверением. Так она могла спокойно понаблюдать за Джудит Герольд, которая суетилась со своими коллегами у раздаточного окошка: чепец на коротко стриженных волосах и белый фартук. Шеф-повар в колпаке выкрикивала из кухни указания.

– Спагетти или айнтопф[12]? – все время спрашивала Джудит Герольд.

Наклонившись к посетительнице, она погладила ребенка по голове, посмеялась шутке. Элли все больше казалось странным, как такой человек мог быть для Розы Беннингхофф не просто соседкой. Все, что тут происходило, казалось таким далеким от Розы. Если бы Элли смогла разрешить эту загадку, то и убитую поняла бы лучше.

Подошла очередь женщины-луковицы, и Джудит Герольд, не спрашивая, налила ей в тарелку густого супа, поговорила с ней, назвав ее госпожой Гребель, и пожала на прощание ее смуглую грязную руку. Теперь настала очередь Элли.

– Спагетти или айнтопф?

– Спагетти, – ответила она и просияла улыбкой. Джудит Герольд выглянула из-за своих кастрюль, ее лицо помрачнело.

– Урсель, мне пора! – крикнула она через плечо. – Может меня кто-нибудь заменить?

Вскоре они уже сидели на ступеньках лестницы среди коробок со сборниками псалмов. На коленях у Элли в пластиковой миске дымились спагетти болоньезе, и она едва сдерживалась, чтобы не накинуться на еду, как волк.

– Фкуффно, – прошамкала она.

– Да, наша Урсель отлично готовит в этой благотворительной столовой. В этом смысл ее жизни. Она даже уговорила священника, чтобы тот заказал для нас профессиональное оборудование.

– И все это только для бедных?

– Что значит «только»? – Джудит Герольд навертела спагетти на вилку. – Эти люди действительно способны оценить ее старания, они ведь не могут в полдень заказать себе обед из трех блюд в кафе на углу.

– И вы здесь работаете?

– На общественных началах. На полный рабочий день не выхожу, я инвалид, но не могу же я круглые сутки сидеть дома, правда? – Это не был вопрос, скорее утверждение. Однако тут разговор ни о чем для Джудит Герольд закончился. – Вы пришли сюда не ради вкусной еды, так ведь?

– Почему вы не рассказали нам, что Роза Беннингхофф уволилась с работы?

Джудит Герольд опустила тарелку, рука с вилкой застыла на полпути ко рту.

– Уволилась? Но… почему?

– Вы об этом не знали? Мне казалось, что вы как подруги должны были поговорить об этом.

– Я тоже так думаю… – Женщина отставила полупустую тарелку в сторону. – Я видела, что она хочет перемен. Она сделалась беспокойной. Но об увольнении я ничего не знала. – Джудит сглотнула слюну. – Похоже, она собиралась уехать из города. Она всегда уезжала из города, если он ей больше не подходил. Я потеряла бы ее так или иначе. Почему она ничего не сказала, черт возьми?

Она поджала губы. Элли с трудом могла понять, что это значило для нее – быть обманутой и довериться во второй раз.

– Покинуть город? Значит, она не впервые уезжала?

– Она никогда не задерживалась долго на одном месте. Когда она переехала сюда, Мюнхен стал для нее уже девятым местом жительства – новый большой город. Роза рассказывала об этом так, словно этим можно было гордиться.

Элли промолчала: ей как раз недавно удалось перебраться из Верхнего Пфальца в столицу земли – Мюнхен. Эта идея – в новом городе всякий раз начинать жизнь по-новому – показалась ей привлекательной. Только бы подальше от баварской зимы.

– Теперь я понимаю, что она готовилась отсюда сбежать, – произнесла Джудит Герольд. – Иногда такое чувствуешь.

– Что именно?

– У Розы вдруг не осталось времени, она даже перестала заботиться о своем приемном сыне.

– Оливере Баптисте? – Элли внезапно осознала: Джудит Герольд не могла знать, что они задержали мальчика. – Он часто навещал ее?

– Она была ему как мать. Роза поддерживала его, кормила после школы. Он больше любил бывать у нее, чем дома. И неудивительно, при таком-то отце.

– И даже после того, как их отношения прекратились?

– Конечно. Роза несколько лет жила с его отцом. Но ребенка просто так не оттолкнешь, если отношения закончились, правда?

Это была одна из причин, по которой Элли не хотела заводить детей. Когда появится ребенок, то от бывшего больше не сбежишь. Она и другой зарок себе дала: обходить мужчин с детьми десятой дорогой. В конце концов это чудо устроится у тебя на кухне, а ты должна будешь готовить ему какао.

– Расскажите мне про Оливера.

Джудит Герольд покачала головой:

– Тут почти не о чем рассказывать. Тихий ребенок, сразу замыкался в себе, когда я приходила. – Она выпрямилась, словно хотела сейчас же вскочить. – Мне нужно идти работать.

– Вы что-нибудь знаете о Баптисте-старшем? – спросила Элли.

– Я его избегала, он был ее проблемой, а не моей.

– Что вы имеете в виду, когда говорите «ее проблемой»?

– Они ведь расстались, не так ли?

– А почему? Из-за чего эти отношения пришлось прекратить?

Джудит Герольд принялась теребить фартук.

– Понятия не имею. Об этом вы должны сами у него спросить.

– Госпожа Герольд, – произнесла Элли строже, чем собиралась, – вы были лучшей подругой госпожи Беннингхофф. Вы ведь обсуждали с ней эти отношения. Если вы что-то знаете о господине Баптисте, то обязаны нам сообщить.

– Я ничего о нем не знаю. Мне нужно что-то выдумать? – Джудит встала, выпрямила ноги и помассировала колено. – Очень жаль, но я больше не могу сидеть, мне нужно все время двигаться. Надеюсь, я хоть чем-нибудь вам помогла.

– У вас будет время завтра в первой половине дня, чтобы прийти к нам и подписать протокол?

Джудит Герольд на миг застыла.

– Конечно, – наконец ответила она.

Элли, стуча каблуками, поднялась по лестнице. Новых ответов она не получила – лишь новые вопросы.

Например, о чем умолчала Джудит Герольд, говоря о Баптисте. И почему она так заторопилась.


Одинокая снежинка залетела под навес и, подхваченная восходящим потоком воздуха из вентиляционной шахты, сделала круг почета возле сигареты Вехтера, прежде чем залететь ему за шиворот и растаять под воротником. Он шлепнул себя по шее, будто это был комар. Снег словно намеренно вытворял такие штуки.

Конечно, они не стали ждать до завтра, чтобы поговорить с Оливером. Они еще раз наведались в больницу, собираясь провести допрос без соглядатаев. Вехтер думал, что они сразу же смогут приступить, но по дороге в больницу Ханнес рассказал о своей проблеме с Целлером и постепенно успокоился только сейчас, после третьей сигареты.

Вехтер не удивился жалобе в порядке служебного надзора – он ее ждал. Это было только начало. Он лишь думал, что сперва попытаются запугать его самого, чтобы отступился человек, который руководит расследованием. Но, наверное, в этом-то и состояла стратегия Баптиста: вырвать самого слабого из стада и изолировать. Нет, Ханнес не был слабым, напротив. Баптист никогда не стал бы так недооценивать Ханнеса, он был слишком хитер. Нужно подождать, пока Баптист не устроит какую-нибудь дымовую завесу или применит оружие потяжелее.

– Он всего лишь пускает пыль в глаза, Ханнес, – сказал он. Вехтер просто подумал вслух: первый признак того, что он становится странным.

– Без паники. Я не из пугливых. – Голос Ханнеса почти срывался.

Беременная женщина и мужчина с трубками возле носа и кислородным прибором дыхания взглянули на их сигареты.

– Тс-с-с, не так громко, люди же смотрят, – шикнул Вехтер.

– Как мы будем продолжать расследование? – спросил Ханнес в сотый раз.

– Как обычно, – ответил Вехтер в сотый раз. Он понизил голос.

Пожилая дама на ходунках подошла к месту для курения, объехала со скрипом двоих полицейских и выпустила облако дыма.

– И поэтому мы сейчас приступим к работе. Ты успокоишься, и мы нанесем визит Оливеру Баптисту.

Входя в клинику, Вехтер придержал дверь. Ему показалось, что пожилая дама тихонько произнесла: «Жаль».

– Ты же не веришь в то, что мальчик сегодня заговорит, – сказал Ханнес.

Вехтер что-то пробормотал себе под нос. За несколько секунд больничный воздух окутал Вехтера, словно жесткая пленка, каждый шаг давался с большим напряжением. Неудивительно, что люди в таких местах не становятся здоровее.

Но мысли у него были такие же, как у Ханнеса. Если Оливер Баптист сегодня не заговорит, их шансы выбить из него показания будут стремиться к нулю. Мальчик исчезнет за стенами виллы Баптиста. Под охраной армии юристов и консультантов его воспоминания об убийстве будут все больше превращаться в то, что станут ему нашептывать адвокаты и отец.

Если бы только к нему вернулась память!

Когда Вехтер толкнул двустворчатую дверь в отделение, то увидел, что они приехали слишком поздно. Дверь в палату Оливера была распахнута. В коридоре стоял Баптист-старший и кому-то звонил. Он стоял к ним спиной, но Вехтер сразу узнал его по осанке: прямой и готовый к прыжку. Рядом с его сыном находился мужчина в темном костюме, наверное адвокат Баптиста. Его Вехтер еще ни разу не видел.

Баптист и его сопровождающий выглядели не как посетители больницы, а скорее как инвесторы, желающие купить ее.

И только Оливер нарушал эту картину. Он натянул на голову капюшон толстовки, лишь несколько локонов выбивались из-под него. Большие солнечные очки закрывали глаза. У его ног лежала спортивная сумка. Мужчина в костюме наклонился и подобрал ее.

– Можете оставить сумку, – дружелюбно сказал Вехтер, словно сам хотел отнести ее в машину. Только идиоты могли не услышать за этими словами звон военной стали.

Мужчина отдернул руку: он идиотом не был. Оба обернулись. Баптист, не прощаясь, прервал разговор по телефону.

– Как я вижу, тебе уже лучше. Это хорошо. Мы тут припомнили, что хотели задать тебе пару вопросов. Я могу обращаться к тебе на «ты», правда?

Темные стекла очков обернулись к комиссару.

Вехтер ничего не мог увидеть за ними, лишь отражение собственного силуэта. Преступник или жертва? Или и то и другое? Сколько личин может носить один человек? Много. Он вспоминал, как в какой-то момент лицо Оливера исказилось от боли и как оно в следующий же момент стало совершенно безучастным, словно приступ случился у кого-то другого.

«У кого? Кто ты на самом деле?» – мысленно спрашивал Вехтер.

Баптист встал перед сыном, скрестив руки на груди, – прямо-таки разъяренный Наполеон.

– Вы напрасно приехали. Мой сын еще не в состоянии выдержать допрос.

– К вам я сегодня ехать совсем не хочу, господин Баптист. А что касается вашего мальчика, то он сам может мне сказать, хочет он с нами общаться или нет.

– Вы злоупотребляете моим доверием. Мы с вами договаривались на завтра.

– Если Оливер уже поправился настолько, чтобы оставаться одному, то он наверняка может побеседовать с нами. – Это была первая реплика Ханнеса. Он держался позади, засунув руки в карманы.

– Это невозможно, – парировал Баптист.

Вехтер наклонился к Оливеру:

– Это правда? Ты не хочешь говорить с нами?

Оливер отвернулся. В присутствии отца он не осмелился бы возражать.

Вехтер выпрямился.

– Это не допрос, господин Баптист, просто предварительная беседа. Ваш сын – важнейший свидетель. – «И наш главный подозреваемый», – мысленно добавил он. – Рано или поздно нам все равно придется с ним поговорить.

– Наш домашний доктор был вчера здесь и осмотрел его. Оливеру сейчас нужен абсолютный покой. Разрешите представить: это господин доктор Ким, мой адвокат. Господин доктор, вы хотели что-то отдать полицейским?

Мужчина в темном костюме, стоявший на заднем плане, в тени Баптиста, теперь вышел к Вехтеру и с холодной улыбкой вручил ему скоросшиватель:

– Здесь медицинское заключение. А сейчас прошу нас извинить.

Вехтер взял папку. Она была тонкой, да и диагноз оказался коротким. Комиссар попытался глубоко вдохнуть, но в этом больничном коридоре не было воздуха.

Тихий щелчок пластика заставил его отвести взгляд. Оливер снял очки, его светлые глаза смотрели на Вехтера еще пронзительнее, чем вчера. Этот мальчик становился все более открытым, словно он хотел сбежать от всего, просто исчезнуть. Отец потянул Оливера за запястье, но тот не двигался с места.

– Пойдем уже. On y va?[13] Домой. – Баптист обхватил Оливера одной рукой, а второй взял за плечо, так что мальчику пришлось шагать вперед.

Оливер бросил еще один, последний взгляд на Вехтера через плечо, и в нем было какое-то послание. Вехтер не мог расшифровать его, оно исчезло, и двустворчатая дверь закрылась за ними.


Пальчики Лотты подрагивали, когда Ханнес взял ее за руку. Такая маленькая ручка в такой огромной лапище. Ее ножки лежали на коленях у Йонны, сидевшей на софе. Во время сна от девочки исходил удивительный детский аромат. Расмус, старший сын, лежал в пижаме на полу перед потрескивающим камином посреди груды деталей конструктора «Лего». Ханнес расстегнул воротник, но так и не смог избавиться от чувства, что в комнате не хватает воздуха. Полено в камине щелкнуло, зашипело и рассыпалось пылающим жаром, распространяя волну тепла. У Ханнеса чесалось все тело. Еще пару часов назад он не верил, что сможет когда-нибудь согреться, теперь же мечтал о лыжной прогулке в горах.

Он рассказывал Йонне о своем дне, и какая-то бездна понимания разверзлась и поглотила все его проблемы.

Она не провоцировала его, не расспрашивала, в какое дерьмо он вляпался, не советовала ему, как лучше выпутаться. Вместо этого она приготовила чай и помассировала Ханнесу плечи. Он не хотел чая, и плечи были в полном порядке. Случались времена, когда они горячо спорили ночи напролет. Во время таких бесед он чувствовал себя ребенком, который прыгает с воображаемым лазерным мечом, размахивает им и кричит: «Фррррым, фррррым!»

Почему Йонна всегда оказывалась на его стороне? И почему у него всегда возникали уникальные проблемы?

Ханнес осторожно тронул Расмуса пальцем ноги.

– Этим еще не пора в постель?

Йонна оторвалась от книги и, искренне удивившись, взглянула на Ханнеса:

– Они ведь и так чудесно спят. Зачем им в постель?

Он осторожно переложил голову Лотты на край дивана и встал. Флисовая куртка висела на спинке, Ханнес подхватил ее и надел.

– Куда это ты собрался в такое время?

– Подышу свежим воздухом, – обернулся к ней Ханнес.

В лицо ударил морозный воздух. Хорошо! У него замерзнут мозги, и он не будет всю ночь мысленно вести расследование. Он отошел от крыльца на несколько шагов, пока не оказался в темноте. Глаза постепенно привыкли к ней. Даже здесь, наверху, слышался далекий шум оживленной трассы. Здесь было так тихо, как хотела Йонна. Но Ханнесу нравился этот едва слышный гул, словно тонкая нить, связывавшая его с цивилизацией, которая отсюда выглядела как лиловое мерцание на горизонте. Внизу блуждающие огоньки – красные стоп-сигналы машины – удалялись в сторону тусклого зарева. Червь желания точил его изнутри. Желания большого города.

И еще он хотел курить.

Ханнес стоял в одиночестве. Красноватый огонек загорелся в темноте и снова погас, пропав в метровом сугробе. Там можно было пройти только по узкой дорожке между белыми стенами. Ее приходилось чистить снова и снова изо дня в день. Огонек опять появился…

Лили. Ханнес думал, что она в своей комнате. Нет, не тут-то было. Ее узкий силуэт в пуховике поднялся на фоне ночного неба. А она приехала к ним еще без теплых вещей.

– Заходи обратно, Лили. На улице холодно.

Ханнес тут же стал проклинать себя за эту фразу. Конечно, было холодно, это она и сама знала. Ему нужно прекратить разговаривать с дочкой как с маленьким ребенком.

Лили обернулась и взглянула на него. И этот взгляд был холоднее воздуха. Потом она снова посмотрела на небо.

«Застегни куртку!»

«И без шарфа, да ты с ума сошла?»

«Мы же просили тебя не курить».

Этих фраз Ханнес не произнес. Иначе он превратился бы в говорящего робота-родителя. Вместо этого он проследил за ее взглядом. Вверху на небе раскинулось море звезд с блеклой лентой Млечного Пути. Лили отправилась в конец сада не для того, чтобы выкурить сигарету. Здесь, на горе, в темноте открывался прекрасный вид на звездный купол, не засвеченный огнями большого города и автобана. Извечное небо.

Ханнес вытащил телефон из кармана. Всего пара нажатий на экран – и на нем появились звезды. Он поднял телефон вверх, и программа отобразила созвездия.

– Это Малая Медведица. Я ее никогда без помощи не нахожу. А на той стороне – Орион.

Лили обернулась:

– Что у тебя там?

– Это приложение к телефону, которое указывает названия звезд и созвездий на небе. Направляешь телефон вверх – клац! – и ты уже знаешь, что над тобой созвездие Плеяды.

– Ух ты! – Лили швырнула окурок в сугроб и подошла ближе. – Можно я попробую?

– Конечно. Смотри, это – Большая Медведица, но ее я и так узнаю. Там, вверху, должна быть Полярная звезда, да?

– Верно! – Лили выхватила телефон у него из рук, ее лицо осветило мерцание звезд или дисплей. – А вон там Козерог! А вот… Секстант. Единорог. Я о таком и не слышала… Дерьмовый день был?

Спросила она просто, мимоходом, так что Ханнес едва услышал ее слова.

– И как ты до этого додумалась?

– Ну, у тебя в руке окурок, хотя ты строишь из себя мистера Только-не-при-детях.

Ханнес не мог не рассмеяться:

– Тонко подмечено. Но ничего серьезного. На меня написали жалобу в порядке надзора.

Чем чаще Ханнес повторял это немыслимое, типично немецкое нагромождение слов, тем смехотворнее оно ему казалось, словно номер в кабаре.

– А что это значит?

– Что кто-то на меня жалуется.

– Что ты натворил?

– Почему ты уверена, что я что-то натворил?

– Что-то плохое?

Он наклонился к уху дочери и, понизив голос, произнес:

– Это секретная информация.

Квок.

Они обернулись. Курица сидела на изгороди. Она не должна там сидеть. Она со своими недоразвитыми крыльями вообще не могла туда залететь. Курица склонила голову набок и уставилась на них злобными маленькими глазками.

Ко-кок.

– О нет! Как же ты туда попала? Как ты выбралась из сарая?

Ханнес потянулся за курицей, но схватил пустоту. Проворные тени мелькали на дороге в курятник, там было всего пять или шесть птиц, наверное. Ханнес не мог их точно подсчитать в темноте. Он махал руками, кричал: «Кыш, кыш!», – но куры его авторитетом пренебрегали и бегали по его ногам.

– Лили, помоги-ка мне!

Она не сдвинулась с места, лишь поднимала поочередно ноги, под которыми бегали куры.

– Я этого не умею. И-и-и-их, убери этих мерзких существ!

– Черт! – Ханнес схватил одну курицу, но маслянистые перья выскользнули у него из рук, и птица припустила к дому. Неверное направление.

– Ты вполне могла бы помочь, раз уж тут оказалась.

Лучше б он этого не говорил.

Нет, он хотел это сказать.

Лили стояла в темноте, Ханнес не мог видеть ее лица.

– Я не твоя подсобная работница. Если я здесь только для того, чтобы ковыряться в куриных какашках, то пошел ты…

Полы ее куртки развевались, пока Лили, тяжело ступая, брела к дому, не оборачиваясь.

Ханнесу удалось поймать одну курицу, она трепыхалась у него в руках.

– Лили!

Курица повернула голову, посмотрела на него и нагадила ему на ботинки.

Кок.


Который час? Зеленые цифры будильника показывали 1:30. Дня или ночи? Жалюзи были опущены, в окне темно.

Скрип.

Оливер испугался. Он не спал. Или ему снилось, что он не спал? Только бы не снова… Его глаза были открыты или нет? Если он сможет пошевелить ногами, значит, он действительно не спит, значит, это не сон. Пальцы двигались под одеялом. Получилось.

Опять раздался скрип.

Кррррк. Кррррк.

Пять шагов туда, пять шагов сюда.

Он знал этот звук. Еще с детства.

Очертания предметов в комнате стали четче. Его комната. Постеры на стенах, черная громада платяного шкафа. Оливер поморгал, вглядываясь в темноту, глаза искали, за что бы зацепиться. На письменном столе тлел огонек его «Мака» в спящем режиме, рядом лежали его игровая приставка, его планшет, который он никогда не выключал: он вибрировал и вспыхивал экраном, стоило коснуться его пальцем. Ворота во внешний мир.

Он дома.

Поездка в автомобиле – сущий ад: каждый поворот, каждая кочка – боль. Зачем только они взяли его с собой? Обычное дело: никто не спрашивал, чего он хочет.

Оливер поднял голову, слушая ночь. Скрип ненадолго прекратился, потом возобновился. Мальчик пошарил по прикроватному столику. Нету. Его телефона не было на привычном месте. Где же эта чертова штуковина? Там стоял лишь поднос со стаканом воды и таблеткой. Оливер залпом выпил воду и бросил таблетку в ящик столика.

Кто знает, что ему подложил папа? Он не станет это принимать. Лекарства из клиники постепенно переставали действовать, каждое движение отдавалось тысячью уколов в теле. Несколько часов назад он проглотил две таблетки аспирина, которые взял в шкафчике в ванной. С тем же успехом он мог выпить пару драже глюкозы.

Ему нужно было оставаться в больнице. Глупо хотеть обратно в клинику.

Оливер должен был радоваться, что находится дома, в собственной постели, под кучей одеял. Его кровать была похожа на ложе в юрте кочевника, разве что медвежьей шкурой не украшена. А вместо нее – гора шерстяных одеял. Их собиралось все больше и больше, без них Оливер не мог заснуть в ледяном доме. В какой-то книге он прочел о человеке, который зимой поверх одеяла набрасывал шубу. Отрадно представлять, как лежишь под тяжелой шубой, она шуршит, когда переворачиваешься, запах меха и кожи бьет в нос. Как бы там ни было, но у него есть только одеяла.

Он в западне.

Четыре стены и дверь.

Спустив ноги с края кровати, он прошлепал к двери; пол холодил подошвы. Ключ торчал в замке. Слава богу, папа его не обнаружил. Он провернул ключ дважды. Перед глазами заплясали яркие пятна: Оливер встал слишком быстро, стены закружились хороводом. Мальчик оперся на ручку двери. Ему показалось или шаги в соседней комнате на секунду затихли? Он затаил дыхание. Шум возобновился.

Крррк. Крррк.

Пять раз туда, пять раз сюда.

Оливер прислонился к двери, прижал руки и лицо к прохладному дереву.

Такое он уже здесь однажды пережил. Он попытался вспомнить. И весь его мир завертелся в противоположную сторону.

Он прислоняется к двери, кладет руки на холодное дерево и прислушивается. Вокруг темно. Он слышит голоса.

Видение рассеялось, Оливер пытался уловить его, но оно оказалось быстрее. Пропало. Как сон. Забывается, снова вспоминается, потом опять забывается. Он присел на корточки. Как он тогда сюда попал? Его сердце колотилось, как после пробежки.

Воспоминание оставалось здесь, его можно было схватить, нужно только протянуть руку, но та словно покрылась тонкой коркой льда.

Невидимое.

Недостижимое.

Оливер прополз на четвереньках обратно к кровати, взобрался на нее и накрылся одеялом с головой.

Папа всегда ему говорил: «Это давно прошло». Это наследство его матери, она передала это ему по наследству. С этого времени он больше не мог сам себе доверять.

Аспид спал. Он не помогал ему.

Глава 4

Рыхлый снег

Тяжелая деревянная дверь в адвокатскую контору была лишь прикрыта, Элли толкнула ее.

– Есть тут кто?

Ей назначили встречу на семь часов утра. Какая наглость! Послание было однозначным: клиенты не должны были испугаться шастающей тут толстой тетки из полиции. Ну и черт с ними, она быстро заберет электронный архив документов, а впереди будет еще целый день работы. Это в любом случае лучше, чем таскать ящики с папками. Элли стояла в пустом кабинете, а вокруг дрожала зыбкая реальность раннего утра.

Двери были распахнуты; тронутые сквозняком, что-то шептали бумаги в пустых комнатах.

– Эй, я пришла… Есть тут кто-нибудь?

Может, она не туда попала? Может, пока позаимствовать у них кофе? Если никто вскорости не явится, она воспользуется кофе-машиной. Элли обследовала весь коридор. Лишь из одной комнаты пробивался свет: не из кабинета, а из кладовки. В ней не оказалось ничего, кроме путаницы из кабелей, телефонных розеток и мониторов. В углу жужжал компьютер, тарахтел вентилятор; корпус был перевязан скотчем. Элли не хотелось ничего трогать. Она прошла по темному коридору и остановилась возле двери, которая была опечатана полицией. Если уж нужно кого-то ждать, то можно пока получше осмотреться в кабинете Беннингхофф. Она сломала печать и открыла дверь, окунулась в застоявшийся воздух. Света уличных фонарей и ламп в коридоре было вполне достаточно. Комната казалась голой, тщательно убранной, словно женщина была еще жива. Письменный стол, стул, компьютер, принтер: прежде всего – рабочее место. Шкафы для папок пустые, нет даже налета пыли. Промежуточная станция. Элли вспомнила о документе из бюро прописки. Беннингхофф никогда не жила больше двух лет в одном и том же городе, она переезжала в следующий мегаполис, где потом могла оставить после себя еще один пустой стол. Здесь больше не было и следа Розы Беннингхофф.

Дверной проем закрыла тень, раздался лязг. Элли обернулась. В проходе виднелся силуэт человека в длинном пальто, лицо затенял капюшон. Не хватало только косы[14].

Элли смерила его взглядом с головы до пят.

– Слава богу, я уж думала, что не дождусь здесь чашки кофе.

Человек откинул капюшон, раздался голос, словно исходящий из ада, в котором, однако, чувствовался привкус виски и сигарет:

– Я не хотел вас пугать. Вы, наверное, и есть та дама из полиции. Меня зовут Алекс.

– Никакая я не дама и никогда не пугаюсь. – Элли пожала протянутую руку, которая, казалось, состояла только из костей, скрепленных серебряными кольцами. – Моя фамилия Шустер, я из уголовной полиции Мюнхена. Я пришла, чтобы забрать документы. На жестком диске, если можно.

Она еще никогда не видела столько оттенков черного в одежде одного человека.

– На адвоката вы не похожи. Я редко встречаю адвокатов, которые поклоняются дьяволу.

– Я системный администратор. – Алекс распахнул пальто. На футболке красовалась надпись: «Bow Before Me, For I Am Root»[15]. – Я уж давно бросил всем поклоняться, это почти так же вредно, как и курение. Хотите кофе?

– С удовольствием. Он так же вреден, как и поклонения.

Элли прошла за Алексом в кофейную комнату – крошечный чулан, в котором как раз помещалось два человека. Стоя. Но не с телосложением Элли. Она втянула живот, наблюдая, как Алекс управляется с грохочущей кофе-машиной. Один чалд[16] упал вниз, вода закапала на рабочую поверхность.

– Извините, мало спал. – Алекс повозил кухонным полотенцем по столешнице и сделал только хуже.

– А зачем здесь системный администратор, собственно? – спросила Элли. – Сразу видно, что не для того, чтобы кофе варить.

– Я отвечаю за то, чтобы утром все запустили свои компьютеры, а потом принялись яростно стучать по клавиатуре и кричать: «Вот дерьмо, снова ничего не работает!»

– Ах, вы один из этих типов, которые вечно залезают под стол и возятся там. Такие и у нас имеются в управлении. Мы этих коллег очень любим, охотно насыпаем им соль в сахарницу.

Алекс рассмеялся.

– Вы здесь из-за Розы, да? – Лицо его на миг помрачнело. – Я до сих пор не могу поверить.

– Вы знали госпожу Беннингхофф?

– С тех пор как здесь работаю. – Алекс нажал на кнопку, машина зажужжала, кофейный запах разлился по крошечной кухне. – Не рассказывайте никому то, что я вам сейчас скажу: она была единственным честным человеком в этой лавочке.

– Вы с ней дружили?

– Дружил ли? – Алекс поморщился. – С ней никто не дружил. – Он криво усмехнулся. – Они не знали Розу. Хотя со мной она разговаривала чаще, чем со всеми остальными, но во время беседы с ней очень быстро натыкаешься на стену. Но не на обычную стену. Китайская стена по сравнению с этой – штакетник.

– Но вы сказали, что она была честным человеком?

Это был первый случай, когда кто-то думал об убитой Розе. Нет, второй. Ее подруга Джудит Герольд была связана с настоящей Розой Беннингхофф. Странно, почему она открывалась аутсайдерам? Людям со сложной биографией. И они чувствовали, что в биографии Розы Беннингхофф тоже есть сложные моменты и что-то скрывается за этой Великой Китайской стеной.

– Роза – единственный человек, обращавшийся со мной не как с насекомым, которое копошится под столом и всем надоедает.

Элли надеялась, что не покраснела, услышав эти слова.

– Вы знаете, почему она уволилась?

– Когда она подала заявление, все были ошарашены. Она не завершила свои дела. Роза только сказала, что поступает так по личным причинам.

Алекс протянул Элли чашку кофе, а в свою бросил четыре кубика сахара.

– Вы можете подробнее рассказать об этих причинах?

Элли сделала глоток и тут же получила кофеиновый шок. Все ее синапсы мгновенно проснулись.

– Она не говорила об этом ни слова. Никто не осмелился бы спрашивать. Возможно, это стоило сделать. Просто спросить. – Он поставил звякнувшую чашку в мойку. – Я принесу вам внешний жесткий диск с документами.

Элли ощутила запах сигаретного дыма и кожи, когда Алекс протискивался мимо нее. Удивилась ли она? Он был немного моложе Беннингхофф, вокруг его глаз прорезались первые мимические морщинки. Из них вышла бы совершенно невероятная пара: сдержанный адвокат и фрик. Был ли он влюблен в Розу? Возможно, Алекс вообще не существовал в ее бежевом мире. Мог ли Алекс с тревогой наблюдать за тем, как она связалась с этим Лореном Баптистом?

Алекс вернулся с прибором, похожим на тостер.

– Вот жесткий диск, на котором архивировались в электронном виде все дела госпожи Беннингхофф. Контора работает с электронными документами, это значит, что все сканируется. – Он замялся. – Это устройство с моей фирмы. Смогу ли я получить его обратно, когда вы с этим закончите?

– С вашей фирмы?

– Я и есть фирма. – Алекс широко улыбнулся. – Я знаю, это похоже на мафию. Свожу концы с концами.

– Я обязательно верну. – Элли коснулась его руки и почувствовала, что пальцы у него ледяные. – И тут все документы госпожи Беннингхофф?

Он лишь на долю секунды отвел взгляд в сторону. Но полицейский глаз Элли это подметил.

– Да, все без исключения документы за последние три года. Дольше мы не храним архивные данные.

– Спасибо за кофе.

Она отставила чашку и уже развернулась, чтобы уйти, но Алекс встал в проеме кухоньки, преградив ей путь, и не двигался с места.

– Вы хотели еще что-то сказать?

На лице системного администратора промелькнула нерешительная улыбка, словно Алекс вспомнил какую-то шутку, которую знал только он сам.

– Нет, ничего, – покачал головой Алекс. Он отступил в сторону и протянул ей костлявую руку. – До свидания. И помните обо мне. То есть о моем жестком диске.

– Договорились.

За Элли дверь конторы закрылась на замок. Она там провела, вероятно, около двадцати минут, но ей показалось, что это было путешествие на другую планету, путешествие, из которого она мгновенно вернулась обратно. Жесткий диск с документами оттягивал руку. Долгие часы работы. Следующее задание Элли – выяснить, что на нем есть, но прежде всего – чего на нем нет.


Вехтер молчал всю дорогу. Ханнес оставил его в покое, что-то печатал в телефоне, пытался провести виртуальные шарики через лабиринт. Он знал, что Вехтер думает о том же, что и он. Если они в первые два дня не находили основные нити расследования, шансы раскрыть дело снижались почти до нуля.

У них уже шел день четвертый.

Шарики упали в шредер. Ханнес выругался сквозь зубы и начал проходить уровень сначала. Он не знал, как долго они ехали по заснеженному ландшафту, лишенному зданий.

– Мы на месте, – сообщил Вехтер.

На холме возвышался большой комплекс строений, обнесенный кирпичным забором. Они были in the middle of nowhere[17]. Отсюда не сбежишь. А если кто-нибудь и захочет, то его, скорее всего, пристрелит какой-нибудь рьяный лесник земли Берхтесгаден еще до того, как у него закончатся кока-кола и чипсы. Полицейские проехали по подъездной дороге вверх, потом – через массивные железные ворота, которые медленно закрылись позади их машины. Ханнес просто не мог не обернуться.

Нет, ему не придется здесь остаться навечно и выполнять домашние задания. К счастью, ворота для них вновь распахнутся, но вот для местных жителей они остаются запертыми.

Как должны себя чувствовать те, кто здесь обитает?

Ханнес представлял, что это такое. Он часто вспоминал о времени, проведенном в интернате, о четырех потерянных годах. Иногда он просыпался в три часа ночи в ужасе от этих воспоминаний. Но как здесь чувствовал себя Оливер Баптист?

«К совершенству – через требования к себе»: такой девиз значился на домашней интернет-страничке частной гимназии имени Гумбольдта. Для себя Ханнес его перевел следующим образом: «Сборный пункт для беспризорников из состоятельных семей, оказавшихся слишком тупыми для обычной гимназии».

Вехтер направил машину по хрустящей гравием дорожке, остановился под вывеской «Парковка для учителей».

– Ну-ка быстро в школу, – произнес он. – Ты прилежно выполнил все домашние задания?

– Ха-ха.

Мороз приветствовал Ханнеса, как заклятый враг. Он втянул в себя зимний воздух, кристально чистый и сухой. Вехтер уже рылся в карманах в поисках зажигалки, здесь для него было слишком много кислорода.

– Только пока мы внутри машины, – произнес он, окутав себя облаком сигаретного дыма.

Ханнес осматривал дом: знакомое окружение напоминало ему о здании интерната, построенном в стиле классицизма.

В коридорах висел типичный школьный запах: булочки с колбасой, страх и потные ноги. Две девчонки, хихикая, пробежали мимо них. При виде двух мужчин они склонились друг к другу.

– Олли, – услышал Ханнес, проходя мимо.

Конечно, местные газеты читали и здесь. Оливер Баптист, должно быть, стал главной темой разговоров в этих коридорах.

Дверь в кабинет директора была открыта. Навстречу им вышла женщина и протянула руку:

– Добрый день, моя фамилия Ландес. Я директор школы.

Ханнес иначе представлял себе директора элитного интерната: серые мелированные волосы, нитка жемчуга, разглаженный ботоксом лоб и свинцовая улыбка. Конечно, не такой молодой и, конечно, не в джинсах. Только по рукопожатию Марии Ландес можно было определить, что она умеет быть жесткой, если того требует ее работа.

Кабинет был загроможден массивной темной мебелью времен основания интерната. Наверное, ее не сдвинул бы с места и подъемный кран. Но было и несколько личных вещей: цветы на столе, рисунки учеников на стене и картина в абстрактном стиле – красочный портрет недовольного мужчины в сером парике. На столе стоял поднос с кофейником и фарфоровыми чашечками с золотой окантовкой. Секретарша, которая выглядела так, будто занимала эту должность со времен постройки гимназии, налила кофе в чашки и поднесла им на блюдцах дрожащими руками. Они молча подождали, пока секретарша, ковыляя, выйдет из комнаты.

Директор школы наклонилась вперед, вся превратившись во внимание.

– Чем я могу вам помочь? Такое ужасное дело.

– Расскажите нам об Оливере Баптисте, – попросил Ханнес.

– Ох, это особый случай.

Особый случай – да. На первый взгляд совершенно нормальный гимназист, какие днем стайками носятся по городу: растрепанные волосы, наушники-затычки, пубертатный период во взгляде. Но обстоятельства, при которых они его задержали, были совершенно ненормальными. Возможно, они в этой школе найдут какие-то подсказки: почему Оливер оказался в подвале? Когда его жизнь пошла под откос?

– Что вы подразумеваете под словом «особый»?

На столе лежала раскрытая папка, но директор туда ни разу не взглянула. Ханнес все ниже наклонял голову. Она это заметила и как бы случайно положила руку на документы.

– С чего бы мне начать? Лучше всего с позитивных моментов. Я приму Оливера когда угодно, если он захочет вернуться. Он был очень умным – разнообразие для учителя. – Она скрестила пальцы. – У него были занятные идеи, потому что он еще не знал, чего хочет, но точно знал, чего не хочет. В основном дети здесь похожи на маленьких взрослых – отражения своих родителей. С юного возраста нацелены на приспособляемость и карьеру. Они, наверное, еще в детском саду всегда побеждали в споре за лопатку.

– Я думал, что ваша школа ставит целью именно то, чтобы дети в будущем сделали успешную карьеру.

На лице директора промелькнула улыбка.

– Этот стереотип я часто слышу. К сожалению, есть еще родители, именно они видят в детях маленьких председателей наблюдательных советов акционерных обществ. Я же хочу, чтобы они получили у нас наилучшее образование. Что они вынесут отсюда, это их дело.

– А Оливеру Баптисту было что выносить?

– Да, конечно. Я преподавала ему математику. Оливер мог сорок пять минут смотреть в окно, словно занятие его совершенно не интересовало, а когда я его вызывала, выдавал отличное решение задачи. И совершенно скучающим тоном.

Вехтер ухмыльнулся:

– Со мной в школе тоже такое случалось. Кроме отличного решения задачи, правда.

Ханнес, глядя в окно, вспоминал свои давнишние ощущения, как каждой клеточкой организма хотел вырваться из гимназии. Это воспоминание так крепко засело в теле, что теперь вызвало глухой приступ паники. Он больше не желал находиться в чьей-то власти. Но методы решения в математике он освоил хорошо. Ханнес вернулся к реальности:

– Так вы говорили, что хотели начать с позитивного. А как насчет негативного?

– Оливер очень тосковал по дому.

– Разве это не нормально? – поинтересовался Вехтер.

– Конечно, но если эта тоска когда-нибудь прекращается. У Оливера она не проходила. Мы трижды ловили его на шоссе и возвращали. Он пытался сбежать домой. В четвертый раз мальчик все-таки добрался до Мюнхена, и назад его вернул уже отец. Выражение его лица тогда было… Я еще долго его не забуду.

Ханнес не мог отвести взгляда от окна. По школьному двору шагала девочка с огромным школьным ранцем на спине. Она бесцельно бродила вокруг лавок, глядя в землю, пинала комья снега. Когда его дочка сердилась, ярость словно окутывала ее облаком.

Голос Вехтера отвлек Ханнеса от этих мыслей:

– У него были друзья?

– Да, он быстро находил друзей, но так же быстро и врагов. Оливер открыто давал понять, что считает все здесь бессмыслицей. При этом он провоцировал детей, которые видели в школе трамплин для карьеры.

– Его обижали? – спросил Ханнес.

– Нет, драк и унижений я в своей школе не допускаю. Конечно, всегда случаются ссоры. Но мы их сразу пресекаем.

– С какими школьниками ссорился Оливер?

Он снова вытянул шею, пытаясь рассмотреть документы. Ненавязчивым, но уверенным движением директор закрыла папку.

– Я не назову вам имен. Защита личных данных. Для этого вы должны предоставить судебное постановление.

Он слишком далеко зашел. Один-единственный ученик с трудностями, который все равно вскоре сбежал: это не проблема. Но подозрение об избиениях в школе все же закралось.

– Конечно, мы понимаем, – ответил Вехтер с теплотой в голосе. – Вы ведь не хотите, чтобы родители из-за этого вламывались в ваш кабинет.

Он искоса посмотрел на Ханнеса, словно проговаривая про себя: «Мы раздобудем это дурацкое постановление». Ханнес кивнул в молчаливом согласии.

– Расскажите нам еще что-нибудь об Оливере.

Мария Ландес проследила за взглядом Ханнеса. На стекле появилась легкая испарина. Школьный двор опустел, девочка ушла.

– Не знаю, не наболтаю ли я вам лишнего…

– Мы расследуем дело об убийстве. Вы не можете наболтать лишнего.

– Честно говоря, я даже не понимаю, почему он так рвался домой. – Она закусила нижнюю губу и взяла паузу, прежде чем продолжить. – Когда я прихожу в новый класс, то смотрю на их лица. В каждом классе есть один или два ученика с таким взглядом. Я еще ни разу не ошибалась. Оливер только появился в дверях, и я уже увидела это в его глазах. – Она прикрыла ладонью рот. – О господи, я говорю о нем, словно он умер.

– Так что вы увидели у него в глазах? – спросил Ханнес.

– Он был жертвой.

Она положила руки крест-накрест на папку Оливера.

– Я не стану вас убеждать, просто выясните, что происходит с Оливером, и позаботьтесь о том, чтобы это прекратилось.

– И все-таки он не смог здесь прижиться? – спросил Ханнес.

– Мне было очень жаль расставаться с ним. Но я должна была защитить остальных учеников. Мы не можем оказывать протекцию одному ученику и подвергать опасности остальных.

– Опасности? Это из-за потасовки на школьном дворе?

– Вы это называете потасовкой? – Директор горько рассмеялась. – Его отец это так назвал? – Мария Ландес покачала головой. – Оливер угрожал одноклассникам ножом.


Элли любила запах краски и растворителя. У нее закралось подспудное подозрение: ее подруга Франци стала художницей, чтобы этот запах долго не выветривался. Легальные наркотики, еще и деньги этим можно зарабатывать. Элли тащила громоздкий пакет мимо столов для рисования и полок очень осторожно, чтобы ничего не задеть. Она наступала на мягкие фетровые полоски, которые защищали пол от капель краски. Когда Вехтер отправился на загородную прогулку в гимназию, она улучила момент и навестила Франци. Тем более что визит был чисто деловой.

Франци вышла из комнаты и вытерла руки платком, но что чище, руки или платок, уже было не определить. Все казалось одинаково пестрым.

– Привет, Элли! Ставь это сюда… Погоди… Оп-ля! Я тебе потом дам растворитель, чтобы ты привела куртку в порядок… Вон там, на мольберте. Давай посмотрим!

Они вместе сняли с картины десяток слоев газетной бумаги и отступили на несколько шагов. Красная роза, которая так сияла в квартире Беннингхофф, поблекла на фоне вихря красок в ателье Франци.

– Ты же знаешь, что я не эксперт? – сказала Франци. – Во всяком случае, не по цветочкам. Я не рисую цветочки. Как же я могу тебе помочь?

– Можешь заварить чай масала. И совершить мозговой штурм вместе со мной. Что тебе приходит в голову при виде этой картины?

Франци наморщила лоб и вплотную приблизилась к полотну.

– А у вас разве нет экспертов?

– Есть, но они могут дать только ответы. Это мне не поможет, если я не знаю вопросов.

– Ты позволишь? – Франци вытянула руку.

– Разумеется, – кивнула Элли. – Все отпечатки уже собраны.

Франци провела пальцами по грубой поверхности. Мелкие трещины по мере высыхания краски распространились из центра по всему полотну, расколов его на тысячи фрагментов.

– Что ты знаешь об этой картине?

– Об этом я расскажу позже.

Прищурив глаза, Франци вновь склонилась над полотном, рассматривая углы, потом понюхала его, отошла назад и снова прищурилась.

– За ней плохо следили.

– Она представляет какую-то ценность? – спросила Элли.

– Нет, если за полотном не спрятана пачка денег. Такие вещи не имеют материальной ценности. Мазня для стены над диваном. – Она ногтем отковыряла крошечный кусочек грязи с белого фона. – Страшно подумать, что люди хранят в своих кладовках и подвалах. Но у таких картин часто есть своя история. Забытые биографии. Разбитые надежды. – Она обернулась к Элли, ее глаза поблескивали. – Она выполнена профессионально. Художник обожал свою работу. Он знал, что такое перспектива и как с помощью мазков краски получить глубину. Видишь, цветок словно растет из картины, прямо тебе в лицо. Как он распределил интенсивность оттенков?

Элли встала прямо перед полотном. Она все еще видела перед собой цветок.

– Я, пожалуй, приготовлю чай. – Франци схватила чайник и ушла в кухню-студию.

Ее мужская рубашка, одетая задом наперед, выглядела как халат хирурга. Но пятна краски сзади на джинсах указывали на то, что идея оказалась не такой уж хорошей. Элли никогда не видела Франци без пятен краски на всех возможных и невозможных местах.

– Этот художник – убийца? – бросила Франци через плечо.

– Если я расскажу тебе об этом, мне придется тебя застрелить.

– Понимаю. – Франци вернулась с двумя чашкам ароматного чая и вспененного молока. – В каждом городе есть общества художников. Если хочешь, могу найти их адреса в самых крупных городах. Если повезет, они предоставят вам архивные списки бывших членов.

– А мы обойдем академии искусств. Спасибо, Франци.

– Не за что. Как говорится, художник знал, что делал. Даже если он рисовал цветочек.

– Если честно, я к тебе пришла не из-за каких-то перспектив или мазков. Для этого у нас действительно есть эксперты. Собственно, я и говорить-то с тобой не имела права, но… Ты не видишь в этой картине еще чего-то необычного? Ты ведь понимаешь, что я имею в виду. Ощущения.

– Ах, вечно ты со своими ощущениями!

– Заклинательница картин, – хихикнула Элли.

– Ах, брось, прекрати нести всякую чушь!

Франци встала и еще раз подошла к картине, которая поблекла на мольберте и выглядела совсем крошечной, – старая вещь, потерявшая жизнь вместе с хозяйкой. В квартире Розы Беннингхофф она казалась такой большой, такой сияющей… А теперь эта вещь подходила лишь для мусорного контейнера или для хранилища.

Франци молча постояла, опустив плечи. Спустя некоторое время она обернулась к Элли:

– Эта картина предназначена не нам. Сделана не для продажи. Тут какой-то личный мотив. Она не отсюда. – Франци быстрым движением накинула на картину покрывало. – Забери ее сейчас же, когда уйдешь. Я не хочу ее здесь видеть. У меня от нее мурашки.


– А у вас уютный кабинет. – Джудит Герольд, присев на стул для посетителей, выглядывала из-за гор документов, которые накопил Вехтер. – Могу поспорить, что вы в два счета найдете здесь все, что захотите, хотя выглядит это несколько иначе.

Джудит была первой, кто об этом сказал. Большинство людей, которые впервые видели его кабинет, бежали обратно к двери и разговаривали с ним из-за дверного косяка.

– Вы только назовите мне номер документа, – улыбнулся Вехтер, – и мне придется сделать всего одно движение. У меня тут же появится в руках нужная папка.

– Я ничего другого и не ожидала. – Она поджала губы. Комиссар не мог сказать точно, была ли это шутка. – Это ваш сын на фотографии?

Вехтер обернулся и взглянул на маркерную доску, где висел вымпел футбольного клуба «Мюнхен 1860», плакат с промежуточными результатами матчей бундеслиги и вырезка из журнала, на которой его племянник держал в руках гигантскую щуку.

– К сожалению, нет, – ответил он и включил компьютер. Машина с жужжанием заработала. – Вам не холодно? Я только сейчас прибавил отопление.

– Нет, все отлично.

По лицу Джудит Герольд нельзя было сказать, о чем она думает. Шелковый платок в ее волосах развязался и свисал на плечо. Из-под туники проступали костлявые ключицы. Женщина была еще более худой, чем казалась на первый взгляд: она прятала фигуру под многочисленными слоями одежды.

Вехтер взял протокол допроса от Элли. Всего одно движение, но это было легко. Документы лежали сверху. Во время расследования дела об убийстве им приходилось задавать одни и те же вопросы снова и снова. И снова и снова складывать как под копирку написанные ответы, пока не обнаруживалось несовпадение.

– Спасибо, что смогли ненадолго к нам зайти.

– Ничего страшного. Я ведь в данный момент не работаю.

Секретарша принесла им кофе. Из-за открытой двери донеслись отдаленные офисные звуки: быстрые шаги, телефонные звонки, на которые нужно ответить срочно, не дожидаясь обеденного перерыва. В коридоре «доброе утро» уже передало эстафету пожеланию приятного аппетита – и Вехтер почувствовал, что проголодался. Если у него случалась выездная встреча утром, то первая половина дня казалась бесконечно долгой.

– А коллеги, которая вчера приходила, сейчас нет? – спросила Джудит Герольд.

– Она в данный момент занята. Но не бойтесь, я и сам почти не кусаюсь, прямо как госпожа Шустер.

Джудит внимательно посмотрела на него. Вехтер отвечал на ее взгляд дольше обычного, пытаясь определить цвет ее глаз: зеленый, карий или янтарный? Он так и не смог решить. Веки были подведены карандашом, который больше подошел бы молодой девушке и казался на ее лице неуместным. Когда Вехтер осознал, что слишком долго не отводит взгляд, он прикрыл глаза. Потом снова посмотрел. Может, все-таки янтарный?

– Я вчера уже все рассказала вашей коллеге.

– Тем лучше, тогда много времени нам не понадобится. Мне бы хотелось узнать побольше о друзьях Розы Беннингхофф и ее семье. Вы ведь были очень близки, правда?

Уголок ее рта опустился, на лицо упала тень.

– Я не знаю, существовали ли люди, которые были ей близки.

– Кто вам приходит на ум? Вы, Лорен Баптист… кто еще? Мы нашли адресную книгу госпожи Беннингхофф, но нам хотелось бы узнать, кто из адресатов на самом деле играл некую роль в ее жизни, а кто нет.

– Вы переоцениваете мое значение. Я была всего лишь соседкой, с которой она могла мило поболтать.

– Вот как? Вы сказали госпоже Шустер, что виделись с убитой почти каждый день, обо всем говорили.

– Вы меня допрашиваете, господин Вехтер? – Ее глаза блеснули зеленым, они меняли цвет в искусственном освещении его кабинета, словно кольцо настроения[18].

– Нет-нет, я просто беседую с вами, не бойтесь. – Вехтер откинулся на спинку стула и сложил руки на животе. – Я просто хочу выяснить, с кем контактировала госпожа Беннингхофф. Друзья, родственники, враги… Имена какие-нибудь.

Джудит улыбнулась, тень с ее лица исчезла.

– Я ничего не боюсь. Но и имен, кроме тех, что я вам назвала, больше не знаю.

Она сидела на стуле, выпрямив спину, и не сводила с него глаз. От этого у Вехтера складывалось впечатление, что он находится на экзамене. Он только не мог определить, сдал его или провалился.

– Кто к ней приходил? Кроме вас и Баптиста?

– Я не помню, чтобы к ней приходили гости. Она жила очень уединенно и была рада этому покою. Я не знаю ни одного человека, которому требовалось бы столько покоя.

И, сколько бы он ни обхаживал Джудит Герольд, комиссар все равно не мог заставить ее рассказать о личной жизни Розы Беннингхофф. Если она и знала какие-то подробности, она прятала их, как наседка прячет яйца.

– Возможно, госпожа Шустер вас уже об этом спрашивала, да и я тоже, но я задам вам этот вопрос еще раз: у госпожи Беннингхофф были враги?

– Я думаю, нет, едва ли кто-то мог сблизиться с ней настолько, чтобы стать ее врагом.

«Но у кого-то это отлично получилось», – подумал Вехтер. Убийство – это ведь ультимативный акт враждебности. Этот человек был близок, слишком близок.

– У нее не было даже друзей. Кроме меня, если можно так сказать. Она с собственным братом не разговаривала.

Вехтер наклонился вперед, мысль об обеде как ветром сдуло.

– С братом? Каким братом?

– Ну, брат Розы. Он ведь живет в Мюнхене. Разве вы не знали?

В руке у Вехтера тут же появился телефон.

– Теперь мы это знаем.


Ханнес вошел в столовую и огляделся. Если бы он не нашел своих коллег, то вернулся бы за письменный стол. Он все равно прихватил обед из дома. Левое ухо усиливало все звуки, словно сабвуфер. Гиперакузия – так сказал ему врач, разновидность звона в ушах. Он словно попал под действие наркотиков. Звук сотен вилок, звеневших в тарелках, казался Ханнесу отголоском ада. Вехтер помахал ему. Он занял столик на четверых вместе с Элли и Хранителем Молчания. На тарелках у них лежала не поддающаяся распознаванию снедь.

Ханнес с сочувствием взглянул на нее.

– Дежурные блюда?

– К сожалению, – ответил Вехтер.

– И что дают?

– А разве не видно? Картошку с… хм…

– На твоей тарелке что-то умерло. Прими мои соболезнования.

Невозможно представить, что раньше он тоже питался чем-то подобным. Мертвое животное, жидкости, содержавшиеся внутри коровы.

– Я тоже не знаю, что это за мясо.

– Кто-нибудь видел нашу кошку сегодня?

– Ну-ка вы двое, заткнитесь! – Элли опустила вилку. – Я хочу это съесть. А ты вообще ничего не ешь?

Ханнес поставил на стол лоток и снял крышку. В воздухе распространился аромат красного вина и пряных трав.

– Чечевичный салат с бальзамическим соусом. – Он порылся в наплечной сумке: – Где-то еще должен быть свежий хлебушек…

Глаза коллег внезапно округлились, об обеде все мгновенно забыли.

– По Баптисту.

Ханнес все еще искал бутербродную коробку, а названное им имя уже грозило всем неприятностями. По лицам коллег можно было понять, что это последнее слово, которое они хотели бы сейчас услышать.

– Слушай, Ханнес, отвлекись от него на минутку, – произнес Вехтер, спасая картофелину, утопающую в море соуса.

– На минутку отвлекаются слабаки. Кроме того, я вас так редко вижу всех вместе. – Ханнес разломил ломтик хлеба надвое. – Итак, Баптист. Я хочу поехать во Франкфурт и снова поговорить там с людьми.

Он еще только высказывал эту идею, а она звучала уже не слишком хорошо, прямо как «мания преследования». Но взять свои слова обратно Ханнес не мог.

– Ханнес, ты мне нужен здесь, – произнес Вехтер, не сводя с него глаз. – У нас слишком мало людей и слишком много беготни. Коллеги во Франкфурте все проверят. Назови мне хоть один хороший повод, почему ты вопреки всему должен туда поехать.

Ханнесу нужно было следить за тем, что он говорит. Элли и Хранитель Молчания не знали о вмешательстве Целлера. И не должны были об этом знать. Не потому, что они станут осторожничать. Расследование началось, но стояло на ручном тормозе. При других обстоятельствах они в первый же день провели бы обыск на вилле Баптиста, в его кабинете, в его апартаментах во Франкфурте. С любым другим подозреваемым они поступили бы точно так же. И у них был бы ордер на арест этого мальчика. Отцу не разрешили бы забрать сына из больницы. У них был бы соответствующий персонал и техника – все возможности разрушить этот кокон молчания. Если бы они сразу взяли Оливера под стражу! А теперь, с каждым днем, проведенным в родительском доме, он становился все сильнее. Требовалось время, чтобы наверстать отставание пока еще по горячим следам. Как Ханнесу сформулировать все эти соображения, чтобы они не напоминали жалобу: «Мама, а Баптист мне язык показал»?

– Мы можем подумать вместе? – спросил Вехтер.

Ханнес решил опираться на железные факты:

– Во-первых, мотив. Баптист – бывший сожитель этой дамы. Что, если расставание не было таким уж полюбовным? Может, он затаил на нее злость? Баптист не кажется человеком, который прощает обиды.

Ханнес сунул в рот ложку чечевичного салата. Оливковое масло, эстрагон, щепотка розмарина.

– М-м-м, на вкус еще лучше вчерашнего. Хорошо пропитался. Итак, во-вторых: поведение во время расследования. Баптист ведет себя на допросе так, будто совершенно не заинтересован в том, чтобы это убийство раскрыли, оказывает давление на руководство и выгораживает сына…

– В-третьих: у него алиби. – Элли сунула в рот картофелину, поморщилась и отодвинула тарелку от себя. – Его деловые партнеры подтвердят встречи и совместный ужин.

– Это алиби сокращается до сказанного и написанного одним человеком, и именно его я и хочу рассмотреть под микроскопом. Хочешь попробовать?

Элли сунула вилку в его судок, не успел он и глазом моргнуть.

– В-четвертых: кто-то здорово избил его сынка. Если это сделал не отец, то кто? Мы ищем какого-то незнакомца? Маловероятно. Самая большая опасность для детей исходит от собственных родителей.

– Ты еще руководствуешься категориями «во-первых», «во-вторых», «в-третьих»? – спросила Элли с набитым ртом. – Или ты все же развяжешь ленту, которой стянуты твои мысли, и пусть она трепещет на ветру?

– Это структура, моя дорогая. Это структура.

Его ложка стукнулась о металл. Три чужие вилки накинулись на его обед. Ханнес со вздохом пододвинул лоток к центру стола. В кабинете у него еще были сладкие хлебцы.

– От такого алиби попахивает, от амнезии мальчика попахивает, да вся семья Баптистов воняет на весь свет.

Вехтер бросил салфетку на стол и спросил:

– Что ты по этому поводу думаешь, Элли?

Она взглянула на Ханнеса так же пристально, как до этого Вехтер. Может, она догадывалась, что он стоит на линии огня?

– Конечно, не повредит, если кто-нибудь из нас проверит его алиби.

Вехтер обратился к Хранителю Молчания, который уминал чечевичный салат за обе щеки:

– ХМ, что ты на это скажешь?

Хранитель уставился на скатерть, пытаясь быстро проглотить пережеванное и изображая при этом задумчивость. Потом он пожал плечами и кивнул.

– Ты заявляешь о серьезном обвинении, – произнес Вехтер, понизив голос.

– Это значит, что я не должен туда ехать?

– Нет. Это значит, что мы все вместе несем за это ответственность, и ты должен об этом помнить.

Ханнес кивнул. Ему бы сейчас испытать удовлетворение, но вместо этого на душе появилось тревожное чувство. Голода он теперь вообще не ощущал. Сейчас, когда командировка была одобрена, Ханнес вспомнил, о чем предупреждал Целлер: он может напороться на острый нож. На этот нож налетит только полный идиот, и они никогда не узнают, кто держится за рукоятку.

– Завтра утром вы поедете вместе с Элли во Франкфурт, иначе ты меня не оставишь в покое, – сказал Вехтер. – Проверь, когда отправляется поезд. В кабинете должно лежать расписание междугородних сообщений, или ты позвонишь…

Ханнес уже держал свой айфон возле уха.

– В девять двадцать восемь с главного вокзала.


Перед домом брата Розы Беннингхофф не оказалось места, где можно было бы законно припарковаться, и Элли с Хранителем Молчания оставили машину в двух кварталах от него. Остаток пути они прошли пешком по Ст. – Аннаплац, по обеим сторонам которой возвышались две величественные церкви. На противоположной стороне площади царило спокойствие. К углу прижалась закусочная, предлагавшая фокаччу[19] и латте на вынос и мигавшая неярким освещением. Тут располагались жилые дома района Леэль.

Понадобилось сделать лишь пару звонков, чтобы разыскать брата убитой. Как легко взять след, если понятно, кого вообще нужно искать!

Снежинки ложились на асфальт, поглощая звуки. Когда движение замирало перед красным сигналом светофора, Элли казалось, что она слышит даже тихий шелест снежных хлопьев, падающих на землю. Она спросила себя, понравилось бы ей жить здесь, и тут же ответ пришел сам собой: нет. Здесь приглушались свет и звуки, здесь она шла по широкому тротуару едва ли не на цыпочках, чтобы не нарушать этот покой. Лучше уж жить в турецком квартале.

Хранитель Молчания шел рядом с ней, уставившись под ноги. Его спокойствие возвращало Элли к реальности. Она уже рассчитывала на то, что они передадут свою миссию какому-нибудь духовнику, который принесет весть о смерти, но спокойный голос с гамбургским акцентом в телефонной трубке избавил их от этой необходимости. Брат Розы Беннингхофф сразу спросил:

– С ней что-то случилось?

Они нажали на кнопку дверного звонка рядом с табличкой «Зеефельдт». Его жена приняла их в маленьком кабинете. За комнатой для совещаний на миг открылась дверь в квартиру, и Элли заметила четыре плаща, висящих на вешалке. Женщина сразу прикрыла дверь.

Роза Беннингхофф в конце концов оказалась в Мюнхене. И ее брат оказался в Мюнхене. Она была адвокатом. Ее брат – консультантом по налоговым вопросам. Это было похоже на то, как разделенные близнецы выбирают жен с одинаковыми именами. Элли не знала, совпадение это или они были генетически запрограммированы на то, чтобы отправиться в большой процветающий город и изучать законодательство. Если жизнь настолько предсказуема, то это весьма удручает.

В комнату вошел мужчина и протянул ей руку. Седые прядки пробивались в темных волосах, и все же Элли сразу узнала в нем брата Розы Беннингхофф – по этим невероятным глазам. Голубым, как лед.

– Moin[20]. Меня зовут Даниэль Зеефельдт.

Элли хотела сказать ему, что скоро стемнеет[21], но потом вспомнила, откуда он родом. Из Гамбурга. Ну разумеется.

Он пожал ей руку. Черты его лица были неопределенными, глаза – усталыми. Его старшая сестра убита.

– Добрый день, господин Зеефельдт. Прежде всего хочу еще раз высказать вам искренние соболезнования.

– С этим вы опоздали на тридцать четыре года.

– Вот теперь я не совсем понимаю…

– Тридцать четыре года Рози с нами вообще не общалась. Я ничего о ней не знаю. У нее была семья?

Элли покачала головой, и лицо Зеефельдта слегка омрачилось.

– Почему у нее прервался контакт с семьей, господин Зеефельдт?

– Я не знаю. Тогда я был еще слишком мал, ходил в школу. Рози была уже большой, ей исполнилось двенадцать или тринадцать лет. Вдруг она перестала с нами разговаривать.

– Она поссорилась с родителями?

– Понятия не имею. Мои родители переходили на шепот, когда я оказывался рядом. Я так этого никогда и не узнал.

Зеефельдт откинулся назад и взглянул на потолок.

– Поначалу она еще садилась с нами за стол и молча ела. Потом она ела, только когда рядом никого не было. И это продолжалось не несколько дней или недель, нет, это продолжалось четыре года. Четыре года Рози жила в нашей семье как призрак, пока не съехала. – Он покачал головой. – Можете себе представить, каково было мне, маленькому мальчику: родная сестра проходит мимо меня, словно я пустое место! Несколько лет подряд!

Элли попыталась вообразить себе это, подумала о своем брате, о родителях. Если кто-то из них вдруг перестал бы с ней разговаривать, ее жизнь закончилась бы.

– И вы больше никогда не видели ее после отъезда?

– В глаза не видел. – Он снова наклонился вперед, его глаза блестели. – Я долгое время даже не знал, где она живет. В последнее время я жил всего в двух шагах от нее, и мы все равно не встречались.

– И все же вы контактировали с ней?

– После смерти родителей я освобождал наш дом. Ее детская комната выглядела так же, как в тот день, когда Роза ее покинула. Я разузнал ее адрес в бюро прописки и отправил ей ящик с вещами, приложив письмо.

Элли превратилась в слух. В квартире не было никакого ящика, никаких детских вещей, никаких дневников, плюшевых медведей – всего того, что обычно собирают девчонки в своих комнатах. А в подвале стояли сложенные друг на друга картонные коробки. Что же Роза сделала с ящиком брата? Что произошло в голове женщины, которая хотела порвать с собственным прошлым, когда ей в руки попала такая капсула концентрированного времени? Может, она все выбросила? Наверное, это сразу повергло ее в оцепенение, в шок. Тогда этот ящик должен где-то стоять.

– Вы знаете, что находилось в этом ящике?

– Там могло быть все что угодно. Ах, господи, я такое не примечаю. Мягкие игрушки, письма, школьные газеты. Припоминаю красивую деревянную коробочку из Бали. И я еще положил фотоальбом. С детскими фотографиями, на которых мы сняты вдвоем.

– Она как-то отреагировала на это?

Зеефельдт пожал плечами:

– От нее я не услышал и «спасибо». Наверное, все эти вещи уже давно лежат в мусорном баке. Наследство она, скорее всего, пустила на благотворительность – весьма великодушно, она такой и была. – Он повертел узкое золотое кольцо на пальце. – А что мне еще оставалось? У меня есть своя семья.

– Вы женаты. Вы взяли фамилию своей жены? – спросила Элли.

Зеефельдт поднял руки и снова опустил. Ему не следовало ничего говорить. Какая разница, что он сделал со своей фамилией?

Эта семья была уничтожена.


Гостиная на вилле Баптиста переходила в открытую галерею, которая, казалось, состояла из одних окон. Три ее стены были сделаны из стекла. Снаружи падали крупные хлопья снега.

Вехтеру казалось, что он быстро поднимается вверх на лифте, от этой метели кружилась голова. Кроме кожаного дивана и плазменного телевизора, больше в комнате ничего не было. Газовый камин в стене рождал языки пламени, но не тепло. Вехтер не мог представить, чтобы кто-то добровольно сидел на этом диване и смотрел телевизор или ел за столом наверху, в узкой галерее. Возможно, семья Баптиста обитала в нескольких комнатах на первом этаже, а гостиная предназначалась лишь для встреч с деловыми партнерами. Ну, и для уголовной полиции. Но Вехтеру такая смена обстановки была даже на руку: это лучше, чем торчать на чужих кухнях.

Оливер сидел на диване, его отец стоял рядом – картина, которая так и ждала кисти семейного портретиста. Их лица были совершенно непроницаемыми. Оливер выглядел карликом на кожаном диване, который, казалось, был изготовлен для великана. Адвокат, которого они пригласили, тоже встал рядом с диваном. Никто из них даже не попытался поприветствовать комиссара или предложить ему присесть: холодный прием.

Вехтер подошел к Баптисту и протянул ему руку:

– Спасибо, что нашли для меня время.

Краем глаза он заметил, как Ханнес поморщился.

Поколебавшись, Баптист все же ответил рукопожатием.

– Как и договаривались, двадцать минут. С нашим юрисконсультом, господином доктором Кимом, вы уже знакомы.

Ким протянул ему свою бледную руку. Отнюдь не любезный семейный адвокат в пиджачке – этот был из тех, что пустят по миру любого, из тех, у кого стрелки на брюках – как лезвия бритвы, а взгляд его говорил о том, что от него ничто не ускользнет.

– Ну да… Господин доктор Ким, боюсь, вы напрасно проделали этот длинный путь. – Вехтер сочувственно поджал губы. – Присутствие правозащитника на обычном полицейском допросе совершенно не обязательно. К сожалению, не все это понимают. Конечно, вы еще можете поговорить со своими доверителями.

Ким поднял уголок рта, даже не удосужившись изобразить улыбку:

– Господин главный комиссар уголовной полиции, у меня тоже есть многолетний опыт практики в судах. Я хотел бы внести предложение…

– Нет, – хором ответили Вехтер и Ханнес.

Они переглянулись, и Вехтер не мог не улыбнуться. Он помнил совет, который однажды дал ему инструктор: «Держись от адвокатов как можно дальше».

– Это же всего лишь предварительные переговоры, – произнес Баптист.

– К сожалению, нам пришлось поменять планы.

– Мой сын не будет делать никаких заявлений без своего адвоката.

– Боюсь, господин Баптист, – Вехтер постарался произнести это как можно мягче, – вам с этим придется смириться.

Адвокат молча ретировался в соседнюю комнату, и Баптист присел рядом с мальчиком. Отец и сын в печальном единодушии. Вехтер не мог налюбоваться этой картиной. Они с Ханнесом присели на противоположный край дивана.

Вехтер наклонился к мальчику:

– Оливер… Мы уже перешли на «ты», да?

Оливер едва заметно кивнул.

– Ты хочешь, чтобы папа присутствовал при нашем разговоре?

Баптист схватил сына за запястье, и мальчик снова кивнул. Все происходило так, как и ожидал Вехтер: Оливером дистанционно управляли. И чем дольше мальчик будет испытывать влияние отца, тем хуже. Им нужно забрать его отсюда. И не из-за необходимости каких-то следственных действий, а просто по желанию самого Оливера.

– Я тебе сейчас кое-что разъясню. Мы допрашиваем тебя как подозреваемого. – Вехтер говорил медленно и тщательно, пытаясь выражаться как можно четче. – Это значит, что если ты не хочешь, то можешь не отвечать на наши вопросы. Но если ты все же что-то начнешь говорить, ты имеешь право в любой момент прерваться и отказаться от своих слов. Решение остается только за тобой. Ты хотел бы что-нибудь рассказать нам по этому делу?

Оливер провел рукой по волосам. Он смотрел то на отца, то на полицейских.

– Я ведь ничего не помню. Почти…

Взгляд отца заставил Оливера замолчать.

– Почти ничего? Ты можешь рассказать нам о том, что ты все-таки помнишь? – спросил его Вехтер.

Пальцы Баптиста-старшего впились в руку сына, где под свежей повязкой скрывались шрамы. Веки Оливера подергивались, но Вехтер не реагировал. Когда мальчик вскочил, голос его звучал механически:

– Я не хочу давать показания по этому делу.

Вехтер шлепнул ладонями по коленям и сказал:

– Тогда на сегодня, наверное, закончим. Вот видишь, все прошло не так уж и плохо. Это уже позади.

Комиссар встал, подошел к мальчику и присел на корточки. Впервые он поймал его взгляд. Глаза у Оливера были как у кролика, которого загипнотизировали фары четырнадцатитонной фуры.

– Ты знаешь, что в любой момент можешь изменить свое решение. Если захочешь выговориться, просто позвони. Или приходи к нам.

«Мы заберем тебя отсюда», – пытался он внушить мальчику и надеялся, что у него получилось. Но что, если Оливер вовсе не хотел отсюда выбраться?

Вехтер, как фокусник, вытащил из нагрудного кармана визитку и протянул мальчику:

– Меня зовут Михаэль Вехтер. Если меня не будет на месте, ответит кто-нибудь другой, в любое время дня и ночи. Это будет твое решение, Оливер. Твое и ничье больше.

– Это не понадобится. – Баптист попытался выхватить визитку, но Оливер оказался проворнее. Мальчик так крепко сжал кусочек бумаги, что костяшки его пальцев побелели. Он смотрел Вехтеру в глаза.

– Договорились, Оливер?

Мальчик кивнул и опустил взгляд. Контакт оборвался.

– Итак, на сегодня мы все выяснили. Оливер, сейчас мы оставим тебя в покое. Господин Баптист, спасибо, что позволили нам приехать. Мы хотели бы завтра задать еще несколько вопросов вам лично, но где вас найти, мы, конечно, знаем.

Ханнес молчал, пока они не вышли на тротуар, обмотав шеи шарфами.

– И это все?

– На сегодня. Сначала мы должны вырвать его из лап отца. Ханнес, ты продолжишь работать по Баптисту. Накопай на него все, что сможешь, прежде всего о том дне во Франкфурте.

– Ты считаешь, этим стоит заниматься именно мне? – спросил Ханнес.

– Да. Потому что ты можешь его провоцировать. Это хорошо, это значит, что ты подбираешься к нему близко. Слишком близко.

Он обернулся к вилле. Все роллеты на окнах спереди были закрыты. Лишь на первом этаже горел свет, который виднелся сквозь щели в металлических пластинках.

Ханнес проследил за его взглядом.

– Вся эта акция оказалась бессмысленной, как считаешь?

– Почему же, все сложилось удачно. Как говорят у нас, фермеров, «посевная прошла хорошо».

Вехтер нажал на ключ зажигания, и в свете вспыхнувших фар обнаружилось, что полицейская машина превратилась в сугроб.

– Ты нарываешься.


Элли вытянула руки над головой, спина хрустнула. Соратники покинули ее вот уже несколько часов назад, и она осталась один на один с внешним диском Алекса и сотнями дел адвоката Розы Беннингхофф. А Элли все еще не знала, что следует искать.

Есть работа и получше. В каменоломне, на галерах, манекеном для краш-тестов.

Еще никогда их труды не оставались столь бесплодными. Шел уже четвертый день, а они даже не знали, какие вопросы нужно задавать. Брат Розы не помог им продвинуться. Казалось, его совершенно не тронула смерть старшей сестры. Но пути печали неисповедимы. Она кликала на файлы договоров, адвокатских писем, счетов. Все документы были тщательно просканированы и заархивированы. Все было аккуратно собрано в том скрупулезном адвокатском стиле, который обречен на вымирание. «В вышеупомянутом деле мы разрешаем со стороны подписанта следующее…» – что за нечленораздельное высказывание? Очень интересны замечания на полях. Запись телефонного разговора гласила: «18.07. повторный звонок, доверитель жалуется на предоплату. Распоряжение: больше никаких консультаций по телефону».

Тяжело вздохнув, Элли записала номер документа на листе в клетку. В большинстве своем ничего сенсационного. Она отмечала номера каждого документа, касавшегося угрозы или ссоры, чтобы позже пересмотреть их еще раз.

4/10

273/10

279/10

801/10

Что-то в этом списке привлекало внимание, но сколько Элли ни изучала номера, так ни к чему и не пришла. Цифры мелькали у нее перед глазами. Мысль пришла к ней в голову внезапно, как озарение. Элли больше не могла читать. Это все равно что иероглифы. Таков был результат.

И тем сильнее становилось ощущение, будто она что-то пропустила. Или не могла пропустить, потому что это находилось совсем в другом месте. Какой-то разрыв. Есть документ, где что-то должно скрываться.

И только час спустя она его заметила. Она едва не пролистала его: все стороны конфликта назывались почти одинаково. Но название этой фирмы фигурировало когда-то в уголовных делах Элли: «ИммоКапИнвест».

Она отправила документы на печать. Принтер зажужжал и начал выплевывать один лист за другим, и вскоре ей пришлось вынуть стопку из лотка, чтобы освободить место для следующей. В шапке договора Элли обнаружила знакомое имя, которое не фигурировало в списке участников дела. Роза Беннингхофф представляла интересы множества инвесторов, которые потеряли сбережения из-за ненадежного предприятия «ИммоКапИнвест». Но была и еще одна сторона в договоре. Роза Беннингхофф от имени инвесторов подала в суд на аудиторскую компанию «Баптист и партнеры».

Роза Беннингхофф подала судебный иск на своего бывшего. Это разъярило бы даже такого «миролюбивого» человека, как Баптист.

Вот оно!

Пока принтер продолжал печатать, Элли пробежала глазами основные пункты. Она внимательно просмотрит все документы по «ИммоКапИнвест». Но сегодня она уже не сможет развязать эту головоломку. Зато завтра в поезде ей будет что почитать. В желудке Элли образовалась черная дыра, в которую нужно было срочно бросить ужин.


Он снова поднимался по лестнице. Снова до этой двери.

Все время по этой лестнице.

Все время к этой двери.

Иногда за ней слышались голоса. Иногда – просто черная тишина.

Он прижал ухо к двери. Он не знал, что хуже, голоса или тишина.

Он прислушался.

И вдруг он проснулся, переполз к изголовью кровати, дрожа, хватая воздух ртом. Промокшая насквозь пижама прилипла к телу. Наверное, ему все это приснилось. Какое-то нездоровое дерьмо, он совсем забыл об этом. Облегчение не наступало. Его мысли разгонялись и словно бились о стену, снова и снова. И он не знал, что ожидает его за ней.

Оливер нащупал ночную лампу и нажал на выключатель. В комнате светлее не стало, она лишь наполнилась тенями. Ему больше не нужен был свет, выгонявший из углов тени, чтобы все снова прекратилось. Тело болело от перенапряжения, потому что он резко вскочил, проснувшись в панике. Он посмотрел на свои руки и вскрикнул от ужаса. Это были не его руки. Он не мог их узнать, они принадлежали не ему.

Похоже, на них была кровь.

Нужно дышать спокойно. Конечно, это были его руки. На одной виднелась гипсовая повязка. Он был дома. Никакой крови нигде нет. Последние остатки сна растворились – или это были остатки реальности?

Это все не на самом деле. Почему этого никто не замечает?

Раздался стук, дверь задрожала в петлях, потом ручка опустилась. Черт, он забыл запереться на ключ. Оливер вскочил и, спотыкаясь, бросился к двери. Слишком поздно. Отец уже зашел в комнату.

– Что случилось, Оливер? Все в порядке?

Совсем не в порядке, ты, идиот. В моей чертовой жизни нет ничего, что было бы в порядке.

Он сказал это вслух или просто подумал? Он все еще не мог на себя положиться.

– Мне приснился плохой сон, папа. Можешь идти. Я лягу спать.

– Ты спал? – Отец сделал шаг вперед.

Оливер отпрянул. Он почуял его запах, когда тот протянул к нему руку: смесь пота и лосьона после бритья.

– Поговори со мной, Оливер. Если у тебя кошмары, расскажи мне об этом.

Инстинктивно мальчик попятился назад, пока не уперся в край кровати подколенными ямками. Дальше отступать было некуда.

Я догадываюсь, что ты хочешь узнать. Тебе нужны мои воспоминания. Не приближайся ко мне. И не смей тянуть свои грязные пальцы к моим кошмарам. Они мои! Мои!

Отец провел рукой по волосам и оставил их взъерошенными.

– Мне очень жаль, что тебе пришлось столько пережить. Но я смогу тебе помочь, только если ты со мной поговоришь.

– Оставь меня одного. Пожалуйста, выйди.

Отец сделал еще один шаг и коснулся его плеча. Оливер закрыл глаза. Он услышал свое имя еще до того, как его произнес папа, имя, которое было у него в иной жизни. Когда у него еще был отец. Оливер. Волна ненависти поднялась внутри него и взорвалась в голове. Он сбросил отцовскую руку и принялся молотить кулаками по его груди.

– Уходи! Выйди сейчас же! Оставь меня одного! Пожалуйста… уйди… сейчас… прочь!

Он толкал, напирал, пихал и удивлялся, откуда у него взялись силы закрыть дверь, запереть, дважды провернуть ключ – всегда дважды.

Наступила тишина. Так тихо у него в голове! Так приятно, когда Аспид думает за него и Оливер может провалиться в тишину. И пусть у него утром появятся новые раны и царапины – это цена, которую требовал Аспид.

Глава 5

Искусственный снег

Кофе с журчанием лился в пластиковый стаканчик Элли.

– Звук такой, как будто я сдаю анализы, – бросила она Вехтеру.

Тот расчесывался, глядя в блестящую поверхность кофейного автомата, как в зеркало. Он опустил свой металлический гребешок.

– Зачем ты сдаешь анализы?

– Все тебе нужно знать.

– Ты же не забеременела? – Он в панике взглянул на ее живот.

– Ради бога, Михи, уж от этого в наши дни можно кое-что предпринять.

– За такие слова ты можешь подать на него в суд, дорогая Элли.

Ханнес подошел к ним и проверил в отражении кофейного автомата, все ли пряди его прически в стиле брит-поп лежат на месте. При этом она казалась небрежно растрепанной. Наверное, чертовски трудно выглядеть хорошо. Для разнообразия Ханнес вел себя сегодня несколько манерно. Он был в темном костюме и пальто. Элли даже показалось, что он похож на юриста.

Она уперлась руками в бока:

– Детки, у вас дома зеркала нет?

Мужчины покраснели и перестали разглядывать свои отражения. Элли взглянула на часы. Еще оставалось немного времени до того, как пора будет отправляться на вокзал. Ей удалось уговорить Ханнеса взять билеты на междугородный экспресс – так они быстрее смогут добраться до Франкфурта. Ремень ее огромной дорожной сумки заметно оттягивал плечо. Она упаковала свой нетбук и стопку распечаток из адвокатской конторы россыпью. В поезде она надеялась заняться ими вместе с Ханнесом: господин асессор сможет перевести на нормальный язык эти юридические закавыки.

– Ханнес, ты все с собой взял, что пригодится во Франкфурте? – спросила она.

Вместо ответа Ханнес похлопал по кейсу:

– Можем отправляться. Я сообщил о нашем приезде, чтобы мы не стояли там в пустом офисе.

– Что я получу за то, что поеду вместе с тобой?

– Бокал пльзеньского пива и чили в вагоне-ресторане на обратном пути.

– Чили? Ты шутишь?! Я хочу меню из ресторана «Шубек», а потом еще жду приглашения на кофе с пирогом. Я это заслужила.

– Чем? – в один голос спросили коллеги.

Она понимала, что означают их взгляды. Хорошая ли это идея – кормить Элли пирогами?

– Я вчера вечером пересматривала документы, с которыми убитая работала в конторе. Отгадайте, что я там нашла?

Никто не хотел отгадывать.

– Эта Беннингхофф подала иск на фирму, в которую мы сейчас едем, – «Иммокапиталчтототам»… Господи, это дерьмо не заметил бы ни один человек. Она вела целую группу инвесторов, которые требовали назад свои вложения. Кстати, этот иск до сих пор еще в суде.

– И ты твердо уверена в том, что точно запомнила название? – спросил Ханнес.

Элли пропустила его слова мимо ушей. Ханнес должен был во что бы то ни стало получить результат. Видимо, поэтому у него так тряслись поджилки. Уже по количеству перекуров коллеги могли догадаться, под каким давлением он находится. Еще не пришло время обеда, а Ханнес уже достал третью сигарету.

– Иск был составлен два месяца назад, – продолжала Элли. – То есть после их расставания с Баптистом. Причина – ошибочная информация о проспекте эмиссии на основании неверного заключения аудиторской фирмы. А вы догадываетесь, кто был аудитором? Баптист.

– Стоп, стоп. – Вехтер поднял руки. – Я не знаю, что такое проспекты эмиссии, можешь объяснить это еще раз для тупоголовых?

– Роза Беннингхофф подала иск на бывшего любовника из-за мошенничества.

– Теперь понятно, куда ей не следовало совать нос, – произнес Вехтер.

Ханнес поморщился:

– Разве Баптист не сам предложил детально проверить документы, с которыми она работала в адвокатской конторе? Зачем ему было привлекать внимание к собственному делу?

– Все очень просто: он хотел продумать пути отступления заранее. Мы все равно узнали бы, что Беннингхофф подала против него иск в суд. А так он оказал помощь следствию и может дальше строить из себя порядочного человека.

– Но мог ли он убить кого-то из-за иска?

Ханнес был прав. Все судятся и идут на примирение – это будни финансового мира. Сам иск Баптист мог воспринять вполне спокойно, но что, если в нем взял верх уязвленный любовник?

– Нам нужно выяснить, действительно ли они испытывали друг к другу сильные чувства, – предложила Элли.

Документы ей об этом не расскажут, но зато, изучив их, они смогут предстать перед представителями «Иммо» во всеоружии.

Ханнес вытащил выдвижную ручку из дорожного чемодана и сказал:

– Извините, ребята. Нам пора.

– О господи, – закатила глаза Элли. – Три с половиной часа в скоростном экспрессе без места для курения…

Она замерла, заметив, как навстречу им по коридору ковбойской походкой шагает Хранитель Молчания. Вместо приветствия он отдал честь, приложив два пальца к невидимой фуражке, наклонился над кофейным автоматом и провел пальцами по пробору прически.

Элли беспомощно покачала головой:

– Ну, мальчики, теперь я знаю, что поставлю для вас в коридоре, – туалетный столик.


Вехтер застрял в коричневом БМВ в обычной дневной пробке на Людвигштрассе. Сильные чувства? Если кто-то и знал что-нибудь о чувствах убитой, то это лучшая подруга. Если и был вход во вторую жизнь убитой – жизнь, забытую в пыльном ящике письменного стола, – то только через нее. Роза должна была иметь эту вторую жизнь. И первая – существование в дизайнерском интерьере – дала трещину, в ней появились дыры, но в них пока ничего не удавалось рассмотреть. Может быть, лучшая подруга Розы приоткроет эту завесу. И потом был еще этот ящик с вещами из Гамбурга. Он перевернет вверх дном всю квартиру, чтобы найти его.

За триумфальной аркой уже показалась цель его поездки – колокольня церкви Христа Спасителя. Возле нее он должен был встретиться с Джудит.

Раньше каменная колокольня в конце Леопольдштрассе возвышалась, словно ворота в город. Сегодня эту церковь затмили небоскребы-близнецы «Хайлайт Тауэрс». Они выросли на горизонте, похожие на затяжной фронт плохой погоды. Перед серыми стальными монстрами церковь выглядела маленькой и убогой, выпавшей из времени. Вехтеру было жаль ее. К церкви Христа Спасителя относился и его район, родная община, но ни разу его нога не ступала на этот островок, вокруг которого бурлили потоки машин. Любимый Бог еще в юные годы Вехтера доказал грандиозным сольным номером, что его не существует. Затаил ли Вехтер обиду на Церковь? Он порылся в душе и ничего не нашел, кроме вялого безразличия. Это был сказочный фольклор, до которого ему не было дела, но он регулярно воздавал ему дань по непонятным причинам.

Вехтер красиво припарковался под запрещающим знаком, надеясь, что его особое разрешение за стеклом не заметет снегом. Комиссар сразу нашел главный зал, в нем было пусто, и только одна неуклюжая женщина пыталась погрузить ящик на тележку. Она крикнула повелительным тоном, по которому можно было сразу узнать секретаршу со стажем:

– Чем могу вам помочь?

– Добрый день, Вехтер из уголовной полиции Мюнхена. Я договорился о встрече с госпожой Герольд.

– Джудит в гардеробной. Я проведу вас.

Женщина схватила его за руку. Это ясно давало понять, что ни один чужой человек в церковном доме не мог расхаживать безнадзорно, будь он полицейским, сотрудником госбезопасности или местным епископом.

Они спустились вниз на лифте.

– Джудит! – крикнула она через дверь в лабиринт из вешалок-стоек. – Здесь опять полиция! – В этих словах явственно слышался упрек.

За полкой что-то громыхнуло, словно в деревянный ящик упали плечики. Из-за угла появилась Джудит Герольд и отряхнула пыль с рук. Ее бдительный взгляд за секунду отсканировал Вехтера с ног до головы и каталогизировал. Что-то критическое было в ее взоре. Такое случалось с ним нечасто. Обычно именно он окидывал всех таким взглядом.

– Вот и вы приехали! – Она протянула ему руку. – Совсем забыла здесь о времени. – Она мимоходом вытолкала его за дверь. – Давайте выйдем отсюда. Здесь воняет старыми шмотками.

– Охотно. У вас найдется немного времени, госпожа Герольд? Мы можем поговорить где-нибудь, где нам не будут мешать?

– Снаружи, наверное. Пройдемся немного к детской площадке, подышим свежим воздухом.

Чересчур свежий воздух для Вехтера. Но он получил слишком хорошее воспитание, чтобы отказывать даме. Она вывела его наружу, на противоположную сторону улицы, по подземному переходу, отмеченному проказой граффити.

– Вы не могли бы ответить еще на несколько вопросов, касающихся госпожи Беннингхофф? Должен признаться, она до сих пор остается для нас загадкой.

– Почему вы все время приходите ко мне? Я была всего лишь ее соседкой. Чем чаще меня спрашивают, тем яснее я сознаю, что совершенно не знала Розу.

Джудит разложила трость, вооружаясь ею для борьбы с гололедом. Это была маленькая складная трость, которую она носила в кармане пальто. Раньше он не обращал на нее внимания.

На улице не было прохожих, совсем пусто – от площадки перед кафе «Мюнхенская свобода» и до памятника Франку Монако[22], который сидел за своим столом: чугунный неподвижный истукан с шапкой из снега на металлическом черепе. Вехтер отдал ему честь, когда они проходили мимо.

Вехтер мысленно шепнул коллеге, что летом непременно снова составит ему компанию. Комиссар открыл перед Джудит решетчатую калитку, ведущую на детскую площадку. Кроме них здесь еще была какая-то мамочка, которая достала ребенка из коляски и поставила на снег. Он был весь упакован в пуховый комбинезон, руки ребенка торчали перпендикулярно телу и не сгибались. Он нерешительно шагнул вперед и шлепнулся на спину, размахивая конечностями, как перевернутый жук.

– Вы – наша единственная связь с Розой Беннингхофф. Только вы можете нам рассказать, какой она была и каких врагов могла нажить. Похоже, что, кроме вас, ее вовсе никто не знал. Даже ее бывший любовник и пасынок.

– Вы так считаете? Тогда задавайте мне вопросы, прошу.

Вехтер рассмеялся. Нет, она, наверное, не из тех, кто сразу выворачивает душу наизнанку.

– Давайте начнем с господина Баптиста. Что Розу связывало с ним?

– Она говорила, что он ей нравится.

– То есть о сильных чувствах здесь речи не шло. Может, их объединяли общие интересы?

Она оперлась на теннисный стол и прикурила сигарету.

– О Лорене я ничего не могу сказать. Я избегала его, как только возможно. Но один пример я могу вам привести: один раз они с Розой подвозили меня на машине. Лорен превысил скорость, а когда его остановили, вежливо и беспрекословно заплатил штраф.

– А что плохого в вежливости и беспрекословности?

– Быстрая езда не шла вразрез с его личными нормами морали. Он делал то, что хотел, пока его не остановили. Я никогда не замечала у него и капли совести. Наверное, в его бизнесе совести и не должно быть.

У Вехтера перед глазами появилась другая картинка: отец сидит рядом с сыном, нежно гладит его по руке и шепчет успокаивающие слова. Но это еще не признак совести, это была любовь. А любовь протекает по другим каналам души.

– Он любил Розу Беннингхофф?

– Ну, вы, конечно, спрашиваете в лоб.

– Вы ведь сами этого хотели.

Теперь Джудит не могла не рассмеяться, однако улыбка вышла кривоватая, словно она к такому не привыкла.

– Если он и любил ее, то сама Роза мне об этом ничего не рассказывала. Они казались красивой парой. Наверное, это было все. Возможно, этого вообще достаточно.

– Почему они расстались?

– Потому что он скотина – так говорила Роза.

Такое слово казалось не характерным для этой холодной блондинки. Снова тихий омут, в котором кто-то водится.

– Об остальном вам лучше спросить у него самого, – сказала Джудит. – Для меня это был лишь вопрос времени, пока она сама все не поймет.

– Он был сильно расстроен, когда закончились их отношения?

– Через несколько дней он исчез и больше не появлялся.

– Я удивлен. Неужели вы не разговаривали с вашей лучшей подругой о ее отношениях?

– Хм… Мы не касались таких глобальных тем. Наверное, поэтому наша дружба процветала. Мы могли развлекать друг друга.

Что это за дружба такая? Когда друзья не говорят ни о чем важном? Для настоящей дружбы этого очень мало. Но, вероятно, Роза Беннингхофф была не способна на большее.

– Вы вообще были подругами? Или просто соседками?

Джудит затушила сигарету в снегу, та зашипела. Потом она спрятала руки в карманы и спросила:

– А вы охотно разговариваете на глобальные темы? Что для вас, господин Вехтер, является глобальной темой?

Он не ответил, наблюдая за мамашей на детской площадке. Она посадила ребенка на качели. В своем пуховом коконе он не мог согнуть ноги в коленях и свалился в сугроб, как мешок с картошкой. Мать радостным смехом приветствовала этот аттракцион.

– По крайней мере, к своему пасынку она испытывала чувства. Она ведь поддерживала с ним контакт, – заметил Вехтер.

На какой-то миг лицо Джудит превратилось в маску, лишь потом она ответила:

– Маленький Оливер. Господи! – Она с отвращением поморщилась. – Скорее он сам стремился сохранить с ней контакт. Он боялся Monsieur Papa[23]. Если в его аттестате была хоть одна отметка «хорошо», а не «отлично», его сажали под домашний арест. Роза иногда возводила глаза к потолку, когда в очередной раз обнаруживала у себя под дверью Оливера, но она была слишком добродушной.

– И каким он вам казался?

Она взглянула на покрытую льдом горку.

– Он был какой-то забитый.

Но это состояние, а не черта характера.

На самом деле об Оливере они знали столь же мало, как и о его мачехе. Он прикрывался полученными травмами, телесными и душевными. Каким бы он был, если бы отец не держал его на коротком поводке? Опять новые вопросы. Это дело напоминало гидру. Как только они находили ответ на один вопрос, появлялось десять новых.

Комиссар вытащил из кармана куртки прозрачный файл с черно-белой копией фотографии. Это был снимок на паспорт, который Элли нашла у Розы Беннингхофф в ящике письменного стола.

– Вот этот мужчина мог бы стать следующей глобальной темой. Вы знаете, кто это?

Джудит взяла в руки файл, поднесла к носу, присмотрелась, потом пожала плечами и вернула обратно.

– Очень жаль. Я не знаю, кто это. Может, он из какого-то предыдущего периода ее жизни?

– Она не упоминала при вас имя некоего господина Паульссена?

– Нет.

Мать посадила ребенка на горку, подбежала к ее противоположному концу и поймала пуховый сверток, когда он, мужественно повинуясь силе притяжения, съехал вниз. Потом его снова усадили наверх. При этом мать весело кричала:

– Ух ты!

– Она что-нибудь рассказывала о своем детстве или юности? – продолжал спрашивать Вехтер.

Джудит Герольд опустила глаза, на ее лицо легла тень печали.

– Давайте отгадаю. Вы с ней о таком совсем не говорили.

Она кивнула.

Мать снова поместила ребенка в коляску. Вехтер ожидал от него взгляда, который говорил бы: «Что это было?» Но, к его удивлению, на маленьком круглом, как полная луна, лице сияла беззубая улыбка. «Нужно так мало, – подумал комиссар. – Так мало, чтобы они были счастливы».

И он мог бы стоять здесь, возле горки, если бы все сложилось иначе.

– Госпожа Беннингхофф некоторое время назад получила картонный ящик от своего брата. Вы не знаете, куда он подевался?

Джудит Герольд снова покачала головой и разложила трость.

– Мне нужно возвращаться на работу.

Вехтер ничего не ответил на это. Джудит Герольд ничем ему не помогла. Роза Беннингхофф поставила стеклянный колпак над своими отношениями и над всей своей жизнью. И все же была другая Роза – женщина, которая готовила еду пасынку, когда тот не решался вернуться домой к отцу. Здесь что-то не состыковывалось.

– Я провожу вас обратно.

Вехтер подал Джудит руку, и она подхватила его под локоть.

– Как получилось, что такая молодая женщина, как вы, ходит с тростью? Несчастный случай?

– В моих костях полно метастаз. Рак шейки матки. Скоро я перееду в хоспис. Отказавшись от квартиры, я могу себе это позволить.

Вехтер хотел просто продолжить ненавязчивое общение, к серьезному разговору он был не готов.

– Мне очень жаль.

А что еще он мог сказать в такой ситуации? Не высказывать же искренние соболезнования? Пожелания выздоровления тоже не подходили. Только теперь он понял, что раздражало его с самого начала в ее лице: ресницы и брови у Джудит были нарисованными.


– Вам нужно внести свое имя в список посетителей.

Ханнес прижал свой жетон к стеклу, показывая портье:

– Вы меня не поняли? Мы из уголовной полиции.

Элли едва ли не с сочувствием смотрела, как Ханнес в ржавых доспехах сражался с ветряными мельницами в лице портье.

Старик в синей униформе и бровью не повел:

– И все же вам нужно занести свое имя в список посетителей. Правило есть правило.

Окошко распахнулось, и на их сторону просунулся планшет с зажимом для бумаги. Элли сжалилась и пихнула Ханнеса в спину:

– Давай запишемся прямо сейчас. Если есть такое правило, мы же ничего не можем поделать, правда? – Она мило улыбнулась старику. – А вы были четыре дня назад на службе, когда сюда приезжали наши коллеги из Франкфурта?

– Нет, я болел и остался дома. Когда меня нет, здесь сплошная беготня, то заходят, то выходят, все делают, что им заблагорассудится.

– Надеюсь, вам уже лучше. – Она тепло взглянула на портье. – А можно нам увидеть список посетителей? За пятницу?

Планшет с зажимом для бумаги исчез так же быстро, как и появился. Дело дрянь.

– Это невозможно. Это против правил. Сюда заходят и выходят отсюда важные люди; секреты фирмы и все такое. Я не могу вам его предоставить. – Старик попытался прикрыться хитрой улыбкой. – Вам нужно сначала предоставить ордер на обыск или что-то подобное. Это я знаю по сериалу «Место преступления».

Старик оказался крепким орешком. Но Элли нужен был список посетителей. С этим портье списками посетителей не смог бы манипулировать даже сам Лорен Баптист. Если старикан зафиксировал, как Баптист входил и выходил отсюда, это стало бы лучшим доказательством, чем показания любых свидетелей. Элли просто позарез нужны были эти записи. То, что Вехтер ей сказал утром, заставило крутиться шестеренки в ее голове, и спустя несколько секунд все заработало. Она втянула зад, насколько это было возможно, и выпятила живот. Зрелище оказалось таким впечатляющим, что Элли даже испугалась своего отражения в окошке портье.

– У вас, случайно, не найдется стакана воды для меня? У меня что-то темнеет в глазах…

Старик вскочил:

– Ну конечно! Проходите! В вашем состоянии…

Элли елейным голосом произнесла, повернувшись к Ханнесу:

– Ты ведь не спешишь? Мне нужно ненадолго присесть. Ты же знаешь…

Если бы искаженные ужасом идиотские рожи измерялись по шкале Рихтера[24], лицо Ханнеса получило бы круглую десятку. «Да проходи уже!» – произнесла Элли одними губами и кивнула в сторону лифта. Ханнес взглянул на нее так, словно готов был убить, и бросился вперед, только полы его пальто развевались на бегу. Совесть мучила Элли, она не хотела отпускать его одного. Какое-то время она колебалась, выбирая, остаться в кабинке портье или пройти к лифту. Выбор все же пал на кабинку, хотя в тот момент три десятка служебных предписаний лопнули так же легко, как воздушные пузырьки упаковочной пленки. Элли ввалилась в дверь, которую оставили для нее открытой, и присела на стул портье.

– Я принесу вам стакан воды. – Портье сунул планшет со списками в тумбочку на колесиках и исчез.

Он делал все правильно, этого и следовало ожидать. Элли, как стервятник, набросилась на компьютер. Она сама не знала, что нужно искать. В американских фильмах главные героини в подобных ситуациях каждый раз находили решающие улики против убийцы, особенно когда снаружи приближались шаги врага. Но Элли не была голливудской героиней. Она наткнулась на меню столовой, приглашение в производственный совет и рассылку в электронной почте, которая уведомляла, что парковочные места с 38 по 87 закрыты из-за строительных работ вплоть до дальнейшего распоряжения.

Черт бы побрал этот Голливуд! Шаги врага приближались. Ну, она хотя бы утолит жажду.

– Вот, пожалуйста. Вам уже лучше? – спросил портье, ставя перед девушкой стакан.

– Уже намного лучше. Вы очень любезны. – Элли просияла улыбкой, хотя все еще не представляла, как же добраться до этих чертовых списков посетителей. Нужно импровизировать.

Портье изгнали со стула, и теперь он стоял в нерешительности в своей кабинке.

– Скажите, почему в последнее время здесь так часто бывает полиция? Случилось что-то плохое?

Элли наклонилась к старику и заговорщически шепнула:

– Вы только больше никому не говорите. То, что я вам сейчас расскажу, – очень конфиденциальная информация. Речь идет об убийстве.

«Убийство», – одними губами повторил портье.

– Вы очень щепетильны, вы точно следуете предписаниям. Я думаю, вы тот человек, которого мы ищем. Нам нужна ваша помощь в конфиденциальном расследовании.

Ха! На этой волне она легко могла удержаться.

– Я? Я всю свою жизнь не имел никаких дел с полицией. Вы считаете, у меня получится?

Элли склонила голову набок:

– А кто, если не вы? Вы же регулярно смотрите «Место преступления». И вы отлично разбираетесь в полицейской работе.

Старик гордо вытянулся и выпятил впалую грудь.

– Тут вы правы. В этом отношении я эксперт.

– Прекрасно! Тогда мы охотно воспользовались бы вашими экспертными знаниями в вопросах организации производства. В первую очередь вы могли бы мне помочь со списками посетителей… У вас ведь есть списки от двадцать первого января?

– Конечно! Все заархивировано. – Портье поморщился. – Однако я ведь не могу дать вам их просто так, без ордера на обыск?

– Но господин… – Элли мельком бросила взгляд на бейджик, висевший на лацкане пиджака, – господин Покорный, у вас есть полное право распоряжаться ими. Конечно, у вас здесь развязаны руки, это ведь ваша кабинка, и тут вам никто не может указывать.

Элли показалось или старик и вправду вырос на несколько сантиметров? Не говоря больше ни слова, мужчина отпер ящик, вытащил планшет с записями и перелистал.

– Вот этот день.

– Ну-ка покажите.

Элли потянула планшет к себе. Утром, точно в 9:01, она нашла запись, которую искала: косая подпись через три строчки, вполне разборчивая – Л. Баптист.

Ее пальцы блуждали, спускаясь вниз по строкам.

Ничего больше. На следующей странице тоже. Ничего. От разочарования засосало под ложечкой. Элли постучала пальцами.

– Здесь нет записи о выходе господина Баптиста.

– Тогда он, наверное, еще в здании.

– Это было почти неделю назад, господин Баптист уже давно вернулся в Мюнхен.

– Но такого не может быть! Тогда непременно должна быть запись о его выходе! Он же не мог просто так… Есть ведь предписание… Предписание же… – Казалось, портье вот-вот разрыдается.

– Вы можете припомнить господина Баптиста? Вы знаете, когда он приходил в тот день или уходил?

Покорный пожал плечами:

– Здесь бывает столько людей…

Элли вытащила мобильник и показала ему фотографию.

Старик покачал головой, уголки его рта опустились:

– Они все выглядят одинаково.

Элли вздохнула и откинулась на спинку стула. Она напрасно разыгрывала весь этот спектакль и оставила Ханнеса одного. Этого он еще три года ей не простит. Взгляд Элли упал на мониторы, которые висели над окошком. Камеры были установлены перед входной дверью. Перед кабинкой портье. В подземной парковке.

Камеры видеонаблюдения!

Элли вскочила, как раз вовремя вспомнив, что нужно выпятить живот.

– Эти камеры все время работают? – спросила она.

– Конечно.

– А у вас есть видео от двадцать первого января?

– Все заархивировано, все заархивировано. Внизу в чулане. Вы считаете?..

У нее появилась шальная надежда. Элли не долго раздумывала, брать ли с собой Ханнеса. Тот ее убьет, если она сейчас отправится вниз без него. Но, если ей повезет, Элли сможет позже откупиться от него запоздалым подарком на Рождество. Девушка похлопала старика по плечу:

– Вы наш человек, господин Покорный. Добро пожаловать на борт корабля под названием «Расследование».

Переваливаясь с боку на бок, она зашагала вслед за портье. Это у нее хорошо получалось и без выпячивания живота. Но иногда женщине в жизни нужен голливудский лоск.


Допрашивать Хайнца Лонера было все равно что пытаться удержать рыбу одной рукой. Вблизи он напоминал страхового агента: усы, красный пиджак, как у учителя географии. Он бегал от диаграммы к диаграмме, пытаясь убедить Ханнеса в правильности своей концепции предприятия. Он тыкал выдвижной радиоантенной в секторную диаграмму, чертежи зданий, городские планы.

– Настоящая ценность – вот что главное. Мы инвестируем в настоящие ценности. Надежно, инфляционно безопасно. Во время европейского кризиса нужно хранить деньги у нас, здесь они будут, как в сейфе.

Ханнес подпер голову рукой. Если Элли скоро не появится, он в отчаянии что-нибудь купит у этого Лонера. Куда она запропастилась, черт бы ее побрал?

«Элли, на помощь!»

Хорошо, что у него нет никаких сбережений, даже дом принадлежит банку. Стоит ли спрашивать Лонера, что такое на самом деле «настоящая ценность»? Пожалуй, нет.

– Господин Лонер, мы сюда не на экскурсию приехали. Я прошу вас отвечать на мои вопросы. Для вас в качестве аудиторской фирмы работало предприятие Баптиста. Стоимость вашей доли в товариществе снизилась?

– С чего вы это взяли? – Лонер оперся руками о стол и взглянул на Ханнеса. – У «ИммоКапИнвест» еще никогда не было таких возможностей, как в этом году. Цены на недвижимость просто выросли до небес, для нас это идеальная ситуация. Наша концепция проверена ведущими экономическими организациями. Наши капиталовложения – это инвестиции в будущее, а вы могли бы…

– Нет! – Ханнес поднял руки. – Стоп!

– …как минимум в первый год не платить с них налоги.

Ханнес схватил годовой отчет, лежавший перед ним, и, размахнувшись, со злостью стукнул им по столу. Звякнули стаканы с водой. Трясущиеся усы Лонера замерли.

Ханнес перевернул страницу брошюры и ударил по ней рукой.

– Ваша фирма владеет лишь одним объектом недвижимости, который вы сами используете. Этого хватит, чтобы обеспечить прибылями пятьдесят тысяч инвесторов?

– Мы еще находимся в фазе инвестирования. И именно это делает инвестиции такими привлекательными для частных вкладчиков: сначала возместить убытки, сэкономить на налогах…

– Ах ты ж!.. – Ханнес заткнул уши. – Прекратите сейчас же! Я ничего не покупаю!

Лонеру удалось отвлечь полицейского от разговора о Баптисте настолько, насколько это было возможно. Ханнес с уважением вынужден был признать, что Лонер оказался хорош. Натренированный болтун, который и свою родную бабку заманил бы в хедж-фонды[25].

– Фирма Баптиста хотела отозвать свое заключение до конца года, потому что вы не инвестировали деньги вкладчиков. Ваш основной капитал безнадежно переоценен.

– Пф-ф-ф! – Лонер отмахнулся и продолжал расхаживать тигриной походкой по комнате совещаний. – Значит, вы читали статьи в прессе. Против нас ведется кампания, не верьте ни единому слову.

– Мелкие вкладчики через адвокатскую контору «Видеманн и партнеры» инициировали против вас иски, подписанные адвокатом Беннингхофф. Их результат пока неясен. Что говорил по этому поводу господин Баптист?

– Ах, исковые жалобы! Мы их уже давно серьезно не воспринимаем. Контора Баптиста заявила о полной поддержке нашей фирмы.

– Контора Баптиста хотела отмежеваться от вас. Разве Баптист изменил свое решение? – Он попытался заглянуть Лонеру в глаза. – Когда же? Пять дней назад, когда господин Баптист лично приезжал сюда? Или позже?

Взгляд Лонера постоянно прыгал с предмета на предмет. Невозможно было посмотреть ему прямо в глаза.

– Как я уже успел рассказать вашим коллегам, мы весь день сидели с господином Баптистом над цифрами. Если хотите, можете еще раз опросить моих сотрудников. – Изначальная приветливость Лонера теперь превратилась в холодный металл в голосе. – Они расскажут вам то же самое. Идите же и спросите их.

Ханнес снова порылся в бумагах в поисках плана допроса, который он составил в поезде. Что же он хотел выяснить первоначально?

Цены на недвижимость, годовые отчеты, налоговые преференции? Еще никогда и никого он так доверчиво не слушал, еще никогда его мозг не превращался в болото за столь короткое время. Ханнес мог вернуться и вовсе с пустыми руками.

Под блестящей яркой брошюрой с изображением офисного небоскреба, который, наверное, никогда не будет построен, он нашел план допроса. Ханнес потер глаза.

– Господин Лонер. Давайте начнем с самого начала. Мне абсолютно наплевать на вашу фирму. Мне нужно знать лишь одно: с которого и по какой час двадцать первого января господин Баптист гостил у вас?

Голос Ханнеса стал спокойным и мягким, а он почти боялся Лонера.

– Я могу ответить на этот вопрос. – Элли стояла в дверном проеме.

Ханнес не услышал, как она вошла. Он с трудом поборол желание обернуться.

– Как водичка?

– Божественная.

Он обернется к ней чуть позже. Ханнес встал и предложил ей присесть:

– Тогда ты наверняка весьма мотивирована, чтобы продолжить беседу с господином Лонером.

– О, жажду этого с нетерпением.

Элли взяла стул и уселась напротив.

– Присаживайтесь ко мне поближе, господин Лонер. Посмотрим, как быстро мы найдем общий ответ на этот вопрос.


«Хайлайт Тауэрс» возвышались в небе, как ракетные пусковые установки. Вокруг них строительные заборы оградили огромный, но пока еще несуществующий объект.

«Если у кого-то сейчас нет дома, то он его уже и не построит», – странно, почему-то эта мысль пришла Вехтеру в голову именно сейчас.

Он посмотрел вверх, на ярко освещенные окна. За каждым окном стоял письменный стол, за каждым окном проходил рабочий день какого-то клерка. Один читал газету, забросив ноги на стол, другой смотрел на экран компьютера, этажом ниже переобувалась женщина – меняла горные ботинки на туфли на шпильках. Гигантская витрина, полностью застекленная до самого неба, лучше, чем шоу «Большой брат»[26]. Возможно, Баптист уже стоял наверху, на вершине небоскреба, и пытался спуститься вниз в снежной метели, как маленький муравей.

Вехтер приложил руку к глазам козырьком. Снежинки бились в лицо и покрывали верхушку небоскреба белым. Комиссар постучал каблуками друг о друга, чтобы сбить с них снег, отряхнул шарф, вошел внутрь и вызвал лифт до орлиного гнезда Баптиста.

– Можете сразу проходить, господин Баптист ждет вас, – сообщила секретарша в приемной.

Почему Баптист не заставил его подождать? Вехтер привык, что люди такого пошиба заставляют себя ждать: небольшая демонстрация власти и намек на то, что у них на тебя, собственно, вообще нет времени. Первая маленькая трещина в образе Баптиста. Вехтер обязан был найти такие трещины. И вставить туда зубило. Ханнес был прав: если им удастся расколоть панцирь молчания семьи Баптистов, то появится шанс раскрыть это дело. Отец и сын были слишком близки с убитой. Если алиби Баптиста лопнет, как мыльный пузырь, тогда они смогут развернуть расследование в полную силу и взять их с сыном в оборот. Тогда следователей не сможет сдержать даже Целлер. И Вехтер больше не будет обходиться тем, чем ему разрешают заниматься по доброй воле.

Баптист стоял у окна, заложив руки за спину, – тщательно отрепетированная поза генерального директора из прошлого века. Она говорила: «Здесь моя зона». Только кончики пальцев подрагивали, словно от нервного тика.

– Что вам нужно? – спросил он вместо приветствия. – Вы его наконец нашли?

– Откуда вы знаете, что это именно он?

Вехтер встал возле окна рядом с Баптистом. Оно занимало всю стену от пола до потолка. Они стояли в стеклянном доме на краю пропасти. Неужели небоскреб качается? Все внутренности Вехтера неуютно перевернулись в утробе. Возможно, так казалось из-за снежинок, которые кружились перед ними и бились в стекло, создавая иллюзию, что весь дом шатается. Внизу под ними проходил автобан. В снежной метели он выглядел сплошным потоком огней, который постоянно перемешивал людей в городе. Сегодня уже не станет светлее. Это будет один из тех зимних дней, когда до полудня держатся рассветные сумерки, которые вскоре все же сдаются, уступая место вечерним.

Баптист не отводил взгляда от окна. По его лицу пролетали тени снежинок, темных точек на фоне серого неба.

– В Гамбурге можно наблюдать за буксирными лодками, в Лондоне – за кораблями на Темзе. Ну а это Мюнхен.

– Что заставило вас поселиться в Мюнхене? – Вехтер подавил инстинктивное желание защитить родной город.

– Моя жена. Это был последний раз, когда я позволил себе зависеть от другого человека.

– Как здоровье вашего сына?

– А каким оно будет, по-вашему? Пожалуйста, уважайте нашу личную жизнь.

Баптист сменил гнев на милость. Еще пару дней назад невозможно было представить, чтобы он о чем-то просил, а не требовал и приказывал.

– В деле об убийстве нет ничего личного, господин Баптист. Давайте поговорим о вашем сыне. Мы до этого беседовали с директором школы Оливера…

Баптист отвернулся от окна.

– Как вам только в голову взбрело расспрашивать о нас в школе?

Он стоял так близко возле Вехтера, что комиссара окутало облако аромата «BOSS». Слишком близко.

Вехтер не допустил ошибку и не попятился.

– Почему Оливер сбегал из школы?

– Он не сбегал! – Баптист вскинул руку и жестикулировал в сантиметре от лица Вехтера. – Я сам забрал его оттуда.

Крохотные капельки слюны попали Вехтеру на лицо. Он стоял, держа руки в карманах, неподвижный, как ледяной валун. Вехтера пробовали сдвинуть с места и не такие важные птицы, как этот дурак.

Однажды он уже смотрел одному «ангелу ада»[27] в зрачки размером с булавочную головку и даже не покачнулся. Баптист по сравнению с ним был не более чем муха, бьющаяся в стекло.

– От директора школы я слышал другую версию.

– Школа вынуждена перестраховываться. Они ведь не смогли взять травлю ученика под контроль. Оливер лишь защищался. Я его вырастил и научил защищаться.

Оливер не защитился. Если Баптист и воспитывал сына в таком духе, то его методика потерпела крах. Оливер дал себя избить без сопротивления, как беззащитный ягненок. Дома. Только в школе он держал в руке нож.

– Если вы поговорили с директором школы, то зачем еще раз приехали ко мне?

Вехтер молчал, выдерживая паузу, пока Баптист сам ее не прервал:

– У него в руке был нож, и только. Они на уроке искусств вырезали паспарту, он не хотел поранить товарища. И этого ведь не произошло, не так ли?

– Его пришлось держать четверым школьникам, а учительница спряталась за кафедрой. Господин Баптист, этого слишком много, чтобы можно было просто сказать: «Ничего не случилось».

– Они бесконечно допрашивали его, как одержимого. Только потому, что мальчику ничто не нравилось. – Баптист отступил на шаг, покачал головой.

– Вы вместе с руководством школы решили замять это дело, потому что никто из вас не хотел лишней огласки в прессе. Но вдруг тем самым вы оказали медвежью услугу Оливеру? Может, ему уже тогда требовалась помощь?

Возможно, это был крик Оливера о помощи. Может, и убийства никакого не произошло бы, если бы тогда его кто-нибудь выслушал.

Баптист взглянул наружу, на вьюгу, его лицо посерело от зимнего дневного света. Небо походило на сплошное покрывало из свинца.

– Я мало знаю о нем.

– О собственном сыне?

– У вас есть дети, господин Вехтер?

– Нет.

«Больше нет. А раньше они у меня были?»

– Вы вообще имеете представление, насколько чужим может быть собственный ребенок? – Баптист повернулся к нему, его темные глаза казались бездонными пещерами. В них был страх. Впервые Вехтер ощутил к нему сочувствие – одинокий человек в стеклянном доме. – Я ничего не знаю об Оливере. Спросите его самого, что с ним случилось. Если он с вами заговорит. Вот уже много лет я живу под одной крышей с совершенно незнакомым человеком.

Тени плясали на его лице. Тысячи мелких линий. Тысячи тонких трещин.


Элли положила целлофановый пакет для улик со старомодной видеокассетой внутри на стол перед Лонером и молниеносно просканировала собеседника. Он был одним из тех мужчин, которые, отпуская усы, хотят скрыть слишком маленький подбородок.

«Сейчас посмотрим, у кого подбородок крепче», – подумала она.

Элли указала на пакет:

– Вы знаете, что это?

Лонер покачал головой.

– Запись с камеры видеонаблюдения за двадцать первое января из подземной парковки этого здания. Каждый, кто въезжает или выезжает, попадает на пленку данной камеры. Big Brother is watching you[28].

Лонер окинул странным взглядом комнату, потом посмотрел на пакет.

– Вы не имеете права…

– Эту пленку мне добровольно передал один из сотрудников.

«Вопреки всем предписаниям», – видимо, хотел добавить Лонер. Он просто должен был так сказать. Элли взяла старый протокол допроса, который им предоставили франкфуртские коллеги. Ее сердце билось как никогда. Ах, у нее был еще один протокол.

– Сначала я вам зачитаю то, что вы, господин Лонер, говорили на последнем допросе.

– Да я же и так это знаю.

– Вы утверждали: «Около 13:00 мы вышли на ланч в ресторан “Донна Анна”. В 14:00 мы продолжили наш разговор в комнате № 3. Между 17:30 и 18:00 мы расстались с господином Баптистом». Вы хотите придерживаться этих показаний?

– Конечно.

Лонер почесал нос, чешуйки кожи упали на стол. Казалось, он рассыпался на части.

Элли пододвинула пленку к центру стола:

– Может, нам посмотреть эту запись у портье, который сидит внизу, или вы мне поверите на слово, если я расскажу, что мы увидим здесь? Но я предупреждаю вас: старикан в каморке варит отвратительнейший кофе. Не для беременных.

Ханнес перебил ее, фыркнув от смеха. Он стоял, прислонившись к металлической маркерной доске, и прикрывал рукой рот. Все это было сыграно для него. Если Элли справится, на обратном пути она обязательно получит два куска пирога. Нет, даже весь пирог.

– Я скажу вам, что на этой пленке. В тринадцать ноль ноль «Фольксваген Фаэтон» господина Баптиста выезжает из подземной парковки, он сам сидит за рулем, – продолжала она.

– Я об этом совсем забыл! Он хотел уладить еще какие-то дела.

– Да что вы, господин Лонер, избавьте нас от этого. Ни машина, ни ее водитель в тот день больше не появились в этом здании. У вас здесь видеонаблюдение, как в Алькатрасе[29].

Элли понимала, что одной записи с камеры видеонаблюдения им не хватит. Она доказывает лишь то, что Баптист выехал из этого здания не в то время, которое указывал позже. Лонер это тоже знал, он не был идиотом.

– Я не интересовался, где он паркует свою машину. У нас другая сфера деятельности.

– Я как-то не представляю господина Баптиста во франкфуртском метро, – произнесла Элли.

– Это не мое дело. Может, какая-то камера сломалась или… – Он стал говорить медленнее и в конце концов вообще умолк, словно внутри него села батарейка.

– Нам поговорить с персоналом ресторана «Донна Анна»? Это ведь недалеко отсюда. Наверняка они сохранили чек, – сказала Элли.

– Делайте то, что в ваших силах.

Ханнес подошел к нему и оперся руками о стол:

– Я не знаю, что рассказывал вам господин Баптист. Но в Мюнхене при ужасных обстоятельствах убита женщина. Ваш партнер по бизнесу – подозреваемый в этом убийстве.

Элли затаила дыхание. Это был их последний туз в рукаве. Может, Ханнес достал эту карту слишком рано?

– Подозреваемый? – Лонер покачал головой, как заводная кукла. – Об этом и речи никогда не было! Он рассказывал мне, что он вроде бы свидетель, но не хотел никого сердить. Он не хотел, чтобы полиция сверяла балансы.

– На вас не станут злиться, если вы будете сотрудничать с нами, – сказала она. – Разозлятся, если вы так не поступите. Баптист использовал вас. Он в середине дня уехал из Франкфурта и больше не возвращался. Ваши переговоры во второй половине дня так и не состоялись.

– Я… я… я не желал, чтобы меня куда-то втягивали.

– Этого и не случится, если вы будете работать с нами. А не против нас. – Элли схватила диктофон и одним щелчком нажала на «запись». – Господин Лонер, забудьте о том, что вы рассказывали до этого момента. Даже если это пойдет вразрез с вашими обычными привычками, теперь, пожалуйста, говорите правду и ничего, кроме правды.


Оливер налил молоко в свою чашку. Оно падало из пакета большими комками. Прокисшее. Тошнота подкатила к горлу. Он открыл холодильник. Должно же здесь быть что-нибудь съестное, ну хоть что-нибудь. Две бутылки шампанского, фруктовый салат с тонким налетом плесени под пластиковой крышкой, кусок сливочного масла, уже обветрившегося по краям, шоколад в рождественской обертке.

Раньше случались и ужины. Папа сидел вместе с ним за столом, намазывал хлеб маслом, наливал какао. Спрашивал, как дела в школе.

Стоп.

Такого никогда не было.

«Руки со стола! Волосы убери с лица! Нам что-то нужно наконец сделать с твоими волосами. Не говори с набитым ртом! Сиди прямо! Это безнадежно. Почему ты не можешь запомнить? Ты останешься здесь сидеть, пока все не съешь. Пока не съешь!»

Все это мелькало у Оливера перед глазами, как какой-то фильм: ребенок с волнистыми локонами сидит за столом и плачет, давясь едой, мужчина склоняется над ним и выкрикивает указания. Это длилось один час, потом второй. Пока ребенок не выблевал на тарелку все, что с таким трудом запихнул в себя.

– Что ты там делаешь?

Фильм оборвался. Оливер вздрогнул, словно действительно делал возле холодильника что-то запрещенное. Отец стоял в кухне.

На его голубой рубашке проступили пятна пота, от него распространялся запах хищника.

«Я здесь живу, папа», – подумал Оливер.

– Я хотел что-нибудь съесть. Ничего нет. Чем бы мне перекусить?

Отец вытащил портмоне из кармана брюк и достал две купюры. Зеленые купюры. Они неприлично мерцали в неоновом свете.

– Закажи себе пиццу. – Он сунул деньги под нос Оливеру. В его глазах читалась мольба. Купюры пахли бумагой, лосьоном после бритья и им самим.

Оливер отвернулся:

– Я не хочу твоих денег. Я хочу ужин, как в обычной семье.

Отец провел ладонью по лицу, послышался шорох щетины.

– Quelle famille? Какая еще семья?

Оливер схватил деньги, распахнул окно и вышвырнул их в темноту.

– T’es fou toi! Merde![30] – Отец схватил его за рукав, встряхнул и толкал до тех пор, пока Оливер не уперся спиной в стену. Четыре стены, одна дверь.

Он закрыл глаза и ждал.

«Этого со мной не случится. Этого со мной не случится», – думал он.

«Это случится со мной», – сказал Аспид.

Он ощутил удар захлопнувшейся двери всем телом. Словно взрывная реакция, прошедшая в обратном порядке. Оливер вздохнул и открыл глаза.

Комната опустела.

Отец ушел, оставил его стоять возле стены.

Он в ярости крикнул. Чашка с прокисшим молоком разбилась о кухонную дверь.


Обсуждение положения на фронтах проходило в «Лесной фее».

– Ordre du mufti, – сказал Вехтер, широко улыбнувшись.

Ни Ханнес, ни Элли не стали возражать. Они сидели на маленькой лавочке возле бара, окруженные коконом приватной атмосферы. В стороне от шумно отдыхавших после рабочего дня трудяг. Портрет императрицы Сисси[31] красовался между розовым диско-шаром, серебряными оленьими рогами и психоделическими стеклянными грибами, словно проросшими на подоконниках.

Вехтер проследил за взглядом Ханнеса:

– Ты, наверное, рассматриваешь рождественские декорации?

– А разве это рождественские декорации?

Ханнес поморгал, но все равно видел розовые стены, малиновых оленей и фотографию ласково улыбающегося Петера Александера[32] на стене. То есть все это не слишком походило на реальность. Его душа все еще находилась на дороге из Франкфурта в Мюнхен где-то в районе Ульма: сознание всегда путешествует медленнее, чем сам организм. Плохо только, если организму еще и работать нужно. Ханнесу стало легче, когда им удалось совершить прорыв. Но давление так быстро снизилось, что теперь у него закружилась голова. Он видел перед собой лишь гору новой работы, которая высилась впереди. В поезде возросла уверенность, что Баптист – убийца, ведь алиби его лопнуло. Теперь им нельзя было ошибиться. Допросы, обыски, снова бесконечные допросы… Ханнес не хотел об этом думать, сегодня он больше не хотел думать о Баптисте.

Но альтернативой оставалась Лили, вспоминать о которой у него тоже не было настроения. В левом ухе шумела кровь, звон бокалов в его голове отражался негромкими взрывами. Усталость после шестичасового путешествия на поезде текла по его кровеносной системе. Ханнесу нужно было только положить голову на стол, чтобы его мгновенно унесло.

Элли пощелкала пальцами перед его лицом:

– Эй, не залипай! Что там с ХМ, он не захотел пойти с нами?

Ханнес открыл глаза:

– Он сказал, что не может все так быстро перепланировать.

– Почему, у него встречи?

– Да нет, дело в нем самом. Ты же его знаешь.

– Конечно. Вы двое – родственные души.

– Вовсе нет! Я вообще очень спонтанный!

– Ага, такой же спонтанный, как песочные часы.

Официантка подошла к столику. Элли заказала лесные ягоды в шампанском, а Вехтер – бокал светлого и шницель. Он мог позволить себе выпить пива. Чтобы добраться домой, ему нужно было лишь подняться по лестнице. Поэтому он и заставил их всех тащиться сюда.

– Кофе. – Это был скорее не заказ, а печальный вздох Ханнеса.

– Итак. Выпьем за вашу первую победу в этой битве. – Вехтер с улыбкой осмотрел собравшихся, выглядел он очень довольным.

– Мы добудем ордер на арест Баптиста? – поинтересовался Ханнес. А он ведь больше не хотел думать о Баптисте. Его внутреннему полицейскому не хватало кнопки «выкл».

Вехтер покачал головой:

– Забудь об этом. Прокурорша Бирнбаум ушла в декрет, и на ее месте сидит какой-то идиот. Не знаю, где они его откопали. Но он сказал, что нельзя выписать ордер без предварительного слушания.

– Тогда он его получит. Прямо завтра.

– Мы наведаемся к Баптисту домой, – сказал Вехтер. – Так мы получим еще один шанс поговорить с Оливером. Мы должны за него ухватиться, а если мы сможем отделить сына от отца, тем лучше.

Самая слабая овца в стаде. До этого момента у Ханнеса зрела приятная уверенность в том, что расследование подходит к концу. Еще в начале обратного пути в Мюнхен он сомневался, но уже в Вюрцбурге убедил себя в виновности Баптиста. Подъезжая к Аугсбургу, он уже мысленно составлял прошение о переводе в прокуратуру. По всему выходило, что это убийство «на почве отношений». Только мальчик в подвале не вписывался в общую картину. Он подрывал весь стройный ход мыслей Ханнеса. Он мешал.

– Твое мнение? – спросил он Вехтера, хотя был уверен, что не получит ответа.

Вехтер отпил пива, выждал время, полюбовался стройной батареей водочных бутылок над баром и потом произнес:

– Восемьдесят процентов.

– Что ты имеешь в виду? Ром «Штро»?[33]

– Ты же хотел узнать, что я думаю. Восемьдесят процентов, что это был кто-то из Баптистов.

Ханнес не ожидал от Вехтера такой конкретной информации.

– Это значит, что мы должны сконцентрироваться на двадцати процентах сомнений?

– Откуда ты так хорошо меня знаешь? Элли, ты помнишь, чем тебе нужно заняться завтра?

Элли кивнула. Лесные ягоды плясали у нее в бокале.

– Старым Паульссеном.

В поезде она рассказывала Ханнесу о художнике, но тот уловил только половину.

– Ты можешь меня еще раз просветить? Кто такой Паульссен? – спросил он.

– Я тебе это все уже один раз разжевала в поезде…

– Очень жаль, я слушал вполуха.

– Ты храпел. Теперь ради тебя мне снова распаковывать свой нетбук? – Она достала из сумки розовый миникомпьютер и раскрыла его. Вентилятор охлаждения громко зажужжал. – Нужно немного подождать, пока он загрузится.

Ханнес презрительно хмыкнул. Операционная система «Windows» – обычно люди не хотят ее изучать.

– Я искала этого загадочного О. Паульссена, мужчину на фото и автора картины в ее комнате, – ответила Элли. – В академии художеств в Гамбурге работал некий Отмар Паульссен. Ему уже под восемьдесят, и у него есть ателье в Гамбурге в районе Оттензен.

«Да, и этот же дед наверняка опрокинул мешок с рисом в Пекине», – подумал Ханнес, но сдержался. У них было двое потенциальных убийц, словно на блюде. И оба были тесно связаны с реальностью. Может, им теперь нужно разбираться не только с жертвой убийства, но и просматривать военные дневники ее деда?

Но пока не было команды, они могли спокойно откапывать таких же покойников во всех подвалах этого мира.

– Его ателье располагалось в том же доме, где выросла Роза Беннингхофф. Они были соседями.

– И где этот тип сейчас? – спросил Ханнес.

– Догадайся. В Мюнхене. С тысяча девятьсот семьдесят девятого года он работал в магазине канцелярских товаров в университете.

Ханнес насторожился:

– Это не тот ли магазин на Тюркенштрассе, где сейчас внутри какой-то «Баббл Ти Шоп»?

– Да, точно он.

Ханнес умолк. Все те годы, пока он учился в университете, он покупал у этого Паульссена каталожные карточки. Как тесен мир! Нет, это Мюнхен тесен.

– И как он здесь очутился? – спросил Ханнес.

– Это мы должны у него спросить. Но у меня есть и плохая новость. Отмар Паульссен живет в общежитии для слабоумных.

– Посмотрим, что еще можно сделать. – Вехтер похлопал ее по плечу, отчего шампанское в ее бокале едва не перелилось через край. – Хорошая работа, Элли. Прямо завтра утром отправляйся к нему.

Его лицо помрачнело.

– Именно в тысяча девятьсот семьдесят девятом году Беннингхофф как раз перестала общаться со своей семьей. Но сколько же ей тогда было лет?.. – Вехтер взглянул куда-то вверх, пошевелил губами, подсчитывая.

– Двенадцать, – выдал Ханнес, как автомат.

Ей двенадцать, а Паульссену?.. Тогда уже было почти сорок? Наверное, Элли занималась не любовной интрижкой. Но какого черта Беннингхофф повесила в своей комнате картину этого человека? Почему она прятала его фотографию глубоко в ящике стола? Был ли он для Розы на самом деле просто соседом?

– Устала? – спросил Вехтер.

– Ах, ну отчего же, я еще по дороге пару деревьев успею выкорчевать. Конечно, я устала.

Ханнес даже не пытался выпить кофе и расплатиться, тоска по дому не утихала. Это пугало его: обычно его начинало тошнить еще на подступах к дому. И все же Ханнесу необходимо было влить в себя дозу кофеина, чтобы проехать по проселочной дороге. Он потер глаза.

– Пойду освежусь. – Элли соскользнула со стула и оставила их вдвоем.

– У меня стресс из-за старшей дочки.

Это вырвалось как-то само собой. Ханнес не знал, зачем завел этот разговор с Вехтером. Наверное, из-за бульдожьего спокойствия комиссара, который сидел на своем стуле так, словно ничто на свете не могло сдвинуть его с места. Казалось, он просто создан для того, чтобы вытягивать из людей признания, как магнитом. Видимо, играла роль сила притяжения массы.

– Я вообще не знал, что у тебя есть старшая дочь.

– Она от первого брака. Грех молодости. Ну, я имею в виду не свою дочь, конечно. А бывшую. Черт, вот дерьмо. Как бы там ни было, а дочка сейчас живет с нами. – Ханнес снова потер глаза: если уж начинаешь их тереть, то потом не можешь остановиться. – Она стояла под нашей дверью, как приблудившаяся кошка, и мы теперь не знаем, как с ней быть дальше.

– Сколько же ей лет? – поинтересовался Вехтер.

– Пятнадцать.

Официантка поставила перед Вехтером тарелку с двумя шницелями, они пахли сливочным маслом. Он к ним не прикоснулся.

– Мой ребенок был бы сейчас немного младше.

– Я вообще не знал, что у тебя есть ребенок.

– Да я тоже не знал.

Вехтер мельком покосился на дверь в женский туалет, потом водрузил на нос очки и порылся в бумажнике. После трех неудачных попыток он наконец вытащил листок бумаги.

– Вот, когда-то это был мой ребенок.

Черно-серый треугольник из теней, в центре – светлое пятно размером с горошину. У Ханнеса было трое детей. Ему не нужно было объяснять, что значит этот снимок.

Вехтер постучал пальцем по светлой точке:

– Если бы этот ребенок появился на свет, ему сейчас было бы тринадцать.

Комиссар засунул снимок в кошелек так же быстро, как и достал. Вехтер мрачно взглянул на Ханнеса поверх очков:

– Погода портится. Покажи, что ты можешь продвинуться дальше.

Розовые елочные шары, блестки и императрица Сисси завертелись вокруг Ханнеса. Он шлепнул на стол десятку евро, вскочил и схватил пальто. Домой, прямо домой.


Ханнес тащился за самосвалом. Об обгоне при такой видимости, в пургу, не могло быть и речи, поэтому Ханнес висел у него на хвосте, следя за красными габаритными огнями, которые вели его по темной дороге. Ханнес надеялся, что не заедет прямо в гараж вслед за грузовиком. Но такой способ помогал сосредоточиться. Он слишком много времени проводил за рулем, для его мозга это было вредно. Два часа ежедневно в этой капсуле для медитаций превращали все мысли Ханнеса в сто раз пережеванные комки, которые потом невозможно было переварить. Он должен был что-то с этим сделать. Испанские компакт-диски? Аудио-книги? Или новый альбом «In Extremo»[34] на полной громкости? Вдруг это поможет избавиться от лишних мыслей? Но, если трясти головой в такт музыке на проселочной дороге, это может кончиться плохо. Вехтер еще никогда не рассказывал ничего о себе. Его личная жизнь была окутана тайной, квартира казалась неприступной крепостью. Он сделал Ханнесу сюрприз. Некоторое время Ханнес даже не понимал, как это истолковать. Конечно, речь шла о Лили. Речь уже давно шла о Лили. Как было бы хорошо, если бы вся его семейная жизнь вдруг перестала вращаться вокруг Лили! Если бы дочь наконец уехала.

Он поймал себя с поличным на этой мысли, словно вора. Все время Ханнес только и думал, как бы избавиться от нее. Потому что она мешала. Он ни секунды не думал о том, как бы ее удержать. Были времена, когда он чувствовал, будто ему удалили какую-то часть тела, так ему хотелось удержать Лили. А сейчас Ханнесу казалось, что у него слегка ноет старый шрам. Он опоздал на много лет. Наверное, дочка мешает ему, потому что он не хочет давать ей места в своей новой жизни. Наверное, потому, что Лили никуда не вписывается, как огромная деталь от детского конструктора. Или потому, что она все время напоминает Ханнесу о том, почему он ее вообще потерял. А об этом он вспоминать не желал. Он хотел заткнуть уши и громко кричать, как только в голову приходила мысль об Ане. Мысль о жалком конце первой семьи Брандль. Лили – единственная причина, по которой Ханнес не мог просто захлопнуть за собой эту дверь, выйти в другую комнату, стать другим человеком. Но возможно ли вообще такое? Дома наверняка все уже спят. У него сна не было ни в одном глазу. Он не сумеет сразу заснуть, не сделав что-нибудь.

Глядя на красные огоньки впереди, Ханнес начал ломать голову, раздумывать, планировать.

Наконец перед ним возникло темное здание и двор. Он вышел из машины и вдохнул полной грудью тишину, которой был лишен весь день. Привет, тишина! Дорожку к садовому домику замело по колено. Он едва пробился к двери и вставил ключ в замок: тот заледенел напрочь. Ханнесу пришлось трясти его окоченевшими пальцами, пока дверь не поддалась. Из темноты в лицо пахнуло влажной теплотой, исходящей от дерева. Дерево жило своей жизнью.

Неоновые лампы-трубки на потолке озарили его царство бледным светом. Верстак, циркулярная пила, токарный станок ждали хозяина, прикрытые брезентом. На стенах, выстроенные по размеру, висели на крюках инструменты. Доски и брусья стояли у стен, а позади, под серым брезентовым покрывалом, впали в зимнюю спячку садовые машины. На полках и столешницах был систематический беспорядок, с которым, кроме Ханнеса, никто не имел права разбираться. Он мог бы вслепую найти здесь нужное зубило или гаечный ключ, хоть разбуди его в два часа ночи. Ханнес повесил пальто на крюк и надел пятнистую бундесверовскую парку. Так легче, намного легче. Парка создавала иллюзию, что он оказался в другой жизни. В одной из своих многочисленных жизней. Когда он входил в одну жизнь, остальные чуть отступали. Он никогда ничего не мог сделать правильно, и до конца своих дней он останется Ханнесом, который старается сделать как лучше. Лучше не получалось. Но и этого было достаточно.

У задней стенки стояли доски, которые они сумели спасти из старого дома. Его должны были разобрать и сжечь.

Ханнес со стуком отставил несколько досок в сторону и нашел скамейку стеллажа из ореха. Она как раз годилась для его целей. Он провел пальцами по выцветшему узору. Сейчас ему этот проект больше не казался таким уж легким, как планировалось. Если что-то пойдет не так, он обеспечит их дровами для камина на три вечера. В углу виднелись ножки от массивного обеденного стола. Лак на них растрескался, здесь не отделаешься простой шлифовкой, зато они подходили идеально. Ханнес включил тепловентилятор и плотнее обмотал шею шарфом. Это дело не может ждать до весны. Звонко зажужжал токарный станок – знакомый звук. Субботний звук. Ханнес надеялся, что никого не разбудит. Он взял одну из ножек и начал первичную обработку. Рубанок вгрызался в древесину, осветляя ее. Это было хорошо. У него получится. Впервые за многие дни Ханнес был уверен, что все делает правильно.

Глава 6

Обвалившийся снег

Он проснулся, как всегда, рано. Солнце светило сквозь занавески – самое время забраться в постель к маме, хотя ему уже исполнилось целых пять лет.

«Мой большой мальчик», – как-то написала мама в одной из записок.

Он сбросил босые ноги с кровати, посмотрел на свою пижаму в стиле «Звездных войн». Мамин кислородный дыхательный прибор издает такие же звуки, как и Дарт Вейдер: так он сказал, а мама улыбнулась. Но она больше не издает никаких звуков. Он побежал к спальне и нажал на ручку двери. Сегодня он не слышит Дарта Вейдера.

Кислородный дыхательный аппарат лишь тихо шипит, как воздушный шарик, в котором образовалась дырка. Мамина голова лежит на подушке, глаза закрыты, рыжие волосы падают на плечи.

Она – самая красивая женщина в мире. Но сейчас она пахнет не так, как раньше. Он подошел к кровати, приподнял одеяло, хотел уютно устроиться здесь. Наткнулся на ее руку. Она оказалась ледяной и негнущейся. Как у манекена. Они ее подменили, они положили куклу в мамину постель!

Но потом он понял.

Он попытался закричать, но не выдавил из себя ни звука. Он набирал в легкие все больше воздуха. Но выходило только шипение, как из маминого дыхательного аппарата.

Она медленно повернула голову. Он не хотел смотреть ей в лицо. Голова повернулась снова. И снова. Шея не двигалась вместе с головой. Там, где должна быть шея, зияет глубокая красная щель. Теперь она поворачивается к нему, смотрит на него, ее глаза голубые, словно лед. Это не мама. Кровь хлещет у нее из шеи, все больше крови. Она пропитывает одеяло.

Море крови.

Роза.

Он бросается прочь из постели, падает на четвереньки, вскакивает. Прочь отсюда, вниз по лестнице, он скорее скатывается по ней, чем бежит.

Прочь, прочь отсюда.

Стеклянная дверь, ему нужно наружу, на снег, он набирает побольше воздуха…

Оливер услышал собственный крик. Он стоял по щиколотки в снегу. Опустившись на колени, он упал животом на снег, чтобы проснуться, чтобы стряхнуть с себя сон. Холод окутал его, оглушил, катапультировал обратно в собственное тело.

Руки из сна тянулись за ним, хватали за плечи. Бледные паучьи пальцы Розы. Оливер взвыл, ударил по ним, пытался уползти, но они впились в его руки.

– Оливер! Оливер! Проснись, приди в себя!

Его трясли. Пощечина вернула его к реальности. Оливер осел. Не сопротивлялся, когда отец прижал его голову к своей груди. Отдался на милость рук, которые его подняли и отнесли в дом, положили на диван.

Папа укрыл его шерстяным одеялом и отер платком лицо, высушил волосы. Он стоял возле него на коленях.

– Я тебя таким еще не видел. Что случилось? Скажи мне. – Отец потряс его за плечо. – Тебе снился плохой сон?

Оливер покачал головой. Он не хотел говорить об этом, только не с отцом. Дыхание его было прерывистым, он пытался набрать воздух в легкие.

– Я должен знать, что произошло, – сказал папа.

Очень заботливый отец. Но в его взгляде не было теплоты. Он следил за ним.

– Это мой сон.

– Ну, давай. Это же ненормально. Поговори со мной.

Отец от него точно не отцепится. Будет допрашивать, пока не сломает его волю. Здесь Оливеру не принадлежало ничего, даже сны.

Было проще просто сдаться.

– Мне снилась мама, как раньше… день, когда она умерла… и Роза… столько крови…

Он поднялся. На нем были черные спортивные штаны. Никаких лазерных мечей, никакого Дарта Вейдера. Он моргнул два раза, пытаясь прогнать последние обрывки сна.

Он пожертвовал своим сном.

«Возьми ее! Пожалуйста!» – мысленно взмолился он.

– Я начинаю вспоминать… как она лежала, вся эта кровь… Я не хочу этого… я не хочу этого!

Папа вскочил и отпрянул от него. Оливер протянул руку ему вслед: «Пожалуйста, возьми меня за руку, возьми меня снова за руку. Мне нужен человек, который будет меня держать. Чтобы я чувствовал, что все еще здесь. Иначе я развалюсь».

Его отец стоял, как статуя. Два метра, разделявшие их, были целым миром. В глазах отца он увидел то, чего раньше никогда не замечал. Никогда за все четырнадцать лет.

Страх.

Это хорошо.


В этот раз встреча в стеклянной гостиной на вилле Баптиста происходила днем, сквозь прозрачный фасад виднелись очертания деревьев – черные стволы на белом фоне. Никакой террасы, никакого навеса. Деревья росли прямо перед стеклянным фасадом, словно дом стоял в лесу. Ветки резали на части мутное зимнее солнце, лучи которого освещали каменный пол.

Вехтер и Ханнес пришли в сопровождении двух полицейских, четверо мужчин отбрасывали длинные тени.

Дело принимало серьезный оборот.

Оливер Баптист сидел на диване, скрестив ноги. Он выключил телевизор и молча смотрел на полицейских. Лицо заостренное, осунувшееся, но жизни в его глазах было больше, чем в прошлый раз. Вехтер внимательно посмотрел на мальчика.

– Привет, Оливер! Как у тебя дела?

– Хорошо, – ответил за него отец.

Вехтер не спускал с Оливера глаз.

– Не бойся, сегодня мы пришли не к тебе. Мы договорились о встрече с твоим отцом.

– Иди в свою комнату, – велел Баптист, но Оливер, казалось, его не слышал.

Он откинулся на спинку дивана и снова включил телевизор. Комнату наполнили приглушенные звенящие звуки рекламы. Оливер, как загипнотизированный, смотрел на экран, отблески которого отражались в его глазах.

Вехтер повернулся к отцу мальчика, стоявшему в стороне вместе со своим адвокатом. Оба держали руки в карманах. Никто не решался сделать первый шаг.

– Господин Баптист, как мы вам уже сообщили по телефону, у нас есть несколько вопросов о событиях прошлой пятницы.

Прокурор Хенке уведомил Баптиста по телефону, подложив им тем самым свинью, теперь им нужно было приспосабливаться.

– Мы не могли бы поговорить с глазу на глаз? – спросил Вехтер.

– Мне нечего скрывать от сына.

– Это не вам выбирать. Где мы можем с вами побеседовать?

Баптист переводил взгляд с сына на адвоката. После секундной паузы он принял решение:

– Господин доктор Ким, пойдемте, пожалуйста, с нами. Оливер, ты помнишь, о чем мы договорились?

Вехтер подал знак Ханнесу, и тот вышел с двумя мужчинами из комнаты. Оливер остался сидеть на диване, он обхватил себя руками, словно прячась от сквозняка, проникавшего сквозь щели в окнах. Мальчик тем временем выключил звук в телевизоре, но не сводил глаз с экрана.

Вехтер сел на кожаный пуфик, надеясь, что под его весом тот не превратится в лепешку. Пуфик возмущенно скрипнул, но устоял. Здесь и сейчас он не мог расспрашивать мальчика ни о чем, это было важно. Эту информацию нельзя будет использовать в суде. Адвокаты Баптиста все равно опротестуют перед судом эти высказывания. Без дипломатии их начальницы они не смогут продвинуться в расследовании этого дела, иначе наткнутся прямо на Целлера.

Но немного болтовни не повредит.

– Как дела?

– Вы уже спрашивали. Все еще хорошо. – Оливер состроил раздраженную мину. – Я не должен с вами говорить.

– Почему это ты не должен со мной говорить?

Оливер неохотно покачал головой:

– Я не хочу давать показания по этому делу.

– Этой фразе тебя научил доктор Ким?

– О господи, этот… – Оливер возвел глаза к потолку и понизил голос: – Я просто не должен этого делать.

– Иначе случится что?

– Не знаю.

Вехтер решил ненадолго оставить Оливера в покое. Если мальчика изобьют за этот разговор, виноват будет именно комиссар.

Оливер накручивал прядь волос на палец, оттягивал, отпускал, а она снова подпрыгивала вверх. При этом он пристально смотрел в глаза Вехтеру. «Я знаю, что это тебя нервирует», – таким было его послание. Для человека, которому следовало молчать, мальчик был на удивление разговорчив. Он доверился Вехтеру лишь чуть-чуть, с небольшим условием. Но этого было достаточно, чтобы заключить соглашение.

– А ты со мной охотно поговорил бы? – спросил комиссар.

– О чем же? Я же ничего не знаю.

– Совсем ничего?

Осторожно. Лед уже начинает трещать. Нужно быть внимательным, чтобы Оливер сейчас не выдал того, что может оказаться очень важным потом. Но мальчик все равно был не из тех, кто способен излить душу незнакомцу.

– Даже если и знаю, мне все равно никто не поверит. Это даже лучше.

Оливер посмотрел вверх, словно отец мог его оттуда услышать, его взгляд прыгал то на Вехтера, то на потолок. Минута прошла в безмолвии.

– С какого момента становятся сумасшедшими?

– Понятия не имею, – ответил Вехтер.

Процессы внутри человеческого тела для него состояли из биения сердца, пищеварения, работы печени, селезенки. Он был опытным мясником, но не знал, что делать с невидимым. Умел обходиться только с тем, что можно положить на весы.

– А почему ты спрашиваешь?

– Есть ли граница? И если ее переступить, то становишься чокнутым? Когда возникает чувство, что все ненастоящее? Или когда появляется громадная дыра в памяти, словно ты умер на один день? Вот так. – Он взглянул на Вехтера невероятно светлыми глазами. – Или когда себя больше не узнаешь в зеркале?

– Не думаю, что ты сошел с ума. Тебе пришлось многое пережить за последние дни, – произнес Вехтер.

«Но что? Кого ты видишь в зеркале, Оливер Паскаль Баптист?» – подумал он.

– Моя мать сошла с ума. Так-то. – Оливер оставил в покое волосы и нетерпеливым движением отбросил их назад. – Она мертва.

– Мне очень жаль.

– С чего бы? Вы ее совсем не знали.

– Тут ты, конечно, прав. – Вехтер осторожно решился сделать следующий шаг на минном поле этого разговора. – Я не думаю, что ты тоже сошел с ума.

– Почему же? Это было бы очень удобно для вас. Вам же нужен убийца, который любит размахивать ножом.

– Если ты так думаешь, – медленно произнес комиссар, – то ты так и не понял, что мы здесь делаем.

– Вы выспрашивали обо мне в школе, шпионили, разве нет?

– Откуда ты знаешь?..

Глупый вопрос. Возможно, об этом знает уже половина всех молодых людей Западной Европы – прочли в «Фейсбуке».

– Мы не выспрашивали и не шпионили. Мы пытались установить факты.

Оливер вздрогнул и уставился на молчаливый экран телевизора.

– Вы же сами в них не верите.

– Почему ты так в этом убежден?

– Я ни в чем не убежден. Я больше не знаю, во что мне верить.

Оливер закрыл глаза.

– В моей памяти дыра. Выпал целый день из моей жизни. Кто может гарантировать, что я в тот день не взял в руки нож, не пришел к своей мачехе и не…

Оливер задрожал, и это было больше, чем просто дрожь, – его трясло. Он хватал воздух ртом, словно всхлипывая, но он всего лишь вздыхал через силу. Один раз, потом еще один.

– Оливер! – Вехтер схватил мальчика за плечи и встряхнул, нужно было вернуть его к реальности. К его реальности. Хоть к какой-нибудь.

Оливер открыл глаза, но взгляд его остекленел и казался совершенно бессмысленным. Словно в замедленной съемке, он повалился на бок.

В голове Вехтера пульсировала лишь одна мысль: «Нет, только не это снова!»

Он обернулся к полицейскому:

– Не стойте как истукан, приведите отца! Быстро!


Снаружи это здание напоминало «Дом солнечного света»[35]. Или обычный дом со съемными квартирами. На женщине, которая сидела за приемной стойкой и охраняла стеклянную дверь, не было белого халата, только простой брючный костюм. Она словно намекала: «Я всего лишь администратор, а не санитарка. Все будет хорошо». В приемной звучала музыка, повсюду стояли кадки с цветами, которые на первый взгляд выглядели как настоящие, а не как декорация для мероприятий наподобие конкурса «Сидячие танцы» или лекций о диете для диабетиков. Благодаря этим цветам создавалось впечатление, что находишься в гостинице. Элли спрашивала себя, зачем пожилым людям диеты? Если она доживет до старости, то будет есть столько, сколько захочет, пить, курить и глотать все разноцветные пилюльки, которые сможет выбить из врача.

Две старушки, сидящие на диване, следили за ней. Они напоминали сов, головы которых могут поворачиваться чуть ли не на 360 градусов. К обеду они наверняка подготовят для своих соседей подробный отчет: кто, кого, когда и зачем посещал. Под их бдительными взглядами Элли остановилась возле стойки администратора.

– Ах, господин Паульссен, это так хорошо! У него ведь никого нет. Вы родственники?

– Что-то вроде того. – Элли улыбнулась и покосилась на двух «сов», которые навострили уши.

Она не могла так сразу вспугнуть весь пенсионерский отряд. Кто знает, что может наделать новость о визите уголовной полиции в доме опеки. Слова «полиция» и «убийство», распространяемые по беспроводному телеграфу и помноженные на дырявую память и буйную фантазию, могли спровоцировать апокалипсис, по сравнению с которым конец света по календарю майя покажется всего лишь упавшей с крыши сосулькой. Кроме того, Элли интересовала правда, а не коридорное радио. Под мышкой у нее торчали телевизионные журналы и коробка шоколадных конфет: она хотела предстать перед стариком в лучшем свете.

– Комната двадцать четыре. Это в открытом покое. Можете прямо пройти туда. Третий этаж.

Ага. Значит, здесь есть еще и закрытый покой. Паульссен, похоже, не считался тяжелым случаем, это внушало надежду. Но это также означало, что он мог свободно входить и выходить, когда ему вздумается.

Она поспешила вверх по лестнице и постучала в дверь с номером 24.

– Да, – повелительно отозвался мужской голос.

Элли нажала на ручку двери. В нос ударил едкий запах скипидара. Она прикрыла рот рукой. Мужчина сидел к ней спиной и мыл кисточку, которая со звоном стучала о края банки. Этот звук она помнила с детства, на Элли нахлынули воспоминания: как она рисовала акварельными красками и полоскала кисточку в стакане с водой. Воспоминание исчезло так же быстро, как и возникло. Здесь не было никакой акварели. Темно-красное облачко масляной краски расползалось в растворителе. Стены были увешаны полотнами, на полу рядами стояли картины. Один повторяющийся мотив – розы, повсюду розы. И всегда один-единственный цветок.

Позавчера точно такой же цветок оказался в ателье Франци, и та сочла его неприемлемым. Элли нашла автора. И оказалась у истоков этого личного послания.

В этой розовой круговерти мужчина, казалось, растворился, стал прозрачным. Белоснежные седые волосы над его головой напоминали нимб. Он медленно обернулся.

– Я вас не знаю.

Его голос скрипел и визжал, словно художник не привык им пользоваться.

Элли протянула мужчине подарки, чтобы выглядеть доброжелательной.

– Элли Шустер из уголовной полиции Мюнхена. Мне очень жаль, что приходится вас беспокоить, но мне нужно задать вам несколько вопросов…

Старик отмахнулся:

– Я ничего не покупаю. Я ничего не подписываю. Вы можете идти.

Она стояла с глупым видом, с журналами «Голденен Блатт» и с коробкой шоколадных конфет. Паульссен не собирался их брать, поэтому девушка положила все это на край стола, усыпанного выдавленными тюбиками из-под краски. Элли подошла ближе и наклонилась к старику, чтобы он ее понял. Кисловатый запах растворителя, который она уже почти не ощущала, снова ударил ей в нос.

– Вы знаете Розу Беннингхофф?

Белая щетина покрывала его подбородок. От неожиданности он остолбенел. Бесцветные глаза уставились куда-то в пустоту. Тема Элли Шустер нашла отклик. Она сунула старику фотографию, на которой была изображена взрослая Роза.

– Вы знаете эту женщину?

– Я ее не знаю.

– Почему госпожа Беннингхофф хранила вашу картину и ваше фото? Вы знали ее раньше?

– Я ее не знаю. Я ничего не подписываю.

Офисный стул на колесиках повернулся со скрипом. Паульссен снова обратился к Элли спиной. Старческие пятна просвечивали сквозь волосы у него на голове, это тронуло Элли.

– Господин Паульссен, пожалуйста, подумайте хорошо. Это очень важно. К сожалению, я вынуждена вам сообщить, что госпожа Беннингхофф мертва.

Медленно, очень медленно он повернул к ней голову. Его рот открылся, словно черная дыра:

– Уходите. Мне нужно работать.

Из таинственного господина Паульссена больше ничего нельзя было вытянуть. Но могло ли так совпасть, что они с Розой оказались в одном городе? Должны же в этой седой голове остаться хоть какие-то обрывки воспоминаний. Картины, нарисованные красными красками, просто кричали со стен – это был личный маленький ад. Неужели человек мог действительно все забыть?

– Пожалуйста, господин Паульссен, вот моя визитка. Если вы что-то вспомните, сообщите нам.

Она вложила карточку в руку, на ощупь грубую, как газетная бумага. Элли едва не испугалась, что может пораниться. Выходя из комнаты, она услышала бульканье, словно старик задыхался, но, когда она обернулась, тот все еще сидел с открытым ртом, глядя на свою картину.

«Роза, которую срезали с ножки. Розочка, я имею в виду цветочек».

Элли остановилась у двери:

– Я приду снова, господин Паульссен.


Внутри Ханнеса нарастала дрожь, почти приятное ощущение. Ему было знакомо это чувство. Охотничий азарт. Три часа сна – это слишком мало, усталость уходила очень медленно, давая место невесомой эйфории, пока он стоял у видавшего виды рабочего стола. Побочным эффектом стало туннельное зрение, но, когда Ханнес фокусировался на Баптисте, с этим еще можно было жить.

Кошка внутри него подняла голову и заметила добычу.

Баптист развалился в своем чудовищном директорском кресле, как невоспитанный школьник. Мол, мой дом, мой кабинет, мои правила. Рядом с ним адвокат кое-как склеил то, что можно было назвать улыбкой, но Ханнес в любой момент ожидал услышать его рычание.

Кошка вздыбила шерсть.

Едва ли здесь можно было применять обычные правила допроса: завоевать доверие, наладить контакт. К этому человеку ничего не подходило.

– Господин Баптист, с этого момента я должен вам заявить, что мы больше не рассматриваем вас как свидетеля, мы считаем вас подозреваемым.

Баптист нагло улыбнулся и покачал головой. К делу подключился Ким:

– Мой клиент не имеет никакого отношения к убийству госпожи Беннингхофф.

Ханнес допустил к допросу адвоката. Возможно, это была ошибка. Но он надеялся, что это вселит в Баптиста обманчивую уверенность, заставит его вести себя опрометчиво. Кроме того, он не хотел терять времени на формальные прения. Сейчас был слишком важный момент.

Усы кошки задрожали.

– Подождите, пока я закончу следующее предложение, доктор Ким, – ответил Ханнес. – Мы ведь оба учились в университете, не так ли, коллега? Нужно всегда выяснять все обстоятельства дела.

Кошка переминается, по очереди приподнимая задние лапы.

– Я говорю не об убийстве Розы Беннингхофф. Вам, господин Баптист, предъявляется серьезное подозрение в совершении преступления – нанесения тяжких телесных повреждений вашему сыну Оливеру.

Он откинулся на спинку стула для посетителей.

Кошка приготовилась к прыжку.

– С чего вы вообще взяли, что я говорю об убийстве? У вас есть на то причины? – спросил Ханнес.

Тишина. Ким взглянул на Баптиста. В кабинете стало тесно. Господи, ну почему комнаты на первом этаже были такими просторными, а наверху такими тесными?

Баптист первым нарушил молчание:

– Можете продолжать свои увещевания, господин главный комиссар уголовной полиции. Или верховный комиссар? Эта скука затянется надолго, этот чиновничий треп, n’est-ce pas?[36]

Ким скрестил руки на груди и сказал:

– По поводу этой ерунды господин Баптист не будет давать показаний.

Кошка зажала добычу передними лапами. Под ее подушечками жертва изворачивалась и трепыхалась. Она подняла лапу и выпустила ее.

– Пожалуйста. Это ваше законное право. Но у нас, в свою очередь, есть право вести допрос дальше, получаем мы ответы или нет.

Баптист встал, застегнул пиджак на все пуговицы и произнес:

– Я также имею право сказать: покиньте мой дом немедленно.

Кошка снова наблюдала за своей жертвой. Она прижалась, изготовившись к следующему прыжку.

– В порядке чиновничьего трепа я также могу вам кое-что предъявлять. Двадцать первого января в тринадцать ноль семь вы покинули подземную парковку фирмы «ИммоКапИнвест» во Франкфурте и, по словам вашего делового партнера, больше не вернулись в здание. Мне зачитывать дальше? Или вам скучно?

Баптист снова присел в кресло. Осторожно, как в замедленной съемке. Ким едва заметно покачал головой. Игра продолжалась.

Это будет длиться, пока кошке не надоест.

Ханнес взглянул на часы. Он не знал, сколько потребуется времени Вехтеру там, внизу, для разговора с мальчиком. Но тут, наверху, Ханнесу еще нужно было время.

Потому что это не игра.

Охотник не играет.

Еще до того, как Ханнес успел додумать эту мысль до конца, дверь распахнулась и ударилась о стену.

– Господин Баптист! – Лицо молодого полицейского побагровело. – Вам нужно спуститься, быстро! Ваш сын потерял сознание!

Кошка вздрогнула и мигом исчезла в подлеске.

Только. Не. Это. Снова.

Вехтер крепко держал мальчика, пока не уверился, что тот не соскользнет с подушек на пол. Что он сделал не так? Оливер хватал воздух ртом, как рыба, выброшенная на берег. Он не испытывал недостатка в воздухе, наоборот, воздуха было слишком много. Вехтер положил руку ему на плечо. Хлопчатобумажная ткань футболки Оливера промокла насквозь от пота.

За спиной послышался шум торопливых шагов и голоса: кто-то спускался по лестнице.

– Как это произошло?

– Понятия не имею…

– Я до самого верха дойду, я позабочусь о том, чтобы вы…

– Да просто досчитайте до десяти и успокойтесь!

– Где он? – Ханнес толкнул Вехтера локтем в бок. – Благословеннатымарияматерьбожья, что это случилось с тобой, а не со мной.

Он наклонился к мальчику.

– Мне вызвать скорую? – спросил один из полицейских.

– Да, – ответил Вехтер.

– Нет, – произнес Баптист.

– Есть поблизости бумажный пакет? – Ханнес обернулся к Баптисту, но тот стоял посреди комнаты, зажав ладонью рот, и не двигался.

– Так мне вызывать скорую или нет? – снова спросил полицейский.

– Нет! – крикнули Баптист и Ханнес одновременно.

Вехтер полез в карман, вытащил вчерашний сливочный крендель и протянул бумажный пакет Ханнесу. Ханнес прижал его к носу и рту Оливера. Интенсивность дыхания мальчика снизилась. Его глаза были прикрыты.

Ханнес взял его руку и принялся двигать ею в такт дыханию. Он говорил очень нежно, словно укачивал младенца:

– Спокойненько и неспешненько. Вдох и выдох. Мы тут. Вдох и выдох. Михи, подними ему ноги. Спокойненько. Вдох и выдох.

Вехтер схватил ноги Оливера, они оказались тяжелыми. Мальчик одеревенел, словно труп. Каждый мускул его тела напрягся.

– Это всего лишь паническая атака, – сказал Ханнес.

Вехтер повернулся к Баптисту:

– С ним уже такое бывало?

Баптист провел рукой по волосам и кивнул.

– И вы вызывали доктора?

– Он этого не хотел. Что мне оставалось делать?..

Они не могли просто так оставить мальчика, только не с этим беспомощным мужчиной, который не в состоянии даже прикоснуться к собственному сыну.

– Ему бы в больницу, – произнес Вехтер.

Мальчику прежде всего нужно было выбраться из этого дома.

Баптист покачал головой, все еще держа руку в волосах. Он выглядел так, словно хотел отвинтить свою голову от шеи.

– Ситуация под контролем…

– Вашему сыну нужна помощь. Профессиональная помощь. Что вы будете делать, если он снова потеряет сознание?

– У нас все под контролем. – Баптист говорил все громче, его голос почти срывался. – Вы это поняли? Не вмешивайтесь. Все, что ему нужно, – это семья. А семья для него – это я. Я!

Вехтер подошел к Баптисту вплотную и остановился всего в нескольких сантиметрах от его лица.

– Ему стоит отказаться от такой семьи. Мы временно задерживаем вас за нанесение тяжких телесных повреждений. Вы под серьезным подозрением в совершении преступления: вашего сына избили двадцать первого января.

– Нет.

Все повернулись к Оливеру. Он приподнялся. Его губы совсем побледнели, но голос был твердым:

– Убирайтесь и оставьте наконец нас в покое. Он ничего не сделал. Мой папа и пальцем меня не трогал.


Стопка листов шлепнулась на стол Элли всего в нескольких миллиметрах от чашки с чаем. Хранитель Молчания развернулся и направился в сторону двери.

– Искуситель! – крикнула она ему вслед. Он оглянулся и послал Элли воздушный поцелуй, в ответ она показала ему средний палец.

Она попыталась встать с офисного кресла, но оно стало подниматься вместе с ней. Будь проклят тот день, когда она заказала стул с подлокотниками! Ее засмеют, если она пойдет на попятную, теперь придется каждый день ходить с синяками на бедрах. Для кого они вообще делают такие стулья? Может, для десятилетних детей? Она рывком освободилась от хватки подлокотников и взглянула на Ханнеса и Вехтера, которые стояли перед Элли с каменными лицами. Но в следующую секунду они покатились от хохота.

– Жаль, что у меня нет с собой видеокамеры, – сказал Ханнес.

– Хорошо, что я хоть чем-то смогла развеселить вас в этот день, вы – герои трудового фронта. Один подозреваемый падает в обморок, а потом обеспечивает другому алиби. Вас великолепно развели.

– Ничего такого не помню. – Улыбку Ханнеса как ветром сдуло. – Я не понимаю этого парня. Я просто его не понимаю. Может, женщины его поймут?

– Я бы сказала так: собака не станет кусать руку, которая ее кормит. – Элли подняла свой отчет. – Однако я не намного успешнее вас. Я нашла загадочного художника. И хороших новостей нет.

– Он мертв?

– Нет, но лишь чуть лучше. Он по ту сторону добра и зла, с мозгами не в порядке. Или он делает вид, что это так. В его комнате висит как минимум тридцать вариантов картины, которую мы забрали из квартиры убитой. Точные копии. Старик ничего не рисует, кроме этого. Изо дня в день.

Элли вздрогнула, когда вспомнила об этой комнате.

– Ты смогла у него что-нибудь разузнать?

– Он утверждает, что никогда не был знаком с Беннингхофф. Но нам известно, что это не так. Хотя, может, он действительно ее забыл.

– Или он хороший актер. Тем не менее он каждый день рисует одну и ту же картину, и такую же мы нашли в квартире у Розы Беннингхофф. Не отставай от него, Элли, и раскопай все об этом Паульссене.

Вехтер уже хотел снять куртку, но Ханнес положил ему руку на плечо:

– Погоди раздеваться, ты ведь едешь к нам обедать, разве ты забыл? Элли, а что насчет тебя? У нас на всех хватит. Йонна всегда готовит на три дня вперед.

– Ты намекаешь на то, что я выгляжу так, словно могу съесть всю еду, приготовленную на три дня?

– Нет, – покраснел Ханнес. – Я не это имел в виду.

– Уже хорошо. – Элли растрепала его драгоценную прическу, уверенная, что Ханнес имел в виду именно это. Она была не в восторге от того, что подавали у Ханнеса: корм для кроликов, как по ней. – Мне еще нужно выполнить одно поручение. Да и стоит провести этот вечер дома, а то мой телевизор скоро затянется паутиной. – Элли поспешно надела пальто. – Приятного аппетита, и не разговаривайте все время о работе. Ханнес, чмокни за меня Йонну.

Элли ушла в ночь, выполнять свое поручение. Она и сама толком не знала, зачем в темноте колесила по западной части города, вместо того чтобы лежать в постели.

На пассажирском сиденье лежал внешний жесткий диск в целлофановом пакете. Может, она хотела еще раз услышать этот помятый жизнью голос? «Да, я могу лично завезти его вам по дороге. Никаких проблем. Я все равно буду проезжать мимо», – сказала она по телефону.

Сейчас ее знобило от усталости – Элли проклинала свои спонтанные идеи.

В конце улицы реклама кафе «Грюнен Эк» освещала перед собой пространство, в котором роились снежинки. Она припарковалась перед входом. Бросила под лобовое стекло свое специальное разрешение и бегом преодолела последние метры до входа. Когда она открыла дверь, в лицо ей пахну́ло жарой и густым запахом жареного мяса и дыма. Да, именно дыма. Казалось, в «Грюнен Эк» каждый вечер проходила какая-то закрытая вечеринка. Но в данный момент посетителей было немного, их оказалось всего два: какой-то господин, который ужинал в одиночестве, уставившись на пену в полупустом бокале пива, и подросток, склонившийся над тетрадью. Ни один из них не взглянул на Элли.

– Вы в самом деле приехали.

Элли обернулась. К ней вышел Алекс, компьютерный фрик из адвокатской конторы. Он был в черном фартуке официанта, который очень походил на готическую монашескую рясу. Сколько же у него еще профессий? В этой пивнушке он казался существом с другой планеты, где с наступлением темноты нельзя бродить без осинового кола и распятия в кармане.

– Не стоило так утруждаться. У вас наверняка много дел. Хотите что-нибудь выпить? – предложил он.

Элли призадумалась. Ей оставалось проехать до дома всего пару миль. Она завалится в постель и проспит минимум пять часов.

– Не отказалась бы от легкого светлого пива.

– Могу еще предложить вам что-нибудь перекусить. – Алекс махнул в сторону кухни и улыбнулся. – Карим у нас повелитель микроволновки. Или картошку фри с кетчупом? Это наше вегетарианское меню.

– Хотя это звучит соблазнительно, я пас.

Элли размотала шарф и освободилась от пальто. Под ее барным стулом образовалась лужа из подтаявшего снега. «Ну, отлично, здесь была сухая сауна, а теперь тут будет еще и баня». Она наблюдала, как Алекс за барной стойкой наливает ей пиво.

Не выставила ли она себя идиоткой? Ах, все равно, эта фраза – саундтрек к ее жизни.

Алекс придвинул к ней бокал и помешал свой кофе цвета нефти, который, казалось, не подчинялся естественным законам текучих веществ.

– Кофе в такое время? – удивилась она.

Ложечка звякала о края чашки.

– Я алкоголик в завязке. И однажды наступил момент, когда я выпил свою цистерну яблочного сока с сельтерской, которую вообще мог переварить за всю жизнь.

Отличное начало. Первая ошибка Элли.

Алекс прикурил сигарету и запрокинул голову, затягиваясь.

– Я надеюсь, вы не сообщите вашим коллегам, что я курю в общественном месте?

– Пока вы не убили кого-то из этих двоих посетителей, я не при делах. Будем расценивать это как закрытую вечеринку.

Алекс криво усмехнулся. Элли жалела, что ей пришлось заехать сюда именно по делам.

– Расскажите мне о Розе Беннингхофф.

– Это допрос?

– Мы не допрашиваем, мы берем показания. И нет, это не дача показаний, я просто пью пиво после рабочего дня на закрытой и от этого не менее приятной вечеринке. Как вы думаете, почему Роза Беннингхофф была единственным настоящим человеком в конторе?

Алекс выпустил облако дыма.

– Она – единственная в конторе, кто интересовался мной лично. Кто вообще интересовался другими людьми.

Это очень удивило Элли. «Холодная» и «неприступная» – такие слова прежде всего приходили на ум Элли, когда она думала о Розе Беннингхофф.

– Она рассказывала что-то о себе?

Он покачал головой:

– Улица с односторонним движением.

– Есть такие люди, которые из других выудят все что угодно, но о себе не скажут ни слова.

Мальчик за соседним столиком поднял голову. Элли уже успела позабыть о нем.

– Мне она не нравилась. У нее был такой взгляд… – сказал он.

– Том! – Алекс повернулся к нему. – Следи за тем, что говоришь. Она умерла. А кроме того, тебя это не касается.

– Она всегда так смотрела на других людей… Это было забавно.

– Извините. – Алекс попросил прощения у Элли. – Мне иногда приходится брать его на работу, по-другому не получается. Но он прав, большинство ее недолюбливало. Они за глаза называли ее Ледяной Королевой.

Королева изо льда. Элли взглянула в окно, за которым падали снежные хлопья. Милая. Всегда правильная. Никто ничегошеньки не знал о Розе Беннингхофф, об этом она позаботилась еще при жизни. Элли кивнула мальчику, который снова склонился над тетрадью.

– Ваш сын?

– Не говорите ничего, я знаю, что уже поздно. Но здесь он может выполнить домашнее задание и поесть чего-нибудь. И я не хочу, чтобы он каждый вечер оставался дома один…

– Не стоит извиняться. Я не отлавливаю курильщиков и не работаю в управлении по делам молодежи.

Алекс рассмеялся.

– Тогда мне повезло, что меня допрашивает комиссия по расследованию убийств.

– Его мать, наверное, тоже работает?

Алекс осел, словно получил удар под дых.

– Его матери уже нет… В общем, она никогда… Официально, но… живет она не здесь. – Он затушил сигарету в пепельнице и обжег палец. – Это все довольно сложно.

Еще одна ошибка. Элли быстро допила пиво.

Алекс выпрямился:

– Хотите еще что-нибудь выпить? Пожалуйста.

– Нет, спасибо. Завтра в четверть девятого мне уже нужно сидеть на рабочем месте.

Она встала и взяла пальто. Алекс поспешил выйти из-за стойки и помог ей одеться. Запах сигаретного дыма и выделанной кожи ударил ей в нос.

«Ничего ведь не произошло, Элли».

– Спасибо за пиво. Чао.

Она четко выучила, что должна делать женщина, если с мужчиной все складывается не совсем гладко.

Бежать.


Оливер оперся о подоконник, прикурил сигарету, глубоко втянул дым в легкие, пытаясь насладиться моментом. В голове было холодно и свободно, словно все развеял зимний воздух. Если бы был допинг, который мог бы удержать его здесь во времени и пространстве, то он непременно его проглотил бы. Лучше всю жизнь сидеть на наркотиках, чем ждать, когда воспоминания снова потянут тебя под воду. Периферическим зрением он все еще видел тени, готовые в любое время что-нибудь нашептать ему на ухо.

Отсюда его никто не сможет вытащить. Он уже долго сумел тут продержаться, здесь его дом. Единственный дом и единственный отец. Ноги его больше не будет в той грязной общаге с горластыми отморозками, не будет он жить на карманные деньги. Оливер теперь обитает в крутом особняке, денег хватает. Он никогда от этого не отказался бы. Он это заслужил. Так сказать, компенсация за причинение телесных повреждений.

У него был только папа. А у папы был только он. Если бы не папа, он просто убежал бы. Мама ушла, заболела раком. Рак языка. Папа говорил, что она всегда пила слишком горячий чай. Может, это и так. Медленное самоубийство. А его она оставила одного, перепоручила отцу. А что осталось бы, если бы кого-то из них двоих забрали? Папу или… его самого? Если бы одного из них посадили? Он никак не мог вспомнить, что тогда произошло. Он ведь способен сделать все что угодно, но у него не было воспоминаний, вместо них – большая черная дыра. Не за что зацепиться, ничего, на что можно опереться, никаких намеков, никаких следов. Лишь картинка с изображением двери, которая всплывала в неожиданных ситуациях, а «сейчас» было вполне реальным. «Сейчас» хватало его и трясло, кричало прямо в лицо, так что все остальное вокруг меркло. И голоса. Или тишина. Что из этого было настоящим, а что мерещилось? Пока он ничего не мог вспомнить, все шло хорошо. Лучше не думать об этом и дальше спокойно дышать, втягивать морозный воздух, такой реальный, почти такой же реальный, как та дверь. Оливер наполнил легкие холодом. Ему очень хотелось выбежать на мороз, бежать и бежать все дальше.

Пока все вокруг еще холодное.

Пока все вокруг еще спокойное.

Снегопад прекратился. Оливер выбросил окурок из окна на снег и прислушался к тихому шипению. Он должен был что-то сделать, а не просто сидеть здесь и ждать, пока рванет. А оно рванет, оно все приближалось, неудержимо. Он словно наблюдал за человеком, который надувает воздушный шар, пока тот не лопнет. Оливер сел за стол и одним касанием пальцев включил ноутбук. Из кармана джинсов он вытащил предмет, который хранил, как сокровище, и положил его рядом с клавиатурой. Моя прелес-с-с-сть. Крошечный шанс, что он сможет предотвратить взрыв, или по крайней мере задержать его, или просто оказаться в другом месте, когда он произойдет. Но для этого ему нужна помощь. Он вызвал страницу «Гугл» и стал набирать разные комбинации слов. Слишком много результатов поиска. Он решил добавить слово «Мюнхен» и получил ссылки на скучные статьи в прессе. Попытался проделать то же в поисковике Bing – безрезультатно. Становилось ясно: ему нужно глубже покопаться в сети. То, что один раз попало в Интернет, остается там. И ему даже не придется проверять все самому: машины, выполняющие эту работу за него, выдавали ответ на написанный крупными буквами вопрос:

«ЧТО ЗНАЕТ ИНТЕРНЕТ О…»

Экран на миг побелел, потом справа и слева появились рекламные объявления, и в конце концов под сухое потрескивание винчестера появился искомый ответ. Он все записал от руки, закрыл окно браузера и спрятал свое сокровище туда, где папа его никогда не найдет.

Давление упало, и он едва не потерял сознание. Он прижал кончики пальцев к вискам, сконцентрировался на том, чтобы не отключиться в напрасной попытке вспомнить. Прислушивался к тому, что было реальным. Ощущал давление кончиков пальцев, которые врезались в кожу, сдавливали сосуды под ней, пока те не начали пульсировать. Реальны книги на его письменном столе. Звуки из телевизора, стоявшего в общей комнате, которая ему не принадлежала.

«Закрой глаза, и ты увидишь, что тебе здесь принадлежит», – так сказал ему когда-то отец, это было много лет назад. Он тут живет. Почему он тогда прячется в своей комнате? Оливер спустился по лестнице в общую комнату. Папа сидел перед телевизором, расстегнув верхние пуговицы рубашки, под мышками проступили темные пятна.

По телевизору с адской громкостью шла какая-то викторина, но взгляд отца был направлен не на экран, а на черное стекло перед камином, куда-то в пустоту.

Оливер встал рядом с окном, широко расставив ноги, чтобы папа не заметил, как дрожат его колени. Голос ведущего из колонок плазменного телевизора заглушал шум в его голове.

– Расположите следующие фразы в правильном порядке:


A: Qui tollis peccata mundi.

B: Agnus dei.

C: Dona nobis pacem.

D: Miserere nobis.


Оливер пожалел о том, что в интернате ему пришлось учить латынь. Что-то там про церковь, что-то там про овцу. Какое отношение овцы имеют к церкви? С этим христианским дерьмом он никогда не мог разобраться, да он и в церкви-то ни разу не был. Полицейский с зелеными глазами знал бы ответ. У него в руках были молитвенные четки. И, кажется, никто этого даже не заметил, может быть, даже сам Оливер.

Папа поднялся, его глаза налились кровью. Таким Оливер его еще не видел. Папа ведь никогда не уставал. Он просто не мог устать.

– Оливер, qu’est-ce… Что случилось?

– Мой мобильник… Они его забрали, когда я… ну, ты знаешь. Мне нужен новый мобильник.

Отец пристально уставился на сына, тот не двигался. Теперь только бы не покачнуться, не отвести взгляд, не убежать. Он это заслужил, первый раз в жизни.

– Правильный ответ: «Agnus dei, qui tollis peccata mundi, miserere nobis, dona nobis pacem». А кто дал правильный ответ? О-о-о-о-х! Никто! – надрывался голос в телевизоре.

И тут он снова вспомнил перевод этой строчки. «Агнец Божий, берущий на Себя грехи мира, помилуй нас». Продолжение молитвы выпало из памяти. Но наверняка это не так уж и важно.

Папа снова плюхнулся на диван.

– Конечно. Купи себе, какой захочешь.

Оливер развернулся и ушел, потом бросился бежать. Телевизор позади него кричал так громко, что Оливер хотел заткнуть уши.

Miserere nobis.

Помилуй нас.


– Еще пива? – Ханнес постучал пальцем по бутылке. – Тебе ведь не придется больше садиться за руль.

Вехтер покачал головой и сложил руки на животе, в котором покоились ореховая запеканка с краснокочанной капустой, клецки и две бутылки пива «Фолльмонд». От этого комиссар сделался сонным. В кафельной печке потрескивали дрова, сверху клубком свернулась кошка. Он ей позавидовал. У них это получилось – не говорить весь вечер о работе. Как будто они ушли в небольшой отпуск.

– Это было хорошо, Йонна, очень вкусно. Что там внутри? Орехи, грибы и…

– Каштаны.

Живые глаза Йонны наблюдали за Вехтером из-за стекол очков. Он снова задался вопросом, что же она о нем думает. Он задавал себе много вопросов о ней.

Девочка просунула голову в комнату, приоткрыв дверь. Наверное, это старшенькая Ханнеса, Лили. Она положила тонкую руку на дверной косяк, лицо из-за косметики казалось маской. Кстати, напрасно она ею злоупотребляет. У Ханнеса растет настоящая красавица.

– Можно мне чипсы?

– Можно мне чипсы что? Рассортировать? – Ханнес даже не взглянул в ее сторону.

– О господи, ну съесть, конечно.

– А ты не хочешь чего-нибудь существенного?

Лили взглянула на остатки запеканки и поморщилась, высунув язык:

– Эту мешанину с капустой? Однозначно нет.

– Да ешь, что хочешь.

Девочка ворвалась в кухню, застучала дверцами шкафов, а потом убежала, захлопнув за собой дверь.

Ханнес и Йонна переглянулись. С верхнего этажа донеслись глухие басы колонок, и кто-то запел: «Ich bin die Stimme aus dem Kissen»[37]. Ханнес хотел встать, но жена удержала его одним взглядом:

– Оставь ее.

За столом воцарилось молчание, тяжелое и черное, так что Вехтеру пришлось нарушить его:

– Как поживает твоя диссертация, Йонна?

– Ах, сидя с Лоттой, я слишком мало успеваю, – кивнула она в ответ. – У меня проблема: мой научный руководитель хочет уйти на пенсию. Она просто ожидает, когда я закончу свой труд. И паники никакой не было бы, если бы я работала эффективнее.

– Какая у тебя тема, напомни?

– Ну, грубо говоря, влияние биогазовых установок на глобальное потепление. Только в пределах Германии, это как часть мозаики от общего объема. Если бы по крайней мере европейские страны собрали эти цифры, можно было бы уже многого достичь.

– Мне казалось, биогаз – хорошая штука.

Йонна горько усмехнулась:

– Что может быть хорошего в том, что мы сжигаем еду на полях?

Ветер швырнул ком снега в оконное стекло.

– Я пока еще не замечаю потепления климата, – ответил Вехтер.

– А оно уже здесь. – Йонна начертила в воздухе невидимую карту Европы. – Можешь себе это представить как узоры на мраморе. Климат изменяется, но не равномерно. Потоки воздуха и температуры выглядят как вихри. Это как если бы ты размешивал краску в воде. В одном месте она будет светлее, в другом – темнее. – Ее изящные эльфийские пальчики рисовали завихрения в воздухе.

– Значит, Испания превратится в пустыню. А мы? – спросил Вехтер.

– А у нас тут задница полная, – вмешался Ханнес. – Эта зима только началась. Купи себе хорошие лыжи, пока еще можешь.

– Да-а-а, покатаемся на лыжах! – взвизгнул Расмус, и взрослые не удержались от смеха. Ханнес поцеловал сына в лоб:

– Научись сначала кататься на коньках, гномик.

Пришлепала из своей комнаты маленькая Лотта, босая, несмотря на самую холодную зиму столетия, залезла на колени к Йонне, никого не спросив, и задрала ей футболку. Вехтер не знал, на что ему смотреть, и уставился на Ханнеса. Ханнес же смотрел на Йонну и на детей, словно весь мир вокруг провалился к чертям, в его глазах поблескивали огоньки свечей и что-то другое.

Он добрался. Впервые Вехтер понял, почему Ханнес сбежал из северной части города в эту богом забытую деревеньку – бороться с сорняками, курами и проселочной дорогой, почему плясал на празднике зимнего солнцестояния и больше не ел мяса. Это был не кризис среднего возраста. Он нашел то, что должно было удержать его любой ценой. И лишь одно нарушало эту картину.

Кого-то не хватало. На втором этаже сидела девочка, которая не вписывалась в эту идиллию возле камина.

Вехтер в один миг почувствовал себя незваным гостем.

– Йонна, когда вы тут с Лоттой закончите, я буду собираться, – сказал он.

– Как? Уже? – удивился Ханнес. – Побудь еще немного. Йонна подвезет тебя потом до городской железной дороги.

– Я могу и такси вызвать.

Ханнес переглянулся с женой.

– Такси «Луиджи» сегодня не работает, правда? Ты же на нем по средам обычно добираешься из пивной. Забудь об этом. Йонна тебя отвезет, считай, что договорились.

– Да, Михаэль, я с удовольствием отвезу. Ох, посмотри-ка, теперь она заснула.

Вехтер не смотрел, просто встал рядом.

– Я бы еще раз воспользовался…

– Наверху, в конце коридора, ты же знаешь.

На втором этаже в коридоре было темно, только из одной открытой комнаты лился свет. Вехтер постучал по дверному косяку. Девочка сидела на разложенной кровати, в ее волосах запутался кабель от наушников. Она вздрогнула, когда он постучал. У нее были зеленые глаза. Как у Ханнеса.

– Чего надо?

– Я не собирался тебе мешать, просто хотел попрощаться. Приятно было с тобой познакомиться. Я вообще не знал, что у Ханнеса есть старшая дочка.

Вехтер тут же пожалел, что ляпнул это.

– Да, это на него похоже! – фыркнула Лили. – Про меня он никому не рассказывает. Я не вписываюсь в их идеальную семейку.

– Ты и правда есть не хочешь? Запеканка, кстати, очень вкусная.

– О господи, только не это! – Лили вытащила наушники-затычки и бросила их на покрывало. – Я здесь вообще есть не могу. И даже запаха этой еды не переношу.

– Не такая, как дома?

– Здесь все не такое, – заговорщически шепнула она, наклонившись к Вехтеру. – Эта тетка не в своем уме. Все время что-то вяжет. И Рождество не празднует. Промыла моему папе мозги, так-то.

В один миг она превратилась в маленького ребенка, потерпевшего кораблекрушение в море из покрывал. У Вехтера в голове всплыл образ Оливера с рыжими локонами и бесцветными глазами, еще одного ребенка, который тоже казался очень маленьким среди громадной мебели для взрослых.

– Я вообще все здесь считаю дерьмом… Хочу домой. Я хочу знать, где моя мама, – сказала Лили.

– А что с ней?

Девочка пожала плечами:

– Понятия не имею. Устраивает где-то вечеринки. Но зря я вам все это рассказываю, вы ведь все равно ничего не знаете.

– Наверное, нет.

Как же она права! Что он вообще знает об этом мире?

– Тосковать по дому мне приходилось нечасто. Я потерял свой дом примерно в твоем возрасте. Как я, старый дурак, могу еще что-то об этом помнить? – Он постучал себя кулаком по лбу. – Честь имею.

– Подождите!

Вехтер остановился. Хотя стоило уже поторопиться в уборную.

– Что такое?

– Извините. Ну правда. Я ведь не знала.

– Да ничего. Спускайся вниз, девочка. Они тебя ждут.

Он исчез до того, как успел пожалеть о последней фразе. «А может, это так и есть на самом деле. Может, это вовсе и не ложь во спасение заблудшей девочки», – думал он, шагая по коридору. Она могла бы остаться здесь. А его этот дом снова выплюнет в темноту, на дорогу, которая приведет его в квартиру, полную коробок после переезда.

Глава 7

Летящий снег

Лили сидела за завтраком, втянув голову в плечи и зажав ладони между коленок, совсем как в детстве, когда она рвала книги, роняла стаканы с соком на кухне и разрисовывала обои черными фломастерами. Как и тогда, сейчас она тоже молча смотрела перед собой на стол, словно всем телом говоря: «Я не слушаю. Я не слушаю. Я не слушаю».

– Ты точно знаешь, почему я устраиваю этот разнос.

Ханнес стукнул кошельком о столешницу. Позавчера здесь лежала двадцатка. По дороге к двери он все еще раз тщательно проверил, но внутри лишь звенело несколько центов в отделении для мелочи. Это был уже третий раз с тех пор, как Лили поселилась у них.

– У меня не хватает денег. Снова.

– Ты зарабатываешь слишком мало? – Уголки губ Лили слегка вздернулись вверх. – Нужно быть внимательным при выборе профессии. Может, тебе занять? У меня есть еще одна двадцатка наверху.

«О-м-м-м-м-м-м. Только не вестись на провокации. Только бы не броситься на нее. Это именно то, чего она добивается», – подумал Ханнес, закрыл глаза и начал обратный отсчет. Десять, девять, восемь… На семи он открыл глаза.

– Ты обворовываешь меня. Вот уже несколько недель.

– Глупости! Мне это и не нужно совсем. Мама всегда давала мне достаточно денег, в отличие от тебя.

– Не делай из меня дурака. Здесь десятка, тут двадцатка…

– Допрашивать можешь своих преступников, но не меня.

– Мы не допрашиваем, мы берем показания. Допросы проводили нацисты.

Лили фыркнула и горько усмехнулась:

– А в чем разница?

Он засунул руки поглубже в карманы куртки, чтобы не схватить эту девчонку за шиворот и не развернуть к себе лицом. В сарае стояла заготовка подарка, за работой над которым он провел много часов, лишая себя сна. Первым желанием Ханнеса было разломать его и сжечь в камине.

– Если тебе это не нужно, зачем же ты так поступаешь? Ищешь причину, чтобы вылететь отсюда?

– Ты же только того и ждешь. И куда ты хочешь меня отправить? В монастырь? Обратно к маме, где бы она сейчас ни находилась?

Ханнес поднял руки и снова опустил. Он не знал ответа. Аня больше не отвечала на звонки. Она отправила дочку к Ханнесу на такси, как Моисея в корзинке по Нилу. Только у Лили не было с собой корзинки, лишь чемодан на колесиках, и на щеках ее виднелись потеки туши. Отправили Лили на папочкино подворье с вонючими курами, к его повернутой на экологии бабе, которая была лишь вдвое старше ее самой. Персональный кошмар для Лили.

«Маме нужен отпуск, только до конца каникул. Чао, веди себя хорошо, мое золотце, мама тебе позвонит».

Мама так и не позвонила.

«Ты маме больше не нужна, мое золотце».

Но и Ханнесу она не нужна. Нет, вот дерьмо, конечно, она ему нужна, просто он не мог с этим справиться. У них не было места, времени, резервов. Они жили на пределе. Ханнес посмотрел на часы. Именно сейчас он должен сидеть на утреннем совещании. А он здесь, и все из-за того, что Лили встала пораньше, чтобы с ним позавтракать. Он мог бы и догадаться, что все это закончится ссорой. Лили заметила, что он проверил время. Она ничего не сказала. Тем хуже.

Ханнес зашел с другой стороны:

– Мы, вопреки всему, все же одна семья.

– Вы не моя чертова семья! Я хочу домой! – Она обхватила себя руками.

В ней больше не осталось ничего детского: брови почти полностью выщипаны, волосы выкрашены в матово-красный цвет. В вырезе футболки виднелись тонкие плечи. Кто она такая? Эта девочка больше не имеет с ним ничего общего. По прихоти природы ей достался цвет глаз Ханнеса, и она точно так же приподнимала верхнюю губу, когда смеялась. Когда-то у Ханнеса был ребенок с зелеными глазами, и он его потерял.

– Мы – твоя семья.

Он и сам в это не верил. Он словно слышал собственный голос со стороны.

Она вскочила и кинулась к двери. Ханнес бросился за ней, схватил за руку, сжал крепче, чем хотел:

– Куда ты бежишь? Мы еще не закончили.

– Ай, ты с ума сошел? Руки прочь! – Лили вырвалась. – Убери от меня свои грязные лапы!

Ханнес сжал кулаки, его грудная клетка раздулась, втягивая воздух. С каждым вдохом он был все ближе к тому, чтобы ударить ее по лицу, слева и справа. Как такое могло случиться, чтобы собственная дочь пробуждала в его душе самое отвратительное – спящего монстра, о котором Ханнес, казалось, давно забыл?

– Если тебе все здесь совершенно безразлично, – произнес он, стараясь оставаться спокойным, – если тебе все равно, тогда лучше возвращайся к матери. Или куда-нибудь еще.

Лили приглушенно всхлипнула и выбежала из кухни.

Монстр переиграл Ханнеса. Он ударил ее, но не рукой, а словами. И ничего из этого он не мог взять обратно. Он остался наедине с кружкой холодного фруктового чая и надкушенным ломтем хлеба, на котором застыло повидло.

«Я приготовила тебе завтрак, папа».

Она хотела заполучить его себе один-единственный раз. Всего лишь на несколько минут, прежде чем Ханнес снова бросит ее в этом чужом доме. Она завела будильник на пять утра, оделась и поставила для папы на стол голубую посуду в белый горошек. А он устроил ей сцену из-за какой-то двадцатки.

Полный кретин.

Зажужжал его мобильник и пополз по деревянной столешнице. Ханнес машинально схватил его и приложил к уху:

– Привет, Михи, что нового?

– Мы тебя ждем. С тобой все в порядке? У тебя голос такой…

– Что нового?

– Ничего особенного. Целлер бесится, но в основном из-за меня. Можешь держаться за моей спиной. И Розу Беннингхофф похоронят сегодня. Я очень хотел бы, чтобы ты присутствовал при этом.

Похороны. Отличный повод встретиться. Ханнес опустил телефон и посмотрел на дверь, за которой исчезла Лили. Наверное, сейчас она лежит в своей комнате и рыдает. Но ему нужно уходить, ехать в комиссариат и подмести черепки после вчерашнего. Или можно подняться наверх и позаботиться о черепках сегодняшних. Повсюду черепки, куда бы он ни шел.

Он снова поднес трубку к уху:

– Извини. Я сейчас же выезжаю.


– Bonjour[38], Оливер. Проходи, садись, завтрак на столе.

Оливер отступил к дверному косяку. Папа поставил еду на стол: тосты, мюсли, нарезанные фрукты. Он даже ветчину красиво выложил на тарелку. Надорванные упаковки лежали стопкой рядом с раковиной. Папа еще не притронулся к своему завтраку и выжидающе смотрел на Оливера. Значит, сейчас он будет играть роль отца.

Сейчас.

Оливер и припомнить не мог, когда ему в последний раз готовили завтрак. Наверное, когда мама была еще жива. С тех пор папа по утрам пил кофе, часто просто на ходу, и убегал, стараясь не пересечься с Оливером.

Он должен как-то отреагировать. Это было какое-то задание, какой-то квест, которого он не знал и не был вооружен. Чего от него ждал папа? Его чуть не вырвало от одного взгляда на еду. Все равно. Что бы он ни сделал, все будет неправильно.

«Ты же всегда хотел, чтобы о тебе заботились? Та-да-а, теперь наслаждайся. Ты должен что-нибудь съесть. Иначе ты переваришь сам себя изнутри. В твоем желудке идет настоящая битва. Вся твоя жизнь – это сплошная битва», – вещал внутренний голос.

Он нерешительно подошел к столу.

– Давай, съешь что-нибудь.

Папа улыбнулся ему, как продавец подержанных автомобилей.

Оливер положил на тарелку тост и пару кусочков дыни, зажал под мышкой бутылку воды и уже развернулся, чтобы уйти. Поскорей бы убраться отсюда в свою комнату.

Папин голос заставил его застыть на месте. Улыбка вмиг исчезла с лица Баптиста.

– Оливер, присядь. Поешь с отцом, ты ведь можешь с этим справиться.

«Нет. – Оливер не шевелился. – Пожалуйста, только не это».

– Садись!

«Да садись уже».

Оливер развернулся, словно в замедленной съемке, и сел за противоположный конец стола, под свет галогенной лампы. Во всем доме еще царила темнота. Они сидели под лампой друг напротив друга, как на сцене. Так он не сможет проглотить ни кусочка. Оливер отодвинул тарелку.

Папа наклонился вперед, от него пахло кофе.

– Оливер, я хочу знать, как у тебя дела. С тобой постоянно случаются эти приступы. Ты больше ничего не ешь, ты какой-то отрешенный. Я волнуюсь.

Эти слова звучали как зазубренный текст из энциклопедии для родителей.

Запереться бы сейчас в комнате, воткнуть наушники своего айпода в уши, музыку включить погромче. Прямо сейчас. Оливеру так этого хотелось, что он даже вздрогнул.

– Оливер… – Папа использовал его имя, как тиски, которые зажимали подбородок и разворачивали к нему его лицо. Он знал, какой тон голоса должен заставить его насторожиться, к этому он приловчился за долгие годы. – Почему, Оливер? Если есть что-то, что тебя гнетет, скажи мне об этом. Прямо сейчас.

На глаза отца падала тень. Оливер, как загипнотизированный, смотрел в эти темные глазницы.

– Оливер, я точно знаю. Это же очевидно, правда?

«Я точно знаю».

Он слышал эту фразу во вчерашнем сне. Определенно слышал. Если бы он постарался, то наверняка смог бы вспомнить этот сон. Нужно только полностью погрузиться в воспоминания. Но вспоминать небезопасно. Хотя это всего лишь сон.

«Нет!»

Он услышал это слишком поздно. Он уже погружался.

Вверх по лестнице, ступенька за ступенькой. Он преодолевает одну, потом вторую, каждая ступень – как победа над собственным телом. Вверху есть дверь, полоска света над порогом отмечает его цель. Там он сможет укрыться даже сегодня, она не оставит его в беде, вопреки всему этого не случится. Нужно только преодолеть эти четыре ступени, три, две. Он каждую ночь поднимается по этой лестнице, на этот раз он доберется, на этот раз он поднимется до самого верха. Мимолетный свет погас. У него ушло на это слишком много времени, теперь придется нащупывать последнюю ступеньку в темноте. Половицы на лестничной площадке скрипят под его ногами. Где-то здесь должен быть выключатель с маленьким красным огоньком, но он не может его найти, пятна света пляшут перед глазами. Он обеими руками ощупывает грубую штукатурку на стене, дверную коробку, круглую ручку замка. Он лезет в карман, натыкается на теплый металл ключа, который он не бросил ей под ноги – забыл. Кружится голова. Нужно сесть, скорее, темнота вращается вокруг него. Он опускается на коврик у двери, руки упираются во влажную ковровую дорожку, камешки впиваются в пальцы. Он все еще ничего не видит, с тем же успехом можно вообще закрыть глаза. Но слух в темноте обостряется.

И он слышит голоса.

Ему еще никогда не удавалось дойти до голосов.

«Прочь, разворачивайся сейчас же, беги вниз по лестнице», – говорит Аспид.

«Заткнись, чертова тварь!»

Низкий голос Розы. Она спокойна, она всегда такая спокойная и немного раздраженная, словно все вокруг себя презирает. Он не может разобрать, что она говорит. Ей отвечает мужской голос, нет, мужчина кричит. Оливер слышит каждое слово: «Только не думай, будто я не знаю, что здесь происходит. Я точно знаю, моя дорогая, я точно знаю». Ему знаком этот голос.

Папа.


В дверь постучали, и тут же вошла Элли, как всегда, не дав Ханнесу шанса сказать «войдите». В руках она держала стопку документов, высматривая на цыпочках, на какую из бумажных башен вехтеровского замка ее водрузить.

– Доброе утро, Ханнес. А где Михи?

– А разве его там нет? – Он поднял голову. – Тогда не знаю. Я даже не заметил, как он вышел.

– Мне нужно ему кое-что показать…

– Положи прямо на его письменный стол. – Ханнес снова повернулся к экрану и продолжил кликать мышкой, как загипнотизированный.

Снова и снова он просматривал круговую панораму с места преступления. Он систематически кликал на ссылки виртуальной картинки, двери и шкафы открывались, предъявляя содержимое: такого непримечательного набора предметов не бывало испокон веков. Раньше случалось, что он обнаруживал новые улики, возникала новая мысль – Deus ex Machina[39], указывавшая на убийцу. Но сегодня это не помогало. С тем же успехом он мог бы играть в «Злых птиц». Он все время думал о доме, о Лили, о том, стоит ли позвонить или это закончится катастрофой. А если он не позвонит, то катастрофа все равно случится. Что бы он ни сделал, он будет выглядеть идиотом. Лили снова своего добилась. В этом она очень похожа на свою мать.

Элли помахала рукой перед его глазами:

– Спустись на землю, Ханнес!

– М-м-м, что случилось?

Элли расселась на стуле для посетителей и поставила чашку с кофе на его стол.

– Шикарный костюм. И все же ты выглядишь так, будто моя кошка на тебя наблевала.

– Ты пришла, чтобы сделать мне комплимент?

– Я жду Михи. А тем временем буду тебя оскорблять, иначе заскучаю.

Она порылась в своей бездонной сумочке, содержимое которой всегда оставалось для Ханнеса загадкой.

Однажды со словами «А я тебя везде ищу!» она извлекла оттуда молоток. Что она сегодня там найдет? Комплект зимней резины? На этот раз появилась вскрытая упаковка пряников, крошки от которых тут же оказались на столе.

– Угощайся.

Она придвинула пакет к Ханнесу.

Его рука очутилась в пакете раньше, чем он сумел отказаться.

– Они прошлогодние, что ли? Ты разве не знаешь, что их произвели еще в августе?

– Если их с удовольствием едят на Рождество, значит, и тремя неделями позже с ними ничего страшного не случилось.

Ханнес повертел пряник в руке. Корочка уже сморщилась, одного миндального орешка не хватало. Пустяки. Некоторое время они молча жевали подсохшую выпечку, которой в пакете едва ли становилось меньше, потом Элли сказала:

– Тебе это дело дорого дается, да?

Ханнес ненадолго задумался, не рассказать ли ей о Лили, и все же смолчал. Злости у него сегодня и так было хоть отбавляй. Он не хотел прослыть на работе человеком, который не умеет оставлять проблемы личной жизни дома. Кроме того, она права.

– Они нас опускают ниже плинтуса, Элли. Они имеют нас, где только можно.

– Ох, Ханнес, не принимай все на свой счет. Нас каждый день в среднем обманывают по сорок раз, и это, в общем, неплохие дни. Твоя проблема – гигантское эго. В таком случае каждый выстрел попадает в цель.

– И ты снова это делаешь.

– Ой, ну, у человека должно быть несколько увлечений.

Что касается ее фразы об эго, то Элли права. Этот случай казался ему личным оскорблением. Он воспринимал Баптиста чересчур всерьез, наверное. Этого подозреваемого выдумал какой-то злой бог, чтобы провоцировать именно Ханнеса. И, пожалуй, эго Ханнеса действительно было слишком велико, если он думал о богах, которым больше нечем заняться, кроме как злить его. Как это у Вехтера получается: в конце рабочего дня он просто надевает свое пальто, и полицейский в нем растворяется?

Ханнес откинулся на спинку стула.

– Мне сначала все казалось простым. Мертвая женщина, взлома нет, в квартире полно отпечатков, бывший любовник, к которому есть за что прицепиться, подозреваемый на месте преступления – все как на тарелочке. А что теперь? – Он резко поднялся. – Наступил чертов седьмой день. Они все еще бегают, как ни в чем не бывало, и дурачат нас. А мы что делаем? Мы отправляемся на похороны.

Элли протянула ему чашку кофе:

– Я дарю его тебе. Черный, горячий и сладкий.

– Ох, спасибо. – Он взял пластиковую чашку в ладони, чтобы согреться. – Ты продвинулась со своими адвокатскими документами? Может, какой-то клиент Розы угрожал ее заколоть? Пожалуйста, пожалуйста, порадуй меня такой новостью!

– И не спрашивай, – отмахнулась Элли. – Я со временем начинаю думать, что ищу то, чего там нет. – Она постучала по монитору. – Что ты делаешь?

– Я в который раз пересматриваю фотографии с места преступления. А вдруг еще что-то найду, что поможет продвинуться дальше в расследовании?

Круговая панорама остановилась на том месте, где лежала убитая. Ханнес отвернулся. Очередной труп, запечатлевшись в его воспоминаниях, приносил с собой ужас, который окутывал мертвое тело и вселял Ханнесу уверенность в неминуемой кончине.

Разрушающий страх.

Словно вспышка, перед глазами появился образ убитой, лежащей в луже крови, в нос ударил запах, от которого в его голове включился сигнал тревоги. Ханнес думал, что никогда не забудет Розу Беннингхофф, как не забыл все другие трупы. Они следовали за ним невидимой толпой мертвецов, и их становилось все больше. Йонна отгоняла их от дома букетиками пряных трав. А Ханнесу очень хотелось верить в то, что эти душистые букетики могут помочь. Как бы это было здорово!

Элли развернула монитор к себе.

– Могу я задать тебе один скромный вопрос: что ты вообще ищешь?

– Об этом я сам спрашиваю себя вот уже несколько дней. Может, убийцу?

Он подвинул Элли мышку. Она взяла ее и принялась кликать по фотографиям с места преступления. Ярко освещенный натюрморт возник на экране: стулья, на которых больше никто не будет сидеть, бокалы, из которых никто больше не будет пить.

Ханнес уже выучил все эти картинки на память, он во сне видел, как ходит по этой квартире, где остановились часы. Но какая-то фраза, произнесенная Элли, засела у Ханнеса в подсознании.

«Я ищу что-то, чего там нет».

Ура!

– Ну-ка, отмотай назад! – Прежде чем Элли успела среагировать, Ханнес взял в руку мышку. – Еще немного назад… Вот!

Фотографии из кухни. Безупречно чистая плита, кофе-машина, посуда из нержавеющей стали.

Магнитная полоска с восемью ножами.

Ханнес несколько раз нажал двумя пальцами на экран, мысленно выругался, вспомнив, что это не тачскрин, и увеличил фрагмент с ножами мышкой.

– Эксперты проверили все ножи, – сказала Элли.

– Конечно. Но только те, которые еще были там. Почему мы не могли над этим подумать чуть дольше? – Ханнес вызвал список своих файлов. – Где у нас могут быть другие фотографии с этой кухни? Личные фотографии? Тебе нужно навести порядок на своем жестком диске…

– О господи, точно!

– «О женщина, точно!» – так и стоит говорить. У нас есть фотографии с жесткого диска убитой и с телефона Оливера Баптиста.

Он видел это в мобильнике Оливера. У него в телефоне была единственная фотография мачехи, там она стояла вместе с Лореном Баптистом на своей кухне. Вспышка превратила их в зомби с рыхлыми лицами и красными глазами.

Но не эта парочка интересовала Ханнеса, а фон снимка, размытый в полумраке. Магнитная полоска для ножей на стене позади их голов.

– Увеличь эту часть снимка и распечатай, – резко сказала Элли, и Ханнес послушался.

Принтер зажужжал. Она вырвала из него лист еще до того, как аппарат закончил работу. Они вместе склонились над распечаткой, молча считая. Почти одновременно их пальцы очутились на разбитом пикселями очертании клинка с красным прямоугольником рукоятки.

Такого ножа они не обнаружили на месте преступления. Только сейчас Ханнес испытал триумф, которого лишился во Франкфурте. Они снова напали на след, они теперь искали улику, предмет, который можно найти, измерить, оценить. Ханнес мог бы взять нож в руку и ощутить холодное дерево рукояти собственной кожей. Нож не впутает его в сеть лжи и молчания.

– Я сделаю рассылку по отделу, – сказал он. – Может быть, у нас есть снимок орудия преступления.

Зазвонил мобильный, его личный рингтон. Ханнес сбросил звонок. Наверное, это не так уж важно.


Взгляд Вехтера упал на дверь в кабинет Целлера, и он снова вспомнил, отчего был таким раздраженным. Всегда важно знать, почему человек раздражен, тогда все не так уж плохо.

Он не ожидал в коридоре. Он просто прошел через приемную, подмигнул секретарше, у которой даже не было времени схватить трубку на телефонном аппарате, и, дважды постучав, распахнул дверь в кабинет начальника уголовной полиции.

– Ты хотел со мной поговорить, Берни? У тебя сломался телефон или ты назначаешь встречу через свою секретаршу, даже когда в сортир выходишь?

Целлер поднялся с кожаного кресла и протянул руку комиссару:

– Можно было просто сказать «привет».

Он попытался похлопать Вехтера по плечу, но тот держал дистанцию, и рука Целлера повисла в воздухе.

– Мне очень жаль, Михи. Но сегодня все официально. Снова жалоба на вас.

– Официально. Так-так. С каких это пор мы с тобой стали такими официальными?

Он присел на стул для посетителей и посмотрел на чучело фазана, которое гордо возвышалось на пьедестале над начальником. Из CD-плеера лилось мелодичное пение какого-то трио. Целлер как будто извинялся всем своим видом. Теперь он, одетый в национальный баварский костюм и подбитые гвоздями туфли, удобно уселся в кресле. Если старый добрый Берни устраивался поуютнее, это был верный знак, что положение дел очень неприятное.

– Ты же знаешь, из-за чего это происходит, Михи. Как только начальница отправляется в отпуск, здесь воцаряется хаос. Ты же не новичок. Тебе не стоило допрашивать мальчика без родителей, да еще и без помощника.

– Я не новичок, и я его не допрашивал. Люди иногда просто разговаривают друг с другом. Или на важных персон наложили обет молчания?

Вехтер и словом не обмолвился о том, как почти добился признания от Оливера. Он целиком доверял словам мальчика, но никогда не стал бы это обсуждать со своим старым другом, пока время не пришло. Возможно, он мог бы обсудить это с Ханнесом. Только с Ханнесом и больше ни с кем.

– Почему вы его сразу не взяли? – спросил Целлер. Это был риторический вопрос, уже наболевший.

– И как бы мы это сделали? Веником погнали его к машине? – Вехтер достал из кармана брюк платок и вытер лоб. – Но терпение и труд все перетрут.

– Все выглядит так, словно вы зациклились на Лорене Баптисте, – произнес Целлер.

Вехтер пожал плечами:

– Нутром чую.

– Ну, у тебя нутро большое, есть чем чуять. – Целлер взглянул на живот Вехтера, который упирался в край стола. – Мы это дело не раскроем только с помощью нутра, тут больше кончиками пальцев чувствовать надо. Почему вы всей командой бегаете за этим Баптистом, людям надоедаете? Без повесток, без вызовов в служебном порядке?

– Мы не надоедаем людям, мы стараемся как можно скорее арестовать убийцу. А что бы ты делал на моем месте?

– Наверное, то же самое. Но я ведь сижу на своем месте, а не на твоем. Ты тоже меня пойми.

Его лицо побагровело, Вехтер надеялся, что у Берни под рукой окажется пара пилюлек от сердца. На Целлера, вероятно, давили сверху, а может, и со стороны. Этого хватало, чтобы действовать ему на нервы. С давлением он никогда не справлялся, и в предыдущие годы тоже, когда они работали плечом к плечу. Это хорошо чувствовали подчиненные.

– Вы вообще другие версии разрабатываете, не только трудитесь, чтобы посадить Баптиста? – спросил Целлер.

– Там будет видно.

– Для меня этого слишком мало.

– Для меня тоже. Позволь взглянуть на жалобу в порядке служебного надзора.

Целлер поднял над столом стопку бумаг, скрепленную скобками.

– Вот, ознакомление сторон с делом, короткий путь в служебном порядке. – Он попытался взъерошить волосы, но вспомнил, что ерошить уже почти нечего, и опустил руки. – Нас не очень хорошо характеризует то, что ребенок на двух допросах упал в обморок.

– Да, выглядит скверно. Но это также не очень хорошо и для ребенка.

Тот эпизод, когда Оливер потерял сознание, Вехтер проигрывал в памяти, как бесконечное кино. Ему не требовалось жалобы в порядке служебного надзора, чтобы вспомнить весь вчерашний день.

– Этот ребенок, как ты его называешь – лично я считаю его очень умным молодым человеком, – является, по-моему, ключом ко всему этому делу. Все нити сходятся на нем. И тебе это тоже известно.

Целлер отодвинул бумаги в сторону.

– Вот. Для ответственного лица. И что мне теперь делать?

– Ты меня спрашиваешь, что тебе делать? Ты же шеф!

– Конечно, я тебя спрашиваю, Михи. – Он наклонился, свет перестал падать на него, на лице нарисовались тени. – А кого же мне еще спрашивать?

На какой-то миг Вехтер даже испытал сочувствие к Целлеру, но потом вспомнил, что тот назначал ему встречу через секретаршу.

– Я скажу, что тебе нужно делать. – Он встал. Его остановила только пуговица от рубашки, которая зацепилась за край письменного стола. – Тебе нужно контролировать это расследование. Встать позади нас. Как это делала наша начальница. Мы – одна команда.

Целлер поднялся, немного помедлил и улыбнулся:

– Здесь подул ветер перемен. Я возглавляю отдел, а не та дамочка. Послезавтра у меня на столе должен лежать отчет о том, какие версии вы отрабатываете помимо Баптиста.

– Для кого это?

Вехтер не ожидал ответа, тот был ему известен. Баптист был знаком со многими людьми, которые будут играть своими мускулами на заднем фоне и оказывать давление, передавая эстафету друг другу. Пока Вехтер не примет сторону дружков Целлера. Вехтер слишком часто работал под таким прессингом, это сделало его податливым. Детский сад чистой воды.

Жалоба в порядке служебного надзора и отчеты не имели ничего общего с морем крови, возле которого он стоял семь дней назад. Здесь никто не сможет принимать за него решения. С этим ему придется справиться так же, как и со всем в этой жизни: в одиночестве.


Элли накинула пальто. У нее не нашлось ничего траурного: черное носят толстые девочки, которые хотят выглядеть стройнее, а фигуру Элли уже ничем не исправить.

Коричневое пальто с меховым воротником выглядело достаточно солидно для кладбища. В конце концов, они ведь полицейские, а не скорбящие друзья и родственники. Ей становилось жутко при мысли, что придется стоять на холоде, но она будет храбриться и приплясывать. Они не станут вести расследование прямо на кладбище. Представление о том, что убийца обязательно появляется возле могилы жертвы, является ошибочным стереотипом. Чаще всего он держится от кладбища как можно дальше. Вехтер как-то даже проводил поминки.

– Никто не знает убитых лучше, чем мы, – сказал он тогда. – Поэтому мы не должны обращаться с ними как с бездушными предметами.

Хотя это и было тягостно, но Элли понимала, что он прав. Даже родные матери убитых не читали все без исключения электронные письма, не просматривали денежные переводы, не изучали предметы на ночном столике, таблетки в шкафчике в ванной, чеки в бумажнике и видео на жестком диске. Расследование убийства – это персональный кошмар. Поэтому они прощались с убитыми достойно, за исключением тех, безымянных, которых сжигали ради экономии.

Сегодня они спорили о том, кто из них должен идти, пока не пришли к выводу, что на эти похороны отправятся все. Им всем необходим глоток свежего воздуха.

Вехтер ждал у двери, как всегда, во всем черном. Его фигуру тоже бесполезно было спасать.

– Что сказал Целлер? Тебе отрубят голову? – спросила Элли.

Вехтер фыркнул:

– Знаешь, иногда я подумываю, не открыть ли забегаловку на берегу Изара, чтобы продавать пиво и мороженое на палочке для бедняков. Мне скоро пятьдесят. В известном возрасте хочется уже самому нести ответственность за свои ошибки. Больше не нужен человек, который будет тебя тыкать в них носом.

– Тогда остается одно – стать шефом.

– Размазней я стану. Если я стану шефом, то надо мной все равно будет стоять какой-то шеф. – Вехтер обернулся. – ХМ не едет с нами. Кто-то из основной команды должен оставаться у телефона.

– Для телефона это лучший кандидат. Ханнес, ты идешь?

– Да, извини. – Ханнес закрыл за собой дверь кабинета.

– Шикарно. – Она ткнула пальцем в его дорогое шерстяное пальто. – Тебя без куртки прямо не узнать.

До кладбища они добирались молча. Вехтер настроил канал «Бавария 3», и Элли радовалась, слушая веселое шоу для «утренних радиолюбителей». Не нужно было поддерживать ненавязчивую беседу. О них не упоминали в новостях. Никто больше не интересовался незамужней женщиной, которую нашли мертвой в собственной квартире. Ее имя всплывало несколько раз то тут, то там, но в целом она была обречена на забвение. Как же быстро забываются люди!

На парковке северного кладбища перешептывались те, кто явился почтить память Розы. Они старались держаться подальше от следователей. Казалось, те всем своим видом выдавали принадлежность к уголовной полиции.

Элли мучил вопрос: как получалось, что спустя несколько лет, проведенных на службе, каждая собака могла в них распознать следователя? Небольшая траурная процессия отдельной группой медленно продвигалась к залу для отпеваний. Под ногами шуршал промерзший гравий, они не смотрели друг другу в глаза – кучка отщепенцев.

Даниэль Зеефельдт приехал без семьи. Лорен Баптист, Джудит Герольд, несколько коллег из конторы. Оливера нет. Окурки зашипели на снегу. Священник поправил брыжи над воротником. Наверное, его пригласил Зеефельдт. Верила ли Роза Беннингхофф в Бога? Этого они уже никогда не узнают. Они собирали информацию о ней, но не могли составить представление о личности, которая наверняка чувствовала, любила, боялась. Или верила.

Вехтер подошел к Баптисту:

– Примите мои искренние соболезнования. Оливер не захотел прийти?

– Я не обязан давать вам отчет по этому поводу. Мы с вами еще поговорим.

– Да, господин Баптист, мы, наверное, будем с вами разговаривать еще чаще, – произнес Вехтер и оставил его.

Элли едва сдержала смешок. Она задавалась вопросом, действительно ли Оливер остался дома по собственной воле. Все-таки убитая была его мачехой, которая пусть и на короткое время, но вселила в мальчика надежду на счастливую семейную жизнь. Однако она могла понять и Баптиста, ведь он хотел избежать драматических сцен. А вдруг сын потеряет сознание и рухнет в вырытую могилу?

Зеефельдт подошел к Элли и пожал ей руку.

– Хорошо, что вы тоже смогли прийти. – Голубые глаза смотрели на нее из-за никелированных очков.

– Примите мои искренние соболезнования. Я надеюсь, мы не помешаем.

– Нет, нет. Конечно нет. Здесь и так очень мало людей.

После короткой и беспомощной речи священника они последовали за гробом к могиле. День был мрачный, снова пошел снег. Элли подняла воротник пальто, стряхнув себе за шиворот порцию снега. У нее чуть не вырвалось неподобающее словечко. Натянув на уши шапку-ушанку, она попыталась отогреть в карманах пальто пальцы, которые окоченели и почти потеряли чувствительность, несмотря на перчатки. Среди расчищенных дорожек, будто зубы, возвышались из снега могильные камни – никто в эти дни и не пытался здесь убирать.

Из-под снежного одеяла мерцали красноватые отблески: могильные свечки протопили углубления в снегу. Перед Элли шагала Джудит Герольд, держась за локоть Вехтера, и что-то говорила ему. Элли радовалась, что не пришлось идти рядом с ними: эта Герольд казалась ей энергетическим вампиром, который высасывал из человека все соки и оставлял с чужой болью в душе. Ханнес отстал от процессии и кому-то звонил.

Элли остановилась, чтобы дождаться его, но когда он это заметил, то замедлил шаг еще больше. Ему так и стоило ходить. Он выглядел чудаковато.

До уха Элли донесся какой-то писк, почти на грани слышимости. Возможно, скрипнула дверь на ветру в зале для отпеваний? Но стояла тихая погода, снежинки плавно падали на землю. Писк стал громче – монотонный и повторяющийся, его сопровождал скрежет. Элли определила, откуда исходил этот звук. Но, когда она повернула голову, все стихло.

Траурная процессия собралась у могилы. От зловещего обычая бросать в нее горсть земли сегодня пришлось отказаться. Сейчас они смогли бы только снегом ее засыпать. Элли была против того, чтобы лично закапывать умерших. Для этого существовал персонал.

Веревки под гробом натянулись, и снова раздался скрип. На этот раз более тихий и сдержанный. Звук шел не от могилы, он назойливо жужжал в правом ухе Элли. Она обернулась. Скрип доносился с дорожки, лежавшей у противоположной стороны могилы. Сначала она заметила ходунки, которые вынырнули из-за могильного камня и рывками двигались вперед. За ними показалась фигура. Старичок толкал перед собой колесные ходунки по гравийной дорожке и медленно шел за ними. Только когда он поднял голову, Элли узнала его. Она дернула Вехтера за рукав и кивнула в сторону старика:

– Паульссен.

Вехтер повернулся к нему. И в тот же миг у Джудит Герольд выскользнула из руки трость и звякнула о замерзший гравий.

– Оп-ля, я этого не хотела, – сказала она.

Вехтер нагнулся за тростью, а Элли подхватила женщину под руку и поддержала. Скрипучие ходунки продолжили путь. Паульссен на сухих кривых ножках передвигался с такой прытью, которой от него явно никто не ожидал.

– Ты позволишь? – Элли указала вслед старикашке, и Вехтер кивнул.

Ей было неловко бежать на виду у траурной процессии, поэтому Элли сначала отошла подальше и уж потом помчалась вперед. Но ее ждала неудача. Паульссен скрылся за кирпичной стеной, где дорожка разветвлялась в трех направлениях. Элли осмотрелась по сторонам и прислушалась, но снег поглощал все звуки. Он валил так густо, что едва можно было рассмотреть ближайшие надгробные камни.

– Господин Паульссен?

Ничего. Она побежала наудачу по дорожке, ведущей к выходу. Нигде никаких ходунков, куда ни глянь. На секунду ей показалось, что скрип доносится откуда-то издалека, но это могло быть лишь эхо в ее голове.

– Эй? Остановитесь, я хочу с вами поговорить!

Элли бросилась в ту сторону, откуда, как ей казалось, слышался этот звук. Она свернула на тропинку и поскользнулась на льду. Прежде чем грохнуться на землю, она успела подумать: «О нет, сейчас будет больно!» Элли приподнялась и потерла ушибленное бедро. Звук стих.

– Господин Паульссен!

Она снова вскочила и повертелась вокруг своей оси. Это не помогло: от нее удрал старикан на ходунках! И это несмотря на то, что ее в шутку называли «бегающей булкой».

Значит, он не такой уж хлипкий, каким показался на первый взгляд, если сумел провернуть подобное. Элли еще минут десять безрезультатно металась по кладбищу, пока не вернулась к похоронной процессии, как побитая собака. Даниэль Зеефельдт отошел от могилы, держа в руке скомканный носовой платок. Джудит Герольд стояла рядом с ним, лицо у нее было красное и опухшее. Все закончилось. Вехтер вопросительно взглянул на Элли. Она лишь покачала головой в ответ:

– Укатил прочь. Мне очень жаль.

Комиссар вздохнул:

– По крайней мере, нам теперь известно, что он знал Розу Беннингхофф. И хотя бы иногда, но вспоминал о ней.

Элли потерла руки и решила не говорить Вехтеру о приключении на льду.

– Мы можем отложить размышления на потом? Я окоченела, хочу выпить чаю. И нам нужно подобрать Ханнеса.

Элли повернулась к нему. Ханнес стоял в десятке метров от них с мобильником возле уха. Плечи его ссутулились, губы произнесли беззвучно: «Вот дерьмо!» Вехтер подошел к нему. Ханнес взглянул на комиссара, лицо его было пепельно-серым:

– Прошу прощения, но я должен ехать домой.


Вехтер сел за письменный стол прямо в зимнем пальто: кладбищенский холод засел в суставах. Сначала ему нужно было согреться. Отопление медленно оживало. Он все еще вспоминал, как Джудит Герольд держала его под локоть. Она все время говорила о подруге, и Вехтер уже опасался, что вся ее печаль перестанет отскакивать от него, как от стенки, и придется впустить ее в душу.

Наверное, ей необходимо было поговорить об умершей, но он оставался непроницаемым. Это не те похороны, после которых у хозяев пьют кофе и едят жареные сосиски.

– Здесь я – единственная, кто по ней скучает, – произнесла Джудит, а Вехтер удержал эту фразу в памяти, потому что внезапно в голове загорелся индикатор «ВАЖНО». Но, сколько он ни думал, он не мог понять почему. Вехтер записал эту фразу на листке бумаги и положил его к другим, на которых значилось, о чем он должен поразмышлять.

Элли постучала по дверному косяку, ее волосы все еще выглядели растрепанными после шапки.

– Что там случилось с Ханнесом? – спросила она.

– Если бы я знал… Надеюсь, ничего плохого.

Он слышал себя и сознавал, насколько банально звучат эти слова. Если человек мчится с работы домой, словно за ним гонятся фурии, то дело плохо.

– Нам нужно еще раз навестить нашего господина живописца, – сказала Элли. – Он меня узнал, могу поспорить на ящик пива. Может, у него с Беннингхофф были какие-то счеты, если он даже на похоронах появился.

– По пути не заедешь разузнать, кто производит такие ножи?

– Но уже не сегодня. Я еще не закончила пересматривать адвокатские документы. Да и почему именно я?

– Ну, я подумал, ты ведь в этом разбираешься…

Честно сказать, он не думал ни о чем подобном, просто сочинил на ходу.

– Потому что именно женщина должна заниматься кухонной утварью? Господин вахмистр, что ж ты за динозавр такой! Чтоб из тебя чучело сделали!

Кровь прилила к его лицу:

– Я просто решил…

– Да хватит уже. Завтра утром напялю на себя домашний фартук и позабочусь о кухонном ноже и прочей дребедени.

Дверь захлопнулась. Вехтер вздохнул. Больше всего ему сейчас хотелось, чтобы его отправили в палеонтологический музей. Среди всех этих загадочных скелетов он чувствовал бы себя как дома. Иногда ему казалось, что все человечество уехало в третье тысячелетие, бросив его на обочине шоссе. Элли опять на него обиделась?

Вехтер сейчас охотно подымил бы с Ханнесом возле дверей, но его место пустовало. Оно было настолько пустым, словно тот вчера уволился. Только автоответчик мигал, и на клавиатуре лежал розовый листок для записей. Зажужжал факс и стал выплевывать один лист бумаги за другим. Вехтер понял, что это, даже не глядя, лишь заметив, что это бланк управления уголовной полиции Баварии. И минуты не потребовалось, чтобы найти среди таблиц и медицинских терминов графу, где значились результаты анализов.

«Терпение и труд все перетрут».

Он позвонил Ханнесу.

– Что там такое? – заорал тот в трубку, перекрикивая шум машин. Наверное, он еще не добрался до дома.

– Управление уголовной полиции Баварии прислало результаты ДНК. Кровь на руках Оливера совпадает с кровью нашей жертвы.

Вместо ликования на другом конце воцарилось молчание.

– Ты еще там?

– Послушай, – произнес Ханнес сдавленным голосом, – у меня дома стрессовая ситуация. Как только управлюсь, снова включусь в работу. Приступайте пока без меня.

Это был не тот Ханнес, который расследовал дело и впился зубами в Баптиста, как питбуль. Что бы там ни заставило его уехать с работы, это было важно.

– Ханнес, у тебя все в порядке?

– Нет, – ответил он, и связь оборвалась.

Вехтер еще несколько минут посидел на своем стуле – спокойные минуты в оке урагана, в которые он еще мог вообразить, что все будет хорошо. Только когда комиссар стал потеть в зимнем пальто, он взялся за телефон.


Паульссен окунул кисточку в краску и вытащил ее, ставшую алой, словно он вынул ее из открытой раны. Неуверенной рукой он поднес кисть к холсту. Кончик трепетал перед белым полотном. Он сдался и убрал руку назад. Еще никогда он так не дрожал, когда рисовал. Как же раньше это ему удавалось? У него в голове была точная картина, его руки делали то, что он хотел, – и рисунок появлялся на холсте мазок за мазком.

Но теперь он ничего не видел в своем воображении. Паульссен опустил кисточку, почесал лоб, огляделся в комнате. Со всех сторон на него смотрели розы, он знал их, они имели смысл, но они не помогали ему. Они соскакивали с полотен, злобно шипели ему на ухо, словно высмеивали художника с палитрой, которая дрожала у него в руках. Взмахнув кистью, он снова поднес ее к полотну и сделал мазок, а потом и второй. Две коварно изогнутых линии пересеклись на холсте. Это было бессмысленно. Он понятия не имел, что делает. А сегодня утром у него еще получалось. Готовая картина сохла в углу, распространяя по всей комнате терпкий запах масляных красок. Наверное, что-то изменилось во время послеобеденного сна. Когда он проснулся, оказалось, что его ботинки промокли, на полу было полно грязных луж и камешков гравия. Ходунки стояли в углу, они оставили на ламинате два мокрых следа. Сиделка отругала его: «Ну вот опять, – сказала она, – снова началось».

В последнее время она часто его ругала. Он якобы сбегал, никому ничего не сказав, выходил на улицу без сопровождающего, и никто не знал, где он был. Ему сказали, что, если так и дальше будет продолжаться, его переведут в закрытое отделение. Закрытое отделение, ха-ха. Это был склеп, из которого живым не выходил никто. Ему нужно взять себя в руки, собраться, иначе они упекут его на этаж, где по коридору шатаются старые бабы в ночных рубашках, кричат и зовут своих детей. Может, он на самом деле выходил на улицу и позабыл об этом. Он столько всего забывал. При этом он помнил о других вещах, которые произошли так давно, что, казалось, окуклились в его памяти. Склероз съедал кусочки воспоминаний, когда он спал, и теперь отнял у него последние.

Эта тварь позаботилась обо всем. Она отняла все, что у него оставалось, забрала с собой в могилу. Чтобы сломать его раз и навсегда.

Во всем была виновата эта тварь.

Паульссен швырнул кисточку на пол. Красные брызги усеяли линолеум, как свежая кровь.


Свет зажегся, когда Ханнес завернул во двор. Еще было совсем светло. Йонна выбежала ему навстречу в резиновых сапогах и рабочей куртке, которая болталась на ее плечах. На втором этаже загорелся свет, и у Ханнеса на миг появилась дикая надежда, что все еще наладится. Но Йонна ее сразу разрушила:

– Она тебе не звонила?

Он покачал головой в ответ.

Йонна взяла его под руку и повела к входной двери:

– Давай сначала зайдем в тепло.

На кухне пахло чаем. Из пакета на стол вывалились покупки. Йонна неловкими движениями принялась наводить порядок.

– К сожалению, ничего нового. Я пробыла два часа в полицейском участке, объявила ее пропавшей, позвонила по всем возможным номерам, объездила окрестности на машине…

– Стоп-стоп. Ты не обязана этого делать. Она не твоя дочь. И я виноват в том…

Йонна развернулась к нему с банкой томатной пасты в руках:

– Ты не виноват. Не сходи с ума.

Он обнял жену. Ее волосы блестели, будто вычесанный лен, и Ханнес зарылся в них носом.

– Мне очень жаль, что все это свалилось на твои плечи. Теперь я здесь. Я буду искать ее.

Йонна отстранилась.

– Ты не будешь ее искать. Твои коллеги сделают это. Просто доверься им.

– Она никогда мне не простит, если мы натравим на нее ищеек.

Лили не скрывала, что ненавидит его профессию. Полицейские были для нее врагами, которые выдворяли ее из торгового центра, когда она должна была находиться в школе. Прогоняли ее со ступенек в центре города и выливали ее «Ред Булл» с водкой в ливневую канализацию, проверив дату ее рождения в паспорте. А отец, работающий в полиции, – для Лили это был сущий кошмар.

– Самое главное, чтобы она сейчас была в безопасности, – сказала Йонна.

– А если нет? Если… если… – Он умолк. Ханнес еще не был готов к этому «если», к этому хороводу мыслей.

«Наверное, она все спланировала заранее, еще с вечера уложила чемодан и удрала, когда Йонна отправилась с младшими за покупками. Как она отсюда уехала? Все равно. Лучше цепляться за уверенность, что она действовала сознательно», – думал он.

– Есть хочешь?

– Не сейчас. Где дети? – Он потер глаза рукой. – Младшие.

– Они заснули еще в машине. Хочешь их увидеть?

Он поднялся на цыпочках по лестнице, избегая ступать по скрипучим половицам. Осторожно толкнул дверь в спальню. Оба малыша спали на большой семейной кровати, которая занимала почти всю стену под окном. Тихий кашель донесся из темноты. Лотта. Она может проснуться от кашля и разбудить Расмуса. Он нашел бальзам с тимьяном и миртом на ночном столике, подошел к Лотте и натер пахучей мазью ее грудь. Она закашлялась и выплюнула соску, потом снова засунула ее обратно, и все это во время крепкого сна. Слюнявчик развязался и лежал у изголовья кровати. Ханнес надел его обратно, тот пах Лоттой и бальзамом. Он взял ее за ручку и погладил мокрые от слюны пальчики.

Он уже держал когда-то в руке такие же пальчики двухлетней девочки с черными локонами, это было очень давно. Ханнес забыл, какой на ощупь была рука Лили. Когда он в последний раз видел дочку, ей было четыре года – пухленькая девочка с косичками стояла в коридоре и ревела, потому что они с Аней кричали друг на друга через порог. И в какой-то момент дверь захлопнулась у него перед носом. Тогда Ханнес не представлял себе, что еще много лет не увидит дочку. Если бы он начал стучать в дверь, Аня вызвала бы полицию.

Он оставил ее в беде, они – мать и дочь – все время вдалбливали ему это в голову. Возможно, они были правы. Конечно, они были правы. Если найдут Лили, он немедленно станет для нее настоящим отцом.

Ханнес заглянул в комнату Лили – свой бывший кабинет. Кровать была не застелена, больше ничто не напоминало о том, что тут жила девочка-подросток. Только ее зимняя куртка валялась на полу, новая куртка с темно-красным мехом, которую они вместе купили на Мариенплац. Лили гордо вертелась перед зеркалом, не желая ее снимать. После этого он пригласил ее пообедать. Это был отличный день для отца и дочери.

Почти идеальный.

Если не считать одной ссоры, возникшей из-за того, что он не хотел идти в «Макдональдс». Если Лили снова появится, он купит ей хоть все меню. Только бы она объявилась.

Он поднял куртку. Она пахла как новая. Лили даже ни разу ее не надела, она ушла без зимней куртки. А температура на градуснике скоро снова опустится ниже минус пятнадцати. Если… если…

Он больше не думал о «если».

Было еще одно дело, которое ему следовало уладить. Тяжело ступая, он отправился в сарай, хотя ветер задувал ему за воротник, и притащил в дом сюрприз для Лили. Если подарок будет ждать ее, она ведь обязательно вернется, правда?

Йонна на кухне все еще сортировала покупки. Ее бледное овальное лицо казалось еще более худым, чем обычно. Ханнес должен был подойти к ней и признаться: он не имеет ни малейшего представления о том, что делать дальше.

Он снова забыл, что жена умеет читать его мысли.

– Твой телефон звонил трижды, пока ты был наверху. Поезжай на работу. Ты нужен Вехтеру, – тихо произнесла она. – Я тут подежурю. Ты ведь не можешь просто сидеть на диване и ждать, я тебя слишком хорошо знаю.

– Но…

– Никаких «но». Сейчас от тебя ничего не зависит. Доверься. Поезжай в Мюнхен, чтобы в голове не возникали дурные мысли.

– Хорошо.

– Ханнес? – В ее голосе звучала нерешительность. – Один вопрос.

Йонна обычно была такой уверенной, на нее всегда можно было положиться, – но теперь она потеряла равновесие.

Он развернулся к ней.

– Почему Аня тебя так ненавидит, что даже не разрешала видеться с Лили?

Он покачал головой. «Тебе лучше этого не знать. Только не сейчас. Позже. Или вообще никогда. Не напоминай мне об этом».

Ничего не ответив, Ханнес молча отправился к машине.


По дороге к Паульссену Элли последний раз разговаривала по телефону старомодным и незаконным образом: прижимая мобильник к уху плечом и листая бумаги, лежавшие на пассажирском сиденье. Позади гудели машины. Она притормозила на желтый, и часть бумаг соскользнула на пол. «Я как работник полиции должна бы служить хорошим примером», – подумала она и, когда загорелся красный сигнал светофора, набрала следующий номер.

Адвокатская контора.

– Добрый день, это Элли Шустер из уголовной полиции Мюнхена. У меня появилось несколько вопросов по делам госпожи Беннингхофф. Документы по одному делу я так и не получила. У меня есть номер в списке, но документов нет.

– Я не могу поверить. Мы вам передали абсолютно все. О каком номере идет речь?

– 362/08.

В приемной адвокатской конторы Видеманна кто-то лихорадочно кликал компьютерной мышкой.

– Вы должны были получить документы по всем делам. Технически по-другому невозможно.

– Но этого дела нет, мне очень жаль.

– Я отсюда не могу извлечь архивы. Мы пришлем вам документацию. Возникла какая-то проблема?

– Просто хочу, чтобы у меня было все, обычная рутина.

– Как пожелаете. – Послышалось клацанье ногтей по клавишам. – Мы отправим вам электронное письмо с вложением. До свиданья.

Элли бросила телефон на сиденье. Самое время подыскать свободное место для парковки. Прямо у нужного ей дома призывно зияло пустое место под знаком «Стоянка строго запрещена».

В доме престарелых ее отшили сразу на проходной.

Ей сообщили, что господин Паульссен уже спит. Он плохо себя чувствует. В пансионе как раз начался ночной отдых. И санитаров с дневной смены уже не было на работе.

В этом заведении, казалось, жизнь прекращалась сразу после семи часов, в столовой не горел свет, из комнат доносилась приглушенная какофония канала «ZDF History» и передачи «Музыкальное подворье»[40]. Под вой падающих бомб и переливы аккордеона Элли решила стратегически отступить, вздохнув с облегчением от того, что сегодня ей не придется ходить по этим коридорам. Завтра с утра будет намного легче. У Элли образовалось неожиданное окно – свободное время. Но было еще одно дело, которое можно уладить и в темноте. Если секретарша не пришлет архивные документы, с этим справится другой человек из конторы.

Она развернула машину в сторону района Паркштадт. Неожиданно из-за поворота перед лобовым стеклом вынырнули башни-близнецы «Хайлайт Тауэрс», украшенные голубыми габаритными огнями, словно забытая рождественская декорация. Вехтер вроде бы ходил туда вчера? Казалось, эти башни притягивали их в свою орбиту, словно обладали собственной гравитацией. Но не они были целью Элли. Она припарковала машину перед разноцветным доходным домом, который словно пригнулся под сенью громадного офисного центра, и позвонила в дверь.

– Я знал, что вы снова придете, – произнес Алекс прокуренным голосом.

– Вы могли бы этого избежать, если бы передали мне все документы.

– С чего бы мне этого избегать? – Он попытался скрасить свои слова улыбкой, но не получилось.

– Потому что по улицам все еще бегает убийца.

– Это никак не связано с убийством. Проходите, и я объясню вам почему.

Алекс двинулся вперед по узкому коридору – ущелью между куртками и переполненными полками.

– Извините, – сказал он. – Я много работаю и слишком редко бываю дома, чтобы наводить порядок.

«Еще одного такого человека я хорошо знаю, – подумала Элли. – Почему подобные типы липнут ко мне волшебным образом?»

На кухне в блюдце тлела сигарета. Стол был завален школьными тетрадками, непрочитанными письмами и чашками, в которых еще оставался кофе. Алекс набросил шерстяное покрывало на диван, прикрыв прореху в обивке, и выключил ламповый телевизор. Видимо, кухня служила еще и жилой комнатой. Элли села за стол и вытянула ноги. Так хорошо сидеть в светлой комнате! В последние дни Элли бегала в темноте, словно пробираясь сквозь липкий ил.

Алекс оперся на кухонный гарнитур.

– Кофе?

Она взглянула на дегтеобразную массу в кофеварке и покачала головой:

– Нет, спасибо, я уже достаточно проснулась, чтобы видеть все вокруг. Вы не были на похоронах.

– Я не люблю кладбища.

– А по вашему виду и не скажешь.

– Вы думаете, я слоняюсь среди надгробий, пью красное вино, слушаю «The Sisters of Mercy»[41] и планирую самоубийство? – рассмеялся он. – Нет, если тебе больше четырнадцати лет и ты произвел на свет новых людей, это уже не приносит удовольствия. – Он взял чашку с холодным кофе, отпил и поморщился. – Но вы ведь сюда приехали не из-за похорон.

– Давайте вы мне расскажете, почему я приехала сюда. Хочу услышать это от вас.

Сидеть на кухне и слушать этот голос – перспектива довольно приятная. Намного лучше, чем гоняться за бодрым пенсионером по кладбищу.

Алекс присел на кухонную кушетку, выудил табак и бумагу из кисета.

– Мои комплименты вам за то, что докопались до этого. Никогда бы не подумал, что вы заметите одно-единственное дело.

– Вы нас недооцениваете.

Он взглянул на нее, прищурившись:

– Да. Это была ошибка.

– Почему вы утаили от меня документы? Они имеют какое-то отношение к вам?

Он покачал головой и положил свернутую папироску на стол, не прикуривая.

– Имеют, но не ко мне. И не к вашему делу. Одну секунду, я сейчас их принесу.

Он вернулся с папкой и протянул ее Элли. Она ее развернула: на корешке значилось «362/08». А внизу печатными буквами было написано: «Герольд / Герольд».

– Роза Беннингхофф попросила меня уничтожить эти документы. Они не должны попасть в чужие руки, это вызвало бы затруднения у клиентки. Роза говорила, что я единственный человек в конторе, кого она может попросить о таком одолжении. – Алекс устало опустил руки. – Я сделал ошибку, заглянув туда. А потом просто не мог выбросить это из головы. Нельзя, чтобы такое оказалось в макулатуре и было забыто.

Элли положила папку на стол, словно это было что-то хрупкое.

– Что здесь?

– Забирайте ее с собой. Я рад, что она исчезнет из моей квартиры. Я просто хотел исполнить желание Розы, даже после ее смерти. – Алекс пожал плечами. – Как поступить, если ты кому-то что-то пообещал, а человек умер? Разве обещание не обесценивается? Мне еще никогда не приходилось о таком задумываться. Наверное, я все-таки когда-нибудь выбросил бы эту папку.

Темнота просочилась из папки и разлилась по кухне. От нее не было спасения, она, наверное, будет окутывать Элли до конца этого расследования.

Она молча встала и зажала папку под мышкой.

– Я же сказал, это была ошибка, – произнес Алекс.

– Теперь нам это больше не поможет.

Они, возможно, потеряли несколько дней, если содержимое папки все-таки связано с делом. Собственно, для Элли это ничего не значило, она сама часто врала, каждый день. Люди сидят на информации, как курицы-наседки. Но сегодня она разозлилась. По-настоящему разозлилась.

В машине она положила папку на пассажирское сиденье. Останавливаясь у светофора, она каждый раз перелистывала документы. И читала. Лихорадочно листая, она хваталась за каждую бумажку в надежде найти развязку, убедиться, что все это неправда, что такое не могло, не должно было случиться. Поравнявшись с триумфальной аркой, Элли свернула на парковку и прочитала все документы вдоль и поперек. Зазвонил ее мобильник. Она вытащила его из-под стопки бумаги. Вехтер.

– Ты приедешь? У нас операция по Баптисту.

– Да… конечно. Сейчас.

– У тебя все в порядке?

– Нет.

– Где-то я уже сегодня это слышал.


Процессия автомобилей с мигалками следовала вниз по улице. В соседних домах тушили свет, задергивали шторы, а какой-то мужчина стоял рядом со своим внедорожником и наблюдал за представлением, раскрыв рот от удивления.

Вышел Вехтер, вокруг захлопали дверцы машин, зашипели рации. Подошел прокурор и протянул ему руку. Вехтер велел ему оставаться в арьергарде, вперед пойдут они с Элли. В мерцающем свете мигалок они спускались по въезду, все в черных бронежилетах. Снег скрипел под каблуками. Датчик движения клацнул, и их озарил яркий свет.

Баптист успел открыть дверь еще до того, как они позвонили. Он переводил взгляд с одного полицейского на другого. Он ничего не говорил, даже глазом не моргнул, казалось, ему даже не было холодно, хотя он стоял на пороге в одной рубашке.

– Вы все-таки добились своего? – спросил он.

Вехтер кивнул. Результаты анализа ДНК были однозначными. Даже прокурор Хенке не посмел возразить против постановления об аресте. На руках Оливера Баптиста была кровь Розы Беннингхофф. Так просто, так банально. Вехтер еще застал те времена, когда дело раскрывалось после долгой череды допросов и мозговых штурмов. Он пока что не привык к новым порядкам, когда учитывались только факты и заключения экспертизы и расследование могло закончиться сразу после получения по факсу одной-единственной бумаги. Такой результат ему не нравился.

– Господин Баптист, у нас есть постановление об аресте вашего сына. К сожалению, мы вынуждены взять его под стражу. Кроме того, у нас есть разрешение на обыск.

Баптист не двинулся с места и даже не попытался их пропустить.

– Оливер ушел, – ответил он. – Когда я вернулся с работы, оказалось, что он исчез. Нет его рюкзака, зимней куртки, шкафы распахнуты. – Баптиста охватила дрожь, только сейчас он почувствовал, что на улице минус девятнадцать. – Входите. Приступайте, делайте что хотите. Он ушел. Я не знаю, где он.

Напряжение внутри Вехтера сдулось, как воздушный шарик.

«Слава богу», – была его первая мысль, но он быстро отложил ее подальше. Проблемы сейчас только начинаются. Оливер ведь не мог просто раствориться в воздухе.

Откуда-то сзади прозвучал голос, прервав молчание:

– Это шутка такая, что ли?

Вехтер обернулся. На въезде стоял Ханнес, он возник незаметно, как призрак. Под лыжной курткой на нем все еще был костюм, ветер трепал его волосы. Он, должно быть, мчался по проселочным дорогам, как черт. Его лицо окаймляла меховая опушка капюшона, на шерстинках блестели кристаллики льда, глаза мерцали из темноты. Он выглядел как полярник.

– Мы выбиваем ордер на арест, а пацан совершенно случайно исчезает из дома? Кому вы заливаете?

Как раз его-то и не хватало. Вехтер поднял руку и сделал едва заметный жест. Этого оказалось достаточно, чтобы Ханнес замолчал. Баптист выглядел утомленным, но, возможно, он действует заодно с сыном. Полицейские не должны были упускать свой шанс спровоцировать Баптиста.

– Мы сейчас же организуем розыск. Ханнес, пожалуйста, займись этим.

Ханнес развернулся, не глядя Вехтеру в глаза, и вытащил телефон.

Может, он вообще в расстроенных чувствах. Где, черт побери, этот мальчик? На улице минусовая температура, и нет места, куда он мог бы отправиться. Его мачеха умерла. И даже если у парня были друзья в Мюнхене, они наверняка сейчас ужинали с родителями, никто не принял бы Оливера, не сообщив отцу или не заявив в полицию. Избалованный подросток не сможет провести ночь на улице. Ледяной ветер щипал Вехтера за уши. Сначала им нужно войти в дом, а потом он подумает, какое решение принять.

Вехтер вытянул руку, отодвинул Баптиста в сторону, словно это была вешалка, и обернулся к коллегам:

– За работу.


Лорен Баптист неподвижно сидел на барном стуле в открытой кухне и наблюдал, как вокруг него полицейские распахивают шкафы, переставляют кухонные приборы, выкрикивают друг другу указания. Ханнес ожидал, что Баптист станет бороться за каждый предмет, вызовет сюда адвоката и будет орать, как современный Луи де Фюнес. Но уж точно не будет терпеть все это. Ханнес подтащил стул и уселся рядом с ним в оке урагана. Перед Баптистом стояла чашка эспрессо с подсохшей пенкой по краям, к которой он так и не притронулся.

– Где он? – спросил Ханнес.

Он и сам удивился своему спокойствию. От этого жуткого покоя у него даже кружилась голова. Только не думать об этом, иначе покой мигом улетучится.

– Где ваш сын? Только не делайте из нас идиотов. Просто скажите, где мы его сможем найти.

Баптист покачал головой:

– Я не знаю.

Ханнес горько усмехнулся:

– Как мы можем вам верить? Вы вообще в состоянии открыть рот так, чтобы из него не вылетело вранье?

– Я не позволю вам меня оскорблять. Мой сын пропал, он где-то в городе. Это ваша чертова задача найти его! Я не зря плачу налоги в этой стране!

Он снова превратился в знакомого Баптиста, с которым Ханнес уже умел обращаться. Нужно только вынудить его сорваться. Если им повезет, они возьмут убийцу еще сегодня. А потом дело передадут прокурорам, потом будет суд, управление по делам молодежи, и Ханнес сможет избавиться от этой ноши и позаботиться наконец о своей семье. А не о Баптистах, которые превратили собственную жизнь во второсортный балаган.

– Вы ничего не выиграете, если будете прятать Оливера. Мы все равно его найдем. Облегчите жизнь нам и Оливеру.

– Мне кажется, вы меня неправильно поняли. Оливер пропал. – Последние слова Баптист произнес хриплым голосом.

Он действительно переживал за Оливера. Или он просто играл роль заботливого отца на людях? Ханнесу ничего не оставалось, как поверить ему или войти в игру.

– Вы можете предположить, куда он мог направиться? У него есть друзья в городе?

– Разве не ваша задача – выяснить это?

– Ох, ну перестаньте! Цель-то у нас с вами одна. Вы хотите найти сына. Мы тоже хотим найти вашего мальчика. Как было бы здорово, если бы вы для разнообразия поработали вместе с нами!

Баптист посмотрел куда-то мимо Ханнеса, словно собеседника не существовало вовсе, и ответил:

– Даже если у него есть друзья, я о них ничего не знаю.

Велосипед Оливера все еще лежал на въезде. Можно предположить, что он отправился в путь пешком или на метро. Может, Ханнесу хотя бы удастся выяснить, в какую сторону убежал мальчик, если снег даст им такой шанс. Снег показывал им следы, и снег скрывал их.

– В этом доме есть другие выходы?

– Есть еще садовая калитка, позади… – Баптист махнул рукой в направлении деревьев. – Она выходит на пешеходную дорожку, аллею Генриха Манна и…

К Изару.

– Когда вы заметили, что Оливер исчез?

– Когда я вернулся с работы. Час назад.

– Почему вы не заявили в полицию?

– А что бы это дало? – Баптист указал на полицейских, которые отдирали обивку от дивана. – Мою квартиру разберут по частям?

Ханнес верил ему. Неизвестно почему. Баптист выглядел так, словно у него больше не было шансов выстроить вокруг себя силовое поле, с помощью которого он преподносил себя окружающим. Он также утратил возможность лгать.

Баптист вытащил из пачки сигарету:

– У вас огня не найдется?

Ханнес полез в карман, нащупал что-то круглое, холодное и протянул Баптисту. Его большой палец напрасно искал кнопку запала.

Баптист удивленно поднял брови:

– Я знаю, что вы меня не любите, но все же я не вампир.

Только теперь Ханнес понял, что он протянул Баптисту.

Свои молитвенные четки.

Он заметил, что Баптист пытается сдержать смех, его плечи тряслись. И тут Ханнеса прорвало.


– Кажется, они там веселятся внизу. – Вехтер повернулся в кресле Оливера, которое скрипнуло от непривычного веса. – Это вроде бы Ханнес?

– Я была бы удивлена. – Элли забросила ком тряпья обратно в шкаф и ногой отшвырнула в сторону носки. – Я тут стою по щиколотку в грязном белье. Что за свинарник!

– Это типично для его возраста, я бы сказал. Тебе разве никогда четырнадцати не было?

– Надеюсь, что нет. А если и так, то это вытеснилось из памяти. – Она подняла футболку. – Но если он слушает «Slipknot»[42], то он мне уже начинает нравиться.

Элли распахнула окно: звуки улицы, смешанные с холодным воздухом, потекли внутрь комнаты.

Вехтер продолжал рыться в письменном столе. Он задумался, не позвать ли кого-нибудь из криминалистов, но потом решил, что они только потеряют драгоценное время. На углу стола стопкой высились школьные тетради, содержимое одной папки рассыпалось по столешнице, среди всего прочего матово поблескивали кубики. Вехтеру пришлось какое-то время повертеть их в руках, пока он не понял, что это портативные наушники. Никаких дневников, никаких писем, никаких записей. Оливер добровольно отказался от карандашей и ручек, он жил в Интернете, как и все его ровесники. В коридоре стоял ноутбук, им придется в нем порыться, как и в персональном компьютере в кабинете Баптиста.

В самом верхнем ящике Оливера грудой лежали кабели, наушники, флешки, маленькие приборы, о назначении которых Вехтер ничего не знал. Он осторожно переложил их в пластиковые пакеты. Самая большая полка была открытой. На ней громоздились плитки шоколада и пакеты с чипсами. Это зрелище растрогало его. На полу стояла школьная сумка с книгами. Комиссар сунул в нее руку, и его пальцы наткнулись на гнилой банан.

– Черт побери! – Он отдернул руку.

К счастью, он был в перчатках. Сумку он поставил на место – в пластиковый ящик. Невозможно было установить, чего не хватало в комнате, собирался ли Оливер в спешке и хватал ли без разбора вещи из шкафов или это нормальное состояние комнаты подростка.

– Коллеги, вы только посмотрите, сколько у него одеял! – Элли стягивала одно покрывало за другим с кровати. Изголовье охранял пиратский флаг. – Я бы изошла по́том насмерть! – Кончиками пальцев она подхватила пижаму и шарф и бросила их сверху на гору одеял. – Ты поможешь мне с матрасом?

Ничего. Они снова опустили матрас на решетку из ламелей.

– Мы закончили, – произнесла Элли. – Мы нашли что-то интересное?

– Нет.

Ни окровавленного ножа, ни прощального письма с адресом. И ничего, что указывало бы на то, как мыслил Оливер. Ничего, что указывало бы на то, как он стал убийцей, и если стал, то почему. Никаких указаний на то, где он мог скрываться. Оливер исчез, а его комната осталась, словно сброшенная кожа. Она была набита всяким имуществом, и все же она казалась Вехтеру такой же обезличенной, как и пустая квартира Розы Беннингхофф.

И только одна мелочь не давала Вехтеру покоя. До того как выйти из комнаты, он обернулся и откопал в куче вещей шарф, после чего засунул его в пакет для улик.


Ханнес сделал глоток воды из бутылки. Слава богу, пора возвращаться в комиссариат. Почти как домой. Хранитель Молчания сидел рядом с ним. Почти как семья. Может, он даже чаще видел его, чем родственников.

– Где ваш сын? – спросил Ханнес Баптиста.

– Вы должны это выяснить. Это ваша работа.

– Он вас боялся?

– С какой стати?

– Потому что вы его били.

– Я никогда его и пальцем не трогал.

Он повторил слова Оливера, как заученный стих. Все они знали, что это ложь. Ханнес знал. Баптист знал. А вдруг случилось так, что Баптист в очередной раз избил его? Не стоило им отправлять Оливера домой. Или нужно было забрать мальчика, как только алиби отца лопнуло. Но как? Против указаний Целлера, невзирая на сопротивление Хенке, вопреки воле Оливера?

– Почему вы дали ложные сведения о том, в какое время уехали из Франкфурта?

– Я ничего подобного не давал!

– У нас есть фото, на котором видно, когда вы покинули фирму.

– Но нет моей фотографии в Мюнхене.

– Мы выяснили, что в шестнадцать ноль ноль, чуть не доехав до Мюнхена, а именно на автостанции Пфаффенхофен, вы расплатились кредитной картой.

– Я по этому поводу не должен давать показания.

Ханнес взглянул на Хранителя Молчания, ища поддержки, но тот лишь улыбался, развалившись на стуле, словно смотрел один из кубковых финалов шестидесятых годов.

– Как вы можете объяснить травмы, полученные вашим сыном?

– Я не могу их объяснить. Я к этому не причастен.

Ханнес раскрыл папку и помахал перед Баптистом пачкой фотографий, как колодой Таро: увеличенные снимки ран, ушибов, синяков на бледной коже.

– Qu’est-ce que… что… Кто это?

Хорошо. Появилась реакция – заикание. Маленькая трещинка.

– Просмотрите фотографии. Просмотрите их внимательно. Эти снимки сделали судмедэксперты.

– И что это значит? – Баптист отодвинул от себя фото.

– Это не труп, господин Баптист. Это ваш сын.

Баптист отвернулся:

– Топорная работа. Я напишу на вас жалобу.

– Снова? Не делайте из себя посмешище. – Ханнес еще раз попытался вытащить из резерва прежнего Баптиста. – Почему вы выехали из Франкфурта раньше?

– Коммерческая тайна.

– Когда ведется расследование убийства, не существует никаких коммерческих тайн. Об этом я вам говорил еще в самом начале.

– А я вам еще в самом начале сказал, что отказываюсь давать показания по этому поводу.

– Мне кажется, вы очень хорошо и много говорите.

– Как изволите. Могу прекратить.

Баптист прикурил сигарету и застыл в мстительном молчании. Расследование словно налетело на стену на полном ходу. Как это только удавалось Баптисту? Неужели такие люди, как он, учатся этому на семинарах для руководителей? Или все они состоят в какой-то секте?

Ханнес посмотрел на Хранителя Молчания. Их взгляды пересеклись. Хранитель кивнул.

Ханнес наклонился к крошечному микрофону, пробивавшемуся, как росток, сквозь столешницу.

– Верховный комиссар уголовной полиции Штаудингер продолжит прием показаний у господина Лорена Баптиста, потому что господин Лорен Баптист может поцеловать господина главного комиссара уголовной полиции Брандля в одно место. Ох, и для Юлии: не обязательно перепечатывать эту фразу дословно.

Ханнес откатился на стуле в сторону и еще раз приложился к бутылке, углекислый газ обжег ему горло, но он заставлял себя пить глоток за глотком, пока к нему не вернулась трезвость мысли.

Замигала неоновая трубка.

Блип, блип, блип.

В коридоре кто-то бросал монетки в кофейный автомат. Звякнул телефон и тотчас же умолк.

Блип, блиплип – мигала лампа в известном только ей ритме.

Баптист откинулся на спинку стула, шорох его башмаков звучал в тишине необычайно громко. Он попытался выиграть дуэль взглядами у Хранителя Молчания, но сдался спустя несколько секунд:

– Вы не хотите меня спрашивать?

– П-ф-ф.

– Как долго еще продлится этот фарс? Вы не можете держать меня здесь еще дольше. Я отказываюсь от дачи показаний, я хочу домой.

Хранитель пожал плечами.

Баптист встал, походил взад-вперед, как муха, которая жужжала перед окном, потом снова сел и уставился на Хранителя Молчания. Наверное, он размышлял, не играют ли тут в игру «добрый и злой полицейский». И был ли Хранитель Молчания «добрым». Как сильно можно ошибаться! Баптист отодвинул стул назад, но дальше не получилось. Позади него была стена. Он развернулся, глаза у него были, как у загнанного зверя. Он долго не сможет все это выдержать. Они его быстро упакуют. За нанесение тяжких телесных повреждений. Может, он сам сделал из сына убийцу? Толкнул его за грань сумасшествия? Тогда неудивительно, почему Баптист хочет удержать полицию подальше от Оливера любой ценой. Ханнес уже сомневался, спрятал Баптист Оливера или мальчик сбежал по собственной воле. Он менял мнение чуть ли не каждую минуту. Его собственный голос звучал в голове снова и снова, слова, которые он произнес, когда отдавал указания по розыску: «склонен к суициду».

Он зажег экран телефона. Никаких звонков. Никаких новостей. Для верности он проверил еще раз.

– Сидят здесь два высокооплачиваемых комиссара уголовной полиции и играют с телефонами, пока мой сын где-то на улице?

Только не отвечать на вопросы. Не оправдываться. Ханнес больше не выиграет этой бессмысленной дуэли на словах. Он устал от этого человека, просто устал.

– Сделайте же что-нибудь! – не унимался Баптист. – Если хотите, арестуйте меня, но делайте хоть что-нибудь! Мой сын где-то на улице. Вы не можете меня здесь задерживать, это бессмысленно!

– О, отнюдь! Еще как можем, – произнес Ханнес, не отрываясь от мобильника.

Баптист опустился на стул и подпер голову обеими руками. У Ханнеса должно было возникнуть сочувствие к этому человеку, но запас эмоций в его душе израсходовался. Он уже хотел выключить телефон, его палец попал не на ту иконку, и на экране засветились звезды на темном небе, мерцающие огоньки.

Twinkle, twinkle little star,

how I wonder where you are…[43]

Он закрыл глаза, и огоньки превратились в лучи поисковых прожекторов, которые плясали на берегу Изара и отражались в темной воде. Стоп. Это были не его собственные страхи.

– Они ищут его, господин Баптист. Они обыщут весь высокий берег. Снаружи похолодало. Снова шел снег. Как вы думаете, собаки еще смогут взять его след?

– Мне нужно быть там, если он вернется. У меня ребенок дома.

Ханнес оторвался от дисплея:

– У вас нет дома никакого ребенка.

– Пожалуйста…

– Он не вернется, и вы это знаете. Есть лишь один вопрос. Почему?

Баптист молчал.

– Он вас боится?

Никакой реакции.

– Да что я вообще напрягаюсь? Господин Штаудингер сейчас ведет прием показаний. Я вне игры.

Ханнес откинулся назад, пытаясь себя уговорить: мол, ему становится безразлично, что случится с Баптистом.

Хранитель Молчания весело взглянул на него. Ханнес не понимал, воспринимает ли его коллега хоть что-то серьезно. Возможно, он воспринимал все серьезно, и от этого все сразу становилось неважным. Было приятно сидеть рядом с таким человеком, который собирал вокруг себя тишину, словно планеты на орбите. Сердце Ханнеса чуть замедлило ритм. И тогда, едва они оставили его в покое, Баптист начал говорить:

– Он не должен меня бояться. Он должен быть благодарен. Я сделал все, чтобы обеспечить его будущее. Вы хотя бы можете себе представить, каково это, когда все решения приходится принимать самому?

Он вскочил и снова начал свою пробежку. Его шаги растягивали полминуты в вечность.

– Вы не хотите меня наконец о чем-нибудь спросить?

Молчание.

Баптист остановился посреди комнаты.

– Я – хороший отец. – Слова повисли в воздухе, медленно растворяясь. – Вы знаете, сколько я сидел рядом с ним? Обучение, расспросы, домашние задания, vocabulaire[44]. Часами, до глубокой ночи, если необходимо. Я заботился о нем. Заботился.

Баптист разговаривал со стенами, словно двоих полицейских в комнате не было вовсе.

– А он все это отмел. Этот год ему придется повторить заново, если не случится чуда. Вы понимаете, что это значит? Он больше не сможет ходить в гимназию.

Ханнес тайком взглянул на диктофон. К счастью, тот жужжал. Баптист еще никогда не говорил так много.

– Я сам-то вообще из рабочей семьи. Мои родители обеспечили мне хорошее образование. Дорогой ценой. Сегодня я знаю, что это имело смысл. – Он взглянул Хранителю Молчания прямо в глаза. – Совсем ничего не хотите спросить?

Молчание.

– А что мне еще оставалось делать? Наблюдать, как Оливер выходит из-под контроля? Он просто не слушал меня.

– Он вас боялся? – спросил Ханнес.

Баптист обернулся:

– Вы… Я думаю, вам лучше выйти. – Ему удалось произнести слово «вы» так, что оно звучало как ругательство.

Ханнес посмотрел в окно, за которым становилось все темнее. Что это за ночь! Она проглатывала детей.

Словно обращаясь к самому себе, он произнес:

– Мои коллеги, наверное, уже прекратили поиски. Слишком темно. – Не сводя глаз с окна, он спросил мягким усталым голосом, словно о погоде: – Вы били вашего сына вечером двадцать первого января?

Только теперь он подумал, что Баптист его не слышал, потому что тот тоже смотрел на черный четырехугольник окна. А потом Ханнес заметил, как Баптист кивнул.

– Пожалуйста, «да» или «нет», для диктофона.

– Да.

Баптист взглянул на Хранителя Молчания, в глазах читалась мольба.

– Это было необходимо. Я поступал так же, как мои родители, это было необходимо. Иначе все оказалось бы бессмысленным…

Диктофон жужжал еще несколько минут, записывая монотонное клацанье испорченных неоновых ламп. Ханнес вскочил и выключил их. И Баптист снова произнес ту же фразу, словно вопрос:

– Иначе все оказалось бы бессмысленным?


Свежий снег скрипел под каблуками Вехтера, мороз уже не так щипал за нос, и комиссар мог почувствовать, что при минус пятнадцати теплее, чем при минус девятнадцати. На Файлицштрассе он купил лахмаджун[45] и откусил от него на ходу. Тот был уже холодный, но Вехтер к этому привык. Если холода продержатся еще месяца три, то он превратится в инуита и сможет выходить на улицу в одной футболке. А кроме того, комиссар был хорошо утеплен: он похлопал себя по животу.

Его мучили угрызения совести. Следовало бы остаться в участке. Телефоны раскалились докрасна, коллеги работали ночь напролет, события происходили одно за другим. Но Вехтер не сможет больше нормально мыслить, если не поспит хотя бы часа три. Ни подчиненным, ни Оливеру он не сделает такого одолжения и не будет вести расследование изнуренным и нервным. Проблема состояла в том, что, кроме него, расследование некому было возглавить. Целлер этого наверняка не сделает, начальница заболела, у Ханнеса было все, кроме лидерских качеств. Если Вехтер отсутствовал, его коллеги работали как оркестр, который играет без дирижера, в котором музыкантам приходится слушать друг друга. Он знал, что они на такое способны, но не мог от них требовать, чтобы они работали так слишком долго. Однако он точно не обрадуется сну, который будут прерывать звонки мобильного телефона.

Комиссар бежал по знакомой улице и вдруг остановился на перекрестке. Машин не было слышно, уличные фонари освещали пустые тротуары. Он даже еще не перестал дрожать от холода. Только в Мюнхене можно стоять посреди перекрестка и слушать, как снежинки падают на землю. Пока Вехтер стоит здесь, на перекрестке двух улиц, он не может свернуть не туда. Но где же они свернули не туда в этом деле? Вехтер чувствовал, что нужный перекресток они проехали много километров назад. Могли ли они предотвратить бесследное исчезновение Оливера? Лежала ли на них ответственность за это? Думать об этом сейчас было бессмысленно. Это мальчику никак не поможет. Если он вообще еще жив. Душа Оливера – словно бомба с тикающим часовым механизмом. Чем дольше мальчик не появлялся, тем прочнее становилась уверенность Вехтера в том, что дня через три они выловят его щуплое тело из запруды. Неожиданно взвыл мотор, нарушив тишину. Комиссар освободил дорогу, пора было возвращаться домой.

В парадном его встретил знакомый запах дома – запах половиц и старого коврового покрытия. И еще чего-то. Кто-то курил. Дым давно рассеялся, но перетлевшие горькие нотки еще висели в воздухе. Вехтер захлопнул за собой дверь, но она не хотела закрываться на замок. От холода замок подъездной двери снова показывал свой норов. Комиссар, выругавшись, попытался еще раз, а потом просто прикрыл дверь. Его глаза привыкли к сумеречному свету, тени оживали в полумраке: стопка местных газет под почтовым ящиком, черные очертания детской коляски. В темноте он поднялся по лестнице. Через окна проникало достаточно света от уличных фонарей, даже не нужно было нажимать выключатели, красные глазки которых присматривали за лестницей.

Вверху запах стал сильнее – совсем чужой. Добравшись до квартиры, Вехтер вставил ключ и распахнул дверь.

Он занес ногу и споткнулся обо что-то мягкое. На ощупь это напоминало кучу тряпья.

Но эта куча шевелилась.

За долю секунды он направил на нее свой «Хеклер и Кох»[46], а свободной рукой нажал на выключатель лампы. Его сознание сработало рефлекторно. Вехтер понял, кто смотрит на него под дулом пистолета. Комиссар покачал головой, не отводя оружие в сторону ни на миллиметр.

– Ты с ума сошел. Вставай, Оливер.


Снежинки вились перед Ханнесом. Казалось, они летели прямо ему в лицо, притягивались к нему. Он ехал в туннеле из ярких пятнышек. Капот глотал разделительные полосы быстрее, чем Ханнес успевал различить отдельные линии. Насколько далеко он мог видеть вперед – на двадцать, тридцать метров? Ему не следовало вести машину, он был опьянен усталостью. Спать. Поспать бы пару часов и немного поесть. Ханнес не мог вспомнить, когда ел в последний раз, не считая засохших пряников в комиссариате. Наверное, прошло уже много часов. Коллеги с ужасом смотрели на него, когда Ханнес уезжал.

Ему следовало оставаться на рабочем месте, замещать Вехтера, как он обычно делал. Позаботиться о Баптисте. Баптист, Баптист… Мозг Ханнеса бросил владельца на произвол судьбы и выплевывал лишь какие-то обрывки фраз. Спать.

Машина затряслась, лед проскрежетал по пассажирской двери. Черт. Он уже не в состоянии ехать по прямой, дверь со стороны пассажира задела снежную стену на обочине дороги. Ханнес вывернул руль влево, слишком сильно, слишком резко. «Лендровер» бросило из стороны в сторону. Он снова рванул руль – самое неудачное решение из всех, какие он мог сейчас принять. Шины взвизгнули, когда машина завиляла по обеим полосам дороги. Если бы сейчас навстречу двигался автомобиль, Ханнес уже был бы покойником. Он и был покойником. Именно так.

Все завертелось вокруг него, нет, это машина вертелась. Ханнеса швыряло, словно куклу. Снова лед заскрежетал по дверце, потом по заднему бамперу, и в его тело врезался ремень безопасности. Мотор заглох.

Наступила тишина.

И вдруг появился грохот, который становился все громче. Но причина была не в его болезни уха. Приближалось что-то реальное. На секунду стало светло как днем. Четыре фары залили его машину светом. От сигнала задрожало заднее стекло. Седельный тягач прогрохотал в нескольких сантиметрах от водительской двери.

Понадобилось несколько минут, чтобы Ханнес смог оторвать руки от руля. И снова тишина. Мотор не работал. На дороге никого. Даже ухо не беспокоило. Ханнес очень медленно отстегнул ремень безопасности. Машина стояла у правой обочины, вплотную к снежной стенке. Отлично припаркована. Лишь извилистые следы шин на дороге говорили о том, что Ханнес лишился одной из семи своих жизней. Следы уже почти замело, еще несколько минут – и их совсем не будет видно.

Ханнес присел на корточки на обочине и растер лицо снегом. По крайней мере, он проснулся, адреналин в крови создавал иллюзию бодрости. На этом он мог спокойно доехать до дома. Домой, к Йонне, в тот хаос, который он сотворил. Он буквально напоролся на стену. Утром он обязательно обговорит с Вехтером ситуацию с Лили и попросит отчислить его из специальной комиссии по расследованию убийства на Принцрегентенштрассе. Он был уже не в состоянии ехать прямо даже по проселочной дороге.

Когда руки перестали дрожать, Ханнес снова встал, запустил мотор и поехал дальше, придерживаясь умеренных шестидесяти километров в час, надеясь на то, что какой-нибудь грузовик не нагонит его сзади.


– Вставай, руки на стену. Давай, я не собираюсь пока тебя расстреливать.

Вехтер обыскал Оливера на предмет оружия. Одежда на мальчике заледенела, пуховая куртка промокла насквозь. Сегодня он не представляет никакой опасности, разве что для себя самого.

– Хорошо, можешь опустить руки.

Комиссар спрятал пистолет. Его колени все еще тряслись, но он не подавал виду.

– Заходи.

Он втолкнул мальчика в квартиру. Оливер дрожал и качался на тонких ножках, будто новорожденный жеребенок.

– Я… Папа… не знаю…

– Спокойно, спокойно. – Вехтер втолкнул его в коридор и прислонил к стене. – Тебе нужно снять мокрую куртку. Сначала ты должен согреться.

– Ох…

Оливер посмотрел на него большими глазами.

Вехтер впервые за долгое время взглянул на свой коридор глазами постороннего человека: стопка газет, картонные коробки, в гардеробе семь слоев курток, гора обуви, мусорные пакеты для пластиковых контейнеров. Он ощущал запахи своей квартиры: кисловатые остатки в немытом стакане, грязное белье, затхлый воздух, полный старого сигаретного дыма, к которому Вехтер уже привык. Мальчик мог подумать, что его силой затащил к себе какой-то сумасшедший, чтобы немедленно расчленить в ванне. К счастью для комиссара, в ней лежало выглаженное белье. Всего какой-то момент – и Вехтеру удалось вытеснить эти мысли из сознания. Он заметил, что все это время задерживал дыхание.

– Мне очень жаль, тут все выглядит немного… Давай, снимай куртку… Руку повыше… Хорошо, так нормально.

Сначала мальчику необходимо согреться. Он совершенно замерз, его губы посинели. Может, он бежал именно сюда? Бог знает, как долго он сидел на ледяной лестничной клетке. Вехтер отвел Оливера в жилую комнату. Куда же его девать? Точно, на свой диван. Оливер и так едва держался на ногах, и лучше всего ему сейчас просто лечь на диван. Вехтер силой усадил мальчика, прислонил к подушкам дивана и снял с него насквозь промокшие матерчатые тапочки для гимнастики. Где же клетчатый плед? Он нашел его на третьем диванчике. Одеяло раскрылось над Оливером с хлопающим звуком. Оно было грязноватым, но он находился не в отеле.

– Сейчас тебе станет тепло, вот увидишь.

Вехтер повернул ручку термостата на отметку «девять» и потрогал батарею. Слава богу, она тотчас же стала горячей.

Он присел на столик возле кушетки. Оливер съежился под одеялом, словно в коконе, он избегал смотреть в глаза комиссару.

– Откуда у тебя мой домашний адрес?

– Из Интернета, – ответил мальчик, словно это само собой разумелось, а Вехтер остался в прошлом веке. Что ж, может, на самом деле было именно так.

– Моей фамилии нет ни в одной телефонной книге.

– Уж поверьте.

– Ты должен был пойти в уголовную полицию, если уже такой большой. Почему ты пришел именно ко мне?

– Папа… Лестница…

– Что с твоим папой?

– Не… не могу…

– Ты ранен?

Оливер покачал головой. Он выглядел так, словно смотрел в собственную могилу. Вехтер осторожно взял его пальцами за подбородок и развернул его лицо к себе.

– Оливер, что случилось? Поговори со мной сейчас. Нет, не плачь. Ну, давай же. Не плачь. И не падай снова в обморок, договорились? Я сделаю тебе горячего чаю.

Вехтер отправился на кухню и включил электрочайник. Сам он чай никогда не пил, но в шкафу лежала уйма чайных пакетиков. Оставалось только надеяться, что они не из запасов его матушки. Он поднял пакетик и посмотрел на свет. Пока там ничего не копошится, это можно употреблять. Вскоре из чашки донесся запах старой, очень старой бумаги и ромашки. Вехтера всегда заставляли пить ромашковый чай, если ему было плохо. Даже сегодня он ощутил легкую тошноту от этого запаха. Но она казалась такой родной. Когда она возникала, один мог лежать на диване, завернувшись в плед, а кто-то другой заваривал ромашковый чай, приносил крошащиеся сухари. Теперь же у него на кровати лежал ребенок, и Вехтер готовил для него ромашковый чай. Отличие было только в том, что этот мальчик мог оказаться убийцей. И комиссар должен был немедленно сообщить Оливеру, что эту ночь ему придется провести в тюрьме.

Оливер взял в руки чашку, она была горячей, но, казалось, он этого совсем не ощущал. Он осмотрелся в жилой комнате, словно попал из одного кошмара в другой, несмотря на горячий чай и клетчатое одеяло.

– Почему ты пришел ко мне? Ты хочешь мне что-то сказать?

Оливер сделал глоток из чашки и нахмурился:

– Тут что-то плавает, это нормально?

– Да, это чайные листья, – с видом знатока произнес Вехтер.

– Ах вот оно что! Я не очень-то разбираюсь в чае.

Вехтер мысленно занес чай в список покупок.

– Ты знаешь, что выписан ордер на твой арест? Половина полицейских Мюнхена разыскивает тебя. Тебе придется пойти со мной в полицейское управление.

– Вот как. О’кей, – монотонно ответил Оливер, словно тюрьма не могла оказаться хуже его персонального ада.

– Почему ты пришел ко мне?

– Забудьте об этом. – Оливер отвернулся. – Мне показалось, я кое-что вспомнил, – сухо произнес он.

Вехтер молчал.

– Я не знаю, что из этого правда. Не имею представления.

– Просто расскажи, что ты помнишь. А мы разберемся, что из этого было на самом деле. Это ведь наша работа, а не твоя.

– Это было так реально. Но что, если все это просто привиделось? – Голос Оливера сорвался. – Я не могу ничего утверждать и ни в чем не уверен.

– Оливер… – Вехтер положил руку ему на плечо, под тканью толстовки он ощутил только кости. – Постарайся сейчас хоть немного довериться мне.

Оливер посмотрел на Вехтера так, словно тот спятил.

– Почему именно я? – спросил Вехтер.

– Вы интересуетесь… Вы хотите узнать всю историю.

– Какую историю? Ты мне ее расскажешь?

Он подождал минуту, тяжелую, будто свинец. Потом Оливер покачал головой и умолк. Его голова запрокинулась назад. Он заснул.

Не хватило каких-то пяти минут.

Вехтер вытянул руку, кончиками пальцев расправил прядь его волос. Светлые ресницы мальчика подрагивали. Комиссар отдернул руку назад, будто обжегся. Потом встал и набрал номер начальника розыска:

– Он у меня.

Глава 8

Старый снег

– Привет, Ханнес, да можешь даже куртку не снимать, нам нужно в президиум. На допрос. – Вехтер протиснулся мимо Ханнеса, спустился в коридор и обернулся к нему. – Давай!

– Михи, мне нужно с тобой…

Вращающаяся дверь провернулась, и Ханнесу ничего не оставалось, как бежать вслед за Вехтером. Что за черт! Подходящий момент упущен, да и вообще не было никакого подходящего момента. Нужно было подождать. Дверь скрипнула – коллеги спешили по коридору: «доброе утро», «доброе утро». Их лица мелькали мимо Ханнеса, словно смутно знакомые призраки, а он машинально здоровался. Еще какой-то допрос. Всего лишь один. А потом он найдет время, чтобы поговорить с Вехтером где-нибудь в сторонке. Или днем за обедом. Может, до того и Лили найдется. Ему снова и снова казалось, что звонит его мобильник. Сон наяву, и каждый раз разочарование – новый глухой удар.

«Что вообще за допрос?» – стоило бы поинтересоваться у Вехтера. В руках у того была папка с документами, на лице отражалась злость. Если Ханнесу повезет, он будет молча сидеть рядом с ним и следить, чтобы никто не спер диктофон.

– Кого будем допрашивать? – Он едва поспевал за Вехтером.

– Баптиста-младшего. У тебя есть три попытки, чтобы отгадать, где он вчера вечером объявился.

– Понятия не имею. В Изаре выловили? Нашли у подружки? Да вообще, откуда мне знать? – Ханнес схватился руками за шею, размял ее и повертел головой. Казалось, она как-то неудачно сидела на плечах. Первый предвестник затяжной головной боли.

– Перед дверью моей квартиры.

– Давай без шуток.

– Кто ж тут шутит? У меня дома, перед дверью квартиры. Я заварил ему ромашкового чаю.

Ханнес поморгал, чтобы проснуться. Может, ему снится сон о том, что Вехтер заваривал Оливеру Баптисту ромашковый чай? Куда подевался проклятый будильник? Когда Ханнес вновь открыл глаза, он все еще бежал рядом с Вехтером. Наверное, это один из тех навязчивых снов, от которых невозможно отделаться.

Вехтер пощелкал пальцами у него перед глазами.

– Ты выспался? Папаша созвал целую армию адвокатов, и все они так и вьются вокруг парнишки, нашептывая ему, чтобы тот не сболтнул лишнего. И, в общем-то, добиться своего для них труда не составит. Он упорно замыкается в себе.

– Но какого черта он явился именно к тебе?

– Наверное, мы не узнаем об этом никогда.

Лицо Вехтера помрачнело, на этом тема была закрыта.

Они подошли к машине.

Ханнес сел на пассажирское место молча. Вехтер пристально посмотрел на него, ничего не сказал, просто сел за руль БМВ и нажал на газ.

– Значит, вы вчера заставили говорить отца. Отличная работа, – сказал он.

– Благодари Хранителя Молчания.

Вехтер снова покосился на Ханнеса:

– Это тоже искусство – отстраниться в нужный момент.

– Хватит с меня твоих прописных истин. Ты не намного старше меня, а говоришь, как магистр Йода.

– А ты слушаешь, как сладкоежка.

Вехтер полез в бардачок и достал оттуда упаковку шоколадных кексов. Ханнес выхватил ее у него из рук и принялся жевать. И только пятый кекс остановился на полпути ко рту.

– Это ведь молочный шоколад?

– Конечно. Молоко прямо из живых коров выдавливают палачи-садисты.

Ханнес тут же положил обратно в коробку невегетарианский кекс и уставился в окно, хотя там ничего не было видно, кроме метели. Несколько минут они ехали молча, пока Вехтер снова не заговорил:

– Ты все еще сердишься?

Ханнес ушел от ответа, нетерпеливо отвернувшись. Они попали в волну красных сигналов светофоров. Теперь как раз появилась возможность поговорить с Вехтером. Но тот его опередил:

– У вас там что-то не в порядке? Ты внезапно сбегаешь со службы, выглядишь совершенно разбитым. И прошлой ночью ты явно даже не раздевался, так и спал.

Ханнеса застали врасплох, и он руками разгладил рубашку. Хотел прилечь с малышкой лишь на несколько минут и проснулся, когда зазвонил будильник. Он глубоко вздохнул.

– Это личное. Я хочу на время уйти. Перестану работать в специальной комиссии.

Вот. Теперь все.

Вехтер втянул воздух сквозь зубы.

– А теперь просто расскажи, что случилось.

– Моя дочь сбежала. Старшая. Вчера она не пришла домой ночевать. Вещи свои она забрала.

И если…

И это «если» накатило на Ханнеса огромной волной. «Она забрала все свои вещи, – говорил он на это “если”. – Она знала, что делала». И уже ничего не случится.

– Ты заявил о ее пропаже?

– Да, коллеги занимаются этим.

Вехтер поморщился. Он был не в восторге, это ясно.

– Я разрешаю тебе уйти в отпуск и оставаться в нем, сколько тебе потребуется. Надеюсь, вы скоро вернете девочку домой.

Они еще немного помолчали. Радио что-то тихо бормотало: рекламные мелодии, викторины, немного музыки, той бессмысленной, которая отскакивает от слушателя, словно капельки ртути. Ханнес все время задавался вопросом, почему Вехтер слушает подобный шум. А теперь он это понял.

Вехтер вздохнул:

– Будет много работы без тебя. Но мы справимся. Твое заявление на отпуск наверняка все подпишут. Проблем с Целлером не будет, он все равно не хочет, чтобы ты участвовал в расследовании.

– Это на него похоже. – Старая злоба заклокотала в душе, хотя теперь это уже было не важно. Целлер остался где-то далеко.

– Баптист, конечно, выступит с веским доводом, – продолжал Вехтер. – Он с самого начала хотел от тебя отделаться. Но теперь все равно. Семья важнее.

– Да, семья важнее. – Ханнес сжал зубы.

– Именно сейчас, когда мы взяли его под стражу за избиение Оливера. Отныне, конечно, все станет намного интереснее. Что эта парочка запоет отдельно друг от друга? Но не забивай себе голову, мы их раскрутим.

Они наверняка их раскрутят. Вехтер пил с подозреваемым ромашковый чай, пока адвокаты Баптиста откупоривали шампанское.

– Возможно… – засомневался Ханнес. – Возможно, сегодня я еще смогу поучаствовать в допросе. И потом спокойно передать дела.

– Нет, Ханнес, можешь не заниматься этим. Позаботься о дочке, это дело более срочное.

– Мне это не составит труда, честно. Я даже буду рад, если на что-то отвлекусь.

– Точно?

– Точно.

Нет, он не мог просто так оставить Вехтера одного в комиссии по расследованию убийств. Тот становился все более чудаковатым. Ромашковый чай, только подумать! И прямо сейчас Ханнес не мог взять и бросить все (и позволить Баптисту наслаждаться собственной победой). Неужели Ханнес так и подумал об этом в скобках? Какие еще служебные знаки есть на этой внутренней клавиатуре и кем был тот тип, который их наносил?

– Тебе это зачтется, Ханнес. – Вехтер подмигнул ему. – Да пребудет с тобой сила.

Полупустая пачка кексов полетела Вехтеру в голову.

Перед комнатой допросов Вехтер и Ханнес очутились в настоящем обезьяннике. Появились адвокаты Баптиста вместе с женщиной-психологом, которая осматривалась по сторонам, надув губы. Сотрудница управления по делам молодежи по фамилии Вестерманн тоже была здесь, а также детский психолог доктор Ардентс, которого они назначили на это дело, и в центре всего – Оливер, окруженный полицейскими. Мальчик смотрел на серое ковровое покрытие. Среди взрослых он казался маленьким и бледным, будто существо с другой планеты.

Адвокат Ким пустился с места в карьер:

– Нас не проинформировали о том, что будет присутствовать кто-то из управления по делам молодежи. Не говоря уже о господине докторе Ардентсе.

– Недопустимо допрашивать несовершеннолетнего без законного представителя, – объяснила госпожа Вестерманн и поправила шелковую шаль. – Если здесь и есть лишний, то это госпожа психолог.

– Мы всецело доверяем госпоже Ульрих-Хафенштайн.

– Доктор, – поправила адвоката эта дама. – Госпожа доктор Ульрих-Хафенштайн, пожалуйста. Мой пациент не станет давать показания без психологической поддержки.

– Вы не назначены судом, – возразила госпожа Вестерманн.

Ким выступил немного вперед, встал перед ней:

– А вы не являетесь его законным представителем. Пока еще. Поэтому я не знаю, что вы здесь забыли.

– Господин главный комиссар считает мое присутствие здесь крайне необходимым.

Господин главный комиссар скрестил руки на груди и прислонился к стене. Ему давно уже следовало вмешаться и призвать их к порядку, но сцена завораживала, словно место автомобильной аварии. Обычно в таком случае звонили начальнице и обговаривали все с ней. Нет, ей самой следовало бы возглавить допрос именно с тем персоналом, который был ей по душе.

Но здесь все шло не так, как в обычной жизни, и начальницы тоже не было.

Ему потребовалось несколько минут, чтобы привести мысли в порядок и придумать, что делать.

– Мы опротестуем назначение доктора Ардентса, – заявил адвокат. – Мы можем сами решить, хотим ли мы с госпожой Ульрих-Хафенштайн…

– Доктором! Госпожой доктором Ульрих-Хафеншт…

– Тихо!

Все взгляды обратились к Оливеру.

– Заткнитесь! Проваливайте отсюда все, все! Здесь речь обо мне, черт возьми, допрашивать будут меня!

Оливер так же быстро умолк, как и высказался, когда заметил, что все на него уставились. Потом чуть тише он добавил:

– Я хочу говорить только с тем.

Тем оказался главный комиссар Вехтер, который выдавил из себя улыбку. Если оставить проблемы на произвол судьбы, иногда они удивительным образом решались сами собой.


На этот раз Элли обошлась без конфет и журналов. Это был не визит вежливости, и старик Паульссен не должен был изображать перед ней, что потерял всякий интерес к обычной жизни. Кроме похорон. Но и те были не очень-то обычными.

Элли постучала в дверь и прислушалась, ожидая, что в ответ прозвучит скрипучее «Да, кто там?». Но ответом была лишь тишина.

Она осторожно нажала на ручку и толкнула дверь. Паульссен сидел на стуле спиной к ней. Он медленно обернулся. Прогулка по кладбищу не пошла ему на пользу. Белый пух на голове растрепался прядями, а в уголках рта висела слюна.

– Вы новенькая?

Элли протянула служебное удостоверение и свой значок. Возможно, он видел когда-то такое по телевизору.

– Нет, я не новенькая, и я думаю, вы это точно знаете. Меня зовут Шустер, уголовная полиция Мюнхена. Я вынуждена еще раз расспросить вас по поводу Розы Беннингхофф.

В глазах Паульссена мелькнули тени воспоминаний, а потом они вновь потускнели. Того, что он вспомнил, оказалось недостаточно для нужной реакции. Фыркнув, он отвернулся от Элли.

Она подошла ближе и взглянула ему через плечо. Резкий запах давно не стиранного шерстяного свитера ударил ей в нос. Паульссен концентрировал свой запах вокруг себя, словно собственную атмосферу. На полотне перед ним виднелись красные брызги – абстрактная картина, как у Джексона Поллока[47]. Это был успех по сравнению с ужасными розами, которые обступали Элли со всех сторон.

– Это вы нарисовали? Мило.

Снова в ответ раздалось бульканье – продолжительный шум откуда-то из глубин его горла. Элли даже показалось, что это рычание. Она отступила.

– Почему вы пришли на похороны Розы Беннингхофф?

– Похороны? – Он резко обернулся. – Кто умер? Кто-то с этажа?

– Нет. – Элли отчетливо произносила каждый слог, как школьная учительница: – Роза Беннингхофф.

– Такой не было на моем этаже.

Взгляд Паульссена вновь устремился вдаль. Либо он безбожно обманывал ее, либо его моменты просветления становились все короче. Но вот на что он был способен в такие моменты? Улизнуть из пансиона на ходунках, добраться на метро до кладбища и сбежать от полиции – для этого нужны силы и криминальный азарт!

Элли не слышала, как открылась дверь. Неожиданно рядом оказалась какая-то азиатка на голову ниже Элли и по весу не тяжелее ее правой ноги. Крошечная женщина взглянула на нее сияющими глазами:

– Вы хотели со мной поговорить? Господина Паульссена так редко посещают люди, но теперь они приходят все чаще.

– О да, госпожа…

– Ли.

– Госпожа Ли, меня зовут Шустер, я из уголовной полиции Мюнхена. – Она указала на маленькую кухонную нишу, где их не мог услышать Паульссен.

Он снова смотрел на запятнанный холст. Элли не понимала, отвлекся ли старик или слушал их, навострив уши.

– Вы вчера работали? – тихо спросила она.

– Да, да, я вчера была на службе, – хрипло хихикнула Ли.

– Вы не могли бы припомнить, выходил ли господин Паульссен?

– О да, он снова сбежал, наш господин Паульссен. А ему ведь нельзя выходить без сопровождения.

– Он вам не рассказывал, куда он выходил?

– Нет, нет, он ничего не рассказывает.

Элли вытащила фотографию Розы Беннингхофф. Наверное, ей стоило попросить Зеефельдта предоставить снимок Розы в молодости. Может, тогда удалось бы вызвать нужные воспоминания у старика. У Элли было фото Розы из рабочего резюме, где та выглядела идеально до последней светлой пряди. Большинству женщин не всегда удается выглядеть столь безукоризненно.

Но в конце концов Розе это ничем не помогло.

Элли протянула снимок госпоже Ли:

– Вы когда-нибудь видели эту женщину?

– Да, она когда-то приходила, очень милая особа. Разве она не его дочка?

– Когда это было?

– О, уже давненько… Около двух недель назад.

В десятку. Значит, эти двое все-таки виделись. Но что, черт побери, их связывало вместе? Почему Роза добровольно пришла в пещеру этого безумца? Для интрижки она была слишком молода. Если он в прошлом сделал с ней что-то дурное, Роза едва ли стала бы разыскивать его добровольно. Или все же нет? Может, Паульссен был виновен в том, что когда-то девочка-подросток перестала разговаривать с родственниками?

– Вы слышали, о чем они беседовали?

– Нет, нет. – Госпожа Ли покачала головой. – Женщина была очень печальна, когда пришла. У нее… – азиатка призадумалась, – у нее на глаза наворачивались слезы, понимаете?

– Во всем виновата эта тварь.

Они совсем забыли о Паульссене, который до этого момента сидел, скорчившись над своей картиной, и словно дремал. Его бесцветные глаза смотрели на них через дверной проем. Паульссен открыл рот, внутри него что-то затарахтело, словно заводилась какая-то машина. Потом он произнес:

– Тварь во всем виновата.

Элли подошла к нему и наклонилась:

– Что вы имеете в виду? Какая тварь?

Но Паульссен снова впал в оцепенение. Нижняя челюсть отвисла.

Элли выпрямилась и окинула взглядом розы, которые смотрели на нее со стен. Это была любовь. Безумная, порочная, больная любовь. Спасайся кто может.


Вехтер наклонился к Оливеру:

– Но госпожу Вестерманн и господина Брандля тебе придется ко мне пропустить, по крайней мере, для протокола. К сожалению, такие у меня предписания. Ты можешь пойти нам навстречу?

Оливер засомневался, перевел взгляд на Ханнеса.

– Господин Брандль будет только ассистентом. Это подойдет?

Мальчик кивнул.

– Разговор будут снимать на видео. Господин доктор Ардентс из детской клиники «Хаунершен» будет слушать нас в другой комнате, чтобы мы не зашли слишком далеко. Запись разговора никто, кроме нас, не увидит, ее потом сотрут.

Оливер взглянул на неуклюжего мужчину, волосы которого были собраны в хвост. Тот попытался улыбнуться мальчику. Оливер поджал губы, опустил голову и кивнул.

– Тогда я распрощаюсь сейчас со всеми этими людьми.

Ким схватил портфель, госпожа доктор Ульрих-Хафенштайн проворчала нечто похожее на: «Я за всю свою карьеру такого…»

Оливер не удостоил ее и взглядом. Выходя, адвокат прошипел на ухо Вехтеру:

– Из всего того, что вы здесь будете обсуждать, на столе у судьи не окажется ничего. Ничего.

Вехтер подождал, пока шаги стихнут, потом кивнул. Наручники щелкнули – и Оливер освободился. Мальчик нерешительно сделал несколько шагов по комнате и остановился как вкопанный при виде плюшевых медведей и детских книжек с картинками.

– Это ведь вы не всерьез, правда?

– Пусть они тебе не мешают. Они нам нужны, когда здесь дают показания дети. Мы пришли сюда только потому, что тут есть камеры.

По какой-то непонятной причине это объяснение успокоило Оливера, и он присел. По крайней мере, в комнате сейчас стояли обычные стулья и стол. Коллеге Вехтера пару недель назад пришлось сидеть на крошечном розовом стульчике перед четырехлетней свидетельницей. Девочка держалась за живот от смеха. Оливер окинул взглядом комнату. Он развернул стул так, чтобы не сидеть спиной к двери.

– Сейчас я расскажу тебе кое-что о твоих правах. Возможно, ты уже это знаешь.

Вехтер произносил заученный текст, а Оливер внимательно наблюдал за ним. Комиссар еще никогда не смотрел в такие светлые глаза. Глаза аспида.

– Оливер, мы записываем этот разговор на пленку. Чтобы позже могли передать все правильно, так, как ты сказал, и ничего нельзя было подделать. Ты на это согласен?

– Хорошо.

– Если ты устанешь, просто скажи «стоп», и мы сделаем паузу или прервемся. Договорились?

Оливер кивнул.

– Скажи, пожалуйста, «да» или «нет» для аудиозаписи.

– Да.

Вехтер положил ладонь на руку Ханнеса:

– Будь так любезен, сходи в кафетерий и принеси нам булочку и колу.

Кола помогала привести человека в порядок, если это было необходимо. Этому комиссар научился за долгие годы работы. Ханнес пристально посмотрел на него и ушел, не сказав ни слова. Вехтер подождал, пока дверь за ним закроется на замок.

– Ты знаешь, почему ты здесь?

Мальчик пожал плечами.

– А как сам думаешь, почему ты здесь оказался?

– Из-за моей мачехи и всего этого дерьма.

– Да, точно. Из-за твоей мачехи и всего этого дерьма. Это ты удачно выразился.

Вехтер ткнул пальцем в строчку протокола:

– Ты дословно сказал: «Кто может гарантировать, что я в тот день не взял в руки нож, не пришел к своей мачехе…» Этот так?

– Да, я так и сказал.

– И ты остаешься при этом мнении?

– Может быть.

– Такое могло случиться?

– Забудьте об этом.

– Ты уж решись. Должен ли я забыть или такое могло случиться на самом деле?

– Я не могу ничего вспомнить. Этот вечер полностью стерся из памяти.

– Полностью?

Оливер вздохнул, словно хотел что-то ответить, но потом просто выдохнул.

– Ответь мне, пожалуйста. Ты совсем ничего не помнишь или у тебя остались какие-то воспоминания?

– Не знаю.

– Как ты можешь не знать, помнишь ты или нет?

– Выньте какой-нибудь день у меня из головы. Тогда и поймете.

– Если бы я мог влезть в твою голову, я бы уже раскрыл это дело.

– Но вы ведь не хотите этого.

Нет. Именно этого и хотел Вехтер – один разок заглянуть в эту голову. И так, чтобы она не сломалась.

– Ты именно из-за этого вчера убежал?

– Нет.

– Тогда почему ты сбежал из дома?

Оливер пожал плечами:

– Это ведь свободная страна, правда?

– Оливер, почему?

– Захотелось.

Вопросы отскакивали от него, как резиновые мячики. Сегодня он может и не сломаться, он функционировал. Сколько он еще продержится под этим защитным панцирем, прежде чем разлетится на куски? Недолго. Что тогда они там обнаружат?

Дверь открылась, вошел Ханнес и поставил на стол бутылку, положил рядом завернутый в бумагу сэндвич. Оливер даже бровью не повел, он не сводил глаз с Вехтера. Понял ли он, о чем идет речь? Убийство. Светлые глаза оставались непроницаемыми.

– Что ты вчера хотел мне рассказать?

– Если бы я хотел, я бы рассказал, да? Я могу вообще ничего не говорить. Это мое право.

– Ты все больше становишься похожим на своего отца.

Оливер поджал губы и замолчал. С полминуты диктофон записывал лишь белый шум. Потом зажужжал телефон Ханнеса. Он молча взял его, вышел из комнаты и прикрыл за собой дверь.

– Из-за чего ты поссорился с отцом в прошлую пятницу? Подумай, ты можешь и не отвечать на этот вопрос, если речь идет о твоем отце.

– Тогда я не буду. Мы не ссорились.

– Я думал, ты совсем ничего не помнишь.

– Не имею понятия.

– Твой отец нам все рассказал. Что была ссора, что он тебя избил.

Оливер закрыл лицо руками, застонал. Сквозь пальцы он произнес:

– Почему вы просто не оставите нас в покое?


– Доброе утро, – сказала продавщица, ее брови высоко изогнулись.

Ранняя покупательница, которая вошла сразу после открытия, мешала расставлять товары на полках. Когда Элли показала значок уголовной полиции, брови продавщицы изогнулись еще больше.

– Лучше я позову коллег. – Она колебалась.

Элли уже боялась, что ее отправят к черному ходу, чтобы не пугать платежеспособную клиентуру обычной полицейской работой. Но ей милостиво разрешили подождать в отделе кухонной посуды и побродить среди полок. Кастрюли Элли интересовали только в том случае, если были чем-нибудь наполнены. В общаге они обходились посудой, которая выглядела старше, чем они сами. Каким-то загадочным образом эта посуда размножалась или исчезала, когда одна из девчонок сжигала на плите чили кон карне[48]. У их кастрюль была собственная биография и годовые кольца.

У стенда с ножами Элли прошлась еще раз. В настоящий момент она просто не могла видеть ножи, не то что обсуждать весь сверкающий ассортимент этих полок. К ней вернулся металлический запах крови из квартиры убитой. Плохой фен-шуй.

Магазин медленно заполнялся домохозяйками, которые обсуждали достоинства лезвий с волнистой кромкой и кастрюль с многослойным дном – рождественский обмен подарками все еще шел полным ходом. Где-нибудь в параллельном мире Элли могла бы сейчас пить кофе в «Глокеншпиле», покупать какую-нибудь шмотку в супермаркете Бека, совершенно не подходящую по сезону, и туфли, марка которых стоит больше, чем кожа, из которой они сделаны. Сегодня она была частью другого мира. Дело об убийстве окружало Элли, словно пузырь. С тех пор как она прочла документы Джудит Герольд, где скрупулезно описывалось все то, чему подверглась маленькая девочка, Элли не покидало чувство, что она бродит в чужом кошмаре. Больше не принадлежит ни собственному миру, ни миру спящих.

Короткий телефонный разговор с Ханнесом сделал все вокруг еще более нереальным. Ханнес казался по телефону таким ранимым! Так не должно быть, она хотела вернуть прежнего Ханнеса, тот не боялся ни смерти, ни дьявола. Когда это расследование закончится, Элли обязательно возьмет выходной и отправится в Мюллеровские бани, будет париться ночь напролет, смоет с себя эту вонь. Только тогда она сумеет убедить себя, что в жизни все устроено правильно. Сейчас ей казалось, что нормальность представляет собой лишь тонкий налет цивилизации.

Только бы не взглянуть вниз.

– Добрый день, вы, наверное, из полиции. Та самая дама с ножом. – Продавец потер руки.

– Я дама без ножа. Поэтому и пришла сюда. – Элли протянула ему увеличенный пиксельный снимок. Техники всячески старались сделать картинку более контрастной, но без особого успеха. – Вы не подскажете, что это может быть за нож?

– Хм… – Он отодвинул фото подальше. – А снимка получше у вас нет?

– К сожалению.

– Ну, не беда. Если такой нож у нас есть, мы его обязательно найдем. А у нас есть все.

Напевая себе под нос, продавец ходил по рядам, брал в руки одну коробку за другой, что-то бормотал и клал обратно.

– Мне кажется, мы ищем японскую модель. На этикетке, похоже, написаны не буквы. – Он уверенно направился к одной из полок и пошарил по коробкам. – Ага, вот, взгляните, это может подойти. Красный прямоугольник на ручке. И надпись… – Он снял коробку с плексигласовой консоли и презентовал Элли, как дорогую бутылку вина. – Нож «Хакума». Завозится из Японии, дамасская сталь, это «мерседес» среди ножей.

Продавец достал его из коробки и помахал перед лицом Элли.

– У японских ножей сталь закалена по-особому, они режут практически сами.

Элли отпрянула:

– Вы не могли бы… Мне еще дорог мой нос, и моя прическа все еще мне нравится такой, какая она есть… Спасибо.

– Прощу прощения. Хотите попробовать, как он лежит в руке? Рукоятка и клинок идеально сбалансированы. Вы и веса его не почувствуете.

Она нерешительно обхватила рукоятку и взмахнула в одну и другую сторону. Продавец был прав. Нож идеально лежал в руке, и силы никакой не требовалось, чтобы им резать.

– Судя по фото, это может быть филетировочный нож от «Хакума». Это лучший разделочный нож на рынке, проходит сквозь толстый кусок без труда… Ой! – Он внезапно побледнел. – Вы вроде бы сказали, что вы из комиссии по расследованию убийств? Тогда вы наверняка не хотите этого знать…

– Напротив, именно это я и хотела узнать, – ответила Элли и положила нож на черный бархат, словно сокровище. – Я возьму один.


Этот звук заставил его вздрогнуть в испуге. Входная дверь. Но папа еще во Франкфурте, он хотел вернуться только на следующий день. А пока его не было дома. Не важно, куда он уехал, главное, что его не было. Он ждал слишком долго. Вот дерьмо.

Он отправил компьютер в режим ожидания, погасил экран, прислушался. Шаги раздавались на первом этаже, кто-то поднимался, скрипели деревянные ступени лестницы.

Еще четыре, три, две, одна. Шаги стихли.

– Оливер?

Нет.

Он вжался в нишу между шкафом и дверью, прищурил глаза, прислушался.

Видел ли папа свет в его комнате?

Под шагами скрипели половицы. Он прошел вдоль коридора. Если папа поймает Оливера, ему конец.

– Оливер, ты там?

Дверь распахнулась, ударила его по плечу. Оливер даже не пикнул, вжался глубже в свою нишу, затаил дыхание.

«Уходи, пожалуйста, уходи».

Он слышал дыхание отца. Их разделяли всего лишь четыре сантиметра деревянной двери.

Дверь закрылась. Через несколько секунд дверь из коридора в кабинет хлопнула, щелкнул замок.

Он выдохнул. Мобильник, ключи, деньги – для остального нет времени. Только бы уйти отсюда прочь. Спустя минуту, когда в коридоре уже ничего не было слышно, он как можно тише открыл дверь, проскользнул мимо кабинета. Его сердце оглушительно стучало в груди. Он спустился по лестнице – чертовы ступеньки всегда так скрипят! Его куртка лежала в прихожей там же, где он ее бросил. Входная дверь не заперта, сигнализация выключена. И вот он на улице.

Какое-то мгновение он стоял, застигнутый врасплох холодным зимним ветром, потом снова открыл глаза.

Велосипед. Он лежит посреди дороги, покрытый тонким слоем снега.

Папа знал, что он дома.

Спящий Аспид проснулся, поднял голову. Оливер схватил велосипед, поставил ногу на педаль и оттолкнулся. И больше ничего не осталось перед глазами, кроме пути для бегства. Подъездная дорожка лежала далеко позади, как в перевернутом бинокле. Переднее колесо заскользило по гладким камням. Он спрыгнул, высоко задрав колесо, рама ударила по ноге. Но тело совсем онемело. Он бросился вперед, сделал пару шагов, снова нажал на педаль.

И тут чья-то рука схватила его за волосы.

И потащила.


– Оливер, Оливер, с тобой все в порядке? – Он потряс его за плечо.

– Да, о господи!

Слава богу, он снова здесь – это, по крайней мере, вменяемый Оливер.

– Я могу поговорить с папой?

– Нет. Мне очень жаль.

Оливер помотал головой:

– Все равно это бессмысленно. – Он отодвинул от себя сэндвич на середину стола. – Я отчаялся. Я не смогу этого сделать. Я не тот ребенок, который был ему нужен. Подкидыш.

– Что ты имеешь в виду?

– Извините. Просто забудьте.


– У тебя хорошо получается, – сказал Аспид.

– Я больше так не смогу.

– Тебе просто нужно это оставить для себя. Это был просто сон. Ты не можешь доверять своим снам, ты такой же, как твоя мать.

– Она не была больна.

– Ты знаешь, что она болела. Не доверяй себе. Не доверяй никому. И этому толстяку тоже.

– Он слушает меня.

– Он разрушит твою семью.

– У меня уже давно нет никакой семьи. Я даже не знаю, может, я живу под одной крышей с убийцей.

– МЫ ПРОПАЛИ! ЧЕРТ ТЕБЯ ПОДЕРИ, МЫ ПРОПАЛИ!


– Тебе нужен перерыв?

Оливер покачал головой. Он выглядел так же, как и при последнем разговоре: дрожащие плечи, мертвенная бледность, судорожно сжатые кулаки.

– Все нормально.

– Ты зашел очень далеко.

– Может быть.

– Мы и правда можем прерваться.

– Я же сказал, все нормально. Я больше не ребенок.

Щелкнула дверная ручка. Вошел Ханнес. Вехтер взглянул на него:

– Это была..?

Ханнес покачал головой:

– Элли.

Он резко запрокинул голову назад, стряхнув пряди волос с лица, и сел. Положил на стол мобильник и пачку сигарет. От него веяло холодным табачным дымом. Оливер жадно посмотрел на пачку, но ничего не сказал.

– Давай поговорим о том же, что и вчера. Ты мне сказал, что вроде бы что-то помнишь.

– Разве я такое говорил?

– Говорил. О чем ты помнишь?

– Ни о чем. Это был всего лишь сон или что-то типа того.

– Ты не доверяешь своим воспоминаниям?

– Нет.

– Почему?

Оливер не ответил. Он мигал, словно картинка телевизора при плохом приеме. Вехтер медленно положил ладонь на его руку, чтобы удержать мальчика в реальности. Чтобы здесь остался хоть кто-то. Все что угодно, только бы он не уставился в пустоту. Нет, Вехтер на самом деле хотел оказаться в голове Оливера не на одну минуту.

– Если это был всего лишь сон, то просто расскажи мне о нем. Тогда его так в протокол и впишем.

Оливер с яростью выдернул ладонь из-под руки Вехтера, и тот вздрогнул.

– Это произошло, как в кино. Моментально.

– Что произошло?

– Я… Я был в доме. Вечером. Было темно, я не нашел выключатель.

– В чьем доме?

– В доме Розы. Я стоял перед дверью в ее квартиру. Но я не вошел, могу поклясться, что не вошел…

– Почему не вошел?

– Я не знаю. Я не знаю, произошло ли это на самом деле.

– Тогда клясться слишком легкомысленно.

Они ухватились за тонкую ниточку доверия и шли вдоль нее. В любую секунду она могла оборваться.

– И как было дальше?

– Я слышал голоса. Кто-то ссорился.

– И кому принадлежали эти голоса?

– Розе и…

Он провел рукой по своим светлым прядям, запустил в них пальцы, и вдруг послышался треск рвущихся волос.

Вехтер знал ответ и все же спросил:

– Чей голос ты слышал в квартире жертвы?

– Папин.

Он начал плакать, тихо, совсем как ребенок.

– Мы прервем допрос, – произнес Ханнес.

– Да, – согласился Вехтер. – Мы и так уже закончили.

Если бы они действительно закончили, то у прокуратуры уже был бы убийца, а мальчика оставили бы в покое. Но они этого сделать не могли. Пока еще не могли. И если мальчик был убийцей, для него все только начиналось. Пощади его Бог, если это действительно совершил он.

– Эй! – Он протянул мальчику платок. – На сегодня мы закончили. Ты хорошо го…

Слишком поздно он заметил этот взгляд.

Оливер плюнул ему в лицо.


Вехтер молчал, Ханнесу ничего другого не оставалось, как смотреть в окно. Дворники работали, но совершенно зря: мелкие ледяные кристаллы бились о лобовое стекло, не оставляя и следа. Ханнес некоторое время наблюдал за этой снежной бомбардировкой, потом проверил в телефоне свою электронную почту и снова уставился на снегопад.

– Ты действительно думаешь, что Оливер…

– Давай ты меня с этим пока оставишь в покое, – ответил Вехтер.

Уголки его рта угрюмо опустились. Ветер бил в машину потоком ледяных игл. Ханнес снова уткнулся в телефон, но новых сообщений не было, даже сигналов об экзотических приложениях.

– Сколько слов есть у инуитов для обозначения снега? – спросил Вехтер скорее себя самого.

Ханнес что-то набирал двумя пальцами.

– «Гугл» говорит: от нуля до ста.

– Ты всегда должен быть таким рассудительным?

– Ну ты же спросил, правда?

Ханнес потянулся и помассировал шею – в затылке словно иголки кололи. Он это почувствовал еще в душной комнате для допросов, и от его неловких попыток размяться стало только хуже. Ханнес даже не мог пожаловаться: он ведь был жив, по крайней мере.

– Что хотела Элли? – спросил Вехтер.

– Роза Беннингхофф навещала Паульссена незадолго до своей смерти.

– Теперь у нас есть доказательство, что они были знакомы.

– Но это же и так было ясно, правда? Просто результат усердной работы.

– Все, что мы делаем, – усердная работа. Вскоре после этого визита ее обнаружили мертвой, – произнес Вехтер. Здесь должна быть какая-то связь. Таких совпадений не бывает.

– А теперь давай серьезно: это дряхлый старик. Он выходит гулять с ходунками. Как, скажи на милость, ему физически удалось справиться…

– Я сейчас не хочу заранее ничего исключать. Я ищу решения, – сказал Вехтер. – Ему и Элли удалось обвести вокруг пальца. Предположим, что он не преступник, но у него может быть ключ к решению. Иначе почему незадолго до смерти Розы он вновь появился в ее жизни?

– Хм…

– Элли еще что-то хотела?

– Это все.

Ханнес умолчал о том, что он без спросу выложил Элли всю историю о дочке. К его удивлению, она не сказала: «Ничего страшного», или «Вот увидишь, завтра утром она появится у тебя на пороге», или еще какую-то чушь. Вместо этого она спросила:

– Я могу чем-то помочь?

– Чем тут поможешь? Нужно, чтобы кто-то из нас был дома. Йонна сама очень переживает из-за всей этой истории, упрекает себя в том, что оставила Лили одну. Мне необходим человек, который бы отпускал шутки по этому поводу, потому что ему наплевать на ситуацию.

– Мне не наплевать, Ханнес.

Ее слова оставили теплый след в его душе.

Вибрировал его телефон. Ханнес выключил звук, но и жужжание пугало его до смерти. Номер был незнакомый, междугородний код, который часто высвечивался дома на стационарном телефоне. Но никто не оставлял сообщения на автоответчике.

– Да.

– Это я. – Голос прозвучал так, словно тонул в зыбучих песках.

Мать Лили. На лице Ханнеса напряглись такие мышцы, о которых он давно позабыл.

– Аня! Куда ты пропала? Она у тебя?

– Кто у меня? О чем ты говоришь?

– Лили у тебя? Говори уже!

– С чего бы ей быть у меня? Я же отправила ее к тебе… – Ее голос сорвался. – Скажи немедленно: ты не знаешь, где она находится?

– Лили пропала.

– Как пропала?

– Она собрала вещи и сбежала.

– Ты серьезно? Я же положилась на тебя! Уже и на несколько дней тебя нельзя с ребенком оставить, чтобы ты все не запорол?

– Ничего я не зап…

– Будь добр, не ори на меня!

– Я не ору, – вздохнул Ханнес. – Несколько дней, ничего себе! Я должен был взять Лили на рождественские праздники, а сейчас середина января. Ей давно пора в школу…

– Господи, ты такой же зануда. Ты вообще не изменился.

– Мы уже пару недель пытаемся до тебя дозвониться. Ты ведь не можешь просто спихнуть на нас дочь…

– Я в больнице.

Ханнес ждал, что Аня продолжит, но слышал лишь ее дыхание.

– Почему в больнице? Давай, рассказывай…

– Я расскажу. Если ты перестанешь меня перебивать и не будешь орать.

– Это ты меня перебиваешь…

– Мы можем оставить все как есть. И я сейчас отключусь.

Вся энергия вытекла из него по капле. Ане снова удалось довести его до такого состояния, когда он чувствовал себя сваренным и выжатым.

– Говори.

– У меня нервное истощение. У меня больше нет сил. Я одиннадцать лет все тащила на себе, это было чересчур.

– Ты где?..

– Я не хочу об этом говорить.

Ханнес сжал зубы. Она снова это сделала.

– Мне так лучше. Лили слишком злится, чтобы переживать из-за меня, – сказала она.

– Аня… – Ханнес взъерошил волосы и попытался говорить как можно спокойнее. – Можно я тоже кое-что скажу?

– Да, тебе ведь никто не запрещает, правда?

Необходимо оставаться спокойным. Не вздыхать слишком громко: она это ненавидит.

– Лили думает, что больше тебе не нужна.

Повисла долгая пауза. Ханнес не знал, закончила ли Аня разговор. Он слышал лишь шипение, наверное, это было ее дыхание. Потом снова раздался голос, очень четко и очень близко:

– Если она объявится, то скажи ей, что я вернусь. Скоро. Что я ее люблю. Сейчас я не могу…

Щелчок.

Она прервала разговор.

Ханнес опустил телефон на колени. Части головоломки встали на свои места: исчезновение Ани, состояние Лили, в котором она попала к Ханнесу. Девочка без зимней куртки в чемодане, которая даже не знала, что картофель растет в земле. Как давно у Ани «больше нет сил»? Их уже не было, когда она вышвырнула Ханнеса из квартиры, когда она по праву выставила его вон? Или их не стало намного позже? И как долго Ханнес об этом ничего не знал, потому что ограждал от всякого дерьма новую семью? У него ведь была новая замечательная семья с миленькими белокурыми детишками.

Ему не следовало сдаваться. Аня была права. Он все запорол.

– Кто это? – спросил Вехтер.

Ханнес засунул телефон в карман куртки.

– Никто.

Просто женщина, на которой он все еще был женат.


– Приятного аппетита!

Голос Элли заставил Вехтера оторваться от письменного стола. Он ломал голову над отчетом для Целлера, но любая идея, за которую он хотел ухватиться, тут же смешивалась в голове с прочей мысленной кашей, растворялась и исчезала. Возможно, обед – это не такая уж плохая идея. Вехтер уже подумывал о кренделе и о маленьких булочках из кафетерия, которые продавщица презрительно называла «капкейками». Время еды – законный перерыв, и можно не думать, как дальше распутывать дело. Его команда ждала, когда Вехтер укажет направление расследования. Никто не высказывался по этому поводу, но комиссар чувствовал это ожидание, и оно тяготило его. Что он будет делать, если его единственный свидетель окажется неблагонадежным и в один миг все его построения накроются медным тазом? Он ввязался в это дерьмо. Он поставил на Оливера и проиграл. Может, так будет лучше всего: он напишет этот дурацкий отчет Целлеру. Тогда он сможет хоть что-то предъявить начальству. Там пока займутся бумажками Вехтера.

Элли швырнула пакеты на стол и обняла Ханнеса так крепко, что у него чуть глаза из орбит не вылезли.

– Дружище Ханнес…

Она разжала объятия, прежде чем он успел потерять сознание, и схватила пакеты из китайской закусочной.

– Как заказывали. Рис с цыпленком для тебя, Михи…

– Спасибо.

Вехтер взялся за коробочку, и в нос ударил дух соевого соуса, который потом весь день будет висеть в кабинете. Несмотря на два кренделя и один очень маленький пирожок, Вехтер все еще был голоден.

– Пад-тай[49] с тофу для Ханнеса. – Она скорчила виноватую гримасу: – Я забыла про рыбный соус…

– Ничего, я как-нибудь переживу.

– Но рыбы нет. – Она вытащила коробочку из пакета, раздала пластиковые вилки и уселась за приставной столик.

– Приятного аппетита. Я тут как раз шопингом занималась. Хотите взглянуть? – Свободной рукой она достала продолговатый сверток. – Ой, на него пролился соевый соус, извините.

Вехтер, собственно, хотел лишь спокойно поесть. Но сделать перерыв в расследовании не получилось.

– М-м-м, – с набитым ртом произнес он, распаковывая предмет. Под целлофановой оболочкой блестел металл. Комиссар быстро прожевал порцию риса. – Это не тот ли…

– Именно та модель. Стопроцентно совпадает с тем, что на снимке. Теперь мы знаем, что нужно искать, хотя и поздновато.

Ханнес обошел стол, чтобы взглянуть поближе. Они вдвоем склонились над ножом. На стали матово поблескивали мраморные разводы. На рукоятке виднелся красный четырехугольник с японскими иероглифами. Вехтер не решался снять обертку, казалось, что лезвие может без труда отсечь ему руку. Острие уходило куда-то в бесконечность. Он взвесил коробку в руке: она была легкой.

– Элли, мы будем чаще посылать тебя за покупками.

– Я требую, чтобы следующим вещественным доказательством стали туфли «Лабутен».

– Принимается. Ты позаботишься обо всем остальном?

– Конечно.

Она положила нож обратно в пакет. Его должны получить судмедэксперты, чтобы сопоставить размер с раной. Нужно снова возобновить поиск орудия убийства и завтра дать объявление с фотографией во все газеты. Вехтера не обрадовал надрывно звенящий телефон. По крайней мере, все продолжается. Понадобится еще больше усердной работы.

– Как далеко вы продвинулись с мальчиком? – поинтересовалась Элли.

– Не очень далеко.

Он непроизвольно провел рукой по лицу.

Ханнес возвел глаза к потолку:

– Его Страннейшество.

– Теперь у нас по крайней мере есть нечто вроде показаний, – добавил Вехтер.

– Эти показания любой судья уничтожит во время слушания. Да о чем я – любой прокурор. Мы полицейские, а не толкователи снов, – заявил Ханнес.

– Я думала, ты считаешь его хорошим актером.

– Это сделает его показания более достоверными?

Нет, Оливер Баптист больше не заслуживал доверия. Доверие уменьшалось с каждым днем.

– Он должен продержаться еще немного, – произнес Вехтер. – Он нам еще нужен.

– Но какой ценой?

Вехтер не ответил. Какой ценой? В худшем случае окажется, что они мучили Оливера совершенно напрасно.

Элли накинула пальто:

– Пойду согреюсь и унесу этот нож подальше. Мне выбросить ваши объедки?

– Я еще ем, – возразил Ханнес.

– Но все же уже остыло.

– Да мне все равно… Эх… – Ханнес поморщился и потер рукой шею.

– Что у тебя с шеей? – спросил Вехтер.

– Ничего. Неудачно затормозил. Скоро пройдет.

Элли вдавила Ханнеса обратно в кресло для посетителей и помассировала ему шею. Он отдался ее рукам и закрыл глаза.

– Скажи-ка, Элли, что с тем адвокатским делом, за которым ты вчера ездила?

– Не важно, – ответил Вехтер, прежде чем Элли успела что-то сказать, и придвинул к себе папку с надписью «Джудит Герольд».

Но все было важно. Комиссар только не знал еще, куда вставить этот кусочек головоломки. Может, эта часть откуда-то с заднего фона, но мозаика, в которой отсутствует кусочек, не стоит ничего. И он не осознавал, почему историю Джудит Герольд лучше не пересказывать коллегам, просто было ясно, что она важна в этом деле.

– Ой, ну брось. – Ханнес стряхнул руки Элли и вскочил. – Мы работаем в команде или нет? Вам не нужно ходить вокруг меня на цыпочках, я уж как-нибудь справлюсь.

Он вышел и захлопнул за собой дверь, Элли последовала за ним. Может, ей снова удастся его вернуть с небес на землю. Это у нее хорошо получалось. Пусть Ханнес думает что хочет. Он, Вехтер, все равно поступит так, как считает нужным.

В комнате стало темнее. День снова превращался в полумрак. За окном – длинные зимние сумерки, слишком темные, чтобы работать, и слишком светлые, чтобы включить лампу. Но Вехтер все же включил ее. Сейчас Ханнес и Элли, должно быть, спорят в коридоре. Или снаружи кто-то бросает монетки в кофейный аппарат, или какой-то коллега несет бюллетень для выборов в производственный совет предприятия. Но ничего из этого не происходит. Наконец Вехтер снова открыл свой отчет и включил радио. На дороге А9, на перекрестке автобана между Нойфарн и Аллерхаузен, все еще была пробка. Что за счастливый мир!


– С какой целью вы оказались в квартире Розы Беннингхофф вечером в день убийства? – спросил Ханнес.

– Я больше ничего не скажу по этому поводу. Rien[50].

Если Баптист и раскаивался в своей вчерашней откровенности, то сегодня по нему этого сказать было нельзя. Адвокат явно проинструктировал его перед визитом сюда, Баптист был хорошо подготовлен. Вопросы так и отскакивали от него. Ханнес провел рукой по шее. Кружилась голова, а от позвоночника к ней поднималась мигрень. Он не хотел здесь сидеть, только не с этим человеком, не в этой комнате для допросов, где разило смрадом пепельниц и безысходностью. Что он вообще еще здесь делает? Ответ лежал на поверхности. Все из-за Вехтера и Элли, которые обращались с ним чересчур бережно. Он хотел бы, чтобы они вели себя так, словно ничего не произошло, чтобы они заваливали его работой. А тут эта чертова опека. С ним все было в порядке. Его просто нужно оставить в покое. Его переживания из-за Лили уступили место ярости. Он был зол на нее, как черт, потому что она поступила так с ним и с его семьей. Если она захочет вернуться, то лучше пусть не сегодня. Возможно, она сидит на матрасе у друзей, с которыми познакомилась в «Фейсбуке», и смеется над тупым папашей копом. Он не видел ее страницу в «Фейсбуке». Тинейджеры общались на каком-то странном языке, из которого он не понимал ни слова.

Он вернулся к реальности. Лучше всего у него получалось одно – работать.

– У нас есть доказательства, что вы были в квартире убитой.

– Я отрицаю это и ничего об этом не знаю. – Баптист наклонился вперед. – Что за доказательства?

Ханнес проигнорировал встречный вопрос:

– Вы с ней ссорились. Из-за чего?

– Я это тоже отрицаю. Я же сказал, что отказываюсь от дачи показаний.

– Мы нашли волокна вашей одежды в ее квартире.

– Я ничего не скажу по этому поводу.

По крайней мере, здесь он мог закурить. Ханнес похлопал по карману куртки. Пусто. В другом кармане тоже ничего не оказалось. Этого быть не может… В нагрудном кармане? Тоже нет. Сегодня утром он вынимал сигаретную пачку у Оливера на глазах… Ох, черт.

– Вы что-то ищете? – поинтересовался Баптист.

– Нет… Нет.

Стащил. Маленький крысеныш стащил его сигареты. Может, стрельнуть у Баптиста? О нет, так низко он не упадет.

Баптист, мило улыбаясь, наблюдал за ним. Весть о том, что Оливер нашелся в добром здравии, придала ему сил. Как после ночи, проведенной в следственном изоляторе, можно выглядеть настолько безупречно? У них есть только сегодняшний день и завтрашний. Если за это время они не найдут достаточно оснований для ордера на арест, то вынуждены будут отпустить его.

– Для чего вы заходили к Розе Беннингхофф?

– Это утверждал Оливер?

Ханнес, поджав губы, промолчал.

– Значит, это так. – Баптист шлепнул ладонью по столешнице. – Почему он это сказал?

– Почему вы думаете, что ваш сын хочет вас уличить?

– Он болен. – Баптист повертел пальцем у виска, губы превратились в тонкую полоску. – Я всегда знал, что он болен. Как и его мать. Он невменяем.

– Как вы можете говорить так о собственном сыне? – Ханнес покачал головой.

Отец не смог бы такое сказать о собственном ребенке, если сам не был монстром. Постепенно Ханнес начал понимать, как функционирует Баптист, как работают его механизмы. Это была система. Секта из двух человек.

– Ну конечно! – воскликнул Ханнес. – Теперь мне все ясно. Вы хотите сделать из него невменяемого. Для этого и пригласили психолога…

– Чепуха! Он лишь получает необходимую помощь, c’est tout, вот и все.

– Нет, господин Баптист. Вы считаете вашего сына убийцей.

Как должен чувствовать себя Оливер, если ему со всех сторон твердят, что он потерял рассудок? Может, мальчик уже и сам уверился в этом? Подыгрывал своему отцу или боролся за остатки собственного достоинства? Оливер был частью этой системы – ключевой фигурой в ней. Ханнес не должен был этого допустить. Он посмотрел в темные глаза Баптиста и увидел, как в его зрачках пляшут неоновые огоньки.

– Хотите подсунуть его нам как подходящего подозреваемого? Чтобы мы оставили вас в покое? Или вы хотите его защитить? Потому что ваш золотой мальчик – убийца?

Слишком много вопросов за один раз. Баптист и вовсе перестал отвечать на них.


Вехтер заглянул в кабинет к начальнице, надеясь увидеть ее сидящей в кресле, но комната была такой же темной и холодной. Ничто не выглядит таким пустым, как пустой кабинет. Она убрала на письменном столе, словно знала, что сляжет с температурой на следующий день. Или она занялась этим уже при первых признаках болезни. Это на нее больше похоже. В кабинете было совсем темно, только автоответчик призывно мигал.

Вехтер не обратил на него внимания, вернулся в свой кабинет и набрал номер.

– Госпожа Герольд, я хотел бы задать вам еще несколько вопросов. Вы не могли бы прийти к нам?

– Мне бы не хотелось. – Ее тон был таким резким, что он услышал это даже по телефону.

– Тогда мне придется вызвать вас повесткой, – ответил комиссар.

– Вы этого не сделаете.

– Я не хочу вам угрожать. – Вехтер сделал паузу. – Я могу и приехать к вам, но наш разговор обязательно состоится. С повесткой или без.

– Вы находитесь возле Восточного вокзала? – поразмыслив, уточнила она. – Мне нужно зайти к врачу в том районе, а потом я собиралась выпить кофе. Может, встретимся у вокзала?

– Договорились.

Какая умная женщина! Он был рад, что так сложилось. Вот уже девять дней он ждал, что его рвение наконец иссякнет, ему не хотелось тащиться через весь город, чтобы потом перед его носом захлопнулась дверь. Он позже всех обнаружил, что сыт по горло этим расследованием.

Он сразу ее заметил в толпе людей, поднимающихся к платформам. Джудит стояла в длинном черном пальто, подчеркивающем строгое выражение ее лица.

– Вы хорошо выглядите, – сказал он.

Она помрачнела.

– Вы говорите неправду? – Женщина провела рукой по волосам. Сегодня на ней не было платка. – Это новый посттерапевтический шик. Последний писк моды из Парижа. О чем вы хотели со мной поговорить?

Славно, никакой светской болтовни. Он мог сразу начать с важной темы. Джудит и так довольно долго играла с ними в прятки.

– Теперь я знаю, в каком деле Роза Беннингхофф оказывала вам юридическую поддержку.

На глазах Вехтера ее лицо изменилось за долю секунды – осталась только маленькая девочка, больной ребенок в одежде взрослого, лишь игравший эту роль. Но потом она снова заговорила и стала прежней Джудит Герольд:

– Позвольте, я сначала возьму кофе?

У лотка с распродажей от булочной Джудит Герольд заказала чай с молоком, продавец обслуживала ее мучительно долго, предлагая черный, зеленый чай, присыпку из корицы. Наконец чай был заказан, и Вехтер смог взять бумажный стаканчик с эспрессо. Джудит Герольд сложила трость и сунула ее в сумочку. Они медленно спустились по пассажу с лавочками. Им не попадалось ни одного подходящего места, где они могли бы остановиться. Пришлось идти в потоке людей, бегущих по подземным переходам. Теперь комиссар понял, почему она предпочла встретиться здесь. Гул голосов и грохот поездов создавали идеальную анонимность.

– Почему вы подняли это дело? – Ее голос звучал выше, чем обычно. – Роза ведь должна была все уничтожить. Для меня эта тема закрыта.

– Она попыталась уничтожить документы. Но компьютеры ничего не забывают, а на людей нельзя полагаться, госпожа Герольд.

– Опоздали на два года. Неподсудны по сроку давности. Всю жизнь я боролась с собой. Стоило ли уведомлять об этом и добиваться возмещения за нанесение телесных повреждений? Ведь мне пришлось пережить все еще раз. А потом они все равно снова рассмеялись мне в лицо.

– Кто «они»? Ваши родители?

– Мои производители. Родители были у других.

– Почему вы с Розой хотели, чтобы эти документы исчезли?

– Весь этот процесс был ошибкой. Я больше не желаю иметь с этим ничего общего.

– Я надеюсь, вам ясно, насколько важными могли бы стать для нас эти документы, если бы мы о них узнали раньше? Одна сотрудница провела множество рабочих часов в погоне за вашими документами. Вы должны были рассказать нам об этом деле. Не следовало его скрывать.

Ему казалось, что он подавил злость, но она закипела в нем снова. В ходе расследования всегда важно знать, не прикрывается ли одно преступление другим. Очень важно. Ей должно быть лучше всех известно, к какой катастрофе могут привести секреты и тайны. Свидетельские показания ее дела стояли у него перед глазами.

«Теперь у тебя и папы есть совершенно сумасшедшая тайна. Ты никогда и никому не должна рассказывать об этом. Иначе папе придется отправиться в тюрьму, а тебе – в детский дом.

Девочка, ты никогда не должна говорить об этом. Иначе мы очень рассердимся, и ты будешь в этом виновата. Я больше ничего не хочу об этом слышать».

– Мне очень тяжело говорить об этом.

– Это вся правда? Или вы чувствовали, что родители вам угрожают?

– Мои производители? Они уже умерли. Лишь ребенок все еще жив.

Вехтеру пришлось немного поразмыслить и сообразить, о ком она говорит.

– Кто же ребенок? Вы?

– Только не пугайтесь. – Она криво ухмыльнулась. – Мне легче, когда я говорю о ребенке, хорошо?

– Я не пугаюсь.

Комиссар молча шагал рядом с ней. Джудит была окутана темнотой, которая притягивала к себе весь свет и энергию, и это невероятно истощало его. За всю карьеру он встречал множество жертв насилия. В процессе работы они получают помощь и сочувствие. Но что с ними делают годы или десятилетия? Многим удается наладить свою жизнь и обрести счастье. А что происходит с теми, кто этого сделать не в состоянии? Что произойдет с Оливером, когда детская схема перестанет работать? На какой-то миг Вехтер представил Оливера взрослым – резким, непредсказуемым, замкнутым.

– К вам имеет отношение Паульссен? Он вчера появлялся на похоронах…

– Ох, нет! Он имел отношение к Розе.

– Что вы имеете в виду?

– Это больше меня не касается.

– Но это касается нас.

– Тогда вам нужно с ним поговорить.

На ее лице больше не отражались эмоции. Джудит отвернулась. Все в ней говорило о том, что она хочет уйти.

– Мы это сделаем, госпожа Герольд. Разве вы не знали, что ваша подруга и Паульссен виделись?

– Я знала не обо всем, что случалось с Розой. Очевидно, знала еще меньше, чем думала.

– И не знали, что случилось в квартире напротив накануне убийства?

Вехтер подумал: что было бы, если бы в его собственном доме кого-нибудь убили? Наверное, он об этом и не узнал бы. Никто не чувствовал себя уверенно. Даже если рядом за стенкой спал комиссар уголовной полиции.

– Я вам уже говорила: в тот вечер у меня начались боли и я уехала в клинику. – Джудит пожала плечами. По пассажу подул ледяной ветерок. – Я возьму такси.

Вехтер проводил ее до остановки такси. Она допила чай и вытащила пластиковую ложечку из стаканчика. Пекарня выдала ей одну из последних рождественских ложечек: золотого цвета со звездой на черенке. Она осмотрелась, облизнула ее и сунула в сумочку.

– Вы тоже не любите ничего выбрасывать, правда?

Она виновато взглянула на комиссара, словно ребенок, которого застукали на воровстве, а потом рассмеялась:

– Она ведь может пригодиться еще где-нибудь, разве нет?

В такси Джудит Герольд снова наклонилась к нему:

– Не ищите меня больше, господин комиссар. У меня вы не найдете того, что касается Розы. Это тупик.

Дверь машины закрылась перед носом Вехтера.


Оливер подкурил одну из сигарет, которые стащил у Ханнеса. Это строго запрещено, но ему наплевать.

Поднос с закругленными краями стоял на столе. На нем лежал сэндвич. Они не забрали его. Оставили его внизу и забыли.

Хорошо, если так.

Больше всего ему сейчас хотелось свернуться клубком и лежать в своем коконе, в котором он ничего не видел и не слышал. Но это не помогло бы. Все исходило из его собственной головы.

– Тебе нужно было держать язык за зубами. Это стоило того?

– Он бы тогда не перестал спрашивать.

– Но что ты, собственно, ему рассказал? Плод больного воображения, который ты сам себе нафантазировал. Ты же сам не можешь быть уверен в том, что это правда. Ты вообще не можешь быть уверен, существует ли на самом деле твоя собственная задница. Ты же…

– Ну-ка прекрати!

– Ты с ума сошел. Ты считаешь, они до сих пор тебе верят? Они просматривают это видео и катаются со смеху. Это же бред сумасшедшего.

Он закрыл уши, хотя шум исходил изнутри. Толстяк ему пообещал, что будет воспринимать его серьезно.

– Я… не сошел с ума.

– Ты предал папу.

Оливер не мог иначе. Они сидели там втроем и пялились на него. Толстяк выведал всю подноготную и влез ему в голову. Он был виноват в том, что Оливеру пришлось еще раз подниматься по лестнице. И что его мир разрушился снова.

Оливер вскочил и принялся расхаживать по камере. Три шага туда, три шага обратно. Дым тонкими нитями поднимался вверх, к потолку. Здесь не было ничего, кроме кушетки, стола, стула и дыры в полу. Через окно под потолком внутрь проникал бледный свет уличных фонарей или снежного неба. Нет ничего, что бы хоть как-то его касалось. Ничего, чем он мог бы занять свой мозг, чтобы прекратился этот хаос. Зачем они оставили его здесь наедине с самим собой? Его тело дрожало от передозировки кофеина. Если бы он смог заснуть хотя бы на час! Но этого недостаточно для того, чтобы пережить все это дерьмо. Нет, он обязан был пережить его еще раз, снова и снова.

По бесконечному циклу.

Поэтому он должен был кому-то рассказать. Чтобы это прекратилось.

– Они заберут тебя из дома, даже если ты вырвешься отсюда. Ты больше не увидишь отца. Потом у тебя не будет никого. Все тебе на пользу. Это же то, чего ты хочешь?

Он не смог бы прожить с этим больше ни одного дня в одиночку.

– И потом ты распространяешь вранье, которое порождает твое больное воображение? Это вранье. И ты сам об этом знаешь.

Это не было враньем. Сцена на лестнице произошла на самом деле, все случилось так, как он говорил. Кусочек потерянного времени, который Оливер смог упорядочить в своей памяти. С каждым воспоминанием в его жизнь возвращались куски головоломки. Он имел право на свою чертову жизнь.

Но это ему не помогло.

Оливеру пришлось сесть, в нем уже поднималась новая волна. Сначала приходил холод, и если Оливер допускал, чтобы тот заполнил все тело, то после появлялись воспоминания.

Дышать спокойно, голову зажать между коленей. Забиться внутрь, пока это не пройдет. Вдох – выдох. И ничего не бояться.

Он поднял голову. Все закончилось, осталось лишь чувство, что он спал. Оно медленно проходило.

Ему с каждым днем все лучше удавалось блокировать приступы. Оставалась только мышечная память, и порой вспыхивали отдельные картинки.

Лестница.

Темнота.

Холод.

Тишина.

Дверь.

– Дальше ни шагу.

Оливер повиновался. И понял.

Он побывал на лестнице во второй раз. Это был новый кусок головоломки.

– Не спрашивай.

Прошел ли Оливер во второй раз через дверь?

– Ты не хочешь знать, что за этой дверью.

А что с кровью на руках? Во второй раз он был в комнате. Что там случилось?

– Оставь это легавым. Пусть они распутывают это дело сами: с анализами ДНК, отпечатками пальцев, свидетелями и прочей хренью. Никого больше не интересует, что происходит в твоей голове. Они уже все точно о тебе знают.

Он чувствовал себя четырехлетним, а не четырнадцатилетним. Если бы только ему не приходилось все делать самому. Он мог бы все переложить на папу, этих его адвокатов и зануду-психолога, которая смотрела на него как на подопытного кролика.

– Доверяй им, тогда все будет хорошо.

Пепел упал на серое одеяло с печатью пенитенциарного учреждения. Оливер быстро смахнул его на пол.

– Это долго не продлится. Ты должен еще немного потерпеть. Ради папы.

Он больше не мог. Он обязан узнать, что было за этой дверью.

– Ты знаешь, что тебе нужно делать. Ты наломал дров, поэтому должен все исправить.

Как?..

– Хватит и того, что ты будешь держать язык за зубами.

Но тогда он просто взорвется.

– О чем ты хочешь им рассказать? О своих галлюцинациях? Они знают, что ты чокнутый. Они только улыбнутся и позовут доктора. Почему ты решил, что…

Замолчи!

– …что ты туда не заходил…

Закрой рот!

– …что ты не взял в руки нож

Он затянулся сигаретой. Она почти истлела, фильтр стал горячим, а во рту появился горьковатый привкус. Он закатал рукава и погладил кожу чуть выше гипсовой повязки.

– …что ты не взял в руки нож

Он с силой прижал кончик сигареты к коже. Та зашипела. Кровь запеклась, запах горелого мяса ударил в нос. И только тогда его мир взорвался болью.

Где-то в темноте лежало тело, содрогающийся кусок плоти, который тихо скулил. Не важно. Вся вселенная сжалась в один кубический сантиметр. Боль была острой и ясной, целиком из этого мира, а миром был он сам.

Как же тихо стало в его голове!

Теперь понятно, что он должен делать. Это он умел лучше всего.

Функционировать.


– Добрый день, господин Паульссен, я сегодня на замене.

Он не отрывался от полотна и едва слышал грохот, доносившийся из кухонной ниши. Ему было все равно, кто пришел. Пусть говорят, сколько пожелают. Главное, они не требовали, чтобы он отвечал. Ему больше нечего рассказывать, когда они наконец это поймут? Собственно, ему еще никогда не приходилось рассказывать о вещах, которые были для него важны. Он больше не мог говорить даже о живописи. В его мозгу появилась новая дыра, словно он превращался в губку. Интересно, во многих ли местах клетки его мозга превратились в булькающую жижу? На самом деле он совершенно не хотел этого знать. Скоро у него совсем ничего не останется. Может быть, сначала растворится та доля мозга, которая отвечает за то, что он ничего не знает. И тогда он проведет остаток жизни, счастливо улыбаясь. Он не смеялся вот уже много лет, у него получалось лишь что-то вроде вороньего карканья.

– С вами все в порядке, господин Паульссен?

Он отмахнулся. Его взгляд снова обратился к мольберту, где на белом холсте засохли кляксы краски. Почему он вообще еще остается здесь? Ах да, надежда. Если бы он оставил надежду, то лег бы и уже больше никогда не встал. Когда-то в Гамбурге он читал об этом стишок в журнале «Бэкерблюме»[51]. Словно специально для человека, который забыл, на что надеялся.

Он посмотрел в сторону кухни, и в душе вновь возникло беспокойство, словно ему срочно нужно было о чем-то подумать. Да, девушка из полиции, которая хотела что-то у него узнать. Это было что-то угрожающее, он сразу сбросил это в темные провалы своей памяти. Он ей ничего не скажет, пусть приходит хоть каждый день. Все кончено. Тварь мертва.

Тварь мертва. Он еще раз мысленно повторил это предложение. Но это была всего лишь бессмысленная комбинация букв, не дававшая никакого эффекта – никакого фейерверка в синапсах.

Хорошо.

– Вот, пожалуйста.

Перед ним появился стакан воды и дозатор с таблетками. Он проглотил пилюли: один, два, три, четыре, пять, шесть, семь. Так много пилюль, чтобы только удержать его на этом свете. Что за напрасная трата денег из больничной кассы! Чьи-то руки бережно забрали у него палитру и кисти и помогли ему подняться. Он схватил палку и кое-как доковылял до постели. Добравшись до цели, он поднял руки, чтобы ему помогли снять свитер. От долгого сидения в одной позе у него болело все тело. Он с удовольствием опустился на подушки. В темноте мелькнул знакомый образ.

– Вы? Вы пришли снова. Я вам ничего не расскажу.

– Да, да, господин Паульссен. Вот так хорошо?

Он кивнул. В нем забрезжила надежда, крошечный лучик: может, приняв в этот раз множество таблеток, он сумеет сделать то, чего не получалось уже много лет? Может, он поспит сегодня ночью?

Дверь закрылась. Неужели кто-то произнес: «Добро пожаловать в ад»? Гамбург.

Он закрыл глаза и позволил себе погрузиться в темноту, надеясь на сон. Она была последним, что он видел, когда его сердце перестало биться.


Они молча работали рядом. Для их совместного кабинета Вехтер принес из дома старую кофе-машину, которая громко срыгивала средством для удаления накипи. Это следовало сделать уже давно. Нет в мире более успокаивающего звука, чем работа старой кофе-машины.

– Ты не хочешь пойти домой? – спросил он Ханнеса.

– М-м-м… нет.

Собственно, он должен был предложить Ханнесу устроиться на диване. На его собственном диване. Ханнес еще никогда не переступал порог его квартиры, хотя постоянно делал недвусмысленные намеки и ждал приглашения. Но Вехтер просто не мог пустить его к себе – Ханнеса, который так аккуратно раскладывал предметы на своем столе. Кроме того…

Он не хотел видеть посторонних людей у себя в квартире. В последнее время он совсем перестал хлопотать по хозяйству. «В последние года два», – поправил голос в его голове, который Вехтер тут же заткнул. «Разве это можно назвать хозяйством?» – спросил другой голос. Он и его заткнул. Если сейчас вступит третий голос, у комиссара просто не хватит рук, чтобы заткнуть рот и этому. Он вспомнил об ужасе в глазах Оливера Баптиста, когда тот увидел его квартиру. Но Ханнес будет смотреть на нее не просто в ужасе, он сразу же вызовет окружного врача, чтобы Вехтера куда-нибудь отправили. Церемониться он не станет.

– Ты можешь переночевать у меня в квартире на диване, – произнес комиссар и тут же удивился своим словам.

«Ах да! Здравствуй, третий голос».

Ханнес долго смотрел на Вехтера, потом улыбнулся:

– Спасибо, не нужно.

– Да не говори ерунды, ты меня не стеснишь.

Ханнес покачал головой:

– Я буду рад, если мне больше не придется выходить наружу. Но все же спасибо. Ты – настоящий друг.

«Ты тоже», – подумал Вехтер.

– Отправлю сейчас эту бумагу по факсу, – сказал Ханнес и вышел из кабинета.

Зазвонил телефон. Незнакомый номер. Был лишь один человек, который звонил Вехтеру на рабочее место напрямую. Он поднял трубку:

– Привет, Ивонна. Как дела?

– Это ты? – Голос начальницы звучал как обычно: низковато, как у заядлой курильщицы, хотя она ни разу в жизни даже не притронулась к пачке. – Могло быть и лучше.

– Я думал, ты не хочешь ничего о нас знать.

– Я же не могу спустить вас с поводка, чтобы вы безнадзорно рыскали по городу. Иногда я должна нагонять на вас страх и ужас. – Она хрипло рассмеялась и зашлась кашлем.

– Было бы хорошо, если бы ты сидела рядом.

– Ты не справишься сам с этой сворой? – хрипло хихикнула она.

– Я никогда не справлюсь с твоим начальником.

– С Берни? Что он там натворил?

– Послушай, я не хочу сейчас портить тебе нервы. Но есть люди, которые очень плотно опекают двух наших подозреваемых…

– Баптистов. Газеты я читаю.

– Да, они покрывают Баптистов. Лорен Баптист – директор аудиторской фирмы, возглавляет один или несколько федеральных фондов, плюс еще и в федеральный банк свои лапы запустил. Я не удивлюсь, если через эту контору иногда скрытно отмываются доходы от незаконного бизнеса. Мы тут кое-что накопали. Но я думал, ты ничего не хочешь знать, даже если убьют архиепископа.

– Ну послушай, мне уже любопытно, что вы там раскручиваете.

Хотя Вехтер в этом расследовании не продвинулся ни на сантиметр, его успокаивало, что начальница думает об их команде, пусть и находится далеко. Он трижды перекрестился бы, если бы Ивонна снова возглавила его отдел. Нет, спасибо, он больше не собирался подниматься по карьерной лестнице.

– Так что там натворил Берни?

– Велел мне проделать работу над ошибками. Написать отчет о том, какие версии, не связанные с Баптистами, мы прорабатываем.

– Отнесись к Берни серьезно, – ответила она. – Он вас прикрывает, и больше, чем ты думаешь.

– Что ты хочешь сказать?

– Напиши отчет. Держи свой ум открытым. Это не повредит. – Она покашляла. – А сейчас попрощайся со мной. Будь здоров.

Ивонна положила трубку.

Сделав несколько попыток, он все же дозвонился до госпожи Вестерманн из управления по делам молодежи. Она тоже работала сверхурочно.

– Как всегда, – вздохнула она. – Что у вас там так булькает?

– У нас новая кофе-машина.

– Очень уютный звук. – Он мог даже по телефону ощутить ее теплую улыбку.

– Вам удастся выцарапать мальчика из родительского дома?

– Это нелегко. Я ведь всего лишь опекун – представитель в судебном деле. Он должен одобрить взятие под опеку. Если ни сын, ни отец не согласятся, у нас будут связаны руки.

Этого он и боялся.

– А вы не можете просто забрать его с собой?

– Тогда нам придется поместить его в закрытое учреждение. Но для этого необходимо решение семейного суда.

– Все так сложно? А если еще что-нибудь случится? Речь ведь идет не о паре оплеух, а о мальчике, которого избили до полусмерти.

– Поверьте мне, из-за пары оплеух мы даже компьютер запускать не станем. Хотя я это охотно сделала бы. – Она вздохнула. – У меня есть соответствующие указания. Не сомневайтесь.

– И как долго это может продолжаться?

– О господи… – Если бы она могла ответить Вехтеру на этот вопрос! – Нам потребуются заключения от вас, от нас, от врача…

Могут пройти недели, а тем временем Баптист использует все возможные юридические ресурсы, которые у него еще есть в наличии. И Оливер будет держаться отца, это бесспорно.

– Он по своей воле не уйдет. Вы же его видели.

– О да, – тихо ответила она. – Вы сильно не надейтесь.

– Да мне надежда не нужна – она нужна мальчику.

– Каждому нужна надежда, господин Вехтер.

Вехтеру стало жаль, что разговор закончился. Он охотно предложил бы ей выпить кофе из своей кофе-машины.


Несколько оплеух… За время службы Вехтер повидал множество весьма отвратительных личностей. Его желудок больше не выворачивало наизнанку, и они больше не снились ему по ночам, они расплывались в памяти смутным туманом человеческой злобы. Нормальность была хуже. Потому что все всё делали нормально. Небрежность фразы «иногда у него рука срывается». Совершенно обыденная жестокость.

«Дали по рукам, это ведь не повредит».

«У меня бы он получил по заднице».

«Сейчас ты подзатыльников заработаешь».

«Вот погоди, папа придет домой, он тебе задаст».

И у этих детей еще было счастливое детство. Тут речь не шла о сломанных ребрах. Вехтер закрыл документы. Было уже поздно, и от света настольной лампы слезились глаза. Если бы он завтра утром спросил, кто может рассказать истории о побоях и унижениях, и все при этом отвечали бы честно, сколько человек подняло бы руки? Каждый второй? Каждый третий? Что считается нормальным за закрытыми жалюзи?

Ханнес вернулся с папкой под мышкой.

– Скажи-ка, Ханнес, а тебя в детстве лупили?

– Как ты об этом узнал?

Папка выскользнула и упала на пол. Ошеломленный Ханнес уставился на Вехтера. Ого! Это наверняка не та тема, которую можно просто так обсуждать за письменным столом, как погоду.

– Я имел в виду… Извини. Это меня, конечно, не касается.

– Я был в католическом интернате.

– Мне очень жаль… – Вехтер отвел взгляд. – Я об этом не знал.

Ханнес кое-как собрал стопку старых документов и прижал их к груди.

– Да без проблем. Я пойду к шредеру, утилизирую эти бумаги.

– Давай.

Здесь не из кого веревки вить.

Кофе-машина снова понемногу начинала щебетать. Он подождал еще несколько минут и, сдавшись на сегодня, отправился вниз к кофейному автомату. На этаже не было слышно ничего, кроме жужжания кофейного автомата и треска шредера. Наверное, они с Ханнесом остались одни, может, не только на этаже, но и во всем здании.

За свое короткое детство он не получил ни одной затрещины, разве что от коровы Ирмгард, которая впечатала его копытом в стену коровника. Но это не считается. Упокой Господь ее стейки.

«Собственно…» – подумал он и бросил монету в один евро в кофейный автомат. Лязг металла о металл прозвучал необычайно громко.

«Собственно…» – подумал он и поставил свою чашку на липкую решетку.

«Собственно…» – подумал он, наблюдая, как в чашку льется кофе, а потом с бульканьем иссякает. Шредер ненадолго умолк, и в воцарившейся тишине было что-то бестактное.

Собственно, он должен быть счастливым человеком.

Глава 9

Снег кающихся

Сегодня ночью Лили ему не снилась. А привиделись Ханнесу маленькие ножки на мраморной плитке, холодный сквозняк в галерее со сводами, обдувающий штукатурку. Мальчики в пижамах, которые мерзли и сонно моргали, стоя рядом в колонне по два. И над всем этим – шепот.

«Тс-с-с-с, тс-с-с-с!» Тише, ведь если кто-то не будет стоять тихо, то накажут весь класс. «Тс-с-с-с, тс-с-с-с». Тише, чтобы кого-нибудь не схватили и не выволокли из строя. Это был тот самый момент перед пробуждением, когда Ханнес уже понимал, что видит сон, и мог им управлять.

Ну хватит.

Ханнес послушался и открыл глаза за несколько секунд до того, как прозвенел будильник на телефоне. Он еще в полудреме нащупал мобильник, включил экран. Никаких звонков, никаких новостей. Он и не рассчитывал на это. Проверял просто рефлекторно. Только теперь он уверился, что ничего не произошло, что Лили объявилась только во сне, где жила в далеком городе, снова став маленькой девочкой, какой была когда-то давно. Ханнес испугался того, что все так быстро испарилось.

Мальчики в коридоре исчезли, но шепот остался. На самой верхней полке горела красная лампочка, в кофе-машине шипел пар. Вехтер вчера наполнил ее свежей водой и забыл выключить. Поэтому Ханнес и не хотел заводить собственную кофе-машину: когда-нибудь Вехтер их всех сожжет.

Он лежал в спальном мешке и замерз. Отопление на ночь уменьшили, но когда-нибудь придется вылезти из своего кокона. Можно ли в такое время позвонить Йонне? Нет, еще слишком рано, они втроем еще лежат в постели. Он мог бы тоже лежать рядом. Он не захотел вчера возвращаться домой, а потом снова ехать на службу. Теперь он только радовался этому. Иначе ему пришлось бы еще полтора часа добираться на машине – немыслимо. Он хотя бы выспался. О господи, что он здесь, собственно, делает? Лили во всем виновата. Даже издалека она умудрялась портить ему жизнь.

День уже подкарауливал Ханнеса, чтобы вручить ему список заданий. Но с этим можно было повременить. Сначала встать, надеть свежую рубашку, запустить все же эту чертову кофе-машину. Посмотреть, что она умеет.

Вехтер вошел, в руках у него была булка в пакете. Ханнес как раз чистил фильтр в перепачканной пластиковой емкости. Вехтер принес с собой холод и запах автомобиля.

– Приятного аппетита. Как спалось?

– Жестковато. Полагаю, не лучше, чем господину Баптисту.

Он осторожно повернул голову и удивился, что шея не хрустнула: ему было лучше, чем вчера.

– У тебя что-то болит? – спросил Вехтер.

– Проходит уже.

– Тебя кто-то подрезал? – не унимался Вехтер.

– Нет, я же говорил – просто резко затормозил.

Ханнес хотел сменить тему, сменить все темы, которые имели бы к нему отношение. Он не желал говорить не только о своей шее, о Лили или монастырской школе. Он мечтал о том, чтобы забраться в спальный мешок и натянуть его на голову, пока полицейский Брандль будет делать свою работу. Клонирование казалось все более заманчивой перспективой.

– Нам нужно продолжить допросы.

Вехтер протянул ему крендель и чашку с надписью «Ипподром 1997».

– Позже мне нужно еще уладить кое-что другое, – сказал он.

– Позже? Ты с ума сошел? У нас остался только сегодняшний день.

Они могли удерживать Лорена Баптиста только до вечера. А потом им необходимо было подтвердить ордер на арест, хотя бы для того, чтобы выиграть время. На любого другого садиста они уже давно получили бы бумагу. Приходилось тратить массу сил, чтобы выбить хоть какое-то разрешение.

– У нас на счету каждая минута, дольше ждать нельзя.

Ханнес размешал кофе: никакой тебе пенки, лишь густое варево со взвесью. Он с опаской сделал глоток. Черный. Крепкий.

– Что такое? Тебе не нравится? – озабоченно спросил Вехтер.

– Нет-нет. Хорош.

Невероятно хорош. Ханнес растратил впустую годы жизни с автоматическими кофеварками. Но это ничего не меняло – им нужно было поторапливаться.

– Наше время истекает, – сказал он. – У нас есть один день на Баптиста, и мы должны его использовать с толком.

– Спокойно, любитель кофе с молоком. Мы все успеем. – Вехтер широко улыбнулся. – Я хочу, чтобы они еще пару часов провели наедине с собой.


Напротив двери с табличкой «Герольд» располагалась дверь в квартиру Розы Беннингхофф, и она была приоткрыта. Вехтер остановился и посмотрел в щель, с облегчением подумав о том, что не придется тут же звонить в дверь Джудит Герольд. Что чувствовала она, проходя каждый день мимо двери убитой подруги?

Квартиру распечатали, место преступления освободили. У порога на куске брезента стояло ведро с краской. Сквозь щель в подъезд падал яркий свет, словно внутри, за окном, светило яркое зимнее солнце. Изнутри доносились топот и сопение, там мелькали тени.

Вехтер отстранился.

Внизу скрипнули половицы, поднимался какой-то мужчина. Незнакомец в сером рабочем халате остановился перед комиссаром и, не здороваясь, указал на щель:

– Вы это читали? Им придется сорвать весь бесшовный пол. Так было написано в «Вечерней газете». До нижнего этажа! – Его усы подрагивали от возбуждения. – Туда просочилась кровь! Кровь, как вам такое? Ее запах не выветривается. Ну, они могут делать все, что им заблагорассудится, только он больше никогда не выветрится. И за сотни лет не исчезнет.

Вехтер предпочел не отвечать, чтобы не затевать беседу, но от этого мужчина стал еще разговорчивее:

– И вы можете все что угодно закрашивать, кровь все равно проступит. На следующий же день снова все станет как было. И не важно, какую краску вы возьмете.

Закряхтев, он поднял сумки с покупками и, тяжело ступая, зашагал наверх. На следующей площадке мужчина снова сделал остановку и указал пальцем на Вехтера:

– Она будет проступать снова и снова, эта кровь. И даже если вы эмалевую краску нанесете, она все равно проступит.

Вехтер дождался, пока шаги не стихли, и только потом отважился шумно выдохнуть. Скоро в этом доме забудут об убийстве. Он не верил, что в этой квартире боль удержится на стенах каким-то эзотерическим образом. Долго это не продлится. В один прекрасный день молодые люди в красивой одежде, стоя в этой квартире, скажут маклеру:

– Паркет совершенно новый! Как здорово!

А маклер не будет знать, что ответить на это.

Остается надеяться, что мужчина в сером рабочем халате был неправ. Некоторые вещи не перестают кровоточить.

Он позвонил в квартиру.

– Ах, это вы. – Джудит Герольд открыла ему дверь, не снимая цепочки. – Все не можете успокоиться?

– Могу я взглянуть на ящик?

– Что? – На какой-то миг ее лицо побледнело. – Какой ящик?

– Ящик вашей подруги Розы. Картонный ящик для переезда. Вы ведь ничего не выбрасываете, не так ли?

Джудит требовала от Розы, чтобы та избавилась от ее гнусного наследия. Она была вправе потребовать это от подруги. Но что, если Роза попросила о встречной услуге? Чтобы Джудит позаботилась о ее наследстве, которое она не хотела видеть, к которому не хотела прикасаться?

– У меня нет никакого ящика.

– Я мог бы и ордер на обыск получить для такого дела. Я сейчас позвоню, и сюда кто-нибудь приедет – через двадцать минут, ну, максимум через двадцать пять, если следственный судья сидит на унитазе. А я пока подожду здесь.

Он блефовал. Возможно, его щелкнут по носу, но он хотя бы попробует. Вот уже несколько дней ему не давал покоя этот ящик. Такое нельзя просто взять и выбросить, правда? Вехтер не выбросил ни единой коробки из тех, что получил в наследство. Они так и громоздились в его квартире нераспакованные, а он носился вокруг них, как на трассе для слалома.

Джудит Герольд не закрывала дверь. В ее глазах стоял страх, страх перед посторонними людьми, которые будут шастать по ее квартире и открывать ее шкафы. Потом она вздохнула и сняла с гвоздя ключ:

– Вы победили. Пойдемте.

Они прошли до лифта. Спустились на первый этаж, потом Джудит Герольд провела его к двери в подвал, той самой, через которую они проходили вечером в день убийства. Она нажала выключатель и, прихрамывая, спустилась вниз по бетонной лестнице. Вехтер предложил ей опереться на свою руку, но Джудит отшатнулась.

– Где же ваша трость? – спросил он.

– Она мне нужна не всегда, только когда ухожу надолго. На лестнице она только мешает.

Ее отделение в подвале находилось рядом с отделением Розы Беннингхофф. Здесь тоже была сорвана печать, бетонный пол подметен, отчаяние выветрилось. Ничто не напоминало о том, что чуть больше недели назад здесь прятался подросток. Джудит Герольд вставила ключ в навесной замок, и он открылся со щелчком.

– Вы же знаете, как бесполезны эти штуковины? – Он указал на ушко замка в двери соседнего отделения. Оливеру все-таки удалось оставить следы.

– Так я чувствую себя намного уверенней. Что же мне сюда еще вешать? Пружинное ружье?

– Ох, теперь вы на меня очень рассержены, да? Но не забывайте, я ведь не преступник.

Она хрипло рассмеялась:

– Нет. Нет, вы человек, приносящий плохие вести. В этом нет вашей вины. Проходите.

Он вошел. Вокруг них до потолка были сложены картонные коробки. Минимум шестьдесят штук. Все они, аккуратно подписанные, стояли одна на другой. На одной значилось «Планы города», на другой – «Кухня Билефельд», насколько он мог разобрать в темноте. Впору было пожелать «спокойной ночи»: света здесь отродясь не было.

Джудит Герольд взяла одну из картонных коробок, чтобы встать на нее, и вытащила ящик.

– Вы не могли бы мне помочь? – попросила она.

Вместе они опустили ящик на пол. На боку почерком Джудит была выведена надпись «Роза». Вехтер надел перчатку, словно в ящике было что-то, что могло его укусить, и открыл крышку в детство Розы Беннингхофф.

Упаковочная лента была уже взрезана. Сверху лежал запечатанный конверт. Письмо от ее брата. Возможно, он захочет вернуть его себе. Вехтер отложил конверт в сторону. Мертвые глаза таращились на него из лысой детской головы. Кукла. Кончиками пальцев он взял ее за край ползунков и вытащил. Ее веки хлопали со стуком, а из батареек сочился электролит. Альбом для рисования с каракулями, связка приглашений на день рождения, выцветших по краям. Украшенная каменьями шкатулка, в которой что-то звенело, если потрясти. Он открыл ее: там лежали пластиковые бусины, сережки без пары, порванные цепочки. Альбом со стихами, пенал, разрисованный фломастерами. Две вязаные собачки, пластиковая лошадка, стакан с изображением Пчелки Майи, кассетный магнитофон, фотоальбом.

Никаких дневников, никаких писем. Никакого подросткового хлама. Словно после двенадцати лет она перестала существовать.

Вехтер сложил все обратно в картонную коробку, куклу поместил сверху, потом накрыл ее крышкой. Ее крошечная ручка торчала наружу. В порыве отвращения он запихнул ее поглубже.

– Мне придется забрать ящик с собой, – произнес он, хотя подозревал, что это станет бесполезной трудотерапией.

– Валяйте.

– Почему вы его сохранили? Вы ведь должны были от всего этого избавиться, я прав? Вы могли бы это отдать церковной общине. Это было бы практично, да?

– Мне казалось, что она когда-нибудь захочет получить эти вещи обратно.

– С чего бы ей менять свое мнение?

Она промолчала.

– А встреча с Паульссеном? Вы ведь знали о ней.

– Вы и сами все знаете.

Нет. Они знали не все. Постепенно начал проступать рисунок этой мозаики. Пусть в ней все еще зияли огромные дыры, но они уже могли распознать основной мотив.

– Что случилось, когда ей было двенадцать лет?

Джудит присела на один из ящиков и вытянула ногу.

– У Паульссена было ателье на самом верхнем этаже дома, где жили ее родители. Она восхищалась им: он был художник, симпатичный. После школы она больше всего любила сидеть у него, наблюдать, как он рисует.

– И она в него влюбилась.

– Двенадцатилетние девочки не влюбляются. Она была без ума от него, а он не придумал ничего лучше, чем наброситься на нее.

Картина с розой в ее комнате. Почему она ее повесила, чтобы каждый день видеть ее у себя перед глазами?

– Он клялся ей, что она – его большая любовь, его муза. И у обоих была эта огромная тайна. Эта огромная драгоценная тайна. Конечно, она ему верила. Он успешно убедил ее в том, что это любовь и что теперь они – пара.

– И как все это закончилось?

– Однажды ее родители узнали, что у нее идут месячные. Это, в общем-то, вполне нормально, но не в двенадцать лет. Они отвели ее к врачу, и тот установил, что у девочки был половой акт.

– Но Паульссена оправдали.

– Конечно. Они всегда так делают. Он уверял, что пальцем не трогал девочку, и судья, естественно, поверил ему. Такой приятный человек и лживая дерзкая девчонка, которая хочет обратить на себя внимание. – Джудит Герольд невесело рассмеялась. – Мы ведь все время лжем, правда? Это просто выдумки.

– Я верю вам, госпожа Герольд.

– Я же говорю, вы скорее из лучших. Поэтому вы не стремитесь подняться вверх по карьерной лестнице.

– Вы лучше не упоминайте о моей карьере, – ответил Вехтер.

Ему вдруг показалось нелепым то, как он сидел тут на корточках, на затекших ногах, в полутьме между картонных коробок.

– Почему она захотела его снова увидеть, после стольких лет?

– Это самая безумная часть истории. Она любила его всю жизнь. А он ее предал. Роза никогда не переставала надеяться, что он вернется к ней.

– Это из-за него ее жизнь так круто изменилась?

– Да, когда ей было двенадцать. – Джудит, охнув, встала, проигнорировав предложенную Вехтером руку. – Вы и правда думаете, что эта особа в бежевом костюмчике и на высоких каблуках и есть настоящая Роза?

Вехтер не это хотел узнать. Паульссен был не таким хрупким, каким казался. Он мог свободно перемещаться по городу. И, возможно, был не столь забывчив, как притворялся. Он мог оказаться тем неизвестным посетителем, который раз и навсегда захотел разделаться с неприятным прошлым. Они слишком рано списали его со счетов.

– Вы уклонялись от ответа, когда я упоминал о Паульссене. Каждый раз. Словно я нажимал на какую-то кнопку.

– Какое мне до него дело?

– Это я у вас и хочу спросить.

Одна деталь из протокола допроса, который вела Элли, вдруг всплыла у него в голове: у Паульссена в последнее время вроде бы было много посетителей. Визит одной Розы Беннингхофф – это не «много».

– Вы когда-нибудь встречались с Паульссеном лично?

– С чего бы мне?..

– Тогда, наверное, и сиделка, которая постоянно прикреплена к Паульссену, вас точно не узнает, не так ли?

Джудит Герольд шумно вздохнула, словно кто-то открыл пневмоклапан. После непродолжительной паузы она ответила:

– Узнает.

– Что вам от него было нужно?

Она надолго замолчала. Воздух в подвале пах плесенью и мертвыми вещами. Вехтеру хотелось как можно скорее выбраться наружу, но сначала все же довести дело до конца.

– Роза рассказывала мне о Паульссене. И у меня возникло чувство, что она от этого никогда не отделается, что она все еще задним числом обеляет его и уговаривает себя, что тогда все было хорошо. И я подумала: если я разыщу его и она увидит, каким монстром был этот человек… – Она умолкла. – Глупая идея, правда?

– Не могу вас судить, госпожа Герольд.

Кусок головоломки без труда лег в углубление, один кусок, который соединял вместе Джудит Герольд, Розу Беннингхофф и Отмара Паульссена. Картина становилась шире. Розу Беннингхофф вполне устраивали ее иллюзии, пока не вмешалась подруга. Джудит считала, что Роза должна объясниться с Паульссеном, не давала ей покоя и настаивала, чтобы они встретились, чтобы… Да, чтобы случилось что? Чтобы Роза наконец почувствовала себя жертвой? Или наконец разозлилась? Может, Джудит Герольд разбудила в Паульссене спящего монстра?

Что-то произошло и дало ход событиям. Вехтеру не хватало лишь деталей, которые привели эти события к смерти Розы. В какую же часть головоломки им поместить Оливера и Лорена Баптистов? Или они вообще не имеют к ней никакого отношения?

Джудит Герольд встала и разгладила одежду.

– Вот и сказочке конец. Мне хотелось бы прилечь. – Она вышла наружу, а Вехтер едва поспевал за ней с ящиком в руках. Он проводил ее наверх.

– Надеюсь, что мы с вами больше не увидимся, господин главный комиссар, – сказала она на прощание.

– К сожалению, придется, – ответил он. – Слишком много новых вопросов.

Дверь захлопнулась у него перед носом.

За дверью Розы Беннингхофф все еще кто-то кряхтел и скребся. Вехтер остановился в полосе света, падавшего через щель, ему очень хотелось распахнуть дверь и взглянуть, откуда идет этот свет. Увидит ли он за ней стремянки, брезент и рабочих в синих спецовках? Вот если бы это было настоящее зимнее солнце! Он пошел на свет, поднял руку над ручкой двери и снова опустил. Это была не его дверь.

Снаружи его ждало свинцовое небо. Молодой человек в непромокаемом пальто вешал плакат на стену дома.

ПРОДАЕТСЯ

ЭКСКЛЮЗИВНАЯ КВАРТИРА В МОЛОДЕЖНОМ СТИЛЕ

РОСКОШНЫЙ РЕМОНТ

БЕЗ ДОЛГОВ

Хотя было еще раннее утро, здесь уже пахло домом престарелых и супом с цветной капустой. Элли, проходя по вестибюлю, старалась глубоко не дышать. За стойкой еще никого не было, даже две ведьмы в совиных очках не сидели на своей фамильной лавке. Элли дошла до двери Паульссена, и ее никто не проводил. Она хотела постучать, но звуки внутри заставили ее остановиться.

Там кто-то пел. Во весь голос.

Паульссен не казался человеком, который мог весело напевать в своей комнате. Только если…

Элли без стука распахнула дверь.

– Nnnnossa! Nnnnossa![52] – распевал толстый уборщик в наушниках и самозабвенно тер ламинат.

В своем белом бумажном комбинезоне он выглядел совсем как криминалист. Ей ударил в нос запах мужского пота и моющего средства с лимоном. Картин не было, мебель тоже исчезла. Все, кроме больничной кровати, которая без белья походила на средневековый пыточный инструмент. Мольберт исчез. И сам Паульссен тоже.

– А где господин Паульссен?

– Delicia! Delicia! Assim você me mata…[53]

Элли крепко схватилась за швабру, и уборщик вздрогнул.

Он снял наушники с головы:

– Я уже почти закончил. Еще пять минут, и все.

– Мне все равно, сколько еще вы здесь будете убирать. Где Паульссен?

– Я только навожу порядок.

– Все, хватит! Закончили с уборкой! Я из полиции. Вы можете мне сказать, где сейчас мужчина, который здесь жил?

– Policia? – Он покраснел. – Merda…[54]

Швабра грохнулась на пол, а тип мгновенно испарился, и Элли на секунду показалось, что его тут вообще никогда не было. Она могла предположить и сама, где Паульссен, но еще не хотела в это верить. Да, она его упустила и не вытащит больше из него никаких тайн.

Человеку на ходунках вновь удалось ее обскакать.

Но, может, его просто перевели в другое отделение или в стационар? Элли бросилась с едва теплящейся надеждой в приемное отделение. Там женщина с покрытой лаком прической как раз наливала себе первую чашку кофе из термоса.

– Я ищу господина Паульссена.

Крошечный огонек надежды тут же погас.

– Ох, примите мои искренние соболезнования. – Женщина уставилась на кофе, словно пить его сейчас было верхом бестактности. – Господин Паульссен умер вчера ночью. Вы родственница?

– Я из полиции, – произнесла Элли уже второй раз за это утро и показала удостоверение.

У женщины округлились глаза:

– Полиция? Что-то случилось?

– Я хотела с ним поговорить, но на это рассчитывать, наверное, не приходится. В комнате больше ничего не меняйте. Где его вещи?

– Мы их уже прибрали. Понимаете, эту комнату мы должны заселить уже сегодня. На нас очень большой спрос, – ответила она, дрожа от гордости.

– А картины?

– Ах, они там, в контейнере. Мы же не можем их хранить. Теперь к ним никому нельзя прикасаться, что ли?

У-ф-ф-ф. Элли, сжав зубы, держала себя в руках, чтобы не заорать на бедную женщину, которой больше всего сейчас хотелось спокойно выпить утренний кофе, вдыхая аромат цветной капусты.

– Где он сейчас?

– Ну, внизу…

Элли слушала ее вполуха, уже направляясь в подвал. Внизу она открыла тяжелую противопожарную металлическую дверь. Здесь, в коридоре, больше не звучала приглушенная музыка, не было искусственных цветов и сверкающей имитации мраморной плитки, лишь трубы виднелись над штукатуркой. Ей навстречу вышел одетый в белое санитар, Элли преградила ему путь:

– Элли Шустер, уголовная полиция. Я пришла по поводу господина Паульссена, он умер вчера ночью. Вы не могли бы что-нибудь рассказать мне об этом?

Санитар отступил назад, его халат издавал запах смерти.

– Сегодня утром он лежал в своей постели. Просто взял и заснул.

– Никто просто так не засыпает. Мы должны забрать его тело на экспертизу.

– Этого не потребуется, – улыбнулся санитар. – Наш врач уже выписал справку о смерти. Паульссен умер от сердечной недостаточности.

– Нет! – Ее голос эхом отражался от бетонных стен. – Сколько нам еще разъяснять это деревенским шаманам? От сердечной недостаточности не умирают!


Слишком много людей собралось в комнате для совещаний. Полицейский в форме и сотрудник управления по делам молодежи тоже присутствовали. Вехтеру нужно было поговорить с Оливером с глазу на глаз. Это, пожалуй, был единственный шанс на то, что мальчик что-нибудь расскажет. Но это противоречило всем предписаниям. С каждым днем возможность этого все уменьшалась.

Вехтер плохо распорядился своими ничтожными шансами. На самом деле он мог бы сегодня и воздержаться от допроса.

– Как дела, Оливер? – спросил он.

– Хорошо.

Первая ложь. Глаза Оливера лихорадочно поблескивали, пряди волос свисали ему на лицо, как паучьи лапки, каждые несколько секунд мальчик убирал их со лба. Загипсованную руку он прижимал к телу, словно стараясь ее защитить. Как во время их первой встречи. Но взгляд у него был очень внимательный.

– Извините за вчерашнее, – сказал он.

– Извинения принимаются. Не будем больше говорить об этом.

Вехтер сначала удивился высокому росту Оливера и лишь потом вспомнил, сколько ему лет. До такой высоты, должно быть, просто дорасти, все равно что надеть пальто.

«Оливер делал только то, чего от него ожидали. Нет, Оливер сегодня извинился не из любезности, сегодня он будет более сильным противником». Мысль о том, что Оливер является противником, стала для Вехтера новой. Это было словно прощание, будто он потерял что-то ценное. Сколько лжи ему пришлось выслушать? И сколько он еще услышит сегодня? Со дня на день он позабудет лицо Оливера. Когда Вехтер думал о мальчике, картинка расплывалась, билась на пиксели, как при прямом репортаже с места событий. Как обычно, он старался сохранять зрительный контакт. Оливер осматривал скучную комнату для совещаний, словно это было самое интересное место на земле.

– Мы вчера говорили о твоих воспоминаниях, – произнес Вехтер. – И я бы хотел точнее узнать, на чем они заканчиваются.

Оливер пожал плечами.

– Скажи, пожалуйста, ответ вслух для записи.

– Я точно не знаю.

– Пожалуйста, подумай об этом.

– Нет. Я не хочу.

Оливер ритмично постукивал правой ногой по ножке стула, и все его тело дергалось. Он трясся, словно паук-сенокосец.

– Когда воспоминания начинаются снова?

– Вы же знаете. В больнице.

– У тебя раньше бывали провалы в памяти? Забывал ли ты когда-нибудь то, что с тобой происходило?

– И когда? Как бы я об этом узнал?

– Тебя когда-нибудь лечили?

– Да, когда я упал со скейтборда…

– Я имею в виду, от провалов в памяти, лечил ли тебя психолог или психиатр?

Оливер оцепенел и посмотрел ему прямо в глаза:

– Что это значит? Это папа вам сказал?

– Тебя лечили?

Мальчик помотал головой, так что его локоны запрыгали из стороны в сторону:

– Нет. Никогда. Да и зачем?

Зрительный контакт оборвался.

Где-то же Баптист взял эту женщину-психолога.

– А кто тогда тебе выписывал справки?

– Это только из-за школы. Я уже давно не сумасшедший.

– Как чувствует себя человек, у которого пропало воспоминание?

Стоп. Он зашел слишком далеко. Это не входит в его задачи и не поможет продвинуться дальше.

К его удивлению, Оливер ответил:

– Потерянное время. Словно кто-то вырезал кусок.

Оливер сегодня возвел перед собой защитную стену и, казалось, немного овладел собой. Он защищал свои воспоминания изо всех сил. Но кого он защищал? Своего отца? Себя? Неизвестного третьего человека?

– Не все потеряно. Ты вспомнил голос отца…

– Это вас не касается.

Захлопнулся. Как моллюск. На какой-то миг мальчик приоткрыл свое убежище, и Вехтеру удалось попасть именно туда. Замечательное достижение.

Оливер откинулся на спинку стула:

– Я хочу сделать перерыв.

– Мы же начали всего несколько минут назад.

– Вы сказали, я смогу сделать паузу, когда захочу.

У него был стальной взгляд. Баптист-младший тянул время. Когда он вырастет, то, скорее всего, будет подавать иски за все свои паузы вместе с двумя адвокатами и одним экспертом. И снова Вехтеру показалось, что он прощается с мальчиком.

И в этот момент у него зазвонил мобильник.


– О чем вы спорили с Розой Беннингхофф? – спросил Ханнес.

Баптист покачал головой и улыбнулся, словно услышал неудачную шутку. Он далеко отодвинулся от стола, закинул ногу на ногу. Подошва туфли была направлена на Ханнеса. Знал ли он, что в азиатских странах этот жест означает смертельное оскорбление? Ну конечно, он знал.

– Вы поняли мой вопрос?

– Да, но это полная чепуха. Прекратите тратить впустую свое время.

– Мое время тут совершенно ни при чем. Пусть это будет моей проблемой.

Ханнес позволил себя спровоцировать. Баптист запустил руки в открытую рану. Ханнесу следовало быть не здесь. А раз уж он находился здесь, то должен был передать результаты судье, занимающемуся проверкой законности содержания под стражей. Прямо сейчас. А нужно было еще вчера.

– Почему вы убили свою сожительницу?

– Она больше не была моей сожительницей.

– Странно, что вы объяснили лишь это. В моем вопросе было нечто куда более важное, что вам стоило бы объяснить.

– Ваш вопрос – чушь. Я говорю вам это еще раз, для вашей записи. Я не убивал госпожу Беннингхофф.

– А причина для этого имелась?

– Для того, что не я ее убил? – Его смех, похожий на лай, эхом отразился от стен комнаты.

Ханнес сжал кулаки так, что ногти впились в ладони: только бы не схватить Баптиста за ворот и не вытрясти из него весь смех. Ногти оставили на коже следы в виде полумесяцев, сначала белые, потом красные. Если бы он ударил его, то оказался бы ничем не лучше самого Баптиста. Клавиша «Удалить» – стираем. Он был не лучше Баптиста.

Этому человеку удалось пустить весь допрос кувырком, словно машину, у которой все колеса разного размера. Черт побери, Ханнес должен был с этим справиться. Он снова посмотрел на часы и заметил взгляд противника. Баптист тянул время. Они оба тянули время. Им обоим следовало бы это прекратить.

– У вас были причины ее убить?

– Нет. Она больше не хотела поддерживать со мной связь. Но если бы я убивал всех, кто обходит меня стороной, то уже стал бы серийным убийцей.

– Почему она больше не хотела поддерживать с вами контакт?

– Sais pas[55]. Женщины такие.

От Ханнеса не укрылась эта грязная попытка воззвать к мужской солидарности.

– Вы никогда не пытались это выяснить?

– Она была не единственной женщиной в мире.

– Вы ей изменяли?

– Это имеет какое-то отношение к делу? Нет, это не имеет отношения к делу. Это совершенно не существенно и никак не может быть использовано в деле, выполняйте свою работу. А впрочем, нет, не изменял.

У Ханнеса зажужжал телефон. Только не сейчас. Но если это Лили? Он пошарил в кармане в поисках мобильника и наткнулся на четырехугольник новой сигаретной пачки, что его несколько успокоило.

Наконец телефон оказался у него в руке. Пропущенный звонок. От Вехтера. Ханнес шумно выдохнул:

– Сделаем перерыв.

– Вы уже устали? – Баптист оскалил зубы в улыбке. – Мы же только что начали.


– Конечно, оставайтесь на месте. Я здесь справлюсь. Всыпьте этим французам как следует.

Элли положила трубку. Теперь она стала начальницей, и здесь было ее место преступления, по крайней мере, на один день. Поскольку это было именно место преступления, она не тратила времени своих коллег впустую. Могло оказаться, что Паульссен умер от инфаркта, самоубийство тоже нельзя было исключить. Но Элли им докажет, что это настоящее место преступления, уж она-то сумеет. Вот только кто хотел избавиться от Паульссена? Двое подозреваемых под стражей, еще одна женщина убита. Кто же имел зуб на старика? Относится ли эта смерть к делу? Могли ли они этому помешать? Или есть еще один незнакомец и им теперь придется расследовать новое дело об убийстве? Только не это. Оборванные нити должны сходиться в одном месте. Все больше оборванных нитей. И все меньше догадок.

Вздохнув, она склонилась над следующей картиной и протянула ее помощнику. Полотна уже отчасти занесло снегом, многие подрамники растрескались, один холст выпал из рамы. Розы одна за другой отправлялись в полицейскую машину. Если Элли заказала машину большей вместимости, чем нужно, придется ей на следующей неделе принести на работу пирог. Есть ли в отделе человек, которому не нравятся яблоки? Она стояла по колено в мусоре и думала о яблочных пирогах. Это несколько утешало.

Коллега из отдела криминалистической техники постучал по жестяной крышке контейнера:

– Мы закончили с его квартиркой. Она уже вычищена и продезинфицирована, ты можешь там печень пересаживать.

Этого-то Элли и боялась. Толстяк с плеером потрудился на славу.

– Где его вещи? – спросила она.

– В подвале.

Слава богу.

– Вы их тоже должны сохранить, я лично осмотрю их позже.

Элли потерла руки: она уже не чувствовала кончиков пальцев.

– Что делать с картинами? – спросил мужчина.

– Их мы возьмем с собой. Из картины Розы Беннингхофф выпала бумажка. Если немного повезет, эксперты и в этих что-нибудь найдут.

– К сожалению, они здесь уже не все. – Коллега втянул голову в плечи. – Две сестры с ночной смены спрашивали, могут ли они взять домой по одной.

Элли наградила его убийственным взглядом, как гонца, который приносит дурные вести. Теперь ей еще придется бегать за пропавшими полотнами. Скорее бы все эти розы очутились под мусорным прессом. Она уже видеть их не могла.

Позвоночник Элли хрустнул, когда она выпрямилась.

– Ох, тебе стоит зайти внутрь, Элли. Кажется, женщина с ночной смены сейчас находится здесь.

Женщина, для описания которой подошло бы крепкое баварское словцо, сидела на краю стула, зажав сумочку под мышкой. Вся ее поза говорила о том, что она сейчас хотела бы оказаться где-нибудь далеко отсюда. Она протянула Элли вялую руку и назвалась госпожой Майер.

– Уголовная полиция? – переспросила она. – Нет, я совершенно не готова с вами говорить.

– К вам это не имеет никакого отношения. Мы просто хотим узнать, какие люди приходили и уходили вчера.

– Понимаете, тогда мне придется предстать перед судом и дать свидетельские показания, да еще о таких вещах. Нет, я совершенно не готова. Я вообще не знала этого мужчину.

– Возможно, мы расследуем убийство.

Взгляд женщины устремился куда-то в неизведанные дали.

– Нет, нет, я не хочу иметь к этому ни малейшего отношения.

– Вы уже имеете к этому отношение. Мимо вас вчера мог проходить убийца. Вчера вы сидели в вестибюле, а наверху в это время умирал человек.

Элли сейчас вела себя подло, но ей было все равно. Из-за таких барышень, как эта, гибли целые семьи, когда соседи просто закрывали роллеты и захлопывали входные двери перед носом полиции.

Госпожа Майер выпрямилась, цвет ее лица постепенно сменился с розоватого на бледный. Добро пожаловать в реальность.

– Вы ведете журнал посещений? Есть контроль, какая-то книга, куда записываются посетители, или что-то подобное?

Женщина покачала головой:

– Здесь нет постоянных жильцов, лишь квартиросъемщики. Мы не вмешиваемся в их личную жизнь.

Элли вздохнула.

– Информацию получила. Попробуем зайти с другой стороны. Вы вчера с семнадцати ноль ноль до конца смены впускали кого-нибудь? Нам нужен список фамилий. И точное описание людей, с которыми вы не знакомы.

– Я никого и не знаю. Пансион заказывает услуги у различных служб по уходу, они у нас на аутсорсинге, каждый раз приходит новый персонал.

На аутсорсинге. Каждый день приходит новый, плохо оплачиваемый персонал. Элли решила, что никогда не будет болеть.

– Вам кто-нибудь особенно запомнился?

– Постоянно кто-то приходит и уходит: посетители, поставщики…

– Пожалуйста, вспомните точно. Если вам нужно больше времени, мы сможем вас позже забрать из дома. Мы отправим за вами шикарную полицейскую машину и двух милых сотрудников в униформе…

– Был один мужчина. – Она покрепче зажала под мышкой сумочку. – Он пришел из службы по уходу и хотел навестить господина Паульссена. Я знаю, что обычно они присылают человека на этаж, а не в комнату. Я отправила его в отделение.

Элли вскинула руки к небу:

– Вот сразу бы так! Как он выглядел?

– Да обычно.

Дзинь.

Это был звук, с которым лопнула последняя нить ее терпения.

– А теперь, уважаемая, берите свою сумочку да поезжайте с одним из моих коллег в участок. Там вы познакомитесь с нашим полицейским художником, и он вместе с вами сделает портрет этого незнакомца. – И, уже шагая по коридору, Элли бросила через плечо: – Как в детективном сериале.


– Ну, отдохнул немного? – спросил Вехтер.

Оливер даже не взглянул на него.

– Ты можешь строить из себя крутого перца сколько влезет. Но я не сдамся.

– Это не моя проблема, – сказал Оливер.

– И что?.. – Вехтер наклонился так низко, что смог учуять запах пота мальчика. Убегающий зверь. – Но я тебя и не освобожу, крутой перец. Тебе еще предстоит многому научиться.

Какая-то реакция отразилась на лице Оливера, но так быстро исчезла, что Вехтер не успел ничего понять.

– Мы остановились на твоих провалах в памяти. И на вопросе, помнишь ли ты какие-нибудь отдельные картинки. Отдельные моменты.

– Я не хочу об этом говорить.

– Почему нет?

Оливер возвел глаза к потолку:

– Может быть, докторша с идиотским двойным именем запретила мне это.

– Ты ведь сейчас шутишь, правда?

– Все здесь – сплошная шутка. – Он не отстранялся от Вехтера. – Я начинаю врать, как только открываю рот. Занесите это в свой протокол.

Прошло всего несколько часов, а они уже оказались по разные стороны баррикад. Что случилось за эти часы? Оливер ни с кем не контактировал, оставался наедине с собой. А это не то общество, в котором хочется находиться. Сегодня ему было что терять, внутри сопливого подростка разгоралась настоящая битва.

– Ты говорил, что сам мог бы взять в руки нож и…

– Соврал.

– У тебя была причина взять в руки нож? Убить Розу Беннингхофф?

– Она была мне как мама.

Голос Оливера стал тихим. Скучал ли он по ней? Можно ли кого-то убить, а потом скучать по этому человеку? Конечно, такое могло произойти. Что говорила подруга о Розе Беннингхофф? Дама в бежевом костюмчике? Едва ли она сумела бы стать ему приемной матерью. Оливер не выбирал ее, как и все в своей жизни, она однажды просто появилась в ней.

– Ты говорил…

– Ох, не имею ни малейшего понятия. Откуда мне знать, что я говорил?

Вехтер постучал по столу:

– Между прочим, я знаю. Обычно человек помнит, что он говорил.

– Обычно! Но я ведь ненормальный. Выпишите ордер на мой арест, тогда вы сегодня пораньше уйдете домой.

– Нет, я так не поступлю. – Комиссар скрестил руки на груди и откинулся на спинку стула. – Ты ведь можешь помочь мне распутать это дело, Оливер. Все от тебя чего-то хотят. Все вертится вокруг тебя. Потому что ты – ключ к разгадке, ведь так? И ты не сможешь никуда скрыться. Пока я не выясню, почему ты стал ключом.

Оливер взглянул на комиссара, прежде чем произнести:

– Мечтайте дальше.


Господин Паульссен умер. Это было, в общем-то, важно, но Ханнес сунул эту информацию в дальний ящик своего сознания. Одна задача за один раз. И только потом приступать к другой. Если представить, что все его сознание состоит из аптекарских шкафов с аккуратно подписанными ящичками, то сейчас в нем творился натуральный хаос: из двух ящичков торчали вещи, другие были вообще выдраны прочь, а их содержимое разбросано. Все предметы не на своих местах. Когда Ханнес подумал об этом, то голова представилась ему письменным столом Вехтера. Как ни странно, помогла кола. И внешний порядок. Он отодвигал на самый край стола свои документы, карандаш, банку колы, пока сознание ему не сказало: «Да, вот так хорошо». Весь вопрос в миллиметрах.

Баптист с милой улыбкой наблюдал за ним. Он снова взял себя в руки, ничто в его позе не говорило о том, что ему вот-вот предъявят обвинение.

Он был профессионалом, играл на публику, наверное, его можно было бы свесить с пятнадцатого этажа за ноги, а он все равно сумел бы кому-нибудь позвонить и вести спокойный разговор.

Ханнес завидовал его способностям и ненавидел себя за это.

– Так на чем мы остановились? На ваших отношениях с госпожой Беннингхофф.

– Нет больше никаких отношений.

– И даже это можно назвать отношениями, господин Баптист.

Никто не знал этого лучше, чем сам Ханнес. Такие отношения могли длиться годами, становясь все более ядовитыми и концентрированными, пока сама жизнь не превращалась в кислоту.

– После расставания вы поддерживали с ней контакт?

– Нет, зачем мне это?

– Даже из-за своего сына? Он ходил к Розе регулярно.

– Меня это не волновало.

– Вы никогда не созванивались, чтобы выяснить, где находится сейчас ваш ребенок?

– Я же сказал – нет. Оливер был достаточно взрослым, чтобы поступать, как ему заблагорассудится.

Это было бесполезно. Баптист даже не видел тут проблемы.

– С какой целью Оливер вечером в день убийства отправился к своей мачехе?

– Она не была его мачехой. Она просто возбуждала в нем нереализованное детское желание.

– Вы не ответили на мой вопрос. С какой целью?

– Это ваша работа. Спросите его – и все узнаете. Для этого ведь и существует полиция, разве нет?

Ханнес снова был вынужден обороняться. Если он поддастся на провокацию, это совсем лишит его сил. Если не поддастся – это его тоже ослабит. Безвыходная ситуация.

– С какой целью к ней приходили вы?

– Меня там не было со дня нашего расставания.

Ханнес подпер голову руками. Его это изматывало. Два шага вперед, три вранья назад.

– Мы нашли там ваши следы.

– Ну и что? В тот вечер я поссорился с сыном. Он их туда и занес.

– Вы хотите сказать, что вы избили вашего сына. Тут есть существенная разница.

Баптист покачал головой, словно осуждая глупого школьника:

– Почему немецкое государство все время считает, что может вмешиваться в семейные дела? У вас тут нельзя даже пощечину дать ребенку. У вас есть дети? Вам никогда не хотелось дать им пощечину?

Ханнес не ответил на этот вопрос. Открыть ящичек, потом закрыть.


Элли поручила Хранителю Молчания опросить всех соседей Паульссена по этажу, но больше не была уверена, что это хорошая идея. Он сидел в окружении трех стариков, а на его лице сияла блаженная улыбка. Все они смотрели в бесконечность, которая для стариков как раз имела свой предел. Хранитель Молчания, похоже, встретил противника сильнее себя. Теперь-то он поймет, что он сам вытворяет.

Элли досталась неблагодарная работа – спуститься в подвал и в последний раз предстать перед господином Паульссеном.

– На первый взгляд причин для остановки сердца я не вижу, – произнес судмедэксперт доктор Бек и стащил с трупа зеленое покрывало. – В народе поговаривают, что со всеми стариками может такое случиться и в любое время. Но это неправда. Никто просто так не умирает, на это всегда есть причина: незамеченная опухоль, лопнувший сосуд, тромб в мозгу. Его мог бы убить апоплексический удар. Чтобы это установить, мы должны дождаться результатов вскрытия. Однако на первый взгляд физически он был в полном порядке.

– А как же его «альцгеймер»? – спросила Элли.

Бек глянул в больничную карту:

– Паульссен страдал не от «альцгеймера», а от старческого слабоумия, проще говоря, от недостаточного кровоснабжения головного мозга из-за закупоренных сосудов, что рано или поздно могло привести к апоплексическому удару. С физиологической точки зрения он был здоров.

Кожа на лице Паульссена осела, из-под нее выпирали кости, веки посинели. Не похоже было на то, что он покоился с миром. Элли еще в жизни не видела трупов, которые покоились бы с миром. Они все выглядели просто мертвыми.

– А есть ли признаки того, что ему кто-то мог помочь?

– Давайте дождемся результатов лабораторных анализов. У меня есть одно подозрение. Но я не хотел бы делать никаких скоропалительных выводов, пока не будет готова токсикологическая экспертиза.

Судмедэксперт нажал на брюшную стенку, которая не поддалась и на миллиметр. Трупное окоченение уже началось.

– У стариков токсикологический анализ не всегда дает однозначные результаты. Коктейль лекарств, которые принимал Паульссен, – это самая хаотическая и безумная микстура, которую только можно себе представить. И принимал он ее, не обращая внимания на взаимодействие препаратов. Как часто и бывает.

– Пожалуйста, пожалуйста, дайте скоропалительный вывод, чтобы мы знали, что искать!

– Мне нужно его сначала вскрыть. Но некоторые внешние признаки я заметил. Миоз – сужение зрачка. Спазм мышц брюшины. И вот здесь… – Он указал рукой в перчатке на белое вещество в уголке рта. – Следы засохшей пены.

Элли попыталась подавить рвотный позыв из уважения к покойнику.

– Я не удивлюсь, если обнаружу признаки угнетения дыхания и отек легких.

– И о чем это может говорить?

– Я сначала должен провести токсикологическую экспертизу. Но я бы предположил, что была интоксикация, возможно, стоит поискать опиат или опиоид. Как говорится, осмотр еще не закончен, поэтому не цитируйте меня.

«По крайней мере, такой смерти можно позавидовать», – подумала Элли, открывая дверь на склад. По словам начальника службы по уходу, здесь хранились вещи умерших, которые никто не забирал. За ними несколько недель тщательно присматривали, а потом выбрасывали.

Она включила свет и поморщила нос. Запах нестираной одежды забивал все остальные. Энергосберегающая лампа протянула вниз свое мертвенное щупальце, от которого исходил пыльный конус света. В случае с Паульссеном поначалу хотели все сразу же выбросить, потому что родственников у него не осталось. Но потом от этой идеи отказались, ведь в последние недели к нему приходили посетители.

Картонная коробка. Снова картонная коробка в подвале. Появлялось все больше вещей из подвала, тех, которые люди тащили за собой через всю свою жизнь. А началось все с пустой квартиры.

«Чем просторнее квартира, тем полнее подвал», – подумала Элли и сняла крышку.

Она запустила руку внутрь и наткнулась на что-то мягкое. Масляная краска. Они положили его палитру сверху на вещи. «Мелко порубить яблоки, смешать с сахаром, корицей и ромом и выложить на тесто» – Элли не могла не думать о яблочных пирогах, все глубже погружаясь в наследие Паульссена. Под пленкой она нащупала что-то продолговатое, холодное и вытащила это. Деревянная шкатулка с инкрустацией, какие делают в Азии. Какое отношение он имел к Азии? Они даже не удосужились узнать о Паульссене побольше. Откуда он родом, кем были его родители, имелись ли у него друзья? К черту это. Она открыла шкатулку, и на нее, разворачиваясь, вывалились бумаги, ломкие от времени. Они долго ждали, пока их освободят. Элли разгладила верхний листок и включила мобильник, чтобы в его призрачном свете хоть что-то прочесть.


Дорогая Рози!


Странно. Это было письмо Паульссена к Розе Беннингхофф. Может, он его так и не отправил? Элли читала дальше:


Мне очень жаль, если я тебя отпугнул. Ты такая умная девочка, можно сказать, молодая женщина, намного умнее своих сверстниц.

Ты заслужила то, что у нас появилось нечто большое и общее. Наша тайна.


Она не стала читать дальше, сунула письмо обратно в шкатулку и положила ее в пакет для улик. Элли бросила все вещи Паульссена вместе с палитрой обратно в коробку, схватила ее и помчалась наверх.

Коробка отправится в криминалистическую лабораторию, и ей больше не придется на нее смотреть.

Она надеялась, что скоро Паульссен вообще забудется. Скотина такая.


– Ты не хочешь, чтобы твой отец попал под подозрение, правда? – Вехтер встал и принялся расхаживать взад-вперед по комнате. Это помогало ему думать. Беспокойство Ханнеса заразило и его самого. – Ты не хочешь выдавать отца. Потому что тогда ты останешься один на свете. Твой отец – солнце, вокруг которого ты вращаешься. Так ведь?

Он сам подсказывал Оливеру ответы, он ничего не узнал, не продвинулся вперед ни на шаг. Но Вехтеру нравилось наблюдать, как меняется лицо Оливера от этих словесных ударов. Каждое предложение било в цель. В Оливере не осталось ничего детского. Перед ним сидел парень, который его обманывал, вот уже несколько дней пытался жалостью к себе обвести комиссара вокруг пальца. Почему Вехтер все время сочувствовал ему? Бедный маленький ребенок в подвале? Они потеряли из-за этого драгоценное время.

Вехтер снова сел.

– И все же ты это сделал. Ты выдал своего отца. Тебе понадобилось рассказать кому-нибудь, что твой отец был на месте преступления. Ты знаешь, какие выводы я из этого сделаю?

Оливер беспомощно смотрел на свои руки, словно они принадлежали кому-то другому, и качал головой.

– Два вывода, – произнес Вехтер. – Либо ты хочешь обвинить отца, чтобы выгородить себя. Либо ты в себе очень, очень уверен.

– Нет. – Оливер поднял голову, и на какой-то момент его взгляд словно устремился на облака, которые разошлись на небе. – Больше совсем не уверен.


– Вы понимаете, что сейчас обвиняете сына в тяжком преступлении? – спросил Ханнес.

Баптист стоял возле окна, сложив руки за спиной. Жест силы. Так обычно стоят перед собственным окном.

– Он не может отвечать за то, что делает.

– Значит, вы согласны, что это сделал он?

– Нет.

– Хватит его защищать. Если он предстанет перед судом, то понесет наказание, назначаемое несовершеннолетним преступникам. Но если вы будете продолжать это безумие и докажете, что он невменяемый, то его ждет психиатрическая клиника. И оттуда он скоро не выйдет. Тогда этому не будет конца, вы понимаете? Конца не будет.

Он был готов вот-вот получить ответ. Они все еще ходили по кругу, но сегодня он должен получить ответ. Не важно, какой именно.

– Или вы жертвуете сыном? Чтобы самому выйти сухим из воды?

Баптист не обернулся, казалось, что Ханнес просто бросал камни в стену. Постепенно Ханнес начинал понимать Хранителя Молчания. Его метод позволял потратить намного меньше энергии, чтобы заставить другого заговорить.


– Это не так. Некоторые факты подтвердились, – сказал Вехтер. – Мы, между прочим, уже уверены, что твой отец был на месте преступления. Его следы и твои высказывания, а также лопнувшее алиби – этого хватит судье. А теперь я знаю, что ты в себе уверен и слышал его голос, когда был на месте преступления.

Лицо Оливера вновь стало бесстрастным и взрослым.

– Вопрос только в том, зачем он туда явился, – продолжал Вехтер. – Твой отец убил Розу Беннингхофф?

– Нет, – ответил Оливер и снова с удивлением посмотрел на свои руки. – Это сделал я.


Ханнес все еще вертелся возле Баптиста в нескончаемом танце: одинаковые вопросы, одинаковые ответы, одинаковые отговорки. Они слились воедино. Еще несколько попыток – и он прекратит допрос. Он больше не выдержит, не сегодня. Наверное, им придется его отпустить.

Он все испортил.

– Значит, вы продолжаете утверждать, что ваш сын болен психически?

– Это установят эксперты.

Ханнес насторожился:

– Эксперты… на процессе? На процессе против вашего сына? Значит, вы согласны, что Оливер убил Розу Беннингхофф?

– Нет, я с этим не согласен.

Баптист обернулся. К удивлению Ханнеса, он улыбался:

– Ее убил я.


– Ах, брось! Теперь у тебя есть ордер на арест, – сказала Элли, снова массируя Ханнесу шею.

Ей уже было немного жаль его: как у него вытянулось лицо, когда он услышал о двойном признании! Его плечи были совсем перекошены. Собственно, следовало бы их вправить, но она боялась, что Ханнес ей за это вмажет.

– И мы снова оказались в самом начале, да? Мы даже в худшем положении, чем в самом начале. Мы совсем ничего не знаем, но у нас есть еще один мертвец. Знаете что? – Ханнес вывернулся из хватки Элли, положил ключ на письменный стол и схватил куртку. – С меня хватит. Я ухожу в отпуск. Целлер только обрадуется, когда увидит мою спину.

– Иди, Ханнес, будь там! – крикнула ему Элли, но он уже вышел за дверь. Она выбежала за ним в коридор.

Он еще раз обернулся:

– Занимайтесь этим дерьмом сами.

– Оставь его, – послышался сзади голос Вехтера. – Он вернется. Покажи мне лучше нашего незнакомца.

Пожав плечами, Элли вернулась в кабинет и села за компьютер. На экране появился синтетический портрет мужского лица: человек среднего возраста, средней комплекции, в солнечных очках и бейсбольной кепке.

– Таких десятки. – Она постучала пальцем по монитору. – Этой фотографией можно подтереться. Нет никаких примет.

Вехтер, почесав голову, привел волосы в беспорядок.

– Он мне кажется знакомым.

– Но это не французы. Во-первых, они оба выглядят иначе, во-вторых, оба вчера вечером находились в камерах, когда умер Паульссен.

Может, эти двое по какой-то идиотской причине водят их за нос, а на самом деле не имеют никакого отношения к делу? У Вехтера появились такие же мысли.

– Но как же тогда наш незнакомец? Человек, который хотел убрать Паульссена с дороги по иным причинам? Забытый племянник, который намерен прибрать к рукам наследство?

– Пожалуйста, только не это! Я надеялась, что мы здесь когда-нибудь закончим. А вместо этого на нашу голову сваливается второе убийство и два признания. Этот Макс Мустерманн[56] хотя бы следы какие-то оставил? Пожалуйста, дай мне волосок с фолликулом или отпечаток пальца, make my day[57].

Глядя на Вехтера, Элли понимала, что ничего подобного они не нашли.

– Джинсовые нити, – сказал он. – Именно джинсы. Это самый трудный материал, он одинаковый у всех производителей, один похож на другой.

– В тот вечер не приходил новый сотрудник. Этот тип прокрался обманом, – сказала она. – Никто, кроме санитарки на вахте, не видел его. Все соседи сидели в своих комнатах. Сестра Ли еще раз проведала Паульссена, убедилась, что тот принял таблетки и крепко спит. Потом она ушла. Может, он уже был мертв.

Элли постучала по фотороботу незнакомца:

– Ты прикрыл волосы шапкой, ты надел джинсы и перчатки. Ты знал, что делал. И ты неглуп.

– Мы подадим в розыск, – сказал Вехтер, а Элли добавила:

– И тогда непременно отключим телефоны, потому что каждый второй идиот узнает в этом фотороботе своего соседа.

Вехтер присел на край стола и поболтал ногами, не обращая внимания на фоторобот.

– Я сам не могу с собой справиться. Я должен провести время с человеком, которого, как мне кажется, я действительно знаю.

– Ну, тогда удачи с этим типом. А я ушла. Возьми мне среднюю колу и среднюю картошку фри.

Элли ушла, оставив Вехтера сидеть перед снимком, в созерцание которого он погрузился целиком.

Глава 10

Кровавый снег

Срок проверки обоснованности ареста Оливера наступил быстрее, чем ожидал Вехтер. Он совсем недавно получил эту новость по телефону и, пыхтя, направился в комнату следственного судьи. Слава богу, они еще не начали. Оливер уже сидел там и ждал, пребывая в молчаливом ступоре после своего признания. Его окружение состояло из опекуна-представителя в судебном деле из управления по делам молодежи и двух адвокатов: сухого блондина с виллы Баптиста и молодого парня, которого взяли, казалось, для декорации. Он с важным видом листал документы. Один всегда играл роль декорации. Прокурор выглядел как стажер, у него едва успели сойти подростковые прыщи. Хенке еще не показывался. Стены комнаты, казалось, сдвинулись, в ней стало тесно, пока они ожидали. В воздухе висели страх и отчаяние сотен бедолаг, которые не знали, выйдут они из этого здания через подвал или через входную дверь. Их молекулы тонким слоем легли на стены и мебель. И избавиться от этой ядовитой испарины было невозможно, сколько ни убирай здесь.

Вехтер вышел за дверь и вынул телефон.

– Добрый день еще раз, – поздоровался он с госпожой Вестерманн из управления по делам молодежи. По телефону она казалась запыхавшейся, теплоты в ее голосе как не бывало. – Нам стоит вдвоем поразмыслить насчет этого мальчика…

– Нам?

– Если уж нам и предстоит снова выпустить его, то он ни при каких обстоятельствах не должен оказаться в родительском доме. Что должно с ним случиться? Может, его возьмут под опеку?

– Я же вам высказала свое мнение. Нельзя просто так забрать его из знакомого окружения. Это стало бы лишением свободы, вам стоило бы это знать. В среду состоится слушание семейного суда по исключению…

– Это слишком поздно. Возможно, он окажется дома уже сегодня.

– Господин Вехтер, – устало ответила женщина из управления по делам молодежи, – у нас есть клиенты, которые торгуют наркотиками и размахивают холодным оружием…

– Мальчик сам как холодное оружие. Для себя самого. Вы по крайней мере можете кого-нибудь прислать, чтобы проверить, соблюдаются ли его права?

– Мы все работаем на пределе. Я против, – ответила она, и связь оборвалась.

В комнате судьи раздался какой-то шум, и Вехтер вернулся туда.

Следственный судья вошел в комнату, и все послушно встали, загремев стульями. Оливер остался сидеть, у него был совершенно отсутствующий взгляд, и он подскочил, только когда его толкнул один из адвокатов.

– Садитесь.

Судья опустился на стул, раздвинул дужки очков, надел их на нос и зачитал оглашение дела в суде:

– …запрашивается приостановление на выполнение распоряжения о взятии под стражу Оливера Паскаля Баптиста.

– Оливер. В моем паспорте написано «Оливер». – Это, наверное, была первая фраза, которую он произнес со вчерашнего дня.

– Ах вот как? – следственный судья взглянул на Оливера поверх очков, словно впервые заметил его здесь. – Ну, да это не так важно, как бы там ни было…

– Нет. Это важно.

Председатель внимательно посмотрел на мальчика, под его взглядом Оливер съежился еще больше.

– Ордер на арест был выписан в связи с возможностью побега, но, как я вижу, мы должны пересмотреть это, – произнес он, не глядя на Оливера. – Хочет ли представитель обвиняемого высказаться по этому поводу?

– Наш клиент отправится на попечение отца, так что никакой опасности побега нет.

Прокурор вздохнул и заговорил с усердием гимназиста:

– Могу ли я заметить, что обвиняемый как раз и сбежал из родительской квартиры? Полиция разыскивала его полдня.

Следственный судья долго смотрел на него поверх очков:

– Он сбежал прямо к комиссару полиции. Господин прокурор, если так будут поступать все преступники, я останусь без работы.

С лавки защиты раздался лающий хохот, прокурор покраснел. Председатель подождал, пока воцарится молчание.

– В своем ходатайстве сторона защиты высказала сомнение о вынесенном серьезном подозрении по поводу совершения преступления. Поэтому я вызываю эксперта, господина доктора Бека.

Что он вообще здесь забыл? Тощий врач в очках занял свое место и ободряюще взглянул на Оливера, который полностью его проигнорировал. И неудивительно, что он не испытывал особого интереса. В этой ситуации он мог только проиграть: либо оказаться за решеткой, либо отправиться обратно к отцу. Все равно, сколько экспертов выступят перед ним. Вехтер вдруг понял, что здесь уже ничего не сможет исправить, будет лишь наблюдать, как Оливера выводят из игры, а вместе с ним уйдут все тайны, которые он унес с собой в подвал. Работа Вехтера была окончена. Он много часов потратил на Оливера, но все оказалось зря.

– Господин доктор Бек, вы осматривали господина Баптиста ночью, когда его застали на месте преступления?

– Его задержали не на месте преступления, – возразил Ким.

Не хватало только, чтобы он кричал, как в американских судебных сериалах: «Протестую, ваша честь!»

Судья сделал вид, что ничего не услышал:

– Вы могли бы нам рассказать что-нибудь о травмах его правой руки?

– Травму руки я не осматривал, но могу зачитать то, что написано во врачебном отчете.

Доктор положил перед собой скоросшиватель, но он мог туда и не заглядывать.

– У пациента обнаружены оскольчатые переломы второй и третьей пястной кости на правой руке. – Бек поднял руку и показал пальцем на ее тыльную сторону. – Обе эти кости можно легко прощупать.

Все в комнате, за исключением Оливера, посмотрели на свою правую руку и тут же смущенно отвели взгляд.

– Вы также осматривали тело Розы Беннингхофф, – произнес Ким. – Вы не могли бы еще раз уточнить, какой рукой был нанесен удар орудием преступления?

– Это было просто установить. Разрез был глубже слева, там он полностью перерезал сонную артерию, а с правой стороны лишь повредил. Справа разрез заканчивался так называемым «ласточкиным хвостом», который возникает, когда холодное оружие поворачивают при вытаскивании. Угол разреза позволяет сделать вывод, что преступник был такого же роста, как жертва, или ниже ее. Орудие преступления – нож – преступник вел слева направо правой рукой, стоя позади жертвы.

– Смог бы обвиняемый, имея такие травмы, держать нож подобным образом?

Вехтер постепенно начал понимать, к чему они клонят. А они сами задавали когда-нибудь этот вопрос доктору? Кто проверял, возможно ли это вообще технически, чтобы Оливер держал в руке нож? Они все исходили из того, что это как-то должно было произойти. Чудовищная ошибка – исходить из чего-либо. Прежде всего, когда на первый план выходило слово «как-то».

Немного подумав, Бек ответил:

– Весьма маловероятно. При переломе пястных костей возникает сильный отек, так что смыкание пальцев в кулак едва ли возможно.

– Это маловероятно или технически невозможно? – спросил Ким, и на его лице появилась металлическая улыбка.

– Технически сжать кулак возможно, сгиб пальцев остается подвижным. Но при этом возникает такая сильная боль, что я не считаю это осуществимым. Нет.

Прокурор вздохнул:

– У меня тоже есть вопрос к господину доктору Беку. Случалось, что боксеры получали переломы пястной кости или перелом Беннетта[58] и продолжали поединок. Стрессовый гормон, который выбрасывался в кровь, позволял это. Возможно ли, чтобы в стрессовой или исключительной ситуации человек не ощущал боли?

Врач обернулся к нему:

– Хороший вопрос, господин прокурор. Совсем не ощущать боли нельзя. Но высокий уровень кортизола и норадреналина может приглушить ее.

– Значит, все же не исключено, что обвиняемый с таким переломом мог держать нож в руке? Под влиянием экстремального стресса или паники?

– Ну да. – Бек в поисках поддержки посмотрел на судью. – Это крайне маловероятно, но не исключено…

– Вы должны определиться, – произнес судья. – Невозможно или возможно? Мы не сможем решить вопрос о предварительном заключении, если будем говорить о вероятности.

– Надеюсь, вам понятно, – начал Ким, – что вы должны ориентироваться на презумпцию невиновности? Вы ведь обвиняете мальчика в тяжком преступлении.

Бек взглянул на Оливера, который все еще сидел с отсутствующим видом, потом опять на судью:

– Я считаю, что обвиняемый мог орудовать ножом.

Судья внимательно посмотрел на Оливера, как благосклонный учитель:

– Господин Баптист, вы все еще придерживаетесь вашего вчерашнего высказывания, учитывая открывшиеся обстоятельства?

Оливер смотрел куда-то мимо, за судейскую дверь, в неопределенные дали.

– Господин Баптист?

Он вздрогнул, взглянул судье в глаза и едва заметно покачал головой, словно отказывался от предложенного леденца от кашля.

– Тогда мы не будем рассматривать дальнейшие экспертные заключения. – Судья захлопнул пурпурную папку. – Я могу попросить о ходатайстве.

Вот и все. Они потеряли Оливера. Если не случится чуда, следственное дело исчезнет в подвале, лет через пятнадцать какой-то коллега откопает его и подивится их тупости.

Но чудес не бывает.

Судья встал, а вместе с ним и все присутствующие.

– Именем народа принимается следующее решение: исполнение ордера на арест остановить.

Загрохотали стулья, загомонили голоса, захлопали папки. Вехтер вскочил в общей сумятице и поспешил к Оливеру, пока его не успели окружить адвокаты в черных робах. Они не могли вывести Оливера из игры так сразу. Пока еще нет. Оставалось еще слишком много «почему», а Оливер носил ответы в себе. Вехтеру требовалось время.

Оба адвоката отвернулись и не обращали на них внимания. Вехтер действовал на автопилоте. Когда Оливер подошел к выходу, комиссар подтолкнул его и сказал:

– Пойдем. Я отвезу тебя домой.


Элли сидела на корточках на ламинатном полу места преступления, ее места преступления. Сюда приходил один посетитель, это уже было понятно. Служба по уходу направила вчера сюда госпожу Ли, о втором сотруднике они ничего не знали. Черт побери, как же легко прикончить человека! Черт побери, как быстро из комнаты выветрился запах масляных красок! В этой комнате много дней провел жилец, и об основательной уборке, конечно, нельзя было и думать. Может, ей написать книгу, основать партию, нарисовать картину, чтобы следующие поколения вспоминали Элли? Но Паульссену и картины не помогли. Они очутились в мусорном контейнере. Ничто не помогло, человек – это скоропортящийся товар. Вздохнув, Элли встала, выпрямляя затекшие ноги.

Эта комната больше не хотела говорить с Элли, это роднило помещение с его бывшим постояльцем. Элли должна была найти незнакомого посетителя – убийцу. Убийцу двоих человек? Сначала убил одного, потом второго, а у Элли был лишь один мозг, чтобы думать. Но ведь наверняка есть свидетель, который что-то видел или слышал. Он и выведет Элли на след. Единственный человек, который говорил, что видел незнакомца, – это госпожа Майер. Ее описание преступника оказалось таким же расхожим, как и ее фамилия. Соседи Паульссена по этажу ничего не слышали, ничего не видели или ничего не хотели. Незнакомец не мог просто так разгуливать здесь. Должен же найтись хоть кто-то с острым взглядом и здравым рассудком.

Конечно! Элли стукнула себя по лбу.

Цепкие глаза за толстыми линзами очков. Две старушки в вестибюле, которые охраняли вход. Почему она сразу их не опросила? Или это уже случилось и Элли ничего путного не узнала? Она бросилась в вестибюль и сразу заметила там две седые головы. Старушки сидели рядышком здесь, на скамейке. На Элли уставились две пары бдительных глаз, непомерно увеличенных стеклами дешевых очков. Ей даже не пришлось представляться.

– Вы, наверное, та дама из полиции? – сказала та, что постарше.

Элли присела перед ними на корточки:

– Вы здесь часто бываете?

– Это самое лучшее место. Здесь все время что-то происходит, правда, Бурги? – Она ткнула подружку в бок, та кивнула.

– И вы видите всех, кто заходит или выходит, да?

– По-другому и быть не может, верно? – ответила Бурги. – Иногда нам приходится кое-чего не замечать. – Они хрипло хихикнули. Вальдорф и Штатлер[59] пансиона для престарелых.

– Речь пойдет о позавчерашнем дне. – Элли достала копию фоторобота из сумочки. – Позавчера приходил новый сотрудник и представился на проходной. У нас есть его предполагаемый портрет. Вы его видели?

Дамы взяли в руки листок, повертели его в руках, рассмотрели без очков, потом в очках, потом снова без, их губы шевелились от усердия.

Наконец они вернули фото Элли.

– Да, он был здесь. Он плохо ориентировался, – произнесла первая.

– Вам не запомнилось в нем ничего необычного?

– Ничегошеньки. На нем была шапочка, и мы не слышали, как он представился. Верно, Бурги? Мы не прислушиваемся.

– Мы не очень-то любопытствуем. – Бурги покачала головой. – Не толстый, не худой, нормальный такой…

Элли уже встала и едва не пропустила последнее слово:

– …колченогий.

Она снова присела на корточки и пристально посмотрела на старушку.

– Вы хотите сказать, что он хромал?

– Да, а разве я этого не говорила? Колченогий он.


Только в туннеле Вехтер снова начал думать. Его окутала темнота и туман нарушенных предписаний. Возле него сидел Оливер, прижимал рюкзак к коленям и молчал. Если у Вехтера ничего не выйдет, мальчик так и будет молчать, пока они не доберутся до виллы в Герцогпарке. Его холодное спокойствие испарилось, словно его и вовсе не было. Остался лишь несчастный маленький мальчик из подвала. Вехтер больше не верил ни одной из его личин.

«Кто же ты такой?» – мысленно спросил он.

В тоннеле Рихарда Штрауса образовалась пробка. Здесь всегда была пробка. Перед ними тянулась бесконечная вереница стоп-сигналов, и никакого света в конце тоннеля – лишь яркое сияние фонарей, зеленое мерцание аварийных выходов. Красные огоньки колонн экстренного вызова, голубые – путевых указателей. Словно запоздалые рождественские огни. Вехтер барабанил по рулю пальцами. Ему бы разозлиться, по-настоящему разозлиться. Пока они стояли в пробке, у него все росла уверенность в том, что он занимается ерундой. Но обратной дороги нет. Здесь, в пробке, это никого не интересовало, кроме того, он ведь был из полиции. После нескольких попыток он сумел дозвониться до районного представителя управления по делам молодежи.

– Смеешься, что ли, – ответил коллега. – Я же не социальный работник, который заходит, чтобы подержать ребенка за ручку. Ты вообще представляешь, что здесь творится прямо сейчас?

– Нет, но…

– Звони в управление по делам молодежи, социально-психиатрическую службу, хоть куда-нибудь.

– А как ты думаешь, чем я все это время только и занимаюсь?

Сотрудник вздохнул в трубку:

– Я могу послать патрульную машину, попробую. Но теперь мне снова нужно…

Связь оборвалась. Вехтер поставил телефон на крепление. Оливер смотрел в окно, словно речь шла о ком-то другом.

– Ты действительно хочешь домой?

Тот слегка вздрогнул – единственная реакция, больше ничего. Оливер смотрел в окно, хотя снаружи ничего не было видно, кроме запасного выхода, а за ним виднелся еще один тоннель.

– Ты сегодня тоже не с каждым разговариваешь, правда?

Оливер отреагировал на эту фразу точно так же, то есть никак. Вехтер сдался и включил радио. Сначала объявили о пробке, в которой он стоял, потом из динамиков полилось:

– Лучший прогноз погоды по Баварии… Пожалуйста, надевайте на колеса снеговые цепи. На границе Альп и в Баварском лесу есть опасность обрушения деревьев под тяжестью снега.

Собственно, Вехтеру нравился этот тоннель. Здесь можно было и в пробке постоять, и услышать по радио, какая снаружи погода у тех, кто не стоит в этой пробке. Какое спокойствие! Мотор урчит, из печки доносится запах оплавившегося кабеля, а из колонок льются хиты восьмидесятых, которые в его юности еще не были старьем. Оливер с отвращением поморщился.

– Мне включить другую волну?

Никакой реакции. Вехтер оставил канал «Бавария 3», снова забарабанил пальцами и пробормотал:

– All right now…[60]

И тут же осекся. Для мальчика рядом с ним уже ничто никогда не будет хорошо.

Непринужденная беседа? Он не умел ее вести, так и не научился. Если тебе нечего сказать, то лучше сидеть молча. Он-то думал, что между ним и Оливером есть какая-то особая связь. Но если такая и была, то она уже оборвалась.

Оливер был истощен, он растянул резерв сил точно до сегодняшнего дня, и больше он не станет добровольно открывать свою ракушку молчания.

– Один пфенниг за одну твою мысль, Оливер.

– Пфеннигов больше нет, – ответил мальчик, не сводя глаз с бетонной стены.

– Я знаю. А у меня до сих пор четырехзначный почтовый индекс[61].

Комиссар выпал из времени. Застрял во временной петле. Так же, как и этот мальчик, выпал из мира и очутился в нескончаемом кошмаре. Разве все они не жили в параллельной вселенной?

– Ты действительно не хочешь отправиться в пункт помощи несовершеннолетним или…

– Я хочу домой.

– Ты там будешь один. Твой папа…

– Мне все равно. Я все время был один.

Он не мог оставить мальчика одного перед виллой. Снаружи все еще находился убийца, а может, и двое убийц. Но Вехтер не мог и принудить Оливера. Это доходчиво объяснила женщина из управления по делам молодежи. В четырнадцать лет у каждого есть право на собственное несчастье.

– У тебя есть друг, которому ты можешь позвонить?

– Нет, черт побери. Я просто хочу выспаться.

«Конечно выспишься, только сначала расскажешь мне всю историю», – подумал Вехтер.

Он произнес это вслух. Или мысль вылетела, а Оливер сумел ее поймать и прочесть.

– Вы ведь уже все знаете.

– Ни черта я не знаю, – ответил Вехтер. – Вчера умер один старик.

– Ну и что? Старые люди иногда умирают.

– Его убили.

Оливер впервые взглянул на комиссара, было слишком темно, чтобы прочесть эмоции на его лице. Это был Оливер или тот ребенок-уродец, который его защищал?

На секунду Вехтер потерял бдительность: перед ним образовался просвет, и какой-то джип вклинился вперед, мигая аварийными огнями. Когда-нибудь они поставят синие мигалки на крышу и будут разъезжать, как русские олигархи.

Оливер прижал рюкзак к себе.

– Я не хотел тебя пугать, – произнес Вехтер.

– Я и не боюсь.

И это вранье. Вехтер носом чуял его страх.

– Я подожду с тобой, пока приедут коллеги.

– Мне не нужно, чтобы меня кто-то защищал.

– Иногда это неплохо – оказаться под чьей-то защитой.

Оливер молчал. Кто до сих пор защищал его? Отец? Роза Беннингхофф? Вехтер перегнулся на заднее сиденье и нащупал холодный пластик пакета для улик. Собственно, он хотел придержать эту вещицу для сегодняшнего допроса. Но до этого дело не дошло. Последний джокер.

– Мы его нашли в твоей комнате. Ты узнаешь это? – Он протянул мальчику пакет. – Можешь вынуть его оттуда. Его уже исследовали. Да и ни к чему это было, я сразу узнал запах духов.

Оливер взял пакет в руку и вытащил мягкий кашемировый шарф. Аромат распространился в машине, его Вехтер мог узнать где угодно, потому что тот запечатлелся в его памяти, смешавшись с запахом свежей крови. «Шанель № 5», так сказал криминалист и кивнул со знанием дела. Сладкий, тяжелый цветочный аромат, но это только поверхностный налет, а из-под него пробивается острый звериный запах, пропитанный феромонами. Духи для женщин, которые не хотят приятно пахнуть, а желают пометить территорию.

– Это мой. – Оливер скомкал и прижал его к груди.

– Нет, Оливер. Мы знаем, что он принадлежал Розе Беннингхофф.

– Она мне его одолжила. Когда я забыл свой.

– И поэтому он лежал у тебя под подушками?

Пальцы Оливера мяли мягкую ткань. Запах убитой женщины заполнил машину, которая за несколько секунд превратилась в тюрьму.

– Придет время рассказать всю историю.

Вереница машин продвинулась еще на несколько метров, Вехтер включил передачу. Выезда все еще не видно. Никакого продвижения вперед. Никакого продвижения назад.


Ханнес не понимал, почему Хенке хотел оставить его в этом деле. Ханнес думал, что Хенке использует любую возможность, чтобы держать его подальше от расследования. Но, к удивлению Ханнеса, его обязали присутствовать на прокурорском допросе. Хенке наверняка не считался с его мнением. Где же собака зарыта? Ханнес спешил вверх по лестнице. Подняться по лестнице можно так же быстро, как прочитать «Отче наш». Но он двигался медленно, как разбитая телега. Перемещаясь в этом темпе, Ханнес чувствовал, как течет его жизнь. Шея уже закостенела. Он опоздал. Йонна отправила его на работу. Он вдруг очутился снаружи, в куртке, с чашкой эспрессо в руке. Он был ей так благодарен за это. Ханнес не хотел позволить Хенке одному насладиться успехом при аресте Баптиста.

Он так и не ответил Йонне. Она даже не переспросила его, и Ханнес радовался этому. Может, она забудет об этом вопросе.

Почему Аня так ненавидит его?

Йонна была слишком умной, чтобы позабыть о том, что спрашивала.

На лестнице его вдруг охватило сомнение, промелькнуло рядом, словно тень. А как же Паульссен? Что с его убийцей? Почему старик не мог просто умереть от инфаркта? Или это убийство вообще никак не связано с их делом? Были же у Паульссена свои враги. Господи, только не это. Пожалуйста, только не второй убийца. Но если существовал лишь один преступник, то Ханнес сейчас шел по ложному следу.

Все уже собрались. У Баптиста сегодня был новый адвокат, мускулы которого проступали даже под плечевыми подкладками пиджака. Скорее телохранитель, чем правозащитник. Хенке вел с ним оживленный разговор:

– …прихватите ее с собой в Бад-Висзе[62]. И передавайте ей привет. Сколько вам уже лет… Ох, полиция явилась.

Хенке отвернулся. Он стал снова самим собой, мерил всех взглядом с головы до пят. Таким Ханнес знал его еще с учебы.

– Ну, теперь мы можем чувствовать себя вполне уверенно. Присаживайтесь, господин комиссар.

– Главный комиссар…

– Я так и сказал. Мы уже начали без вас, тут есть люди, которые сегодня не в отпуске.

Ханнес от возмущения открыл было рот, но сразу закрыл его. Откуда Хенке узнал, что он подал заявление на отпуск? Ну конечно. Целлер. Они неплохо наладили обмен информацией.

Баптист все еще не замечал его. Адвокат, Хенке и Баптист были треугольником внимания, Ханнесу отвели банальную роль наблюдателя. На стуле адвоката лежал мобильник. Конечно, адвокатам было известно, что состоялось судебное заседание по Оливеру. Наверняка они это обсудили. Но они еще не знали результата. Если Оливера отпустили, то Баптисту незачем было придерживаться ложного признания.

– Вы не могли бы выключить ваш телефон?

– Но, коллега, не будьте таким старомодным, – произнес Хенке. – Мы здесь наверняка не задержимся, в этом нет необходимости. Господин Баптист, мы вернемся к вам еще раз. – Он зашуршал документами. – Да, и примите мои искренние соболезнования.

– Спасибо.

– Мы остановились на вашей ссоре с госпожой Беннингхофф, не так ли? С чего все началось, повторите, пожалуйста.

Баптист откинулся назад и положил ногу на ногу. Он вел себя, как на деловой встрече, когда обсуждаются последние показатели квартала. Понимал ли он, что следующие несколько лет он проведет в тюрьме, если будет настаивать на своем? Конечно понимал. Но это был лишь фасад. Такой же блестящий и крепкий, как небоскреб, в котором размещался его офис. И как здорово он научился держать этот фасад! Может, тот стал уже независимым, жил собственной жизнью, без хозяина?

Баптист выдержал паузу, потом вздохнул.

– Работая в адвокатской конторе, она подала иск против нашей фирмы. Я счел этот поступок несоответствующим ситуации и сказал ей об этом.

– И из-за этого один человек может убить другого? – спросил Ханнес скорее удивленно, чем с упреком.

Хенке сердито взглянул на него и проигнорировал вопрос.

– И из-за этого, значит, у вас разгорелась ссора?

– У нас были не лучшие отношения. Подробности я вспомнить не могу.

– Опишите, как вы ее убили.

Ну теперь-то он должен притворяться? Волноваться хоть немного, рассказывая о том, как убивает человека? Баптист даже не пытался.

– Мы начали спорить, она стала кричать. Я взял нож с кухонного стола.

– Что за нож?

– Обычный такой кухонный нож.

Конечно, адвокат сообщил ему о ноже. Эта информация прошла через прессу. Им не стоило распространять сведения об убийце, но они с Вехтером хватались за любую соломинку.

– И что случилось потом?

– Я воткнул ей нож прямо в сердце.

– Вы не могли бы показать это нам? – спросил Ханнес.

Баптист обернулся к нему, в его глазах читалась бесконечная печаль.

– Я воткнул ей нож прямо в сердце…

– На этом мы могли бы сегодня закончить, – произнес Хенке и закрыл папку.

Ханнес покачал головой. Еще вчера у них имелось двое убийц, а сейчас они в любой момент могли остаться с пустыми руками.

Хенке сунул Баптисту формуляр протокола:

– Прочитайте, пожалуйста, это и подпишите…

Баптист взял ручку и расписался гигантскими буквами через весь документ.

Ханнес прищурился:

– Вы левша, что ли?

– Да, pourquoi?[63]

На столе зажужжал мобильник адвоката.

Ханнес покачал головой:

– Почему мы вас сразу не отправили домой?

Хенке захлопал в ладоши радостно, как ребенок:

– Да-да, и почему же не отправили?


– У вас ведь была тайна, так?

– Да, – сухо ответил Оливер. – У нас была тайна.

– Какая?

– Тайна есть тайна, правда? Об этом говорит само слово.

Оливер положил пальцы на ручку двери и подергал – напрасно.

– Очень жаль. Блокировка от детей.

– Ха-ха, очень смешно.

– Отдай-ка шарф обратно.

Вехтер протянул руку. Оливер не отпускал шарф, и комиссару пришлось вырвать ткань у него из рук. Он запихнул шарф обратно в пакет и бросил на заднее сиденье. Тяжелый запах духов улетучивался и витал над их головами, как воспоминание.

– Хорошо, тогда ты просто останешься здесь, посидишь, музыку послушаешь, пока до дома не доедем. Я вкалывал сорок сверхурочных часов, в последние дни я только и делал, что слушал твои бредни и позволял тебе на себя плевать. А теперь вот еще играю роль твоего личного шофера. Я старый дурак. Пошел ты в задницу со своими историями.

Оливер раздраженно покачал головой. Прошло пять минут, шесть, семь, восемь, а запах духов все больше угнетал их и давил. И тут Оливер начал говорить, словно умирающий от жажды человек, который мелкими глотками пьет яд. Он рассказывал о том, что произошло несколько месяцев назад.


Это было вечером, после того как случилась крупная ссора, самая крупная ссора, и он больше не узнавал ее. Он даже не мог вспомнить, о чем шла речь, а потом все расплылось в голубом тумане, и он ушел. Может, это и к лучшему.

Было уже поздно, когда он позвонил. Она стояла на пороге в ночной рубашке, с шалью на плечах, лицо без макияжа. Она уже спала к тому времени, как он пришел. Он еще никогда не видел ее без макияжа. Ему не следовало приходить.

– Что ты здесь делаешь в такое время? О господи, ты себя в зеркале видел? Проходи!

Она втащила его в комнату. Дверь за ним захлопнулась на замок, оградив от шума и подъездного сквозняка. Она взяла его лицо в ладони и внимательно осмотрела.

– Что с тобой случилось? Кто это был?

Он отпихнул ее руку – она делала ему больно. Вся левая половина лица горела огнем. Наверное, он выглядел как зомби.

– Погоди-ка, – сказала она, – у тебя кровь, мы должны об этом позаботиться.

Она провела его в ванную и усадила на табурет, смазала мазью скулы. Было так больно, словно его снова избили, но он внутренне прощал ее, это он умел хорошо. Она заговорила с ним, ее голос звучал, будто из-под воды. Он понимал слова, но не осознавал их смысла.

– …да расскажи уже, что произошло.

Это не помогало, ему нужно было вынырнуть. Он не имел ни малейшего понятия о том, что произошло. Если он слишком долго будет находиться внутри себя, то потом не сумеет вернуться. Она внимательно посмотрела на него и направилась в кухню. Он побрел за ней, как пес. А что ему еще оставалось делать?

– Я сейчас позвоню Лорену.

– Нет!

– Почему нет? Он ведь будет беспокоиться. – Она уже схватила телефонную трубку.

Он умоляюще сложил руки:

– Нет. Пожалуйста, нет.

Она смотрела на него, раскрыв рот. Так прошло несколько секунд, пока она не поняла:

– Это сделал он?

Как он мог ответить на этот вопрос?

Ее лицо окаменело.

– Я звоню в полицию.

Она уже набрала номер, но он вырвал у нее из рук телефон, швырнул на паркет, так что батарейки выскочили и разлетелись по комнате.

Он издал протяжный звериный вой, всхлипывания сотрясали его тело. Он слышал себя словно со стороны. Она положила руки ему на плечи, прижала к себе, он уткнулся в нее лицом, зарылся в мягкую шерсть ее шали. Она хорошо пахла и крепко держала его, пока всхлипывания не прекратились. Только дрожь осталась – озноб охватил его изнутри и сотрясал грудную клетку.

– Я могу у тебя переночевать?

Она молча отвела его в спальню. Каждое движение отдавалось болью в мышцах. Она уложила его на большую кровать, он лег головой на ее плечо, теплое, пахнущее сном. Наверное, так бывает на самом деле, когда лежишь рядом с матерью. Как давно это было! Он уже и вспомнить не мог.

– Ты же дрожишь.

Она привлекла его ближе к себе, он сопротивлялся, не хотел, чтобы она его трогала. Его лицо покраснело и опухло, ребра болели от прикосновений.

– Ш-ш-ш. Я буду внимательной, не бойся.

Он сдался, и она обвила его руками. Лучше всего было сдаться. Это он выучил хорошо. Тогда будет не так больно. И он хотел, чтобы она его обнимала, как его уже не обнимали многие годы. Никто не обнимал.

– Я посмотрю на тебя.

Она стащила с него футболку и покрыла легкими поцелуями его синяки. Он вздрогнул.

– Пожалуйста, не надо.

– Тихо. Ш-ш-ш. Закрой глаза.

Кончики ее пальцев скользнули по животу и забрались под резинку его шортов.

– Нет, – машинально произнес он, но тело предало его.

Он повиновался и закрыл глаза, остался в темноте, наедине с ее прикосновениями и тяжелым запахом духов. Послышался шорох, и аромат ее парфюма дурманил его, под его руками оказалась ее мягкая ночная рубашка. Она села верхом, и он кончил в тот же миг, когда в нее вошел.

Она весело рассмеялась, а в его голове что-то лопнуло, словно натянутая струна. Он свернулся калачиком, голый и уязвимый, как моллюск с раскрывшимися створками раковины, в которую беспрепятственно попадали ее слова:

– Не плачь. Я же рядом. Все будет хорошо.


– Тогда тебе было еще тринадцать, да? – спросил он.

– Да.

– И как долго это у вас продолжалось?

– За три недели до… – Голос Оливера осип.

– До убийства?

Он кивнул.

– Ты ведь был еще один раз в квартире, правда? Ты был возле трупа.

Оливер дернул себя за прядь с треском, от которого волосы у Вехтера на шее встали дыбом.

– Я ждал в подвале, пока не убедился в том, что он ушел. Потом поднялся снова. Я надеялся, что она хотя бы уложит меня на диван, всего на одну ночь. Куда мне было идти?

Вереница машин продвинулась еще немного.

– Я отпер своим ключом. Она мне дала ключ, уже давно. Я звонил, думал, там никого нет. Я заглянул в жилую комнату, и потом…

Он прикрыл рот ладонью.

– И что потом?

– Там повсюду была кровь. А потом снаружи раздались крики. И я хотел убежать прочь. Прочь оттуда.

– Ш-ш-ш, – произнес Вехтер. – Теперь я отвезу тебя домой.

Однако он не был уверен в том, что Оливера стоит оставлять одного в пустом доме с его воспоминаниями. Мог ли он так поступить? Имел ли право заставить мальчика пережить все это еще один раз, а потом оставить одного? Но Вехтер не был психологом. Он был полицейским. Он не мог никого спасти, он умел лишь распутывать дела. Спасать должны были другие люди.

Оливер молчал, пока они не доехали до виллы. Поднялся ветер, создавая перед ними пелену снега, сухие ветки деревьев бились о бетонные коробки. Вехтер вышел из машины и прищурился, мелкий ледяной дождь хлестал по лицу. Он обошел вокруг машины, открыл пассажирскую дверь и взял у Оливера рюкзак.

– Выходи. Ты дома. У тебя есть ключи?

– Да.

Оливер вышел и заморгал от дневного света. На нем были лишь шерстяная кофта и футболка с капюшоном, его пуховик оставили как улику в технико-криминалистическом следственном отделе. На ногах – все те же рваные матерчатые тапочки. Бедные богатые люди.

– Ну, тогда пока.

Оливер не ответил, он взял рюкзак и зашагал прочь от Вехтера к входной двери. Контрольная лампочка сигнализации не горела. Дверь гаража была приоткрыта. Наверное, его отец покидал дом в спешке.

Не хватало лишь одного куска головоломки. Куска, о котором он еще никогда не спрашивал, потому что поначалу слишком многих фрагментов недоставало.

– Оливер?

Мальчик остановился, спина его напряглась.

– Почему тебя бил отец?

Оливер обернулся, он трясся от холода в тонкой кофте, подбородок дрожал.

– Это мой последний вопрос. После этого ты меня никогда больше не увидишь.

Мальчик покачал головой, словно Вехтер был неизлечимо туп.

– А вы сами не можете сообразить?


Его ключ провернулся в замке двери в квартиру Розы. Не важно, насколько она задержится на работе, он собирался подождать ее здесь. Сегодня он узнает, что случилось, почему у нее больше нет на него времени. Почему она вела себя с ним в последние недели как с надоедливым школьником. Он посидит на диване, пока она…

– Роза!

Она стояла в коридоре. Взглянула на него, удивленно подняв бровь:

– Да, что такое?

– Почему ты не на работе?

Он все еще ждал у открытой двери, она не пригласила его войти. Раньше она, положив ему руку на плечо, сразу вела его в квартиру, варила какао на кухне, прибавляла отопление, потому что он постоянно мерз. С лестничной клетки дуло. Он проскользнул внутрь и прикрыл за собой дверь.

– Я уволилась. У тебя что-то важное? У меня много дел.

Важное? Вдруг он сам себе показался смешным. Никого не интересует его нытье. Он снова опозорился.

– Уво… лилась?

– Я переезжаю. Хотя и не сразу же…

– Почему… куда… Почему ты хочешь уехать?

Его голос сорвался на фальцет. Он звучал как ломающийся голос маленького мальчика. Он ненавидел себя за это.

Она все еще стояла там, такая же прекрасная, как всегда, каждая прядь словно отлита из металла, а на лице – ироническая усмешка. Будто она стала чужим человеком. Он хотел видеть прежнюю Розу. Но незнакомая женщина лишь спросила:

– Разве я должна перед тобой отчитываться?

Она развернулась и ушла в жилую комнату. Ему снова пришлось бежать за ней, как всегда. Он бегал за ней.

– Но… но… – Он хотел себя остановить, но с губ слетела фраза, словно позаимствованная из плохой мыльной оперы: – Но что будет с нами?

Теперь сказанного не вернешь, и он в ту же секунду захотел умереть.

Она пожала плечами, рассмеялась, хотя уголки ее губ были опущены вниз.

– С кем это – «с нами»? – Она потрепала его по волосам. – Ах, Оливер, ты на самом деле милый. Ты воспринимал это всерьез? Ступай домой, найди себе хорошенькую подружку.

Но… Он вовремя удержал внутри эти слова. «Ты была моей мамой. Ты была моим домом. Мы были вместе». Его лицо горело огнем, словно она дала ему пощечину. Он обхватил себя руками и сказал первое, что пришло в голову, только чтобы защититься, только чтобы показать: он может за себя постоять.

– Мой папа тебя прикончит.

Она рассмеялась. Она хохотала ему в лицо, запрокидывая голову, он мог видеть ее белые зубы.

– Да, я очень боюсь твоего большого и сильного папу! Давай его спросим? Давай же спросим его, как он хочет меня прикончить!

Прежде чем он успел отреагировать, она схватила трубку и нажала на кнопку быстрого набора номера.

– Алло? Лорен, мой любимый? Твой сын как раз у меня.

Оливер хотел выхватить у нее телефон, но она увернулась. Он бежал вслед за ней, тянулся, но она держала его на расстоянии вытянутой руки.

– Прости за беспокойство, но твой сын считает, что ты хочешь меня прикончить. Да, я тоже не знаю, почему у него родилась такая мысль. Но не утруждайся. Я даже этому рада.

Он снова попытался выхватить трубку, но она опять не дала ему шанса. Она была выше его.

«Отдай ее, черт подери, отдай же ее мне!» – мысленно кричал он.

Она хихикала, пряталась за диваном, словно в какой-то игре, и прижимала трубку к уху.

– Мне очень жаль, дорогой Лорен. Твой сын оказался лучшим любовником, чем ты, но проигрывать он еще не научился. Au revoir![64]

Она нажала на красную кнопку. Он замер, все желания, все силы покинули его тело. Сердце билось о ребра, оно соображало быстрее, чем его совершенно пустая голова, пока не наступил шок.

Роза подошла ближе, наклонилась к нему. Ее лицо оказалось прямо перед ним. Тонкая линия рта, в уголках виднеются белые пятна. Она произнесла лишь одно слово:

– Беги.


За одну минуту обстоятельства снова кардинально изменились. У Оливера был отличный повод взять в руки нож. Вехтер проклинал себя за то, что решился на такое в одиночку, и теперь он стоял наедине с Оливером на заснеженном въезде. А признания Оливера растворялись, исчезали вместе с облачками пара, вырывавшимися у него изо рта.

Что там сказал врач о возможной причастности Оливера? Уверенность, граничащая с вероятностью, или что-то в таком роде? А если все же он не был до конца уверен?

– Ты ведь понимаешь, что это могло послужить для тебя мотивом?

Лицо Оливера исказилось и превратилось в гримасу:

– Убирайтесь! Вон с нашего двора!

Он толкнул Вехтера рюкзаком в грудь, отпихивая назад. На его лице отражалась чистая ненависть.

– Вон с нашего двора!

Вехтер отступил на несколько шагов и, защищаясь, поднял руки:

– Теперь я тебя точно не оставлю дома одного. Об этом можешь забыть.

– Мне не нужны защитники. Убирайтесь!

– Успокойся, Оливер…

Вехтер сделал несколько шагов к мальчику, схватил его за плечи. Послышался нарастающий шум мотора, а затем стих. Громко хлопнула дверь внедорожника.

Мальчик начал выворачиваться из рук комиссара. Вехтер машинально схватил его покрепче.

– Помогите! – закричал Оливер.

Из джипа, припарковавшегося на другой стороне улицы, вышел сосед, он обернулся и подошел к ним ближе.

– Оливер, с тобой все в порядке?

– Уберите от меня свои руки! – Оливер вдруг крикнул соседу: – Помогите! Я не знаю этого человека!

– Сейчас же отпустите мальчика!

Сосед подошел еще ближе, угрожающе сжав кулаки.

Вехтер поднял руки:

– Уголовная полиция.

Одной рукой он вынул свое удостоверение и показал соседу.

За его спиной дверь захлопнулась. Трижды щелкнул замок, замигал красный глаз сигнализации. Оливер окопался в крепости Баптиста.

Один. Четырнадцатилетний мальчик обвел его вокруг пальца. Вехтер неистово давил на звонок и колотил в дверь кулаками. В коридоре загорался и снова гас свет. Оливер больше ему не откроет.

Он все еще зачем-то держал в руке удостоверение, потом медленно убрал его в карман и, положив руку на плечо соседу, сказал:

– Вы поступили правильно!

Тот, ошеломленный, остался стоять на въезде, а Вехтер сел в машину и уткнулся лбом в руль.

Он ошибся. Все время ему казалось: дело раскроется, как только он узнает от Оливера, что тот видел в день убийства. Но от Оливера нельзя было ничего добиться, кроме спутанных обрывков воспоминаний. Вехтер продумал все недостаточно глубоко. Недостаточно часто задавал вопрос «почему». Почему Баптист избил сына? Почему Оливер часто ходил к мачехе, если их ничто не связывало? Вехтер не знал предысторию.

И он уделял слишком мало внимания тому, кто все это время стоял в стороне и наблюдал за тем, как разворачивается сценарий. Если бы он только дописал свой отчет о версиях!

Он вытащил телефон и вызвал патруль. Может, Оливер впустит его коллег. А может и нет. На экране он увидел, что Элли пыталась ему дозвониться. И еще прислала текстовое сообщение. Элли умела даже в них выражать свое возмущение.


Где ты шляешься? Свидетельница в доме престарелых сказала, что незнакомец хромал. Ты докумекал? Беги на всех четырех. С приветом, Элли.


Конечно он докумекал. Теперь он знал, кого напомнил ему фоторобот таинственного незнакомца. Они слишком сосредоточились на том, чтобы видеть в нем мужчину.

Он набрал номер, но не Элли, а кинолога:

– Привет, Томас. Ты не окажешь мне услугу? Я могу еще раз заказать собаку? Да, я знаю, что у него тоже есть имя. Рокко.


Наконец звонки и стук стихли. Толстяк ушел, и он снова решился вздохнуть. В доме было ужасно холодно. Оливер швырнул рюкзак в прихожей и пнул его так, что тот заскользил по плитке. Кто-то должен постирать его. Кто-то. Он не знал, он просто не представлял, как это делается.

Один – это по-настоящему один.

Его руки все еще дрожали, лицо горело. Он стоял рядом, он сам это видел. Он до сих пор чувствовал ее кожу под своими пальцами. Оливер потер глаза, чтобы избавиться от эха воспоминаний. Слишком многие хватали его, толкали, тащили. Он больше не хотел, чтобы его кто-нибудь хватал.

Он прошелся по первому этажу и включил все обогреватели. Пахло заплесневелыми овощами, кто-то ведь должен это убрать. Ну кто-то же должен. Когда-нибудь папа вернется, это точно. Папа о нем позаботится. Он повторял это как заклинание против голосов прошлого, которые будоражили его изнутри. Папа позаботится. Его руки больше не дрожали, но сердце по-прежнему билось, оно и дальше отбивало свой сумасшедший барабанный ритм. Он хотел лишь подняться наверх и забраться под гору одеял, заснуть. Когда он проснется, это наверняка пройдет. Эта мысль утешала.

Барабанная дробь сопровождала его на лестнице. Положив руку на ключицу, он мог почувствовать пульс под кожей. Голос толстяка звучал у него в ушах: «Его убили».

В коридоре он остановился. Все двери были открыты. Дверь в его комнату, которая все время, всегда, должна быть закрыта, была распахнута настежь – холод пробрался внутрь. Он заставил себя пойти дальше, невзирая на детский страх, что за дверью мог прятаться человек в черном. А под кроватью притаилось существо с пылающими глазами. Или грабитель. Или убийца. «Вчера умер один старик». Что за чепуха! Старики всегда умирают.

Он толкнул дверь и включил свет, чтобы прогнать монстров. Окно тоже было нараспашку. Матрасы стащили с кровати, одеяла лежали кучей на полу. Дверцы шкафов открыты, в письменном столе все перевернуто. Его комната, его пещера. Порыв ветра залетел в окно, потрепал одеяла. Он знал, что больше не сможет спать в этой комнате. Она стала чужой. Она всегда была чужой, она принадлежала кому-то другому.

Кому?

Вчера он страстно желал вернуться домой. Cейчас же он хотел поскорее убраться отсюда. У него никогда не было дома. Но куда же ему идти?

Оливер снова спустился в холл, который считался жилой комнатой. Ветер протяжно завывал вокруг дома, его порывы заставляли ветви деревьев стучать по плоской крыше. На диване лежало покрывало, Оливер сел и завернулся в него. Отсюда он мог видеть все окна и дверь. Его сердце стучало в ритме спид-метала. Наверное, можно всю жизнь прожить с таким бешеным сердцем.

Ему некуда пойти.

Он везде лишний.


Что-то темное скользнуло мимо Вехтера и пробежало по брусчатке, покрытой ледяной коркой. Он потряс головой, избавляясь от наваждения. Только теперь он заметил, что это – его собственная тень. Он развернулся и посмотрел на небо. Бледный солнечный диск виднелся за одеялом облаков, его лучи наделяли тени углами и гранями, словно покрытыми тонкой вуалью. «Поверни свое лицо к солнцу…» Вчера Ханнес слушал эту песню в кабинете, и теперь она вспомнилась Вехтеру. Музыка его странным образом тронула, в ней было что-то хорошо знакомое, какой-то ритм, отвечавший его глубинной сущности. «Поверни свое лицо к солнцу, тогда за тобой будет следовать тень». Вехтер любил, чтобы его тень находилась в том месте, где он мог ее видеть.

Рокко махал хвостом и натягивал поводок.

– Пойдем? – спросил хозяин собаки, а сотрудник отдела криминалистической техники, державший в руках чемоданчик, мерз и переступал с ноги на ногу.

– Конечно.

Дверь в дом церковной общины оказалась открыта, но в коридорах было еще темно. Вехтер пошел вперед, вверх по лестнице до третьего этажа, где горел свет. Когда он приоткрыл дверь, то услышал музыку и почувствовал запах куриного супа. Музыка стала громче, когда они проходили по коридору, – играла тирольская фолк-группа. Дверь была нараспашку, оттуда валил пар, а посреди комнаты спиной к ним стояла женщина и подтанцовывала, двигая бедрами под белым фартуком. Из двух кастрюль, которые бурлили на плите, с шипением вытекал куриный суп, вентиляционная вытяжка работала на полную мощность, а из радиоприемника лилась музыка на четыре четверти.

– День добрый! – крикнул Вехтер сквозь весь этот шум.

Женщина обернулась. Это была секретарша пастора. Сегодня она работала в поварской куртке, из-под чепчика по вискам стекал пот.

– Вы приехали слишком рано. – Она протерла стекла очков фартуком и снова водрузила их на нос. – Ах, это снова вы, господин главный комиссар.

Вехтер вытащил удостоверение:

– У вас чудесно пахнет, но, к сожалению, мы не сможем остаться на обед. У вас есть право полного пользования квартирой?

Женщина встала перед ним, расставив ноги и скрестив руки на груди, представляя собой олицетворение полного права пользования квартирой:

– Конечно.

– Вы позволите, мы осмотрим вещевой склад?

– Конечно. Я отсюда не могу отлучиться, так что найдете его сами. Он в подвале, вниз по коридору. – Она наклонилась к Рокко, и суровое выражение ее лица сменилось материнским: – Собачка хочет колбасный хвостик?

Томас печально покачал головой:

– Коллега, к сожалению, на службе. Можем ли мы чуть позже еще раз зайти?

Она рассмеялась:

– Тогда пусть проходит мимо кухонной двери, этот ваш господин коллега.

Женщина перебросила полотенце через плечо и вернулась к своим кастрюлям. По радио Флориан Зильберайзен[65] запел «Польку серебряных ложечек».

В подвальных коридорах стояла монастырская тишина, сверху не доносилось ни одной ноты польки, даже шум транспорта с Унгерерштрассе не долетал. Вехтер присел перед Рокко на корточки и открыл пакет для улик с темным четырехугольником ткани, на которой еще висели остатки клейкой ленты.

Пес жадно понюхал его.

– Теперь покажи, что ты можешь, коллега.

Томас зашуршал в кармане пакетом, и Рокко сорвался с места. Его язык висел сбоку, с него на ковровое покрытие стекали капельки слюны. Он тащил поводок за собой, им пришлось бежать, чтобы поспеть за ним. Пес следовал по какой-то незримой линии, которую видел лишь он. След привел его в комнату размером с молитвенный зал, заставленную мешками и вешалками.

На длинных столах лежали кучи свитеров, штанов, пальто, кое-что отсортировано, кое-что – в беспорядке. В углу стоял маленький столик со швейной машинкой, рядом с ней и на полу громоздились целые горы одежды. Новые вещи были сложены в голубые мусорные пакеты, стоявшие в углу. Кто должен все это надевать, кто должен чистить, штопать и зашивать, вешать на плечики, покупать?

Он на самом деле не желал найти то, что искала собака. Он хотел довести расследование до конца и одновременно боялся этого.

Рокко взвизгнул. Он ловко пробрался между двумя полными сумками с надписью «ИКЕА» и зарылся носом в вывалившиеся вещи. Так много запахов, наверное, это сущий собачий кошмар. Пот, духи, моющее средство, спрей от моли. Рокко фыркнул, махая хвостом, и ткнул носом в одну из сумок. Пес вытянул передние лапы, опустил морду и залаял.

– Браво, Рокко.

Томас вытащил из куртки шуршащий пакет с собачьими кексами. Сотрудник отдела криминалистической техники надел перчатки и опустился перед мешком с одеждой на колени. Он доставал оттуда вещи – уже отсортированные женские платья.

Увидев одно из них, Рокко протяжно заскулил, все его тело напряглось.

Это было платье с длинными рукавами из африканского материала, плотного хлопка яркой расцветки. Зимнее платье. Каемка его была усеяна маленькими темными пятнышками. На фоне ярких красок их можно было бы принять за узор, если бы они не были столь хаотично расположены.

Она оказалась весьма хитрой особой. Это был почти равный противник, которым владела страсть, ставшая роковой. Джудит Герольд никогда ничего не выбрасывала. И где можно спрятать платье лучше, чем среди сотен других?

– Нам нужно осмотреть кухню, – сказал Вехтер. Он знал, что там обнаружит. Где же еще она могла спрятать что-то, если это было жаль выбросить?

– Но собака должна подождать снаружи, хорошо? – крикнула секретарша пастора.

Она мелко резала черный корень под звуки цитры. Кончики ее пальцев и фартук были испачканы коричневой смолой. Она вытерла руки кухонным полотенцем, но напрасно, пятна не отходили. Вехтер подошел к ней, посмотрел на нож в ее руке, на то, как он без труда проходил через овощи: вжик – вжик – вжик – вжик, словно они были из желе. Как красиво он смотрелся в ее руке, как элегантно! Этот нож не был создан для кухни общинного дома.

– Откуда он у вас?

– Из пожертвований, – ответила она. – Я всегда пересматриваю ящики с домашней утварью на предмет того, может ли мне что-нибудь пригодиться.

– Когда вы нашли его?

– Неделю или две назад. Я точно не могу сказать.

– Вы знаете, кто его принес?

– Нет, такими мелочами я не интересуюсь. Люди просто оставляют у нас ящики, а сотрудники сортируют вещи на складе. Только потом они попадают ко мне.

Вехтер протянул руку:

– Могу я взглянуть на него?

Она неохотно расставалась с ножом, казалось, она с ним сроднилась. Женщина нерешительно протянула нож комиссару и разжала пальцы один за другим. Как только Вехтер коснулся его, он сразу заметил красный четырехугольник и японские иероглифы.

– Мне очень жаль, – произнес он. – Боюсь, нам придется изъять его.

– Но… это же мой лучший… – Она сглотнула. Ее раскрасневшееся лицо вмиг побледнело, она прикрыла рот ладонью и выбежала из кухни.

Вехтер поднял нож, он поблескивал в солнечных лучах, падавших из окна. В углах кухни появились тени.


Ханнес бросил трубку на зарядную станцию. Они распутали дело, нашли убийцу. Два признательных показания, ради которых они позволяли водить себя за нос, два признательных показания – в мусорную корзину, вся работа насмарку. Не каждый день его можно так объегорить. Сегодня ночью он снова не поедет домой. Он скучал по Йонне и разговорам с ней шепотом в темноте, когда между ними сопели спящие дети. И он все еще не ответил на вопрос: почему Аня так его ненавидит?

Но если он ответит, что случится тогда? Он больше никогда не сможет вернуться домой. Все было хорошо, пока не приехала Лили. Он так стыдился этих мыслей, что его лицо начинало гореть. Эта мысль затмевала даже беспокойство о Лили.

Дверь в кабинет распахнулась с такой силой, что ударилась о стену.

– Господин Брандль, как хорошо, что мы встретились. – Целлер воздел руки, как проповедник. Вслед за ним в комнату вплыл, словно на буксире, прокурор Хенке.

Ханнес машинально поерзал на стуле, отодвигаясь назад, и врезался в стену. Пути к отступлению не было. Как бы ему от них скрыться? Поможет ли спонтанное самовозгорание?

– Мы как раз были на месте, решили лично поздравить вас с успешным результатом расследования.

Они стояли перед его письменным столом в черных мантиях, словно две вороны, на лицах – сытые улыбки.

– Спасибо, – ответил Ханнес, переводя взгляд с одной вороны на другую. Они пришли сюда не для того, чтобы произносить елейные речи. Для этого они выглядели слишком довольными.

– Что вам от меня нужно?

– Вам же наверняка понадобится ордер на арест. Мы об этом позаботимся, не так ли, господин Хенке?

– Ну конечно. Я организую его вам так скоро, как только смогу. – Прокурор оперся о стол, оставив жирные отпечатки пальцев на искусственном покрытии. – Кстати, об аресте: скоро срок проверки обоснованности ареста господина Баптиста. Просто чтобы вы знали.

Где Элли, где Вехтер, где Хранитель Молчания, когда Ханнесу так нужна кавалерия?

– К вашему сведению, – Целлер бросил ему на стол розовый бланк ордера на арест, поверх всех документов, с которыми Ханнес работал, – тут вы немного перегнули палку, верно, господин Брандль?

– Баптист избил сына до полусмерти. – Ханнес отпихнул документ. – Что не так? Это недостаточная причина для ареста?

– Но, прошу вас, из-за этого не стоит никого арестовывать. Из-за какой-то семейной ссоры? Государство не может настолько вмешиваться в семейные дела. Когда, кстати, начинается ваш отпуск?

Жалкая попытка прикрыться заботой о сотруднике – это было видно сразу, и то, что за этим стояло, Ханнесу не понравилось.

– Я передумал. Доведу расследование до конца.

– У вас есть преступница, арест которой – только вопрос времени. Возвращайтесь лучше к работе, когда решите свои семейные проблемы.

– Какие проблемы? – алчно глядя на него, спросил Хенке.

– Ваша дочь сбежала из дома.

Ханнес сидел, разинув рот от удивления. Неужели Целлер..? Или все же нет? Почему бы ему сразу не подать объявление в «Вечернюю газету»: «Сбежала дочь главного комиссара, расследовавшего убийство»?

– Она идет по вашим стопам, господин Брандль, – сказал Целлер. – Все время бьется головой о стену. Вы и раньше были таким бунтарем?

– Послушай, Берни, сейчас ты несправедливо поступаешь с господином Брандлем. – Хенке сиял от удовольствия. – Мы же учились вместе.

– Ах, господин Брандль, я все время забываю о том, что вы окончили университет, по вам ведь этого не скажешь.

– Мы не часто пересекались, у нас были разные факультативные предметы, – ответил Хенке. – Но я должен признать, что господин Брандль уже тогда выделялся среди студентов необычной манерой общения…

– Такой же необычной, как и его политическая деятельность, не так ли?

Они язвительно ухмылялись, как пара комиков.

Ханнес хотел вскочить, но его ноги словно парализовало.

– Что вам от меня нужно?

Улыбка Целлера мгновенно исчезла с его лица, уголки губ опустились, словно он внезапно включил кнопку гравитации.

– Господина Баптиста сегодня отпустят из-под стражи. Я позабочусь о том, чтобы для вас все прошло без последствий. Вы же знаете, я всегда стою горой за своих людей. – Он подмигнул. – Лучше, если вы все-таки уйдете в отпуск. Я уверен, вам нужно взять небольшой тайм-аут.

– Спасибо, но я уйду в отпуск, когда мне будет нужно. Что там с Баптистом? Ему предъявили обвинение?

Целлер оперся на столешницу и склонился над Ханнесом, от него несло сигарами.

– Это больше не ваша проблема. Лучше уйдите с линии огня.

– Иначе что?

Целлер молчал, его пальцы стучали по столу.

– Что вы здесь делаете? – спросила Элли.

Saved by the bell[66]. Долго ли она стояла в дверях и слушала?

Хенке бодро подошел к ней:

– Госпожа Шустер! Как вижу вас, так кажется, что солнце всходит. Хорошо, когда в отделе работает женщина, правда?

Он ухватился за ее пальто, но Элли вывернулась:

– Спасибо, но я могу спуститься по канату с высотки и обезвредить двухметрового скинхеда. С пальто уж как-нибудь сама справлюсь. – Она переводила взгляд с Хенке на Целлера, упершись руками в бока. – Могу поспорить, что вы уже собирались уходить.

– Вы умеете читать мысли? – спросил Целлер. – До свидания, господин Брандль. И подумайте над тем, о чем мы говорили. – Он постучал по столу и развернулся. – Пойдемте, господин прокурор.

Элли прикрыла за ними дверь и внимательно взглянула на Ханнеса:

– Что им было нужно?

– Побить лежачего.

– Ах, Ханнес…

– Да все в порядке. – Он резко развернулся на стуле, чтобы Элли не заметила, как горит его лицо.

– Они хотят любой ценой помешать тебе перейти на место Михи, когда тот уйдет на пенсию. Потому что ты – патлатый бунтарь.

– Михи еще далеко до пенсии. Он не может уйти.

Он прижал костяшки пальцев к глазам, в голове поднялось давление, как в громадном баллоне, который вот-вот лопнет. «Мне вообще должность Михи до лампочки», – хотел добавить он, но почувствовал, что сама мысль была лживой.

– Михи звонил, сказал, что нашел орудие убийства. Наверное, Джудит Герольд так от него избавилась. Это наша женщина.

– Я знаю.

– Разве тебя это не радует?

Женщина? Очень смешно. Документ Целлера все еще лежал на столе, а под ним покоились его собственные бумаги. Ханнес отодвинул стопку листов, и она упала на пол. Весь порядок нарушился, бумаги разлетелись по полу.

Элли покачала головой:

– Ух ты! Рок-н-ролл для чиновников.

Ханнес встал, его колено хрустнуло. Все его мускулы были напряжены и расслаблялись очень медленно.

– Мне нужно выйти отсюда. Хочу чего-нибудь поесть.


Перед входом ледяной ветер продул его до печенок и развернул влево, прежде чем Ханнес успел прикурить первую сигарету. Товарный поезд стучал по рельсам позади них, заглушая все звуки. Элли указала на маленький белый фургон доставки на противоположной стороне Орлеанштрассе. Втянув голову в плечи, они перешли улицу. Из-за ветра и шума создавалось впечатление, что где-то рядом громыхает настоящий хэви-метал.

Хозяин закусочной как раз собирался закрыться, но остановился, заметив клиентов.

– Я уже заканчивал работу.

– Что у вас осталось? – поинтересовалась Элли.

– Мясной паштет.

Элли беспомощно посмотрела на Ханнеса, тот пожал плечами в ответ.

– А у вас есть что-нибудь без мяса? Картошка фри? Подсушенные булочки? Хоть что-нибудь? – спросил он.

– Остался только паштет.

– Но я так есть хочу… – Собственный голос напомнил Ханнесу хныканье капризного малыша.

– Тогда два паштета и две колы, – решила Элли и шлепнула двадцаткой по стойке.

Вскоре перед каждым оказался толстый, блестящий жиром ломоть из перекрученного мяса в картонной тарелочке. К такому он не притрагивался уже много лет. Что на это скажет его желудок? Ханнес решительно окунул кусок паштета в горчицу и положил на язык. Вкус такой же, как и прежде.

– Они не станут писать на Баптиста жалобу, да? – спросил он. – Они постараются, чтобы процесс прекратили или наложили денежный штраф, который тот заплатит в отдельной кассе. Баптист отправится домой и продолжит избивать сына, пока тот не превратится в развалину.

– Господи, Ханнес, давай сделаем паузу. Конечно же, ему предъявят обвинение. Они ведь не смогут все это игнорировать.

– Ты не слышала их. Почему ты меня не спасла раньше?

– Я не могу просто так ворваться в кабинет, когда у тебя начальник. Ну хорошо, мне было любопытно. За что они тебя так ненавидят? Потому что у тебя неправильный партбилет?

Ханнес выпрямил спину.

– Никогда в жизни не состоял ни в какой партии. – Он подобрал остатки горчицы. – Ты знаешь, что в животном жире сохраняется не только вкус, но и эмоции? Страх, агония, вся боль животного – в жире этого паштета. – Ханнес покосился на ее тарелку: – Ты больше не будешь?

Элли пододвинула паштет к нему и вытерла губы:

– Можешь забирать.

Он принялся за вторую порцию. Еще один товарняк прогрохотал мимо. Кровь вновь медленно заструилась по венам Ханнеса.

– Я все еще никак не возьму в толк: мы тут пашем дни напролет, а Вехтер вдруг приводит какого-то Шарика, и тот распутывает дело. Вжик!

– Вопрос в том, почему этот пес не обнюхал все на складе на следующий день после убийства. Что мы пропустили?

– Я был глуп, как пробка, Элли. Целлер прав. Я зря сосредоточил все свое внимание на Баптисте.

– Мы бы не докопались до сути, если бы не раскрутили эту парочку. Все здесь взаимосвязано.

– Но где же связь? Какой мотив у соседки?

– Я надеюсь, это она нам расскажет сама.

– Я тоже на это надеюсь. – Вехтер вышел на свет уличного фонаря, его лицо выглядело бледным на фоне темного пальто. – Там, на факсе, лежит ордер на арест, так что у нас есть работа. Ползите отсюда.


Наверное, он заснул. Шерстяное покрывало сползло на пол, Оливер ужасно замерз. Когда он открыл глаза, сердце его все еще билось слишком часто. Он остался лежать на боку, как парализованный, и наблюдал за сумерками. Стемнело, и знакомая жилая комната приобрела странные, чужие очертания. Чего же он ждал? Этот дом больше никак с ним не связан.

Он дотянулся до покрывала, привстал и набросил его на плечи. Ожог от сигареты все еще ныл. Его тело было словно упаковано в вату, вплоть до сердца, которое упрямо продолжало поддерживать свой ритм. Когда это началось? Возможно, это случилось в машине. Вихрь воспоминаний поднялся в нем, превращаясь в реальность.

Реальнее, чем действительность. Какая действительность?

Действительность, в которой убийца все еще разгуливает на свободе?

Он прислушался к тишине, которая была не совсем тишиной. Скрип расколол ее на куски, ритмичный, как звук шагов. Его тело окаменело. Звук был таким тихим, что Оливер сначала не мог определить, откуда тот доносится. Наверное, снаружи. Скрип снега под ногами.

Он медленно повернул голову к окну. Скользящий свет внезапно вспыхнул в саду, словно дневной, потом послышался шум голосов и появились тени, что-то темное двигалось там. Сработает датчик движения. Оливер плашмя упал на диван, укрылся за спасительным подлокотником и прижал лицо к обивке. Снаружи что-то звякнуло. Свет включился, механически щелкнув. Может, это папа? Только папа мог закрыть калитку в саду. Оливер вот-вот должен услышать его шаги, откроется входная дверь, и все станет как прежде. Эта мысль его не утешила, а лишь сковала грудь тесным ледяным обручем. Стало тихо. Ни скрипа, ни шагов. Папа не пришел.

Если это не он был снаружи, то кто тогда?

Лишь спустя несколько минут он решился пошевелиться. «Это был только ветер, – успокаивал он себя. – Стучали ветки деревьев. Калитка в саду была распахнута, наверное, ее захлопнуло ветром». Вдалеке кто-то закрыл дверцу машины, словно где-то в другой жизни.

Оливер не решался даже вздохнуть. Там, снаружи, не бегал убийца. То, чего он так боялся, находилось здесь, внутри. Совсем близко. Оливер зажмурил глаза, а оно в