Book: Сердце зверя



Сердце зверя

Татьяна Корсакова

Сердце зверя

Володе, мужу и лучшему другу, с любовью и благодарностью.

© Корсакова Т., 2016

© Оформление. ООО «Издательство «Э», 2016

Она пришла к Августу глухой безлунной ночью, замерла на пороге маяка, словно дожидаясь приглашения. Можно подумать, таким, как она, нужно приглашение! Но он все равно пригласил.

– Входи, – сказал, опрокидывая в себя бесполезную рюмку водки. В последнее время он не пьянел, сколь бы много ни выпил. Вот такое проклятье… – Убьешь?

Пожалуй, закончить жизнь сейчас, пусть даже и в когтях нежити, стало бы для него спасением, способным оборвать вереницу серых, друг на друга похожих дней. Августа держала на плаву лишь надежда. Нет, не на то, что сердечная боль когда-нибудь стихнет, а надежда на то, что его враг вернется на Стражевой Камень и свершится месть – сладкая, пьянящая сильнее самого ядреного самогона. С мыслью о мести Август Берг засыпал, с нею же и просыпался. Впрочем, спал в последнее время он все меньше и меньше. Душа болела и терзалась, а тело, казалось, обрело вторую молодость и было полно сил. Именно тело, глупое, неподвластное Августу, испуганно вздрогнуло, когда на пороге маяка появилась албасты.

Она вошла молча. Не вошла даже, а просто как-то вмиг очутилась рядом с Августом. Слишком близко, чтобы он не почувствовал исходящий от нее смертельный холод. А серебряное кольцо, прощальный подарок Тайбека, наоборот, нагрелось, задрожало мелко-мелко, заставляя следом дрожать кости и даже зубы. Мерзкое ощущение, едва ли не хуже утреннего похмелья. Странное ведь дело, напиться не получалось, а похмелье мучило исправно, терзало, выворачивало кишки наизнанку, раскалывало голову болью, кровавыми мухами мельтешило перед глазами. До тех пор, пока Август не выпивал первую свою сделавшуюся уже традиционной рюмку. Легче не становилось, но тошнота и боль немного отступали. А большего ему и не нужно. У него теперь совсем мало желаний. Можно сказать, почти и не осталось. И страха тоже почти не осталось. В бездонные глаза албасты он смотрел смело, тонул в их опасной черноте, задыхался и захлебывался, но не боялся. Почти…

И она тоже смотрела. Приблизилась вплотную, так, что белые космы ее едва не коснулись сжатой в кулак руки архитектора. Руку можно было отдернуть, у него еще оставались силы, но Август не стал. А кольцо нагрелось еще сильнее, почти невыносимо.

– Ты видел меня, – голос албасты был сиплый, не отличимый от змеиного шипения. – В зеркалах. – Она не спрашивала, она знала правду, и врать ей не было смысла. Как не имело смысла в его нынешнем существовании. Почти не было…

– Видел.

Зеркала из серебряной змеиной чешуи лежали в тайнике под замком. Искушение заглянуть в одно из них еще раз было сильно, но Август ему противился. Оставлял для себя последнюю надежду или, возможно, путь к отступлению. Если вдруг захочется куда-нибудь отступать.

– И кто я такая, знаешь? – Албасты парила в воздухе, и ошметки ее истлевшего платья развевались от невидимого, но явно ощутимого сквозняка.

– Знаю.

– Знаешь, но не боишься.

– Не боюсь. – Зачем же врать той, которая все знает наперед.

– Это хорошо. – Албасты села за стол напротив Августа. Не уродливая старуха с глазами-колодцами, а девица дивной, нездешней красоты, с волосами белыми, как лунный свет, с серебряной радужкой и бездной вместо зрачков. Красивая, но все равно опасная. Смертельно опасная. – Так лучше? – спросила с улыбкой, едва ли не кокетливой, и легким движением смахнула со стола полупустую бутыль. Бутыль упала на дощатый пол, не разбилась, но расплескалась. В комнате едко запахло самогоном, а Августа снова затошнило.

– Мне все равно, – признался он, подумав о том, успеет ли выбежать из маяка или его вырвет прямо тут же.

– Тебе нечего терять. В наше время это большая редкость. Люди привязываются. К вещам ли, к другим людям.

– Я привязан.

– Она умерла, твоя женщина. Здесь ее нет, но и в Нижний Мир она не ушла.

– Заблудилась, как Айви? – Дышать вдруг стало больно, и Августа замутило еще сильнее.

Выскочить за порог он все-таки успел. Албасты осталась в башне. Ждала. И дождалась. Августу нужно было услышать ответ.

– Не заблудилась, просто осталась. Она сильная и чистая, а чистая душа может себе позволить многое.

– Она здесь?.. – Август оглянулся в робкой, несбыточной надежде увидеть свою Дуню. Не увидел. Глупец. Мертвые не возвращаются…

– Не возвращаются. – Албасты читала его мысли. – Но могут подождать тех, кто им дорог. Время для них – ничто.

– А для тебя? – Не нужно спрашивать. Какое ему дело до нежити? Ему и до собственной жизни дела нет.

– А для меня – пытка. – Албасты улыбнулась. Улыбка получилась… жуткой. Неземной красоты дева снова превратилась в старуху, всего на мгновение. Но Август успел разглядеть острые, словно колья, зубы и раздвоенный змеиный язык. И лунные волосы снова ожили, заплетаясь в косу, потянулись к Августу. – Тот, кто был до тебя, это понимал.

– Тайбек?

– Я не помню имен. Слишком много их было. – Албасты перебросила косу за спину и пожала плечами. Совершенно женский, человеческий даже жест. Легко забыть, что перед тобой не человек. – Но на тебе его кольцо. – Острым ноготком – пока еще ноготком – Албасты оставила на дубовой столешнице зарубку. – И ритуальный нож у тебя. – Радом с первой зарубкой появилась вторая. – И в зеркало ты посмотрел. – Третья зарубка на дереве, а Августу кажется, что на его сердце. – И ты меня не боишься. – Четвертая зарубка кровавой полосой прочертила его ладонь.

Отпрянуть Август не успел. Сидел, словно завороженный, смотрел, как в чаше ладони собирается густая кровь. И албасты тоже смотрела. Зрачки ее делались все шире и шире, а губы кривила почти мученическая усмешка.

– Я тебя не убью, – сказала она успокаивающе. Кого успокаивала: его или себя? – Мы поможем друг другу. Ты – мне, я – тебе.

И подсунула под ладонь кружку с водой, сжала запястье, стряхивая кровь в воду. «Ходил, кровью воду поил…» Кто это говорил? И говорил ли вообще или Августу это лишь почудилось?

Албасты воду выпила и облизала губы раздвоенным языком.

– Я принимаю твою жертву, человек, – сказала торжественно, словно Август ей и в самом деле что-то обещал. – Клянусь помогать тебе и не убивать.

– Спасибо. – У него даже получилось улыбнуться в ответ на такое вот оригинальное обещание. – А сумела бы, когда на мне вот это? – Кольцо больше не нагревалось, лишь посверкивало в темноте тусклым боком.

– Не сумела бы. – Албасты тоже улыбнулась. – Древняя вещица, сильная. – На кольцо она смотрела без злости, скорее – равнодушно.

– Как и нож.

– Как и нож. Видишь, я не обманываю тебя, человек. А теперь ты мне ответь: поможешь, если попрошу?

– Ради чего мне тебе помогать? – Август и в самом деле не понимал. Как не понимал он, какая может быть помощь от нежити.

– Ради кого. – Албасты сжала пальцы, и опустевшая железная кружка смялась, словно сделана была из бумаги. – Ради девочки. Ты помнишь девочку, человек? Или из-за своего горя все на свете забыл?

– Айви? – Он и в самом деле забыл. Думал о своем, пил, плакал иногда…

– Анна. – Албасты покачала головой, и коса ее, как живая, скользнула по плечу, притаилась на груди. – Айви сейчас там, где ей должно быть. Ей хорошо, – сказала и улыбнулась. По-доброму, почти человечьей улыбкой. – А Анна здесь.

Август помнил. Девочка с рыжеватыми кудряшками и лисьим разрезом глаз. Серых глаз – не серебряных, как у матери и как у этой… албасты. А ведь было в них что-то общее. Девочка, женщина и… не женщина. Что-то во взгляде, в посадке головы, в высоких скулах.

– Ты?.. – Вопрос как-то не складывался. Не понимал Август, как о таком спрашивать. И можно ли вообще спрашивать.

– Они мои девочки. – Албасты все поняла правильно и ответила: – Плоть от плоти. Кровь от крови…

– Серебряной крови… – Догадка обожгла, заставила вцепиться в столешницу.

– Мне проще показать. Между нами не должно быть недомолвок, человек.

Уже не ногти, а когти впились Августу в запястье, вспороли кожу, выплескивая в кровь горечь чужих жизней и чужих воспоминаний. Было больно. И страшно. И жалко всех скопом. Жалко албасты, у которой, оказывается, есть имя. Кайна! Красивое, как плеск волны. И загадочное. Кайна – тайна. Жалко всех ее девочек, тонких, изящных, с серебряными нитями в длинных косах, меченных Полозовой кровью… Жалко тех, кого убила албасты по имени Кайна. Жалко тех, кого она еще убьет… Любовь вопреки всему. Счастье. Предательство. И страшная кара… Чужая боль, как своя собственная, если не сильнее. Как с этим можно жить?..

– Я не живу. – Она в самом деле читала мысли и не скрывала этого. Когти из запястья Августа выдернула, облизала каждый по очереди, поморщилась. Видно, его собственные воспоминания были так же горьки, как и ее. – Но и не умираю. А ты ее любил, свою женщину.

– Люблю. Она придет? Хоть когда-нибудь? Айви ведь смогла, пришла к Федору. – Еще одна надежда – дикая, несбыточная. Но как же можно без надежды?

– Не знаю. Она другая. Слишком много света от нее. Тому, кто долго был в темноте, больно смотреть на свет. Я не смотрю. Я пришла из-за девочки.

– Анечки.

– Анечки. – Это имя албасты произнесла медленно, словно пробуя его на вкус. – Ей угрожает опасность.

– Уже нет. Айви ушла.

– Айви ушла, а я вернулась. – Когти снова впились в столешницу, прочерчивая на ней глубокие борозды. – Пришла, чтобы присматривать за ней, но… переоценила свои силы.

– Ты тоже хочешь ее убить? – Август уже ничему не удивлялся. Разучился за дни жизни без Дуни.

– Не хочу. – Албасты покачала головой, и коса ее распалась на десятки серебряных змеек, которые потянулись к Августу. – Но убью, если она не уедет.

– Анечке нельзя надолго без озера. Мы пробовали, она начинала болеть. Смертельно.

– Теперь можно. – Албасты достала костяной гребень, принялась расчесывать волосы. – Пока он спит, можно. Серебро в ее крови тоже спит. Может, и не отзовется никогда. Я надеюсь, что не отзовется. Не нужно это моей девочке. – Она улыбнулась, не замечая, как гребнем расчесывает уже не волосы, а собственную плоть. Было ли ей больно? Август не знал и знать не желал. – Те, кто взялся ее опекать, хорошие люди.

– Хорошие. – Берг согласно кивнул, завороженно наблюдая, как оставленные зубцами гребня раны тут же бесследно исчезают. – Они любят Анечку.

– Я тоже ее люблю. Как умею. Я так долго не-живу, что уже почти забыла, как это – любить живого человека. Но я помню, что нужно защищать. – Гребень исчез, а разобранные на пряди расчесанные волосы сами сплелись в толстую косу. – Я переоценила свои силы, человек. Заглянула в гости, думала, что справлюсь. И едва удержалась. Она еще слишком маленькая, слишком ребенок, чтобы та, кем я стала, позволила ей остаться в живых. Но та, кем я была, все еще имеет власть.

Албасты по-птичьи взмахнула руками и снова зависла в воздухе рядом с Августом. Он поежился. Нет, не от страха – от холода, который от нее исходил. Могильного, нечеловеческого холода. И от тонкого, едва уловимого запаха крови. От этого запаха его мутило.

– От тебя тоже смердит. – Албасты не собиралась его щадить. Да и зачем ей? Разве не честнее говорить друг другу правду, пусть даже от правды этой к горлу подкатывает горько-кислый ком? – Мне все равно, но люди могут оказаться не такими… терпимыми.

– Помоюсь, – пообещал Август. – Может быть.

– Работы на острове закончены. – Албасты словно бы его и не услышала. Или не хотела слышать то, что не относилось к делу. К ее делу. – Пусть тот человек заберет Анечку, свою женщину и уедет.

– Виктор. Его зовут Виктор. – Отчего-то вдруг показалось важным, чтобы она услышала имя. – А его женщину зовут Настей.

– Хорошо. – Албасты кивнула. – Пусть так, я согласна. Но ты должен передать им мои слова. Сегодня же! – Длинные когти впились в плечо, и Август застонал от боли.

– Передам, – прохрипел он, отшатнувшись, и едва не свалился с деревянной лавки.

– Все время забываю, как хрупка человеческая плоть. – Албасты с легким удивлением посмотрела на свои окровавленные когти, которые на глазах теряли и длину, и остроту, превращаясь в ногти. – Я постараюсь быть осторожнее.

Он ничего не ответил, лишь раздраженно пожал плечами. Движение это принесло ему новую порцию боли.

– Заживать будет долго, раны загноятся, – сказала албасты. В голосе ее не слышалось ни сочувствия, ни сожаления. – Другой бы умер, но ты теперь особенный, справишься.

– Особенный из-за кольца?

– Серебро не всякого примет. Оно могло тебя убить, но не убило, поделилось силой. Ты ведь чувствуешь силу? Ее невозможно не почувствовать.

Август кивнул. Теперь он понимал и Акима Петровича, и Федора, и Тайбека, и даже Виктора, которого серебро сначала едва не убило, а потом все-таки спасло. Понимал и где-то очень глубоко в душе удивлялся этой заемной силе. С раннего детства он привык чувствовать себя слабаком, получавшим затрещины от соседских мальчишек. А потом, уже в юности и зрелости, к слабости физической прибавилась слабость душевная, он запил. Если бы не Дуня, Берг убивал бы себя медленно, но верно. Дуня изменила всю его бестолковую жизнь, заставила почувствовать себя настоящим мужчиной, сильным, смелым, отчаянным. Заставила, а сама ушла, бросила наедине с этой никому не нужной силой…

– Я присмотрю за тобой, – сказала албасты, и Август не понял, угроза это или утешение. – А ты присмотри за моей девочкой. Она сможет вернуться, когда повзрослеет. Если захочет. Но лучше бы не захотела.

– Для кого лучше?

– Для нее. Для меня. Для нас обеих. Я слишком давно не-человек, скоро от того, что я считаю чувствами, не останется даже воспоминаний.

– Как скоро? – Что-то подсказывало ему, что для албасты время течет иначе, чем для обычных людей.

– Не знаю, но не хочу рисковать. Сделай, что я тебе велю, и обещаю, твой враг умоется кровавыми слезами, вспомнит имена всех, кого убил или обидел. Я буду убивать его долго…

– Нет! – Август и не ожидал, что в его выгоревшей душе еще может прятаться ярость. – Ты его не тронешь!

– Почему? – Албасты не может удивляться, по ту сторону жизни нет места эмоциям, она сама это сказала. Отчего же в голосе ее чудится удивление?

– Злотников – мой, – сказал Август Берг с улыбкой, безумством не уступающей улыбке самой албасты. – Я сам, своими собственными руками убью его и всех, кто ему дорог.

Вытянутые вперед руки дрожали, но не от беспробудного пьянства, а от бешенства.

– Я стану уничтожать его медленно, а ты мне в этом поможешь.

– Я в тебе не ошиблась, человек. – Юная дева перекинулась в старуху. Расплелась коса, и белые волосы превратились в седые космы, потянулись к Августу, обвили шею. Его не испугала эта жуткая ласка, даже когда в легких закончился воздух, а горлу стало нестерпимо больно. Албасты отступила, а вместе с нею отступила и боль. – Опять забылась. – Юная дева улыбнулась почти виновато. – Слишком долго я жила вдали от людей. Отвыкла. Но ты не бойся, я научусь с этим справляться.

Август хотел было сказать, что он больше ничего не боится, но передумал. Албасты, его единственный союзник, и так это знала.

– Я сегодня же поговорю с Виктором и Анастасией, – сказал он церемонно. – Думаю, я сумею их убедить.

– Постарайся. – Албасты стояла уже на пороге распахнутой настежь двери. – Потому что, если ты не сможешь их убедить, когда-нибудь я убью их всех. А мне не хотелось бы…

Последние слова принес Августу налетевший вдруг ветер. Хлопнула тяжелая дверь, отсекая его от албасты и остального мира. Слабое пламя свечи дрогнуло, присело, но выдержало. Август тоже выдержит. У него нет иного выбора. У него вообще ничего нет, кроме его ненависти…

* * *

У него не получилось. То есть поговорить с Виктором и Анастасией вышло, а вот добиться их скорейшего отъезда из Чернокаменска нет. И не было в том ничьей вины. Обстоятельства, которые не в силах изменить простой смертный.

Август пришел в дом Виктора, как и обещал, на следующий же день. Берг готовился к этой встрече тщательно, отказался от соблазна выпить хоть одну чарку, умылся холодной озерной водой, пятерней пригладил изрядно поредевшие волосы. Он оделся бы в чистое, да вот только чистого не нашлось. Рубаха была вся в пятнах, с дырой на рукаве. Откуда взялась дыра, Август не помнил. Вдруг выяснилось, что он многого не помнит из недавнего своего существования. Серая пелена из боли и хмеля, пробиться сквозь которую, кажется, пытались те, кого он мог бы назвать своими друзьями, но не назвал. На остров приплывал Кайсы, привозил еды. Не сырое мясо, а уже готовое, вяленое. Понимал, что Август ни на что больше не годен, что сам не справится даже с такой малостью, как приготовление пищи? Жалел?

Они все его жалели. Те, кто остался. Приходил Виктор со своей невестой – или уже женой? – уговаривал оставить остров, переехать в Чернокаменск. Тогда Август был пьян и плохо понимал, что происходит, кричал, оскорблял, гнал вон. Прогнал, надо думать. Точно прогнал, если вот уже который день – или месяц? – ему никто не мешает, не уговаривает взять себя в руки, не зовет.



Стало ли легче, когда его оставили в покое? Август не задумывался. Он разучился думать и, пока не закончилась бумага, занимал себя самогоном да рисунками, которыми затем растапливал печь. Пробовал рисовать на земле, но земля оказалась твердой как камень. Она и являлась камнем, таким же бесчувственным, как сам Август. Ей тоже было все равно. Неравнодушной оставалась лишь озерная вода, она пела Августу, утешала, уговаривала. Иногда ему казалось, что еще чуть-чуть, и он начнет понимать, что нашептывают ему волны, о чем силятся сказать. Так было до тех пор, пока не пришла албасты и не скрепила их уговор его, Августа, кровью.

Лодка с почерневшими боками нашлась на берегу, лежала, зарывшись острым носом в черную гальку, под брюхом своим прятала весла. Лодку Август перевернул легко, одним движением, и мимоходом удивился этой своей удали. Как удивился и тому, что нет в нем больше страха перед озером, перед неизведанными его глубинами и тем, кто заточен на дне. Он греб размашистыми, широкими гребками и подставлял лицо свежему летнему ветру. Когда оно наступило – это лето? Евдокия ушла зимой, метель была, поземка, снег кругом, а теперь солнце, такое яркое, что больно глазам, жара и ветер в лицо. Полгода жизни куда-то пропало, а он и не заметил. Надо же…

К дому Виктора Август шел пешком. Думал, что не вспомнит, куда нужно идти, но ноги сами нашли дорогу. Его не ждали, но визиту его обрадовались. По крайней мере, девочка, неуловимо похожая и на Федора, и на Айви, и на албасты, точно обрадовалась. Она сидела на крыльце дома, пытаясь повязать платок на голову огромному догу, но, завидев Августа, встала, подошла, взяла за руку. Ее ладошка была маленькой и теплой, а Берг вдруг подумал, что, несмотря на лето и солнце, мерзнет.

– А я вас знаю. – Девочка старалась быть вежливой, но в серых глазах ее горел жаркий огонек обычного детского любопытства. – Вы друг дяди Вити. Вы живете на острове.

Дог, мотнув головой, стряхнул платок, тоже подошел к Августу. Смотрел внимательно, но нападать, кажется, не собирался.

– И я тебя тоже знаю. – Август не нашелся, что еще ответить. – Ты Анна.

Девочка кивнула и даже попыталась изобразить что-то вроде реверанса. Вышло не слишком грациозно, но у маленькой леди еще все впереди. Если у Августа получится выполнить просьбу албасты.

– Анюта! – на крыльцо вышла девушка. Невысокая, стройная, с лицом одновременно счастливым и смертельно уставшим. – Я же говорила тебе, что нельзя… – Она осеклась, замерла, глядя на Августа, а потом улыбнулась и сказала: – Мастер Берг, как хорошо, что вы пришли!

В ее голосе не слышалось фальши. Фальшь Август научился чувствовать очень хорошо. В этом доме ему и в самом деле были рады. Стало вдруг неловко. И за свое помятое, испитое лицо, и за грязную одежду, и за запах, который наверняка не удалось извести озерной водой.

– Анюта, веди мастера Берга в дом. – Анастасия и сама уже спускалась с крыльца, улыбалась, тянула к Августу руки, словно был он самым дорогим гостем.

Она бы тоже взяла его за руку, как маленькая Анюта, но Берг трусливо спрятал руку за спину и голову в плечи втянул.

– Я пришел, чтобы поговорить с Виктором. – Получилось резко, пожалуй, слишком резко. Эта девочка не виновата, что в горе своем он почти утратил человечность, что общаться с неживой албасты для него теперь проще, чем с живыми людьми. – У меня мало времени, – добавил виновато. – У нас у всех мало времени.

– Конечно, Август Адамович, только давайте пройдем в дом. – Анастасия не обиделась и не оскорбилась, лишь взгляд ее сделался чуть более внимательным. – Муж будет с минуты на минуту.

Значит, уже муж. Значит, была свадьба или, скорее, скромное венчание. Наверняка его приглашали, но он все пропустил, отгородился своим горем от чужого счастья. Тогда счастье казалось ему непозволительным и оскорбительным. Впрочем, и сейчас ничего не изменилось.

– Вы голодны, Август Адамович?

Он не знал, разучился чувствовать свое тело, перестал прислушиваться к его просьбам и мольбам уже давным-давно.

– Голоден. Наверное.

– Вот и хорошо, а у нас уже все к столу готово.

В доме пахло болезнью. Этот запах лекарств и человеческих страданий Август помнил очень хорошо. В его собственном доме пахло так же, когда Дуня болела.

– Моя бабушка. – Анастасия ответила на его невысказанный вопрос. – После того как Федор ушел, она слегла. Иногда мне кажется, что она держалась лишь ради того, чтобы дождаться встречи с ним, а теперь ее здесь ничего не держит.

– Мне очень жаль. – Банальность, но ничего другого на ум не приходило. Спрятавшись за собственной бедой, он разучился соболезновать чужой беде.

Виктор появился, когда Август вымыл руки и присел к застеленному льняной скатертью столу, вошел стремительным шагом и, не замечая незваного гостя, поцеловал сначала жену, потом Анюту.

– Вот я и дома, девочки! – сказал приглушенным голосом, наверное, боясь потревожить покой той, кто была уже не в силах выйти к столу, и лишь потом увидел Августа.

– Мастер Берг! – в его голосе слышалось удивление пополам с радостью. Ему и в самом деле были рады, надо же… – Вы пришли.

– Я пришел. – Август пожал протянутую руку и даже попытался улыбнуться. – Нам нужно поговорить.

– Поговорим. – Виктор кивнул. – Непременно поговорим, Август Адамович, но сначала давайте поедим. Наша Ксения замечательно готовит. Вы должны непременно попробовать ее пироги с зайчатиной.

В гостиную вошла крупная, широкая в кости женщина. Судя по округлому животу, она была беременна. На ее лице была улыбка, Августу показалось, что жалостливая. Эта женщина его жалела и жалость свою не считала нужным скрывать. Наверное, раньше Август оскорбился бы, но те времена прошли. Сейчас он лишь благодарно кивнул, когда Ксения поставила перед ним дымящуюся тарелку.

Ели молча, но молчание это не казалось тягостным. Так бывает в кругу сплоченной семьи, где каждый знает о другом все самое главное, где не нужны лишние слова. Оказалось, что Август все-таки голоден, причем настолько, что не отказался от добавки, а потом и от фирменных пирогов с зайчатиной. Зайчатину принес Кайсы, Август был в этом почти уверен. Как и в том, что резная свистулька, которой похвасталась перед ним Анюта, – это тоже его рук дело. Нож Кайсы умел не только убивать, но и создавать такие вот удивительной красоты вещи. У свистульки был громкий, но мелодичный голос. От звука его Анастасия вздрогнула, погладила девочку по голове, что-то шепнула на ухо, и та, прихватив со стола пирожок, снова убежала на двор.

– Это для Теодора, – сказал Виктор с какой-то несвойственной ему лаской. – Они друзья – не разлей вода.

– Это хорошо. – Август дожевывал свой пирожок и размышлял, как рассказать этим двоим о том, что их девочке грозит опасность. Поверят ли? Должны поверить. А он должен хотя бы попытаться.

И он рассказал о визите албасты и о состоявшемся разговоре.

Поверили. По крайней мере, Виктор поверил. И это хорошо, значит, половина дела сделана, албасты будет рада. Если она вообще умеет радоваться.

– Вам нужно уехать. – Он взял последний пирожок и с сожалением посмотрел на опустевшее блюдо. – Она так сказала.

– У нас не получится. – Анастасия заговорила первой, не дожидаясь, пока муж примет решение. Евдокия тоже так делала, решала за него, за них обоих. Сердце засбоило, и захотелось напиться. Интересно, если попросить, нальют? Не нальют, их жалость иного рода, они не станут помогать ему в саморазрушении. – Анечке нельзя уезжать далеко от озера. К тому же моя бабушка тяжело больна. Она при смерти. – Анастасия не всхлипывала, не заламывала руки, но говорила так, что сразу становилось ясно, как сильно она любит свою бабушку. – Доктор сказал, она не перенесет дорогу. Понимаете?

Он понимал. Ну что же, свое дело он сделал, обещание сдержал. Можно уходить. Вот только уходить никуда не хочется. Этот дом околдовал его, взял в плен, заманив покоем и пирожками с зайчатиной. Или не дом, а люди, в нем обитающие? Живые, настоящие, не разучившиеся улыбаться, несмотря ни на что?

– Я думаю… – Август прикрыл ладонью пятно на рубахе, одно из бесчисленных пятен, – что можно отвезти девочку в Пермь. Она сказала, что озеро ее отпустит, что серебро в ее крови спит и, возможно, вообще никогда не отзовется. И я склонен ей верить. Она пытается помочь.

Он тоже пытался помочь, пусть неуклюже, как получалось.

– Я могу поехать с Анечкой. – Ксения вопросительно посмотрела на Виктора. – Я присмотрю за ней, пока тут… – она вздохнула, – все не решится. А вы с Трофимом можете нас навещать, – добавила она и погладила себя по животу.

Обратно на остров его в тот день так и не отпустили. Нашлась тысяча причин, чтобы Август остался в этом гостеприимном доме. И он остался, позволил себе маленькую человеческую слабость.

Они сидели под старой яблоней, распаренные, разомлевшие после истопленный Трофимом бани, когда Виктор заговорил о том, о чем не хотел говорить при Анастасии.

– В городе ходят слухи, что Злотников возвращается и собирается обосноваться на Стражевом Камне.

– Хорошо. – Август отодвинул кружку с холодным квасом, улыбнулся и, не глядя на Виктора, сказал: – А я уж думал, что не дождусь.

– Не отступитесь?

– А ты отступился бы? – Все-таки на Виктора он посмотрел. Мальчишка, ошалевший от любви и потому глупый и беспомощный в своем счастье. Берг и сам был таким всего каких-то полгода назад – глупым и счастливым. И теперь он знает, как легко можно все потерять. А Виктору есть что терять, у него жена, ее бабушка, Анечка, Трофим с Ксенией и мальчонка, имя которого Август все никак не мог запомнить. Собака вот…

Дог, лежащий у ног Виктора, словно почуял мысли Августа, вскинулся, посмотрел внимательным взглядом.

– Отступился бы? – повторил Август свой вопрос.

– Не знаю. Я, честно сказать, даже думать о таком боюсь.

Боится. Он тоже боялся, слишком уж нереальным, слишком хрупким было его нечаянное счастье. Не уберег, разбилось счастье, разлетелось на осколки, и в душе теперь вместо любви лишь черная ненависть и неживая албасты сердечной подружкой.

– И не думай, не надо тебе об том думать. Ты вон за девочкой присматривай. Необычная эта девочка, сам понимаешь. Хорошо, что защитников у нее теперь много. Ты, Трофим твой. Да и Кайсы, как я посмотрю, за внучку любому горло перегрызет. Преставится графиня, и вы уезжайте. Незачем вам себя в этой глуши хоронить. Нет для тебя больше в Чернокаменске занятий. Маяк давно готов, службу свою он сослужил… – Август замолчал, из хлебного мякиша принялся лепить маячную башню. Получалось красиво.

Виктор тоже молчал, гладил по голове пса, и тот блаженно щурился от хозяйской ласки.

– Ты не знаешь, какой человек Злотников. – Август поставил хлебную башню на стол рядом с наполненным квасом кувшином. – Сиротка по сравнению с ним младенец. Ни тебя, ни Настю твою он из Чернокаменска не отпустит. Он чужое счастье чует лучше, чем иные волки кровь. А если про девочку узнает…

– За Анечкой я присмотрю. Я за вас переживаю, мастер Берг. Вы себя убиваете…

– Не бойся, Витя, до смерти мне еще далеко. Или ты про пьянство мое? – Замок из хлебного мякиша получился таким же красивым, как и башня.

– И про пьянство тоже. Нельзя так, Август Адамович. Евдокия Тихоновна бы не одобрила.

– Евдокия многое бы не одобрила из моей нынешней жизни.

– Так живите по-другому.

Легко давать советы, когда у самого все хорошо, да только не стоят такие советы ничегошеньки. И Виктор понял, опустил виновато голову, словно извиняясь за собственное счастье.

– Себя не вини. – Август поставил замок рядом с башней. – Я взрослый давно. Видишь, даже лысина имеется. – Он погладил себя по изрядно поредевшей макушке. – Знаю, что делаю. А что пью… так мне сейчас, Витя, что водка, что водица ключевая – все едино. Не хмелею я. Веришь? – Он поднял глаза на Виктора.

– Верю. – Тот кивнул и тут же спросил: – Это из-за серебра? Я себя теперь как-то иначе чувствую. Сильнее, здоровее. Перелом у меня какой был, а сейчас даже не хромаю. Из-за серебра?

– Из-за него. – Август покрутил кольцо – тусклое, серое, на безымянном пальце. Точно обручальное. С кем оно его связало? С не-живой албасты?

– Это ведь Тайбека кольцо.

– Его.

– Она поэтому к вам пришла? Из-за кольца? – Говорить об албасты Виктору было тяжело. Вон даже кулаки сжал. Видать, свежа в памяти та встреча с Айви, с темной ее половиной.

– Отчасти поэтому. – Про серебряную чешую, спрятанную в надежном тайнике под восточной башней, Август рассказывать не стал. Теперь это его тайна и его крест. Незачем мальчишку тревожить. – Прощальный подарок от Тайбека.

– Август Адамович, вы сказали, она для Анечки опасна, а для вас?

Вот и задал вопрос, который его мучил. Беспокоится? Неужто в этом мире кому-то еще есть дело до Августа Берга? По всему выходило, что есть. Только отчего-то легче не становилось.

– Она сильная. – Август посмотрел на свою ладонь. Как и обещала албасты, рана, оставленная ее когтем, загноилась. – Она может сдержать свои… порывы. Обещала не убивать. – Он усмехнулся. – Я для нее теперь вместо Тайбека. Сердечный друг…

Август сгреб со стола и башню, и замок, бросил псу. Тот поймал угощение на лету, щелкнул мощными челюстями и снова улегся у ног Виктора. Августу вдруг подумалось, что неплохо бы и ему завести какую-нибудь зверюгу. Просто чтобы было с кем разговаривать долгими ночами.

Стоило подумать, и зверюга нашлась. Ее принесла в подоле платьица Анечка.

– Дядя Август, возьмите котеночка, – предложила строго, по-взрослому. – Последний остался, самый красивый и самый умный.

Красивым котенок не был: большеголовый, лопоухий, какого-то невразумительного, по-куриному пестрого окраса, с гноящимися глазами.

– Кошка ушла и не вернулась, – объяснил Виктор, забирая у Анечки котенка. – Настя с Ксюшей малышей выходили и раздали, а эта красотка никому не приглянулась.

Красотка сидела смирно, не вздрогнула, даже когда пес ткнулся носом ей в бок. Смелая.

– А возьму я вашего зверя! – сказал Август, сам дивясь такой безрассудности. Куда ему котенок, считай, дите малое, когда он и с собственной-то судьбой управиться не может! Его ж кормить нужно, лечить… Есть еще возможность отказаться от собственных слов.

Нет, нету уже такой возможности. Анечка обрадовалась, засияла вся и котенка у Виктора забрала, но лишь затем, чтобы передать его Августу.

– Это девочка, – добавила доверительным шепотом. – Она будет вас любить сильно-сильно.

Кошечка выпустила коготки и спинку выгнула под Августовой ладонью, а из тощей ее утробы послышалось неожиданно громкое урчание.

– Вы ей понравились, – заключила Анечка. – Видите?

Скорее, чувствует. Мелкие бусины позвонков, тонкие ребра, обтянутые такой же тонкой шкурой, размеренный рокот и частое биение маленького сердца. Слишком хрупкое, бесполезное существо, за которым теперь придется приглядывать. Но досады нет. И злости тоже. Лишь легкое недоумение оттого, что он согласился.

– Нянька из меня плохая. – Август почесал кошку за ухом. – Сбежишь – искать не стану.

– Она не сбежит, – пообещала Анечка, и отчего-то сразу стало ясно – не сбежит, поселится на маяке, обживется, почувствует себя хозяйкой всему. И Августу в том числе. Станет ловить мышей, но не с голодухи, а чтобы он знал, что она умеет присматривать за хозяйством, что и сама она хозяйка хоть куда, даром что такая неказистая.

Спать в дом Август не пошел, хоть Анастасия и настаивала, улегся в сарае, на свежескошенном, сладко пахнущем сене. И кошка легла рядом, потопталась на льняной простыне, а потом перебралась на живот к обретенному хозяину, выпустила коготки, но не сильно, а так, чтобы не вздумал сбросить, замурлыкала. Под это мерное мурлыканье Август заснул и спал так крепко, как не спал уже много дней.

* * *

Когда на следующий день Берг вернулся на маяк, оказалось, его остров, доселе тихий, практически необитаемый, заполнили люди. Шумные, гомонливые, они нарушили установившийся порядок вещей, потревожили покой и острова, и Августа. Значит, не врали слухи – Злотников возвращается, и к его появлению готовятся, убирают в замке и округе, наводят лоск.

Люди все еще боялись острова, считали его дурным местом, на Августа смотрели как на блаженного, кто с жалостью, кто с отвращением, не могли понять, как можно жить здесь, как можно так жить. Но озеро спало. Или спала та темная сила, что притаилась на его дне? Как бы то ни было, но смерти прекратились. Почти. Полная луна еще требовала свою жертву, но жертва та была малая: утонувший городской пьянчужка, повесившийся на старой вербе калека, утопившаяся от безответной любви девица. Зло если и не ушло окончательно, то хотя бы отступило от берегов Стражевого Камня, и люди это почувствовали. Люди – это ведь те же звери, только на двух ногах, и первобытные инстинкты в них все еще сильны, даром что на дворе уже конец девятнадцатого века.

Кошка затаилась за пазухой у Августа, впилась острыми коготками в живот, не пыталась ни выглянуть наружу, ни сбежать. Если бы попыталась, Август ее не держал бы, но кошка ему досталась умная и острожная, даром что такая никчемная на вид. На берегу острова дремали лодки. Он насчитал пять штук. Горло сдавила злость на чужаков, посмевших нарушить его покой, но Август себя одернул. Пускай! Люди – не помеха, а всего лишь вестники грядущих перемен, с их суетливым присутствием можно смириться. Ведь жил же он раньше среди людей.



Не опасаясь промочить ноги, Берг спрыгнул в воду, вытащил лодку на берег, прихватил приготовленную Анастасией корзинку с гостинцами и зашагал к маяку. В башне царили полумрак и прохлада. Даже в самый солнечный день на нижних этажах было сумрачно, а что делается наверху, на смотровой площадке, Август не знал. Он не поднимался туда с той самой переломной ночи. И в подземелье тоже больше не спускался. Завис между небом и землей, невидимыми цепями приковал себя к перестроенной под кабинет комнатушке, в которой было все самое необходимое для отшельнической жизни: очаг, рабочий стол, шкаф с книгами и чертежами, грубо сколоченный лежак с набитым сеном тюфяком и покрывалом из звериных шкур. Покрывало принес Кайсы. Наверное. Август не помнил точно, но кто еще, кроме Кайсы?

Кошку из-за пазухи он доставал бережно, ощущая, как дрожит под пальцами тощее тельце. Уйдет, подумалось вдруг с тоской. Звери чувствуют зло острее людей. Пускай зло уснуло, но тень его все еще лежит серым пологом и на острове, и на маяке, и на замке, и, надо думать, на самом Августе тоже.

Не ушла – забилась в складки мехового полога, так, что только глаза видны, смотрит внимательно, настороженно, но бежать не пытается, хотя дверь открыта, Август специально не стал ее закрывать, оставляя путь к отступлению и себе, и зверюге.

– Голодная, небось? – спросил он и удивился, как глухо, незнакомо в стенах башни звучит его голос.

Кошка не ответила, лишь раздраженно дернула лопоухими ушами, но Августу и не требовался ответ, он и без того знал, что доставшаяся ему зверюга вечно голодна. В корзине с гостинцами нашлась большая бутыль с молоком. Август плеснул его в найденную в завалах грязной посуды плошку и поставил перед лежаком. Себе налил тоже, прямо в граненый стакан, который до сих пор пах самогоном. А и пусть! Выходить из маяка за водой не хотелось. Все в той же корзине обнаружились фирменные пироги Ксении. Наверное, свежих напекла, специально для Августа. Он впился зубами в пирог, сделал большой глоток молока и зажмурился. Вкусно! Почти как раньше, когда он еще был не сумасшедшим отшельником, а нормальным человеком, когда еще помнил, какая жизнь на вкус, и умел этой жизнью наслаждаться.

– Есть иди, – сказал, не открывая глаз, и услышал не то шелест, не то шорох.

Кошку не пришлось звать дважды, она спрыгнула с лежака, осторожно, словно опасаясь подвоха, подошла к плошке, понюхала молоко, фыркнула. Может, в плошке тоже когда-то раньше был самогон? Август не помнил.

– Ничего, – сказал раздраженно, – и так сойдет. Чай, мы с тобой не баре.

Кошка согласилась, что они не баре, и принялась лакать молоко, сначала осторожно, а потом уже и с жадностью.

– Это теперь твой дом. Не хоромы, конечно, но уж как есть. Мыши тут водятся. И птицы разные гнездятся. Так что, если не будешь лениться, с голоду не помрешь. – Август жевал пирог с зайчатиной и говорил с набитым ртом. – А на меня не надейся. На меня нынче надежды никакой. Поняла?

Кошка ничего не ответила, лишь дернула тонким, облезлым хвостом. Наверное, смирилась с неизбежным. Хорошо ей, вот сам он смириться никак не может. Не оттого ли и не остался в башне, как планировал, а, сунув гостинцы в шкаф с книгами, подальше от мышей и зверюги, вышел на полуденный солнцепек.

Солнце палило нещадно, так, что чистая, выстиранная и выглаженная рубаха почти сразу же пропиталась потом и прилипла к спине. Но жара не доставляла таких мучений, как раньше, лишь легкое неудобство. А в былые времена, помнится, Август жару ненавидел, сердце забивалось, как от быстрого бега, и виски начинало ломить невыносимо. В такие дни он предпочитал отсиживаться в прохладе дома, во двор без лишней надобности не выходил. Еще и хандрил к тому же, словно не было в его жизни большего горя, чем какая-то там жара. Не знал он, глупец, тогда еще, какое горе на самом деле.

А окрестности замка изменились. На этот берег острова Август давно не заглядывал, не интересовался дальнейшей судьбой своего детища, думал, что и остальные не интересуются. Оказалось, ошибался. Определенно, теперь дом был готов не просто для жизни, а для очень комфортной жизни. У него имелось два лица, два фасада. Суровое, с грубыми, четкими линями, присущими замковой архитектуре, смотрело на озеро сквозь узкие прорези окон, нависало громадой восточной башни над самой водой. И притворяющиеся спящими горгульи пристально всматривались в свое отражение. Любовались? Ужасались? К воде же вела мощенная камнем дорожка, достаточно широкая, чтобы по ней можно было прогуливаться парой. Дорожка вилась между вековыми соснами и упиралась в дощатую пристань. В тени дома прятался колодец, который не решились засыпать, но облагородили новой каменной кладкой и укрыли от посторонних глаз деревянным навесом. Хорошо, что колодец цел, уж больно вкусная в нем вода.

Парадное лицо дома было иным, аристократичным и обманчиво приветливым. Гостям ли, хозяевам ли виделось широкое крыльцо с девятью низкими ступенями, портик с похожими на черные витые свечи колоннами и гостеприимно распахнутая дверь. Неведомый садовник разбил перед крыльцом клумбы, а совершенно бесполезную, ведущую в никуда подъездную аллею обсадил кленами и украсил изящными коваными беседками.

Дом получился прекрасным и уродливым одновременно. Августу удалось создать архитектурную химеру – наполовину замок, наполовину дворец. И химера эта была плотью от плоти острова. Стражевой Камень признал ее и принял в свое лоно. А вот Август принять не мог. Восхищался, удивлялся, испытывал горечь пополам с отвращением, но гордиться так, как гордился своими башнями, не получалось. Было в замке что-то темное, темнее его графитово-черных стен и похожих на оплывшие свечи колонн. И даже яркий солнечный свет не мог рассеять эту черноту. Каменная химера еще спала, но сон ее уже сделался зыбким. Августу не хотелось думать, что станется с теми, кто окажется в ловушке ее стен, когда химера окончательно проснется.

Август вошел в дом со стороны озера. Это лицо, лишенное украшений и придуманных людьми финтифлюшек, казалось ему честнее лица парадного. Внутри было сумрачно и гулко. Разбуженное эхо разносило по бесчисленным комнатам громкие людские голоса и звуки работающих инструментов. Где-то наверху что-то пилили, забивали, двигали мебель, тревожа покой дома. Мебели было много. Наверное, ее переправили на остров, когда Август был в запое. Как и дубовые шпалеры, гобелены и вот эти уродливые, потемневшие от времени рыцарские доспехи, похожие на скелет доисторического чудовища. Кто-то решил, что замку непременно нужны мертвые рыцари? Пускай, это больше не дело Августа Берга. По большому счету он даже не знает, зачем пришел в этот спящий дом.

– Мастер Берг, надо полагать? – скрипучий женский голос подхватило эхо, разнесло по дому, и Август не сразу понял, в какую сторону следует смотреть.

Женщина спускалась по лестнице. Высокая, на голову выше его, болезненно худая, с мышиного цвета волосами, стянутыми на затылке в такой тугой пучок, что невыразительные, пепельного оттенка глаза приобрели азиатский разрез, с длинным, похожим на птичий клюв носом, тонкими губами и безвольным, скошенным подбородком, она была поразительно некрасива. Некрасивость эта ослепляла, лишала дара речи, заставляла, забыв о приличиях, бесцеремонно всматриваться в лицо женщины, гадать о том, молода она или уже старуха. Пожалуй, не старуха, но и не девица. Рубеж, отделяющий юность от дряхлости, еще не пройден, но уже скоро, очень скоро…

– Вам следовало явиться многим раньше. – Женщина остановилась на предпоследней ступеньке и теперь смотрела на Августа сверху вниз. Во взгляде ее читалось холодное презрение. – Сразу, как только получили мое послание.

Послание? Не получал он никаких посланий. Или все-таки получал?

– Мне передали, что вы пьете беспробудно. – Тонкие губы скривились, и тонкие же, узловатые пальцы сжали связку ключей, висящую на поясе. – Это недостойно.

– Кого или чего, позвольте полюбопытствовать? – Август опустился в затянутое серой холстиной кресло, скрестил руки на груди. Кресло было слишком глубоким, слишком неудобным, и, чтобы чувствовать себя комфортнее, он вытянул ноги. На подошвы ботинок налипли комья грязи, тоже, наверное, очень недостойные.

– Оказанной вам чести. – Женщина не смотрела на Августа, она не сводила глаз с его ботинок, и лицо ее исказила поистине страдальческая гримаса. – Вы служите такому человеку… – А в скрипучем голосе прорезались новые, доселе неслыханные нотки. – И смеете относиться к своим обязанностям настолько пренебрежительно. Я буду вынуждена доложить Сергею Демидовичу.

Уже доложила, по глазам видно. И понятно, каким был ответ. Злотников не позволил его рассчитать. Для Злотникова он навроде диковинной зверушки, придворный художник с немалым талантом и немалой же придурью. Безобидный художник… Это хорошо, это вписывается в его планы, ради которых Берг даже согласен бросить пить. Все ж таки для того, что он намерен осуществить, голова нужна ясная.

– С кем имею честь? – спросил Август и щелкнул каблуками, стряхивая комья грязи на каменный пол.

– Что вы творите?!

– Я всего лишь поинтересовался, как вас зовут, сударыня.

– Меня зовут Эмма Витольдовна Вершинская, – в голосе женщины послышался странный акцент, не настоящий, а вымученный, этакий артистический. – Я управляющая в этом доме.

– Экономка, – уточнил Август, которого Эмма Витольдовна перестала забавлять и начала утомлять.

– Управляющая! – Связка с ключами многозначительно и раздраженно брякнула. – И в отсутствие хозяина в этом доме все подчиняются мне!

– Третья. – Август почесал подмышку.

– Что значит – третья? – Если Эмма Витольдовна и собиралась спуститься с лестницы, то передумала окончательно. Наверняка Август виделся ей этаким диким существом, неотесанным и, ко всему прочему, возможно, блохастым.

– Первого управляющего рассчитали, а второго, поговаривают, и вовсе убили. Вы, стало быть, третья. Не боитесь, пани Вершинская?

Не боится. Свято верит в своего драгоценного хозяина и в собственные силы. Сиротка тоже верил. Разуверился лишь, когда оказался в когтях албасты. От этих воспоминаний собственные раны Августа открылись, и на свежевыстиранной рубахе проступили кровавые следы.

– Мерзость. – Эмма Витольдовна поднесла к длинному носу белоснежный платочек. – У вас там… кровь.

– На этом острове можно увидеть всякое. – Август пожал плечами. – Вам следует привыкнуть к виду крови, если вы и дальше собираетесь служить Сергею Демидовичу. Вокруг него, знаете ли, подобные казусы происходят довольно часто.

Не поверила. И платочек от носа отняла, посмотрела пристально, холодным змеиным взглядом.

– Не забывайтесь, мастер Берг. Место фаворита, как правило, очень шатко.

– Жаждете его занять? Или, скорее, место не фаворита, а фаворитки?

Он попал. Не в бровь, а в глаз попал, пани Вершинская дернулась, словно от пощечины, и даже ладонь к щеке прижала. А щека осталась по-прежнему бледной, змеи ведь не умеют краснеть.

– Сергей Демидович прибудет через три дня. – В руки она себя взяла очень быстро и даже изобразила подобие улыбки. – Вам, как и остальным… – она сделала многозначительную паузу, – слугам, надлежит явиться в замок и присутствовать при встрече. Это приказ, и он не обсуждается!

Ну что ж, вот он и дождался, потерпеть осталось всего несколько дней. Заныло сердце, и кончики пальцев вдруг задрожали. От нетерпения. От чего же еще?

– Сергей Демидович прибудет один или с супругой? – спросил Август, вставая с кресла.

– С семьей, – ответила Эмма Витольдовна, но не сразу, а после недолгих раздумий, словно была не уверена в сказанном. – Я получила от него письмо с распоряжениями.

– Касательно меня?

– Касательно всего на этом острове. Очень… необычное место.

Наверное, она хотела сказать «отвратительное», но побоялась, что Август передаст Злотникову. Остров ей не нравился, как и дом-химера, спроектированный по приказу хозяина. Где она провела молодость? Где нашел ее Злотников? Чем она, такая некрасивая, такая сухая, привлекла его внимание? Злотников любил красивых женщин. Мари Кутасова не в счет. Мари для него не женщина, а объект сделки.

– Я родилась в Варшаве. – Она сказала это так, словно один только факт рождения делал ее на голову выше всех остальных. – В моих жилах течет дворянская кровь, род Вершинских – очень древний род.

И ко всему прочему обнищавший, коль уж вельможная панночка со всем ее шляхетским гонором пошла в услужение к какому-то богатому мужлану. Вот и платье на ней не просто скучное, но явно дешевое, по подолу так даже и латаное. Эмма Витольдовна поймала взгляд Августа и все-таки покраснела. Румянец ее был не смущенный, а злой. Август понял, такое унижение пани Вершинская ему не простит ни за что. Да и бог с ней.

– Варшава красивый город. Я бывал там в юности.

– Меня не интересует, где вы бывали, мастер Берг. Меня волнует лишь одно, на встречу с Сергеем Демидовичем вы должны явиться трезвым и опрятным, а не вот таким, как сейчас.

Румянец сменила привычная для пани Вершинской бледность, по всему видать, аристократическая.

– Я трезв. – Август потрогал дубовую шпалеру, и Эмма Витольдовна скривилась, словно прикоснулся он не к дереву, а к ней, и прикосновением этим очень сильно оскорбил. – А что касается опрятности, это уж как получится. Обещать ничего не могу. Всего доброго! – Он отвесил шутовской поклон и вышел из дома, аккуратно прикрыв за собой дверь. Дом не виноват, что в нем поселилась пани Вершинская. Дом не знает, что его ждет. Или знает и готовится к встрече?


Албасты сидела на его лежаке, а кошка игралась с кончиком ее косы. Идиллическая картинка, если разобраться.

– Не знал, что животные тебя не боятся. – Август устало опустился на стул, стянул рубаху, осмотрел открывшиеся на плече раны.

– Обычно боятся. – Кончик косы дернулся, отползая от кошки, и та, выпустив когти, накрыла его лапой. – Этот котенок необычный. – Албасты осторожно, словно опасаясь причинить вред, погладила кошку по голове. Та прижала уши, но ни убегать, ни отпускать добычу не спешила, смотрела на албасты, щурилась. – От него пахнет девочкой. Моей девочкой.

– Это подарок. Анечка подарила мне… это.

– Кошку.

– Кошку. Сказала, что она очень умная и станет меня любить.

– Она и в самом деле умная. – Албасты отняла косу, перебросила через плечо, но та соскользнула обратно, снова потянулась к кошке. – А что касается любви… не знаю. Любовь приносит одни лишь страдания.

С этим Август был готов согласиться. Сначала счастье, а потом страдания. Так и есть.

– Ты поговорил с ними?

– Поговорил. – Август достал приготовленную Ксенией свежую рубаху, надел. – Сегодня же Анечку отвезут в Пермь. Ты же не дотянешься до Перми?

Понимает ли албасты, о чем он говорит, знает ли, что это за город такой – Пермь? Август принялся мысленно подсчитывать версты, когда она сказала:

– Без зеркал и твоей помощи не доберусь. Я привязана к озеру, далеко от него мне не уйти. А ты был сегодня в доме.

Не вопрос, а констатация факта. На острове от глаз албасты не спрятаться. Там, где есть вода, там есть и она, а вода тут кругом. И даже снизу.

– Он возвращается.

– Хорошо. Ты ведь этого и ждал.

Ждал, а теперь вот думает, хватит ли у него отчаяния и решимости свершить правосудие.

– Я могу помочь, только скажи. – Албасты переместилась, оказалась рядом с Августом, так близко, что от исходящего от нее холода он снова стал замерзать. Она не изменилась, не перекинулась из девицы в старуху, но это не имело значения, холод никуда не делся. Как и страх. Не тот парализующий, от которого сердце перестает биться, а привычный, как ноющая зубная боль. К боли тоже можно привыкнуть.

– Злотников – мой. – Он покачал головой. – Ты знаешь, в моей жизни больше не осталось радости.

– Она будет длинной, твоя безрадостная жизнь. – Кончик серебряной косы, которой еще минуту назад игрался котенок, погладил Августа по щеке. Прикосновение было… скользким, неприятным, но вполне терпимым. Оказывается, к нежити тоже можно привыкнуть. – Те, кто отмечен серебром, обычно живут долго, дольше обычных людей.

– Значит, мне некуда спешить. – Он улыбнулся, и албасты улыбнулась в ответ, обнажая острые зубы. – Я хочу, чтобы он мучился. Чтобы все они мучились.

– Так и будет, человек. Я чувствую твою боль и твою ярость, я помогу. Если попросишь.

– Злотников мой, – повторил он с нажимом.

– Я найду себе другие забавы. – Албасты качнулась и вдруг очутилась снова на лежаке. – Скоро на острове будет очень много людей.

– Ты не должна их убивать.

– Почему?

Прежний Август сказал бы, что убивать людей плохо, но Август нынешний произнес другое:

– Потому что, если начнут погибать люди, Злотников испугается и сбежит с острова.

– А если люди станут всего лишь исчезать? – Албасты снова улыбнулась, на сей раз улыбка ее была снисходительной. – Ты слишком плохо обо мне думаешь, человек. Я не-живу уже так долго, что научилась справляться со своими желаниями.

– Но Анечка…

– Я не хочу рисковать. Это не случайный человек, это моя девочка, плоть от плоти, кровь от крови. И зов крови очень силен. Для такой, как я, это настоящее проклятье. Айви знала. Девочка должна подрасти прежде, чем я смогу с ней встретиться. А пока она растет, мы с тобой можем развлечься. Все-таки какая удивительная кошка! – Албасты обернулась, посмотрела на котенка. – Она меня не боится.

– А должна?

– Крысы боятся. – Албасты пожала плечами. – И волки тоже.

– А птицы?

– Птицы – это другое. Птицы провожают души в Нижний Мир, им незачем бояться таких, как я.

* * *

Ко встрече со Злотниковым Август подготовился. Не пил, чтобы не утратить ясность мышления, чтобы не глушить терзающую душу боль, а, наоборот, заточить до остроты клинка. Специально переодеваться не стал, надел рубаху, на которой уже появились свежие пятна. Сумасшедшему гению дозволены слабости. Перед тем как отправиться к замку, подошел к памятнику. Каменная Евдокия стояла над самым обрывом, скрестив руки на груди, смотрела в небо и улыбалась. Улыбка ей очень шла, делала еще моложе, еще красивее.

– Уже скоро, Дуня. – Август погладил каменную ладонь. – Сегодня он возвращается. Я знаю, ты бы не одобрила, но я так не могу. Нет в моей жизни больше никакого смысла. И, знаешь, я никогда не стану таким, какой была ты. Жертвенность не в моей натуре, любимая.

К каменным ногам он положил цветы, синенькие вперемешку с беленькими. Евдокия их любила и даже рассказывала Августу, как они называются, но он не запомнил. Тогда это казалось ему неважным.

А замок тем временем уже был готов к встрече с хозяином. На пристани шеренгой выстроились слуги. Август насчитал десять человек во главе с Эммой Витольдовной. По такому торжественному случаю пани Вершинская сменила скучное серое платье на не менее скучное коричневое, но с кружевным воротом, и стала похожа на престарелую гимназистку. На Августа она посмотрела сквозь презрительный прищур, едва заметно кивнула и поманила пальцем. Становиться в общий строй он не стал – не дождутся! – остановился у одной из сосен, привалился спиной к ее шершавому, нагретому солнцем стволу, запрокинул лицо. В переплетении ветвей было видно небо, а стоило опустить голову чуть ниже, и взгляду представала свинцово-серая, идущая мелкой рябью вода озера и черной кляксой на горизонте корабль, видать, Злотников побрезговал лодками.

Сердце забилось быстрее, засбоило, и дышать стало тяжело. Август расправил плечи, заставил себя успокоиться. К этой встрече он готовился много месяцев и не допустит ни единой ошибки. Если придется, станет унижаться, просить своего врага о милости, лишь бы Злотников оставил его на острове.

Пани Вершинская тоже смотрела вдаль, козырьком приложив ко лбу узкую ладонь. Поза ее выражала нетерпение.

– …Она сказала, будет весело, – послышался за спиной хриплый голос.

Август обернулся, рядом, всего в шаге от него, стоял юродивый Гришка, мял в огромных лапищах картуз. Он так же, как и сам Август, прикипел к острову, сделался его частью. Гришку пробовали гнать, но он всегда возвращался, и к его молчаливому присутствию привыкли, нагружали черновой работой, подкармливали.

– Экономка? – спросил Август, думая о своем.

– Ведьма. – Гришка мотнул головой. – Она сказала, что змей уснул и на острове теперь будет много людей.

Значит, ведьма. Албасты нашла себе еще одного собеседника. Или жертву? Август Гришку не любил, помнил, каким тот был в прошлом, при Сиротке, но и смерти юродивому не желал. Тот уже поплатился сполна за все свои прегрешения, собственным разумом поплатился.

– А она, – Гришка указал подбородком в сторону экономки, – злая. Не пускает меня на пристань. Всех пускает, а меня нет. – Он тяжко вздохнул и надел картуз на голову. Получилось кособоко.

Корабль приближался стремительно, и Август подумал, что, по всей вероятности, Злотников купил себе теплоход. Наверное, обтесался в европах, приобщился к прогрессу. А когда денег много, отчего же не заплатить за прогресс? На пристани засуетились, из одной шеренги перестроились в две, а Эмма Витольдовна подошла так близко к краю, что еще шаг и свалилась бы в воду, но ее озеро не пугало, беспорядок и отсутствие дисциплины беспокоили ее куда сильнее.

Корабль оказался паровым катером. Небольшой, юркий, с белоснежными бортами и валящим из трубы сизым дымом, он был чужд и острову, и озеру. Не оттого ли озеро злилось, морщилось, билось волнами о каменный берег? Августу стало интересно, так интересно, что вслед за зачарованно улыбающимся Гришкой он подошел к самой пристани. На борту катера густой черной краской было выведено «Счастливчик». Похоже, Злотников все еще считал себя баловнем судьбы. Приблизившись к пристани почти вплотную, «Счастливчик» приветственно загудел. Громкий голос его спугнул с деревьев стаю птиц, они закружили над островом, загомонили тревожно. А катер уже швартовался, и в том, с какой ловкостью капитан управляется с механической монстрой, была своя магия. Мужики, согнанные на пристань, зашептались, кое-кто испуганно перекрестился, а Август подумал, что Федору бы корабль непременно понравился. Федор любил все эти технические штучки, чувствовал их механическую душу. Но его больше нет, а Августу чужая, пусть даже и механическая, душа без надобности. Он пришел по одну-единственную душу. Или не по одну?..

Злотникова Август узнал по росту и осанке. Высокий, широкоплечий, вихрастый, хозяин поместья, засучив рукава белоснежной рубахи, помогал матросам швартоваться. И по лицу его было видно, что механическая игрушка ему еще в диковинку и ужасно нравится. А лицо ведь совсем не изменилось, по-прежнему породистое, цыганисто-красивое, с белозубой улыбкой. Разве что усы отпустил и бородку, наверное, в угоду европейской моде.

Мари Кутасова стояла в сторонке, опершись о перила, она смотрела на замок, и выражение ее ставшего еще более некрасивым лица было престранное. Удивление, отвращение и страх – вот что увидел Август. Мари не желала становиться хозяйкой острова, не желала жить в доме, построенном на чужих костях и чужой крови. Уж не потому ли, что была причастна к тем смертям? Была! Евдокия в этом не сомневалась: Мари знала о всех преступлениях своего драгоценного супруга, знала и покрывала. Муж и жена – одна сатана. Вот уж точно – сатана…

Несмотря на жару, Мари куталась в шаль, кисти которой так и норовили лизнуть волны, но не дотягивались и в бессилии отступали. А она переводила взгляд с замка на мужа и кривила тонкие губы в вымученной улыбке. Не принесла ей счастья семейная жизнь, построенная на чужих слезах. Вот только поняла ли она это? Август не знал, но в самое ближайшее время собирался это выяснить.

Злотников сошел на пристань первым, и пани Вершинская шагнула ему навстречу с совершенно неподобающей экономке девичьей какой-то стремительностью. Порыв этот не остался незамеченным. Улыбка Мари сделалась презрительной. Август ее понимал, Мари удалось встретить женщину, которая была еще более некрасива, чем она сама. Не понимал он лишь одного, готова ли Мари мириться с присутствием в своем доме соперницы, пусть и такой некрасивой.

А Злотников, казалось, ничего не замечал. Едва кивнув пани Вершинской, он устремил взгляд на замок, и черные глаза мужчины вспыхнули азартным огнем. Если бы не ненависть к хозяину поместья, Август, пожалуй, почувствовал бы себя польщенным, потому что было очевидно, что каменная химера, притворяющаяся замком, Злотникова очаровала.

– Невероятно! Просто невероятно! – Он говорил по-хозяйски громко. – Я повидал многое, но это! Это превосходит все!

Он видел многое! Наверное, в Европе. Где же еще сын золотодобытчика, разбойник и убийца мог приобщиться к прекрасному, где набрался этой вальяжности и лоска, который не купить за деньги, которому многие учатся годами! Но он способный, он счастливчик, и судьба сама преподносит ему ключи от всех дверей. И пускай ключи эти всего лишь висят на поясе старой девы, цепляющейся за свои шляхетские корни, неважно. Ключи есть, и Злотников сумеет ими воспользоваться. Если ему никто не помешает…

Дожидаться, пока на берег сойдет жена, Злотников не стал, отмахнувшись от пани Вершинской, не обращая внимания на притихшую прислугу, он широким шагом пошагал к дому. Мари спускалась по сходням, опершись на руку немолодого, но бравого вида капитана, во взгляде ее, устремленном в спину мужа, была тоска, на замершую на причале экономку она даже не взглянула. А зря, лицо пани Вершинской стоило того, чтобы запечатлеть его на холсте, столько эмоций разом Август не видел.

А Злотников тем временем приближался. Увидев Августа, он сошел с дорожки, направился прямо к нему.

– Мастер Берг, позвольте выразить вам свое восхищение! – вот как заговорил, почти высоким штилем, и руки раскинул, словно хотел Августа обнять. Не обнял, слава богу. А то бы Август не сдержался, ударил, и все его планы пошли бы прахом. – Дом прекрасен!

– Я старался. – Он выдавил из себя улыбку. Улыбка получилась неискренней, такой же вымученной, как у Мари.

– Все-таки вы гений. – Злотников, продолжая улыбаться, разглядывал его пристально, ощупывал глазами с ног до головы. Что хотел увидеть? Кого? Старого пропойцу, сломленного смертью жены? Чудаковатого гения, для которого на первом месте искусство? Как угадать? – Но выглядите вы плохо, Август Адамович. Мне писали, что вы пьете.

– Пани Вершинская, надо думать.

– Она очень строгая дама. Признаться, я сам ее иногда побаиваюсь. – Не побаивается. Забавляется, знает о ее чувствах и пользуется. Не изменился нисколько, не помогла Европа. – Ей претит подобное поведение, но вам нечего опасаться, мастер Берг. – Злотников похлопал его по плечу. – Я помню добро и умею быть благодарным.

А сам Август помнил зло. Мстить пока не научился, но непременно научится.

– Мне нравится жить на острове. В последнее время я полюбил уединение.

– Я слышал о вашем горе. Как ее звали, Елизавета?

– Евдокия. Она была моей женой.

– Найдете новую. Вы еще кавалер хоть куда, мастер Берг! У вас все впереди. Если не откажетесь от моего покровительства. – Он играл с Августом и наслаждался своей игрой. Догадывался ли, что тот знает, кто отдал Сиротке приказ? Если и догадывался, то не боялся, не принимал в расчет, забавлялся так же, как забавлялся с влюбленной экономкой.

– Не откажусь, Сергей Демидович. – Ну что же, тогда и он сыграет. О бедственном его положении известно всем в Чернокаменске, а значит, и Злотникову тоже. – Ваше покровительство нынче любому за счастье, а уж бедному архитектору и подавно.

– Кстати, об архитектуре! – Злотников уже шагнул обратно на дорожку, ему не терпелось увидеть свой новый дом. – У меня грандиозные планы касательно Чернокаменска. Дела нынче идут наипрекраснейшим образом, так что есть кое-какие задумки по строительству. Грамотный архитектор мне пригодится. Не откажетесь поучаствовать в моих прожектах, Август Адамович?

– Не откажусь. – Он направился следом, борясь с невыносимым желанием вцепиться Злотникову в глотку. Или вонзить нож в спину. Тот самый нож с костяной рукоятью, который достался ему от Тайбека.

Слишком просто, слишком легкая смерть, без мучений и осознания того, за что понесена расплата. Так не годится, он потерпит. Время есть. Пожалуй, время – это единственное, что у него осталось.

– Тогда уж не откажитесь и пообедать с нами. Так сказать, в узком семейном кругу. – Злотников говорил, не оборачиваясь, но достаточно громко, чтобы Август мог его расслышать. – А перед обедом покажете мне мои владения, проведете экскурс по замку. Я видел ваш маяк. Признаться, идея эта показалась мне блажью, но башня выглядит очень необычно. Мне нравится. В самом деле, нравится! Надеюсь, маяк работает? Этот инженер, как его? – Он все-таки остановился, дожидаясь Августа.

– Серов. Инженер Серов. Да, он сделал все необходимое, установил линзу Френеля по последней технической моде.

Будет плохо, если Злотников заинтересуется Виктором, если вдруг захочет познакомиться. Как же они об этом не подумали?! Но Злотникова не интересовал какой-то случайный инженер, ему нравились технические новинки, навроде парового катера и линзы Френеля на маяке. И дом-химера его тоже притягивал. Пожалуй, дом интересовал его сильнее всего. Они не вошли в дом с черного хода, обошли по периметру и оказались перед парадным фасадом со всеми его колоннами, клумбами, беседками и прочими финтифлюшками.

– А вы умеете удивлять! – Злотников остановился перед домом, упер руки в бока, запрокинул голову, чтобы охватить взглядом все и сразу. – Очень… впечатляюще. Как вы назвали свое детище? – Он обернулся к Августу. – Я ведь знаю, вы даете имена всем своим творениям.

– Стражевой замок, если вам будет угодно. – Август улыбнулся чуть иронично.

– Стражевой замок. – Злотников словно смаковал это название. – А что, мне нравится! Не перестаю поражаться вашему таланту. Все-таки вы владеете какой-то магией, тайными знаниями.

Владеет. К примеру, он знает, что у дома совсем иное имя. Каменная химера, его последний нелюбимый ребенок, спит и хранит свои тайны, но когда-нибудь Злотников с ними соприкоснется, возможно, даже окажется в одном из подземелий. Всему свое время, а пока спи, химера, досматривай свои страшные сны, твое время еще не пришло.

– Надеюсь, внутри дом так же хорош, как и снаружи? – Не дожидаясь, пока перед ними раскроют дверь, Злотников потянул ручку на себя.

– Не знаю. – Август пожал плечами. – Я не занимался внутренним убранством. Вам лучше спросить у вашей экономки.

– Управляющей, – усмехнулся Злотников. – Эмма Витольдовна не любит, когда ее называют экономкой. Дворянские корни, сами понимаете.

А ведь ему льстило, что в услужении у него находится дама, в жилах которой течет пусть и изрядно разбавленная, но все же голубая кровь. Злотников всегда умел окружать себя необычными вещами и необычными людьми. А если люди отказывались подчиняться, он их убивал.

– Но вкусу ее я доверяю. В крайнем случае домом займется Мари. Ей ведь нужно чем-то заниматься. К моему величайшему огорчению, Мари нездорова. Ее болезнь – одна из причин, по которой мы задержались за границей. Депрессия, знаете ли. А по мне, так обычная бабья дурь.

Это прозвучало резко. Слова без позолоты, обнажающие истинную суть. Интересно, он бьет жену? Или опасается испортить репутацию? Репутация нынче дорогого стоит, и проще потерпеть нытье нелюбимой женщины, чем навлечь на себя осуждение общества.

– Мне кажется, ваша супруга не рада возвращению на родину.

– Моя супруга не рада возвращению на Стражевой Камень. У нее есть некоторое предубеждение против острова. – Злотников посмотрел на архитектора в упор, взглядом ясно давая понять, что уж он-то ничего не боится и ничего не забыл.

Август отступил на шаг, почти отшатнулся, как того требовали правила игры, принялся оттирать с рубашки невыводимое пятно. Он ничтожество, потерявшее все, оставшееся без дома, без репутации, без жены и друзей, без гроша за душой. Ему только и остается, что пресмыкаться перед тем, кто считает себя благодетелем, уповать на его милосердие. Так думает Злотников, а если еще не думает, то нужно заставить его поверить в то, что он, Август, ничтожество и есть – сломленное и неопасное.

Уже в самом замке, в просторном и гулком холле, их догнали остальные. Мари вошла, опираясь на руку едва заметно прихрамывающего капитана. Следом, нервно позвякивая ключами, появилась пани Вершинская. Если и раньше она не отличалась красотой и изяществом, то нынешние заботы сделали ее и вовсе уродиной. Льдистый взгляд ее теплел лишь, когда останавливался на Злотникове. А в дверях тем временем образовалась некоторая сумятица, слуги вносили багаж. Чемоданам, саквояжам и коробкам, казалось, не будет числа. Они выстраивались вдоль стен и грозили заполнить собой весь холл. Злотников смотрел на происходящее с насмешливой презрительностью.

– За границей моя дражайшая супруга пристрастилась к ненужным тратам, – сказал он не слишком громко, но так, что Мари все равно услышала. Ее щека дернулась, а пальцы, которыми она вцепилась в рукав капитанского кителя, побелели.

– Что же еще остается делать бедной женщине, когда ее муж настолько занят, что не может уделить ей ни минутки времени? – за светской улыбкой Мари скрывались боль и злость, а голос дрожал от обиды.

Седовласый капитан смущенно хмыкнул, успокаивающе погладил ее ладонь. Было видно, что своей нынешней ролью он тяготится и, будь на то его воля, давно сбежал бы обратно на корабль. А Злотников, похоже, давно уже привык к семейным пикировкам и супругу свою не удостоил даже взглядом. Стерпеть такое своенравной Мари было тяжело, но она стерпела, а желчь свою предпочла излить на человека постороннего, коим и оказался Август.

– Мастер Берг! – Она отцепилась от руки капитана, и тот вздохнул с явным облегчением. – Не ожидала вас снова увидеть!

Зло зацокали каблучки по каменным плитам холла, и Мари остановилась перед Августом.

– Отчего же? – спросил он с улыбкой, рассеянной и одновременно глуповатой.

– Слыхала, вашу женушку пристрелили. Думала, вы уже спились с горя.

Она хотела не просто оскорбить, она хотела сделать больно. Но больнее, чем есть, ему уже быть не могло, а оскорбления его давно перестали волновать.

– Моя любимая супруга погибла от рук разбойников и негодяев, – сказал он сдержанно. – Я скорблю, вы правы, но сам умирать не спешу. А то, что к зеленому змию пристрастие имею… – Он развел руками. – Что есть, то есть.

– И что вы делаете в моем доме? – Мари не желала сдаваться и отступать.

– А я, пожалуй, и сам не знаю. – Он пожал плечами.

– Место прислуги в людской или на кухне. – Щека Мари дергалась все сильнее и сильнее.

– Дорогая. – Злотников шагнул к жене, сжал ее локоть. Надо полагать, сжал сильно, потому что Мари поморщилась от боли, но высвободить руку не попыталась. – На этом острове и в этом доме я решаю, кто гость, а кто прислуга. – Он говорил вежливо, даже ласково, но Мари испугалась, побледнела. – Ты меня понимаешь?

– Понимаю. – Жалкая улыбка и кивок, а во взгляде – злость, но не на мужа, а на того, кто стал причиной этой некрасивой сцены.

Август не злорадствовал и не радовался, понимал, Злотников не за него заступился, а лишний раз продемонстрировал власть над островом и его обитателями. Вот только он ошибается, не все обитатели Стражевого Камня так же покладисты, как Мари.

Возникшую неловкую паузу нарушила пани Вершинская.

– Сергей Демидович, – сказала она, заглядывая в глаза Злотникову, – вы желаете отдохнуть с дороги или я могу показать вам ваши владения?

А она умела подбирать правильные слова. Слово «владения» Злотникову понравилось, видимо, он уже представлял себя этаким средневековым феодалом. И откуда в нем эта тяга к пошлому, театральному?

– Показывайте, Эмма Витольдовна! – сказал он благосклонно и выпустил руку Мари. – Отдых подождет. А если кто-то устал с дороги, так я того не держу.

Мари гордо выпрямила спину, вздернула подбородок, демонстрируя окружающим свое нежелание отдыхать. Но экскурсию по замку пришлось отложить: на сцене появились новые действующие лица. В холл вошла крупная женщина с чертами лица, более подходящими мужчине, чем даме. Судя по недорогой, без изысков одежде, была она не гостьей, а скорее кем-то из свиты. Но этот вопрос волновал Августа мало, его внимание привлек ребенок, которого дама крепко держала за руку.

Мальчик лет семи, черноволосый, смуглявый, настолько худой, что худобу эту не мог скрыть дорогой, но все равно неловко сидящий костюм. На мир и окружающих его людей мальчонка смотрел исподлобья, совершенно взрослым, волчьим каким-то взглядом. И мир отвечал ему взаимностью. Женщина, которая, по всей видимости, была нянькой, сжимала тонкое запястье с такой силой, что у мальчика посинели ногти на пальцах. Эмма Витольдовна смотрела на него с изумлением, и изумление это было так велико, что она даже не попыталась его скрыть. Мари же скривила губы, словно увидела что-то невыносимо мерзкое, даже платочек к носу поднесла. На Злотникова она бросила взгляд, полный немого укора, но тот недовольства супруги не заметил, он не сводил глаз с мальчонки, и во взгляде его тоже было отвращение, но иного рода. К нему примешивалась досада и раздражение.

– Насилу нашла. – Нянька заговорила грубым голосом, почти басом. – Спрятался. – На подопечного своего она даже не смотрела, но держала крепко.

– Зачем этот цирк, Сергей? – В отличие от няньки, Мари не басила, говорила очень тихо, едва слышно. – Убери его, умоляю.

А ведь и вправду умоляла, неприятен ей был этот странный, диковатый мальчуган, настолько похожий на Злотникова, что не оставалось никаких сомнений в их родстве. Как не было никаких сомнений и в том, что Мари не имеет отношения к появлению этого ребенка на свет. Очень интересно.

– Мы уже все решили, Мари. Он останется на острове.

– Он ублюдок! – не сдержалась, выкрикнула грязное слово, и его подхватило эхо, разнесло по замку.

Ублюдок… Ублюдок… Ублюдок… Хозяин привел в дом ублюдка…

– Замолчи, – процедил Злотников сквозь стиснутые зубы и, обернувшись к экономке, сказал: – Эмма Витольдовна, покажите моей супруге ее комнату. Думаю, ей все-таки стоит отдохнуть с дороги.

Мари хотела было возразить, но не посмела, лишь бросила на мальчонку полный ненависти взгляд и направилась к лестнице, ведущей на второй этаж, даже не стала дожидаться экономку. А Злотников подошел к ребенку, остановился напротив, засунув руки глубоко в карманы брюк, смотрел сверху вниз. Парнишка смотрел на носки своих новых, но уже изрядно запыленных башмаков.

– Теперь ты будешь жить здесь, Илья. Ясно?

Мальчонка ничего не ответил, даже взгляда не поднял.

– Раиса, он немой или слабоумный? – Лицо Злотникова наливалось краской.

Нянька Раиса пожала плечами:

– Всю дорогу молчал, Сергей Демидович. Может, и не немой, но я склонна думать, что все это происходит от дурного воспитания.

– От дурного воспитания, говорите? – Двумя пальцами Злотников сдавил подбородок мальчонки, потянул вверх, заставляя поднять голову и посмотреть в глаза. – Главное, чтобы не от дурной крови. С воспитанием мы как-нибудь разберемся.

– Я хочу к мамке. – Голос у ребенка был сиплый, придушенный, на Злотникова он смотрел с ненавистью.

Сейчас их сходство было очевидным, и у Августа заныла челюсть, так сильно он сжал зубы. Значит, у его врага есть сын. Пусть нелюбимый, но сын, продолжатель рода, недостойного, запятнавшего себя кровью невинных рода. А что останется после него, Августа? Только его башни да вот эта спящая пока каменная химера. Несправедливо. Но в его власти исправить эту несправедливость.

– Забудь, – сказал Злотников с непонятным раздражением. – У тебя больше нет мамки. Настоящий мужчина не должен прятаться за бабьи юбки. Обещаю, я сделаю из тебя настоящего мужчину.

Сделает, непременно сделает по собственному образу и подобию. Сначала будет переделывать силой, но когда-нибудь гнилая кровь отзовется. Сова не родит сокола. Так говорила Евдокия, а Евдокия никогда не ошибалась, видела людей насквозь.

Из раздумий Августа выдернул крик. Мальчишка оказался настоящим волчонком, извернулся и цапнул Злотникова за руку, прокусил до крови. Злотников ударил, отвесил оплеуху, которая сшибла ребенка с ног, пустила из носа кровавую юшку. Избавившись от хватки растерявшейся няньки, парнишка тут же проворно вскочил на ноги, бросился вон из дома. Раиса вопросительно посмотрела на Злотникова.

– Далеко не убежит. – Тот махнул прокушенной рукой, и на пол упали алые капли.

Каменная химера заурчала, заворочалась, принимая первую кровавую жертву, просыпаясь. По каменной плите побежала едва различимая глазом паутина трещин – доказательство пробуждения этого темного дома. Но пробуждения никто, кроме Августа, не заметил. Слуги испуганно толпились вдоль стен. Капитан в растерянности переминался с ноги на ногу, на лице его читалось замешательство. Нянька стояла бездушным истуканом, дожидалась распоряжения хозяина, а Эмма Витольдовна, успевшая спуститься обратно в холл, уже хлопотала над прокушенной рукой, стирала кровь батистовым платочком. На ввалившихся щеках ее полыхал девичий румянец.

– Оставьте! – Злотников отмахнулся от ее назойливой заботы. – У щенка еще не отросли зубы, чтобы он мог причинить настоящую боль. – В голосе его не было злости, скорее даже гордость за отпрыска. – Мастер Берг, – он обернулся к Августу, – готовы показать нам свое творение?

Каменная химера снова шевельнулась, покачнулись гобелены на стенах, и в движении этом Августу почудилось неудовольствие. Дом не желал, чтобы люди нарушали его покой.

– Я расскажу вам об архитектурных особенностях, если пожелаете.

Да, он расскажет обо всем, кроме потайных дверей, замурованных в стены ходов, подземелье, серебряном сердце и тайнике с зеркалами. Об этом не знает никто, кроме Августа и просыпающейся каменной химеры.

– Внутреннее устройство замка лучше других знаю я. – Пани Вершинской так хотелось привлечь внимание хозяина, что она отважилась вмешаться в мужской разговор. – Я вложила в этот дом душу.

Не вложила. У дома уже имелась своя собственная душа, она родилась той ночью, когда на маяке впервые зажегся свет. Он осветил и путь, и двери между мирами, сделал ткань бытия тонкой, полупрозрачной. Этот мир покинули светлые души, а вот что пришло взамен, никому не дано знать наверняка. А что-то ведь пришло, затаилось, задремало, до поры до времени притворяясь домом…

Осмотр начали с первого этажа. Гостиная, столовая, каминный зал. В камине спрятан тайный ход, может, и бесполезный, если камин будут часто использовать по назначению, но идея эта показалась Августу занимательной, и он снабдил каминное нутро поворотным механизмом, позволяющим переместиться из комнаты в стену замка всего за пару мгновений. В библиотеке дремали в дубовых шкафах книги. Было жаль, что они так и останутся лишь доказательством респектабельности и элементом убранства. Насколько помнил Август, ни Злотников, ни Мари чтением не увлекались. Волчонка книги точно не заинтересуют. В библиотеке не было тайных ходов, но имелось спрятанное под потолком слуховое окошко. Быть может, пригодится.

Кухню, людскую и хозяйственные помещения обошли стороной. Ну и правильно, не было в них ничего интересного. А на стенах галереи второго этажа висели портреты каких-то вельможных особ. Вероятно, пани Вершинская решила, что так замок будет больше похож на родовое гнездо. С портретами чужих, незнакомых людей, пусть даже и вельможных. Впрочем, на самом почетном месте находился портрет узнаваемой личности. Злотников долго рассматривал своего живописного двойника и, кажется, остался доволен.

– Начало положено, Сергей Дмитриевич, – сказала пани Вершинская и присела в нелепом реверансе, а Август с ней мысленно согласился: да, начало положено, но начало не долгой и счастливой жизни в родовом гнезде, а чего-то куда более значимого. И каменная химера вздохнула, соглашаясь. Эхо этого вздоха разнеслось по галерее, качнуло тяжелые портьеры.

На втором этаже было неинтересно: комнаты, комнаты, комнаты… Августа заинтересовал лишь кабинет Злотникова. Он располагался рядом с каморой, в которой они с Федором устроили потайную дверь. Когда это было? Кажется, в прошлой жизни. Или просто в жизни, ведь сейчас Берг и не живет вовсе, а так… влачит существование.

А Злотникову все нравилось, и азартный огонь в глазах не гас. Мимо супружеской спальни он прошел равнодушно, а вот в кабинете задержался, уселся в удобное, на заказ сделанное кресло, погладил зеленое сукно стола, полюбовался открывающим из окна видом и, поймав наконец внемлющий взгляд пани Вершинской, сказал:

– Я очень доволен вашей работой, Эмма.

Он обратился к ней не официально, а по-свойски – лишь по имени. И от свойскости этой пани Вершинская зарделась, что маков цвет.

Пока осматривали второй этаж, восточную башню и хозяйственные постройки, в столовой накрыли на стол. Сервировка была тщательная: кузнецовский фарфор и до блеска начищенное серебро, которое запросто могло сойти за фамильное, заставляли забыть, что у хозяина всего этого великолепия нет ни роду, ни племени.

Обедали впятером: Злотников, Август, пани Вершинская, капитан, который отрекомендовался Тарасом Павловичем Пономаренко, и Мари. К обеду Мари спустилась уже в новом наряде, с тщательно уложенной прической и улыбкой на лице. Она уселась по правую руку от Злотникова, осмотрела стол критическим взглядом и одобрительно кивнула экономке.

– Велите подавать, Эмма Витольдовна, – сказала хрипловатым, выдающим тщательно скрываемое волнение голосом.

Ох, не была счастлива в браке Мари Злотникова, и несчастьем этим бабьим расплачивалась за свои грехи. Вот только Августу плата эта казалась ничтожной. За свои злодеяния Мари заслужила куда более строгое наказание. И наказание ее настигнет, дайте только срок.

Что подавали на том обеде, Август не запомнил. Чревоугодие с некоторых пор перестало быть одной из его слабостей. А вот кроваво-красное вино какого-то изысканного сорта, специально привезенное из Франции, он пил много, поддерживал реноме пьянчужки. Ведь никто не знает, что отныне даже хмельное забытье ему недоступно. Вот пусть и дальше остаются в неведении.

За столом большей частью говорил Злотников, делился впечатлениями от Европы и планами на будущее. А планы эти были грандиозны. В металлургическом деле Злотников преуспел, доставшиеся с приданым жены капиталы приумножил, но, по всей вероятности, подмять все под себя таки не сумел. А иначе отчего до сих пор живет с нелюбимой Мари, отчего не разведется? Ведь очевидно же, что супруге своей он изменяет, и даже до свадьбы, когда клялся в вечной любви и преданности, тоже изменял. Мальчонка – наилучшее тому доказательство. Непонятно одно, зачем Злотникову брать в дом бастарда, отчего не завел наследника в браке? Не получилось? Мари не способна стать матерью? Скорее всего так. Искупление для нее уже началось, вот только поняла ли она, что это искупление?

После обеда Злотников пожелал осмотреть маяк и потребовал, чтобы отыскали мальчонку.

– Хватит уже по темным углам отсиживаться, что крысенышу, пусть смотрит, запоминает.

После сытной еды он стал добрым, вальяжным, но и доброта, и вальяжность эти были показными. Август в этом не сомневался.

Мальчонка спрятался хорошо, искать пришлось долго, и с каждой потраченной на его поиски минутой Злотников мрачнел все сильнее. И куда подевалась его доброта?.. Беглеца нашли в конюшне, в стойле черного ретивого жеребца. Жеребец мотал головой, скалил крепкие зубы и к забившемуся в дальний угол ребенку никого не подпускал. Даже конюха. Но разве ж Злотникова когда-нибудь останавливала чужая ретивость? Он шагнул к жеребцу, крепкой рукой ухватил за гриву, потянул, заставляя подчиниться. И тот подчинился, признавая в человеке хозяина.

– Иди сюда! – На сына Злотников не смотрел, любовался жеребцом, ласково гладил по нервно подрагивающему крупу.

Мальчонка не послушался, лишь оскалился в ответ, ну точно звереныш. Где он жил все это время? Ясно ведь, что не с отцом. А Злотников больше тратить слова не стал, в мгновение ока он оказался перед волчонком, схватил за шкирки, дернул вверх, отрывая от земли. Поднял высоко, так, что синеющее от удушья лицо мальчонки оказалось прямо перед его лицом. Август подумал, что с таким отцом и враги не нужны. Пожалуй, Злотников своими руками под корень изведет собственный пока еще хилый род. И не понадобится ему вмешиваться, принимать пусть и очевидное, но все равно нелегкое решение. Убить ребенка не так и просто, пусть даже в жилах у него течет гнилая кровь. Может, и не придется.

– Когда я говорю, ты делаешь. – Голос Злотникова звучал ровно. – Ты меня слышишь? Если слышишь, кивни.

Не кивнул, вместо этого лягнул Злотникова ногой из последних своих угасающих сил и тут же снова отлетел в угол стойла. Там и затих, но сознание не потерял, смотрел на собравшихся с конюшне людей с лютой ненавистью.

– Хотел с собой взять. – Злотников потрепал снова разволновавшегося жеребца по холке. – Думал, маяк показать, а оно вот как получается. Вот что делает с ребенком отсутствие мужского воспитания. Ну ничего, перевоспитаем, вышибем дурь, если потребуется.

Как бы не вышиб дурь вместе с духом. Мальчонка-то совсем хилый. Впрочем, не Августа это дело.

– Забери. – Злотников обернулся к няньке. – Да запри где-нибудь до моего распоряжения.

Выполнять распоряжение Раиса не спешила, опасливо косилась на жеребца. Злотников все понял правильно, как и прежде, за шкирку, выволок брыкающегося мальчонку из стойла, велел пани Вершинской:

– Подберите комнату, чтобы запиралась на ключ. И не кормите. Не заслужил он обед.

Эмма Витольдовна молча кивнула, поманила няньку за собой.

– А сейчас мы с вами, Август Адамович, прогуляемся. – Злотников хлопнул в ладоши. – Вы же не возражаете против пешей прогулки? Покажете мне, как оно теперь на острове, расскажете, что случилось в мое отсутствие. А то рассказы до меня доходили престранные, – сказал и сжал руку Берга с такой силой, словно тот собирался сбежать.

Не собирался. Некуда ему бежать, да и незачем. Здесь, на Стражевом Камне, отныне его дом.

Шли медленно. Злотников подстраивался под суетливый шаг Августа, молчал, пока парадное крыльцо дома не скрылось из виду.

– Ну-с, рассказывайте, – велел, глядя на архитектора сверху вниз. И по взгляду этому было не понять, злится он или, наоборот, веселится.

Впрочем, Август ждал этого разговора и готовился, за обедом вон выпил целую бутылку вина, даром что вкуса не почувствовал, но ведь всем известно, что у трезвого на уме, то у пьяного на языке. Или, как любил говаривать Злотников, пьяный старатель – болтливый старатель…

– Так о чем вы желаете узнать?

– Начните с Сиротина. Куда вдруг подевался мой управляющий? Что еще за темная история?

– А на этом острове все истории темные, вам ли не знать. – Август икнул и рукавом стер со лба пот.

– Дерзите, мастер Берг?

– И не думал даже, Сергей Демидович. Я уже не мальчик, чтобы дерзить. Да и не в том я нынче положении.

– Про положение это вы верно подметили. – Злотников усмехнулся. – Нынче вся ваша жалкая жизнь зависит исключительно от моего к вам расположения.

– Значит ли это, что правду вам говорить опасно?

– А это смотря какую правду. Куда подевался Сиротка?

– Пропал. – Август пожал плечами. – Может, сбежал, может, озерный змей его к себе прибрал, а может, зарыл его кто-нибудь на острове.

– Про змея вы мне байки не рассказывайте, я в них все равно не верю.

– А зря, Сергей Демидович, очень зря! Я же говорю, места здесь темные.

– Не темнее человеческой души, мастер Берг.

Фальшивая аллея закончилась круглой площадкой. Для чего и кто ее придумал, Август не знал и знать не желал. От площадки уходили две тропы, одна из них вела к маяку.

– Непорядок. – Злотников ступил на тропу. – Аллею надо продлить, чтобы соединяла маяк с замком. Что еще за глупость такая!

– Не моя глупость.

Август снова пожал плечами. Уж он-то дом с маяком соединил. Только не по земле, а под ней. Иногда ему хотелось спуститься в подземную пещеру, посмотреть, что стало с серебряным сердцем, не бьется ли. Теперь он не боялся ни подземелий, ни чудищ, в них обитающих. И сил, чтобы разбить замурованный вход, хватило бы. В пещеру с сердцем можно было зайти не из маяка, а по подземному переходу со стороны замка. Но что-то его останавливало. Нет, не трусость, а разумные опасения. Не стоит тревожить то, что с таким трудом, такой ценой удалось усмирить. Если понадобится, он сделает еще один подземный ход к башне. Есть у него такая возможность. И карта подземных дорог и подземных же пещер тоже имеется. У него нынче много удивительных вещей и удивительных знаний. Жаль, поделиться не с кем. Виктор скоро уедет, а Кайсы это неинтересно.

– Эй, – бесцеремонный шлепок по плечу вывел его из задумчивости, – кто его в землю закопал?

– Кого? – Как удобно, оказывается, быть пьянчужкой! Никто не воспринимает тебя всерьез. Даже твой заклятый враг.

– Сиротку. – Злотников улыбался, но улыбка его была настороженная. Все-таки что-то чуял.

– Был тут один татарин. – Тайбек бы его понял и простил. Никто лучше его не понимал Августа, его боль и его желание отомстить. Тайбек сам был таким же. – Говорили, что Сиротка со своими подручными убил его семью, жену и малолетних детей. – Сказал и замолчал.

А Злотников не удивился. Видно, многое знал о своем управляющем.

– Он и здесь лютовал. – А сейчас нужно сказать правду. Правда бывает полезнее лжи, прячет то, что нужно спрятать. – Я думаю, это он мою… Это он убил Евдокию. – Август замолчал. – Я почти уверен. Он ей угрожал.

– Так, может, это вы, мастер Берг, его в землю зарыли? – спросил Злотников, и в голосе его была насмешка.

– Зарыл бы. Если бы хватило духу. – Еще одна правда. Или полуправда? Сиротка, конечно, сволочь, но он исполнял приказы вот этого человека, который смотрит очень внимательно, кажется, даже с пониманием. – Но я всего лишь художник, а татарин тот хорошо с ножом управлялся. К слову, он тоже исчез почти сразу за Сироткой. Тут многие исчезли. Место такое…

– Я уже слышал про место. Достаточно! Если напугать меня думаете, так не трудитесь. Это мой остров. И править здесь будет не озерный змей, не мертвецы, здесь оставшиеся, а я!

– Змей уснул. – Август остановился, всматриваясь в серебряную полосу озерной воды. – Спокойно нынче на озере. Того, что еще совсем недавно творилось, больше нет.

– И с чего бы это он вдруг уснул? – Злотников тоже всматривался в даль, но смотрел не на воду, а на возвышающуюся над островом башню. Выражение лица у него было восторженное, как у мальчишки. Он думал сейчас не о приключившихся на Стражевом Камне смертях и бедах, а о своем великолепном будущем. Ну что ж, пусть…

– Отчего уснул? – переспросил Август. – Так не знает никто. Может, натешился, наигрался.

– Людскими жизнями? – На Августа Злотников глянул в жалостью, так, что сразу стало ясно – добровольно от такой власти не откажется ни один гад. Ни ползучий, ни тот, что о двух ногах. – Ответьте мне, мастер Берг, где Сироткины люди? – Злотников передернул плечами, словно стряхивая наваждение, пошагал к маяку.

– Кто где. Кто сбежал. Кто пропал. А кто и умом тронулся. Видели в конюшне рыжего бугая? Вот он повстречался с озерным змеем лицом к лицу, увидел, как тот его товарища под воду утащил, и все… тронулся умом.

– Мастер Берг, – Злотников обернулся, – поражаете вы меня своими рассказами. Ведь вы умный, образованный человек, а несете всякую чушь.

– Был. – Август улыбнулся. – И образованным, и умным, и неверующим, а теперь вот изменился. Страшно, знаете ли, стало жить.

– Оттого и пьете беспробудно?

– Пью. – Что ж отрицать очевидное? – Удивительный это остров, Сергей Демидович. Он одновременно и пугает, и притягивает.

А ведь Злотников его понял. Понял и согласился, хоть виду и не подал, а вслух сказал:

– Если хотите, чтобы я позволил вам остаться на острове, пить прекращайте.

– Так ведь я и раньше пил. Не мешало вам тогда мое пьянство.

– Пили. – Злотников кивнул. – Да вот только изменилось в вас что-то, мастер Берг, сломалось. А мне поломанные вещи ни к чему. Вы уж не обессудьте.

Вещи. Вот кто для него люди – всего лишь вещи. И если какая-то вещь сломается или перестанет приносить пользу, от нее избавятся, не задумываясь. Как избавились от Евдокии…

Кровь отхлынула от лица, а в сердце выкристаллизовалась холодная ярость. Злотников своим звериным чутьем снова что-то почуял, вот только понял неправильно.

– Не нужно так волноваться, мастер Берг, – сказал он с притворным участием. – А то вон аж испариной покрылись. Вас я ценю и таланты ваши очень уважаю. Даже дерзость вашу давнюю готов забыть, потому как кто не без греха? Так уж получилось, что я один у вас остался. Один-единственный. Вы только не разочаровывайте меня. Я страсть как не люблю разочаровываться.

– Как в Марии Саввишне? – спросил Август и чуть язык свой длинный не откусил.

Но Злотников не разозлился, лишь усмехнулся невесело:

– А вы людей видите насквозь.

– Было время, когда я верил, что вы ее любите.

– Верили? А я вот не верю в любовь. Нет ничего подобного, люди сами все придумали. Людям нравится обманываться. Вот вы, мастер Берг, разве любили Евдокию? Вы в работу влюблены, в башни свои, а женщина… С ней удобно. Гении, знаете ли, тоже хотят и еды вкусной, и одежи чистой, и бабьей ласки, коль уж на то пошло. Вот по этому всему вы скорбите, а не по жене. Тут я даже честнее вас, не корчу из себя ничего этакого. Мари моя жена, и факт этот я признаю, но закрыть глаза на ее женскую несостоятельность я не могу.

Разговор у них получался задушевный. Раньше-то Злотников делиться семейными тайнами не спешил. Накипело? Устал жить с нелюбимой женой? А впрочем, он ведь не верит в любовь.

– Мне нужен наследник, а она не может родить. – Злотников сжал и снова разжал кулаки. – К такой малости оказалась неспособная. Другие-то бабы как кошки плодятся, а моя…

– Мальчик…

– Да вы и сами догадались, что он мой сын. Да, незаконный, да, ублюдок, но мой. Кровь от крови… С матерью его у меня и амуров особых не было, так… пару раз всего. А она, гляди, понесла. И мне не призналась, побоялась, что заставлю от ребенка избавиться. Я бы и заставил. У меня тогда как раз на Мари виды появились. Зачем мне байстрюк! – Он посмотрел на Августа, словно ища у него понимания, и тот кивнул. – Думал, сладится все с кутасовской дочкой и стану я кум королям. Нарожает она мне детей. Ничего, что собой страшна, моя кровь сильная, горячая. А тут вот как все вышло. Богом данная жена – пустоцвет, а случайная девка от одного раза забрюхатела. Я, когда узнал, не поверил, но пришел на ублюдка посмотреть.

– Он на вас похож.

– Похож. – Злотников кивнул. – Оттого и не придушил прямо в колыбели, пожалел.

Пожалел ли? Разве знакома этому зверю жалость? Анечку он в озеро на верную погибель швырнул прямо на глазах у матери и не дрогнул. А тут жалость…

– Небось, думаете, чего это я с вами разоткровенничался? А потому, что вы должны понимать, с кем имеете дело, и если подлость какую за моей спиной удумаете, чтобы эти мои слова вспомнили. Если я младенца не пожалел, думаете, вас пожалею? Да и не поверит вам никто, коли вздумаете болтать. Я нынче человек уважаемый, а вы всего лишь никчемный пьяница.

– Не поверит, – согласился Август, и Злотников усмехнулся, ободряюще похлопал его по плечу.

– Но мы с вами не допустим никаких недоразумений. Ведь так? Сказать по правде, привязался я к вам. Кругом одни лгуны и лизоблюды, а вы можете и правду-матку в глаза. Иногда бывает полезно знать, что о тебе думают. Так что убивать мне вас не с руки, живым мне от вас больше проку.

Дальше шли без остановок, до маяка добрались быстро. Не терпелось Злотникову увидеть башню вблизи. А Бергу было интересно, где сейчас албасты. В башне она появлялась незваной, всегда внезапно. Вот, кажется, темнота, а вот уже ткется из ее черных нитей тонкий девичий силуэт. Другим своим ликом албасты Августа больше не пугала. Может, поняла, что он не боится?

С замком Август возился долго. Отчего-то начали трястись руки, и ключ все никак не попадал в замочную скважину. Злотников держался позади, не торопил, но Август затылком чувствовал его взгляд. Наконец дверь поддалась, открылась беззвучно. Петли он смазывал регулярно, не мог выносить скрип. Внутри царил привычный полумрак, после яркого солнечного дня показавшийся кромешной тьмой. Август зажмурился, давая глазам возможность привыкнуть к темноте. Так и стоял, пока не услышал голос Злотникова:

– А у вас здесь кабинет. Хорошо устроились, мастер Берг, целый маяк в вашем единоличном распоряжении.

Не единоличном. Есть еще кошка и албасты, но на глаза чужаку они предпочитают не показываться.

– Только уж больно грязно. – Злотников обошел кабинет по кругу, задержался перед столом, заваленным чертежами и немытой посудой, не обделил своим вниманием и книжный шкаф. – Распоряжусь, чтобы прислали кого-нибудь прибраться.

– Не стоит. Сам приберусь. – Зачем ему чужие на маяке?

Злотников не ответил, вместо этого сказал:

– Хочу подняться наверх, посмотреть на остров с высоты птичьего полета. – Он обернулся, требовательно взглянул на Августа. – Устроите мне еще одну маленькую экскурсию, мастер Берг?

– Отчего же не устроить, Сергей Демидович?

На винтовую лестницу Злотников первым не сунулся, пропустил вперед Августа. Боялся удара в спину? Это зря, у Августа другие планы.

Их тяжелые шаги тут же подхватывало эхо, разносило по колодцу башни. Здешнее эхо было не таким, как в замке, более глухим, крадущимся, затухало быстро, едва успев родиться.

Наверх поднимались долго, делая передышки. Август кряхтел, постанывал, тер поясницу, изо всех сил старался быть похожим на немощного старика. Злотников верил, оттого и не торопил.

На смотровой площадке жил ветер – молодой, игривый и достаточно сильный, чтобы столкнуть зазевавшегося человека вниз. Или Августу так просто казалось? Свой страх перед подземельем он поборол, а вот с высотой дела обстояли иначе. Сильны были воспоминания, как он болтался между небом и землей, едва не свалившись с часовой башни.

А Злотников ничего не боялся, к краю шагнул смело, уперся ладонями в каменное ограждение, посмотрел вдаль, туда, где солнце золотило черные бока химеры, притворяющейся замком. Нравилось ему увиденное? Наверняка нравилось, но бдительность он не терял. Август знал, стоит только шелохнуться, и хозяин поместья почувствует, развернется.

А искушение было велико. Броситься, навалиться всем весом, обнять крепко, почти по-братски, и вдвоем сорваться вниз на черные камни. Небось, такого Злотников не ждет, не мыслит, что кому-то месть может быть дороже собственной жизни. Но… нельзя, слишком легкая смерть, когда ни понять ничего не успеешь, ни покаяться. По-другому нужно, неторопливо, как когда-то Тайбек.

– А это еще что? – в голосе Злотникова прорезалось раздражение, и Август уже знал, что он увидел.

– Это памятник моей жене. – Отсюда, с высоты птичьего полета, каменная Евдокия казалась совсем крошечной, как шахматная фигурка.

– Нет, – Злотников отошел от края, – так не годится, мастер Берг. Я не позволю превращать свой остров в кладбище с надгробиями.

Стражевой Камень давно уже стал кладбищем, и Злотников тоже приложил к этому руку.

– Памятник – это не надгробие.

– К черту! Я позволил вам построить маяк, пошел на поводу у вашей странной прихоти. Этого достаточно. Даю вам три дня, мастер Берг. Если через три дня эта, – он раздраженно махнул рукой, – будет на прежнем месте, я прикажу своим людям сбросить ее в озеро. Вы меня поняли?

Сбросить в озеро… Его любимую Евдокию, пусть и каменную, но все равно немного живую. Может, стоит сбросить кого-то другого, очистить мир от падали?..

Не получится. Злотников не так прост, он уже не у края, он замер в проеме двери, ведущей на лестницу. А за Злотниковым замерла албасты, потянула силы из сумрака, воплотилась в среброволосую улыбающуюся красавицу. Вот только улыбка ее была страшна, она обнажала белые десны и острые зубы, а длинная коса свивалась в петлю у Злотникова над головой.

– Только скажи… – беззвучно прошептали бескровные губы.

– Не сейчас.

– Что вы сказали? – спросил Злотников. – Три дня у вас на то, чтобы убрать этого каменного истукана с острова, – сказал и поежился, а потом стремительно обернулся. Не успел. Разве может смертный опередить не-живую албасты?

– Странно, – на его лице появилась растерянность. – Поклясться был готов, что за спиной моей кто-то стоит.

– Это все остров. – Август пожал плечами. – Темное место, мерещится тут всякое.

– Я не из тех, кому мерещится! – рявкнул Злотников и первым шагнул на лестницу, на сей раз не опасаясь того, что Август остался позади. Его безупречной белизны сорочка пропиталась потом, прилипла к спине. От жары или все-таки от страха?..

* * *

Жирная муха с громким жужжанием билась о стекло. Забыв о собственных горестях, Илька наблюдал за ее потугами. Он и сам чувствовал себя пойманной в ловушку мухой, таким же бессильным и беспомощным. Болела голова, и в ушах гудело после оплеухи, которую отвесил ему тот человек. Назвать его папкой у Ильки не поворачивался язык. Не было у него папки, никогда не было. Сколько он себя помнил, жили они вдвоем с мамкой. Как хорошо жили! Илька в счастье не больно-то и разбирался, но считал себя счастливым человеком.

Каждый день мамка будила его на заре, поила парным молоком, давала узелок с хлебом и печеной картошкой, а иногда и с салом, и отправляла на луг, помогать пастуху деду Назару. Дед Назар был ворчливый, но не злой, он не выпускал из зубов самокрутку, ходил, прихрамывая, опираясь на посох, а страшного вида кнут носил, перебросив через плечо. С кнутом он управлялся ловко, одним махом мог снести головку ромашке, не потревожив больше ни единой былинки. А коров не бил никогда, только щелкал кнутом грозно да ругался нехорошими словами. Однажды Илька тоже попробовал ругнуться, но тут же получил подзатыльник, не сильный, но обидный. Вот только обижаться Илька долго не умел. Вскоре дед Назар из молодой осины вырезал ему свистульку, и Илья сразу все обиды забыл. А когда дед Назар учил его управляться с кнутом, так и вовсе чувствовал себя самым счастливым пацаном в деревне, потому что свой кнут дед Назар не давал никому, кроме Ильки, значит, считал его взрослым. Уважал, значит. И рассказчиком он был отменным, знал много историй, но Ильке больше всего нравилось про войну. Дед Назар воевал с турками, участвовал в штурме города со странным, чуждым Илькиному слуху названием – Плевна. Там его и ранили в ногу, оттуда и хромота. Но про штурм и турок дед Назар вспоминать не особо любил, а когда все-таки брался рассказывать, то морщился, точно от боли, говорил, что от этих рассказов начинает ворочаться осколок в его ноге. Осколок ворочался на перемену погоды и в холода, и тогда дед Назар становился особенно хмурым и неразговорчивым, натирал раненую ногу какой-то вонючей мазью, курил папиросу за папиросой. В такие дни Илька к нему не совался, ни к чему ему лишние оплеухи, дожидался в сторонке, за коровами приглядывал исправно, носился за стадом наперегонки с Волчком.

Волчок был для Ильки вторым после деда Назара лучшим другом. Большой, косматый, серой волчьей масти, он только с виду казался страшным, а на самом деле был очень добрым. К его горячему боку Илька прижимался, когда погода выдавалась ненастной и ветреной, грелся. А в благодарность и просто по дружбе делился с Волчком хлебом.

Вот такая у Ильки была замечательная жизнь, пока однажды все не изменилось. В тот день они с Волчком и дедом Назаром, как обычно, были в поле. Разомлевшие от жары, измученные гнусом коровы забрели в реку и замерли в воде, а они, все трое, упали в высокую траву. Пришло время отдыха и обеда. Но поесть Илька так и не успел.

Первым чужаков почуял Волчок, вскинулся, навострил уши. Дед Назар сел, приложил заскорузлую ладонь к глазам, всматриваясь в даль. Илька тоже посмотрел, но прошло время, прежде чем он разглядел на горизонте три быстро увеличивающиеся точки. Это были всадники. На резвых, очень красивых жеребцах они неслись галопом, и Илька залюбовался. Лошадей он любил куда сильнее, чем коров, но покататься верхом ему все никак не доводилось – только на телеге. А телега – это совсем не интересно!

Всадники были чужаками. Недобрыми чужаками. Илька почувствовал это шкурой, по которой вдруг побежали мурашки. А дед Назар уже не просто сел, а встал на ноги и кнут с плеча сдернул. Чужаки спешились. Были они мордатые, богато одетые и смотрели на втянувшего голову в плечи Ильку.

– Он? – спросил один из них и ткнул в сторону Ильки рукоятью плетки.

– Кажись, похож. – Второй стоял, сунув большие пальцы рук за кожаный ремень. Вид у него был как у настоящего бандюка.

– Берем.

Дед Назар оказался рядом с Илькой раньше чужака.

– Беги, малец, – сказал хрипло и перехватил поудобнее кнут.

И Илька побежал.

Он бежал изо всех сил, не разбирая дороги, стараясь не вслушиваться в свист кнута, громкие крики и отчаянный лай Волчка. Он мог бы бежать так очень долго, но не успел. Сначала его настигла черная тень, а потом верховой. Крепкая рука на скаку ухватила Ильку за шкирку, перебросила через седло.

– Не ерепенься, – послышался над ухом сиплый голос, а потом и залихватский свист.

Жеребец сорвался в галоп. Сбылась давняя Илькина мечта, вот только счастья она ему не принесла.

Скакали долго. Ильке показалось, что целый день. В голове ухала кровь, а ребра болели так, что было больно дышать, и, когда его наконец спустили на землю, на ногах он устоять не сумел, упал в серую дорожную пыль, сжался в комок, ожидая, что станут бить.

– Привез, – сказал его похититель.

– Долго вы что-то. Остальные где? – этот голос был ему незнаком.

– Прытким оказался чертенок, насилу угнался. А остальные остались разбираться с его защитничком. Нашелся защитничек. Какой-то колченогий старик отходил кнутом Степку и Демьяна до крови. Они остались научить его уважению.

– И как, научили? Что-то не вижу я рядом с тобой ни Степку, ни Демьяна.

Прямо перед Илькиным носом остановились сапоги – красивые, блескучие, а потом кто-то снова дернул его за шиворот, рывком поставил на ноги.

Дядька тоже оказался красивый, как его блескучие сапоги, но ни добра, ни жалости в нем не было. Это Илька понял сразу, как понял он и то, что попал в беду, что не отпустят его эти страшные люди ни к деду Назару, ни к мамке. Не понимал он только одного, за что же с ним приключилось такое несчастье. А дядька крепко сжал его подбородок, потянул вверх, изучая, разглядывая перепачканное в дорожной пыли Илькино лицо.

– Не соврала, – сказал и наконец отпустил Ильку, а пальцы вытер о штанину. – Моя кровь.

– Ваша, Сергей Демидович, тут и к бабке не ходи. Похож малец, – поддакнул Илькин обидчик, который, по всему видать, дядьку боялся. А дядька все разглядывал Ильку, теперь уже со стороны, а потом спросил:

– Как звать?

Была мыслишка не признаться, назваться чужим именем, но мамка учила говорить правду, а за вранье так и вовсе порола.

– Илька. – Он старался, чтобы голос не дрожал, но получилось плохо, дядька почуял его страх.

– Что еще за имя такое песье – Илька? Зваться будешь полным именем. Отныне ты Илья, Илья Сергеевич. А я Сергей Демидович. – Дядька снова подошел почти вплотную. – Понимаешь, что это значит?

Ничего он не понимал. Боялся до дрожи в коленках, но все равно не понимал.

– Деревенщина, – сказал дядька беззлобно. – Это значит, что я твой отец. Уяснил?

Папка? Сколько раз Илька мечтал, что в его жизни появится папка. Вот однажды постучится в дверь, скажет – здравствуй, сынок, вот я и пришел.

Пришел. Только не хотел Илька такого папку. Не хотел!

– Ладно, некогда мне тут с тобой… – Дядька, который просто не мог быть его отцом, смотрел не на Ильку, а мимо него. – Поехали!

И они поехали, поскакали сначала лугом, а потом дорогой. Илька до последнего надеялся, что все уладится, что его если не вернут обратно мамке, то уж точно бросят посреди дороги. Кому он нужен? Человеку, который назвался его отцом, до Ильки так и вовсе дела нет. Точно бросят, а потом он уж как-нибудь до деревни доберется, может, и целый день придется идти, так он сильный, даром что малой еще совсем.

Не оправдались надежды. Скакали долго, замученный и испуганный Илька успел даже придремать в седле, а когда открыл глаза, лошади уже шли неспешной рысью, и не по дороге, а по городу. В городе Ильке раньше бывать не доводилось, и, позабыв о страхе, он, как зачарованный, вертел головой по сторонам, разглядывая непривычно большие, кое-где даже двухэтажные дома, лавки с яркими вывесками и людей, похожих на селян, но все же неуловимо других.

Остановились у нарядного дома, такого большого, что у Ильки аж дух захватило. Что было написано на вывеске, он прочитать не успел, читал он еще не слишком хорошо и буквы путал. Его снова ссадили на землю, и мальчик едва не упал. Может, и упал бы, если бы назвавшийся его отцом не подхватил его уже привычно – за шкирку. От долгой езды ноги онемели, а в голове шумело. Хотелось есть и еще больше пить. А тем временем высокая дверь распахнулась, выпуская на улицу толстого дяденьку в засаленном переднике. Еще не успев выйти, дяденька уже начал кланяться.

– А мы вас уже заждались, Сергей Демидович! Мария Саввична отдыхать изволили, мигрень у них приключилась, а я вот на кухне-с… – Он все кланялся и кланялся, что с его преогромным животом было очень тяжело, а сам украдкой косился на Ильку. – Нумера уже готовы, все как вы и велели. Распорядиться, чтобы ужин подавали?

– Распорядись, и Марии Саввичне доложи, что мы вернулись, скажи, что я хочу ее видеть.

– Так ведь мигрень, Сергей Демидович… – Толстяк вдруг испуганно затрясся, и Ильке подумалось, что мигрень – это что-то ужасное, чего непременно следует бояться.

Но назвавшийся его отцом не испугался, а, наоборот – разозлился.

– Я сказал, пусть спустится! Твое дело маленькое, передай да ступай на кухню. И за лошадьми пусть присмотрят, овес чтобы отменный был, а не как прошлый раз.

Дяденька закивал и начал пятиться, а из дверей дома уже выскочили два пацана, немногим старше самого Ильки, схватили лошадей под уздцы, куда-то увели.

– Ну, пойдем, Илья. – Назвавшийся его отцом крепко сжал Илькину руку, повел, почти силой поволок в дом.

Внутри было богато. Красоты такой Илька отродясь не видел и испугался, что может ненароком здесь что-нибудь испортить или сломать. Оттого и замер на пороге, не решаясь войти в комнату. Его подтолкнули к стулу с диковинными резными ножками, велели:

– Садись. Ждать будем.

Он послушно сел, сцепил пальцы в замок, чтобы не сильно было заметно, что они дрожат.

Ждать пришлось недолго, а иначе Илька бы не выдержал, совсем раскис. В комнату стремительным шагом вошла высокая, худая женщина. Она была нарядная, словно бы сошедшая с одной из тех открыток, что собирала мамка, но очень уж некрасивая. Ладно бы просто некрасивая. Как говорила мамкина подруга тетя Лида, с лица воду не пить, лишь бы человек был хороший. Илька не понимал, зачем пить с лица воду, но одно понял сразу и безоговорочно: вошедшая женщина не была и не будет доброй. Она ненавидит весь мир, а его, Ильку, отчего-то особенно.

– Я же просила тебя, Сергей! – На Ильку она посмотрела так, что от дурного предчувствия у него засвербело в носу. – Я умоляла тебя, а ты привел в дом этого… выродка.

Слово было незнакомое, но такое же некрасивое, как мигрень. Илька поежился.

– Мари, не начинай, прошу тебя. – В отличие от Ильки, назвавшийся его отцом женщины нисколько не боялся. – Все уже давно говорено-обговорено. Если по-другому у нас не выходит, значит, будет так, как я решил. Он останется.

– Ты мне шанса не дал, чтобы было по-другому! – Женщина схватилась за голову и поморщилась так, словно съела что-то кислое. – Ты без меня все решил, Сергей!

– Хватит. – Назвавшийся его отцом говорил тихо, спокойно, но в спокойствии этом Ильке чудилась угроза.

Женщина ее тоже почуяла, посмотрела с мольбой.

– Неужели ты не понимаешь, как мне тяжело? Не понимаешь, что я чувствую, когда вижу вот этого?.. – Острым подбородком она указала на Ильку. – Я же только об одном могу думать, о том, что ты с ней был, что не я его мать.

– Теперь ты, Мари, его мать. Мне нужен наследник, и уж коль ты долг свой бабий выполнить не в силах, а свободы мне дать не желаешь, будет так, как я решил. Это мой сын, кровь моя.

– Выродок… – Женщина уже не говорила, а шипела по-змеиному. – Грязный ублюдок, которого ты собираешься привести в мой дом…

– Не твой – мой! Ничего на Стражевом Камне твоего нет, все мое. И ты либо слушайся меня, либо уходи. Держать не стану.

Они ругались, эти два взрослых незнакомых Ильке человека, а он из всего сказанного понял только одно, что некрасивая женщина со злым лицом отныне будет его мамкой.

– Мне не нужна она! – Страх придал ему сил, сделал отчаянно смелым. – У меня есть мамка! Она добрая и красивая! Она меня любит…

– Молчать… – от оплеухи, не сильной, но обидной, на глаза навернулись злые слезы. – Рта чтобы не раскрывал, пока я не велю. Воли тебе тут никто не давал, запомни.

Назвавшийся его отцом смотрел на Ильку спокойно, даже с интересом. Наверное, ждал, что Илька сейчас разревется, как маленький. Не дождется! Илька вместо этого лучше сбежит. Обязательно, как только представится подходящий случай.

– Ишь, – человек усмехнулся, – не завыл. Это хорошо, значит, есть надежда, что не окончательно испортила тебя бабья ласка. В моем доме все иначе будет, за ослушание буду наказывать, драть как сидорову козу. Мне наследник нужен, а не размазня. Не было в роду Злотниковых неженок и слюнтяев.

– Он на тебя не похож, – сказала женщина едва слышно и сжала виски.

– Он на меня похож, Мари. В этом можешь не сомневаться. Где нянька?

– Не знаю. – Женщина по имени Мари пожала плечами. – У меня мигрень, Сергей. Голова раскалывается, а тут еще этот… – На Ильку она больше не смотрела, словно его и не было.

Пусть бы так и было, не нужна ему ни эта Мари, ни ее мигрень!

– Я здесь, Сергей Демидович! – От громкого баса Илька испуганно вздрогнул, всем телом развернулся к двери, готовясь увидеть крепкого детину, а увидел рослую тетку в сером платье с белым кружевным воротничком. На Ильку тетка тоже не смотрела, не сводила глаз с чужака, назвавшегося Илькиным отцом. Никогда он не назовет этого человека отцом! Чужак чужаком и останется.

– Вот, Раиса Семеновна, твой подопечный. О разговоре нашем ты, надеюсь, помнишь. Поблажек ему никаких не делай, а если станет взбрыкивать, сразу же говори мне. Может, еще и не поздно… – Чужак задумчиво пригладил бородку. – Сейчас отведи его на кухню, пусть накормят, и вели баню истопить. Чумазый он, что чертенок. Одежду новую я ему купил, только, видно, с размером прогадал – хиляк у меня сынок. Ну, ничего, доберемся до места, а там уж я за него возьмусь.

Вот так и началась новая страшная Илькина жизнь: с тарелки щедро приправленной маслом каши, с горячей бани, колючей, страшно неудобной одежи и с чувства, что он никому не нужен. Тетка, которую чужак называл Раисой Семеновной, оказалась такой же злой, что и та другая, некрасивая. Ильку она невзлюбила с первого взгляда и, когда никто не видел, то отвешивала ему подзатыльники, то щипала пребольно, а сама приговаривала, что бастарду суровость только на пользу. Бастард – еще одно новое словно, не страшное, но обидное. Илька как-то сразу это понял. Как понял он и то, что в нынешней его жизни не будет больше ничегошеньки хорошего, потому что он больше не Илька Свиридов – мамкин любимый сыночка, а Илья Злотников – единственный сын очень богатого и очень уважаемого человека Сергея Демидовича Злотникова. Фактом этим Ильке надлежало гордиться, так сказала нянька и больно ткнула его промеж лопаток, наверное, чтобы лучше запомнил.

Дорога до острова со странным названием Стражевой Камень показалась Ильке сущим мучением. И сбежать не было никакой возможности, Раиса приглядывала за ним строго, даже по нужде одного не отпускала. Повеселел Илька, только когда увидел корабль, белый, красивый, точно нарисованный – настоящий! Никогда раньше ему не доводилось плавать на кораблях, и приключение это казалось ему куда удивительнее, чем скачка на лошадях. А капитан, высокий, бородатый, с трубкой в зубах, даже подмигнул ему по-свойски и пообещал пустить к большому колесу, который назвал штурвалом. Это слово было красивое, от него пахло приключениями и пиратами. Про пиратов Ильке как-то рассказывал дед Назар, очень давно.

К штурвалу его не пустили… Ему вообще не позволили остаться на палубе. Раиса силой стащила его вниз в какую-то камору, из которой ничегошеньки не было видно, а сама вернулась наверх. Это было так обидно, что Илька спрятался, да так хорошо, что Раиса его потом очень долго искала, а когда нашла, больно дернула за вихры, кажется, даже клок вырвала.

– Ах ты ж выродок, – сказала ласково, но Илька уже знал цену этой ласке. Раиса непременно придумает ему какое-нибудь наказание.

Наказание придумал ему тот, кто назвался его отцом. Вся жизнь Илькина отныне должна была стать сплошным наказанием. Остров, на который его привезли, был престранный, он возвышался над озером каменной, поросшей лесом громадиной, выглядел неприветливо. Но куда более странным казался дом, на острове построенный. Домов таких Илька отродясь не видел, даже на мамкиных открытках. Черный, грозный, он смотрел на Ильку сквозь узкие высокие окна, щетинился каменными шипами, злился. А на башне, нависающей над самой водой, сидели крылатые чудища. С перепугу Ильке сначала показалось, что они живые, что сорвутся сейчас со стен башни и разорвут людей на мелкие клочки.

А люди не боялись, словно бы и не замечали крылатых чудищ, и только Раиса посмотрела вверх с отвращением и сплюнула себе под ноги, потом дернула Ильку за руку, сказала:

– Нечего на этих тварей пялиться! В дом пошли!

В дом Ильке не хотелось, но желанием его никто не интересовался, пришлось идти. Оказавшись внутри, он растерялся и испугался еще сильнее – таким огромным был дом. Куда больше храма, в который каждое воскресенье водила его мамка, куда наряднее. Но рассмотреть все внимательно ему не позволили, назвавшийся отцом впервые за все время пути обратил на Ильку внимание. И внимание это закончилось для Ильки плохо: вот этой запертой на ключ комнатой, из окна которой видны притаившиеся на стене башни крылатые чудища. Может, они там специально, чтобы его сторожить, чтобы не надумал никуда удрать? А куда ему бежать, когда кругом вода, а плавать он не умеет? Дед Назар все обещал, но так и не научил. От воспоминаний о деде Назаре на глаза навернулись слезы, и, чтобы не разреветься, Илька закусил губу. Ничего, он как-нибудь… Все равно сбежит, никто его на этом проклятом острове не удержит, даже крылатые чудища.

Муха в последний раз с невиданной силой ударилась в стекло и упала замертво, а каменный подоконник, на котором сидел Илька, вздрогнул вместе со стенами дома. Дом никого не собирался отпускать: ни муху, ни Ильку…

* * *

Август пил, сидя у каменных ног каменной Евдокии, обхватив узкие щиколотки одной рукой, а бутыль с самогоном другой. Кошка сидела рядом, но на колени не лезла, понимала – не в том Август сейчас настроении, не дождаться от него ни ласки, ни молока.

– Ну, что ты там стоишь? – Появление албасты он почувствовал по холоду, по тому, как зашевелились редкие волосы на макушке. – Сюда иди, гостьей будешь.

– Почему не дал мне его убить? – Албасты присела напротив, расправив складки на белом платье. Кончик косы ее тут же потянулся к кошке, погладил по рябой спине, и кошка довольно заурчала.

– Потому что еще не время. – Август поставил на землю бесполезный самогон, прислушался к скрытому где-то в недрах острова едва различимому рокоту, спросил: – Ты слышишь?

Албасты молча кивнула. Кошка интересовала ее куда больше Августа.

– Это… его сердце? Оживает?

– Нет, – албасты покачала головой, – это его душа.

– Змея?

– Острова. Сам сказал, что место тут темное.

– Раньше было светлым. Когда Айви с Акимом Петровичем тут жили, по-другому все было. Даже при змее.

– Раньше ворота между мирами не открывались. Одно зло, привычное. С ним и остров, и озеро, и город свыклись.

– А теперь?

– А теперь зло новое.

– Ты?

– Я. – Албасты усмехнулась, обнажая острые зубы. – Не только я. Поменялось все, ты вот чувствуешь, а люди пока еще нет.

– Дом живой. – Август стер пыль с каменных Дуниных башмачков. – Я его построил, а теперь он живой. Но не мое он детище. Башня вот моя, а он – не мой. Понимаешь?

– Понимаю. У него душа.

– У дома?

– Темная, голодная, злая.

– Почему?

– Потому что родилась темной ночью от не-любви двух миров. Когда дите от не-любви рождается, оно темное и злое.

– Как звереныш.

Вспомнился вдруг сын Злотникова. Тоже ведь родился от не-любви, и во что вырастет, уже сейчас понятно. Если Август позволит вырасти. А он не позволит. Нужно лишь решить, как правильно поступить, когда начать мучить своего кровного врага. Станет ли смерть единственного ребенка для Злотникова мучением? Нет. А смерть единственного наследника? Видно, что к зверенышу он пока еще не привязался, но ведь забрал же зачем-то у родной матери, держит при себе, вопреки желанию Мари. Значит, рассчитывает на что-то, значит, надеется. Вот и Август будет надеяться, что когда-нибудь смерть звереныша станет для Злотникова ударом.

– Звереныш. – Албасты снова улыбнулась, на сей раз Августу показалось, что мечтательно. – Его тоже ненавидишь?

Пока нет, но заставит себя ненавидеть, вырастит в душе, взлелеет лютую ненависть. Для этого и нужна-то сущая малость: каждый день надо напоминать себе, что отец звереныша повинен в смерти Евдокии. А сова не родит сокола, это всем известно.

– Его отец дочку Айви не пожалел, когда в озеро швырнул. Отчего же мне жалеть?

– Хочешь, я его навещу?

– Звереныша?

– Любопытно мне посмотреть. – Кошка перебралась к албасты на колени, блаженно зажмурилась.

– Не убивай только. И сильно не пугай.

– Я ему даже показываться не стану, только одной волосинкой дотронусь.

– И что будет? – Август и сам понимал, что будет, но все равно хотел услышать ответ.

– Страшно ему будет. Очень страшно. Хочешь, чтобы зверенышу было страшно?

– Хочу, – ответил Август без колебаний. Почти без колебаний. А потом, уже обеими руками, обнял каменную Евдокию за ноги. – Он велел ее убрать… Сказал, если я не уберу, он прикажет ее в озеро столкнуть. – А куда я без нее? На кладбище я не хожу. Нет там ее, моей Дуни. Я хочу, чтобы она рядом была, чтобы поговорить можно было.

– В пещеру. – Кончик белой косы тоже коснулся башмачка каменной Евдокии, осторожно, словно албасты боялась обжечься. А может, так оно и было? – Светлая она у тебя, сильная. – Коса убралась, соскользнула белой змеей с башмачка и с каменного постамента. – Тяжело мне рядом с ней.

– Больно?

– Боли я не чувствую. Просто тяжело. Но помочь тебе могу. По дружбе. – Кончик косы завис прямо перед щекой Августа, повеяло холодом, но он не уклонился, не отодвинулся. Кто ж от друга отказывается?! Пусть этот друг и нежить. – Перенесу ее в пещеру с подземным озером. Отсюда недалеко, место укромное. Никто не найдет, а ты сможешь туда спускаться. Там светло, ей понравится. – Что-то такое послышалось в голосе албасты, что-то, от чего коса ее дрогнула, едва не распоров Августу кожу.

– Понравится? – спросил он, едва сдерживаясь, чтобы за косу не ухватиться. – Откуда тебе знать?

– Не откуда. – Албасты пожала плечами, и коса ее убралась, так до Августа и не дотронувшись. – Или ты думаешь, что на дне ей будет лучше?

– Я тебе помогу. – Он решился, поднялся на ноги.

– Не надо. – Албасты бережно поставила кошку на землю. – Я сама все сделаю. Иди в башню. И не бойся, – она обернулась, – я твою мертвую жену не обижу. Даже если бы хотела, не смогла бы.

Август ей поверил. И послушался. Встал напротив каменной Евдокии, посмотрел в глаза, прощаясь, а потом, не оборачиваясь, направился к маяку. Всю ночь он пил, силой заставлял себя не подходить к окну, не вглядываться в густую темноту, не искать знакомый силуэт. Албасты обещала…

Албасты обещала и обещание свое сдержала. На рассвете, когда измученный бессонной ночью, совершенно трезвый Август вышел из башни, каменная Евдокия исчезла.

Дорогу до тайной пещеры он знал, даже с картой сверяться не пришлось. Шел, а ноги дрожали, словно шел он на свидание. А может, так оно и было? Он шел на свидание к своей мертвой жене. В пещере было светло, светилась вода в круглом подземном озерце. Евдокия стояла на берегу, разглядывала свое отражение в воде. Как такое получилось, он не понимал, ведь точно знал, что на берегу Евдокия смотрела не вниз, а вдаль. Он сам ее такой сделал…

– Я же говорю, сильная. – Албасты вышла из озера, поднялась по прозрачным, из воды вырастающим ступеням, отжала длинную косу. – Намучилась я.

Она и вправду казалась усталой, настолько, насколько может казаться усталой нежить. На идеальном лице ее то и дело проскальзывали уродливые старушечьи черты, словно бы лицо это шло рябью.

– Спасибо. – Что еще он мог сказать? Берг даже не знал, нужна ли албасты его благодарность.

– Не благодари. – Коса расплелась, и по белым волосам теперь скользил костяной гребень. – Не ради тебя я это делаю и не ради нее. – Она кивнула в сторону каменной Евдокии, которая, казалось, прислушивалась к их разговору. – Мне нужно отвлечься.

– От чего?

– От мыслей о девочке. А не думать о ней тяжело. – Волосы не желали разбираться на пряди, сбивались в колтун. – Приходится искать себе забаву. Ты мне побольше давай забав, глядишь, людишки целее будут.

– Не надо никого убивать, – сказал Август и сам почувствовал, как нелепо и беспомощно звучат его слова.

– Никого? – Соболиная бровь насмешливо приподнялась, а гребень зло дернул волосы, вырывая клок, который тут же, прямо на костяных зубьях, превратился в туман, сполз в озеро.

– Пока я не скажу. – Отчего он, беспомощный человечек, решил, что албасты станет его слушаться? Но она послушалась.

– Мне плоть не нужна, – сказала, усмехнувшись. – Мне страх нужен, страхов вокруг острова много, а будет еще больше. Чую запах крови. И с каждым днем он все сильнее.

– Что это значит?

Албасты ничего не ответила, ступила на озерную гладь и с головой ушла под воду, словно ее и не было. На круги на воде Август смотрел с растерянностью, а каменная Евдокия, кажется, с осуждением.

* * *

Девица появилась на острове на следующий день. Приплыла на лодке с каким-то пареньком из местных. Август как раз сидел на берегу, смотрел, как рассветное солнце золотит черные стены маяка. Эти утренние часы нравились ему особенно, они отгоняли призраков ночи, вселяли в Августа если не веру в новый день, то хотя бы силу этот день прожить. Гостей он не ждал, гости нынче приплывали на остров с другой стороны, высаживались на дощатой пристани возле дома-химеры, маяк обходили стороной. А девица вот не обошла.

Она выбралась из лодки, что-то тихо сказала парнишке, и тот, кивнув, остался ждать, сам на берег не сошел. На Августа он почти не смотрел, разглядывал маячную башню, щурясь от неяркого еще солнца. А девица смотрела на Августа, и ему вдруг подумалось, что приплыла она именно к нему. Хотя быть такого не могло. Тем, кому до него еще было дело, на острове он показываться запретил строго-настрого. Хорошо хоть слушались, не перечили. От Виктора с Настей два раза в неделю появлялся мужичок, привозил еду и чистую одежу, забирал старую, грязную, интересовался, не нужно ли Августу еще что-нибудь, и, получив отрицательный ответ, уплывал обратно. Может, девица сменила того мужичка?

Август сощурился, всматриваясь. Щурился он теперь больше по привычке, чем по необходимости, зрение стало многим лучше, чем раньше, сказывалось серебро. Смотреть особо было не на что. Тщедушная фигурка, черная блуза, черная юбка, черная же шляпка с вуалеткой. Из-за шляпки не было возможности разглядеть лицо, но отчего-то подумалось, что девица невзрачная и неинтересная. Август отвернулся. Какое ему дело до незнакомых девиц? А вот девице до Августа дело было, потому что направилась она именно к нему, остановилась в сторонке, словно боясь отвлечь от созерцания уже теряющих рассветную позолоту стен. Стояла, не мешала, но и уходить не спешила.

– Вам чего? – спросил Август не слишком приветливо. – Если приплыли устраиваться на работу в замок, так не с той стороны острова причалили.

– Август Адамович? – Голос у девицы оказался весьма приятного тембра, а то, что она знала его имя, заставило не то чтобы удивиться, но слегка заинтересоваться.

– Он самый. С кем имею честь?

Сейчас, когда девица была совсем близко, он мог разглядеть ее более внимательно. Не красавица, но и не дурнушка, остроносая, скуластая, широкоротая, с глазами какого-то невнятного серо-зеленого цвета, с ямочкой на подбородке, с каштановыми волосами, стянутыми в строгий пучок. Одежда недорогая, но аккуратная, скроенная по городской моде. Шляпка с вуалеткой опять же… Что занесло такую птичку на его остров?

– Я Соня… – Девица смутилась, сжала кулачки и продолжила: – Софья Ивановна Леднева.

Последовала пауза, которая, наверное, казалась девице неловкой, а Август всего лишь вспоминал, откуда ему знакома эта фамилия. И вспомнил, а девица по глазам поняла, что вспомнил, затараторила быстро, словно боялась, что он ее остановит, не позволит договорить:

– Я жена… – из узкого рукава появился и тут же исчез в кулаке белоснежный платочек. – Жена Федора Леднева, племянника Евдокии Тихоновны.

– Племянника?.. – Он знал только одного племянника. Этого племянника Дуня считала родным, болела за него всей душой, сердце из-за него рвала. Настоящий ли, названый ли – это не имело никакого значения ни для нее, ни для Августа. Оказывается, есть настоящий племянник? Должен был быть, Дуня что-то такое рассказывала. Единственный сын ее деверя, помнится. Жил в Перми, с Евдокией виделся в последний раз в младенчестве.

– Федя умер. – Платочек к глазам она так и не поднесла, только сжала покрепче. А глаза невнятного серо-зеленого цвета остались совершенно сухими, разве что тени под ними залегли. Или это тени от ресниц? Ресницы у барышни длинные. – Полгода уже как…

Федя умер. Ушел по доброй воле вслед за Айви. Он ушел, а вот Август остался, не взяла его с собой Евдокия. Или не про того Федора сказ? Ясно же, что не про того, а вот думать по-другому не выходит.

– Что – полгода? – Наверное, следовало встать, выказать соболезнование, но лицемерить Август не стал. Не знал он и чужого Федора, ни эту вот его жену.

– Полгода, как Феди нет, – голос девицы дрогнул, но плакать она и сейчас не собиралась. Или отплакала уже, или не особо-то печалилась из-за мужниной кончины. – Вы меня простите, Август Адамович, я, наверное, зря приехала…

Зря, очень даже зря. Какое ему дело до ее бед?

– Я сирота. – На Августа она не смотрела, а смотрела на свои сжатые в кулаки руки, говорила тихо, словно заставляла себя говорить. – Никого, кроме Феди, у меня не было. И у него никого, кроме меня… Его родители умерли. Вы, должно быть, знаете.

Ничего он не знает. Когда жил счастливо с любимой женой, дела ему не было до чужих родственников, а сейчас, в несчастье, и подавно. И врать девице Софье Ледневой он не станет.

– Не знаю. – Август пожал плечами и за незнание свое извиняться не стал. В конце концов, это она к нему явилась непрошеной гостьей, а не он к ней.

А она вздохнула, посмотрела не с осуждением, а с непонятным каким-то выражением, будто это ей было неловко от его незнания.

– Я понимаю, – сказала и замолчала, не решаясь продолжить этот странный, неудобный для обоих разговор. – И если вы решите…

– А я вот пока не понимаю. – Август отмахнулся от ее неловкости, посмотрел пристально. – Вы зачем явились?

Получилось грубо. Но лучше уж сразу грубо, чем ненужные надежды. Евдокии нет, племянника ее нет, остальные родственники умерли. Осталась одна эта девица, которая даже Евдокии не родственница, не говоря уже о нем.

– Зачем?.. – Она посмотрела на него растерянно, будто и сама не понимала, что делает на этом острове.

– Да, зачем? – повторил свой вопрос Август. – Раз явились, значит, вам что-то от меня нужно.

– От вас? – А сейчас девица казалась удивленной. – Я явилась не к вам, а к Евдокии Тихоновне.

– Евдокия Тихоновна умерла, – сказал, и в сердце привычно уже заворочалась острая игла боли. – Вы должны были это знать.

– Узнала. – Девица кивнула. – Когда приехала в Чернокаменск. Примите мои искренние соболезнования, Август Адамович.

В отличие от него, она слова соболезнования произнесла. Вот только насколько искренними они были? Август лишь кивнул, дожидаясь, что же будет дальше, когда незваная гостья наконец приступит к делу.

Приступила. Поняла, наверное, что юлить с ним бесполезно. И к жалости взывать тоже.

– Мы хорошо с Федей жили. – Говорила она теперь тихо, но твердо, так, что сразу становилось понятно вздумай Август ее остановить, ничего у него не выйдет. – Целый год после свадьбы. Я думала, вот оно счастье. Знаете, когда ты один-одинешенек на свете, когда уже не веришь, что может быть по-другому, и вдруг появляется человек, который как часть тебя? – спросила и в глаза заглянула.

Понимает ли он? А, пожалуй, что и понимает!

– Я не совсем бессребреница была, вы не подумайте. У меня приданое имелось, отец перед смертью позаботился. Но Федя на приданое не смотрел, он на меня смотрел. Целый год. – Девица замолчала, носком запылившейся туфельки поддела черный камешек. – А потом его словно бы подменили. Стал вечерами из дому уходить, говорил, что еще одну работу нашел, что коль у нас с ним теперь семья, то деньги нужны, чтобы как у других и даже лучше. Только денег отчего-то стало, наоборот, не хватать. Я старалась, экономила, все спросить не решалась. А когда они совсем кончились, спросила.

Август усмехнулся. Ответ был ему уже известен. По крайней мере, один из возможных вариантов.

– Он пил, ваш Федя?

– Нет, что вы! – Она вскинулась, возмущенно замотала головой, посмотрела осуждающе. Как смел он, чужой человек, заподозрить ее Феденьку в пьянстве?! – Он не пил, в рот даже не брал.

– Значит, любовница или карты. – История была не слишком увлекательной. Сколько он знал подобных историй!

Девица вспыхнула, кровь прилила к щекам и почти тут же отхлынула, оставляя после себя мертвенную бледность. Значит, попал, задел за живое.

– Карты, – заговорила наконец. – И долги. Как потом выяснилось, очень большие долги, неподъемные.

– Его убили?

– Откуда вы?.. – не договорила, посмотрела на Августа как на пророка, а он усмехнулся.

– Вы ведь сами назвались вдовой. – Август пожал плечами. – А с карточными долгами долго не проживешь.

– Его нашли в подворотне, рядом с нашим домом. – Девица говорила медленно и глаза закрыла. Вспоминала тот страшный день или просто не хотела видеть Августа с его беспощадной прозорливостью? – С ножом в сердце. Крови было много…

Иной бы порядочный человек ее успокоил, сказал что-нибудь обнадеживающее. Август не стал. История, закончившаяся так банально, ему наскучила.

– А на следующий день после похорон пришел человек. – Глаза она все-таки открыла, но на Августа по-прежнему не смотрела. – Сказал, что после Феди остались долги и теперь я должна их выплатить.

– Выплатили?

– Сколько могла. Продала все, что еще можно было продать. Осталось только это. – Она указала на простенькое серебряное колечко на безымянном пальце правой руки. – Единственная память о Феде.

Единственная светлая память, хотел сказать Август, но промолчал, подобрал с земли камешек, швырнул в озеро и стал наблюдать, как расходятся круги по воде.

– И когда мне больше нечего было продавать…

– Вы сбежали.

– Да. – Платочек упал к ее ногам, а она этого даже не заметила. – Федя рассказывал, что в Чернокаменске у него есть тетушка. Единственная родня, и я подумала…

– И вы подумали, что можно вот так запросто явиться к чужому человеку со своими проблемами?

Вздрогнула, посмотрела в упор диким каким-то взглядом, и глаза, до того невнятные, сделались вдруг ярко-серыми, почти прозрачными.

– Я не к вам ехала, Август Адамович, – сказала очень тихо. – Я к ней ехала, потому что про нее я слышала такое, что давало мне надежду. Знаете, надежда – это последнее, что у меня осталось. Я приехала и узнала, что Евдокии Тихоновны больше нет, умерла. И вместе с ней умерла моя надежда.

Врет. Если бы так оно и было, то на остров бы к нему она не приплыла. Надежда ее умирала вот прямо тут, корчилась в муках на Стражевом Камне, а она все никак не решалась уйти, поверить, что ей здесь никто не рад. Август не испытал неловкости, чувство, которое его захватило, больше было похоже на благодарность. Эта незнакомая девчонка, которая даже не знала его Дуню, сумела подобрать правильные слова, задеть за живое.

– Погодите, – сказал он и направился к маяку.

У него были деньги, лежали в надежном месте в кабинете. Много ли нужно одному? А ей, похоже, деньги требуются. Интересно, дождется ли?

Дождалась. Сидела на камне, гладя по спине кошку. Оказывается, его кошка благоволила не только к мертвым женщинам, но и к живым.

– Вот, возьмите. – Август протянул ей деньги. – Это все, что у меня есть.

Соврал, есть у него еще, но Софье Ледневой знать об этом совсем не обязательно, он и без того совершает поступок глупый и необдуманный.

Не взяла. Опустила кошку на землю, погладила на прощание по рябой голове, сказала:

– Спасибо, Август Адамович, но я не за тем приехала. Извините, – и попятилась, словно своим предложением он ее оскорбил или и вовсе напугал.

– А зачем? – спросил он, наблюдая, как кошка трется об подол ее юбки. – Зачем вы тогда приехали?

– Я и сама не знаю. Просто ехать больше было некуда. Еще раз спасибо. И за беспокойство извините… – Она продолжала пятиться, словно боясь повернуться к Августу спиной, а кошка все шла следом. – Прощайте. – Все-таки развернулась и обратно к лодке пошла стремительным, почти мужским шагом.

Август тоже развернулся, посмотрел на маяк, на уже взобравшееся на небо солнце, а потом неожиданно для самого себя окликнул:

– Софья, погодите!

Она замерла, но оборачиваться не спешила. Не доверяла? Это правильно, он сам себе не доверял. Он и ей не доверял, если уж на то пошло. Она была незнакомкой, обузой, нарушившей его затворничество, попытавшейся нарушить. Но любовь к Евдокии оставалась в нем слишком сильна, а Евдокии девчонка бы непременно понравилась, и не прогнала бы она ее, не стала оскорблять подачками в виде денег, она помогла бы, но иначе.

Он тоже поможет. В память о Евдокии.

– Если вам и в самом деле некуда больше идти, я покажу вам дом.

Лицо ее, угловатое, широкоротое, вспыхнуло и словно бы осветилось изнутри, а глаза утратили почти кристальную прозрачность, снова сделались невнятного серо-зеленого цвета.

– Спасибо, – сказала она просто и дотронулась до руки Августа. Всего на мгновение, большего он не позволил, руку сразу же спрятал за спину.

– Только дом. Остальным озаботитесь сами, – пробурчал он сердито, но Софью Ледневу сердитость его нисколечко не напугала.

– Озабочусь. – Она кивнула. – Теперь я не пропаду.

Хотел бы он быть в этом так же уверен, как и она. Но колесо судьбы уже сделало оборот, принятого решения не отменить…

* * *

Мастер Берг был мрачен и немногословен, в лодку забрался молча, едва кивнув мальчишке, который привез Софью на остров. Мальчишка, похоже, не удивился, лишь плечами пожал на вопросительный взгляд Софьи, мол, и не таких чудаков видали. А вот Софья не видала. Слыхала только про Августа Берга, про его архитектурный талант, про странности и легкую придурь. Легкую ли? Придурь ли? Он не был похож на веселого и вспыльчивого чудака. И на гения тоже нисколечко не походил. Редкие засаленные волосы, давно не стиранная, вся в пятнах рубаха, потухший взгляд, запах перегара и немытого тела. Не таким Софья ожидала его увидеть и растерялась. С чудаками, гениями и балагурами всегда легче найти общий язык, чем с человеком, потерявшим надежду, а потом и самого себя. Но выбора не было, и Софья взяла себя в руки. Никто не обещал ей, что окажется легко, что чужие люди встретят ее с распростертыми объятьями, примут как родную, приютят, обогреют. Она знала, на что идет, и с дороги своей сворачивать не собиралась.

Дорога привела ее на этот странный остров. Про остров Софья тоже слышала. Кто же не слышал о таком диве, как настоящий замок посреди озера! Но одно дело – слышать и совсем другое – видеть своими собственными глазами. Остров был странен, мрачен и неприветлив, как и мастер Берг. Богатства свои от чужих взглядов он прятал за пеленой рассветного тумана и показал во всей красе, лишь когда их лодка уже почти причалила. Маячная башня, черная, чешуйчатая, похожая на взметнувшуюся к небу кобру. Дом таких причудливых очертаний, что назвать его человеческим жилищем не поворачивался язык. А еще мужчина, не старый, но выглядящий как старик, такой же странный и неприветливый, как остров. Софья уже почти смирилась, что они ее прогонят, и мастер Берг, и остров.

Не прогнали. Наверное, ей повезло. И чтобы не спугнуть свою хрупкую удачу, всю обратную дорогу Софья благоразумно молчала. Заговорила лишь, когда уже на берегу мастер Берг выбрался из лодки и, не оглядываясь, пошагал по пыльной дороге в сторону леса.

– Август Адамович, куда мы? – Она схватила саквояж со своими немногочисленными пожитками, виновато улыбнулась пареньку, который покрутил пальцем у виска, глядя в сутулую спину мастера Берга, почти бегом бросилась следом.

– Домой, – бросил он, не оборачиваясь.

Несмотря на кажущуюся немощность, шагал он быстро, Софья едва за ним поспевала. Саквояж был тяжелый, а помощь свою мастер Берг ей не предложил, не посчитал нужным. Да и бог с ним, главное, что кров предложил, а остальное – пустяки. Идти пришлось сначала лесом, потом полем, Софья умаялась и дышала тяжело, как загнанная лошадь. Лето выдалось на удивление жаркое. Или это только тут, в Чернокаменске? В Перми такой изнуряющей жары она не замечала. Впрочем, в Перми она вообще мало что замечала.

Город начался с редких, наособицу стоящих домов, но очень скоро раскинулся неширокими улицами, спрятанными за высокими заборами подворьями. В Чернокаменск Софья приехала почти ночью, так что город толком разглядеть не успела и вот сейчас всматривалась внимательно, стараясь не упустить ничего важного. В городе не было ничего особенного – обычный провинциальный городок, мало чем отличимый от большой деревни.

Нужный дом Софья узнала сама, без подсказки Августа, по какому-то сиротливому виду, по потускневшим, давно не мытым окнам, облупившимся резным наличникам, по несвойственной обитаемым домам тишине. Мастер Берг немного повозился с калиткой, сказал растерянно:

– Надо же, петли заржавели.

Петли и в самом деле заржавели, скрипнули протяжно, и Софье показалось, что горестно, а мастер Берг вздохнул, распахнул дверь, пропуская гостью вперед. Сам замешкался, словно боялся переступать невидимую границу, и она испугалась, что вот прямо сейчас, стоя на пороге собственного дома, он передумает, посмотрит своим равнодушным, выцветшим взглядом и велит убираться к чертовой матери.

Не передумал, аккуратно затворил за собой калитку, вслед за Софьей шагнул на поросший лебедой и бурьяном двор.

– Вот оно как, – сказал, сбивая носком сапога толстый лист лопуха. – Дуне бы не понравился такой беспорядок.

Софье он тоже не понравился, но она благоразумно предпочла промолчать. С замком на двери мастер Берг возился так же долго, как и с калиткой, но причиной тому были не заржавевшие петли, он просто боялся войти в дом. Или впустить в дом чужака? Наверное, все же второе, потому что, решившись и переступив порог, он сказал:

– В этом доме убили мою жену.

Так и сказал «убили» и на Софью посмотрел исподлобья, проверяя, не испугается ли. Не испугалась. Пуганая она, да и папа всегда говорил, что мертвецов бояться не нужно, бояться нужно живых. Наверное, Берг понял или догадался, что настроена она решительно, потому что отступать ей некуда, снова вздохнул.

– Я с тех самых пор тут не живу. Не могу. А вы живите, если сможете.

– Я смогу, Август Адамович. – Саквояж свой Софья поставила возле стенки, осмотрелась.

Некогда этот дом был светлый, обласканный хозяйской заботой. Следы этой заботы до сих пор виделись в вышитых занавесках, пестрых половиках, в белоснежных печных боках, давно увядших комнатных цветах и тронутых пылью золоченых окладах икон. И наверное, вернуть его к жизни получится очень скоро. Надо лишь постараться. А уж она постарается, ничего другого ей не остается. Вот только отогреть обиженный невниманием людей дом будет куда проще, чем добиться доверия или хотя бы терпимости отказавшегося от него хозяина.

– Еды, сами понимаете, нет. – Мастер Берг распахнул окно, передвинул вазон с мертвым цветком, – но в кладовке должны были остаться мука и крупы. В погребе соленья, Дуня очень вкусные делала огурчики… Помнится, с салом и картошечкой… – сказал и, сев за стол, уронил голову на руки.

– А хотите, я обед приготовлю? – Софья понимала, тоскует он не по картошечке с солеными огурчиками, а о своей убитой жене, но ничем другим поддержать его не могла, как и отблагодарить. – Я сейчас осмотрюсь, гляну, что можно приготовить, а вы печь пока растопите. Хотите, я к соседям загляну, молока куплю, блинчиков вам испеку? Что скажете, Август Адамович?

– Что скажу? – Он посмотрел на нее ставшим вдруг тяжелым, мутным каким-то взглядом. – Я скажу вам – не старайтесь мне понравиться. Не нужно мне все это. – Он неопределенно развел руками. – И вы мне тоже не нужны, уж не обессудьте. Вы мне даже не седьмая вода на киселе, так что просто живите и мне жить не мешайте, чтобы я невзначай не пожалел о своем решении.

Уже жалеет. Пустил в дом седьмую воду на киселе и злится за собственную доброту. Софья не стала ни извиняться, ни оправдываться, сказала просто:

– Я все поняла.

– Вот и хорошо. – Мастер Берг встал, давая понять, что разговор их закончен и в доме он больше оставаться не намерен. – С остальным, я думаю, вы тут сами разберетесь. Об одном прошу, не меняйте здесь ничего, не надо.

– Спасибо. – Что она еще могла сказать человеку, который не рад ни ей, ни собственному решению? – Я присмотрю за ним.

– За кем? – спросил он, остановившись на пороге.

– За домом. С ним все будет хорошо.

– С домом? – разглядывал внимательно, всматривался так, словно пытался прочесть Софьины мысли. – Вы думаете, ему не все равно? Думаете, он что-то чувствует?

Софья хотела спросить, не думает ли и он так же, но не стала, поняла, что не ответит, хотя ответ этот и очевиден. Человек, умеющий создавать такие удивительные вещи, как тот маяк, что она видела на острове, не может не верить в то, что у дома может быть душа.

– Я думаю, одиночество не идет на пользу ни людям, ни домам.

Мастер Берг ничего не ответил, лишь хмыкнул многозначительно и, не прощаясь, вышел из комнаты. Означало ли это, что он доверил заброшенный дом ее заботам? Софье хотелось думать, что да.

* * *

Мальчишка-посыльный явился на маяк утром следующего дня, замер на пороге, не решаясь войти внутрь.

– Чего тебе? – спросил Август, окидывая незваного гостя хмурым взглядом.

– Так это… Хозяин велел вам передать. – Из-за пазухи мальчишка вытащил запечатанный конверт, тяжко вздохнул и все-таки переступил порог.

– Сюда клади, – велел Август и похлопал по углу стола, который еще оставался свободным от бумаг и грязной посуды.

– Велено ответа дождаться. – Мальчишка в нерешительности переминался с ноги на ногу, не уходил.

– Раз велено, значит, жди.

Август вскрыл конверт из плотной, с тиснением, бумаги, достал написанную корявым почерком записку. У Злотникова почти получилось вытравить из себя все мужицкое, но вот едва читаемый почерк подкачал. Однако же, прочесть написанное Августу удалось. Его приглашали на ужин в кругу друзей и близких. Значило ли это, что Злотников считает его близким? Иллюзий по этому поводу Август не питал и цену подобным словесным витийствам знал, но отказываться от приглашения не собирался. Теперь, когда решение принято, для него важно быть как можно ближе к своему врагу, наблюдать, подмечать слабые стороны, ждать.

– Передай, что приду, – бросил он, отодвигая от себя записку.

Мальчонка кивнул и, вздохнув с явным облегчением, выскочил из башни, а Август почесал за ухом вскарабкавшуюся к нему на колени кошку.

– В гости меня зовут, – сказал задумчиво, – на ужин в кругу друзей.

– …Пойдешь? – послышалось за спиной.

– Пойду. – Оборачиваться он не стал, лишь потер враз занемевший от холода затылок.

– И я пойду. – Выходить на свет албасты не спешила, так и осталась стоять за его спиной. Издевалась? Испытывала на прочность? Так ведь знает уже, что он ничего не боится. – Присмотрюсь там.

– Присмотрись. Только сама никому не показывайся.

За спиной хмыкнули совершенно по-женски, насмешливо, намекая, что не ему учить ее уму-разуму.

– И не убивай никого. – На сей раз Август не приказывал, просил.

– Не буду. Ты тоже никого не убивай.

– Я? – Все-таки он не выдержал, обернулся. Албасты стояла близко-близко, гораздо ближе, чем он думал. – Разве я могу? Я, старый, немощный пропойца?

Албасты улыбнулась, обнажая белые бескровные десны, кончиком косы почесала кошку за ухом и, отступив в тень, исчезла, в тени этой растворилась.

К ужину Август собирался тщательно. Из всей имеющейся одежды выбрал самую чистую, самую нарядную, даже ярко-зеленый шейный платок повязал. Когда-то он любил шейные платки, чувствовал себя в них избранным, обласканным музами. А когда в его жизни появилась Евдокия, прочие музы перестали его волновать, и шейные платки затерялись в недрах платяного шкафа. Старые, но еще вполне приличного вида ботинки Август протер куском ветоши, разгладил складки на сюртуке. Он не видел своего отражения, в башне не было зеркала, но чувствовал, что выглядит как шут гороховый. Вот и хорошо, когда-то раньше он именно так и одевался и самому себе казался элегантным.

Дом-химера, потревоженный и окончательно разбуженный людьми, в розовых лучах закатного солнца казался залитым кровью. Август моргнул, прогоняя наваждение, и, когда в следующий раз взглянул на замок, не увидел ничего пугающего. Если не считать то ужасное смешение стилей, которое он позволил себе при строительстве и которое так впечатлило Злотникова.

Дверь ему открыл лакей. Невысокий, с лицом, по-крестьянски простецким, он был выряжен в расшитую золотом ливрею и выглядел еще нелепее, чем сам Август. А из-за неплотно прикрытых дверей, ведущих в гостиную, доносились звуки музыки, кто-то играл на клавесине. Не слишком умело играл, бесталанно. Август перешагнул порог, замер, оглядываясь.

На клавесине играла пани Вершинская, отчего-то он думал, что это будет именно она. Не ошибся. Пани Вершинская сидела с аристократически прямой спиной, но когда всматривалась в ноты, длинную шею вытягивала некрасиво, по-гусиному. Лицо ее было сосредоточенным, тонкие губы поджаты, а строгий пучок на макушке нервно подрагивал в такт музыке. По случаю праздничного ужина серое шерстяное платье она сменила на синее бархатное, давно вышедшее из моды и, судя по всему, не единожды перелицованное. Пани Вершинская изо всех сил старалась произвести впечатление на хозяина дома, но тому не было до нее никакого дела.

Злотников, одетый дорого и, Август должен был это признать, элегантно, беседовал с градоначальником и его супругой. Градоначальнику Иннокентию Дмитриевичу Сидорову Август когда-то давным-давно, еще во времена Саввы Кутасова, был представлен, знал не понаслышке, что тот рвач и выжига, каких поискать. А женушку его, расплывшуюся, утратившую и формы, и дамскую привлекательность тетку, видел, кажется, впервые. Или просто забыл. Градоначальник с супругой слушали Злотникова очень внимательно, кивали, улыбались подобострастно, так, что не оставалось никаких сомнений в том, кто истинный хозяин города. Помимо них, в гостиной находились еще люди, все на вид весьма состоятельные и вальяжные. Наверное, деловые партнеры Злотникова из числа купцов и промышленников. Дамы их, жены ли, дочери ли, были одеты дорого, но по-провинциальному безвкусно. На их фоне наряженная в весьма элегантное жемчужно-серое атласное платье Мари казалась верхом совершенства. Даже некрасивость ее была не такой вызывающей, как обычно. При определенном ракурсе и при определенном освещении она могла бы даже показаться миловидной, если бы не взгляд, который она бросила на вошедшего в гостиную Августа.

Впрочем, Мари почти сразу же отвернулась, все внимание ее оказалось поглощено нелепого вида человеком, который держал ее за руку и что-то нашептывал на ухо. Человек этот был высок, болезненно худ и так же болезненно бледен. Бледность его невыразительного длинноносого лица еще больше подчеркивал черный сюртук и черная же сорочка, поверх которой вызывающе ярко поблескивал круглый медальон на массивной цепи. Черные с проседью волосы человека сплетались в жидкую косицу, а в левой руке он держал трость с набалдашником в виде серебряной змеиной головы. Август вздохнул: зря он рассчитывал, что будет единственным шутом и чудаком на вечере, похоже, незнакомец с тростью его переплюнул. На остальных гостей он поглядывал с легким презрением, щурил черные, словно углем нарисованные глаза, барабанил тонкими пальцами по набалдашнику трости. А когда увидел Августа, нахмурился и, подхватив Мари под локоток, увлек ее в дальний угол комнаты. Там же, в углу, мирно дремал в удобном кресле Тарас Павлович. Одет он был торжественно – в белый китель. Капитанская фуражка лежала на венском столике рядом с курительной трубкой.

Звереныша Август в гостиной не увидел. То ли Злотников посчитал, что детям на званом ужине не место, то ли побоялся показывать своего диковатого отпрыска почтенной публике. Август поставил бы на второе.

А Злотников тем временем заметил его присутствие и приветственно махнул рукой, но сам подходить не стал, ясно давая понять, что Август в этом доме исключительно из милости, что гость он далеко не самый важный. В иные времена Берг бы оскорбился, но те времена давно прошли. Сейчас он был готов к игре. И не беда, что его враг считает, будто сам устанавливает правила. Так даже интереснее. Август поправил шейный платок, еще раз осознав, до какой степени нелепо смотрится, и не слишком уверенной, по-стариковски шаркающей походкой направился к Злотникову.

– Рад, что вы приняли мое приглашение, мастер Берг. – Тот отошел от градоначальника и, судя по всему, сделал это с превеликим облегчением. – Скрасите этот унылый вечер.

– Так уж и унылый? – Август многозначительно посмотрел на терзающую клавесин пани Вершинскую. – По мне, так все устроено, как в лучших салонах Парижа.

– Вы слишком давно не бывали в Париже, мастер Берг. Скука там нынче несусветная. Мне больше по сердцу Варшава и Вена. Варшава даже больше. Чувствуется в ней что-то этакое… пыльное, средневековое. – Злотников щелкнул пальцами.

– Как в пани Вершинской?

– Да вы сделались настоящим циником, мастер Берг. – Злотников посмотрел на него с насмешкой. – Куда подевался тот дамский угодник, которого я помнил по Перми? А если говорить о пани Вершинской, то вы ведь не станете отрицать, что при всей своей… – он не договорил, улыбнулся обернувшейся к ним Эмме Витольдовне, – …уродливости она весьма полезна. Мари совершенно не интересует ведение хозяйства, с некоторых пор она утратила интерес к жизни, увлеклась всякой мистической чепухой…

– Мистической чепухой? – Август скосил взгляд в сторону Мари и незнакомца.

– Уверен, ваше внимание уже привлек этот тип. – Злотников говорил насмешливо, но вот взгляд, которым он смотрел на незнакомца, оставался настороженным.

– Кто это? – спросил Август.

– С недавних пор духовный наставник и друг моей дражайшей супруги. – Губы Злотникова скривились. – А давайте-ка я вас познакомлю. Поделитесь потом со мной своими впечатлениями! – Не дожидаясь согласия, он подхватил Августа под руку, едва ли не силой увлек за собой, сказал с усмешкой:

– Мари, я хочу познакомить этих двух выдающихся мужей!

– Выдающихся? – Мари смерила Августа брезгливым взглядом и тут же улыбнулась своему собеседнику. – Я вижу здесь лишь одного выдающегося мужа. Право слово, майстер Шварц, этот паяц не стоит вашего внимания.

– Дорогая, позволь мне решать, кто чего стоит. – Злотников поцеловал руку жены, вот только ласки в его взгляде не было – одно лишь глухое раздражение.

– Конечно, любимый. – Мари обиженно поджала губы.

– Майстер Шварц, рад представить вам Августа Адамовича Берга, гениальнейшего архитектора наших дней.

Надо же, майстер Шварц! Наверняка фамилия у майстера вымышленная, специально подобранная под образ этакого человека в черном.

– Вы мне льстите, Сергей Демидович. – Август смущенно улыбнулся и руку к груди прижал, смущение свое демонстрируя.

– Приятно познакомиться, герр Берг. – Майстер Шварц говорил медленно, с сильным немецким акцентом. И мастером Августа не назвал намеренно, явно давая понять, что мастер тут только один. – Надо полагать, что этот дом, – он развел руками, – ваше детище?

– Мое.

– Оно великолепно! В нем чувствуется… – майстер Шварц замолчал, подбирая правильное слово, – …мощь! Но место… Вы построили дом в темном месте, и душа его тоже темна.

– Простите?.. – Августу почти и не пришлось изображать растерянность, майстер Шварц его в самом деле удивил.

– Майстер Шварц известный алхимик и прорицатель, – сказала Мари, не глядя на Августа. – И если говорить о гениях, я считаю, что ему нет равных…

– Мари, вы переоцениваете мои заслуги. – Голос майстера звучал ровно, усыпляюще, а на бледном лице не дрогнул ни единый мускул, словно столь лестное высказывание нисколько его не взволновало.

А Август, пользуясь случаем, разглядывал его медальон. Ничего выдающегося, если уж на то пошло, простой диск с множеством символов, таких мелких, что прочесть их не представлялось никакой возможности. Глупость, пыль в глаза…

– Моя жена пригласила майстера Шварца пожить в нашем доме, – сообщил Злотников, и по голосу его было не понять, одобряет он решение супруги или осуждает.

– Меня всегда интересовали места с темной аурой. Квинтэссенция зла… Это завораживает. – Майстер Шварц погладил свой медальон. – Про остров, на котором вы построили свой дом, герр Злотников, ходят удивительные истории.

– Глупые россказни, – отмахнулся Злотников. – Впрочем, Август Адамович наверняка со мной не согласится, он тоже склонен наделять обыденные вещи мистическими силами.

– Неужели? – Впервые майстер Шварц посмотрел на Августа с интересом.

В ответ тот развел руками.

– Думаю, такова особенность всех творческих натур, мы ищем необычное в обыденности.

– Майстер Шварц поселится в башне, – перебила его Мари, которую разговор этот явно раздражал. – Дорогой, ты ведь не станешь возражать?

– С чего бы мне возражать? – Злотников радушно улыбнулся. – Майстер Шварц, мой дом – ваш дом!

– Благодарю, герр Злотников. Я позволил себе наглость осмотреться в башне. Меня все устраивает, там достаточно места для моей алхимической лаборатории. На днях должно прибыть необходимое оборудование. Надеюсь, вас не затруднит распорядиться, чтобы его доставили на остров в целости и сохранности? Конечно, все самое ценное я привез с собой, – майстер Шварц снова погладил свой медальон, – но в багаже есть очень хрупкие вещи.

– Разумеется, не затруднит. Как только багаж прибудет, просто дайте мне знать, я распоряжусь. А теперь, майстер Шварц, прошу прощения, у нас с Августом Адамовичем есть кое-какие дела, не терпящие отлагательств. Надеюсь, Мари не даст вам скучать в этот прекрасный вечер.

В ответ майстер лишь величественно кивнул и устремил затуманившийся взгляд в пространство перед собой. Мари же в благоговении прижала ладони к груди, не рискуя нарушить это внутреннее уединение.

– …Ну, что скажете, Август Адамович? – спросил Злотников, когда они отошли на достаточное расстояние от Мари и Шварца.

– Алхимик и прорицатель… – Август поправил шейный платок.

– Моя несчастная жена думает именно так. Мы встретили Шварца в Варшаве на приеме у барона фон Экхарта. Там он устраивал спиритический сеанс и поразил почтенную публику своим артистическим талантом.

– Артистическим? – Август удивленно приподнял брови.

– А вы думаете спиритическим? Не смешите меня, мастер Берг, ведь очевидно же, что Шварц мошенник, этакий граф Калиостро наших дней. Очень талантливый и очень ловкий мошенник. Надо признать, кое-какие его трюки впечатлили даже меня, но я уверен, что это всего лишь трюки. К сожалению, моя жена считает иначе. Да вы и сами видели. Шварц пообещал Мари… – Злотников замолчал, поморщился, а потом все-таки продолжил: – Пообещал, что с его магической помощью она сможет стать матерью. Лучшие врачи Европы не помогли, а он поможет. Блажь, не находите?

Август вежливо улыбнулся в ответ. Стремление женщины стать матерью было ему понятно, ему не было понятно, какой матерью может стать Мари.

– Блажь, – ответил Злотников сам себе. – Но я надеюсь, блажь безобидная. Пока этот майстер не станет мне слишком докучать, пусть живет. Все ж таки личность он презабавная, а я, как вы знаете, люблю окружать себя необычными людьми. Кстати, вы решили вопрос с памятником? – спросил он тут же, безо всякого перехода, и на Августа посмотрел в упор.

– Решил. – А шейный платок он повязал зря, шею сдавливает, да и душно с ним.

– Вот и хорошо, а то не хотелось мне… – Злотников многозначительно замолчал.

Хотелось, еще как хотелось! Чужое горе ему за счастье, такова его звериная суть.

– Душно. – Август не выдержал, дернул узел платка.

– А и в самом деле душно. Давайте выйдем на воздух. – Не дожидаясь согласия Августа, Злотников направился к выходу.

Снаружи уже стемнело. Узкий серп нарождающейся луны и редкие звезды не могли дать достаточно света.

– Темно как! – сказал Злотников, запрокидывая лицо к небу. – Где ни бывал, нигде не встречал таких темных ночей, как здесь, на острове. Или это мне так просто кажется?

– Не знаю. – Захотелось выпить, хоть Август и знал, что выпивка не поможет, не принесет облегчения. – Так о чем вы желали со мной поговорить?

– Помнится, я просил вас показать мне дом, а вы так нелюбезно мне отказали, передоверив все Эмме Витольдовне. Я повторяю свою просьбу. Покажите мне дом, мастер Берг.

– Дом? – переспросил Август. – Вы до сих пор не изучили дом?

– Не весь. – Воцарилось молчание. Оно не было неловким, скорее опасным. – Покажите мне подвал. Ведь в каждом уважающем себя замке должно быть свое подземелье.

Подземелье было. И не одно. Но о том ли спрашивал его Злотников?

– Зачем вам, Сергей Демидович? – Август вдохнул, выдохнул, стараясь унять внутреннюю дрожь.

– Затем, что это мой дом, – Злотников подошел так близко, что Август учуял запах дорогого коньяка, от него исходящего, – и я хочу знать о нем все. Ну, так что, покажете мне подземелье?

– Не боитесь? – спросил Август, понимая, что дерзость такую Злотников может ему с рук не спустить, но поделать с собой ничего не мог.

– Вас? – Тот усмехнулся снисходительно.

– Подземелий.

– Подземелий должен бояться тот, кого мне вздумается туда заточить.

Вот, значит, как. Даже в собственном доме ему нужен застенок. Для кого, хотелось бы знать?

– Покажу. Следуйте за мной.

Войти в подвал можно было и снаружи, имелся один тайный вход, но показывать его Август не стал, повел Злотникова к кладовке, расположенной на первом этаже рядом с людской, открыл неприметную дверцу. Заправленная керосинка предусмотрительно стояла на полке в кладовке, но света от нее было мало. Или это подвал был слишком велик?

Они снова шли по лестнице, только не вверх, а вниз. И ступени на сей раз были не железные, а каменные.

– Пришли. – Август остановился посреди просторного, кое-где все еще заваленного строительным мусором помещения. – Вот оно – ваше подземелье.

Злотников поднял над головой керосинку, осматривая сводчатый потолок и прячущиеся в глухой тени коридоры.

– Прекрасно, – сказал удовлетворенно. – Много места. – Он замолчал, прислушиваясь, а потом спросил: – Что это журчит?

– Не знаю, может быть, подземный ручей, а может… – Август пожал плечами. – Мы ведь на острове посреди озера, здесь кругом вода.

– Дом надежен? – Злотников приблизился, поднес керосинку к лицу Августа. Его собственное лицо при этом оставалось в тени и казалось серым невыразительным пятном.

– Вы интересуетесь, не уйдет ли он под воду? Не уйдет.

– До меня доходили слухи, что не так давно на острове случилось что-то вроде землетрясения.

– Это всего лишь слухи. Не доверяйте глупым россказням.

– Иногда россказни бывают очень полезны.

Керосинка ослепляла, и Август отодвинул руку, ее удерживающую.

– Мне сказали, объявилась ваша родственница, мастер Берг.

Август не сразу понял, о ком идет речь. Наверное, от этого изумление его получилось вполне искренним.

– У меня нет родственников.

– А у вашей покойной жены? Мне передали, что к вам за помощью обратилась некая юная особа.

– Вы про ту девчонку? Она не родственница ни мне, ни Евдокии. Жена Дуниного племянника…

– Того, что сгнил на каторге? – Лицо Злотникова Август видеть не мог, но некоторое напряжение в его голосе услышал.

– Не графа Шумилина, – Август мотнул головой, – настоящего племянника. Парень умер, сказать по правде, плохо кончил. Убили из-за карточного долга. А девчонка – его вдова.

– И вы, мастер Берг, оказались так добры, что приютили ее в своем доме?

– Не в своем доме. Тот дом принадлежал Евдокии, мне он не нужен.

– А новоиспеченной вдове?

– Не знаю. Если ее что-то не устроит, она вольна уехать.

Август открыл глаза, он говорил и наблюдал, как темнота за спиной Злотникова обретает форму. Албасты улыбалась улыбкой хищной и безумной, а коса ее уже свивалась змеиными кольцами. Пришла, как и обещала. Не забыла. Не забыла бы еще о том, что Злотникова трогать нельзя. Даже кончиком косы.

– Зря вы так, мастер Берг. – Злотников поежился, в подвале и до появления албасты было не жарко. – Боитесь привязаться?

– К совершенно чужому человеку?

– Когда-то и Евдокия была для вас чужим человеком.

Он бил в самое больное место, сыпал раскаленные угли на незаживающую душевную рану и прекрасно это понимал.

– Вы нужны мне трезвым и способным к работе, мастер Берг. И если хоть что-то может удержать вас от беспробудного пьянства, я буду этому только рад.

– Она не удержит. – Ему даже врать не пришлось. Даже лицо девицы Софьи Ледневой уже стерлось у него из памяти. – Я сам себя удержу.

Албасты улыбнулась ему из-за плеча Злотникова почти по-дружески, острым языком облизала бескровные губы.

– Это хорошо. Потому что у меня для вас есть работа.

– Здесь, на острове?

– В городе. Я хочу изменить его до неузнаваемости. У меня планы, и мне нужен толковый архитектор. – Злотников подошел к одной из стен, мазнул по ней пальцами. – Сырые. – В голосе его не было упрека, скорее, удивление.

– Это подземелье, здесь не может быть иначе.

– Жить можете на маяке. Жить, а не прозябать. Вы меня поняли, мастер Берг? Открываются великие перспективы. Грядут значительные перемены. И если в вас осталась хоть капля благоразумия, вы будете на моей стороне. – Он снова поднес к лицу Августа лампу, от яркого света пришлось зажмуриться. – Знаю, что вы меня не любите. – Голос Злотникова звучал очень близко, прямо над ухом. – Знаю, что считаете меня своим врагом, но новым врагам я предпочитаю врагов старых, так сказать, проверенных временем и предсказуемых. Я присматриваю за вами, так и знайте.

Предсказуемый враг… Август едва сдержал улыбку. А вот албасты не сдержала, даже с закрытыми глазами он видел ее острозубый оскал…

* * *

– А места у нас, барин, тут красивые! Никаким столицам за нашей красотой не угнаться! – Мужичок, невысокий, рыжеволосый, весь, с макушки до пяток, усыпанный веснушками, подстегнул лошадку, покосился на Дмитрия и подкрутил вислый ус.

Если верить мужичку, до Чернокаменска оставалось совсем ничего, и Дмитрий, изрядно уставший от долгой дороги, даже успевший придремать на дне припорошенной душистым сеном телеги, взбодрился. Места и в самом деле были красивые. После выхолощенной, выверенной красоты Санкт-Петербурга они казались мрачными, диковатыми, но все равно прекрасными. Один только лес чего стоил! Дремучий, непроглядный, как в сказках.

Когда Дмитрию предложили работу в Чернокаменске, он не задумывался ни минуты. Во-первых, профессия его была такова, что предполагала далекие путешествия, перемены и приключения. Геологию Дмитрий Евгеньевич Рудазов выбирал сознательно, пошел по стопам отца, который за свою жизнь где только не побывал, чего только не повидал! Вот и Дмитрий с детства мечтал побывать и повидать. А маме хотелось, чтобы он оставался в Петербурге, чтобы служил в какой-нибудь теплой конторе, остепенился, женился на благовоспитанной барышне, которая непременно станет уважать мамино мнение, слушаться ее и во всем поддерживать. И барышень таких, добропорядочных и воспитанных, мама находила превеликое множество, заставляла Дмитрия проводить с очередной претенденткой долгие и нудные часы, которые можно было бы потратить с куда большей пользой. Он являлся хорошим сыном, маму свою любил и к слабостям ее относился снисходительно, но всему есть свой предел! Не хотел он ни теплой конторы, ни бесед с благовоспитанными барышнями. И уж тем более он не желал обременять себя семьей! Отчасти оттого, наверное, и сбежал. Захотелось воли, пожить своим умом, своими силами.

Было еще одно обстоятельство, которое повлияло на принятое решение. Давний товарищ Виктор Серов больше года назад уехал сюда же, в загадочный, затерянный посреди тайги Чернокаменск. Уехал и в Петербург больше не вернулся. Значит, понравилось, значит, зацепил его чем-то этот суровый край.

С Виктором они и попрощаться толком не сумели. Стыдно признаться, но перед самым отъездом приятеля Дмитрий слег с банальнейшей ветрянкой. Болел жестоко, с высочайшей температурой, сыпью по всему телу и невыносимым зудом. Стоит ли говорить, что на проводы товарища мама его не отпустила? Да он бы и сам не дошел, так плохо ему тогда было. Но связь с Виктором у него сохранилась, имелось даже одно письмо, краткое, по-мужски скупое на эмоции. Но веяло от этого единственного письма чем-то особенным, взрослым чем-то веяло, настоящим. Словно бы только в Чернокаменске Виктор стал жить в полную силу. Дмитрию тоже хотелось в полную силу, а тут такое предложение!

В Чернокаменск ему надлежало явиться не позднее июля, предстать пред ясны очи одного из крупнейших на Урале промышленников Сергея Злотникова. Работа предстояла немалая, Злотников собирался разрабатывать новые месторождения железной руды. Геологи ему требовались опытные, и Дмитрий стал единственным из молодых. Протекцию ему – чего уж скрывать! – составил отец, который на склоне лет остепенился, получил профессорское звание и вот уже пятнадцатый год преподавал в Горном институте. У отца было имя и вполне заслуженный авторитет. С таким авторитетом Дмитрию не составило бы труда сделать карьеру в столице, но он предпочел другой путь, и отец его в этом поддержал, даже мамы не испугался. А с мамой у них разговор получился тяжелый, с увещеваниями, мольбами и слезами. Выстояли! Дмитрию повезло больше, через неделю он уехал, а вот отцу придется еще очень долго выслушивать мамины упреки в том, что «мальчик себя сгубит в этой глуши». Не сгубит! Как же можно сгубить себя, когда кругом такая вот первозданная красота и никаких благовоспитанных барышень!

В какой момент широкая, торная дорога превратилась в узкую, едва проходимую для телеги тропу, Дмитрий не понял, просто вековые ели вдруг обступили их со всех сторон, широкими лапами закрыли солнце, погружая в сумрак яркий день. Лошадка, и до того неспешная, сейчас еще сильнее замедлила шаг, замотала головой, тихонько заржала.

– Что это ты, голубушка? – Мужичок не испугался, скорее удивился. – Дом уже совсем рядом. Чуешь?

Чуяла. Вот только чуяла что-то совсем иное. Так показалось Дмитрию, который, сказать по правде, в лошадях совсем не разбирался. Упрямилась, не хотела идти вперед, пятилась.

– Да что ж ты будешь делать! – Мужичок добавил еще одно крепкое словцо и спрыгнул с телеги. – Вы, барин, посидите, я сейчас… я с ней погуторю…

Сидеть не хотелось. Коль уж появилась передышка, так грех ею не воспользоваться. Дмитрий тоже выбрался из телеги, до хруста в суставах потянулся, присел, разминая затекшие ноги, и только сейчас заметил, как тихо стало в лесу, как тревожно. Впрочем, что он, городской житель, понимал? Может, оно так и должно быть.

А мужичок суетился, гладил заупрямившуюся вдруг лошадку по холке, шептал на ухо что-то успокаивающее, оглядывался по сторонам. Дмитрий тоже огляделся, вдохнул полной грудью смолистый лесной воздух, шагнул в сторону от телеги и почти сразу же заметил то, что до этого учуяла лошадка. На кустах с мелкими, больше похожими на колючки листьями виднелись бурые следы. Стоило бы отвернуться, запрыгнуть в телегу и забыть об увиденном, решить, что примерещилось спросонья, но Дмитрий не отвернулся, наоборот, склонился над кустом, присматриваясь.

Он еще ничего толком не понял, но сердце дернулось, понеслось в галоп. И дышать стало тяжело. На ветках и узких листьях была кровь, давняя, уже запекшаяся, почти неприметная. Не заупрямься вдруг лошадка, не реши Дмитрий размять ноги, не увидел бы ничего. Но раз увидел, нужно убедиться. Стоило лишь сделать несколько шагов в сторону, как в зарослях кустарника обнаружилась брешь из поломанных, пожухших веток. Кто-то ломился сквозь эти вот кусты. Ломился и истекал кровью.

Животное? Животных в тайге несметное количество, Дмитрий специально интересовался перед поездкой, хотел знать, с чем придется иметь дело во время экспедиций. А отец, видя этот его интерес, подарил свое собственное, во многих передрягах побывавшее охотничье ружье. На удачу! Хорошо, что мама не видела этот подарок, а то бы одним лишь скандалом дело не ограничилось. Ружье, разобранное и надежно упакованное, лежало на дне телеги среди остальных вещей Дмитрия, и он вдруг пожалел, что вот прямо сейчас не сможет вскинуть его на плечо, почувствовать его успокаивающую тяжесть. А пролом в кустарнике все ширился, и крови становилось все больше. Теперь она была не только на ветках, но и на земле. К терпкому аромату еловой смолы примешивался сладковатый, тошнотворный запах, от которого к горлу подкатил колючий ком.

Лес и в самом деле затаился. Замолкли птицы, не слышно было насекомых, и даже хруст веток под ботинками Дмитрия звучал глухо. Зато на устланной ковром из прошлогодней иглицы земле теперь был отчетливо виден след. Словно бы кто-то пытался уползти прочь от дороги. Или кого-то пытались от дороги оттащить. Второе предположение казалось более правильным, если судить по узким бороздам в земле, оставить которые могли бы человеческие пальцы… Деревья расступились внезапно. Идя по кровавому следу, Дмитрий даже не заметил, как густой ельник сменился осинником, а осинник поредел, выводя не лесную поляну.

Сначала Дмитрий увидел корову. Когда-то белая шкура побурела от запекшейся крови. Над шкурой этой и над страшными рваными ранами вились мухи. Подернутый белесой пленкой коровий глаз смотрел на Дмитрия с упреком. Рядом с коровой валялись ошметки чего-то коричневого, лохматого. Он не сразу понял, что это собака. То, что от собаки осталось… Сердце замерло, сбиваясь с галопа, а колючий ком в горле сделался еще больше. Дмитрий зажал нос рукавом. Казалось, если не станет этого удушающего запаха, остальное он легко сможет пережить. Он просто еще не знал, что увидел не все…

За спиной послышался треск, Дмитрий резко обернулся, готовый отражать атаку неведомого зверя, а увидел своего возницу. Тот был взъерошен, в рыжих волосах его застряла иглица, а лицо так побледнело, что даже веснушки, кажется, полностью утратили цвет.

– Вот вы где, барин, а я уже думал… – Мужичок не договорил, замер с открытым ртом, разглядывая случившееся на поляне побоище. – Что это?

– Это я вас хотел спросить. – Дмитрий уже взял себя в руки. – Какой-то хищник?

– Зверь… – К мертвой корове мужичок подходил осторожно, боком, словно боялся, что она может ожить.

Дмитрий шел следом. Как ни странно, чужая растерянность придала ему уверенности. Если зверь и был, то уже ушел. Раны давние, кровь давно свернулась. И запах…

– Может быть, медведь? – Про медведей он читал. Знал, что они могут быть опасны, но представить такое вот никак не мог. – У вас тут водятся медведи?

Мужичок не ответил, обошел корову по кругу, присел на корточки, рассматривая раны, покачал головой.

– Или волки? – Не так уж и велик был запас его знаний. Кто там есть из хищников? Медведи? Волки? Кабаны? Вот рыси еще, кажется, опасны.

А мужичок, изучая какие-то одному ему видимые следы, уже направился к противоположному краю поляны. С каждым шагом он шел все медленнее и медленнее, пока наконец не застыл на месте как вкопанный, сказать ничего не сказал, но вздохнул громко, с протяжным свистом, и перекрестился размашисто. Он стоял еще над одним телом, на сей раз не звериным, а человеческим, изорванным, выпотрошенным, обезображенным до неузнаваемости. И в этот самый момент Дмитрий испугался по-настоящему, словно бы до этого была всего лишь страшная игра, а сейчас началась настоящая жизнь, еще страшнее…

Мужичок нагнулся, поднял с земли кнут с украшенной резным орнаментом рукояткой, сказал едва слышно:

– Ерошка Скворцов…

– Кто?..

– Ерошка, вдовы Скворчихи сын. Его это вещь… – сказал и кнут отшвырнул, словно боялся запачкаться, а ладони вытер о штаны. – Давайте-ка, барин… пойдемте-ка отсюдова… – Рука его, влажная от пота, вцепилась в запястье Дмитрия. – Не нужно нам туточки оставаться.

Он говорил и тащил Дмитрия за собой, прочь от растерзанного тела несчастного Ерошки Скворцова.

– Но как же?.. – Дмитрий обернулся.

– Ему уже ничем не помочь, а мы, барин, живые. Вот живыми бы и остаться.

Лошадка стояла, привязанная к дереву, от их появления испуганно шарахнулась в сторону, тоненько заржала.

– Да что ж это такое! – Мужичок распутал поводья, вскочил в телегу, безжалостно стегнул лошадку и велел: – Садитесь, барин, если не хотите пешью до Чернокаменска добираться.

И Дмитрий послушался, уже на ходу запрыгнув в телегу, оглянулся, всматриваясь в темную стену леса. Вдруг всего на мгновение померещилось, что из чащи за ними тоже кто-то наблюдает, смотрит с ненавистью. Мысль эта показалась ему такой дикой, что он прогнал ее безо всякого сожаления, подумал с горечью – вот и начались приключения…

Пока дорога шла лесом, лошадка неслась резвой рысью, ее даже подстегивать, как раньше, не приходилось, а мужичок молчал, хмурил рыжие брови, жевал ус.

– Так что это за зверь? – Дмитрий не выдержал, молчание и похожая на бегство скачка угнетала. Самому себе он казался трусом из-за того, что оставил в лесу несчастного незнакомого ему Ерошку.

– Волки это, барин. – Мужичок оглянулся и, кажется, вздохнул с облегчением. – Волки у нас и раньше лютовали, но больше в голодные годы и посеред зимы. А сейчас лето, живности в лесу полно, ешь – не хочу. А они вот повылезли… – Он замолчал, переводя дух, а потом снова заговорил: – Волки – они ведь твари умные, без лишней надобности, если не с голодухи, на человека нападать не станут. Был, правда, случай, когда Савву Кутасова, тестя злотниковского, вместе с евоным управляющим и егерем волчья стая порвала, но тогда зима была. Люди в лес на охоту отправились, а тут метель. Несколько дней мело, все думали, отсидятся в охотничьем домике, опытные были мужики, матерые. А как не вышли, дочка кутасовская отряд снарядила, чтобы отца отыскать, значицца. Нашли… вот такими, как мы, Ерошку. Земля им всем пухом.

– А Ерошка – это кто? – спросил Дмитрий.

– Да никто, полоумный, прости господи. Детина вымахал здоровый, а ума бог не дал. Промышлял, чем придется. Иногда ему и в городе работенка перепадала, но редко, вот он по лесу и бродил с псом своим. Корову материну пас.

– Так далеко от дома?

– А разве ж это далеко, барин? – удивился мужичок. – Пару верст всего. Вон уже и Чернокаменск виден.

И в самом деле, виден. На первый беглый взгляд, не город, а, скорее, деревня с разрозненными подворьями.

– Разочарованы? – Мужичок его удивленное молчание расценил по-своему. – Небось, думаете, что за город такой? Так это ж только окраины, дальше-то красивше пойдет. У нас тут все серьезно: и завод, и мастерские, и дома двухэтажные имеются, и усадьба кутасовская, и ажно две башни. – Тут мужичок поморщился, видно, башнями он не гордился, а вот Дмитрию, уже окончательно оправившемуся от потрясения, стало интересно.

– Что за башни?

– А, так… – Мужичок махнул рукой. – Построил архитектор один залетный в городе две башни, водонапорную и часовую. И обе бесполезные.

Мужичок, похоже, тоже оправился, осмелел, расправил плечи, но на покрытом веснушками лбу Дмитрий отчетливо видел бисерины пота. Может, от жары?

– Отчего же бесполезные?

– А оттого, что первая – водонапорная. Башня есть, воды нет. Вот и скажите мне на милость, зачем она нужна?

– А вторая?

– А вторая – часовая. В кутасовской усадьбе стоит. Тоже бесполезная, потому как, я так рассуждаю, ежели есть часовая башня, так она должна время показывать, а эта… Баловство одно, а не башня.

– Не показывает? – спросил Дмитрий. Ему уже хотелось увидеть обе башни залетного архитектора, пусть бы даже они и считались бесполезными.

– Куранты есть, фигуры какие-то на самой верхотуре под музыку крутятся, а толку нет. Проработали те куранты всего пару дней, пока сам же архитектор с башни по пьяной лавочке чуть не свалился. С тех пор там все на замке. Я же говорю, бесполезная вещь. Ну, а что у нас на Стражевом озере делается, вы сами скоро увидите. Там третья башня.

– Тоже бесполезная? – усмехнулся Дмитрий.

– А как вы думаете, барин, нужен на озере маяк?

Про маяк, помнится, писал Виктор. Собственно, он и отправился в эту уральскую глушь, чтобы маяк наладить. Но тогда Дмитрий не особо задумывался, где этот маяк располагается. Выходит, на озере. И в самом деле странно.

А город приближался, ширился, но по-прежнему был похож на большую деревню. И даже далекие трубы железоделательного завода не могли замаскировать эту кричащую провинциальность. Про провинциальность Дмитрий сначала подумал, а потом сам же себя и одернул. Если хотелось жить в городе, так и оставался бы себе в столице, в теплой конторе, под родительским крылом. А коли выбрал романтику и самостоятельную жизнь, так и нечего…

Здесь, на открытом, залитом солнцем пространстве, воспоминания об увиденном в лесу не исчезли окончательно, но все же померкли настолько, что больше не заставляли сердце нестись вскачь. Даже успокоившаяся лошадка перешла с рыси на неспешную трусцу.

– С тем парнем, Ерошкой, надо что-то делать, – сказал Дмитрий.

– Сделаем. – Мужичок кивнул. – Вот сейчас вас до места доставлю и загляну к приставу. Пущай сам разбирается.

* * *

С домом Софья управилась быстро, прибралась, проветрила комнаты, вымыла полы, выбила половики, зажгла лампадку у образов, выставила во двор горшки с мертвыми цветами. Двор тоже привела в порядок, найденной в сарае косой покосила бурьян. Косить ее когда-то давно научил отец. Сказать по правде, отец многому ее научил, и за науку она была ему благодарна.

Стоило только закончить убираться, как во двор заглянула старушка, представилась Никитичной, назвалась соседкой Евдокии. Старушка смотрела внимательно, ждала объяснений. В Перми бы Софья никаких объяснений давать не стала, но этот маленький городок жил по своим законам, и в людском любопытстве не было ничего необычного. Из него даже можно извлечь кое-какую пользу. Если Софья собиралась здесь задержаться – а она собиралась! – то с соседями нужно жить в мире, да и старушка показалась ей славной, любопытство ее было бесхитростное, не злое. Зло Софья чуять умела. Тоже отец научил.

От приглашения заглянуть на чай Никитична не отказалась, но сразу в дом не пошла.

– Ты иди, а я сейчас, – сказала и вышла на улицу, чтобы через четверть часа вернуться с крынкой молока и краюхой белого хлеба.

К тому времени Софья уже успела накрыть на стол. Заварила чай, в кладовой нашла мед, из дорожной сумки достала еще в Перми купленные шоколадные конфеты. Шоколад она любила с детства, в то, что в Чернокаменске найдется хоть один приличный кондитерский магазин, не верила и поэтому конфет взяла с запасом.

Пригодились конфеты. Никитична на обертку из золотой фольги посмотрела с опаской, словно не верила, что внутри может быть что-то съедобное, и конфету в рот положила не сразу, долго ее разглядывала, удивлялась отлитым из молочного шоколада завитушкам. Ее испещренное морщинами лицо сначала напряглось в ожидании подвоха, а потом на нем отразилось изумление и почти сразу же блаженство.

– Угощайтесь, Акулина Никитична. – Софья придвинула к ней чашку с чаем и вазочку с конфетами, а себе отрезала большой ломоть хлеба, намазала его медом. Оказалось, что она изрядно проголодалась, и шоколад ее сейчас интересовал куда меньше, чем хлеб.

От угощения старушка отказываться не стала. Не много, наверное, в ее жизни нашлось радости, а Софье конфет было не жалко. Чаепитие с конфетами располагало к разговорам. Говорила в основном Никитична, а Софья большей частью слушала. Ей многое предстояло услышать. И про прежнего мужа Евдокии, который умер молодым, и про ее убитого сына, и про племянника, который оказался вовсе не племянником, а беглым каторжником. Про лжеплемянника было особенно интересно, Никитична это понимала, поэтому вопросам не удивлялась и отвечала на них подробно и обстоятельно.

– Федьку-то я плохо знала. – Она дула на уже и без того остывший чай, скручивала фольгу в трубочку и с вожделением смотрела на вазочку с конфетами. – Но дурного про него ничего сказать не могу. Парень он был хороший, хоть и государственный преступник. К Евдокии относился со всем уважением. Да и она его любила. Ты уж, Соня, прости, что я при тебе так не про твоего законного мужа, а про самозванца, но кто ж настоящего Федора видел-то? Евдокия не видела, поверила человеку на слово. И вишь, куда их всех вера завела?

– Куда, Акулина Никитична? – Софья налила себе вторую чашку чаю, сказала ласково: – Да вы кушайте конфеты. Что ж на них смотреть-то?

Конфетку старушка взяла дрожащей рукой и долго вертела в пальцах, не разворачивала, наверное, пыталась продлить удовольствие.

– Куда завела, спрашиваешь? Там история плохая приключилась, в Чернокаменске ее потом долго вспоминали. Евдокии тяжко пришлось из-за пересудов, но она баба сильная была, на людишек-то особого внимания не обращала. Да и Август ей помогал. Августа ты видела уже?

Софья кивнула.

– Это он меня сюда привез, разрешил в доме пожить.

– Разрешил. – Никитична покачала головой. – А чего б ему не разрешить, если он тут ничему не хозяин? Как Евдокию похоронили, он порог этого дома больше ни разу не переступил, поселился в своей бесовской башне посреди острова, пить начал. – Она опасливо покосилась на закрытую дверь, понизила голос почти до шепота: – Всем от той истории досталось, Сонечка, никто не уберегся.

Софья уже и сама понимала, что никто не уберегся. Достаточно было посмотреть на мастера Берга, увидеть, во что он себя превратил. Но ей хотелось знать все в подробностях про людей, которых она не застала, хотелось понять, что с ними всеми приключилось, из-за чего приключилось.

– Федор влюбился. – Никитична конфетку развернула, погладила осторожно самым кончиком ногтя. – На острове в то время старик жил, а у него внучка. Айви ее звали. Красивая девка, но сказывали, что малоумная. Только враки это все, никакая она была не малоумная. Евдокия ее как родную любила, на остров почти каждый день приплывала, помогала по хозяйству. Старик-то Айви в Чернокаменск никогда не отпускал, боялся, чтобы не обидели. Наверное, Евдокия их и познакомила – Федора с Айви.

Красивая история. Беглый каторжник и заточенная на острове красавица. Почти сказка. Не хватало только злодея. Не мог злодей не появиться…

– Его арестовали в тот самый день, как они обвенчались. – Старушка вздохнула вполне искренне. – Забрали прямо из-под венца.

– А как узнали, что он не настоящий Федор? – спросила Софья.

– Донесли на него.

– Кто?

– А тот, кто сейчас всем городом заправляет. Злотников. Дрянной человек, страшный. Он на Айви глаз положил, а она Федора любила. Вот и донес. А узнал от Августа, тот по пьяной лавочке полюбовнице своей тогдашней, которая еще до Евдокии была, разболтал. Вот полюбовница ему за то, что от нее к Евдокии ушел, и отомстила. Видишь, какие страсти?

Страсти. С виду тихий такой городок, скучный, словно болото, тиной подернутое, а что на дне того болота, знают только местные. Вот Никитична знает. И расскажет, если попросить.

– Плохо все закончилось? – Софья и сама уже понимала, что плохо. Не может быть у такой сказки хорошего конца, но все равно надеялась.

– Хуже некуда. – Воспоминания старушку расстроили, теперь она даже на конфеты не смотрела. – Федор на каторге сгинул. Евдокию тоже чуть в тюрьму не посадили за то, что государственного преступника укрывала. Уберег Господь. А на острове вскорости беда приключилась. Говорят, старик с ума сошел, злотниковских людей без счету зарубил, внучку свою в озере утопил, а потом и сам застрелился.

– Странно это. – Не верилось Софье в такую историю. С чего бы здравомыслящему человеку, пусть и старику, творить такие зверства?

– Странно. – Никитична кивнула. – Вот и Евдокия с Августом не поверили. Знаю, они думали на Злотникова. С чего это его люди на острове оказались? Отомстил он всем: и Федору, и Айви, и деду ее упрямому. Только ты, девонька, об том никому не говори. – Она снова перешла на шепот. – Это я старая, мне бояться нечего, а у тебя вся жизнь впереди. Почти все, кто про ту историю правду знали, сейчас в сырой земле лежат.

– Август Адамович жив-здоров, – напомнила Софья.

– А жив ли? – Старушка невесело усмехнулась. – Ты в глаза ему заглядывала?

Заглядывала. И испугалась того, что в них увидела. Если бы не обстоятельства, сбежала бы из города, вот только некуда бежать, да и нельзя.

– Вот то-то и оно. После смерти Евдокии он сам не свой. Убивает себя…

А она ведь мудрая, эта бабушка с простым крестьянским лицом и любовью к шоколадным конфетам. Мудрая и наблюдательная. Многое знает, многое подмечает.

– Кто ее убил, Акулина Никитична? Вы знаете?

– Весь город знает. Сиротка, злотниковский управляющий. Пока Злотников с Машкой Кутасовой, женушкой своей, по заграницам катался, на острове и в городе всем Сиротка заправлял. Страшное время было, люди помирали не своей смертью. В тайге мертвецов находили. А все потому, что на острове люди работать не хотели, боялись.

– Чего боялись? – История становилась все интереснее. – Там ведь красота такая!

– Это сейчас там красота, а еще год назад бесовщина всякая творилась. Про Стражевое озеро тебе не рассказывали, Соня?

– Нет, я ведь только приехала. – Софья разгладила складочки на скатерти, на старушку посмотрела вопросительно.

– А и то верно, ты ведь не местная, историю нашу не знаешь. Может, и не поверишь мне, старой.

– Вы расскажите, Акулина Никитична. Я ведь тут жить собираюсь, мне все интересно, любые истории.

Старушка вздохнула, посмотрела искоса, словно бы проверяя, стоит ли Софье доверять, а потом решилась:

– Ты только не смейся. Я же понимаю, дело молодое. Я и сама когда-то молодой была и в озерного змея не верила.

– Озерного змея?

– Стража. Он в Стражевом озере веками жил, о нем мне еще моя бабка рассказывала, пугала нас, детей неразумных, чтобы мы на озеро не совались. Особливо в полную луну.

– Почему в полную луну?

– Потому что в полнолуние змей в полную силу входил, а озеро опасным делалось. Людей в нем сгинула тьма. Рыбаки пропадали, иногда прямо с лодками. Говорят, всех змей на дно утащил. Кто змеев зов услышит, тому не устоять.

– Вы же сами говорили, что на острове люди жили, Айви с дедом. Так как же?..

– Это непростые люди были, – старушка махнула рукой. – Особливо девчонка. Про нее и бабку ее разное говорили, говорили, что они ведьмы и умеют со змеем договариваться. Бабку за это так и вовсе убили.

– Дикость какая! – Софья поежилась. – Средневековье…

– Дикость – не дикость, а как Айви умерла, на озере совсем неспокойно стало. Строители, которых по приказу Злотникова Август нанял, видели всякое, слышали страшное. Кто поумнее, тот сбегал, ни полнолуния, ни денег не дожидаясь, а жадные и глупые просто пропадали. Вот тогда Сиротка в городе и объявился со своей бандой. И стали теперь люди бояться не только озерного змея, но и Сиротку.

– За что же он Евдокию Тихоновну? – спросила Софья. – Она разве на острове работала?

– Она не работала, но Сиротку не привечала. На острове работал Август, помощник его Игнат Вишняков да инженер из столичных. Не помню, как его звали, помню только, что он приехал специально, чтобы маяк запустить. Отчего-то этих троих Сиротка невзлюбил, но поделать ничего не мог ни с Августом, ни с инженером, вот он на Евдокии и отыгрался, чтобы одним махом им всем больно сделать. Любили они Евдокию очень сильно, уж такой она была человек. – Старушка замолчала, посмотрела на свои испещренные глубокими морщинами руки. – Жалко, что ты ее не увидела, не познакомилась. С ней бы тебе сейчас легче было, помогла бы.

– А остальные? Инженер и помощник этот Игнат, где они сейчас?

– Инженер до сих пор в городе живет. Женился, говорят. На острове он больше не появляется. Даже не знаю, видятся ли они теперь с Августом. А Игнат… – Старушка замолчала и молчала очень долго, Софья уже решила, что и не заговорит. Ошиблась. – А Игнат как пришел, так и ушел. Помнится, его ко мне Евдокия привела. Я ведь одна живу, мне любая копейка не лишняя, а тут постоялец. Он тихий был, спокойный, только страшный очень.

– Страшный?..

– Глаза нет, лицо в шрамах, руки обожженные – больно смотреть. Но человек хороший, по хозяйству мне помогал, забор поправил, сарай починил. Август его с Евдокией очень любили, да он, считай, у них чаще ночевал, чем у меня. Я сначала все в толк взять не могла, с чего это такая любовь, а потом поняла. – Теперь на Софью она посмотрела испытующе. – Узнала я его. Никто в городе не узнал, а я узнала. Может, потому, что чаще других видела, потому, что он со мной разговаривал… Не Игнат это был, а Федор. Тот самый, который на каторге сгинул. Вернулся, значит, сбежал к Айви своей. А оказалось, что нет больше Айви… Понимаешь, история какая?

Софья понимала, и от слов Никитичны сделалось сначала жарко, а потом сразу зябко. Государственный преступник, беглый каторжник, лжеплемянник вернулся в Чернокаменск к Евдокии, которая, несмотря ни на что, не переставала считать его родным.

– И он ведь догадался, что я все поняла. Мы с ним об том никогда не разговаривали, он вообще был не из разговорчивых. Поломала его жизнь, наизнанку вывернула не только шкуру, но и душу. От прежнего Федьки, считай, ничего и не осталось. Но я его не боялась, старая я уже бояться. И он не боялся, что я о нем расскажу. Доверял, значит.

– Мне рассказали, – промолчать бы, но не удержалась.

– А я, девонька, в людях разбираюсь. – Старушка усмехнулась. – Да и чего теперь? Нет больше ни Федора, ни Игната. Никому из них мои слова не навредят.

– Он ушел?

– Ушел. Вышел как-то вечером из дому и больше не вернулся. Я ту ночь хорошо запомнила. Темная была ночь, непроглядная. Мне не спалось, собаки сильно брехали. Вот я и вышла во двор посмотреть, думала, может, он вернулся. А вижу – через все небо луч света, от острова и до города.

– Маяк? – догадалась Софья.

– Маяк. Кто-то свет на маяке зажег. Только я такого света никогда раньше не видела. И земля под ногами дрожала так, что дрова из поленницы попадали. Испугалась я. Кажется, чего мне бояться, старой, а тут словно бы сердце мое кто-то крепко сжал. Думала, там, на месте, и помру. Но бог миловал, свет пропал, и меня отпустило.

– А он так и не вернулся, – закончила за нее Софья.

– Не вернулся. Я сначала надеялась, а потом Августа встретила, а он сказал – не жди, Никитична, нет больше Игната, ушел. И улыбнулся так странно, словно бы с завистью. Им, говорит, сейчас хорошо, они вдвоем. А кто они, так и не сказал, сколько ни спрашивала.

– А сами-то как думаете, Акулина Никитична, про кого мастер Берг говорил? – спросила Софья.

– Не знаю. – Старушка пожала плечами и после секундного колебания взяла еще одну конфетку. – Для меня главное знать, что у Игната все хорошо. А на каком свете, том или этом, мне уж без разницы. Одиноко только. Скучно мне, старой, одной-то. Евдокия умерла, Август на остров съехал, Игнат ушел… Хорошо вот ты появилась. – Она улыбнулась, положила конфету в рот, закрыла глаза.

– А маяк?

– А что маяк? С тех пор свет на нем больше никто не зажигал. – Никитична открыла глаза. – Но на озере спокойнее стало. Люди, конечно, по-прежнему мрут, но уже не так часто, как раньше. И дом на острове достроили. Слыхала, Злотников с женой уже вернулся и в доме том поселился.

– А Сиротка до сих пор в городе?

– Пропал. Как сквозь землю провалился. И людишки его разбежались кто куда.

– Тоже сбежал?

– Не думаю. Это место ни добрых, ни злых просто так не отпустит. Сдается мне, получил ирод по заслугам, отомстил кто-то за смерть Евдокии.

– Мастер Берг? – Август выглядел чудаком и пьяницей, но никак не беспощадным мстителем.

– Не знаю, Соня. Хочешь, у кого другого спроси. Только я тебе не советую. Не любят в Чернокаменске расспросов. Заболталась я тут с тобой. – Никитична вдруг засуетилась, встала из-за стола. – У меня ж еще дел полно. Да и тебе есть чем заняться, как я погляжу. Я пойду, а ты ко мне заходи, вон через забор мой дом. Пока своим хозяйством не обзаведешься, молоко, маслице и яйца у меня можешь брать. Мне одной много не надо.

Хозяйством Софья обзаводиться не собиралась. Куда ей, городской жительнице, какое-то хозяйство! Но старушку сердечно поблагодарила и, лишь когда Никитична уже вышла из калитки, вспомнила про конфеты, высыпала содержимое вазочки в чистое полотенце, выбежала следом.

Ей повезло, уйти Никитична не успела, стояла посреди дороги, о чем-то разговаривала с рыжим мужиком, который придерживал за уздцы каурую лошадку, запряженную в телегу. С телеги, подняв облачко пыли, спрыгнул молодой парень. Он был высокий, светловолосый, одетый в дорогой, по моде сшитый костюм. На Софью парень едва взглянул, во взгляде его серо-зеленых глаз не отразилось ни малейшего интереса. Да и с чего бы? Цену собственной внешности Софья знала и иллюзий на этот счет не испытывала. Без иллюзий жить было значительно проще, хотя временами и больно.

А парень тем временем подошел к Никитичне и мужику, вежливо поздоровался. Софья тоже подошла. Не возвращаться же обратно домой. Мужик был чем-то сильно взволнован, что-то вполголоса рассказывал Никитичне и то и дело косился на свою лошадку, словно призывая ее в свидетели. Софья расслышала только одно слово – волки. Стало интересно, любопытство было одним из немногих, но очень существенных ее недостатков. И, отбросив скромность, Софья решила вмешаться в беседу и поздоровалась. Мужик посмотрел на нее удивленно, сощурился, вглядываясь в лицо, наверное, пытаясь понять, кто она такая и откуда взялась.

– Это Соня, родственница Евдокии, – пришла ей на помощь Никитична. – Август разрешил ей пожить в доме.

– Евдокии, значит, родственница? – Взгляд мужика потеплел, словно бы один этот факт переводил Софью из разряда чужаков в разряд своих.

– Племянница. – Вдаваться в подробности родственных связей она не стала.

– Хорошая у тебя тетушка была. Широкой души женщина. – Мужик кивнул, а потом, словно бы спохватившись, сказал: – А я Матвей Можейко, живу я тут неподалеку. А это. – Он кивнул в сторону парня…

– Позвольте, я сам. – Парень вежливо-равнодушно улыбнулся сначала Никитичне, а потом Софье. – Дмитрий Евгеньевич Рудазов, геолог из Санкт-Петербурга. К вашим услугам.

Надо же, геолог из Санкт-Петербурга! И что такой холеный, столичный делает в этой глуши?

– Очень приятно. – Софья улыбнулась так же вежливо и так же равнодушно. Пермь – это, конечно, не Петербург, но тоже не последнее захолустье, да и сама она не какая-нибудь деревенская девчонка, чтобы от одного только упоминания столицы падать в обморок. А руку Рудазову она не подала. Да и заняты были ее руки узелком с конфетами. – Софья Петровна Леднева, учительница из Перми, – и ведь почти не соврала, за ее спиной была учеба в гимназии – отец настоял, он считал, что образование никому навредить не может, и за академическими успехами Софьи следил строго, – вот только учительницей она ни дня не проработала, как-то все не до того было.

– А это, барин, Акулина Никитична, я вам про нее рассказывал. Будете у нее квартировать, пока не подберете себе более подходящее жилье. – Матвей деликатно тронул Рудазова за рукав, отвлекая его внимание от Софьи. Впрочем, не было там никакого внимания – лишь легкое удивление.

– Акулина Никитична, возьмите. – Софья сунула узелок с конфетами в руки старушке, – дома чай попьете.

К счастью, отказываться та не стала, улыбнулась благодарно, а потом с интересом посмотрела на Рудазова, спросила:

– Выходит, неласково вас встретил наш край?

Ответить Рудазов не успел, его опередил Матвей, но на лице его промелькнуло очень странное выражение, словно бы он только что увидел призрака.

– Страшно было смотреть, Никитична! – Матвей заговорил быстро, скороговоркой. – Никогда не видел, чтобы волки так лютовали, чтобы и собаку, и корову, и человека… И ведь лето на дворе… – Он вдруг перешел на испуганный шепот. – Я слышал, за рекой, в Чижовке, тоже волки. В сарай забрались, всю скотину вырезали. Так там хоть скотину, а тут же человек, даром что дурачок. Что матери-то его сказать? Как его хоронить?

– Сначала приставу скажи, Матвей. Пущай людей в лес отправит. – Никитична поправила сползший на лоб платок. – А хоронить… как-нибудь уж схороним.

– Луна вчера была полная, – вдруг сказал Матвей все тем же сдавленным голосом. – А что, если это все от этого?

– От чего? – спросила старушка.

– От озера. Что, если опять все начинается, по новой?

– Матвей, не блажи. Где озеро и где Чижовка? Молчишь? То-то и оно! Седина вон уже в волосах, а глупости всякие говоришь, барина пугаешь.

– Так барин вроде не из пугливых. – Матвей с уважением посмотрел на Рудазова. – Это ж он те следы и заприметил, а потом и паренька нашел. Я бы, как на духу тебе скажу, Никитична, в лес даже и не сунулся.

– Он бы тоже не сунулся, если бы про наши места поболе знал. В лесу неопытному человеку опасно, внучек. – На Рудазова старушка смотрела безо всякого пиетета, словно бы тот и в самом деле был ее внучком. Неразумным внучком…

А Рудазова, похоже, ее слова задели, вскинулся, подбородок вздернул.

– Я леса не боюсь, Акулина Никитична, – сказал не уверенно даже, а самоуверенно. – Отец мой полжизни в экспедициях провел, в лесу выживать умел и меня научил.

– Научил. – Никитична кивнула, не то соглашаясь, не то успокаивая. – Но только лес лесу рознь. У нас тут места особые, Дмитрий Евгеньевич. Я вот давеча Соне рассказывала, если хочешь, она потом тебе перескажет.

– Не надо. – На Софью он даже и не взглянул. – Я уж как-нибудь сам. Я собственным впечатлениям больше доверяю.

Впечатлениям… Софья смерила его насмешливым взглядом. Впечатлениям можно доверять, когда речь идет о театральной постановке, к примеру, а в таком городе, как Чернокаменск, доверять лучше инстинктам. Так бы сказал отец.

– Ну, сам так сам. – Спорить старушка не стала, сказала озабоченно: – Что ж мы стоим-то посреди улицы, в дом пойдем. Устал, небось, с дороги. А ты, Соня, заглядывай, как обустроишься. Про молоко не забудь.

Все-таки Рудазов на нее посмотрел и даже вежливо кивнул на прощание. Софья тоже кивнула и, улыбнувшись Никитичне, вернулась в дом. Что ни говори, а дел у нее было еще очень много.

* * *

Всю дорогу до Чернокаменска Дмитрий мечтал вымыться и отоспаться как следует, но, оказавшись наконец на месте, понял, что спать совсем не хочет. Недавнее происшествие взбудоражило кровь, а странные речи бабушки, у которой ему предстояло квартировать, подогрели любопытство. Но задавать вопросы он решил не Матвею, который до сих пор выглядел очень напуганным, не Никитичне и уж тем более не угловатой, колючего вида девице, оказавшейся его соседкой. Задавать вопросы он решил Виктору Серову, единственному человеку в Чернокаменске, мнению которого мог доверять.

Никитична жила в старом, но просторном доме. Никаких особых удобств Дмитрий не ожидал, поэтому почти спартанской обстановке не удивился. Да и что ему нужно? Крыша над головой, место для сна и еда. Мысли о еде заставили вспомнить, что ел в последний раз он очень давно и изрядно проголодался.

– Голодный, небось? – Хозяйка ему досталась понятливая и добрая. Показав Дмитрию его комнату, тут же принялась хлопотать у печи. – Сейчас на стол накрою, а ты пока умойся с дороги. Там во дворе – ведра с водой.

Вода оказалась студеной, еще не успевшей нагреться на солнце. Обливаясь ею, Дмитрий сцепил зубы, чтобы не заорать от холода. Отчего-то ему было важно не прослыть неженкой, не дать слабину. Не для того он уехал за тысячи верст от дома, чтобы сейчас испугаться явных и мнимых трудностей. Отец и в самом деле многому его научил, теперь пришло время использовать свои знания и умения на деле.

Обустроившись и пообедав, Дмитрий отправился в город. Не составило особого труда узнать, где живет Виктор Серов, достаточно было поймать на улице мальчишку лет десяти и посулить медяк за помощь, как у него появился отличный проводник. Виктор жил в добротном каменном доме. Такой дом можно было бы встретить где-нибудь на окраине Петербурга, но здесь, в глуши, это казалось странным.

Во дворе, аккуратном, чисто выметенном, лежал огромный черный дог. Завидев чужака, он молча поднялся на ноги, но не издал ни звука. Собак Дмитрий не боялся и к догу подошел смело, если не на цепи, значит, опасности для людей не представляет. Оказалось, представляет. Стоило лишь приблизиться к двери, как пес оскалился и зарычал. Дмитрий замер в нерешительности. Он как раз размышлял, стоит ли закричать, позвать кого-нибудь, как дверь открылась. Из дома вышел мужчина, в котором гость не сразу узнал Виктора, своего давнего товарища. Вроде бы и времени прошло не так уж много, а он изменился – раздался в плечах, возмужал, повзрослел, черт возьми!

– Тео, ты чего рычишь? – Виктор потрепал дога по холке и только потом поднял взгляд на Дмитрия, замер: – Не верю глазам своим! Митька!

– Узнал! – Дмитрий шагнул навстречу другу. – А я вот тебя, признаться, не сразу! Заматерел!

Они обменялись крепкими рукопожатиями, как в юности, проверяя друг друга на прочность, потом обнялись.

– Какими судьбами в наших краях? – Виктор все еще выглядел удивленным и немного растерянным. – Проездом?

– Не проездом, получил приглашение на работу. Как ты когда-то.

– Как я… – А вот теперь Виктор посмотрел на него как-то странно, чего не было в его взгляде, так это радости. Стало обидно, но обиду Дмитрий задушил на корню. Глупость какая – подозревать старого друга в дурных мыслях. – Что же я тебя на пороге держу?! Ты ведь с дороги! Заходи в дом, будем обедать! Ксюша как раз своих фирменных пирогов мне передала!

– Ксюша? – усмехнулся Дмитрий, вслед за другом входя в дом, в котором и в самом деле вкусно пахло пирогами.

Виктор обернулся, улыбнулся радостно, как мальчишка.

– Ты ведь не знаешь ничего про мою нынешнюю жизнь. Многое в ней изменилось.

– Ксюша, – повторил Дмитрий многозначительно.

– Не то. – Виктор мотнул головой. – Ксюша – жена Трофима, а моей Насти сейчас нет.

Значит, «моя Настя». Вот как жизнь у человека может поменяться всего за какой-то год!

– Женился?

– Весной. Она замечательная, жаль, что не могу вас познакомить, она сейчас с Ксюшей и Анечкой, своей племянницей, в Перми.

– Познакомишь еще. Я в Чернокаменск надолго.

– Погоди! Перекуси с дороги, а там поговорим. Зря, что ли, пироги нам с самой Перми везли!

К разговору вернулись лишь после того, как сытые и чуть захмелевшие выбрались из-за стола и перебрались во двор, на свежий воздух.

– Так какими судьбами ты оказался в Чернокаменске? – спросил Виктор, усаживаясь на крыльце и гладя по голове пса Теодора.

– По приглашению Злотникова. Знаешь такого?

– Кто ж его не знает? – Виктор враз помрачнел, от недавней расслабленности не осталось и следа.

– Что-то не так? – Недомолвки Дмитрий никогда не любил, особенно от друзей.

– Уезжай, Митя. – Виктор смотрел ему прямо в глаза и хмуриться не переставал. – Злотников – дрянной человек, не связывайся с ним. Все зло в этом городе из-за него.

– Но ты ведь здесь живешь.

– Мы не можем уехать. Настина бабушка при смерти, дорогу не перенесет. Мы не живем здесь, Митя, мы ждем. И как только придет время, сразу уедем. А тебя ничего не держит, ты свободный. Небось, и вещи еще не распаковал.

Не распаковал, так спешил увидеться со старым другом, а тут такой коленкор – уезжай…

– Вот забирай вещи и уезжай. Край большой, на полезные ископаемые богатый, работу ты себе везде найдешь, если не хочешь обратно в Петербург возвращаться. Уезжай, послушайся дружеского совета, Митя.

– Почему? Я не понимаю. Дрянной человек, говоришь? Это как? Что дрянного он сделал?

– Он повинен во многих смертях в этом городе. Близкие мне люди погибли из-за него. Не хочу, чтобы тебя это тоже коснулось.

– Меня не коснется. – Дмитрий мотнул головой. С чего это Виктор взял, что его можно учить жизни, что он может испугаться человека, которого даже не видел? – У меня своя голова на плечах.

Друг хотел что-то возразить, но не успел. Навострил уши Теодор, и через мгновение во двор вошли двое мужчин. Один из них был крупный, бородатый, с лицом мрачным и неприветливым, на плече его висела винтовка. Второй, высокий, сухопарый, в косматой волчьей шапке, надвинутой на самые глаза, оружия при себе не имел, но двигался мягко, со звериной грацией. Завидев их, Виктор встал на ноги, приветственно махнул рукой. Дмитрий тоже встал, на незнакомцев посмотрел с интересом.

– Уф, умаялся по жаре ходить! – Косматый сдернул с плеча ружье, на ходу стащил с себя рубаху, зачерпнул ковшиком воды из стоящего перед крыльцом ведра, плеснул сначала себе в лицо, а потом на поросшую шерстью грудь. На Дмитрия он даже не глянул.

– Нашли. – Второй не стал снимать даже свою шапку. – Там, где Матвей сказал, там и нашли. А это кто? – спросил, бесцеремонно указывая подбородком на Дмитрия.

– Это Дмитрий Рудазов, мой старинный приятель из Петербурга.

– Из Петербурга? – оживился косматый. – Каким ветром сюда?

– По приглашению Злотникова.

Воцарившаяся тишина показалась Дмитрию гнетущей, а взгляды, которыми обменялись эти трое, подозрительными.

– Хороший приятель-то? – спросил косматый, ладонями стирая капли воды со щек и бороды.

– Хороший. – Виктор кивнул.

– Тогда пущай уезжает.

– Я ему тоже так сказал. Не верит.

– А про парнишку, на клочки порванного, в лесу найденного, тоже рассказал? – усмехнулся долговязый и на Дмитрия посмотрел так пристально, что мурашки по коже побежали.

– Вы про нападение волков? – спросил Дмитрий, наверное, излишне резко. – Так этого парнишку я и нашел. Считаете, я должен испугаться какого-то волка и сбежать?

– Погоди, Митя. – Виктор успокаивающе положил ладонь ему на плечо. – Давай я вас хоть познакомлю. Это Трофим, муж Ксении. – Он кивнул на косматого, и тот в ответ оскалился в недоброй ухмылке, а Дмитрий подметил сбитые костяшки на его пальцах. По всему выходило, что подраться Трофим был не дурак. – А это Кайсы, он…

– …Охотник. – Долговязый потянулся, и в руке его откуда ни возьмись появился нож. Дмитрий дернулся и тут же устыдился собственного страха. А долговязый снова усмехнулся, словно видел его насквозь и увиденное презирал. – Да ты не бойся, барчук, не обижу.

За «барчука», а еще за тон, каким это обидное слово было сказано, захотелось дать Кайсы в морду. Дмитрий бы и дал, если бы не Виктор, схвативший его за руку.

– Успокойся, Митя! Кайсы шутит. – На долговязого он посмотрел осуждающе. – Он в тайге со зверьем проводит времени больше, чем с людьми, оттого и шутки такие…

– Шучу. – Кайсы принялся править свой нож, на ярость Дмитрия он не обратил никакого внимания, и это было вдвойне обидно.

– Значит, это ты тело нашел? – вмешался Трофим.

– Я. – Он уже жалел, что пришел, не задалась встреча старых друзей.

– И что видел? – спросил Кайсы, не переставая точить нож.

– Что видел? – Дмитрий растерялся.

– Что там, в лесу, было? Подозрительным тебе ничто не показалось?

– Кроме растерзанного тела? – спросил он зло и тут же злости своей мальчишеской устыдился. – Лошадь забеспокоилась, отказывалась дальше идти. Матвей пытался ее успокоить, а я с телеги спрыгнул, решил размяться и увидел кровь. Пошел по следу.

– Какому следу? – не отставал Кайсы.

– Словно бы кого-то тащили, а он сопротивлялся. А потом вышел на поляну и увидел сначала мертвую корову, потом собаку, а потому уже и этого парня. – От жутких воспоминаний к горлу снова подкатил колючий ком, и Дмитрий пожалел, что не сумел отказаться от пирогов. Пироги просились наружу. – И, помню, было очень тихо. Как перед грозой.

– А раны помнишь?

Раны он помнил. Страшные, рваные, с неровными краями.

– Я слышал, что волки летом на людей не нападают. Отчего же тогда напали?

– Волки? – Кайсы полюбовался клинком. – Кто сказал, что напали волки?

– А кто тогда? – От изумления Дмитрий позабыл недавнюю обиду. – Какое животное?

– Ты же раны видел.

– Медведь? Здесь водятся медведи?

– Медведи так себя не ведут. Впрочем, как и волки. – Кайсы покачал головой, поправил шапку. – Звери убивают ради еды. Убил – съел, или в укромное место уволок и съел. А там просто изуродованные тела. Корова задранная, с почти оторванной головой, но нетронутая.

– Может, Митя его спугнул? – предположил Виктор.

– Нет. – Теперь уже Дмитрий покачал головой. – Раны были несвежие, кровь давно запеклась. Если зверь и был, то давно ушел. Так что за зверь такой? – Он вопросительно посмотрел на Кайсы, признавая за ним авторитет охотника.

– Не знаю. – Кайсы пожал плечами. – И это странно, потому что раньше я такого никогда не встречал.

– А следы? – спросил Виктор. – Должны ведь были остаться какие-то следы.

Прежде чем ответить, Кайсы долго молчал, а потом сказал, Дмитрию показалось, что растерянно:

– А следы-то как раз волчьи. Только вот волк тот должен быть размером с доброго теленка. И летать должен уметь.

– Почему? – удивился Дмитрий, которого трагедия, случившаяся в лесу, после слов Кайсы больше интриговала, чем пугала.

– Потому что следы оборвались. Раз – и нет никаких следов. – Кайсы сбил на затылок свою шапку, и оказалось, что лицо у него еще не старое, красивое, а глаза пронзительно яркие. – И вот еще что. – Он посмотрел на Виктора. – В окрестностях Чернокаменска нет волчьих стай. Уж я бы знал.

– Матвей, тот, с кем мы тело нашли, что-то говорил про полнолуние и про озеро, – вспомнил Дмитрий недавний разговор. – При чем тут озеро?

Они снова переглянулись, словно у них была одна на всех тайна, знать которую Дмитрию не положено.

– Озеро тут ни при чем, – медленно сказал Кайсы, – но тебе лучше уехать из города.

* * *

Обратно, в дом Никитичны, Дмитрий возвращался расстроенный. С Виктором они попрощались тепло, как и положено старинным друзьям, вот только осадок на душе остался нехороший, словно бы и сам город, и люди, в нем обитающие, были не рады новому гостю и изо всех сил старались его выжить. Не дождутся! Не для того он пересек пол-России, чтобы сдаться. Сейчас разговор с Кайсы казался ему сказкой, придуманной специально для того, чтобы запугать чужака, заставить уехать из города, так и не поняв, что здесь происходит, и происходит ли вообще хоть что-нибудь мало-мальски значимое.

А дома его уже ждало письмо от Злотникова, того самого, которого Виктор назвал дрянным человеком. Злотников приглашал его на остров, и приглашение это Дмитрий был намерен принять. Собственно, для того он и приехал в Чернокаменск, чтобы встретиться с человеком, который гарантировал ему ответственную и увлекательную работу.

– На остров поплывешь? – спросила Никитична, когда он отложил письмо.

– Поплыву. – Дмитрий кивнул.

Ему надлежало явиться на берег Стражевого озера к семи часам вечера. Времени оставалось не так и много.

– Ты там поосторожнее, на острове. – Никитична поправляла вышитые занавески, на Дмитрия она не смотрела.

– Почему же? – спросил он, уже предчувствуя, каким будет ответ.

– Злотников плохой человек, не надо с ним связываться, но ты ведь не послушаешься? – Все-таки посмотрела – вопросительно и с легким укором.

– Я для того сюда и приехал, чтобы с ним встретиться и получить работу. – Дмитрий злился и злость свою едва сдерживал. Ощущение, что в Чернокаменске ему не рады, усиливалось с каждым часом.

Никитична не ответила, наверное, поняла, что спорить с ним бесполезно, и от ее молчаливого неодобрения стало еще горше.

К озеру Дмитрия проводил все тот же мальчишка, что показал ему дом Виктора. На берегу его уже ждали. В вытащенной на сушу лодке сидел мрачного вида мужчина наружности скорее не крестьянской, а бандитской.

– Геолог из столицы? – спросил, не здороваясь, и, выбравшись из лодки, столкнул ее в воду. – Залезай, – велел, доставая со дна весла.

Дмитрий запрыгнул в лодку и только потом огляделся. Картина перед ним открывалась удивительная. Каменистый, поросший лесом остров вырастал из воды удивительного серо-стального цвета, а над островом возвышался маяк, тот самый, ради которого в Чернокаменск год назад приехал Виктор. Даже на расстоянии маяк выглядел величественно и грозно, стены его были сложены так искусно, что казались покрытыми черной чешуей. Да и в самой маячной башне было что-то пугающее, змеиное. А в стороне от маяка виднелся самый настоящий средневековый замок, такой же величественный и пугающе черный. Нет, Дмитрий не испугался, наоборот, он залюбовался. Создать такую граничащую с уродством красоту мог только гений, и ему уже не терпелось с этим гением познакомиться. Матвей рассказывал, что архитектор живет на маяке, может, и доведется увидеться. Но лодочник, на лодочника вовсе не похожий, причаливать к маяку не собирался, лодка обогнула остров, и Дмитрий увидел деревянный, еще не успевший потемнеть от времени и сырости причал. У причала был пришвартован самый настоящий паровой катер, и видеть детище технического прогресса в этой глуши было не менее удивительно, чем маяк и средневековый замок.

Их лодка ткнулась носом в причал рядом с еще пятью привязанными к деревянным колышкам лодками, чуть в стороне от катера. Провожать до дома-замка лодочник Дмитрия не стал, стоило только тому оказаться на пирсе, тут же отчалил.

Вблизи дом казался еще уродливее и еще прекраснее, чем со стороны. Шагая по мощеной дороге, Дмитрий залюбовался нависающей над самой водой башней и придремавшими на ее стенах каменными горгульями.

Стоило только подойти к двери, как она тут же распахнулась. На пороге стояла высокая тощая женщина в мышиного цвета платье и с мышиными же чертами лица. На Дмитрия она глянула тусклым взглядом, и он уже было испугался, что сейчас дверь перед ним захлопнут. Не захлопнули, женщина улыбнулась равнодушно, совершенно неискренне и спросила с легким акцентом:

– Господин Рудазов?

– К вашим услугам, сударыня. – Он галантно поклонился, все еще не понимая, кто эта удивительной некрасивости женщина.

– Эмма Витольдовна Вершинская, управляющая. – Представляясь, она вздернула подбородок, а в ее невыразительных глазах промелькнуло и тут же исчезло выражение, очень похожее на презрение. С чего бы? – Сергей Демидович предупредил, что вы прибудете. Он ждет вас в своем кабинете. Я провожу.

Внутри дом-замок был большим и гулким, украшенным дорого, со вкусом, но осмотреться Дмитрию не дали, Эмма Витольдовна сразу же направилась к кабинету. Прежде чем войти, она деликатно постучалась, но дожидаться разрешения не стала, почти сразу же толкнула резную дубовую дверь, поманила за собой Дмитрия.

– Господин Рудазов прибыл, – сказала уже совсем другим, смягчившимся голосом.

– Очень хорошо, – донеслось из глубины комнаты, – Эмма Витольдовна, распорядитесь, чтобы нам принесли чаю. А вы, Дмитрий Евгеньевич, не стойте на пороге, проходите, прошу вас!

Хозяин поместья был совсем не таким, каким представлял себе его Дмитрий. После разговора с Виктором он ожидал увидеть человека со следами порока на лице, мрачного и коварного, а увидел молодого мужчину, несомненно, привлекательного, одетого дорого, но по-домашнему небрежно, приветливого. И рукопожатие у него оказалось крепкое, не изнеженное. На широкой ладони Дмитрий успел почувствовать мозоли, доказательство того, что физический труд промышленнику и миллионщику Сергею Злотникову был не чужд. Не успел Дмитрий представиться по всем правилам, как дверь снова открылась. На сей раз в кабинет вошла другая женщина. Она была еще молода, одета элегантно и дорого, но отличилась удивительно неправильными, если не сказать уродливыми чертами лица. В руках женщина держала серебряный поднос с заварочным чайником и чашками.

– Вот он и прибыл, Мари. – Злотников забрал у женщины поднос, поставил на стол, посмотрел на Дмитрия. – Дмитрий Евгеньевич, позвольте вам представить мою дорогую супругу Марию Саввичну.

– Можно просто Мари. – Увы, но даже улыбка не смогла придать женщине если не привлекательности, то хотя бы шарма. Не оттого ли, что улыбка была такая же равнодушная, как и у Эммы Витольдовны? – У моего мужа грандиозные планы, он очень рассчитывает на вашу помощь.

– Вы любите приключения и романтику? – вдруг спросил Злотников, и Дмитрий не сразу нашелся, что ответить.

– Смотря что считать приключением и романтикой, – ответил он осторожно.

– Вы знаете, что когда-то давным-давно я занимался золотодобычей? – Злотников улыбался ему, как старому другу, и улыбка его была располагающей, куда более располагающей, чем улыбка Мари. – Да-да, я остепенился, но во мне и сейчас жив этот авантюрный дух. Оттого, наверное, я и не остался в Европе. Слишком скучно, слишком все предсказуемо. Нет ни здешних просторов, ни здешних возможностей.

Пожалуй, с этим высказыванием Дмитрий был готов согласиться. В Европе ему тоже показалось скучно. Наверняка на золотых приисках куда интереснее. Но ведь приехал в Чернокаменск он не затем. Злотникова интересовали поиск и разработка новых залежей железной руды. По крайней мере, так сказал Дмитрию отец. А что же на самом деле?

– Я слыхал, вы увлекаетесь минералогией. – Злотников смотрел на него внимательно, с прищуром.

– Увлекался в студенческие годы.

– Очень хорошо, потому что работу я вам хочу предложить, связанную с минералами.

– Минералами?..

– Позвольте маленькую предысторию.

Злотников уселся за стол, жестом предложил Дмитрию присоединиться. Мари разлила чай по чашкам, но уходить не собиралась, устроилась на стоящей у окна козетке. Смотрела она не на Дмитрия, а на мужа. И во взгляде ее было обожание пополам с ненавистью. Впрочем, в дамских эмоциях Дмитрий не слишком хорошо разбирался, мог и ошибиться. Да и Мари интересовала его куда меньше, чем слова Злотникова.

– Конечно. – Он присел к столу, с благодарным кивком взял чашку чаю.

– Как вам должно быть известно, мне принадлежит несколько приисков, почти все в пойме реки Чернокаменки. Золотоносные россыпи не слишком богатые, большей частью уже выработанные. Прибыль стабильная, но ничего особенного. – Злотников небрежно взмахнул рукой. – Я хочу поговорить с вами не о золоте, хотя разговоры о золоте меня тоже очень увлекают. Известно ли вам, Дмитрий Евгеньевич, что состав тяжелых фракций здешних россыпей сходен с бразильскими?

– Вы хотите поговорить об алмазах?

О том, что Урал богат не только на железные руды, золото, платину, но еще и на алмазы, знали многие, тайны в том никакой не было. Вот только река Чернокаменка в связи с добычей алмазов не упоминалась ни разу. Выходит, напрасно не упоминалась? Алмазы – спутники золота. И если золотые россыпи выработаны и истощены, это не значит, что в них нельзя найти алмазы. Прецеденты были. О них Дмитрию рассказывал отец. Алмазы находили на Адольфовских рудниках, всего в пятнадцати верстах от Екатеринбурга. Но находки те вызывали у ученых мужей большие сомнения. Даже отец считал их аферами, говорил, что владельцы истощенных золотых россыпей нарочно «подсаливают» их якобы найденными алмазами для повышения продажной стоимости.

– Хочу. – Злотников посмотрел на него с уважением, а Мари отвернулась к окну.

– А не хотите ли вы продать свои Чернокаменские россыпи?

– Вы подозреваете во мне афериста? – Злотников усмехнулся. – Считаете, я задумал продать прииски подороже и собираюсь пустить слух, что в пойме Чернокаменки нашли алмазы?

– Прошу прощения, но ничего иного мне в голову не приходит. – Дмитрий пожал плечами.

– В таком случае, чтобы мне поверили, мне бы понадобилось заручиться поддержкой весьма авторитетного специалиста. К примеру, профессора фон Рихтера, а уж никак не бесспорно талантливого, но безвестного вчерашнего студента. Вы уж простите меня за прямоту, Дмитрий Евгеньевич.

Стало обидно. Отчасти из-за того, что Злотников сказал правду и спорить с очевидным было бы глупо. Дмитрий не стяжал ни славы, ни наград. Пока…

– Кстати, профессор тоже принял мое приглашение. Сегодня же я вас с ним познакомлю. – Злотников покосился на супругу и достал из книжного шкафа хрустальный графин, наполненный янтарного цвета жидкостью. – Шотландский виски, – сказал заговорщицким шепотом и разлил виски по стаканам.

– В таком случае не понимаю, зачем вам я? – Дмитрий понюхал свой стакан. Пахло от него хорошо, благородно. – Если вы считаете, что профессор фон Рихтер даст вам любое заключение…

– Не торопитесь обижаться, Дмитрий Евгеньевич. – Злотников пригубил виски, посмотрел поверх стакана. – Мне не нужен авторитетный теоретик, полжизни просидевший в теплом профессорском кресле. И продавать прииски я не собираюсь. Я собираюсь отыскать алмазы, и, надеюсь, вы мне в этом поможете. Я читал ваши научные труды, и ваш энтузиазм меня вдохновляет. Да вы пейте, пейте! Виски отменный!

Дмитрий сделал большой глоток, прислушиваясь к тому, как горячая волна стекает по пищеводу и разливается в желудке. Любопытное предложение.

– Вы в самом деле находили алмазы? – спросил Дмитрий, оставляя стакан.

– Четыре раза. – Злотников кивнул. – Но я считаю, что алмазов в пойме Чернокаменки намного больше. Дело в том, что мы не всегда можем узнать сырые алмазы.

Дмитрий понимающе кивнул. Сырые алмазы и в самом деле больше напоминают окатыши кварца и гальку, обнаружить их на каменистом речном берегу практически невозможно. Если не знать, что и как искать. Так уж вышло, что он знал.

– Я должен осмотреться. Глубина, ширина реки… Вы меня понимаете? – А сердце уже билось в груди с пугающей неистовостью. – Нужна экспедиция!

– Я вас понимаю. – Злотников широко улыбнулся. – И меня не может не радовать ваш задор. – Я обеспечу вас всем необходимым, можете не сомневаться. Ну что, еще по одной для аппетиту? – спросил он и заговорщицки подмигнул.

Из кабинета они вышли почти друзьями. Все ж таки Виктор ошибался, непростительно ошибался насчет Сергея Злотникова.

В просторной гостиной их уже ждали. И судя по всему, ждали долго. Первым Дмитрий увидел профессора фон Рихтера, однажды им довелось повстречаться в Петербурге на одном из научных обществ. Фон Рихтер был крупный, рослый, но от излишнего пристрастия к вину уже рыхловатый, с глазами навыкате, бронзовой от загара кожей, роскошной рыжеватой шевелюрой и не менее роскошными бакенбардами. Он что-то рассказывал Эмме Витольдовне, которая слушала его рассеянно, а, как только в гостиную вошел Злотников, слушать и вовсе перестала. Впрочем, и сам фон Рихтер, похоже, потерял к разговору всякий интерес. На вошедшего Дмитрия он посмотрел с удивлением и плохо скрываемым презрением. Значит, вспомнил и даже узнал.

Мари, опередившая их со Злотниковым, разговаривала с гостем престранного вида. Он был высок, болезненно худ, с черными волосами, заплетенными в жидкую косицу, в черных же одеждах. Но куда более странным казался его взгляд – рассеянный, невидящий. Словно бы гость всматривался во что-то незримое перед собой, а на окружающих не обращал никакого внимания. Дмитрий решил, что это архитектор, тот самый, что построил замок и башни. Автор столь удивительных зданий и выглядеть должен был удивительно.

В кресле с погасшей трубкой в зубах дремал человек в кителе, наверняка капитан катера, который Дмитрий видел у причала. Выглядел он как заправский морской волк, хоть морями в Чернокаменске и не пахло.

В дальнем углу гостиной с бокалом шампанского в руке сидел потасканного вида тип: немолодой, но еще и не старый, полноватый, с редкими вьющимися волосами, обрамляющими блестящую от пота лысину, в рубахе с подозрительного вида пятнами, с небрежно повязанным шейным платком. Тип, казалось, тоже не замечал ничего вокруг, рука, сжимающая тонкую ножку бокала, мелко подрагивала. Кем он может быть, Дмитрий даже гадать не стал, хотя, если бы не вальяжная поза и шампанское, решил бы, что это кто-то из прислуги.

– Господа! – Злотников хлопнул в ладоши, привлекая внимание гостей. – Прошу прощения за то, что заставил вас ждать, и хочу представить вам Дмитрия Евгеньевича Рудазова, геолога из Санкт-Петербурга!

Дмитрий поклонился сразу всем присутствующим. В ответ на его кивок дремавший все это время капитан вздрогнул и едва не выронил трубку, но с неожиданной ловкостью поймал ее почти у самого пола. Человек в черном скривил тонкие губы в подобие улыбки. Тип в грязной рубахе одним махом допил свое шампанское, а фон Рихтер демонстративно отвернулся. Вполне предсказуемая реакция, если принять во внимание, что на том самом научном обществе Дмитрий посмел опровергнуть одну из его гениальных теорий.

Дальнейшее, более предметное знакомство произошло уже в столовой, за сервированным к ужину столом. По правую руку от хозяина дома уселась Мари, по левую – фон Рихтер. Рядом с ним пристроился окончательно проснувшийся капитан. Стул рядом с Мари занял тип в черном, оказавшийся – кто бы мог подумать! – алхимиком и прорицателем. Дмитрию же досталось место возле чудака в грязной рубахе. Эмма Витольдовна садиться за стол не стала, вышла из столовой, но вскоре вернулась в сопровождении крупной мужеподобного вида дамы и мальчика лет шести-семи, точной копии Злотникова, что не оставляло никаких сомнений в их родстве.

– Мой сын Илья, – сказал Злотников, наблюдая за тем, как мужеподобная дама почти силой усаживает мальчика за стол. – Он долгое время жил без мужского воспитания, поэтому прошу простить его дурные манеры.

За столом среди взрослых мальчик чувствовал себя неуютно, и это было очевидно. На отца он смотрел едва ли не с ненавистью. Впрочем, как и на гостей. Мужеподобная дама окинула своего подопечного строгим взглядом, удовлетворенно кивнула и вышла из комнаты. Ее место рядом с ребенком заняла Эмма Витольдовна. Выглядела она строго и торжественно, словно присутствовала на званом ужине у английской королевы, спину держала прямо, со столовыми приборами обращалась с той элегантной небрежностью, которой нужно учиться едва ли не с младенчества. В отличие от мальчика, который, игнорируя столовый нож, зажал вилку в кулаке. Его оплошность заметили и тут же исправили. Эмма Витольдовна отняла вилку, а в руку с побелевшими костяшками вложила нож. Все это она проделала, не произнеся ни слова, даже не глядя на мальчика. Было в этом что-то неправильное. Дмитрий помнил семейные ужины, когда в родительском доме собирались многочисленные отцовские коллеги. За одним столом со взрослыми Дмитрию было скучно, мама бдительно следила, чтобы столовыми приборами он пользовался правильно, но делала это мягко и незаметно, так, что мальчику удавалось чувствовать себя почти взрослым. А после ужина на кухне его непременно ждал десерт и заваренный няней по особому рецепту травяной чай с медом. Его няня была старой и неграмотной, но знала десятки увлекательнейших сказок и Дмитрия любила безоглядно, как родного. Любил ли хоть кто-нибудь этого маленького потерянного мальчика? Дмитрий в этом очень сомневался. В лучшем случае его игнорировали, в худшем – постоянно одергивали. Поражала реакция Мари: на сына она не обращала внимания, а если и бросала на него редкие взгляды, то во взглядах этих не было ничего, кроме глухого, плохо скрываемого раздражения.

Наверное, чувствуя всеобщее равнодушие, мальчик постоянно вертелся, гримасничал и ронял то вилку, то нож. Эмма Витольдовна поджимала тонкие губы и с мученическим выражением требовала от дежурившей в комнате прислуги новых столовых приборов. Когда вилка с металлическим звоном упала на пол в очередной раз, Злотников медленно встал из-за стола и подошел к испуганно втянувшему голову в плечи ребенку.

– Илья, я вижу, ты уже сыт. – Широкие ладони легли на узкие детские плечи, надавили. – Эмма Витольдовна, прошу вас, отведите его в его комнату и велите Раисе проследить, чтобы до завтрашнего утра его не кормили.

Со своего места мальчик встал с явным облегчением, попытался увернуться от Эммы Витольдовны, но не успел: та крепко сжала его запястье, шепнула что-то на ухо и царственным шагом направилась к выходу из столовой.

– Невыносимый ребенок, – вздохнула Мари и потерла виски. – Господа, прошу нас простить.

– Моему сыну не хватает воспитания, я лишь недавно стал принимать участие в его судьбе. – Злотников вернулся на место.

– Твоему сыну не хватает хорошей порки, – процедила Мари и, словно бы ища поддержки, обернулась к алхимику, который успокаивающе погладил ее по руке. А Дмитрий наконец понял, отчего Мари так равнодушна к мальчику: она не была его матерью. – В Англии есть прекрасные пансионаты…

– Дорогая, не начинай, – остановил ее Злотников ласково, но во взгляде его был лед. – Своего сына я стану воспитывать сам. Нужно лишь найти ему подходящего учителя. У Эммы Витольдовны и без того слишком много дел, – он улыбнулся вернувшейся в столовую управляющей, – а Раиса может лишь присмотреть, но не научить. Но мы ведь здесь собрались не для того, чтобы обсуждать, как должно воспитывать детей. – Он встал, поднял свой бокал. – Мы собрались здесь, чтобы отметить начало великих дел, господа! Я хочу возродить этот город! Хочу, чтобы слава о нем гремела по всему Уралу. Новые заводы, новые шахты, новые дома! – Одним махом, по-гусарски, он осушил свой бокал, призывая остальных последовать его примеру. – И я очень надеюсь, что вы мне в этом поможете!

Шампанское было дорогим, но отчего-то кислило. Дмитрию пришлось сделать над собой усилие, чтобы осушить свой бокал до дна. Алхимик, которого Мари уважительно именовала майстером Шварцем, от алкоголя отказался в пользу стакана с водой, остальные же гости отнеслись к шампанскому с энтузиазмом. Особенно толстяк в грязной рубашке, который, выпив один бокал, тут же налил себе еще. Вид у него был полусонный, но взгляд острый и наблюдательный. Как вязалось одно с другим, Дмитрий пока не понимал, как не понимал он и того, кем является этот странный и нелепый гость.

Разгадка его ошарашила. Толстяк с видом записного пьянчуги оказался тем самым гениальным архитектором, человеком, о котором Виктор Серов отзывался с превеликим уважением. Вот только было похоже, что мастер Берг себя самого не уважает и не ценит. В отличие от фон Рихтера, который весь вечер хорохорился, раздувал щеки и приглаживал рыжие бакенбарды, рассказывая о своих научных достижениях. Достижения, несомненно, имелись, но были они в сфере, от настоящей науки далекой, в кабинетных интригах и стяжательстве. Любопытно, знает ли о том Злотников?

После ужина снова вернулись в гостиную, в которой, несмотря на жару, был зажжен камин. Наверное, для пущей атмосферности. Компания тут же разделилась на группы. Внимание Дмитрия и фон Рихтера занял Злотников. Капитан прикорнул в кресле, только на сей раз трубка его была зажжена. Мари о чем-то вполголоса беседовала с алхимиком. Мастер Берг с задумчивым видом смотрел в окно, за которым уже клубились густые сумерки, а Эмма Витольдовна села к клавесину, разбавляя напряженную тишину гостиной музыкой, от которой Дмитрию вдруг захотелось завыть в голос.

Они обсуждали детали предстоящей экспедиции, когда услышали детский крик, который перекрыл даже пронзительные звуки клавесина. В крике этом был страх и отчаяние. Мелодия оборвалась, Эмма Витольдовна обернулась. Смотрела она на Злотникова, и во взгляде ее был немой вопрос. Встрепенулся в своем кресле капитан, судорожно вцепился в подлокотники. Мари поморщилась, мученически закатила глаза к потолку и сжала ладонь алхимика, который в своей равнодушной неподвижности походил на статую. Во всяком случае, на его длинном угловатом лице не дрогнул ни единый мускул.

– Что это? – спросил фон Рихтер, нарушая воцарившуюся в комнате тишину.

– Это капризы. – Злотников улыбнулся, но улыбка его получалась натянутой. – Обычные детские капризы.

И лишь мастер Берг, казалось, не считал происходящее капризами. Он отвернулся от окна и внимательно посмотрел куда-то поверх плеча Дмитрия. Дмитрий не выдержал – оглянулся, но ничего необычного не заметил. За пределами гостиной царил сумрак, в дверном проеме никого не было. Вот только вдруг стало зябко, так зябко, что волосы на загривке встали дыбом. Или это не от холода, а от другого чувства, в котором он себе ни за что бы не признался?

– Вашего сына что-то напугало, Сергей Демидович, – сказал мастер Берг и налил себе еще шампанского. – На этом острове полно всякого… – Он не договорил, неопределенно махнул рукой и осушил доверху наполненный бокал.

– Эмма Витольдовна, прошу вас, разберитесь. – На архитектора Злотников глянул с неприязнью и так же неприязненно добавил: – Август Адамович, я ожидал, что в доме с такими толстыми стенами звукоизоляция будет получше.

– Для лучшей звукоизоляции вам следует поместить своего отпрыска в подвал. – Мастер Берг улыбался, и улыбка его была совершенно безумной. Дмитрий надеялся, что это от алкоголя, а не от душевной болезни. Про великую потерю мастера Берга ему успел рассказать Виктор. А про нежданно-негаданно объявившуюся племянницу его покойной жены он узнал от Никитичны. Вот только не чувствовалось, что этому человеку нужны родственники и утешение. Иначе та девица – как же ее? – Софья, кажется, находилась бы сейчас на острове рядом со скорбящим дядюшкой.

Пани Вершинская тем временем встала из-за клавесина, аккуратно сложила ноты, поправила и без того безупречной гладкости пучок и лишь после этого вышла из комнаты.

– Я слышал, вы, Дмитрий Евгеньевич, сегодня стали свидетелем крайне неприятного происшествия, – сказал Злотников, скорее утвердительно, чем вопросительно.

– Происшествия? – тут же оживился алхимик и даже стал похож на человека, а не на статую.

– Волки. – Злотников пожал плечами. – Или, что вероятнее, один конкретный волк. Бродит по округе, нападает на скотину, а теперь вот и на людей. Это ведь вы нашли того несчастного?

На Дмитрия он смотрел очень внимательно, со страстной пытливостью.

– Я. – Вспоминать увиденное не хотелось.

– Надеюсь, господа, вы не из пугливых. – Злотников перевел взгляд с него на фон Рихтера. – И с оружием управляться умеете.

– Разумеется! – Фон Рихтер приосанился, расправил широкие плечи. – Без оружия в лесу нечего делать.

Вот только уверенным он не выглядел, и левый глаз профессора нервно подергивался. Раньше Дмитрий такого не замечал. Впрочем, фон Рихтера в последний раз он видел довольно давно. Профессор уехал из столицы внезапно, ни с кем не прощаясь, не объясняя причин своего отъезда. Поговаривали, что он принял приглашение какого-то богатого англичанина и больше года провел в Африке на Витватерсранде, где принимал участие в разработке тамошних золотых рудников. Были ли основания у этих слухов, Дмитрий не знал, но вот красно-коричневый, въевшийся в некогда бледную кожу профессора загар намекал на то, что получен он был явно не в здешних широтах. Так что как знать…

– А вы, Дмитрий Евгеньевич? – спросил Злотников.

– У меня есть ружье. – Вдаваться в подробности и рассказывать о том, чему некогда научил его отец, Дмитрий не стал. Признаться, волк сейчас интересовал его куда меньше напуганного мальчика. – Может быть, все-таки стоит выяснить, отчего кричал ваш сын?

– Эмма Витольдовна займется этим, – опередила мужа Мари. – Расскажите лучше в подробностях, что вы видели! – А ведь ей и в самом деле интересно, и жуткие подробности ее не испугают. – Сергей, – она обернулась к Злотникову, – это тот самый волк, что напал на водовозовских старателей?

– Были еще нападения? – спросил алхимик и, увлекая за собой Мари, подошел к ним. – Я слыхал только о сегодняшнем прискорбном случае.

– Были. – Злотников пожал плечами. – Четыре дня назад на старателей купца Водовозова напал зверь.

– Кто-нибудь его видел? – спросил фон Рихтер и нервно потер пробивающуюся на загорелых щеках щетину.

– Волка? Нет, господа, из пяти старателей не выжил ни один.

– Какой кошмар! – Мари с показным страхом прижалась к плечу мужа.

– Водовозову в последнее время не везет. – Злотников обнял Мари за талию, поверх ее головы посмотрел на Дмитрия. – Скажу прямо, он единственный мой конкурент, поэтому интересы у него сами понимаете какие. Он купил часть россыпей в пойме Чернокаменки еще до моего возвращения в Россию. Вполне вероятно, кто-то нашептал ему о моих планах, и он решил меня опередить. – С каждым сказанным словом Злотников мрачнел все сильнее, густые брови сошлись на переносице, взгляд сделался недобрым. – Он не учел лишь одного. Он здесь чужак, залетный выскочка, а я родился в этих краях. Окрестность Чернокаменска знаю как свои пять пальцев. У меня фора.

– Но волки… – Фон Рихтер перестал тереть щеку. – Волки – это определенная проблема.

– Понимаю. – Злотников кивнул. – И поскольку волки – это в самом деле проблема, я готов заплатить за риск. Господа, вы помните сумму, которую мы с вами оговаривали?

Они с профессором переглянулись. Дмитрий не знал, что пообещали фон Рихтеру, но его собственную работу Злотников оценил более чем щедро.

– Так вот, с учетом сложившихся обстоятельств я утрою эту сумму.

В наступившей тишине стало слышно, как шумно дышит фон Рихтер и как урчит в животе у мастера Берга.

– Я согласен! – почти не раздумывая, сказал профессор. – Так даже интереснее! Знаете ли, я скучаю по африканским приключениям.

Значит, не врали слухи. Фон Рихтер был в Африке.

– А вы? – Злотников посмотрел на Дмитрия.

– И я согласен. – Профессор прав, так даже интереснее. Он ведь желал не просто рутинной работы, а настоящих приключений. Желал? Получи!

Они едва успели ударить по рукам, как в гостиную решительным шагом вошла пани Вершинская.

– Вы были правы, Сергей Демидович, обыкновенные детские капризы.

– Мальчик так кричал из-за капризов? – Мастер Берг, который разговоры о волке-людоеде слушал вполуха, сейчас удивленно приподнял брови.

– Ему что-то примерещилось. – Эмма Витольдовна расправила складки на юбке. – Какая-то женщина. Я распорядилась, чтобы в его комнату принесли еще одну лампу.

– Нет, – возразил Злотников неожиданно резко, и пани Вершинская вздрогнула, а Мари едва заметно усмехнулась. – Велите вовсе убрать свет из его комнаты.

Маленький ребенок, которому что-то мерещится в доме, похожем на средневековый замок, и комната без света…

– Сергей Демидович, а не слишком ли вы строги со своим сыном? – Наверное, не стоило вмешиваться в семейные дела, но Дмитрий не удержался. – Он ведь еще ребенок.

– Он не просто ребенок, он мой сын, единственный наследник. И я не допущу, чтобы из него вырос хлюпик, пугающийся собственной тени. Уберите свет!

Эмма Витольдовна молча кивнула, снова вышла из гостиной, а вечер, который начался так интересно и многообещающе, вдруг перестал приносить Дмитрию удовольствие. Захотелось напиться…

* * *

Илька хотел есть и корил себя за то, что не сдержался за столом. Ложки и вилки он ронял нарочно, назло человеку, назвавшемуся его отцом, и Эмме, этой тощей тетке с не по-женски крепкими пальцами. Думал, так его быстрее отпустят в кухню, где толстая и молчаливая повариха отрежет ему ломоть пирога и нальет большую кружку парного молока. На кухне Илька чувствовал себя спокойно, почти так же, как дома. Его никто не одергивал и не ругал. Сказать по правде, его вообще не замечали, но Ильку это вполне устраивало. Вот только на сей раз не вышло, вместо кухни Раиса потащила его на второй этаж в комнату, втолкнула внутрь со злостью, так что Илька едва удержался на ногах. А потом дверь захлопнулась, щелкнул замок, и мальчик остался наедине с голодом и своими невеселыми мыслями.

Он все еще не терял надежды вернуться домой к мамке и не желал признаваться самому себе, что с каждым прожитым на острове днем надежда эта кажется все несбыточнее. Дом, который он никогда не станет считать своим, был надежнее тюрьмы. Да и с острова сбежать днем у него не выйдет, потому что пропажу лодки сразу же заметят и отправятся в погоню. Оставалась ночь, вот такая, как эта – темная, страшная. Он бы все равно решился, вот только на ночь его неизменно запирали в комнате, а выпускали лишь на рассвете, когда заспанная, недовольная больше обычного Раиса поворачивала ключ в замке и говорила густым басом:

– Умываться иди, ирод.

Иродом она называла Ильку, когда никто не видел, а в присутствии того, кому никогда не стать его отцом, вообще не обращалась по имени.

Этот вечер обещал стать долгим и тоскливым, но все же кое-что радостное в Илькиной нынешней жизни имелось. С обеда он припрятал под подушкой кусок пирога, и пусть пирог уже давно остыл и немного зачерствел, все равно это лучше, чем ничего.

Пирога не было… Подлая Раиса загодя обшарила его комнату. Надо было прятать лучше. Хотя, как лучше, Илька не знал. Слишком маленькой была эта комната, слишком неуютной, без потайных уголков и закутков. Наверное, с голодом помог бы справиться сон, но спать Илька еще не хотел, поэтому с ногами забрался на широкой подоконник, прижался носом к стеклу, принялся всматриваться в темноту.

Днем из окна его комнаты был виден маяк. Черная чешуйчатая башня пугала и одновременно притягивала, на нее можно было смотреть часами, и Илька уже несколько раз успел пожалеть, что отказался от прогулки с тем, кто назвался его отцом. А маяк внутри, наверное, очень красивый. Или жуткий. Скорее, жуткий, если в нем живет тот мрачный толстый дядька, которого все называют чокнутым архитектором. Дядьку Илька боялся, потому что нет-нет да и ловил на себе его тяжелый, злой взгляд. В этом доме на Ильку злились все. Никому он не сделал ничего плохого, а они все равно злились…

Сейчас, в темноте, маяка не было видно, и Ильке мечталось, чтобы архитектор, тот самый, который злой и вечно пьяный, зажег на его вершине свет. Наверное, это очень красиво, и в жизни Ильки стало бы чуть меньше страхов. Он подышал на стекло, а потом пальцем нарисовал на нем башню. Башня получилась кривая и не очень похожая на настоящую, но расстроиться по этому поводу мальчик не успел…

…Она стояла прямо за его спиной, так близко, что Илька в мельчайших подробностях видел все то, чего пожелал бы не видеть никогда в жизни. Черные-черные глаза, седые космы, улыбка с зубами острыми, что колья. Она стояла прямо за его спиной, а отражение ее улыбалось окаменевшему от ужаса Ильке, и ее седая растрепавшаяся коса свивалась петлей над его головой, а похожий на пику кончик целился прямо ему в макушку. Макушка немела, покрывалась инеем. Холод переползал с головы на шею и плечи, сковывал все сильнее. Когда из-за ледяного панциря стало трудно дышать, мальчонка понял, что если ничего не сделает, то умрет прямо на месте.

Он сделал то, на что только и оставалось сил – закричал что есть мочи. Он кричал и видел, как раскачивается и ухмыляется ведьма за его спиной, как развевается в воздухе седая коса, то приближаясь, то удаляясь. А силы уходили вместе с украденным криком воздухом. Сил хватало лишь на то, чтобы обеими ладошками упереться в заиндевевшее, на глазах покрывающееся морозным узором стекло и не оборачиваться, ни за что не оборачиваться…

Как открылась дверь, Илька не услышал, просто почувствовал, что холод уходит, а дышать с каждым вздохом становится все легче.

– Ты чего орешь, ирод?

Никогда в жизни он так не радовался Раисе, ее грубому голосу и мужицкой силе, с которой она сдернула его с подоконника. Вот только оборачиваться все равно не спешил, боялся, что позади себя увидит не Раису, а ведьму с острыми зубами, и, как только заглянет в ее мертвые глаза, сразу же умрет.

В себя Ильку привела оплеуха. Щелкнули зубы, а в ухе зазвенело, перекрывая голоса Раисы и вошедшей в комнату Эммы. Они о чем-то разговаривали, задавали Ильке вопросы, а он только и мог, что беспомощно мотать головой. А потом, когда Эмма уже собралась уходить, он вдруг понял, что сейчас останется один и никто-никто ему больше не поможет, упал на колени, вцепился в подол серого колючего платья и взмолился. Он просил и плакал, и онемевшие его пальцы пришлось разжимать силой. Разжала. Посмотрела с брезгливостью и ушла. А Раиса осталась. Как же он был рад, что Раиса осталась! Даже еще одному подзатыльнику обрадовался. И выдержал бы с десяток таких подзатыльников, только бы она не уходила.

Вернулась Эмма, сказала что-то шепотом Раисе, и та, кивнув, потянулась к стоящей на столе лампе.

– Спать ложись и не блажи больше, – велела сурово.

В этот самый момент Илька понял, что они не просто оставят его одного, они оставят его без света, наедине с ведьмой, которая – он был в этом почти уверен! – притаилась где-то под кроватью. Захотелось закричать, но не вышло. Все силы ушли на тот оказавшийся бесполезным крик, и Илька крепко, до крови, прикусил руку, за болью прячась от страха.

Захлопнулась дверь, отсекая тонкую полоску света, и комната, а вместе с ней вся Илькина жизнь погрузилась во тьму, в которой что-то громко ухало. Он не сразу понял, что это его сердце, а когда понял, испугался еще больше, потому что если сердце слышит он, то услышит и она. На ощупь, натыкаясь в темноте на мебель и больше всего на свете боясь наткнуться на нее, он добрался до кровати, с головой нырнул под одеяло и крепко-крепко зажмурился.

Там, в мире, который остался за ненадежным пологом из одеяла, тихо поскрипывали половицы, слышались шорохи и вздохи, а когда невидимая в темноте рука потянула с Ильки одеяло, он, кажется, умер…

* * *

Поразительно, как много можно сделать за один только день! Софья управилась с домом, познакомилась с соседкой Никитичной, поймала одного из носившихся по улице мальчишек, угостила конфетой, расспросила. Мальчишки во все времена и во всех городах видели многое, нужно было лишь знать, о чем спрашивать. Софья знала. И с мальчишками находить общий язык тоже умела. Возможно, оттого, что с раннего детства росла среди них, дружила лишь с ними, понимала их проблемы и умела их решать.

В трудах, заботах и разговорах пролетел день. Когда на город упала сиреневая кисея сумерек, Софья поняла, как сильно она устала. Устала, но точно знала, что не сможет уснуть. На новом месте ей всегда спалось очень плохо, в голову лезли всякие мысли, иногда толковые, а иногда и дурные. Сейчас толковых мыслей у нее точно не было, как и четкого плана действий. Она очень рассчитывала на помощь мастера Берга, но одной-единственной встречи стало достаточно, чтобы понять, что помощи от новоявленного родственника ждать не следует. Не прогнал, позволил жить в своем доме – и то хлеб. Может быть, когда-нибудь потом, когда он узнает Софью поближе, он изменит свое о ней мнение. Если подпустит, если захочет узнать поближе…

Наполовину заправленную керосинку Софья нашла в кладовке рядом с дюжиной восковых свечей. Это хорошо, потому что сидеть в темноте ей совсем не хотелось. Не то чтобы она боялась темноты, просто со светом всегда уютнее. И конфеты у нее еще остались, а в запасах Евдокии она нашла травяной сбор, который сладко пах зверобоем и душицей, если добавить его в чай, получится очень вкусно, а за чаепитием, глядишь, и часть ночи пройдет. А еще у нее есть книги. Не слишком много, все-таки в дорогу с собой следует брать только самое необходимое, но на первое время хватит, а там, глядишь, станет не до книг. Не сидеть же ей вечно в этом гулком, одиноком доме! Придется искать работу, и как можно скорее.

Книга помогла. Стоило лишь открыть первую страницу, как время для Софьи перестало существовать. С ней часто такое случалось, и это позволяло хоть ненадолго забыться, отвлечься от тяжелых, безрадостных мыслей, погрузившись в мир вымышленный, позабыть о мире настоящем.

От чтения Софью оторвал едва слышный звук. Она не сразу поняла, что это скрип открывающейся калитки. Часы с кукушкой, которые она своими собственными руками подвела в обед, показывали четверть первого ночи. Неподходящий час для визита…

Накинув поверх ночной сорочки шаль и поудобнее перехватив тяжелую скалку, единственное оружие, оказавшееся в пределах досягаемости, Софья погасила лампу. И вовремя, потому что во дворе кто-то был. Она отчетливо слышала шаги – тяжелые, очевидно, не женские. Да и с чего бы женщине прохаживаться глухой ночью вокруг чужого, долгое время пустовавшего дома? Женщине незачем, а вот грабителю запросто. А входную дверь она, кажется, не заперла. Собиралась, а потом отвлеклась на чай и конфеты, и сейчас тот, кто крадется в ночи, беспрепятственно войдет внутрь. Он уже на подходе…

На цыпочках, стараясь не издать ни звука, Софья подбежала к двери. Ей не хватило какой-то секунды, чтобы задвинуть засов. Петли повернулись совершенно беззвучно, впуская в дом чужака. Возможно, всего лишь грабителя, а быть может, и безжалостного убийцу, такого же, как тот, что убил Евдокию…

Софья научилась действовать решительно. Жизнь у нее была такой, что едва ли не с младенчества приходилось принимать быстрые и порой непростые решения. Нынешнее решение было быстрым, но простым. Как только в дверном проеме показалась тень, Софья замахнулась скалкой.

Удар получился сильный, но не слишком точный. Взломщик оказался значительно выше Софьи, и скалка обрушилась не на голову, а, кажется, на шею или и вовсе на плечо. Как бы то ни было, но цели своей она достигла, потому что тот, кто вошел в ее дом, охнул, а потом выругался совершенно нелитературно. Приглушенный голос его показался Софье смутно знакомым, хотя кого она знала в этом чертовом городе?! И почти сразу же стало очень больно сначала руке, сжимающей скалку, а потом и затылку, который с гулким уханьем впечатался в стену. И на горло что-то с силой надавило, не позволяя ни вдохнуть, ни шелохнуться.

– Да что же это такое! – послышался над ухом сиплый от злости голос, в лицо пахнуло еще не перегаром, но уже и не вином, и взломщик навалился на Софью всем своим немалым весом.

От тяжести чужого тела, от нехватки воздуха она уже было готова потерять сознание. Может, и потеряла бы, если бы в самый последний момент не узнала голос. Рудазов! Геолог из Санкт-Петербурга, черт бы его побрал!..

– Рудазов, уберите руки… – Хотелось крикнуть, но получилось лишь просипеть. – Вы меня задушите…

Наивно думать, что если дама попросит, то этот разбойник с большой дороги сразу же исполнит ее просьбу и душить перестанет, но когда сил уже не осталось, приходится уповать на одну лишь надежду.

– Софья?.. – Наверное, у нее получилось, потому что тяжесть вдруг исчезла, и хватка, сдавливавшая горло, ослабла. – Простите, не помню ваше отчество…

Но из объятий он ее не выпустил. Вдохнув наконец полной грудью, Софья поняла с особой отчетливостью, что незнакомый мужчина совсем не деликатно прижимает ее к стенке, а из одежды на ней только ночная сорочка.

– Петровна! – рявкнула она и в темноте, не особо рассчитывая на то, что не промахнется, отвесила Рудазову пощечину. – Руки, говорю, убери!

Не промахнулась, судя по оскорбленному стону и последовавшему за ним воплю:

– Да что вы себе позволяете?! Что вы вообще делаете в моем доме?!

– В вашем доме?..

Все ясно, в первый же день столичный хлыщ напился до такого состояния, что перепутал дома. А она, дура, не заперла дверь. Так что тоже хороша…

– Это мой дом, Дмитрий… – Она сделала паузу и добавила мстительно: – Простите, запамятовала, как вас там по батюшке.

– Евгеньевич. – В голосе его была растерянность, но не слышалось ни капли раскаяния.

– Так вот, Дмитрий Евгеньевич! – Высвободившись наконец из его не слишком ласковых объятий, Софья подняла с пола шаль, набросила ее на плечи и направилась в комнату. – Вам, наверное, будет интересно узнать, что вы только что вломились в чужое жилище.

На столе она нашарила спички, зажгла лампу и с укором посмотрела на вошедшего следом Рудазова. Вид у него был изрядно помятый, а к растерянности наконец-то прибавилось смущение. Довольно сильное, если судить по яркому румянцу, заливающему все его лицо от макушки до начавшей уже пробиваться щетины. А на нижней челюсти сочилась кровью свежая ссадина от скалки. Значит, не так уж и сильно Софья промахнулась.

– Господи. – Рудазов опустился на стул, сжал виски руками. – Софья Петровна, простите!

На Софью он старательно не смотрел. Конечно, чего смотреть на то, что уже и так ощупал! Ей вдруг стало одновременно стыдно и смешно от нелепости ситуации. Славно у нее началось знакомство с городом и соседями – с мордобоя!

– Я думал… – Рудазов смотрел себе под ноги, руки от лица не убирал, – я ошибся… Темно, понимаете?

Темно! Кто же спорит?

– Я возвращался с острова. Мы выпили там… Кажется, я немного перебрал. Я уйду…

С острова. Какое удачное стечение обстоятельств!

– Сидите здесь! – велела Софья. – Я сейчас вернусь.

Платье она натянула прямо поверх ночной сорочки, боялась, что Рудазов не станет ждать и сбежит. Кое-как пригладила растрепанные волосы, вернулась в комнату.

Не сбежал. Так и сидел с поникшей головой, изучал узоры на половике.

– Можете смотреть, – сказала Софья строго и водой из чайника смочила край кухонного полотенца. – У вас кровь, давайте вытру, – добавлять, что кровь от ее скалки, не стала. В конце концов, она пострадала не меньше, а то и больше него. – Да поднимите же вы голову!

Поднял, на Софью посмотрел взглядом испуганным и совершенно несчастным.

– Простите, – пробормотал он. – Я не думал, что на меня напала дама. Черт! Да я вообще ничего не думал в тот момент!

– Не ругайтесь. – Софья прижала угол полотенца к ране, и Рудазов дернулся. Ишь какой неженка!

– Представьте мое состояние. Захожу к себе домой, а тут меня кто-то… – Он глянул на нее теперь уже с интересом. – Кстати, чем это вы меня?

– Скалкой. – Софья внимательно осмотрела рану. Ничего страшного, всего лишь ссадина. – А теперь представьте мое состояние, господин Рудазов. Сплю я себе спокойно, а в мой дом кто-то вламывается.

– Дверь была открыта. – А он ведь уже окончательно оправился. Вон и стыдливый румянец куда-то подевался. – Вы всегда спите с открытой дверью, Софья… Петровна? – И паузу перед ее отчеством сделал намеренно.

– Не всегда. – Она отложила полотенце, выдавила из себя почти приветливую улыбку. Не стоит забывать, что он был на острове, а ей страсть как хочется снова на остров попасть. – Просто тяжелый день, если вы понимаете, о чем я.

– Понимаю. – Рудазов кивнул, посмотрел на стоящий на столе заварочный чайник, спросил: – Не напоите меня чаем, раз уж я все равно потревожил ваш сон? Голова раскалывается.

Софья хотела сказать, что пить нужно меньше, тогда и голова раскалываться не будет. Рудазов удивительным образом мог вписаться в ее планы, и грех было не воспользоваться таким замечательным случаем.

– Конечно, Дмитрий Евгеньевич. – Кстати, его имя она произнесла без единой запинки, демонстрируя тем самым и свою хорошую память, и свои добрые намерения. – Вы меня тоже простите. – Она поставила на стол чистые чашки, вазочку с медом и черствые бублики. Тратить на Рудазова неприкосновенный запас шоколадных конфет не стала. Обойдется. – Я испугалась. – И ничего она не испугалась, если только самую малость, но мужчинам нравится думать, что женщины – существа слабые и беспомощные. Пусть себе думают… – Я тут совсем одна, только сегодня приехала, еще не освоилась.

– Я тоже. – На вазочку с сушками Рудазов смотрел совсем без энтузиазма. – Только сегодня приехал.

– Знаю, мы ведь встречались. Вот только вы, в отличие от меня, уже успели свести в этом городе знакомства, – сказала и посмотрела из-под ресниц этаким особенным женским взглядом. Сказать по правде, особенные взгляды ей не слишком хорошо удавались, но вдруг сойдет…

– Я приехал в Чернокаменск по делу. – Все-таки бублик он взял, попробовал надкусить и положил на стол. – По приглашению Сергея Демидовича Злотникова. Слыхали о таком?

– Хозяин острова? – слыхала. И от Никитичны, и от местных мальчишек. Да и в Перми, если уж на то пошло, о Злотникове знали.

– Похоже, не только острова, но и всего города. – От бубликов Рудазов перешел к меду, тоже не слишком свежему, засахарившемуся. – Он планирует осваивать новые россыпи.

А какие именно россыпи, не уточнил. Решил, что и без того все ясно, или, что вероятнее всего, женским умом такие сложности не постичь?

Софья кивнула и разлила чай по чашкам.

– Должно быть, увлекательная у вас работа? – снова глянула особенным женским взглядом и добавила: – И опасная.

– Скорее увлекательная, чем опасная. – Он улыбнулся, но во взгляде его промелькнуло что-то этакое, словно бы в сказанное он сам до конца не верил.

– И этот… Злотников пригласил вас к себе в замок? – А теперь бровки приподнять и губы чуть округлить, чтобы получилось выражение одновременно милое и удивленное. – Я видела этот замок. И маяк. Выглядят они просто волшебно! – И глупо, совершенно чуждо здешним местам, если уж на то пошло.

– Я бы сказал, что замок, да и сам остров выглядят странно, но при том весьма внушительно. Впрочем, как и люди, там обитающие. Вы ведь знаете одного из них? – спросил и посмотрел испытывающе. Значит, Никитична поведала об их дальним с Августом Бергом родстве. Интересно, о чем еще разболтала? О чем стоит умолчать, а что лучше сразу рассказать как на духу?

– Вы говорите о мастере Берге? Так и есть, я приплывала к нему на остров. Он мой дальний родственник. Впрочем, не так, его покойная жена Евдокия – дальняя родственница моего мужа… тоже покойного.

– Простите, я не знал. Соболезную. – Вот только не было никакой жалости в его взгляде – простая вежливость.

– Ничего, я уже почти год вдова. Начинаю привыкать. – Никогда не привыкнуть к потере близкого, но рассказывать об этом чужому человеку нет смысла. – В Перми меня больше ничто не держит, но напоминает… Понимаете?

Он кивнул. Не понимает, но играет отведенную ему роль.

– Вот я и решила изменить свою жизнь, приехать в Чернокаменск… к родственникам. Приехала…

– Он оказался вам не рад? – А Рудазов начал проявлять удивительную проницательность.

– Да. – Софья задумалась и сама не заметила, как поставила перед незваным гостем коробку с конфетами. – Родственницу он во мне не признал. Да это и понятно. Но пожить в этом доме разрешил, пока… – Она замолчала, разворачивая конфету.

– Пока что? – А Рудазов к угощению даже не притронулся. Опасался, что конфеты такие же несвежие, как и все остальное?

– Пока я не найду в Чернокаменске работу и не встану на ноги.

– Вы ведь учительница?

Надо же, запомнил!

– Так и есть.

– А что, если я поспособствую вам с поисками работы? – Все его вежливое равнодушие вдруг куда-то подевалось, а в синих глазах зажегся яркий огонь какого-то нового, пока еще непонятного Софье чувства.

– Работу? – Ей нужно было подумать, понять, к чему он клонит.

– У Злотникова есть сын, мальчик лет шести-семи. Я не слишком хорошо разбираюсь в детях, но точно знаю, что он еще маленький. А Злотников сегодня за ужином обмолвился, что ему нужен учитель. Хотите, я замолвлю за вас слово?

Хочет ли она? Конечно! Надо быть полной дурой, чтобы упустить такой прекрасный шанс! Все-таки судьба незря подбросила Рудазова к ее порогу.

– Я буду вам очень признательна, Дмитрий Евгеньевич! – Получилось искренне, даже стараться не пришлось. С одним мальчишкой она уж как-нибудь справится. Но отчего же тогда ей кажется, что Рудазов что-то не договаривает?

– Хорошо, я поговорю с Сергеем Демидовичем, как только выдастся такая возможность. Я только должен вас предупредить… – Он замялся. – Мальчик необычный. Насколько я понял, он долгое время жил вне семьи и сейчас несколько… диковатый.

– Меня не пугают диковатые мальчики, Дмитрий Евгеньевич. – Ее вообще мало что пугало, кроме, пожалуй, одного, того, из-за чего Софья и оказалась в Чернокаменске, но рассказывать об этом малознакомому человеку она не станет. – И, должна признаться, положение мое нынче таково, что выбирать особо не приходится. А вы кушайте конфетку, кушайте! – От перспектив, перед ней открывающихся благодаря Рудазову, Софья стала доброй и щедрой. В конце концов, конфеты всегда можно купить. – Они свежие, – добавила шепотом, и Рудазов, хмыкнув, не без сомнений развернул обертку.

Вот только насладиться волшебным вкусом шоколада он не успел. Вдруг залаяли и завыли собаки. Софья и представить не могла, что в округе их так много. В собачьем хоре чувствовалось что-то тревожное, что-то такое, от чего испуганно сбивалось дыхание.

– Что это? – спросила она у Рудазова все так же шепотом.

– Собаки. – Он не выглядел встревоженным. Наверное, был куда менее впечатлительным, чем она.

– Сама слышу, что собаки. Я не понимаю, отчего они…

Договорить у нее не получилось, перекрывая собачий вой, по округе разнесся отчаянный крик. Человеческий, в этом не было никакого сомнения. Софья бросилась к окну, но в темноте разглядеть ничего не могла, а человек на улице продолжал заходиться криком. Теперь уже в полной тишине, собаки все разом умолкли…

– Сидите здесь, – велел Рудазов, вскакивая из-за стола и хватая первое, что попалось под руку – Софьину скалку. – Я выйду посмотрю.

Не хотела она, чтобы он выходил, боялась отпускать, хоть и сама себе в том не смогла бы признаться. А человеческие крики делались все отчаяннее, все тише.

– Не надо, – сказала Софья жалобно, – не ходите.

– Запритесь! – Рудазов довольно грубо оттолкнул ее руки, выбежал во двор.

Запритесь! Как же! Ей, конечно, страшно, но отец учил, что лучший способ побороть страх – это заглянуть ему в лицо. Прежде чем заглядывать, Софья огляделась, нахмурилась, вспоминая. Вспомнила! Охотничье ружье висело на гвозде в кладовке, если ей повезет, там же найдутся и патроны.

Повезло. Августа Берга не интересовал ни дом, ни оружие, а вот Софью оно очень даже интересовало. Особенно сейчас, когда снаружи происходило что-то странное. Она выскочила на крыльцо, добежала до распахнутой настежь калитки, выглянула наружу. На улице было темно, но это была не та кромешная тьма, что виделась ей из дома. Все вокруг заливал холодный лунный свет, неяркий, но достаточный для того, чтобы различать если не детали, то хотя бы силуэты. А еще снаружи царила тишина – густая, почти осязаемая, куда более страшная, чем недавние крики. Софья вскинула ружье, осмотрелась. И пускай ее посчитают истеричкой, жизнь дороже.

На первый взгляд улица казалось пустой, оживляли ее лишь тени деревьев, падающие на дорогу. Тени менялись, извивались, сплетались иллюзорными ветвями, манили Софью за собой, в дальний конец улицы, туда, где дорога делала резкий поворот и окончательно исчезала в темноте. Идти на этот зов Софье ох как не хотелось, но вдруг обострившаяся интуиция, та самая, которую особенно ценил отец, нашептывала: если что-то и происходит, то именно там, за поворотом. И Рудазов убежал туда. Она решилась, ступила на ковер из оживших теней, пошла все быстрее и быстрее, а потом и вовсе перешла на бег, хотя больше всего на свете сейчас ей хотелось остановиться.

В воздухе остро пахло кровью. Когда-то в детстве один из старших мальчишек взял Софью с собой на скотобойню. Там пахло точно так же – смертью и страданиями. Девочку тогда вырвало, а потом она очень долго не могла спать по ночам, просыпалась от кошмаров. Кошмар из далекого детства, кажется, только что прокрался в ее взрослую жизнь. К горлу подкатил горький ком, чтобы не слышать запах, Софья зажала нос рукавом.

До поворота осталось всего пару шагов, когда она услышала крик Рудазова. В нем не слышалось ни боли, ни страдания. Только страх пополам с удивлением. Страха было больше, и Софья бросилась вперед.

За поворотом дорога обрывалась, превращалась в узкую тропу и терялась в кустах. Запах стал нестерпимым, казалось, он разъедал глаза, но Софья заставила себя смотреть.

Бесформенная куча тряпья… Ей так показалось, что тряпья. До тех пор, пока босая нога, она и не заметила, что выбежала во двор босиком, не ступила во что-то теплое и липкое, а бесформенная куча не обрела человеческие очертания…

Наверное, Софья бы закричала и даже, наплевав на дамскую самостоятельность, упала бы в обморок, если бы в тот же самый момент не увидела что-то куда более значимое. Рудазов стоял посреди дороги, широко расставив ноги, оглядываясь по сторонам, но, кажется, ничего не замечая. Софью он точно не видел. Как не видел он и крадущуюся к нему тень…

Тень отделилась от деревьев, но лишь затем, чтобы тут же слиться с тенями от ветвей. Четырехлапая, остромордая, она была похожа на огромного волка, но к земле припадала совершенно по-кошачьи. Тень охотилась, и очередной добычей ее должен был стать Рудазов. Времени оставалось мало. От Софьи зависело, останется Рудазов жить или превратится в кучу окровавленного тряпья. Целиться в прячущуюся среди теней тварь было тяжело, она бы не попала, сколько бы ни старалась. Но попробовать стоило, и Софья выстрелила почти наугад.

От прогремевшего выстрела она едва не оглохла, но зрение ей не изменило. Софья видела, как тень, уже готовая броситься на Рудазова, замерла, повернула голову в ее сторону. У тени оказались желтые волчьи глаза: рыжие угли на черном бархате темноты. Это было бы красиво, если бы не так опасно. И глупо, если уж на то пошло. Волк, или что это была за тварь, отвлекся от одной жертвы, но лишь затем, чтобы напасть на другую – на нее…

Софья попятилась, так и не выпустив из рук ставшее бесполезным ружье.

– Софья, бегите! – Крик Рудазова привел ее в чувства, вывел из паралича. – Бегите же, черт вас побери!

А сам он шагнул навстречу тени. Со скалкой в руках… Дурак…

Ей бы послушаться, побежать. Возможно, тогда бы она не увидела его смерти. Только услышала… Но как она могла?

Снова залаяли собаки, сначала тихо, потом все громче. Послышались стремительно приближающиеся людские голоса. Может быть, им с Рудазовым еще повезет…

Желтоглазая тень замерла, приняв позу почти человеческую. Напуганной до смерти Софье даже показалось, что тварь встала на задние лапы.

Показалось. Потому что, не проронив ни звука, зверь метнулся сначала в сторону Рудазова, а потом, словно наткнувшись на невидимую преграду, отшатнулся и одним огромным прыжком скрылся в кустах. В этот самый момент в переулке вдруг стало очень ярко и очень шумно, его заполнили люди с факелами, вилами и, кажется, топорами. Огонь распугал тени, и они замерли, притворяясь неживыми, обыкновенными. А Софья продолжала стоять, вцепившись онемевшими пальцами в ставшее вдруг неподъемным ружье, прислушиваясь к костяному щелкающему звуку, не осознавая, что это щелкают ее собственные зубы. Подбежал Рудазов, грубо схватил за плечи, заглянул в лицо и в лицо же зло заорал:

– Я же велел тебе бежать!

А потом вдруг сильно прижал к себе, так, что Софья не смогла ни видеть, ни слышать. И этому вынужденному онемению чувств она была несказанно рада, выронив наконец ружье, обеими руками вцепилась в сюртук Рудазова, зажмурилась и… не заметила, как оказалась в доме Никитичны. Словно бы из жизни ее кто-то вырвал целую страницу, а потом взмахнул волшебной палочкой и велел – оживай!

Она ожила в просторной, жарко натопленной комнате с ногами босыми, но чистыми. В руках у нее была чашка с чем-то горячим, вот только вкуса Софья не могла почувствовать, как ни старалась.

– Ну, как ты, деточка? – Никитична, полностью одетая, но простоволосая, забрала чашку.

Прежде чем ответить, Софья пошевелила пальцами ног.

– Митя ноги тебе вымыл. Ты в дом не хотела заходить, говорила, что полы мне запачкаешь. Вот я воды нагрела, а он тебе ноги во дворе вымыл, а потом уже в дом занес. Не помнишь?

Она не помнила… Помнила, как пах дымом и смолой сюртук Рудазова, как сильно билось его сердце, как ладони его прижимали ее голову, а губы шептали – не смотри… Она и не хотела смотреть, она хотела забыть. И, выходит, забыла?

– Вот и хорошо, что забыла. – Никитична погладила ее по голове, совсем как маленькую.

– Где он?

– Митя? Так на улице, с мужиками. Тебя вот ко мне привел и ушел. А ты смелая, деточка. Он сказал, ты жизнь ему спасла.

– Что это было? – Софье вдруг стало холодно, захотелось всем телом прижаться к горячему печному боку. – Что это был за зверь?

– Волк. – Никитична выглянула в окно, словно опасалась увидеть зверя на собственном дворе. – Людоед. Тот самый, что всю округу держит в страхе. Только раньше-то он в город не заходил. Виданное ли дело – волк посреди города.

Людоед… Софья вспомнила оранжевые угли глаз, поежилась.

– А человек? – спросила, уже заранее зная, каким будет ответ.

– Мертвый. – Никитична перекрестилась. – Это Венька Стариков, пьянчужка местный. Я не подходила туда, не смотрела, но мужики говорят, волк его на кусочки порвал. И Митю бы порвал, если бы не ты. Где ружье-то взяла?

– В кладовке.

– Значит, Степана ружье, Евдокииного сынка. А ты бедовая девка, если умеешь с ружьем управляться.

– Бедовая… – Софья встала со скамьи, подошла к печи, прижалась к ней ладонями. – Я не целилась даже… Там темно было.

– Темно. Днем он разве ж бы сунулся?

– Волк?

– Волк. Кто ж еще? Давненько в наших краях такого не случалось. Чаю хочешь?

Софья не знала, чего она сейчас хочет. Наверное, чтобы вернулся наконец Рудазов…

Словно в ответ на ее желание, скрипнула открывающаяся дверь…

* * *

Сейчас, когда в этот чертов переулок сбежалось, кажется, полгорода, оставаться на улице не было никакого смысла. Несчастному, на которого напал зверь, помочь уже никто не способен. Сказать по правде, Дмитрия больше волновал не несчастный пьянчужка, а Софья.

…Он увидел зверя в тот самый момент, когда прогремел выстрел. Собственно, и не зверя он увидел, а черную тень с желтыми немигающими глазами. Отчего-то показалось, что зверь огромный, куда больше обычного волка. А может, просто у страха глаза велики. Дмитрий ведь испугался тогда не на шутку, застыл как вкопанный. И если бы зверю вздумалось напасть, стал бы легкой добычей. Но зверь отвлекся. И когда Дмитрий понял, на кого именно, к страху прибавилось отчаяние.

Он велел ей сидеть дома и запереть дверь. Не послушалась, пошла следом, с бесполезным ружьем. Что-то подсказывало Дмитрию, что, даже попади Софья в зверя, с тем ничего не случилось бы. Это была странная, совершенно иррациональная уверенность, не имеющая ничего общего с тем, что творилось прямо у него на глазах. И он закричал, заорал что есть мочи, отвлекая внимание на себя, давая этой отчаянной дуре хоть крошечную возможность спасти свою жизнь.

Наверное, оба они родились в сорочке. Потому что иначе как чудом назвать то, что случилось потом, было нельзя. Проснувшиеся, прибежавшие на крики люди спугнули зверя, отвели беду. А Софья держалась молодцом. Не падала в обморок, не билась в истерике и даже не плакала. Она просто отказывалась заходить в дом Никитичны из-за выпачканных кровью ног. Ноги Дмитрий вымыл, насухо вытер льняным полотенцем, отнес Софью в дом, а сам вернулся на улицу. Вот только на улице он был лишний, люди метались, кричали, суетились. Брехали собаки, голосили женщины. Тело несчастного пьянчужки уже накрыли какой-то холстиной, которая тут же покрылась бурыми пятнами. Дмитрий поднял с земли ружье, осмотрел пристально, погладил резной приклад. Ружье было стоящее, дорогое. Отцу бы понравилось.

…Софья стояла у печи, прижавшись ладонями к ее беленому боку. Слава богу, взгляд ее был осмысленный, значит, психика ее если и пострадала от произошедшего, то не слишком сильно.

– Он убежал? – спросила она Дмитрия. – Волк убежал?

– Да. А вам, Софья… – От волнения он снова забыл ее отчество.

– Петровна.

– А вам, Софья Петровна, следовало остаться дома и не подвергать свою жизнь опасности.

– Вы свою подвергли.

– Я мужчина.

– Ну конечно. – Она посмотрела на него с насмешкой, и сразу же стало ясно, что он имеет дело с девицей излишне самостоятельной и, как это нынче модно говорить, эмансипированной. – Я вам жизнь спасла, между прочим.

Могла бы не напоминать, Дмитрий и сам это прекрасно понимал. И факт, что жизнь ему спасла какая-то девица, несколько раздражал.

– Не благодарите. – Она оттолкнулась от печи, замерла, словно проверяя, сможет ли удержать равновесие, и обернулась к Никитичне: – Спасибо за чай. Я, пожалуй, пойду.

– Я провожу. – Дмитрий шагнул ей навстречу.

– Обувку вот надень. – Старушка протянула Софье растоптанные боты. – Набегалась уже босиком-то.

Софья благодарно кивнула, сунула ноги в боты и, не обращая внимания на Дмитрия, вышла из дома. Он вышел следом. На душе было прескверно. Он и дня не прожил в Чернокаменске, а уже дважды столкнулся со смертью в самом страшном, самом мерзком ее проявлении. Мало того, он сам чуть не стал очередной жертвой…

– Спасибо, Софья, – сказал он тихо.

– Петровна, – бросила она, не оборачиваясь.

– Я знаю, что Петровна. Просто спасибо. Вы ведь и в самом деле спасли мне жизнь.

Все-таки она обернулась, посмотрела внимательно, а потом вдруг сказала:

– Значит, вы мой должник. Помогите мне получить работу у Злотникова, и мы с вами в расчете.

– Помогу. Вы только не рискуйте так больше.

Она молча забрала ружье, которое Дмитрий нес на плече, махнула рукой и скрылась за калиткой. А он, прежде чем уйти, еще какое-то время постоял возле ее дома. Просто так, на всякий случай.


Слово свое Дмитрий сдержал. На следующий же день поговорил с Сергеем Злотниковым о Софье.

– Вдова племянника Евдокии, говорите? – К разговору Злотников проявил едва ли не больший интерес, чем к рассказу о ночном нападении волка. Про волка к моменту прибытия Дмитрия на Стражевой Камень тамошние обитатели уже знали. Слухи в Чернокаменске распространялись со скоростью лесного пожара. – А вы ее откуда знаете?

– Оказалось, что мы с ней соседи. Вчера познакомились.

– Вчера познакомились и уже сегодня составляете ей протекцию? – в их разговор вмешалась Мари. Вид у нее был мрачный. – Не слишком ли большое участие вы принимаете в жизни случайной знакомой?

– Так уж вышло, что минувшей ночью она спасла мне жизнь. – Признаваться в собственной оплошности было неловко, но он дал слово и слово это собирался сдержать. – Выстрелила в волка, который готовился напасть на меня.

– Вы видели волка? – Алхимик возник словно бы из ниоткуда, вперил в Дмитрия холодный рыбий взгляд. – Какой он?

– Не знаю. – Дмитрий пожал плечами. – Было темно. Но мне показалось, что очень большой.

– По всей вероятности, вы просто очень испугались. – Мари снисходительно усмехнулась. – А точно ли это был волк? Может, всего лишь бродячая собака?

– Бродячая собака порвала человека на куски? – подал голос вроде бы дремавший все это время капитан. – Дорогая Мария Саввична, факт этот кажется мне весьма сомнительным.

– Ну конечно, – фыркнула Мари, не оборачиваясь в сторону капитана. – Кому как не вам, старому морскому волку, знать о волках сухопутных! – В голосе ее звучало презрение, словно бы она знала о капитане какую-то постыдную тайну.

Наверное, так и было, потому что Тарас Павлович не нашелся что ответить, прикусил трубку, отвернулся к окну.

– Мне нравится этот город. – Алхимик сверкнул очами и потер узкие ладони. – Сдается мне, это лето выдастся весьма занимательным.

– Полностью с вами согласен, уважаемый. – Фон Рихтер расправил и без того широкие плечи. – Лето будет занимательным. Похоже, нам предстоит уникальная возможность поохотиться на опасного хищника. Вот, помнится, в Африке мне довелось пристрелить льва-людоеда. Это было приключение, скажу я вам! Я едва не погиб, – смотрел в этот момент он на Эмму Витольдовну, по всему выходило, ждал ее одобрения.

– Какой ужас, – сказала та с брезгливой гримаской, и по голосу ее было не понять, кого ей на самом деле жаль: льва-людоеда или фон Рихтера. – Все эти рассказы несколько… невероятны.

– Вы мне не верите, пани Вершинская? – В голосе профессора послышалась обида. – Надеюсь, когда я брошу к вашим ногам шкуру убитого волка, вы не будете столь же непреклонны.

– Вы и в самом деле собираетесь отправиться на охоту? – Мари сделала знак слуге, и тот поднес ей бокал с шампанским, а Дмитрию подумалось, что время для шампанского совершенно неподходящее. Наверное, то же самое подумал и Сергей Злотников, потому что едва заметно поморщился.

– Так вы советуете рассмотреть кандидатуру этой учительницы? – Он перевел взгляд на Дмитрия.

– Софья Петровна показалась мне весьма достойной и решительной особой. Помнится, вы сами говорили, что вашему сыну недостает воспитания.

– Мужского воспитания, Дмитрий Евгеньевич, но вы правы, кто-то должен заниматься не только воспитанием мальчишки, но и его образованием. Передайте своей соседке, что я жду ее завтра в девять. Даже любопытно посмотреть на столь выдающуюся особу.

При этих словах Мари поперхнулась шампанским и закашлялась, а Эмма Витольдовна посмотрела на нее с едва заметным осуждением. Дмитрию вдруг показалось, что в этом доме Софье придется нелегко, что страсти тут кипят нешуточные, хоть и неочевидные. Но она попросила, а он пообещал. На худой конец она всегда может отказаться. Хотя, положа руку на сердце, Дмитрию не хотелось, чтобы Софья отказалась, ему было жаль мальчика. Отчего-то казалось, что Софья сумеет найти с ним общий язык.

– Кстати, Эмма Витольдовна, как там Илья? – спросил Злотников, и из вопроса его стало ясно, что сына он не видел со вчерашнего ужина.

– Капризничает. – Пани Вершинская пожала тощими плечами. – Не желал утром выбираться из-под одеяла, Раисе пришлось вытаскивать его силой.

– Опять. – Злотников нахмурился. – Ну что ж, я знаю массу способов, как справиться с детскими капризами.

– Неужели выпорешь? – спросила Мари и улыбнулась. В этот момент выглядела она жалко, но Дмитрию было по-настоящему жаль не ее, а мальчика.

– Если потребуется, выпорю. Можешь не сомневаться, любовь моя. – Злотников тоже улыбнулся и поцеловал Мари в висок. – Но порка может подождать, у нас есть дела поважнее. Сегодня мы отправимся на прииск, чтобы господа геологи на месте определились, с чем им предстоит иметь дело. Благо, река и интересующий нас участок недалеко. Постоянно ночевать в лесу не придется, но, принимая во внимание недавние прискорбные события, я нанял проводника, который присмотрит за лагерем, да и за участниками экспедиции, если уж на то пошло.

– Я не нуждаюсь ни в чьем присмотре, – заявил фон Рихтер и оскорбленно вздернул подбородок. – Пусть этот ваш проводник присматривает за безусыми юнцами, – он бросил насмешливый взгляд на Дмитрия, – а я в состоянии постоять за себя. К тому же я обещал милой пани Вершинской волчью шкуру.

– Зачем мне волчья шкура? – Эмма Витольдовна приподняла белесые бровки.

– Постелите у камина. – Фон Рихтер поймал ее узкую ладонь и приложился к ней в галантном поцелуе. Вот только поцелуй этот пани Вершинской не понравился, словно моля о помощи, она бросила взгляд на Злотникова, но тот уже отвернулся.

* * *

Появление албасты Август почуял затылком, поежился от холода, спросил, не оборачиваясь:

– Показалась мальчишке?

– Он видел лишь мое отражение.

Август тоже видел – в закопченном и кое-как очищенном боку чайника.

– Я хочу, чтобы он боялся, но не хочу, чтобы он умер от страха.

– Он крепче, чем кажется. – Отражение в чайнике улыбнулось. – С ним ничего не случится до тех пор, пока тебе или мне не наскучит эта игра.

– Мне не наскучит. – Август был в этом почти уверен. Со вчерашнего вечера, с того самого момента, как он услышал отчаянный детский крик, сердце ныло, но с сердцем он как-нибудь сумеет договориться.

– А как быть с остальными? – спросила албасты. Ей надоела игра в отражения, и она переместилась, застыв напротив Августа. – Я могу поиграть с кем-нибудь из них?

– Не сейчас. – Остальные, кроме, пожалуй, Мари, Августа не волновали, но смерти их он не желал. – Просто присматривай.

– Присматривать? – Кончик косы поманил выбравшуюся из-под лежака кошку, потрепал по загривку. – Ты слишком много требуешь, человек. У тебя свои развлечения, у меня – свои. Я помогу тебе уничтожить твоего врага, но лишь потому, что он убил одну из моих девочек. Остальное… – Албасты перекинулась в старуху, и Августу стало почти страшно. – Остальное тебя не касается. Кстати, тебя ждет сюрприз.

И ведь не обманула. Сюрприз и в самом деле ждал Августа в замке. Пожалуй, Злотников пригласил Берга специально, чтобы понаблюдать за его реакцией. Злотников не знал, что Август почти забыл, что такое человеческие эмоции.

Девица, которой он несколько опрометчиво предоставил кров, угнездилась на самом краешке обитого зеленым бархатом стула напротив Злотникова. Судя по всему, к тому времени, как Август вошел в кабинет, разговор их уже подходил к концу.

– Звали? – спросил он, не особо заботясь о приличиях и едва взглянув на девицу.

– Да, мастер Берг. – Злотников улыбался радушно, почти искренне. – Что же вы скрывали от меня такую чудесную барышню? – Он по-свойски подмигнул девице.

– Какую барышню? – удивился Август. Весьма искренне удивился.

– Да вот Софью Петровну, родственницу вашей покойной супруги.

– Она не родственница.

– Я знаю, Софья Петровна – вдова. Она была замужем за племянником Евдокии. Какая-никакая, а родственница. Особенно в ваших обстоятельствах, когда вы остались совсем один.

– Я не один. У меня есть моя работа. – А еще не-живая албасты и рябая кошка, которой он так и не придумал имя.

– Прискорбно видеть этакий нигилизм, – Злотников продолжал улыбаться, – но я верю, что в глубине души вы рады, что в вашей жизни появилась еще одна живая душа.

– Если вам хочется так думать… – Август равнодушно пожал плечами.

– Вы позволили Софье Петровне пожить в своем доме.

– Этот дом принадлежал Евдокии, я не собираюсь туда возвращаться.

– Ну что ж! – Злотников хлопнул ладонями по столу. – В таком случае вы не будете возражать, если Софья Петровна поработает на меня.

– В качестве кого? – Не то чтобы Августу было так уж любопытно, но обстоятельства заставляли спросить хоть что-нибудь.

– В качестве учительницы моего сына.

– Не знал, что вы учительница. – Август посмотрел на девицу без всякого интереса.

– Нам не выпало случая познакомиться поближе. – Она виновато улыбнулась.

– Надеюсь, и не выпадет. Прошу прощения, Сергей Демидович, но меня ждет работа.

Его и в самом деле ждала работа. Злотников не врал, когда рассказывал о своих грандиозных планах, он хотел почти полностью перестроить Чернокаменск, и где-то в глубине души Августа радовала эта затея. Работа не позволяла ему окончательно сойти с ума. Но то, что теперь за мальчишкой будет присматривать еще кто-то, кроме равнодушной и тупой Раисы, определенно осложняло его задачу. Девица выглядела деятельной и могла нарушить его планы. Ничего, если потребуется убрать ее с дороги, он просто попросит албасты явиться перед ней во всей своей неживой красе. Психика у девицы, судя по всему, крепкая, глядишь, и сдюжит после такой встречи.

– Вы поражаете меня, мастер Берг! – В голосе Злотникова слышалось осуждение, такое же неискреннее, как его улыбка. – Вы перестали любить людей.

– Я никогда их особо не любил. – На девицу, лицо которой медленно заливал румянец то ли обиды, то ли смущения, Август больше не смотрел. – И если бы вы спросили моего мнения, я, пожалуй, сказал бы, что ничему хорошему эта особа вашего отпрыска не научит. Она слишком юна и слишком легкомысленна, чтобы быть учителем.

Девица раздраженно хмыкнула и выпрямила и без того идеально прямую спину.

– Это как раз то, что я и надеялся услышать. – Злотников усмехнулся. – Софья Петровна, вы приняты на работу. Августу Адамовичу нет равных в архитектурном деле, но он совершенно не умеет разбираться в людях. Кстати, мастер Берг, эта, с вашего позволения, легкомысленная особа не далее как вчера спасла жизнь господину Рудазову, отогнала от него волка-людоеда.

– Какого еще людоеда? – Вот не хотел он проявлять интерес, а все равно спросил.

– Вы совершенно оторвались от жизни, дорогой друг, а то бы знали, что в окрестностях Чернокаменска, а теперь и по его улицам, рыщет волк-людоед. На его счету уже полдюжины человеческих жизней, и насколько я понимаю, останавливаться он не собирается. А Софья Петровна волка не только видела, но и стреляла в него, – в голосе Злотникова послышалось восхищение, и Августу подумалось, что восхищение это не принесет девице ничего хорошего.

– Я промахнулась. – Девица смущенно потупила очи.

– Другая на вашем месте не стала бы и пытаться, а вы выстрелили. Ну, что скажете, Август Адамович? Вы по-прежнему считаете, что эта отважная барышня ничему не сможет научить моего сына?

Ответить Август не успел: в кабинет после короткого стука вошла пани Вершинская.

– Вы меня звали, Сергей Демидович? – На девицу она бросила быстрый, но внимательный взгляд, а Августа взглядом и вовсе не удостоила.

– Эмма Витольдовна, будьте так любезны, велите Раисе привести сюда моего сына. Я хочу познакомить его с новой учительницей. – Злотников кивнул на Софью.

– Учительницей? – Пани Вершинская замерла, ее лицо вытянулось от удивления и сделалось еще более некрасивым. – Но, Сергей Демидович, зачем? Я говорила вам, что могу сама… я получила образование, которое позволяет мне…

– Эмма Витольдовна, – бесцеремонно перебил ее Злотников, – пусть приведут Илью.

Она не стала спорить. Лишь во взгляде ее промелькнула лютая ненависть. Впрочем, Август не знал ни одной женщины, к которой пани Вершинская относилась бы с симпатией. Наверное, ненависть – удел всех одиноких некрасивых женщин.

Мальчишку привели быстро, не успел остыть принесенный служанкой чай. С последней их встречи Илья изменился – побледнел, похудел, под глазами залегли черные тени, но на мир и окружающих людей младший Злотников смотрел все с той же звериной настороженностью. Он больше не пытался вырываться из крепкой хватки Раисы, но держала она его так, что становилось ясно – она опасается укусов и царапин.

– Раиса, подожди за дверью, – велел Злотников, – а ты, Илья, подойди сюда.

Нянька послушно вышла. Мальчишка не шелохнулся, вперил взгляд в застланный персидским ковром пол. Август наблюдал за девицей. Все-таки она и в самом деле была еще достаточно юна и не искушенна, раз не научилась скрывать эмоций. Мальчишка ее удивил. Стало очевидно, что она надеялась, что ее будущий воспитанник окажется не столь… диким. И у Августа шелохнулась надежда, что она откажется.

Не отказалась. Встала со стула, подошла к мальчишке, присела перед ним на корточки, протянула раскрытую ладонь и сказала:

– Здравствуй, Илья. Меня зовут Софья Петровна. Я буду тебя учить…

Договорить она не успела, громко ойкнула, потому что протянутую ладонь звереныш не пожал, а укусил. Судя по стекающей по запястью струйке крови, укусил сильно. Злотников воздохнул, достал из кармана носовой платок, протянул Софье, проговорил виновато:

– Вот об этом я вас и предупреждал.

– Ничего страшного, – она прижала платок к прокушенной ладони, – я думаю, что это недоразумение у нас получится…

Ей снова не дали договорить. Не произнеся ни слова, Злотников ударил сына. Вроде бы не очень сильно, но тот упал на пол, замер, испуганно прикрыв вихрастую голову руками. А собственному затылку Августа вдруг стало невыносимо холодно, словно бы в кабинет незримой тенью прокралась албасты. Вот только албасты там не оказалось, это было его собственное чувство. Какое на сей раз? Август не желал с этим разбираться.

* * *

– Ну зачем же вы так?! – Софья не удержалась от возмущенного крика. – Он же еще маленький!

– Он не маленький. Он мой сын, продолжатель рода. И я не позволю, чтобы он вырос рохлей.

– Он не похож на рохлю. – Софья попыталась помочь Илье встать, но тот оттолкнул ее руки и оскалился совершенно по-звериному.

– Но и воспитания ему явно недостает. Надеюсь, вы не передумаете? – Было очевидно, что к мальчику Злотников уже потерял всякий интерес.

– Не передумаю.

Софья посмотрела на мастера Берга. Он стоял у двери бездушным истуканом, кулаки его были крепко сжаты. На безымянном пальце правой руки она вдруг заметила кольцо – простенькое, некрасивое, из странного тускло-серого металла. Сердце екнуло и бросилось вскачь, но Софья заставила себя успокоиться, она даже нашла в себе силы улыбнуться архитектору. Вот только на улыбку ее он отреагировал раздраженной гримасой и отвернулся.

До классной комнаты их с Ильей провожала нянька Раиса. Похоже, как и пани Вершинская, в Софье она видела конкурентку. Вот только конкурентку в чем? Точно не в борьбе за любовь злотниковского отпрыска. Похоже, до отпрыска в этом огромном доме никому не было никакого дела.

Классная комната располагалась на втором этаже. Она оказалась просторной, но темной и неуютной. Украшали ее лишь доска да ученическая парта. А еще стоящая в углу ваза с розгами. На розги мальчик посмотрел со страхом, а Софья с отвращением.

– Зачем это? – спросила у застывшей на пороге Раисы.

– Для воспитания. Барчонок уж больно строптивый, к наукам неспособный.

– Илья, садись за парту. – Софья не без опаски тронула мальчика за плечо. – А вас я попрошу выйти. – Она обернулась к Раисе.

Та возмущенно фыркнула, но ослушаться не посмела, только дверью хлопнула нарочито громко. А Софья осталась наедине со своим строптивым воспитанником. Сказать по правде, она понятия не имела, что будет с ним делать. Наверное, поэтому не стала ничего делать, просто села за учительский стол, посмотрела в окно, из которого открывался величественный вид на озеро.

Ее бездействие длилось недолго, в классную комнату вошла служанка с подносом в руках.

– Хозяин распорядился, – буркнула она, глядя в пол. – Вы не выпили свой чай, а на завтрак уже опоздали.

Софья хотела было отказаться, но поймала взгляд мальчика.

– Ты голоден? – спросила она, когда служанка, поставив на стол поднос с чаем и свежайшими ватрушками, вышла.

Он ничего не ответил, вперил взгляд в парту. Гордый, хоть и голодный.

– Не голоден? – Софья придвинула свой стул к парте, сюда же перенесла поднос. – А я вот, признаться, голодна. Но есть одной как-то неловко. Составь мне компанию, – и блюдо с ватрушками подвинула к мальчику поближе, а потом добавила шепотом: – Не бойся, Илья, я никому не скажу.

Софья и сама не понимала, что заставило ее так сказать, но мальчик посмотрел на нее как-то странно, во взгляде черных цыганских глаз появилось еще что-то, кроме ненависти и голода.

– Ешь, – велела она и первой взяла с блюда ватрушку. – И чаем запивай.

Он боролся с собой, этот маленький дикий ребенок. Или гордость боролась с голодом? Как бы то ни было, но ватрушку он взял и проглотил, почти не жуя, сначала одну, потом вторую и третью и чаем запил, даже не стал дожидаться, пока тот остынет. Когда на блюде не осталось ни крошки, Софья переставила поднос на свой стол, из книжного шкафа достала новенькую азбуку.

– А теперь, Илья, давай мы с тобой немного позанимаемся.

Мальчик ничего не ответил, он спал, уронив голову на скрещенные руки. Вот и позанимались… Софья осторожно убрала вихор со смуглого лба. От этого почти неощутимого прикосновения он вздрогнул, но не проснулся, а ей вдруг подумалось, что осуществить задуманное окажется не так просто, как планировалось.

Мальчик проспал почти два часа. Отведенное для занятий время подходило к концу, и Софья, поборов жалость, коснулась его плеча. Он проснулся резко, с приглушенным криком, мокрым от пота лицом и полными ужаса глазами, оскалился, попытался сначала снова укусить, а потом вырваться. Но Софья была готова, обхватила мальчика за плечи, прижала к себе.

– Тише, – сказала шепотом и погладила по растрепанным волосам. – Это всего лишь сон.

Он все еще вырывался, но впиться зубами в ее руку не пытался, а потом и вовсе затаился. Софья чувствовала, как бешено билось его маленькое сердце.

– Пусти… – Голос у него был сиплый, простуженный.

– Все, отпускаю. – Она разжала объятья, и мальчик тут же выскользнул из-за парты, прижался спиной к подоконнику. Взгляд его все еще был затуманен сном, но окружающий мир он уже осознавал. И ненавидел. – Ты уснул. Я не стала тебя будить. – И подходить к нему близко Софья тоже не стала, вернулась к учительскому столу. – Но твой отец платит мне деньги не за то, чтобы я охраняла твой сон, а за то, чтобы я тебя учила. Ты понимаешь, Илья?

Он смотрел настороженно, словно бы опасался подвоха.

– Я знаю, что врать нехорошо, но хочу попросить тебя о маленьком одолжении. Давай не будем никому рассказывать о том, что мы с тобой прогуляли урок? Мы наверстаем все завтра. Хорошо? Я научу тебя читать.

– Я умею читать.

То, что мальчик с ней разговаривает, уже можно было считать большим педагогическим достижением, и Софья улыбнулась.

– Не может быть, – сказала с недоверием. – Докажи!

Мальчишки во все времена оставались одинаковыми. Ей ли не знать. Илья не оказался исключением. Сомнение Софьи его сначала оскорбило, а потом подтолкнуло к действиям. Он и в самом деле умел читать. Пусть медленно, по слогам, но все же.

Когда без стука распахнулась дверь, впуская в учебную комнату Эмму Витольдовну, они читали в два голоса, склонившись над азбукой.

– Время вышло. – На Софью Эмма Витольдовна смотрела так, словно та была пустым местом, а Илья в ее присутствии тут же подобрался, затаился. – Как ваши успехи?

– Все хорошо! Мальчик очень способный. – Софья встала из-за стола, попросила: – Илья, покажи мне, пожалуйста, свою комнату.

В этот момент лицо его из смуглого сделалось смертельно бледным, словно она предложила ему прогуляться на кладбище безлунной ночью.

– Я хочу еще читать, – а во взгляде была мольба.

– Довольно! – Эмма Витольдовна взяла его за руку. – Я сказала, урок закончен!

– Позвольте, я сама. – Софья не являлась кисейной барышней и экономку – или кто она там! – от Ильи оттеснила с непринужденной легкостью. – Очень важно, чтобы между учеником и учителем установились доверительные отношения. Это полезно для обучения. А Сергей Демидович ясно дал понять, как сильно он заинтересован в том, чтобы его сын получил хорошее образование. Я сделаю все от меня зависящее, чтобы оправдать его доверие.

А ее перекосило, эту серую невзрачную женщину. И причиной тому не Илья, а нечто другое, куда более болезненное. Она была влюблена в собственного хозяина, и безнадежность этой влюбленности делала ее одновременно несчастной и злой. Не нажить бы врага… Враги Софье сейчас ни к чему…

– Мой любимый муж погиб, – сказала она как можно мягче. – И года не прошло… Он погиб, и я осталась без средств к существованию. Надеюсь, вы понимаете, как сильно мне нужна эта работа? – и посмотрела заискивающе в невыразительные серые глаза.

Эмма Витольдовна молчала очень долго, а потом ответила:

– В педагогике, кроме установления доверительных отношений, важно еще кое-что. Учитель не должен избаловать ученика.

– Я не избалую. – Она крепко сжала влажную ладошку Ильи. – Но ведь не случится ничего плохого, если мальчик покажет мне дом и остров? Можно, Эмма Витольдовна?

Не нужно было ей разрешение какой-то там старой девы, но игра, в которую Софья ввязалась, требовала соблюдения определенных правил.

– Не переживайте, я за ним присмотрю.

– Идите. – Экономка наконец перестала буравить ее взглядом и сдалась. – Но имейте в виду, пока он с вами, вы за него отвечаете перед Сергеем Демидовичем. – Имя Злотникова она произнесла по-особенному, с тщательно скрываемой страстью.

Как оказалось, ни дома, ни острова Илья не знал. Да и сопровождающий из него был никудышный, потому что почти все то время, что длилась их прогулка, молчал, но за руку Софью держал крепко, словно боялся, что она может сбежать. Сбегать Софья не собиралась, не для того она так рвалась на Стражевой Камень.

Гуляли до обеда, пока кухарка не позвала их на кухню к столу. Илья ел быстро, точно боялся, что в любой момент еду могут отобрать, а кухарка поглядывала на него с жалостью, но заговорить с Софьей не пыталась. Обитатели этого дома вообще были на редкость неразговорчивыми.

После обеда снова вернулись в учебную комнату. Софья попыталась учить Илью счету, но мальчик был рассеянным и невнимательным, на вопросы отвечать отказывался, Софью слушал вполуха. Можно было бы предположить, что он боится отца, но в тревожных взглядах, которые он украдкой бросал в окно, было что-то, что Софья никак не могла понять. В конце концов стоило признать, что учительница из нее вышла никудышная.

Они безуспешно пытались сложить два и три, когда в классную комнату вошел Злотников. Он был одет в охотничью одежду, и на плече его висело ружье, а на сапоги налипли рыжие комья глины.

– Занимаетесь? – На сына он даже не взглянул, а вот Софью окинул взглядом, который очень бы не понравился Эмме Витольдовне. Впрочем, Софье он тоже не особо понравился.

– Илья очень способный ученик, – заметила она осторожно.

– Способный, но нерадивый. – Злотников многозначительно посмотрел на вазу с розгами.

– Надеюсь, этого не потребуется. – Софья выдавила из себя улыбку. – Мне кажется, мы сумеем найти общий язык.

– Вы дали мне надежду на то, что мой сын не безнадежен, Софья Петровна. Я рад и надеюсь, что вы не откажетесь поужинать с нами. Обычный тихий ужин в кругу семьи и друзей.

Конечно, она не откажется! Тихие семейные вечера весьма ее устраивают.

Дожидаться ответа Злотников не стал, словно не допускал саму возможность отказа.

– Вот и замечательно! – сказал бодро. – Я распорядился, чтобы вам приготовили комнату, в которой вы сможете отдохнуть до ужина. Вас проводят.

К себе Софья попала не сразу, решила сначала проводить Илью. Его комната была маленькой и неуютной. Заходить в нее мальчик отказывался, пришлось уговаривать, обещать, что завтра они непременно сходят на причал, побросают камни в воду. Софья умела бросать камни по-особенному, «жабкой», так, что те, прежде чем утонуть, долго скакали по водной глади. Илья согласился, вот только ей отчего-то показалось, что не согласился, а смирился, и порог собственной комнаты переступил с явной опаской, а потом очень долго не отпускал ее руку, не позволял уйти.

Она бы, наверное, и не ушла, если бы не Раиса.

– Комната готова, – сказала она неприветливо и, отодвинув Софью, протиснулась в детскую. – Идите уж, я тут дальше сама.

– Я загляну к тебе вечером. – Софья попыталась погладить Илью по голове, но тот увернулся, с ногами забрался на подоконник, прижался лбом к стеклу. Звереныш… Но звереныш напуганный. Что его так пугает?


Если бы Софья знала, что тихий вечер в семейном кругу станет для нее таким испытанием, то, пожалуй, отказалась бы. Не требовалось особенной наблюдательности, чтобы понять, что хозяйку дома присутствие Софьи за семейным столом раздражает настолько, что та даже не считает нужным его скрывать.

– Прислуга? – На супруга своего она посмотрела недоуменно и приподняла брови. – Сережа, ты уверен?

– Дорогая, помолчи. – Софья заметила, как шевельнулись желваки под смуглой кожей Злотникова. – Господа, позвольте познакомить вас с Софьей Петровной Ледневой, дальней родственницей мастера Берга и учительницей моего сына.

– Наше родство весьма формально. – Мастер Берг посмотрел на Софью едва ли не с большим раздражением, чем Мари, и тут же отвернулся.

– С господином Рудазовым вы уже имели несчастье познакомиться, – Злотников усмехнулся.

– Отчего же несчастье? – спросила Софья с кокетливой улыбкой.

– Ну как же, милая барышня, вы ведь вчера едва не погибли в лапах дикого зверя по его вине! – Из-за стола поднялся крупный мужчина с рыжими бакенбардами и коричнево-красным, явно нездешним загаром. – Александр фон Рихтер, профессор геологии, к вашим услугам!

Софья вежливо кивнула в ответ – профессор геологии ей уже не нравился.

– Как видите, я жива и невредима. – Она бросила быстрый взгляд на Рудазова. Тот выглядел мрачнее тучи, по всему выходило, что выпад фон Рихтера его задел.

– И в том нет заслуги вашего спутника. Как выяснилось, с оружием вы умеете обращаться куда лучше, чем господин Рудазов. – Фон Рихтер наслаждался, оглаживал бакенбарды, поглядывал то на Рудазова, то на Эмму Витольдовну. Хотел таким нехитрым способом произвести на даму впечатление? А Рудазов закипал, бледная кожа его приобретала нездоровый румянец.

– Я думаю, это оттого, что ружье на тот момент оказалось в моих руках, а не в руках Дмитрия Евгеньевича.

– Так я о том и говорю! – Фон Рихтер самодовольно усмехнулся. – В решающий момент ружье отчего-то оказалось в изящных дамских ручках.

– Вы не правы…

– Не надо меня защищать, Софья… Петровна, – голос Рудазова дрожал от ярости. – Надеюсь, мне еще представится возможность доказать господину фон Рихтеру, что я умею обращаться с оружием.

– Хотите застрелить оборотня? – подал голос унылого вида мужчина в черном. Он сидел по правую руку от Мари Злотниковой, и та, как успела заметить Софья, внимала каждому сказанному им слову с превеликим интересом.

– Оборотня? – прошелестел над столом скрипучий голос Эммы Витольдовны.

– И в самом деле, майстер Шварц, с чего вдруг такие странные выводы? – Человек в кителе, в котором Софья без труда определила капитана пришвартованного к причалу парового катера, сунул в зубы нераскуренную трубку. – Смею напомнить вам, что мы живем в просвещенном девятнадцатом веке, а не в дремучем Средневековье.

– Уж больно странные повадки у этого зверя. – Майстер Щварц поморщился, а потом с жадным интересом посмотрел на Софью. – Вам не показалось, что он слишком велик для обычного волка?

Показалось. Мало того, ей даже показалось, что зверь вставал на задние лапы. Но «показалось» и «абсолютно уверена» – это не одно и то же.

– Я в жизни своей не видела живых волков. – Софья бросила быстрый взгляд на Рудазова. – К тому же хочу напомнить вам, что была ночь, а в темноте многое ли рассмотришь?

– Кстати, а что вы с господином Рудазовым делали ночью на улице? – поинтересовалась Мари с иезуитской улыбкой.

Рудазов, до этого красный, точно вареный рак, разом смертельно побледнел. Опасался за честь Софьи?..

– Мария Саввична, – начал он, но Софья его опередила:

– Мы ведь соседи. Дмитрий Евгеньевич квартирует в соседнем доме. Поэтому нет ничего удивительного, что мы выбежали на улицу, когда услышали крик того несчастного.

– Надо признать, что для женщины вы очень смелая, – сказал фон Рихтер и тут же мстительно добавил: – Куда смелее некоторых мужчин…

Судя по тому, как изменился в лице Рудазов, мордобоя было не миновать, и Софье показалось, что все присутствующие ждут этого с нетерпением.

– А плесните-ка мне еще вина, господин геолог. – Мастер Берг сжал запястье Рудазова, и тот поморщился. Неужели от боли? – Кстати, что еще показалось вам странным в нападении зверя, уважаемый майстер Шварц? Неужели одни только размеры? Так здесь, батенька, Урал, масштабы здесь не европейские.

– Господин профессор. – Проигнорировав вопрос, майстер Шварц обратился к фон Рихтеру: – Вот вы говорите, что увлекаетесь охотой.

– Сафари, если быть точным. Сафари – это охота несколько иного рода.

– Не важно. Скажите нам, обычное ли дело для хищника растерзать свою жертву, но при этом не полакомиться ни кусочком.

– Какой ужас… – Эмма Витольдовна страдальчески поморщилась. – Прошу вас, не за ужином!

– А ведь и в самом деле! – Профессор поднял вверх указательный палец. – Для хищников, и волков в том числе, такое поведение крайне нехарактерно, но оборотень… Помилуйте, господа! Мне приятнее думать, что это обычный людоед!

– Господа… прошу вас, господа. – Экономка прижала к длинному носу батистовый платочек, страдальчески закатила глаза к потолку.

– Только не делайте вид, что собираетесь упасть в обморок из-за этакой ерунды! – Мари посмотрела на нее со снисходительным презрением. – Кстати, моего папеньку тоже загрыз волк-людоед. Обычное для наших мест дело…

За столом воцарилось неловкое молчание, которое нарушил майстер Шварц.

– А следы? – спросил он вкрадчиво. – Я давеча поговорил с охотником, который нашел тех несчастных артельщиков. Бывалым охотником, смею заметить. Так вот, он уверял меня, что видел следы, подобные волчьим, только были они гораздо глубже и гораздо крупнее, с огромными когтями. Охотник собирался пойти по звериному следу, да только не смог.

– Испугался? – усмехнулся фон Рихтер.

– Не смог в том смысле, что потерял след. Шел-шел, а потом раз! – Майстер Шварц врезал по столу кулаком с такой силой, что сидящая рядом Мари испуганно вскрикнула, а экономка вздрогнула.

– Что – раз? – спросил Злотников.

– Исчезли следы. Словно бы испарились! Был волк, и нет волка!

– А кто же тогда есть? – лениво поинтересовался Август Берг, и Софья заметила, как он совершенно бессознательно крутит на пальце свое странное кольцо. – Кто-то ведь убил тех людей.

– Оборотень и убил. Напал в зверином обличье, а когда все закончилось, обернулся человеком и был таков.

– Сказки, – покачал головой капитан. – Уверен, всему найдется разумное объяснение.

– А вот мастер Берг уверен в обратном! – сказал Злотников весело. – Он с первого дня пытается убедить меня, что этот остров опасен. Что люди тут гибли в невероятных количествах, а местные так и вовсе считают, что на дне Стражевого озера живет древнее чудище, которое в полнолуние выползает на берег.

– Кстати, о полнолунии! – перебил его профессор. – Если уж пошли такие антинаучные разговоры, то позвольте внести маленькое уточнение. Разве на оборотней не влияет лунный цикл? Насколько мне известно, оборачиваться зверем можно только в полнолуние. Господа, обратите внимание, луна еще не вошла в полную силу, а мы имеем уже полдюжины жертв. Так что, уважаемый майстер Шварц, боюсь, ваша теория про оборотня неверна!

– Но весьма занимательна, – усмехнулся Злотников. – Давайте выпьем за занимательные теории, без которых скучно жить!

Гости подняли бокалы, и разговор за столом плавно переместился в иные, куда менее жуткие и спорные области. Ужин закончился, когда за окнами уже сгустились сумерки. Гости, сытые и изрядно пьяные, разбрелись по дому. Софья на цыпочках подошла к детской комнате, постучалась тихонечко, опасаясь нарушить покой мальчика, если тот уснул. Ей никто не ответил, дверь оказалась закрыта на ключ. Значит, не дождался, уснул. Завтра обязательно нужно будет извиниться, а сегодня ей пора домой.

У нее не вышло попрощаться с хозяином дома, Злотников и Мари куда-то исчезли, предоставив гостей самим себе, и Софью это вполне устраивало. Управляться с веслами она умела, а света еще хватало, чтобы без особых проблем добраться до дома. Из замка она вышла через заднюю дверь, так было удобнее добираться до пристани, где, Софья прекрасно это помнила, стояло семь лодок. Лодок было шесть, седьмая только что отчаливала от острова. Человек, в ней сидящий, греб широкими решительными гребками, и в движениях его чувствовался немалый опыт и сноровка, что было неудивительно, ведь за веслами сидел капитан Пономаренко. Удивительно другое: вместо нарядного кителя на нем оказалась цивильная, ничем не примечательная одежда.

– Любуетесь закатом? – Голос за спиной заставил Софью вздрогнуть.

– Рудазов, вы меня напугали! – сказала она, не оборачиваясь.

– Если позволите, я провожу вас до дома. – Он вышел из-за ее спины, стал рядом.

Ей бы не хотелось. Мастер Берг дремал пьяный в каминном зале, и у Софьи родился план по пути с острова заглянуть на маяк, просто так, с ознакомительными целями. Но как объяснить это весьма странное желание Рудазову? Впрочем, отказ от помощи выглядел бы еще более подозрительным, и Софья, мысленно послав Рудазова к черту, вслух сказала:

– С удовольствием. В свете рассказов об оборотнях прогулки в одиночестве начинают вызывать у меня некоторые опасения.

– Рассказы чокнутого алхимика пугают меня гораздо меньше, чем вчерашнее происшествие.

Только сейчас Софья заметила, что на плече его висит охотничье ружье. Хотелось бы еще, чтобы Рудазов, случись что, сумел с ним управиться. А сумерки над островом сгущались все быстрее. И это было странно, принимая во внимание еще совсем не поздний час.

– Тогда вперед! – Не дожидаясь Рудазова, Софья направилась к крайней лодке. – Надеюсь, хозяина не расстроит ее пропажа.

– Насколько я понял, – Рудазов все-таки ее опередил, спрыгнул в лодку первым, протянул руку, – это обычное дело. Видали, на том берегу тоже есть лодки? Как ни странно, их никто не ворует. Да и кому они нужны? Я не видел на озере ни одного рыбака.

Он укрепил весла в уключинах, сбросил сюртук на дно лодки, закатал рукава рубашки и, глянув на прокушенную руку Софьи, спросил:

– Как вам ваш подопечный? Надеюсь, работа вас не разочаровала?

– Нисколько. А мальчик… – Софья задумалась, – он сложный, но хороший. Если бы с ним не были излишне строги… Я считаю, что воспитывать детей нужно лаской, а не розгами.

– Я тоже. – Рудазов оттолкнул лодку от пристани, взмахнул веслами.

Плыли молча, каждый думал о своем. О событиях прошлой ночи никто из них не обмолвился до тех пор, пока лодка не уткнулась носом в противоположный берег.

– Какие-то неожиданно быстрые тут сумерки, – заметил Рудазов, помогая Софье выбраться на берег. – Поневоле начинаешь верить во всякую чертовщину.

– У нас еще есть время до того, как окончательно стемнеет. – Софья посмотрела на стену леса и впервые порадовалась, что добираться до дома ей придется не одной. – Но давайте не будем задерживаться.

Шли быстрым шагом. На сей раз спутник не молчал, развлекал Софью байками из жизни геологов. Наверное, думал, что с байками ей будет не так страшно. Вот только страшно все равно было. Вдруг появилось ощущение, что за ними кто-то наблюдает, и захотелось, чтобы Рудазов наконец замолчал, дал ей услышать…

– Помолчите, прошу вас, – попросила Софья, когда нервы ее натянулись до предела, а ощущение слежки сделалось почти невыносимым.

И Рудазов тут же замолчал, сдернул с плеча ружье. Жест этот был не картинный, а отработанный, и Софья вздохнула с некоторым облегчением. Появилась надежда, что спутник ее не красуется, а и в самом деле умеет обращаться с оружием. А окружающий мир тут же наполнился звуками и шорохами иной, чуждой человеку жизни.

Где-то совсем близко хрустнула ветка, и Софья испуганно вздрогнула, прижалась к плечу Рудазова, но тут же отпрянула, опасаясь, что может помешать ему выстрелить. Мысль, что придется стрелять, не показалась ей абсурдной.

– Держитесь рядом, – велел Рудазов. Можно подумать, она собиралась от него сбегать…

Так они и стояли, прислушиваясь к лесу и тому, что в лесу затаилось. Наверное, стояли слишком долго, потому что ситуация начала казаться Софье абсурдной. Они, словно маленькие дети, боялись неведомого и невидимого.

– С меня довольно! Это глупо!

В тот самый момент, когда она сделала первый шаг, лес замер, исчезли шорохи и звуки. А в темноте зажглись два оранжевых огня. Будто бы сама темнота открыла глаза и посмотрела на потревоживших ее людишек со смесью недоумения и вожделения.

Над самым ухом Софьи прогрохотал выстрел, затем еще один. Тишину нарушил вой, от которого позвоночник сковало льдом. Послышался треск валежника, и оранжевые огни погасли.

– Кажется, попал, – прошептал Рудазов, перезаряжая ружье. – Софья, не стойте. Пойдемте же! – Он довольно бесцеремонно дернул ее за руку, потащил за собой по едва заметной тропинке.

Было тяжело не сорваться на бег, когда сердце испуганно колотится в груди, а в окружающей темноте мерещатся чудовища. Софья и побежала бы, если бы не Рудазов. Он шел широким шагом, оглядывался по сторонам, не выпуская ружье из рук, и ей приходилось подстраиваться, бороться с собственным страхом.

Отпустило лишь, когда они оказались на городской окраине.

– Это был он? – спросила Софья шепотом. – Тот волк?

– Не знаю. – Рудазов пожал плечами. – Но вам точно следует избегать поздних прогулок в одиночестве.

– Вы его ранили.

– Было бы гораздо лучше, если бы я его убил, – по голосу чувствовалось, что Рудазов собой недоволен. Видимо, оскорбительные нападки фон Рихтера задели его очень сильно. Мальчишки оставались мальчишками, даже когда меняли деревянные ружья на настоящие.

Рудазов проводил Софью до самой двери, от вежливого приглашения заглянуть на чай так же вежливо отказался, сославшись на то, что завтра у него тяжелый день. Он ушел, а Софья еще долго вслушивалась в тишину, опасаясь услышать волчий вой.

* * *

Тот, кто назывался Илькиным отцом, пришел вечером. За окном еще было светло, но мальчик уже с ужасом ждал ночи. Этот день оказался не таким страшным, как он боялся. Наверное, из-за новой учительницы. Она была доброй. Единственный добрый человек в этом страшном доме. Она поделилась с Илькой ватрушками и чаем и не будила, пока он, измученный бессонной ночью, спал прямо за партой. А еще она сказала, что никому ничего не расскажет. И это после того, как он ее укусил. Раиса бы его ударила в живот, чтобы не осталось следов, а эта даже попыталась защитить. А еще она обещала научить его пускать по воде жабку. Вообще-то, Илька и сам умел, но ему стало любопытно, как с такой нелегкой задачей справится девчонка. Все было почти хорошо, до того самого момента, как он остался наедине со своими страхами. Он знал, с приходом темноты появится и ведьма.

…А пришел тот, кто назывался его отцом. За его спиной маячила Раиса, она улыбалась, и улыбка ее не сулила Ильке ничего хорошего.

– Сегодня ты вел себя отвратительно. – Тот, кто назывался его отцом, никогда не здоровался и на ласковые слова время не тратил. – Ты меня опозорил. – Он присел перед Илькой на корточки, заглянул в лицо. Его собственные глаза ничего не выражали. – И чтобы такого не повторилось, я тебя накажу.

Они снова заберут лампу, оставят его одного в темноте… Нет, не одного – с ведьмой… Илька зажмурился от страха и бессилия, а тот, кто назывался его отцом, крепко сжал руку мальчика и велел:

– Пойдем со мной.

Хотелось кричать, упираться и брыкаться, но Илька знал, будет только хуже, поэтому просто молча шел за своим мучителем. Его привели в подвал – сырой и страшный, напрочь лишенный окон.

– Переночуешь здесь. – Тот, кто назывался его отцом, швырнул Ильку на каменный пол. – Будет тебе наука на будущее.

Он ушел, оставив на полу рядом с Илькой огарок зажженной свечи, а тяжелую дубовую дверь запер на ключ. Мальчик не выдержал, закричал отчаянно и громко, бросился к двери, молотя по ней кулаками, а потом заплакал, потому что понимал, что из подвала ему не выбраться никогда. Как только погаснет свеча, придет ведьма…

Где-то совсем близко капала вода. Холод пробирал до костей. Огарок свечи шипел и сыпал искрами, а Илька сидел перед ним и ждал конца. Этой ночью он умрет. Сначала будет страшно и, наверное, очень больно, а потом его мучения закончатся раз и навсегда.

Огонь погас в тот самый момент, когда на сырой каменной стене Илька увидел тень. Тень вырастала, нависала над ним, тянула скрюченные пальцы, и, чтобы не видеть, он зажмурился, а когда открыл глаза, понял, что огонь погас…

Теперь в подвале он был не один, за спиной, а может, и прямо перед ним стояла ведьма, и страшная ее коса извивалась, точно змея, грозясь Ильку задушить. В темноте… так, чтобы даже перед смертью он ничего не увидел…

Но он увидел. Два зеленых глаза в темноте. Не страшные, не ведьмины. А потом послышалось кошачье мяуканье, и под онемевшие Илькины ладони нырнуло что-то мягкое, пушистое, прижалось горячим боком, мурлыкнуло. Он сжал в охапку эту чудесную невидимую кошку, прижал к груди и заплакал, теперь уже от облегчения. Нет, страх не прошел окончательно, но его стало чуть меньше, теперь Илька мог хотя бы дышать без боли в груди.

Так они и сидели, обнявшись – он и невидимая кошка. До тех пор, пока Илька не провалился в тревожный сон…

* * *

Уснуть у Софьи никак не получалось. Слишком много событий приключилось в ее жизни всего за пару дней, слишком многое предстояло обдумать. Она заварила чаю, достала конфеты, прибавила огня в лампе и присела к столу. Мысли в голову лезли сумбурные и бестолковые, они перемежались воспоминаниями о волчьем вое и пережитом страхе, отдаваться им не хотелось, но и сопротивляться получалось не очень хорошо. Наверное, из-за мыслей Софья не сразу поняла, что в комнате она больше не одна. А когда поняла, не испугалась. Почти…

Женщина сидела напротив. Высокая, худая, в черном платье и низко повязанном платке, она смотрела на Софью строго и одновременно ласково, и та как-то в одночасье поняла, что это Евдокия, хозяйка дома.

– Ну, здравствуй, родственница. – Евдокия улыбнулась, посмотрела так, что сразу стало ясно, что про Софью она знает все.

– Здравствуйте… Евдокия Тихоновна. – Она чуть было не предложила женщине чаю, но вовремя вспомнила, что перед ней покойница, а покойницам чай без надобности.

– Вижу, травки мои заварила. Молодец. Там в кладовке, на верхней полке, варенье стоит вишневое. Возьми.

– Спасибо. – Софья помолчала, собираясь с мыслями. – За варенье и за то, что позволили пожить в вашем доме.

– На здоровье. Ты ведь здесь ненадолго. Ты птичка перелетная.

– Перелетная. – Нельзя врать покойникам, некрасиво это. К тому же покойники и так знают правду. – Вы меня не осуждаете?

– Кто я такая, чтобы тебя осуждать, девочка? – Евдокия провела ладонью над скатертью. – Моя любимая, позапрошлым летом вышивала. Августу она тоже нравилась…

– Простите, я не должна была…

– Ничего, пользуйся. Что ж красоте-то пропадать. – Евдокия подалась вперед, посмотрела на Софью пристально, а потом сказала: – Что ж не спросишь, чего это я явилась? Вижу же, что тебе любопытно. Мне повезло, что ты такая смелая. С другой бы намаялась…

– Что вам нужно, Евдокия Тихоновна? – спросила Софья, скорее из вежливости, чем из интереса.

– Мужа моего видела? Августа?

Она молча кивнула в ответ.

– Любила я его, бестолкового. – Евдокия улыбнулась. – Да и сейчас люблю.

Было бы за что любить такого черствого человека…

– Есть за что, не сомневайся. – Гостья читала ее мысли. – Со мной он другим был, живым. А теперь запутался. Он не плохой, Софья, он просто слабый. Во мне была его сила, а я подвела. – Она вздохнула. – Очень уж не вовремя умерла.

– Вас убили…

– Убили. Августу оттого еще горше. Ему так плохо, что он все человеческое в себе задушил. Не такого человека я полюбила. И достучаться до него я не могу, не слышит он меня и не видит.

– Я вижу. – Так и недопитый чай давно остыл и подернулся тонкой коркой льда. Чаинки в нем были похожи на застывших в янтаре мух. Красиво.

– Потому что ты в моем доме живешь, здесь сила моя. А он сюда носу не кажет. Поможешь?

– Я не понимаю. – Пальцем Софья постучала по льду, и тот пошел трещинами.

– А я тебе объясню. Ты только выслушай. – Евдокия придвинулась поближе, посмотрела едва ли не с мольбой. – Ты мне поможешь, а я, глядишь, тебе. Слушай, девочка. Слушай и запоминай…

Ее голос был мягкий, успокаивающий, журчал лесным ручейком, заставлял слушать и верить. Софья и слушала.

– …Ну, вот и все. – Евдокия улыбнулась, встала из-за стола, направилась к выходу из комнаты и, остановившись в дверях, добавила: – Про варенье не забудь. Уж больно вкусное у меня вышло варенье.

Сказала и исчезла, а Софья вздрогнула, вскинулась, едва не опрокинув на пол чашку с еще теплым чаем. Надо же, уснула прямо за столом. Еще и сон увидела такой престранный. Сон врезался в память намертво, она помнила каждое сказанное Евдокией слово. Вот только Евдокия ли то была? Софья ведь никогда раньше не видела хозяйку этого дома. Самым разумным было бы допить чай, погасить лампу и лечь спать, но Софья знала, что теперь уж точно не уснет, если не попытается разобраться.

Коробка с фотокарточками нашлась в резном серванте. Снимков было всего два, но женщину, на них запечатленную, Софья узнала сразу. Теперь не оставалось никаких сомнений, что во сне к ней приходила Евдокия. А вот мастера Берга она узнала с великим трудом. Ну никак не вязался его мрачный образ с тем упитанным смеющимся мужчиной, что с нежностью обнимал улыбающуюся Евдокию за талию. Софье вдруг подумалось, что оба эти человека мертвы, просто мастер Берг по ошибке задержался на этом свете дольше положенного, оттого и зачерствел душой. Не обманула ночная гостья. Осталось проверить еще кое-что…

Вишневое варенье нашлось на верхней полке. Софья попробовала – было оно и в самом деле очень вкусным…

* * *

Ночь выдалась бессонной и тревожной. Дмитрий крутился в постели, все прислушивался, не раздастся ли волчий вой или, и того хуже, человеческий крик, но обошлось, и уже на рассвете, когда солнце позолотило серый горизонт, он провалился в тяжелый и душный сон, из которого вынырнул едва ли не более уставшим, чем был вечером.

Никитична хлопотала у печи, а на столе уже высилась внушительная гора блинов. Вот только есть совсем не хотелось, а хотелось как можно скорее проверить одну свою гипотезу. Но обижать старушку Дмитрий не стал, съел сразу шесть блинов, запил большой кружкой парного молока и лишь потом, прихватив ружье, вышел во двор. У дома Софьи он замедлил шаг, а потом и вовсе остановился, подобрал с земли камешек, бросил в окно. В конце концов, им обоим нужно на Стражевой Камень, а времена настали неспокойные.

Ждать пришлось недолго, всего через пару минут скрипнула калитка. В отличие от Дмитрия, который после бессонной ночи чувствовал себя сущей развалиной, Софья выглядела свежей и бодрой, на соседа она посмотрела без удивления, ему даже показалось, что обрадовалась.

– Доброе утро, господин Рудазов, – сказала церемонно.

– После того, что мы с вами пережили, Софья Петровна, обращение по имени будет куда уместнее. – Он улыбнулся, пожал протянутую руку. – Решил составить вам компанию, а заодно проверить кое-какую теорию.

– Какую теорию? – Она взяла Дмитрия под руку, во взгляде ее было любопытство.

– Давайте расскажу вам все по дороге.

Место, где Дмитрий стрелял в зверя, нашли не сразу. Они даже поспорили по этому поводу. Оказалось, Софья была к истине ближе всего.

– Вот оно! – Она замерла посреди лесной тропинки и для пущей достоверности притопнула ногой. – Видите кусты? Там он и прятался. А вот об этот корень я споткнулась. Рудазов, это точно то место!

Он и сам уже видел, что это то место, скорее по инерции, чем по необходимости сдернул с плеча ружье, велел:

– Ждите меня тут, я проверю.

Конечно, она не послушалась. Глупо было надеяться.

– Я с вами!

Он вздохнул многозначительно, но промолчал, сошел с тропинки, углубился в лесную чащу.

Кровь на земле тоже первой заметила Софья, тронула Дмитрия за плечо, сказала шепотом:

– Рудазов, смотрите.

Крови оказалось немного, из чего Дмитрий сделал вывод, что рана у зверя пустяковая. Досадно. А ведь как было бы здорово притащить на остров волчью шкуру, ткнуть в нее носом фон Рихтера и шкурой же этот нос утереть. От грустных мыслей его отвлек след. Был он огромный, раза в два больше обычного волчьего следа.

– Смотрите, Софья Петровна!

– Вижу. – Она присела на корточки, осторожно ткнула в след веткой. – Мне кажется или он и в самом деле очень большой?

– Вам не кажется. – А Дмитрий уже шел по следу дальше, как заправский следопыт. Вот только далеко не ушел. След оборвался так же внезапно, как и появился, исчез, испарился… – Что за чертовщина?!

– Вы тоже думаете, что это оборотень? Был волк, стал человек? – спросила Софья, хорошо хоть без насмешки. Насмешки бы Дмитрий не пережил. Впрочем, соглашаться с бредовыми доводами алхимика он тоже не собирался.

– Волк, может, и был, а вот человек – вряд ли. В таком случае мы нашли бы человеческие следы. Вот смотрите! – Он шагнул в сторону, и на земле остался отпечаток его сапог.

– В таком случае куда он подевался? Улетел по воздуху? – Все-таки у Софьи имелась одна неприятная особенность, она умела задавать вопросы, на которые у Дмитрия не было ответов.

Поэтому и отвечать он не стал, развернулся и молча направился обратно к тропинке. Путь до озера они проделали в молчании, но, уже садясь в лодку, Софья вдруг спросила:

– А может, это был не волк?

– А кто?

– К примеру, медведь.

– Насколько я знаю, у медведя другое строение лап. И вспомните вой. Медведи так не воют.

– Волки тоже, – сказала она задумчиво и, не дожидаясь Дмитрия, потянулась к веслам. Пришлось забирать. Ох уж эти эмансипированные барышни!

На острове их уже ждали. На пристани, свесив босые ноги в воду, сидел рыжий косматый увалень, в котором Дмитрий сразу же признал Гришку, юродивого, прибившегося к дому. Юродивый улыбался Софье совершенно безумной улыбкой, и Дмитрий испугался, что, если тому вздумается напасть, отбиться от этакого детины он вряд ли сумеет, но все же шагнул вперед, оберегая Софью.

– Здравствуйте! – Софья, похоже, Гришки нисколько не боялась, а рыцарского жеста Дмитрия и вовсе не заметила. – Погода сегодня чудесная!

Юродивый посмотрел на нее мутным взглядом, поманил заскорузлым пальцем и сказал доверительным шепотом:

– Зверь пришел… Ох, горюшко, горюшко… Много будет кровушки…

– Какой зверь? – Дмитрий поймал Софью за руку, не подпуская к юродивому. – Вы о чем, любезный?

– Волчище… – Гришка от него отмахнулся, вперил взгляд в Софью. – Серый волк – зубами щелк… Зубы вот такие… – Он развел руки, демонстрируя совершенно уже невероятные размеры волчьих зубов. – И кровища… На зубах кровища, а глаза желтые, что уголья… Желтоглазый змей уснул, свернулся клубком на дне… Гришка думал, все хорошо теперь будет, спокойно. А не будет спокойно, вместо змея теперь волчище…

– Он бредит. – Дмитрий потянул Софью прочь от юродивого. – Змеи… волки. Бред.

– Да погодите вы, Рудазов! – Она высвободилась, подошла к Гришке почти вплотную, спросила: – Вы его видели? Зверя!

Вместо ответа тот прикрыл голову руками, стал раскачиваться из стороны в сторону, а потом зашептал едва понятной скороговоркой:

– Плохое место, страшное… У нее глазюки черные, коса длинная, словно змея… Крови хочет… тут многие крови хотят… Только Гришка не боится… Гришке больше бояться нечего…

– У кого глазюки черные? Вы же говорили, что желтые? – Софья отступила на шаг.

– Убедились? – Дмитрий придержал ее под локоть. – Пойдемте уже!

Уходила она с неохотой, всю дорогу до дома оглядывалась на юродивого и уже у самой двери наконец сказала:

– Все-таки здесь и в самом деле происходит что-то необычное. Вам так не кажется, Рудазов?

– Не кажется, – ответил он с плохо скрываемым раздражением. – Я, знаете ли, привык верить в науку, а не во всякую… чертовщину!

Она фыркнула обиженно и дверь толкнула сама, не дожидаясь, когда Дмитрий ее откроет. Ну и пожалуйста! Нет ему дел до дамских капризов! Ему предстоит серьезное мужское занятие.


На прииск они с фон Рихтером и Злотниковым отправились сразу же после завтрака. Решено было, что эту ночь они проведут в лагере на берегу Чернокаменки, и решению такому Дмитрий обрадовался. Наконец-то от разговоров можно перейти к делу!

До лагеря добирались верхом. Оседланные лошади уже ждали их на том берегу, и Дмитрий мысленно похвалил себя, что в свое время брал уроки верховой езды. Вот бы фон Рихтер позлорадствовал, если бы он не сумел удержаться в седле. Удержался! И даже чувствовал себя вполне уверенно, почти так же уверенно, как Злотников. Хотя нет, до Злотникова, с его отчаянной удалью, Дмитрию было еще очень далеко. Чего уж душой кривить…

До места добрались меньше чем за час, а в лагере Дмитрия ждал сюрприз. На залихватский свист Злотникова из чащи вышел Кайсы. На Дмитрия он зыркнул многозначительно, так, что у того враз отпало желание удивляться столь неожиданной встрече. Было очевидно, что об их недавнем знакомстве Кайсы рассказывать остальным не собирался. Ну что ж, Дмитрий тоже промолчит.

– Это Кайсы. – Злотников спрыгнул с лошади, присел пару раз, разминая ноги. – Говорят, лучший охотник на весь Чернокаменск. И проводник отменный.

Кайсы в ответ лишь пожал плечами.

– Вот мы и проверим, так ли он хорош, как говорят. – Чувствовалось, что неразговорчивость проводника Злотникова раздражала. – Какие новости, Кайсы? Слыхал, Водовозов снова людишек прислал.

– Прислал. – Кайсы достал нож, полюбовался идеально острым клинком. – Вчера утром. Трех человек.

– Вот же упрямец! Ведь деньги я ему хорошие предлагал за тот прииск, а он ни в какую. Сам, говорит, буду золотишко мыть. – Злотников поморщился. – А я ж по роже его хитрой вижу, что не золотишко он мыть собирается, а алмазы.

– Может, и не будет. – Видимо, остротой ножа Кайсы остался недоволен, потому что принялся править лезвие.

– Это отчего же? – удивился Злотников. – Или узнал что?

– Волк… – Кайсы поправил сползшую на глаза шапку. – Этой ночью снова напал. Утащил одного из водовозовских старателей прямо от костра.

– Утащил, говоришь?! – В глазах Злотникова вспыхнул азартный огонек.

– Утащил и то, что от него осталось, по округе разбросал. Голову я на берегу нашел. – Кайсы говорил об ужасных вещах с таким ледяным спокойствием, что Дмитрию сделалось не по себе. – Хотите посмотреть?

– На что? – Фон Рихтер тоже спешился, подошел к Кайсы.

– На голову. Вон она. – Кайсы махнул рукой в сторону лежащего на земле холщового мешка. Мешок был бурым от запекшейся крови…

Фон Рихтер нервно сглотнул, огладил бакенбарды, а потом спросил:

– А зачем тебе, любезный, чужая голова?

– Мне незачем, а вот родным его понадобится. В гроб-то лучше с головой укладывать. Я бы сразу отдал, да только они сбежали. Вот как вернутся за всем остальным, так и отдам.

– Так оно еще там? – спросил Дмитрий. Сейчас, при ярком свете дня, происходящее казалось ему скорее абсурдным, чем страшным. – Тело все еще там?

– А где ж ему быть? – Кайсы посмотрел на него с жалостью. – Да ты, барин, не переживай. Скоро за ним приедут. До города тут недалеко. Или посмотреть хочешь?

– Насмотрелся уже…

А ведь и в самом деле насмотрелся, до сих пор от воспоминаний к горлу ком подкатывает.

– А ты его видел? – спросил фон Рихтер, отводя взгляд от страшной находки.

– Ночью слышал вой, а поутру нашел следы.

– И чьи это были следы?

Ответил Кайсы не сразу, и Дмитрию эта заминка показалась странной.

– На первый взгляд, волчьи.

– А на второй?

– А на второй, не знаю. Не встречал я раньше такого зверя. А повстречал бы, так испугался бы не на шутку.

– Это отчего же? – удивился Злотников. – А говорят, тебе равных нет. Говорят, ты на медведя с одним ножом ходил.

– На медведя ходил, – сказал Кайсы безо всякого бахвальства, – а на эту тварь вряд ли решился бы. Ни в одном звере такой жестокости нет. Если только в бешеном. А вы сюда, господа, приехали разговоры разговаривать? – спросил он с насмешкой. – Или дела у вас есть?..

* * *

Своего подопечного Софья нашла в детской. Раиса все порывалась ее сопроводить, но она отказалась.

– Сама управлюсь, – сказала не слишком любезно. – Дорогу знаю.

Раиса в ответ промолчала, но зыркнула по-звериному недобро. С этакой станется сотворить какую-нибудь пакость, но уж больно Софье не хотелось, чтобы нянька сопровождала ее к Илье. Прежде чем подняться на второй этаж, она решила заглянуть на кухню, подумала, что свежая сдоба может оказаться нелишней. На кухне помимо молчаливой поварихи за столом сидел капитан Пономаренко. Вид у него был помятый и мрачный, а на левой скуле красовалась свежая ссадина. На бодрое Софьино приветствие он ответил молчаливым кивком и принялся разжигать трубку. По всему выходило, что минувшая ночь у капитана не задалась.

Ночь не задалась не только у капитана. Софья поняла это сразу, как только переступила порог детской. Илья сидел на подоконнике, подтянув острые коленки к подбородку, на Софью он даже не взглянул, а ей вдруг сделалось не по себе от его сгорбленной спины, выпирающих лопаток и опущенных плеч.

– Здравствуй, Илья. – Она закрыла за собой дверь, подошла к окну, хотела погладить мальчика по голове, но так и не решилась. В черных смоляных волосах отчетливо выделялась седая прядь. – Илья… – Слова застряли в горле, потому что сразу стало ясно, минувшая ночь для этого несчастного ребенка оказалась куда страшнее, чем для них с Рудазовым.

Софья не стала ничего говорить, крепко обняла мальчика, прижала к себе. Он не сопротивлялся, но худенькое его тельце оставалось неподатливым, словно каменным.

– Хочешь пирога? – спросила она шепотом. – Я принесла.

Он посмотрел на нее несчастным, совершенно недетским взглядом, а потом сказал:

– Там была кошка.

– Где?

– В подвале. Мне было страшно, а она пришла, и стало легче.

– Что ты делал в подвале?

Он снова втянул голову в плечи, словно опасаясь, что и так сказал лишнее. А Софья уже сама все поняла…

– Тебя наказали? Заперли в подвале?

Он снова промолчал, и молчание это было красноречивее слов.

– Отец?

Плечи вздрогнули и снова напряглись. Значит, угадала.

– Надолго?

– На всю ночь…

Все-таки он не выдержал. При всей своей отчаянной храбрости он все равно оставался маленьким напуганным ребенком. И ему нужно было выговориться, выплеснуть свой страх.

Илья говорил, а Софьино сердце холодело с каждым сказанным словом. Верить в услышанное не хотелось, но седая прядь в черных волосах отвергала малейшую надежду на то, что мальчик всего лишь фантазирует. Не фантазирует. Родной отец забрал, практически похитил его у матери, привез в этот огромный дом не затем, чтобы любить и баловать, а чтобы сломать… И ведь еще чуть-чуть и сломает. Не нужны будут ни розги, ни подвалы, ни ведьма, ни кошка, которую придумало до смерти напуганное детское воображение. Достаточно одной лишь нелюбви. Впрочем, кошка была настоящей. На черных брючках Ильи Софья заметила рыжие с подпалинами шерстинки.

– Она меня убьет, – в голосе его был ужас пополам с обреченностью. – Она приходила ко мне сюда.

– В комнату?

– Да. Я испугался и закричал, а Эмма приказала Раисе забрать лампу. И тогда я спрятался под одеялом, но она все равно пришла… ходила вокруг, трогала…

– Ты поэтому вчера не выспался? Из-за этой женщины?

– Ведьмы…

Не ведьмы. В ведьм Софья не верила, а вот в человеческую злонамеренность очень даже. Ни одна женщина из тех, кто жили под этой крышей, не любила Илью. Более того, и Эмма, и Раиса, и уж тем более Мари его ненавидели. Так могла ли ненависть стать причиной такого жестокого, такого беспощадного эксперимента? Что-то подсказывало Софье, что могла. А еще ей не терпелось кое-что проверить. Вот только оставлять Илью одного в комнате она не хотела.

– А пойдем-ка в конюшню! – сказала она голосом неестественно бодрым. – Ты любишь лошадей, Илья?

– Илька. – Он шмыгнул носом. – Мамка меня Илькой называла… называет. – А лошадей люблю. Как же их не любить?

– Тогда вперед!

Из дома им удалось выйти незамеченными, но, лишь оказавшись в конюшне, Илька вздохнул полной грудью. А когда к ним подошел немолодой, колченогий конюх, так и вовсе улыбнулся. У конюха было простое, доброе лицо, а в перекинутой через плечо сумке Софья увидела морковку.

– Пришли лошадей проведать? – спросил он, обращаясь не к Софе, а к Ильке, и тот радостно кивнул. – Ну, так пойдем, я как раз жеребят кормить собирался.

– Погодите. – Софье вдруг стало интересно, как лошади попали на остров.

– Как попали? – Конюх глянул на нее с хитрецой. – Так вплавь и попали. С той стороны, – он неопределенно махнул рукой, – оттуда до берега ближе всего. А лошади, уважаемая барышня, плавают очень даже хорошо. И я вместе с ними, даром что хромой. Со мной им нестрашно. А вот жеребят пришлось лодкой перевозить. С этими я, признаться, намучился. Но ничего, вот они у меня какие красавцы! Вся жизнь моя в них. Людей не жалко, а их, тварей бессловесных, очень. Только не нравится им в последнее время на острове, беспокоятся. Особливо по ночам. Хорошо, что я тут рядышком… Ну, малец, пойдем, что ли, жеребяток кормить. – Он потрепал Ильку по голове и, подмигнув Софье, сказал: – А вы, уважаемая барышня, не сумневайтесь, я за ним присмотрю…


После залитой солнцем конюшни дом казался темным и выстуженным. Переступив порог, Софья поежилась, осмотрелась, а потом решительным шагом направилась ко входу в подвал. Как и ожидалось, дверь была заперта, впрочем, факт этот мог остановить кого угодно, кроме Софьи. Она огляделась по сторонам, вытащила из волос шпильку. Замок поддался за несколько секунд, отец мог бы ей гордиться.

Оказавшись внутри, Софья зажгла прихваченную на кухне свечу, аккуратно прикрыла за собой дверь. Темноты она не боялась, но в этом огромном, гулком и сыром подвале чувствовала себя неуютно даже с зажженной свечой, а от мысли, что бедный Илька провел здесь целую ночь, к горлу подкатывала тошнота. Но предаваться унынию Софья себе запретила, в подвал она спустилась с конкретной, пусть и попахивающей легким сумасшествием целью.

Подвал простирался под всем замком, состоял из множества коридоров и закоулков, но путь Софья определила безошибочно. Хотя, чтобы не заблудиться в этих катакомбах, пришлось вспомнить сказку, которую рассказывал ей в детстве отец. Крошки от пирога, который она прихватила вместе со свечой, должны были указать обратный путь.

Место, в которое ее привели чужие воспоминания, почти ничем не отличалось от остального подземелья. Разве что звуки капающей воды здесь делались громче и отчетливее. Подумалось вдруг, что ее могут счесть за сумасшедшую, если узнают, что в подвале она оказалась по воле покойницы. Но кто же узнает? Даже если она не обнаружит тайник, ничего страшного не случится. Вернется обратно, и все дела!

А тайник она нашла. Как и было велено, надавила на выступающий из стены камень, и тот с тихим щелчком поддался. Руку в открывшийся тайник Софья просовывала с опаской, а когда пальцы нащупали холщовый сверток, не сразу поверила в происходящее. Когда она вытаскивала сверток, пальцы дрожали так, что свечу пришлось поставить на каменный пол. Сверток был тяжелый, и содержимое его мелодично позвякивало, звоном манило развернуть грубую ткань, увидеть своими собственными глазами. Но Евдокия не велела, несколько раз повторила, что сверток раскрывать ни в коем случае нельзя, что это опасно для ее, Софьи, разума. Обманывала ли? Проверять не хотелось. Если все так, как сказала Евдокия, в тайнике найдется приз специально для нее.

Нашелся! Старинный нож с резной костяной рукоятью и лезвием, сделанным из того самого металла, что и кольцо мастера Берга. Если лезвие переплавить, его точно должно хватить… Вот и все! Вот она и нашла то, что так долго искала. Можно возвращаться обратно в Пермь. Если получится… Софья вдруг отчетливо поняла, что из подземелья ее могут и не отпустить.

Затрещала готовая вот-вот погаснуть свеча, а затылка коснулся могильный холод, словно бы на плечи ей набросили ледяную шубу. Софья стремительно развернулась, выставила перед собой нож.

Она была красива и чудовищна одновременно, с глазами, черными, как сама ночь, с седыми, заплетенными в длинную косу волосами. Она разглядывала Софью с любопытством, и от этого нечеловеческого любопытства в жилах стыла кровь. И подумалось вдруг, что именно эта женщина приходила ночью к Ильке.

– Что тебе нужно? – Собственный голос дрожал, и пламя свечи дрожало в такт ему. – Кто ты?

– А она нашла правильного человека… – Кончик косы, словно живой, потянулся к лицу Софьи, и молодая женщина инстинктивно взмахнула ножом. Помогло, отрезанная коса упала на пол и по-змеиному скользнула к ногам хозяйки, заструилась вверх по черному одеянию, расплелась, распадаясь на тысячи прядей, пока снова не стала единым целым. – Смелая. – Гостья улыбнулась, обнажая белые бескровные десны с острыми зубами. – Сама смелая и помощницу себе выбрала такую же. Вот только глупую.

Она не была живой, но и призраком она тоже не была. Жуткое порождение тьмы, но из плоти, до чужой плоти жадное. Софья сунула сверток под мышку, перехватила нож поудобнее, попятилась. Ведьма – или что это было за создание? – двинулась следом, но держалась на расстоянии. Боялась ножа? Пусть бы так, потому что надеяться Софье больше не на что, да и не на кого. Смелая, но глупая…

– Не отпустишь? – спросила, уже предчувствуя ответ.

– Отчего же не отпущу? Уходи. – Ведьма продолжала улыбаться. – Мне просто любопытно, чем все закончится. Выживешь ли…

Выживет. Ей бы только из подвала выбраться, а потом и с острова, а дальше уж как-нибудь…

– Ильку не трогай, – слова вырвались сами собой. Можно подумать, бездушной нечисти было дело до ее просьб. – Пожалуйста.

– Думаешь, ему меня нужно бояться? – Коса нервно дернулась, словно кнут, щелкнула в воздухе. – Ему людей нужно бояться, а не меня.

– Он же совсем маленький…

Софья говорила и продолжала пятиться, уходить от тайника и страшной женщины все дальше и дальше.

– А тебе что за печаль? – Серебристый смех отразился от сводчатого потолка, рассыпался на мелкие ледяные осколки. – Ты ведь сбежать собралась… Вот и беги, тебя я отпускаю. А мое мне оставь…

Софья и побежала, припустила что есть сил, понимая, если нежить захочет ее поймать, поймает.

Не захотела. Вдогонку несся все тот же серебристый издевательский смех, он оборвался лишь, когда она захлопнула дверь подвала, прижалась к ней спиной. Сердце трепыхалось где-то в горле, перед глазами плавали красные круги, а в висках билось одно-единственное слово: все-все-все…

И в самом деле все. На большее она не способна. Да и не нужно ей теперь ничего.

После сумрака подвала солнечный свет оказался ослепительно ярким, добираться до пристани пришлось почти на ощупь. Софья спрыгнула в лодку, закрепила весла в уключинах. Если повезет – а ей непременно повезет! – уже в обед она уедет из Чернокаменска. И никто не посмеет ее обвинить! У каждого свои цели, и ее цель не хуже, чем у других.

Грести было тяжело, холод, которым словно пропиталась каждая клеточка Софьиного тела, не спешил уходить. Казалось, он останется с ней на веки вечные, как и воспоминания. Ничего, она сильная! Что ей какие-то воспоминания! А с совестью она как-нибудь договорится…

Берег был уже близко, всего каких-то пару минут – и Софья окажется на суше. Надо лишь сделать последнее усилие.

Она постаралась, честно постаралась. Но… не смогла. Закричала от злости и бессилия, снова налегла на весла, разворачивая лодку обратно к острову. Дура! Дура набитая, жалостливая и безрассудная!

Грести обратно было гораздо легче, словно бы само течение тянуло лодку к Стражевому Камню, засасывало Софью в страшный водоворот событий, которых она всеми силами пыталась избежать…

Илька ждал ее на причале. Стоило только Софье сойти на берег, как он бросился к ней, обхватил руками, прижался всем телом.

– Ну что ты?.. Что ты?.. – Она гладила его по вихрастой голове и из последних сил старалась сдержать наворачивающиеся на глаза слезы. – А пойдем-ка я научу тебя бросать камни жабкой…

* * *

Это был долгий и мучительный день. Софья боролась со страхами Ильки и собственным отчаянием. Теперь, когда она знала, что подземная ведьма – это не плод Илькиной фантазии, за мальчика ей было страшно вдвойне. Особенно сейчас, ведь ей снова придется оставить его одного. Но не ночью. Ни в коем случае не ночью! Все, что Софье предстояло сделать, она могла осуществить до наступления темноты. Но брать с собой Ильку нельзя ни в коем случае. Остается одно…

– Илька. – Она присела перед мальчиком на корточки, заглянула в глаза. – Сегодняшней ночью я останусь с тобой. Тебя никто не обидит, обещаю.

Он ничего не сказал, но вздохнул с облегчением.

– Но сейчас мне нужно будет уйти. Ненадолго. Хорошо? Илька, это очень важно.

Теперь, когда Софья приняла решение, предстоящее казалось ей единственно правильным. Даже страх перед нежитью куда-то исчез. Она справится! И не с таким справлялась! А потом, когда Ильке больше не будет ничего угрожать, она уедет, а по пути в Пермь заедет к Илькиной маме, расскажет, где искать сына.

– Я вернусь, – сказала и погладила Ильку по голове. – А ты пока побудь на конюшне. Побудешь?

Он кивнул. С неохотой, с трудом, но все-таки согласился, отпустил Софью по ее взрослым, очень важным делам. А дела и в самом деле были очень важными, теперь Софья в этом не сомневалась. Прежде чем начать действовать, ей требовалось найти Григория. Так велела во сне Евдокия, сказала, что юродивый – единственный, кто может ей помочь. Безумцу незачем бояться безумия, так она сказала, и Софья ровным счетом ничего не поняла, запомнила лишь, что нужно найти Григория.

Он сидел в тени дома у колодца, на Софью посмотрел с детским любопытством, сказал сипло:

– Ты ее тоже видела.

Она не стала спрашивать кого – догадалась.

– Вы мне поможете? – спросила, присаживаясь рядом с Григорием. – Без вас мне не справиться.

Он встал, протянул Софье руку, помогая подняться на ноги.

– Мне нужно попасть в пещеру с озером. Вы знаете, где она? – задала новый вопрос молодая женщина.

Евдокия во сне сказала, что он знает, и Софья очень надеялась, что так оно и есть. Григорий кивнул и, не выпуская ее руку, пошел прочь от дома.

Шли долго. Или Софье так показалось, но когда Григорий наконец остановился перед нагромождением камней, она вздохнула с облегчением. В обнаружившийся глубокий лаз спускались по очереди, первый Григорий, следом Софья. Опасаясь упасть, смотрела она только себе под ноги, а когда оказалась наконец на дне пещеры, ахнула от удивления. В пещере этой и в самом деле было озеро, идеально круглой формы, с серебристой, словно изнутри светящейся водой. А на берегу озера, у самой кромки воды, стояла женщина. Софья не сразу поняла, что она не живая, а вырезанная из камня, как и то, что эта каменная женщина – Евдокия.

Еще наверху по ее просьбе Григорий наломал сухих веток, этого должно было хватить, чтобы разжечь огонь. Оставалось отдать ему то, что было завернуто в холстину.

– Вот это нужно установить так, чтобы она в нем отражалась, – сказала Софья, указывая на каменную Евдокию. – Вы сможете?

Григорий кивнул, молча забрал сверток. Наверное, ей следовало и вовсе уйти из пещеры, но она решила, что достаточно отвернуться. Так и сделала, прислушиваясь к мелодичному серебряному звону и запаху разгорающегося костра. Сердце трепыхалось в груди, но на сей раз не от страха, а от нетерпения. Чего она ждала? Софья и сама не знала. Этим утром жизнь ее кувыркнулась и стала с ног на голову, явила свою темную, незнакомую сторону, подумалось вдруг, что хуже, чем есть, уже быть не может. Значит, и бояться нечего. Однако когда за спиной послышался строгий женский голос, все равно испуганно вздрогнула:

– Все, можешь обернуться.

Обернулась и глаза кулаками потерла, как в детстве, одновременно веря и не веря увиденному.

Она была точно такой же, как и во сне: тот же низко повязанный платок, те же черные одежды, поджатые губы и пристальный взгляд. Разве что плотности она была иной, словно бы сделанная из полупрозрачного камня – призрачная.

– Я призрак и есть. – Евдокия улыбнулась, и улыбка удивительным образом озарила ее строгое лицо. – Не надо меня бояться.

Софья и не боялась, чувствовала, что нет в этой женщине, пусть бы даже и призрачной, зла, а вот сила есть. Григорий эту силу тоже чувствовал, смотрел на Евдокию, открыв рот не то от удивления, не то от восхищения, щурился, а сверток, уже со всей тщательностью скрученный, держал в руках, бережно прижимая к груди.

– Ты, милый, его на место отнеси, – сказала Евдокия ласково и на сверток указала. – Не бойся, никто тебя не обидит. Ступай уж, а мы тут с родственницей поговорим.

Григорий послушно кивнул, направился к выходу из пещеры.

– Не думала, что придется вот так возвращаться, – заговорила Евдокия, когда они остались в пещере вдвоем. – Но вижу, без меня ему не справиться.

– Мастеру Бергу?

– Августу. Неправильные у него мысли в голове, темные. И в душе темнота. А на самом-то деле он добрый. Непутевый малость, но добрый. Это все из-за меня, из-за моей смерти. Не смирился, не научился жить…

Вот тут Софья мастера Берга понимала, она бы тоже не смирилась и не научилась. От этого несмирения она и оказалась на Стражевом Камне. Думала, все получится легко и быстро, а оно вон как развернулось.

– Ты тоже добрая. – Евдокия подошла так близко, что подол ее черного платья едва не касался Софьиных туфелек. – Могла ведь сбежать.

– Попыталась. – За собственную слабость ей было одновременно и стыдно и обидно, потому что, спасая одну жизнь, она ставила под удар другую.

– Я бы тоже попыталась, наверное. – Евдокия улыбнулась успокаивающе и по волосам погладила. Прикосновения Софья не почувствовала, а ощутила словно бы легкое дуновение. Не холодное, а теплое, уютное. – Но ты осталась, значит, не совсем бедовая.

Она была бедовая и никогда раньше этой своей бедовости не стеснялась, а теперь вот вдруг сделалось так неловко, что хоть плачь.

– Мальчика, вижу, жалеешь. – Евдокия не спрашивала, она и так знала правду. – Хороший мальчик, даром, что Злотникова сын. Не заслужил он того, что Август с ним делает… – Она вздохнула, а потом снова улыбнулась. – Ничего, я теперь здесь.

Наверное, это было очень важно, что Евдокия теперь здесь. Важно не только для потерявшего веру и себя самого мастера Берга, но и для Ильки.

– Вы его защитите? – спросила Софья с надеждой. – От той страшной женщины, что к нему приходит…

– Албасты. – Евдокия кивнула. – Она тоже несчастная. Не осталось на этом острове счастливых, у каждого своя боль внутри. А за мальчиком я присмотрю, албасты его больше не обидит. Ты иди, Софья, возвращайся в замок, пока искать не начали. А у меня дела есть…

* * *

Кошка вернулась лишь под утро. На Августа она посмотрела с упреком, на руки не пошла, юркнула под лежак. И стало вдруг обидно, что даже безмолвной скотинке до него дела нет, так обидно, что рука сама потянулась за бутылью с самогоном. Потянулась, да так и зависла в воздухе. Чужое присутствие в башне Август чуял хребтом, кажется, даже невозмутимую албасты эта его способность удивляла. Но сейчас за спиной стояла не албасты…

– Дуня… – Вот оно и пришло – его спасение. Как долго он вымаливал безумие, в котором всегда можно быть вдвоем с любимой женой! Да только судьба отказывала ему в такой милости, оставляла память ясной, а мысли убийственно четкими. – Дунечка, наконец-то я тебя дождался.

Слезы катились по щекам, падали на грязный стол, марали разбросанные на нем бумаги, приносили облегчение. Август не плакал на похоронах жены, не мог. А теперь вот… Как хорошо-то…

– Что ты творишь, Август? – Голос Евдокии был одновременно ласковый и строгий. – Как же так?..

– Я живу, Дунечка… – Больше всего на свете ему хотелось обернуться, увидеть ее собственными глазами, но было страшно, что любое действие нарушит это такое хрупкое, такое прекрасное безумие. – Я пытаюсь жить без тебя…

– Плохо пытаешься! Или думаешь, я стану тебя любить за то, что ты ни в чем не повинное дите мучаешь?

– Это его сын, Дуня. Плоть от плоти, кровь от крови. Он такой же. Вырастет и еще хуже станет…

– Не станет, Август. А вот ты уже почти стал. Что у тебя в душе?

– Уголья. Пепелище у меня там, Дунечка. Ты ушла, и выгорела моя душа.

– Дурак… – Волос словно бы теплый ветерок коснулся. Показалось, но как приятно думать, что это Евдокия привычным жестом пригладила его редкие кудри. – Нельзя так, Август, не по-людски это: свою боль чужой болью гасить.

Не по-людски. Он и сам это понимал. Не оттого ли всякий раз занималось сердце, когда взгляд останавливался на звереныше? Или это не сердце занималось, а совесть? Не оттого ли он велел албасты мальчонку не трогать?..

– Она его пугает. Приходит по ночам и пугает маленького мальчика, которого отец-ирод силой отнял у родной матери. За это ты его наказываешь, Август? За то, что он и так несчастный, ни любви, ни ласки не видит?

А она могла быть очень жестокой, его любимая мертвая жена. Но в жестокости ее была та правда, в которой Август сам себе боялся признаться.

– Дуня. – Он зажмурился, закрыл лицо руками. – Дуня, позволь мне на тебя посмотреть, – сказал и затаился, сам испугался этакой дерзости.

– Смотри. Я ж для того к тебе и пришла, чтобы ты видел. – В ее голосе была ласка пополам с грустью. – Открой глаза, Август.

И он открыл.

Она сидела на лавке рядом с ним, так близко, что аж дух занимался от счастья.

– Это и вправду ты? – спросил он, все еще не осмеливаясь поверить в этакое чудо.

– Я. А ты кого ждал? Эту свою черноглазую подружку? – От привычных ворчливых ноток в ее голосе захотелось и плакать, и смеяться одновременно. Не придумал бы его мозг такое чудесное сумасшествие! Значит, она и в самом деле вернулась!

– Не навсегда, Август. – Евдокия с нежностью коснулась его мокрой от слез щеки, и Августу показалось, что прикосновение это он почувствовал. – Что ж поделать, что ты у меня такой бестолковый? Придется учить тебя жить без меня. Человеком жить, а не колодой бездушной.

– Но как? – Он верил и не верил одновременно. – Как ты вернулась?

– Ты знаешь как. Ты ведь заглядывал в те зеркала. Одного довольно, чтобы тот, кто не ушел окончательно, мог вернуться. На время, Август, на определенный срок. Понимаешь ты меня?

Он не понимал, он мог думать лишь о том, что будет, если он обнимет свою вернувшуюся из небытия жену. И не хотел он ничего, кроме этих призрачных объятий.

– Я же говорю, дурак, – улыбнулась Евдокия и погрозила пальцем. – Лысина вон уже, а в голове – сплошные глупости…

* * *

Как и обещал Кайсы, за убитым старателем скоро пришли. Мужики были мрачные, кряжистые, по самые глаза заросшие бородами, со сторожкими взглядами. У каждого на плече висело ружье. Разговаривать они ни с кем не стали, лишь перемолвились парой слов с Кайсы, погрузили завернутое в холстину тело на телегу и поспешили прочь.

– Что они тебе сказали? – спросил Злотников у Кайсы.

– Сказали, что мы дураки, если решили в лесу на ночь остаться. Один из них видел волка.

– И каков он? – Фон Рихтер усмехнулся, погладил инкрустированный серебром приклад дорогой винтовки. – Так ли страшен, как все думают?

– Еще страшнее. – Кайсы проверил остроту ножа. – Какой зверь может человеку голову оторвать?

– Однако же в случившемся мне видятся и плюсы. – Злотников усмехнулся. – Чует моя душенька, что Водовозов скоро от прииска своего откажется. После того, что здесь приключилось, мужики рисковать не станут.

– А вы? – Кайсы глянул на него мрачно. – Вы рисковать не боитесь?

– А чего нам бояться? С нами вон профессор. – Злотников подмигнул фон Рихтеру. – Он, говорят, знатный охотник. Да и тебе равных в Чернокаменске нет. Неужто не сдюжим?

Фон Рихтер приосанился, а Кайсы, привычно пожав плечами, занялся костром.

Костер развели большой и веток наложили столько, чтобы до самого утра хватило. Звери ведь огня боятся. Обычные звери… За эту мысль, странную и немного трусливую, Дмитрий себя отругал. Обычный это зверь и есть, только очень большой. А обычного зверя можно пристрелить. В охотничьих умениях фон Рихтера он сомневался, а вот тому, что Кайсы в случае чего не подведет, верил. Не был мариец похож на пустого болтуна. Пока Дмитрий с профессором занимались тем, ради чего Злотников их и пригласил, он успел сходить на охоту, так что ужин у них был почти царский – запеченный молодой кабанчик.

За день все изрядно проголодались и на угощение накинулись с превеликим аппетитом. Волчьим, как с многозначительной усмешкой сказал фон Рихтер. Чем темнее становилось вокруг, тем задиристее и многоречивее он делался. Сначала пытался донимать Кайсы глупыми расспросами, а когда понял, что ответов не дождется, принялся рассказывать свои африканские истории, большинство из которых наверняка были всего лишь плодом его богатого воображения. Дмитрий слушал фон Рихтера вполуха, рассеянно скармливал огню сухие ветки. Он не был трусом, но с приближением ночи чувствовал себя все неуютнее.

– Как стемнеет, держись меня, один в лес не суйся. – Он и не заметил, как Кайсы оказался рядом. – Я Виктору обещал, что с тобой ничего не случится.

Дмитрию вдруг стало обидно. Оказывается, приятель держит его за малого ребенка, раз решил приставить к нему няньку в лице Кайсы.

– Я уж как-нибудь справлюсь, – буркнул он и отодвинулся подальше от Кайсы, поближе к огню.

– Тот, кого без головы домой повезли, тоже думал, что справится. – Кайсы его резкость нисколько не обидела, он вообще был скуп на эмоции. – Так что не дури и ружье держи под рукой. А этого профессора ты хорошо знаешь? – спросил он вдруг.

– Не слишком. У нас с ним разные взгляды…

Дослушивать его Кайсы не стал, исчез почти так же неожиданно, как и появился. Странный человек.

Дежурить решили по очереди. Первым вызвался Злотников, вторым Дмитрий, третьим фон Рихтер. Кайсы досталась самая тяжкая, самая мутная предрассветная пора, но отчего-то Дмитрий был уверен, что спать мариец этой ночью вообще не собирается. Он тоже не собирался. Что ему стоит продержаться на ногах до рассвета?

Оказалось, что задача эта не из легких. Клонить в сон стало уже после полуночи, но Дмитрий стойко дождался своей очереди дежурить, специально спускался к реке, чтобы умыться холодной водой и взбодриться. На его походы Кайсы никак не реагировал, он вообще, казалось, спал, но Дмитрий чувствовал, как мариец следит за ним из-под косматой шапки. Ну и пусть себе!

Его дежурство выдалось спокойным, даже скучным. Лес жил своей собственной жизнью, ухал, порыкивал, но звуки эти были привычными, непугающими. Наверное, поэтому, когда на боевом посту его сменил фон Рихтер, Дмитрий перестал бороться со сном.

Кажется, он лишь на секунду прикрыл глаза, а когда открыл, все вокруг изменилось. Лес затаился, из всех звуков привычным оставалось лишь журчание воды. Дмитрий нашарил ружье, сел. Злотников, который, похоже, тоже придремал, приподнялся на локте, осмотрелся. Взгляд у него был внимательный, но совсем не испуганный, скорее, удивленный. Кайсы и фон Рихтера у костра не было. Ушли? Среди ночи?

А костер, словно бы испугавшись наступившей тишины, припадал к земле, отказывался от свежих веток, шипел и сыпал искрами. Не выпуская из рук ружья, Дмитрий встал. Следом поднялся Злотников, знаком велел молчать. Бездействие, эта напряженная настороженность угнетали сильнее рождающегося в душе страха. Самому себе Дмитрий казался глупым напуганным мальчишкой, которому по неосторожности доверили отцовское ружье. Нелепость происходящего злила, но обострившиеся инстинкты кричали об опасности.

Никто из них не увидел зверя, не успел среагировать, таким смертельно стремительным тот оказался. Желтоглазая тень прорвала тонкую ткань темноты и, на мгновение зависнув в воздухе, метнулась к Дмитрию. Под тяжестью зверя он упал на спину, так и не успев выстрелить. Да и не помогло бы ружье против этой дикой, противоестественной мощи. Желтые глаза гипнотизировали, с клыков на лицо Дмитрию падали хлопья пены, а когти рвали кожу на груди. До парализованного ужасом сердца им оставалось совсем ничего. И руки, которыми Дмитрий вцепился в мощную шею зверя, чтобы хоть как-то отдалить неизбежное, дрожали от напряжения, грозились не выдержать и сломаться, как сухие ветки.

Наверное, они и сломались, потому что что-то вдруг сухо щелкнуло. Дмитрий не сразу понял, что это выстрел. Лишь когда за первым щелчком послышался второй, а огромные когти зверя сначала сжали, а потом отпустили сердце, в мир его вернулись звуки и краски.

Черная тень метнулась вверх, закрыла собой звездное небо, а потом растворилась в темноте, словно ее и не было. Тень растворилась, а вот боль осталась, заполнила Дмитрия до самых краев, обожгла сильнее огня. Чтобы не закричать как мальчишка, он вцепился зубами в запястье, ощущая на губах солоноватый вкус крови. В этот самый момент пришло ясное осознание, что приключение его закончилось, так и не начавшись. Обидно…

А вокруг суетились люди, в полубреду-полубеспамятстве он не узнавал ни лиц, ни голосов. Пытался оттолкнуть чужие руки от своей развороченной груди. Но одни руки были особенно настырные, не давали шелохнуться, прижимали к земле, а сиплый голос зло шептал:

– Не дергайся, рвезе[1], не мешай.

В голосе не слышалось ни капли тепла, а тот, кто терзал тело Дмитрия, был бездушным подонком. Потому что только бездушный подонок может причинять человеку такую боль.

В рану на груди, а может, и в само сердце потекло что-то обжигающе горячее, и кровь в ране зашипела, вскипая, поднимаясь облачком пара к черному равнодушному небу. Крик не смог заглушить это шипение, и Дмитрий сдался, провалился в беспамятство.

Наверное, без сознания он был недолго, потому что, когда снова открыл глаза, небо все еще оставалось черным, только звезды и луна стали чуть менее яркими. Рана на груди горела огнем, но эту боль Дмитрий уже мог терпеть. Хоть какое-то время.

Напротив сидел Кайсы, смотрел немигающим взглядом. В руке его была цыганская игла.

– Заштопал тебя, пока ты без памяти валялся, – сказал мрачно.

– Этим?.. – На иглу Дмитрий посмотрел с отвращением, а вот на рану на груди взглянуть никак не решался.

– Что под рукой было, тем и заштопал. – Кайсы пожал плечами. – И рану прижег, чтобы не загноилась после этой твари.

– Поздравляю вас, Дмитрий Евгеньевич, стараниями Кайсы вы пережили нападение волка-людоеда. – Рядом уселся Злотников. Выглядел он вполне спокойно, но щека его нервно дергалась. – Уж не знаю, какими шаманскими штучками он вытаскивал вас с того света, но, судя по всему, вытащил-таки. Однако, как он вас!

– Кайсы? – собственный голос казался сиплым, стариковским. Выпить бы.

– Волк. Никто ничего сделать не успел, быстро все случилось. Если бы не Кайсы, отнесли бы вас отсюда прямо на погост. Его благодарите.

– Если выживет, поблагодарит, – буркнул Кайсы и, поднеся к губам Дмитрия флягу, велел: – Пей.

– Что это?

– Коньяк, – вместо Кайсы ответил Злотников. – Думал, отметить завтра удачную ночевку, но, вижу, вам он нужен прямо сейчас.

Дмитрий сделал глоток, зажмурился, дожидаясь, когда горячая волна опустится в желудок, и, открыв глаза, спросил:

– Где профессор?

– Я здесь, – в освещенный костром круг шагнул фон Рихтер. Вид у него был одновременно задиристый и растерянный.

– Рад, что с вами все в порядке.

– Я тоже рад… за вас. Признаться, я тоже целился в зверя, но Кайсы меня опередил. Поразительная сноровка, просто поразительная. Жаль только, что он промахнулся.

– Я попал, – проговорил Кайсы, не оборачиваясь, и добавил: – Дважды.

– Если бы попали, так мы бы уже сейчас волчью шкуру снимали. – Профессор поморщился, словно бы это с него собирались снять шкуру.

– Я его ранил. – Ввязываться в полемику Кайсы не собирался, но на фон Рихтера смотрел с подозрением.

– А куда это вы во время своего дежурства отлучались, господин профессор? – спросил Злотников, забирая из рук Дмитрия флягу и делая большой глоток. – Мы с Дмитрием Евгеньевичем проснулись, а вас нет.

– Куда отлучался? – Фон Рихтер раздраженно дернул плечом. – По нужде отходил. Да и тебя, – он многозначительно посмотрел на Кайсы, – на месте не было.

– И я по нужде, – усмехнулся Кайсы, но взгляд его Дмитрию не понравился. – Только я, в отличие от вас, господин хороший, не должен был стоянку охранять.

– Подумаешь, всего-то несколько минут. – В голосе фон Рихтера прорезалось раздражение.

– За эти несколько минут зверь чуть нашего Дмитрия Евгеньевича на клочки не порвал, – сказал Злотников задумчиво. – Кстати, господин Рудазов, вам не показалось странным, что зверь набросился именно на вас? Я ведь был ближе.

– Мне многое в этом деле кажется странным, Сергей Демидович. – В зашитой ране снова заворочалась боль, и Дмитрий пожалел, что отдал флягу с коньяком.

Перед внутренним взором снова появилась волчья морда. Вот только волчья ли? Желтоглазая, клыкастая, с острыми, высоко поставленными ушами – определенно звериная, но вряд ли волчья. Если только это не был какой-то особенный волк. Очень особенный…

Кайсы, который все это время наблюдал за ним с великим вниманием, нахмурился. Может быть, его посетили те же самые мысли? Неважно. Сейчас важно, что он, Дмитрий, выжил. Шрам на груди, верно, останется знатный, но шрамы, говорят, украшают истинного мужа. Все-таки он решился посмотреть на свою рану, но ничего, кроме окровавленной повязки, не увидел.

– Рана страшная, – изрек Кайсы ничего не выражающим тоном.

– Спасибо, если бы не вы…

– Не благодари. Рано благодарить. Не всякий после такой раны выживет. После такого зверя… – добавил он так тихо, что расслышал его только Дмитрий. – Спи пока, – сказал уже громко. – Думаю, этой ночью он уже не нападет, – и бросил полный раздумий взгляд на фон Рихтера.

* * *

Софья не обманула, вернулась, как и обещала, до темноты. И возвращению ее Илька был рад так, что едва не расплакался.

– Все хорошо. – Она погладила его по голове, ласково, совсем как мамка, а потом спросила: – Голодный?

Он молча кивнул и все-таки не удержался, всхлипнул.

Ужинали на кухне. В отсутствие того, кто назывался Илькиным отцом, огромный дом словно бы опустел, а про мальчика все забыли. Пусть бы забыли насовсем, тогда, возможно, у него получилось бы сбежать. Вместе с Софьей, потому что оставлять ее одну на этом страшном острове он не хотел. Не по-мужски это.

После ужина они сходили на озеро, Софья показала ему свою жабку. Получалось у нее хорошо. Илька мог бы и лучше, но решил проявить благородство и камешки в воду бросал вполсилы.

Сумерки наступили внезапно, и вместе с ними вернулся страх. Нет, не страх – самый настоящий ужас, от которого кожа покрывалась гусиной сыпью и ладони делались мокрыми. Они занимались в классной комнате, когда пришла Раиса и велела:

– Спать пора.

– Пойдем, Илья. – Софья встала, взяла его за руку. – Я отведу его в комнату. Вы же не возражаете?

Раиса не ответила, но на Ильку посмотрела зло. Значит, непременно отыграется, когда они останутся наедине. А пока она держалась в стороне, но глаз с них с Софьей не сводила.

– Не бойся, Илька, – шепнула Софья так, чтобы Раиса не услышала. – Я сделаю вид, что ухожу, а когда она уберется, вернусь.

– Она запрет комнату на замок, – предупредил он так же шепотом.

– С замком я разберусь. – Софья подмигнула ему заговорщицки.

И не обманула. Не успел Илька десять раз досчитать до десяти, как замок тихо щелкнул, и дверь бесшумно приоткрылась, впуская внутрь тень. Он испуганно вздрогнул, затаился.

– Это я, – сказала тень голосом Софьи. – Быстро, правда?

Он спрыгнул с подоконника, подбежал к ней, уткнулся лбом в колени. Дышать сразу стало легко. Оказывается, раньше дышать было больно от страха.

– Ты останешься до утра? – спросил мальчик, сам не веря своему счастью.

– Илька, – она присела перед ним так, что глаза их оказались на одном уровне, пригладила растрепавшиеся волосы, – Илька, ты же смелый.

Сердце перестало биться. Уйдет… посидит немного и уйдет. А когда она уйдет, придет ведьма…

Он отчаянно замотал головой. Нет, он не смелый! Ему нельзя одному в темноте…

– Я ее видела, – сказала Софья. – Видела ведьму. Она настоящая. – Она говорила, но объятий не разжимала, не отпускала Ильку от себя. – Но каждую ночь у меня не получится с тобой оставаться. Понимаешь?

Понимает. А дышать снова больно.

– Но я хочу познакомить тебя кое с кем. Она очень необычная, но добрая. Ее не надо бояться. Она присмотрит за тобой, пока меня нет рядом. Не подпустит к тебе ведьму. Она уже здесь, Илька.

Что за глупости она говорит… Нет тут никого, кроме них…

– Посмотри. – Софья взяла его за плечи, развернула к окну. – Это она.

У окна стояла тетенька, на вид строгая, едва ли не более строгая, чем Эмма Витольдовна. В черном платье и в черном же, по-старушечьи низко повязанном платке. Но вид у тетеньки был не злой, это Илька понял сразу, как понял он и то, что тетенька неживая. Как ведьма, но по-другому.

– Это Евдокия, – сказала Софья шепотом. – Она как…

– Как ангел! – Мамка рассказывала Ильке про ангелов, говорила, что у каждого человека есть свой собственный ангел. Только увидеть их тяжело, от людей они прячутся. Своего ангела Илька представлял молодым, безымянным, непременно в белых одеждах. Выходит, ошибался. Ну и пусть!

– Ишь ты, ангел… – Евдокия улыбнулась, и Ильку словно бы солнечный лучик погладил. – А мальчонка с фантазией.

– Меня Илькой зовут. – Раз уж ангел представился по полной форме, то и ему нужно. – А тебя потрогать можно?

Евдокия казалась одновременно настоящей и ненастоящей, словно бы полупрозрачной. Стало любопытно, что будет, если до нее дотронуться.

– Тебе меня нельзя, а вот мне тебя можно, – и потрогала, провела рукой по Илькиным волосам. Ничего этакого он не почувствовал, но страх куда-то ушел, а на его место пришло осознание, что Евдокия, даже такая, не совсем настоящая, не даст его в обиду ни одной ведьме.

– Не дам, – пообещала женщина очень серьезно, и Илька даже не удивился, что она слышит его мысли. Она ведь ангел! – Давай-ка ложись в кровать, я тебе сказку расскажу.

* * *

Они сразу нашли общий язык – Илька и Евдокия. Зря Софья беспокоилась, что мальчик испугается призрака. Все-таки в юном возрасте есть и свои несомненные плюсы: в добрых ангелов верится так же легко, как и в злых ведьм. А то, что с ведьмой-албасты Евдокия справится, Софья не сомневалась, была в этой мертвой женщине удивительная сила. И сказок она знала много. Вот только дослушать Софье не дали.

Дверь распахнулась внезапно, так, что Софья с Илькой испуганно вздрогнули. На пороге стояли Раиса с Эммой Витольдовной.

– Вот, я же вам говорила, – сказала Раиса с мрачной удовлетворенностью, – она к нему пробралась.

– Всего лишь зашла пожелать спокойной ночи. – Софья бросила быстрый взгляд на Евдокию, и та успокаивающе покачала головой. По всему выходило, что видели ее только они с Илькой.

– Софья Петровна, – голос пани Вершинской сделался скрипучим от раздражения, – своей излишней заботой вы портите ребенка.

– Я уже ухожу, – произнесла Софья смиренно и украдкой подмигнула Ильке.

– Я буду вынуждена сообщить Сергею Демидовичу.

– О чем? О том, что я зашла пожелать доброй ночи его сыну? – спросила она очень вежливо.

– Раиса, заберите лампу. – На Софью пани Вершинская не смотрела.

– Зачем? Он ведь еще маленький! Ему страшно в темноте.

– Если он сын Сергея Демидовича, – Эмма Витольдовна иезуитски улыбнулась, – то не должен бояться темноты.

А Раиса уже протиснулась в детскую и, словно бы невзначай толкнув Софью бедром, забрала со стола лампу.

– Не волнуйся, – Евдокия погладила Ильку по волосам, – мы с тобой не останемся в темноте. – И на узкой ее ладони заплясал крошечный серебряный огонек.

А Раиса вдруг зябко поежилась, оглянулась испуганно и поспешила прочь. Софья вышла следом и, не прощаясь, направилась к своей комнате.

Вот только на месте ей не сиделось, и сна не было ни в одном глазу. И пусть за Ильку она сейчас могла не волноваться, поводов для беспокойства оставалось еще предостаточно. Рудазов вместе со Злотниковым и профессором отправились в экспедицию на Чернокаменку, и экспедицию эту Софья считала верхом неблагоразумия. Из-за рыщущего по округе волка даже город ночью становился небезопасным. Что уж говорить про лес! Но кто бы ее послушал. Никто! И ведь не объяснить этим самоуверенным мужчинам, что волк этот – тварь необычная, что не бывает у обычных зверей такого яростного, такого осмысленного взгляда. Да Софья бы и сама не поверила, если бы не видела все своими собственными глазами.

От тяжелых мыслей ее отвлек женский крик. Он нарушил полуночную тишину, прокатился по замку гулким эхом. Софья выскочила в коридор, осмотрелась. Крик доносился с противоположного конца коридора. Кажется, там были хозяйские спальни. Кричала, нет, скорее даже визжала Мари. Вот только никто не спешил ей на помощь. Дом словно бы затаился. Софья тоже не спешила, по скудно освещенному коридору шла медленно, внимательно оглядываясь по сторонам. От замка, который все больше и больше походил на живое, затаившееся существо, можно было ожидать любого подвоха. Впрочем, как и от всего острова. А крик тем временем становился все отчетливее и громче. Не осталось никаких сомнений в том, что кричит Мари. Тяжелую дубовую дверь, ведущую в ее комнату, Софья толкнула без стука, тут уж не до церемоний.

В царящей в комнате темноте она не сразу разглядела Мари. Понадобилось время, чтобы глаза привыкли к смене освещения. Мари сидела в углу, притянув колени к подбородку, обхватив голову руками. Она уже не визжала, только тихо всхлипывала, а на появление Софьи отреагировала совсем уж странно, выставила руки перед собой, словно бы защищаясь, зашептала:

– Уходи… Я тебя не убивала, это все он… Он, окаянный… Не получил своего, вот и убил. И младенчика твоего убил… А я, думаешь, счастливая?.. Думаешь, меня он любит?.. Никого он не любит! И детей у меня нет. Нет детей… Наказали меня… Без тебя наказали. Слышишь ты?!

Мари, определенно, бредила. Видела в Софье кого-то другого и встрече этой была не рада. На уговоры она не реагировала, кричать перестала, зато начала биться затылком о стену. Софья сделала единственное, что было в ее силах, – схватила с венского столика графин, плеснула водой в лицо Мари. Та взвыла совершенно по-звериному и затихла, захлопала глазами, а потом спросила осипшим от крика голосом:

– Что вы тут делаете?

– Вы кричали. – Софья уже и сама была не рада, что вмешалась. Пусть бы эта женщина сражалась со своими демонами в одиночку. – Никак не могли успокоиться.

– И вы меня водой… – Зубы Мари клацали, но взгляд с каждой секундой становился все более и более осмысленным. – Как посмели?!

Объясняться Софье не пришлось, в комнату вбежала служанка, засуетилась, заохала. А следом за ней вошел майстер Шварц. Выглядел он так, словно бы и не ложился спать. Жидкая его косица была заплетена со всей тщательностью, а медальон на груди хищно поблескивал.

– Мари, голубушка, что случилось? – спросил он холодным, ледяным даже тоном, а сам цепким взглядом обвел спальню. Взгляд его задержался на дальнем углу комнаты, а в глазах появилось что-то этакое, недоброе. Софья тоже посмотрела. Увидеть ничего не увидела, скорее, почувствовала. Ощущение это было ей знакомо по подземным катакомбам – тот же могильный холод, тот же необъяснимый, парализующий страх. Похоже, та, которую Евдокия называла албасты, проявляла интерес не только к Ильке, но и к другим обитателям этого мрачного дома. Не ее ли видела Мари? И чье обличье на сей раз приняла албасты? Вопросов было больше, чем ответов. Да, сказать по правде, Софья и не хотела знать ответы. Воспользовавшись суматохой, она вышла из спальни Мари и, уже оказавшись в коридоре, вдруг подумала, что на крик хозяйки не прибежала ни пани Вершинская, ни Раиса. Да и капитан Пономаренко не спешил на помощь к попавшей в беду даме.

Возвращаться в свою комнату Софья не стала. От случившихся треволнений захотелось есть. Была у нее такая неприятная для барышни особенность: в часы особой душевной смуты на нее нападал просто зверский аппетит, а на кухне, помнится, оставались испеченные еще к обеду пироги.

Она не ошиблась: нашлись и пироги, и кувшин с молоком. Не зажигая лампу, Софья уселась за стол, отрезала большой ломоть пирога, налила в чашку молока, задумалась о том, как быть дальше. То, что в историю она вляпалась прескверную, не оставалось ни малейшего сомнения. Конечно, отправляясь в Чернокаменск, она понимала, что может столкнуться с чем-то достаточно необычным, и даже надеялась на это, но необычного оказалось слишком много. Вот сейчас бы проявить благоразумие, собрать вещички и сбежать. Илька под присмотром Евдокии, ему теперь ничто не угрожает. А у нее есть то, за чем она явилась на этот остров. Софья приподняла подол платья, нащупала под подвязкой чулка прохладное лезвие ножа. Оставлять нож в комнате она не рискнула, такую ценную вещь лучше держать при себе. Вот, спрашивается, почему она до сих пор торчит на Стражевом Камне, если дело сделано и на острове ее больше ничто не держит? Вопрос был скорее риторический, потому что самой себе Софья врать не привыкла и знала, что никуда не уедет, пока не разберется с тем, что же тут происходит. Время еще есть. Не так много, как хотелось бы, но все же.

Софья доедала второй кусок пирога, когда услышала тихие, едва различимые в тишине дома шаги. Прижавшись спиной к теплому печному боку, она затаилась. В темноту коридора всматривалась до рези в глазах, пока наконец не увидела худую, долговязую тень. Майстер Шварц успокоил Мари и вышел на ночную прогулку? Очень любопытно! Вот только прогуляться, судя по всему, он решил не по острову, а по подвалу. И время выбрал какое подходящее! И не убоялся!

От сумасшедшего порыва последовать за алхимиком Софья удержалась. Видно, осталась еще крупица здравомыслия. Мысль о засаде Софья тоже отмела, вместо этого доела пирог, допила молоко и уже собралась вернуться к себе в комнату, когда услышала звук открывающейся задней двери. Похоже, этой ночью не спалось не только ей. На сей раз шаги были грузные, под немалым весом вошедшего – или вошедшей? – натужно поскрипывали половицы. Софья снова прижалась к печи, вытянула шею, чтобы лучше видеть, кто же это вернулся с ночной прогулки.

Вернулась Раиса. Софья узнала ее по рослой фигуре и одышливому, с присвистом, дыханию. Нянька кралась по коридору серой тенью, именно кралась, а не шла уверенным шагом. Еще одна загадка.

Дождавшись, когда стихнет скрип половиц, Софья выскользнула из укрытия. Чтобы добраться до своей комнаты, ей пришлось пересечь гулкий, залитый лунным светом холл, подняться по лестнице. Перила были влажными, словно бы тот, кто прошел здесь до Софьи, брался за них мокрыми руками. И на полу второго этажа она увидела капли воды. Кое-где капли были растерты невидимой ногой и превратились в грязные кляксы. Мокрые следы вели к комнате Раисы, а из-под ее двери пробивалась полоска света. Не только замок хранил свои тайны, но и его обитатели.

* * *

Больше до утра никто спать не ложился. Только Дмитрий несколько раз проваливался не то в навеянный коньяком Злотникова сон, не то в беспамятство. И даже в этом мутном состоянии он чувствовал боль. Болела не просто рана в груди, болело все тело, от макушки до пяток. Вот только на помощь к нему больше никто не спешил. Злотников с фон Рихтером не знали, чем еще ему можно помочь, а Кайсы, похоже, решил, что сделал все, от него зависящее, и дальше бороться Дмитрий должен сам. Он и боролся. Как умел. Получалось, правда, не слишком хорошо, потому что обратную дорогу в Чернокаменск он не запомнил, а в себя пришел уже в доме Никитичны.

Он лежал в кровати, беспомощный, как младенец, мокрый от пота. Но боли, мучившей его все это время, не было.

– Очнулся? – Дмитрий сначала услышал голос, а уже потом увидел Никитичну. – А я уже и не чаяла. Уж больно долго ты, милок, пропадал.

– Где пропадал? – спросил он растерянно.

– А кто ж тебя знает, где! – Никитична поправила подушку, провела ладонью по его влажным волосам. – Три дня ни живой ни мертвый. Я, сказать по правде, когда этот черт лесной тебя приволок, подумала, что ты уже и не жилец.

– Черт лесной?..

– Кайсы. Говорят, это он тебя от волка спас. Радуйся, считай, в рубашке родился. Только тогда-то я так не думала, как увидела рану твою, так за сердце схватилась. А он сказал, если три ночи выдюжишь, значит, будешь жить. И доктору, которого Злотников прислал, не позволил тебя в больницу забрать. Они даже поругались. Доктор настаивал, говорил, что рана твоя такая, что непременно загноится, но Кайсы на своем стоял, доктора едва ли не силком за порог вытолкал.

– Какие удивительные события я, однако, пропустил. – Дмитрий попытался улыбнуться, но не получилось, слабость давала о себе знать, растекалась холодом по жилам.

– Не горюй, что не помнишь, – усмехнулась Никитична. – Уж поверь, хорошего в том было мало. Ты три ночи криком кричал. Корежило тебя так, что смотреть было страшно. Кайсы велел привязать. Да как же можно живого человека привязывать! Не по-божески это. Хорошо, что Соня приходила, помогала…

– Софья Петровна приходила?.. – От того, что Софья видела его вот такого, ничтожного и беспомощного, сделалось нестерпимо стыдно.

– Приходила. И ночами с тобой сидела. У меня-то уже силы не те, чтобы и день на ногах, и ночь, а она молодец! Хорошая девка, даром что городская. И сильная! Когда тебя выкручивало, она одна тебя удержать могла. Один раз только ты с кровати свалился, недосмотрели мы с ней. И когда ты кричал, она что-то такое шептала, и ты успокаивался. Говорю же, хорошая девка, – сказала Никитична и улыбнулась хитро.

– Хорошая… – к стыду прибавилась паника. Как же он после такого-то безобразия посмотрит Софье в глаза? Кричал, с кровати падал…

– И приятель твой приходил. На следующий день, как Кайсы тебя из лесу привез. Я помню, Евдокия с Августом его привечали. В прошлом годе с ним тоже какая-то беда приключилась, про него тогда тоже думали, что не жилец. А Евдокия выходила, уж таким она была человеком.

Значит, и Софья, и Виктор – все знают о его позоре. Хорошо же началась его новая жизнь! Хоть ты возьми и в самом деле помри от стыда.

Вот только помирать не хотелось, а хотелось есть. Да так сильно, что аж в животе заурчало.

– Голодный? – обрадовалась Никитична. – Раз голодный, значит, на поправку идешь. Ты лежи, а я сейчас. У меня там в печи… – Она не договорила, вышла из комнаты.

А Дмитрий вместо того, чтобы лежать, сдернул с себя одеяло. Сорочки на нем не было, но кальсоны, слава богу, оказались на месте. Из-за повязки на груди разглядеть рану не получилось, но он помнил, какой она была, и ничего хорошего не ждал. Наверняка останется страшный шрам, напоминание о его уральских приключениях.

На ноги он вставал осторожно, обеими руками держась за кровать, закрывая глаза, когда голова начинала кружиться уж очень сильно. Но дойти до стола ему не позволили.

– Значит, очухался… – на пороге стоял Кайсы. Шапку свою он не снял даже в доме. – Это хорошо, а то б Виктор мне не простил, что я за тобой не углядел.

– Не надо за мной присматривать. Я не маленький. – Все-таки сил у него еще было очень мало, и Дмитрий проявил благоразумие, лег обратно в кровать.

– Вижу, что не маленький. – Кайсы вошел в комнату, придвинул к кровати табурет, посмотрел как-то по-особенному пристально, а потом спросил: – Что чувствуешь?

– Слабость. – А что он еще мог сказать? – И голод.

– Это хорошо. Для того, кто совсем недавно был при смерти, выглядишь ты молодцом, – сказал Кайсы, а Дмитрий так и не понял, правду он говорит или издевается. Молодцом он себя точно не чувствовал. – Давай-ка на рану твою глянем. – И, не дожидаясь разрешения, Кайсы принялся разматывать повязку.

…А рана оказалась совсем не такой страшной, как Дмитрию думалось и помнилось. Три глубоких, багрово-синюшных рубца – следы от волчьих когтей. Когтей…

Дмитрий растерянно посмотрел на Кайсы, а потом все-таки задал мучивший его вопрос:

– Это ведь следы от когтей?

Кайсы кивнул.

– А разве волки рвут свою жертву когтями?

– Волки рвут свою жертву клыками, а то, что на тебя напало, было лишь похоже на волка, да и то только издали.

– И что это был за зверь?

– Не знаю. – Кайсы ответил не сразу, и в голосе его звучало что-то такое, что заставило Дмитрия сомневаться в правдивости его слов.

– Вы же охотник, лучший во всем городе! Вы обязаны разбираться в зверье! – Дмитрий откинулся на подушку. Вроде и голос повысил лишь самую малость, а силы враз закончились. – И рана… – Он снова посмотрел на свою грудь. – Я помню, какая это была рана, Кайсы! Я думал, эта тварь мне сердце вырвет. А тут всего лишь царапины…

– Ну, не царапины, не хорохорься. А вот заживает на тебе как на собаке, это точно. Только и в этом твоей заслуги нет.

– Вы мне лили что-то в рану. Мне показалось, что раскаленный металл.

– Металл то и был. Серебро.

– Серебро в рану?..

– Особенное серебро. Друга твоего, Виктора, это серебро от верной смерти спасло. А теперь и тебя вот… Повезло…

С тарелкой в руках вошла Никитична, бросила на Кайсы полный подозрений взгляд, но промолчала.

– Я покормлю, мать. – Кайсы забрал у старушки тарелку.

– Не надо меня кормить! – вскинулся Дмитрий.

– Знаем, ты не маленький. – Кайсы зачерпнул ложкой что-то горячее, наваристое, велел: – Ешь.

Он ел жадно, так, словно голодал несколько дней. Впрочем, так ведь оно и было.

– Хорошо. – Кайсы поглядывал на него из-под своей лохматой шапки. – Аппетит есть, значит, силы вернутся.

Они и в правду возвращались. С каждой ложкой похлебки.

– А что в городе? – спросил Дмитрий с набитым ртом. – Тихо?

– Каждое утро кого-нибудь да находят. Сегодня ночью тварь пастуха выпотрошила, как куренка. И стадо все положила, просто так, ради забавы.

Сказанное было странным: какие забавы у безмозглого зверя? Вот только был ли зверь безмозглым? Дмитрий помнил устремленный на него взгляд, и взгляд этот казался осмысленным, почти человеческим. Хоть и быть такого никак не могло. Верно, почудилось со страху. Он ведь испугался тогда не на шутку, ужас испытал такой, что до сих пор волосы от воспоминаний встают дыбом.

– А если облава? – спросил он, хлебным мякишем вытирая дно опустевшей миски. – Если его выследить и убить?

– Боятся людишки. – Кайсы пожал плечами, своим любимым ножом отрезал Дмитрию шмат сала, положил на краюху хлеба. – В лес теперь без особой нужды никто не ходит. Злотников, похоже, прав оказался, Водовозов от прииска своего откажется, потому как дураков больше нет шкурой своей рисковать.

– А Сергей Демидович, что же, от затеи своей отказываться не собирается? Не боится? – спросил Дмитрий.

Прежде чем ответить, Кайсы вытер лезвие ножа краем полотенца, а потом сказал неожиданно жестко:

– Ехал бы ты отсюдова, парень, пока не поздно.

– Уже поздно. – Дмитрий посмотрел на свои раны. – У меня теперь здесь личный интерес.

Он не бравировал и не кривил душой, когда говорил про личный интерес. Не сможет он после случившегося забыть обо всем и уехать, не разобравшись. Самому бы себе не простил такого бегства.

– Пускай фон Рихтер уезжает, если боится.

– Фон Рихтер, говоришь? – Кайсы глянул на него искоса, острием ножа принялся чистить ногти. – А профессор тоже никуда уезжать не собирается. Не нравится он мне, – добавил после небольшой паузы. – Нечисто что-то с ним.

– Что именно нечисто? – спросил Дмитрий.

– Не пойму пока. Считай, что это чуйка охотничья. Кстати, ты его ружье видел? Хорошее ружье, толковое, даром что выглядит как побрякушка. Темнит что-то профессор. Я его у реки возле лагеря видел, за день до того, как вы там объявились. Что ему одному так далеко от города делать?

– Не знаю. – Дмитрий и в самом деле не знал.

– И той ночью я ведь от костра отошел, потому что увидел, что его нет. Подумал, вот сейчас дурака зверь загрызет, а мне отвечай.

– А зверь едва не загрыз другого дурака, – сказал Дмитрий с невеселой усмешкой.

– Не уедешь из Чернокаменска? – спросил Кайсы, уже понимая, каким будет ответ.

– Не уеду.

– Значит, и в самом деле дурак. Когда беда случится, некого тебе винить будет.

– Ничего не случится. – Дмитрию вдруг стало жарко от накатившей злости. Кто он вообще такой, этот дикий мужик, чтобы учить его жизни?! А с волком – или что это был за зверь! – он сам разберется. Теперь это его личное дело!

Кайсы молча забрал миску и вышел, оставляя Дмитрия наедине с собственной неловкостью и растерянностью.

А вечером пришла Софья. Дмитрий почуял ее еще на улице. То есть не почуял, конечно, а услышал, узнал по походке, а потом и по голосу.

– Как он, Никитична? – спросила она шепотом.

– Слава богу, очнулся. Про тебя спрашивал.

И ничего он не спрашивал! Дмитрий, несмотря на жару, до подбородка натянул одеяло и тут же подумал, что выглядит полным дураком. Что уже прятаться, если она и так его беспомощность видела?

– Рудазов, ну ни на минутку вас одного оставить нельзя! – В комнату Софья вошла бодрым шагом, остановилась у кровати, уперлась кулаками в бока. – Вечно вы в какую-нибудь историю попадете!

Она улыбалась неестественно бодрой улыбкой, но взгляд ее был одновременно растерянный и настороженный, словно она не чаяла его больше увидеть.

Он тоже улыбнулся так же бодро и смущенно, сказал церемонно:

– Рад видеть вас, Софья Петровна.

– Как вы себя чувствуете? – От церемоний она отмахнулась, придвинула к кровати табурет, уселась.

– Хорошо. Замечательно, я бы даже сказал.

Но она не поверила, осторожно, точно опасаясь причинить Дмитрию боль, потрогала повязки. От ее пальцев пахло цветочным мылом и шоколадом. От шоколада он сейчас не отказался бы.

– У вас была такая рана… И кожа бледная, как у покойника.

Она и сама была бледной, под глазами залегли темные тени. Не удивительно. Если верить Никитичне, день она проводила на острове, а ночь с ним. Поспать он ей точно не давал своими криками.

– А вы, Софья Петровна, выглядите прекрасно! – соврал, но лишь самую малость. Даже с тенями под глазами она была хороша. Странно, что раньше ему так не казалось. Казалось – обыкновенная девица, излишне самостоятельная, излишне досужая.

– Подхалим вы, Рудазов, – не поверила, но на щеках полыхнул румянец, делая ее еще краше. – Я ж не для того к вам пришла, чтобы комплименты выслушивать.

А зачем она пришла? Зачем ночи напролет просиживала рядом с ним, случайным знакомцем? Из жалости?

Спрашивать ему не пришлось, сама рассказала.

– Я по делу. Этот ваш охотник, – Софья наморщила носик, давая понять, как именно она относится к Кайсы, – престранный тип. На рану вашу мне смотреть не давал, боялся, что я в обморок грохнусь. Я – и в обморок!

Бравирует. Той ночью, когда Софья спасла его от зверя в первый раз, в обморок она, может, и не упала, но испугалась изрядно. А он испугался за нее, за ее рассудок. Оттого и ноги ее босые, окровавленные, мыл с особенной тщательностью, чтобы не осталось у нее страшных воспоминаний. Но вслух Дмитрий сказал другое:

– Вы очень смелая барышня, Софья Петровна.

И пахнет от нее вкусно. Шоколадом даже сильнее, чем мылом.

– Рудазов, мне нужно увидеть вашу рану, – сказала она шепотом.

– Зачем?

– Просто нужно. Покажите. Ну что вам стоит? – и, не дожидаясь разрешения, потянула за край одеяла.

Испугается? Почувствует брезгливость и отвращение? Да что бы ни почувствовала, пускай!

– При одном условии. – Дмитрий одеяло не выпускал, держал крепко.

– При каком? – Она насторожилась и нахмурилась.

– Я знаю, у вас есть шоколад. Очень хочется шоколаду, Софья Петровна.

– Откуда?.. – Она посмотрела на него так, словно он только что сотворил нечто из ряда вон выходящее. – Откуда знаете про шоколад?

– Учуял, – сказал Дмитрий и виновато улыбнулся. – А еще мыло. Цветочное.

– Шоколад я из Перми привезла. И мыло тоже. Подумала, что может не оказаться в этой глуши таких полезных вещей. – Она запнулась, посмотрела строго, а потом добавила: – Но мы сейчас не о том, мы о вашей ране. Показывайте! Будет вам шоколад!

С повязкой она управилась быстро, не морщилась, не кривилась брезгливо, на раны его смотрела с жадным каким-то любопытством. Даже пальчиком осторожно потрогала.

– Больно? – спросила все так же шепотом.

– Уже нет. – Он покачал головой.

– А профессор фон Рихтер рассказывал, что раны у вас страшные были, что с ранами такими люди не живут.

– Получается, живут. – Дмитрий смущенно улыбнулся.

– И что этот странный Кайсы налил вам в рану раскаленного железа. Дикость какая…

– Серебра, а не железа. Может, и дикость, но, как видите, помогло.

– Вижу. – Она снова погладила его пальчиком, и от прикосновения по коже пробежала дрожь. – Всяко лучше, чем в первый день. Многим лучше, – добавила она задумчиво. – Но вам было очень больно.

– Я не помню.

– Зато я помню, – заявила Софья очень серьезно и добавила совсем уж тихо: – Рудазов, вам нужно уехать. В Чернокаменске и на острове опасно.

И вот опять! Уже даже неинтересно такое слышать. А из уст девицы так и вовсе обидно.

– Софья Петровна, – сказал он тоже тихо, так, что ей пришлось приблизить свое лицо к его лицу почти вплотную, так, что запах шоколада сделался особенно отчетливым, – я вам очень признателен за заботу, но не вмешивались бы вы не в свое дело.

Она обиделась. Отшатнулась, спину выпрямила, а потом отчеканила убийственно ледяным тоном:

– Прошу прощения, господин Рудазов, что посмела вмешаться. Вижу, вы уже идете на поправку, так что не буду вам надоедать, – и встала так порывисто, что едва не опрокинула табурет. – А шоколад я передам Никитичне, – бросила она уже с порога.

– Софья Петровна, вы меня неправильно поняли. – Не хотел он ее обижать, разве что немножко урезонить, дать понять, что есть дела, которые женщин, даже таких смелых, как она, никоим образом не должны касаться. Но вот обиделась, даже не обернулась.

– Я все правильно поняла, Дмитрий Евгеньевич, не переживайте, – и ушла, аккуратно притворив за собой дверь.

А шоколадные конфеты в красивых золотистых обертках вечером принесла Дмитрию Никитична.

– Поругались, что ли? – спросила, выкладывая конфеты прямо поверх одеяла. – Так это ничего. Соня – девка, конечно, горячая, но отходчивая. Вот конфетки шоколадные тебе передала, чтобы поправлялся.

Конфетки передала… Да только не полез в горло этот шоколад, горчил…

* * *

Софья обиделась. Ведь хотела как лучше, переживала из-за этого самоуверенного дурака. А он ей – не вмешивайтесь не в свое дело! Ну и пусть! Не станет она вмешиваться! Если придется, она сама со всем разберется! Чай, не дурочка…

А разбираться ей предстояло со многим. Странности, творящиеся вокруг Стражевого Камня и его обитателей, все множились. Да и в окрестностях из-за зверя-людоеда было неспокойно. Еще и раны эти рудазовские. Такие странные раны…

Когда Софья увидела их в первый раз, сердце остановилось. Всякого она навидалась, и знаний ее хватало, чтобы понять – с такими ранами не живут. Не просто так Рудазов мечется и криком кричит, никого вокруг себя не узнает, смотрит белыми, невидящими глазами. Что видит? Уж точно не ее, Софью. Она уже почти поверила, что это конец, что человек, с которым она и познакомиться еще толком не успела, умирает, когда пришел тот странный мариец в волчьей шапке. Он был немногословен, на Софью вообще, кажется, внимания не обратил, разговаривал только с Никитичной:

– Если три ночи продержится, выживет.

Вот что он тогда сказал, и Софья вцепилась в его слова, как утопающий в соломинку. Отчего-то ей казалось особенно важным, чтобы Рудазов продержался именно ночь. Сначала одну, потом вторую, а там, глядишь, и третью.

Он продержался. И раны его страшные удивительным образом затянулись после того, как Кайсы плеснул на них расплавленное серебро. То самое серебро? Софья в этом почти не сомневалась. А Рудазов выжил, но лишь затем, чтобы сказать ей, чтобы она не лезла не в свое дело…

Обиду Софья заела остатками шоколадных конфет. Остальные, как и обещала, отнесла Никитичне, но даже в дом входить не стала. Много чести для всяких там… самонадеянных. И вообще, у нее своих дел полно!

С появлением Евдокии одной проблемой у Софьи стало меньше. Евдокия, как и обещала, присматривала за Илькой. Она не давала его в обиду ночью, а Софья – днем, защищала от нападок то Раисы, то пани Вершинской. Мари мальчика демонстративно не замечала. После того ночного происшествия она сделалась мрачной и задумчивой, почти все свободное время проводила с майстером Шварцем. Софья слышала, как горничные шушукались, что видели, как алхимик ночью выходит из покоев хозяйки, но была почти уверена, что причиной тому отнюдь не адюльтер. Мари боялась оставаться одна в собственной комнате. Да и не только в комнате, если уж на то пошло.

Софья как раз находилась в кабинете Злотникова, во всех красках рассказывала об успехах Ильки, когда без стука вошла Мари. Несмотря на ранний час, она была уже пьяна и на ногах держалась неуверенно.

– С меня довольно! – сказала она с порога сдавленным, осипшим голосом. – Я хочу уехать.

Злотников поморщился, мученически воздел очи к лепному потолку, а потом, виновато улыбнувшись Софье, обнял жену за талию.

– Дорогая, мы это уже обсуждали. Состояние твоего здоровья вызывает некоторые опасения. Мы должны быть вместе.

– Вместе?! – Мари взвизгнула, с кошачьей ловкостью вывернулась из объятий Злотникова. – А разве мы вместе, Сережа?

– Я зайду попозже. – Софье не хотелось становиться свидетельницей семейной сцены.

– Конечно, ты зайдешь попозже. – Мари посмотрела на нее полным ненависти и безумства взглядом. – Ты зайдешь к моему мужу ночью, потаскуха! Думаешь, я не знаю, чем он занимается?!

– Прошу простить мою жену. – Злотников жестом дал понять, что Софью не держит, но во взгляде его было что-то такое… Словно бы с обвинениями Мари он был согласен, словно бы ему было дело до Софьи…

Померещилось!

Из кабинета она выскочила как ошпаренная и в дверях едва не столкнулась с Эммой Витольдовной. Судя по всему, пани Вершинская подслушивала. На Софью она глянула с такой же точно ненавистью, что и Мари, но голос ее оставался ровным и бесцветным:

– Ваш подопечный ждет вас в классной комнате.

А из-за неплотно прикрытой двери несся громкий, почти страстный шепот Мари:

– Я вижу ее, Сережа! Каждой ночью она ко мне приходит! Почему ко мне? Почему я должна отвечать за твои прегрешения?..

– Замолчи! – послышался звук пощечины и слабый вскрик.

– Идите же! – На некрасивом лице пани Вершинской мелькнула, но тут же исчезла победная улыбка. – Вы ведете себя… – тонкие губы презрительно скривились, – недостойно. Слышать такое из уст пани Вершинской было странно, но спорить Софья не стала, молча сбежала по лестнице и уже в холле столкнулась с мастером Бергом.

Надо же, как может изменить человека одна-единственная встреча! Софье показалось, что это не Евдокия вернулась из иного мира, это мастер Берг вернулся. От давешнего безумства не осталось и следа, а взгляд сделался осмысленным.

– Софья Петровна… Сонечка… – он поймал ее за руку, сжал с неожиданной силой, – спасибо вам!

– Пожалуйста. – Она не стала спрашивать, за что он благодарит. Хоть одним счастливым человеком на этом чертовом острове стало больше – и то хлеб.

– Я вам очень признателен, – сказал мастер Берг и смущенно посмотрел на пятно на своей рубахе. – И если вдруг я смогу быть вам полезен…

– Спасибо, мне ничего не нужно. – Раньше, еще пару дней назад, Софья знала бы, что у него попросить, но теперь у нее имелось все то, за чем она приехала в Чернокаменск.

Вот, кажется, и не о чем больше говорить, а мастер Берг все равно не уходил, переминался с ноги на ногу, сопел, а потом наконец выдохнул:

– Я виноват. Безмерно виноват перед вами и… мальчиком.

– Его зовут Ильей, но сам он называет себя Илькой. И он очень хороший ребенок, Август Адамович. Он не заслужил того, что с ним случилось.

– Я исправлю. Она больше его не тронет.

– Албасты? – Софья и не заметила, как оба они перешли на шепот.

– Она обещала. Я умею с ней управляться… – На высоком лбу мастера Берга выступили капельки пота.

– Она приходит к Мари. Вы знаете?

Взгляд Берга враз сделался жестким, таким, как прежде.

– Я знаю, Софья. А вот вы многого не знаете, и вам это вовсе ни к чему. Несколько лет назад на этом самом месте, – он притопнул ногой по каменному полу, – свершилось страшное злодеяние. Мученической смертью умерли близкие мне люди. По их вине умерли… – Он отвернулся и разжал пальцы, которыми держал Софью. – Я благодарен вам… за все. Особенно за то, что вы вернули мне… – он запнулся, – вернули мне ее. Но я не могу обещать вам, что остановлюсь. Потому что я не остановлюсь.

Все-таки в Августе Берге было многим больше его прежнего, сумасшедшего гения, чем нынешнего, счастливого и благодарного. Справится ли с ним Евдокия? Софья надеялась, что справится.

– А вы уезжайте. Послушайтесь дружеского совета. Это плохое место, темное, и таким, как вы, нечего здесь делать. Если переживаете за мальчика, даю слово, когда все закончится, я за ним присмотрю. С ним все будет хорошо. Я обещал Евдокии…

Ей бы стоило послушаться совета, который сама она не так давно дала Рудазову, но незнакомое доселе чувство словно привязало ее к острову. Слишком много вопросов, на которые обязательно нужно найти ответы. Слишком неспокойно на душе.

То, что за ними следят, Софья скорее почувствовала, чем увидела. Едва различимая тень, едва уловимое глазом движение и холодок по спине. Албасты? Молодая женщина не знала, а спрашивать у мастера Берга не решилась. Зато она спросила о другом:

– Август Адамович, а что там есть – в подвале? Я имею в виду, что там есть необычного.

Ей вдруг вспомнилось, как в подвал спускался майстер Шварц. Зачем-то ведь он спускался.

– Кроме албасты? – Он смотрел на нее с внимательным прищуром, точно решал, достойна ли она правды.

– Да. Дом огромен, и подвал, насколько мне известно, тоже очень большой. Что там?

– Пойдемте. – Мастер Берг крепко сжал ее руку, потянул за собой ко входу в подземелье. – У меня есть ключи, я покажу вам.

В этот момент Софья испугалась так, что аж испариной покрылась. В подвале она уже была и встречу, там произошедшую, помнила в малейших деталях. Не хотелось ей повторения.

– Не бойтесь. – Мастер Берг уже возился с ключами. – Пока вы со мной, ничего дурного с вами не случится, а показать я могу многое. – Щелкнул замок, приглашающе распахнулась дверь.

– Но у нас нет свечей… – Она с позорной трусостью цеплялась за мелочи, только бы не спускаться в подземелье.

– Не нужны свечи. Здесь где-то должна быть лампа, – послышался в темноте голос мастера Берга, а потом одутловатое его лицо осветил тусклый свет керосинки. – Держитесь рядом, здесь легко заблудиться. И если вдруг, – он поднес лампу к Софьиному лицу, – вы почувствуете холод, а потом увидите ее… не бойтесь. Просто доверьтесь мне.

Он шел уверенным, быстрым шагом, и Софье приходилось очень стараться, чтобы не отстать от него, не оказаться за пределами очерченного лампой светлого круга.

– Тайник вы уже видели, – в подземелье голос его звучал громко, раскатисто. – Это под восточной башней. Там же есть вход в саму башню. Сейчас доберемся, и покажу. Вот тут.

Снова что-то тихо щелкнуло, и в монолитной с виду стене открылся узкий лаз, из которого тут же потянуло сквозняком.

– Есть еще тайные ходы в стенах. – Софью ее спутник, кажется, не замечал, разговаривал словно бы сам с собой, предавался воспоминаниям. – Они ведут в кладовку на втором этаже и в каминный зал. Почти в каждой комнате имеются слуховые оконца.

– Зачем? – спросила Софья.

– Чтобы слушать. – Август Адамович пожал плечами. – Или наоборот – говорить. Мари слышит по ночам голос…

– Это вы?..

– Я. Она заслужила, как вы не понимаете?!

– Но это ведь жестоко.

– Вы ровным счетом ничего не знаете о жестокости. И о Мари со Злотниковым ничего не знаете. Когда-то я считал их своими друзьями. Глупец… – Он замолчал, но почти тут же продолжил совершенно иным, деловым тоном: – А сейчас я покажу вам еще один выход из замка. Я обнаружил его не так давно, едва успел доделать до того, как она окончательно проснулась.

– Кто проснулся? – спросила Софья придушенным шепотом. Идея подземной прогулки нравилась ей все меньше и меньше. Все-таки, даже после возвращения Евдокии мастер Берг не перестал быть пусть гением, но гением безумным.

– Химера. – Он погладил каменную стену. – На этом острове даже неживое живо. Дом, мое детище, он тоже живой. Чувствуете? – Он обернулся, снова посветил Софье в лицо. Пришлось прикрыть глаза рукой. – Чувствуете? – повторил Август требовательно.

А она ведь и в самом деле чувствовала. Это было странно и неправильно, это отдавало сумасшествием, но не слышать кричащую в голос интуицию Софья не могла. Мастер Берг создал нечто большее, чем простой дом. Это было живое существо с каменной плотью и подземными потоками вместо кровеносных сосудов.

– Почему химера? – спросила она, вместо того чтобы признать его правоту.

– Она сама так о себе думает. С одной стороны, замок, с другой – дворец, а в целом – нечто прекрасное и уродливое одновременно. Она спала, а с появлением людей проснулась окончательно и теперь следит.

– За кем?

– За всеми нами. Мы ее тревожим, нарушаем покой, но она терпит. Пока. – Мастер Берг говорил и уверенно шел по темному переходу.

– Дом терпит?

– Не дом – химера! – буркнул он раздраженно и тут же добавил уже спокойнее: – Вы многого не знаете. И, я думаю, будет лучше, если и не узнаете никогда, но кое о чем я все-таки должен рассказать. Чтобы вы понимали, чтобы не боялись.

Это он зря. Чем больше он рассказывал и показывал, тем сильнее Софья боялась. Вот только признаваться в собственной слабости не собиралась. В конце концов, она ведь сама хотела узнать о замке и острове как можно больше.

А мастер Берг продолжал свой рассказ:

– Видели маяк?

Кто ж его не видел! Еще одно одновременно страшное и прекрасное сооружение.

– Я строил его по наитию. Тогда я еще не знал, что мои желания не всегда мои, что мной так легко манипулировать. Он хотел вырваться из своей темницы, и я был всего лишь слепым орудием.

– Кто?

– Страж. Змей, живущий на дне озера. Вернее, не на дне, а на границе миров, но это неважно. Важно, что он хотел вырваться в этот мир, и я едва ему в этом не помог. Ему нужен был свет, путеводный луч, способный осветить дорогу оттуда сюда, открывающий дверь. И я построил маяк.

Это было похоже на сказку, не из тех, что рассказывают на ночь маленьким детям, на страшную сказку. Такую могла бы поведать каменная химера, если бы вдруг обрела голос. Но Софья верила. Слишком много необычного она уже видела, чтобы не верить. Сейчас каменная химера устами мастера Берга рассказывала ей еще одну страшную сказку.

– Но мы его обхитрили. Иногда слабый человек оказывается сильнее могучей нежити. – Август Адамович хмыкнул. – Нас было трое: я, Федор и Тайбек. Каждый заплатил свою цену, в живых остался только я один.

Про Федора и Айви Софья слышала от Никитичны. Кто такой Тайбек, спрашивать не стала, чувствовала – это уже совсем другая сказка. Возможно, когда-нибудь…

– У нас получилось. Федор спас от вечных мук свою Айви, а серебряное сердце снова окаменело. – Мастер Берг уже не говорил, а бормотал себе под нос. – Уснуло.

– Серебряное сердце? – Собственное Софьино сердце билось часто-часто, так, что больно было дышать.

– Я вам его не покажу. Не надо вам. Мы с Федором замуровали вход и завалили подземный проход к нему. Так будет спокойнее. Но знаете, иногда мне кажется, что я слышу его биение. – Мастер Берг замер с высоко поднятой лампой. – Тук-тук. Тук-тук…

– А албасты? – спросила Софья. – Откуда она?

– Она была его женой. – Август Адамович улыбнулся совершенно дикой улыбкой и тут же добавил: – Говорит, любила больше жизни, а потому убила, вырезала сердце тем самым ножиком, что вы в тайнике нашли.

Софья вздрогнула, спрятанный в чулке нож вдруг сделался невыносимо холодным, и холод этот теперь разливался по всему телу. Или это не из-за ножа?..

– …Обо мне говорите? – Голос звенел в темноте колокольчиком, вплетался в журчание подземного ручья.

Софья стремительно обернулась, прижала руку к готовому выпрыгнуть из груди сердцу.

Албасты стояла прямо у нее за спиной, накручивала на узкое запястье кончик косы.

– О тебе. – Мастер Берг не испугался или виду не подал, крепко сжал Софьину ладонь. – О том, как ты мир от погани спасла.

– Мир спасла, – албасты горько усмехнулась, – а себя загубила. И не только себя, всех своих девочек на муки обрекла. – Сейчас она казалась обычной девушкой, просто не нужно было заглядывать ей в глаза. Софья и не стала заглядывать. – Боишься меня? Не бойся. Я ему обещала, а слово свое я держу.

– Ильку не трогай, – попросила Софья.

– Его теперь тронешь, как же! – Албасты усмехнулась, обнажая острые зубы. – У него теперь такая защитница… Ну да ладно, мне и без него есть чем заняться. Страха кругом, хоть пей.

– А давай поговорим о страхе. – Ладонь Софьину мастер Берг не отпустил и стоял так, чтобы телом своим прикрывать ее от албасты. – То, что в окрестностях острова творится, твоих рук дело?

– Рук? – Албасты посмотрела на свои ладони. Изящные ногти на глазах превращались в длинные когти. Порвать такими человека ничего не стоит… А Софья вспомнила раны Рудазова. – Забавно, правда?

– Ничего в этом нет забавного! – Она не выдержала, не смогла промолчать. – Люди умирают в страшных муках! Это зверство какое-то!

– Это ты, девочка, правильно сказала. – Дрогнуло пламя в лампе, и албасты начала меняться, из девицы превращаться в жуткую старуху. Когти с мерзким скрежетом царапнули каменную кладку, оставляя на ней борозды. Точно как на груди у Рудазова…

– Не трожь ее! – Август Адамович, выступил вперед, одновременно отталкивая Софью себе за спину. – Ты обещала.

– Обещала. – Старуха оскалилась. – Но поговорить ведь можно? Скучно мне без разговоров, а из тебя собеседник никудышный.

– Обойдемся как-нибудь без твоих разговоров! – Мастер Берг приосанился, расправил плечи.

– Ишь, как ты теперь запел, а раньше, помнится, не брезговал. Ну, что ж, воля твоя. – Седая коса, словно кнут, щелкнула прямо у мастера Берга перед носом, и он испуганно отшатнулся.

– Это не вы? – спросила Софья, не сводя взгляда с черных колодцев, которыми стали глаза албасты. – Это ведь не вы на него напали?

– На мальчишку твоего? – Коса едва не коснулась подола ее платья, но тут же, по-змеиному извиваясь, отползла.

– Он не мой. – Софья вздернула подбородок.

– Это не я, – заявила албасты после недолгих раздумий. – После меня он бы не выжил. – Она обернулась к мастеру Бергу, спросила вкрадчиво: – Думаешь, ему помогло серебро?

– Он живой. – Тот пожал плечами.

– Живой. – Албасты усмехнулась, снова намотала кончик косы на запястье. – Вот только обрадуется ли он, что выжил? – и засмеялась диким, каркающим смехом, а потом исчезла, растворилась в темноте.

– Подождите!.. – Софья бросилась следом, но натолкнулась на пустоту. Ледяную пустоту. – Август Адамович, что она сказала?!

– Не слушайте ее. – Мастер Берг пожал плечами. – Морочит. Суть ее такова – людям покоя не давать. Убить нас она не может, вот и изгаляется… Пойдемте, я покажу вам выход из замка. – И, не дожидаясь возражений, он потянул Софью за собой.

На поверхность они вышли в одной из хозяйственных пристроек, приспособленной не то под погреб, не то под склад.

– Вот и все. – Мастер Берг смахнул с редких волос паутину. – То есть еще не все, загадок у черной химеры предостаточно, но, я вижу, вы взволнованы. Не нужно было мне…

– Нужно, – перебила его Софья довольно бесцеремонно. – Чем больше я знаю, тем мне спокойнее.

– В таком случае, милая барышня, вынужден вас огорчить. Вы не знаете и сотой части того, что знаю я. А вообще, если желаете обрести душевный покой, уезжайте…

* * *

Конечно, Софья не воспользовалась дружеским советом, никуда не уехала. Хотя, что греха таить, были моменты, когда она корила себя за такое вот безрассудство. С Рудазовым они больше не виделись. Возвращаясь с острова, Софья всякий раз заглядывала к Никитичне справиться о его самочувствии, но в дом не заходила, сколько старушка ее ни уговаривала. Оставляла нехитрые гостинцы и шла к себе. Как-то совершенно незаметно она стала считать дом Евдокии и своим домом тоже. Здесь ей было спокойно, куда спокойнее, чем в замке, о котором с легкой руки мастера Берга она теперь думала не иначе как о химере, черной каменной химере, притворяющейся человеческим жилищем. Иногда Софье даже казалось, что она чувствует дыхание дома. Стоило лишь приложить ладони к стенам, как те начинали мелко-мелко дрожать, отзываясь на прикосновение.

Но не только каменная химера была причиной Софьиного беспокойства. Злотников, о котором Софья теперь знала страшную правду, вдруг начал оказывать ей знаки внимания. Началось все с невинного подарка в виде запирающейся на ключ резной шкатулки. Шкатулку она забирать с острова не стала, оставила на столе в своей комнате, так ее и не открыв, а когда на следующее утро вернулась в замок, шкатулка пропала, а Злотников, словно бы между делом, поинтересовался, понравился ли ей подарок. Пришлось соврать, что понравился, и, сославшись на неотложные дела, высвободить свою руку из его цепкой хватки. Отпустил. Лишь посмотрел с многозначительной улыбкой, словно был уверен, что никуда ей не деться, а он подождет, поиграет в кошки-мышки. Пока не надоест…

Он умел манипулировать людьми и нащупывать их слабые стороны. Слабой стороной Софьи был Илька. И она сердцем чуяла, стоит ей лишь дать повод, и Злотников отыграется на сыне. Приходилось терпеть, улыбаться, делать вид, будто недвусмысленные взгляды ей как минимум не отвратительны.

Терпеть приходилось не только хозяина замка, но и остальных его обитателей. Раиса открыто свою неприязнь не выражала, предпочитала действовать исподтишка. Однажды Софья видела, как та выходит из ее комнаты, и порадовалась, что не держит в замке ничего важного и что найденный в тайнике нож всегда при ней. Зато стало понятно, куда подевалась шкатулка.

Эмма Витольдовна ее игнорировала, но иногда Софья ловила на себе полные ненависти взгляды. Впрочем, точно такими же взглядами пани Вершинская одаривала и Мари.

А Мари пила теперь уже в открытую и, напившись, устраивала некрасивые сцены, кричала и била посуду. Урезонить ее удавалось только майстеру Шварцу. Они проводили много времени в его лаборатории в башне, и слуги шушукались теперь уже не о связи хозяйки с алхимиком, а о дьявольских опытах, которые тот устраивает. Софья подозревала, что албасты в том или ином обличье является многим в этом доме, пугает, сеет смятение и ужас. Прислугу на острове удерживали лишь немалые деньги, которые платил Злотников, и, наверное, мысль, что на острове сейчас спокойнее, чем за его пределами.

Волк-людоед продолжал зверствовать. Каждую ночь появлялся новый мертвец. Фон Рихтер и Злотников больше не рисковали ночевать в лесу, а купец Водовозов обещал щедрую награду тому смельчаку, который убьет зверя и предоставит в качестве доказательства его шкуру. Вот только смельчаков находилось немного. Софья слышала о двоих. То, что от них осталось, нашли на городской окраине, и люди заговорили о том, что волк этот не обычный, что уж больно он умен и хитер для простого зверя. Люди заговорили о волколаке…

Тот день выдался особенно тяжелым. По пути к пристани Софья столкнулась с Мари. Случилась некрасивая, отвратительная сцена. Мари ревновала и ревность свою скрывать уже была не в силах. Свидетелями происходящего стали Злотников и профессор фон Рихтер. Они как раз вернулись с прииска. На крики Мари из замка выбежали Раиса и пани Вершинская, в одном из окон восточной башни мелькнула черная тень – майстер Шварц не спешил утихомиривать свою благодетельницу. И капитан Пономаренко, привычно дремавший в гостиной, так и не вышел во двор.

А Мари визжала, ругалась грязно и все норовила расцарапать Софье лицо. Софья пятилась, уклонялась от нападок, как умела, и едва не свалилась с пристани. От падения ее спас подоспевший Злотников, обхватил за талию, прижал к себе. Лучше бы уж она упала в воду, проблем было бы меньше. У Мари началась истерика, с кулаками она набросилась уже на мужа, но тот увернулся, схватил жену за тощие плечи, грубо тряхнул, небрежно отмахнулся от попытавшейся было прийти к нему на помощь пани Вершинской. Софья видела, как та побледнела, поджала тонкие губы и точно так же, как до этого Злотников, отмахнулась от фон Рихтера, который при любом подходящем и неподходящем случае старался продемонстрировать свое особенное к ней отношение. Было ли это отношение искренним, Софья не знала. В последнее время верить в искренность обитателей Стражевого Камня становилось все труднее.

Воспользовавшись суматохой, молодая женщина спрыгнула в лодку, нашла на дне весла, пока вставляла их в уключины, почувствовала тяжелый, физически ощутимый взгляд. Раиса стояла в сторонке, на ее грубом, тяжеловесном лице было написано отвращение и, кажется, зависть. А потом она изобразила улыбку, которая больше походила на звериный оскал, и отвернулась.

С острова Софья уплывала с тяжелым сердцем, где-то в глубине души понимая, что ничем хорошим это ее приключение закончиться не может. А в одном из окон восточной башни снова появилась черная долговязая фигура, и Софье показалось, что на сей раз майстер Шварц следит именно за ней.

Наверное, из-за всех этих треволнений домой она вернулась разбитая, совершенно без сил. Она даже не стала заходить к Никитичне. Да и зачем заходить, если очевидно, что Рудазов стремительно идет на поправку? Чтобы столкнуться с ним прямо во дворе? Не хотелось Софье такой встречи. Ну, почти не хотелось. Как бы то ни было, а вместо того, чтобы заглянуть к Никитичне, она зашла в единственную на весь Чернокаменск кондитерскую. Кондитерская была вполне приличной, и пусть горячо любимого Софьей шоколада в ней не найти, но зато продавали весьма недурственные пирожные. Пирожных она купила сразу полдюжины. Как любил говорить отец, ничто так не успокаивает дамские нервы, как сладкое. Ее нервы, пожалуй, уже начинали расшатываться.

С появлением волка-людоеда вечера в Чернокаменске сделались тихими и скучными. Без лишней на то надобности на улицу никто не выходил. Как только становилось темно, жизнь замирала, и наступала такая неестественная тишина, что Софье иногда казалось, будто она живет не в городе, а где-нибудь в лесной глуши. Не то чтобы она боялась, просто никак не могла привыкнуть к этакому противоестественному безмолвию.

Этот вечер был точно таким же. Войдя в дом, Софья первым делом закрыла дверь на засов – береженого и бог бережет, – а уж потом поставила на огонь чайник и принялась накрывать на стол. Времяпрепровождение ее ждало вполне приятное: чай с пирожными и увлекательная книга. О чем еще можно мечтать одинокой барышне? Нет, мечтать можно о многом, но Софья себе запретила. Трезвый взгляд на жизнь всегда казался ей разумнее глупых девичьих иллюзий.

Пожалуй, она увлеклась и чаем, и пирожными, и книгой, потому что из придуманного мира вынырнула лишь, когда настенные часы пробили полночь. Оказалось, что за окном ночь, недопитый чай давным-давно остыл, а из дюжины пирожных осталось только одно. Самое время ложиться спать, потому что вставать ей придется ни свет ни заря, на острове она должна появиться к восьми утра, а до замка еще нужно добраться.

Вот только уснуть у Софьи все никак не получалось. Со сном в последнее время творилось неладное. Наверное, из-за расшатанных нервов. Все-таки далеко не каждая барышня сможет остаться в здравом рассудке, узнав то же, что узнала она. А у нее с рассудком полный порядок, вот только бессонница…

От тяжких раздумий Софью отвлек едва различимый шорох. Вполне вероятно, что шуршали мыши в подполе, но сердце вдруг бросилось вскачь. Софья осторожно, стараясь не издать ни звука, слезла с кровати, на цыпочках подошла к окну, отдернула расшитую занавеску. Снаружи царила тьма, такая кромешная, что казалось, что там, за хрупким стеклом, нет вообще ничего. Софья уперлась руками в подоконник, прислушалась.

Ничего. Послышалось, показалось. Нервы, только и всего…

В тот самый момент, когда она собиралась снова задернуть занавески, темнота за окном пришла в движение. Софья не заметила это движение, скорее почувствовала. Чувство это скользнуло под ночную сорочку холодной змеей, оплело позвоночник, приковав молодую женщину к окну. А темнота тем временем обретала плоть. И вот уж оттуда, из тьмы, на Софью, не мигая, смотрят два оранжевых глаза. Снова померещилось? Если бы так… Но интуиция, обострившаяся да невозможности в этом чертовом городе, кричала об обратном.

Оранжевые огни приближались медленно, но неумолимо, и вот уже в Софью, прямо в ее душу, вглядывается зверь. Немигающий взгляд, мощные челюсти, клыки чудовищного размера, острые уши, серая с подпалинами шерсть. Волк?.. Нет, не волк – очень на него похожая, но все же иная, противоестественная тварь из того же мира, из которого явилась албасты.

Мысли эти вихрем пролетели в голове, разрушая сковавшее Софью оцепенение. В тот самый момент, когда желтоглазая тварь ударила когтистой лапой по стеклу, Софья метнулась к висящему на стене ружью. Ружье она теперь все время держала заряженным, просто так, на всякий случай. Вот он и наступил – этот всякий случай.

Когда послышался звон бьющегося стекла и на пол посыпались острые осколки, она сорвала с гвоздя ружье. Тварь рвалась в дом с неистовой яростью, не издавая ни единого звука. На клыках ее Софья видела хлопья кровавой пены, а когти, такие же неестественно большие, как и клыки, скребли подоконник, оставляя на нем глубокие борозды. С холодной ясностью Софья поняла, что узкий оконный проем, возможно, сдержит тварь, не пропустит внутрь, но силы ее вполне хватит на то, чтобы снести с петель входную дверь. И если уж действовать, то прямо сейчас! Забрехали соседские собаки, и в этот самый момент Софья выстрелила прямо между двумя оранжевыми огнями.

Попала! Не могла промахнуться на таком расстоянии…

Точно попала, потому что за окном, заглушая собачий лай, раздался яростный, полный боли волчий вой. Волчий ли? Раздумывать над этим было некогда, трясущимися руками Софья перезарядила ружье, осторожно, стараясь не дышать, подкралась к разбитому окну, замерла. Если тварь вздумает снова сунуться, она выстрелит. Но ведь не сунется… Она же попала! Попала прямо между глаз, а это значит, что… убила?

Входная дверь содрогнулась от мощного удара, и Софья закричала. Она кричала одновременно от неожиданности и от страха, потому что уже почти поверила, что победила, что одним-единственным выстрелом сумела сделать то, что было не под силу опытным охотникам. Не сумела. Не убила, а всего лишь ранила, привела тварь в еще большую ярость. После секундного затишья – замолчали даже собаки – дверь снова вздрогнула, жалобно скрипнули петли, а засов наверняка погнулся. Сколько еще таких чудовищных ударов выдержит дверь?.. В кромешной темноте, царящей в сенях, Софья не видела ровным счетом ничего, только чувствовала, как острые когти скребут старое дерево, с мерзким скрежетом скользят по железным скобам, слышала чужое яростное дыхание, слышала, как капает на крыльцо кровавая слюна зверя.

Ждать осталось совсем недолго, еще несколько ударов, и когтистая лапа нарисует свой страшный узор не на стене дома, а на ее коже. Софья всхлипнула, прижала приклад к плечу. Если она и умрет, то жизнь свою продаст задорого. А может, еще получится выжить. Как знать…

Что-то изменилось в тот самый момент, когда Софья уже готовилась нажать на курок. За дверью, уже почти снесенной с петель, наступила тишина. В тишине этой уханье собственного сердца казалось громким, как пожарный набат. А потом снаружи послышался выстрел, и Софья как-то сразу поняла, что там, во дворе, Рудазов. Вышел один на один против зверя. Не нашлось бы в Чернокаменске другого такого дурака.

Наверное, она тоже была дурой. Потому что только дура могла сделать то, что сделала она. Не выпуская из рук ружье, Софья открыла дверь, шагнула на крыльцо. Снаружи было светлее, чем в доме, возможно, из-за выкатившейся из-за тучи луны. А может, просто глаза привыкли к темноте и сейчас все происходящее видели в малейших деталях.

Вблизи зверь был огромный, куда больше, чем Софья могла себе представить, раза в два, а то и в три крупнее обычного волка. Он припадал на передние лапы, скалился и рычал. От этого одновременно придушенного и яростного рыка желудок сводило судорогой. Зверь смотрел на стоящего перед ним человека. Близко стоящего. Непростительно близко…

Рудазов отшвырнул в сторону ставшую бесполезной винтовку. Видно, выбежал из дому как есть, без запасных патронов. И сейчас, вместо того чтобы бежать сломя голову, спасать свою жизнь, смотрел в глаза твари. Не геройство и не глупость – сумасшествие…

Софья медленно подняла ружье, как учил отец, дождалась паузы между ударами сердца. Она целилась под левую лопатку, слышала когда-то еще в детстве, что с волком лучше так. Вот только руки преступно дрожали, поймать паузу никак не получалось, и молодая женщина крепко, до боли, стиснула зубы, заставляя себя собраться, отбросить панику. Сердце сделало удар, потом еще один и еще один… Довольно! В следующую паузу, очень короткую, почти не различимую, она выстрелила…

Зверь взвыл, обернулся, полоснув Софью яростным взглядом, но бросился не к ней, а к Рудазову. Софья зажмурилась. Не могла она, трусиха, видеть то, что неминуемо произойдет по ее вине. Как бы ни обманывала себя, какой бы смелой себя ни считала, ясно одно: в те доли секунды, что оставались Рудазову, перезарядить ружье она не успеет. И с крыльца не уйдет, потому что все равно не сможет с этим жить.

Помрачение рассудка – или что там с нею приключилось – длилось всего мгновение. Софья еще не открыла глаза, а руки уже сами перезаряжали ружье. Она не сдастся! Не на ту напали! И Рудазова этой желтоглазой твари не отдаст!

А тварь уже стояла, упершись передними лапами Рудазову в грудь, всматривалась, внюхивалась, медлила. Почему она медлила?! Раздумывать над этим Софья не стала, выстрелила еще раз, почти не целясь. Уши заложило от яростного воя, а длинный – неестественно длинный! – хвост хлестнул Софью по ногам, опрокинул навзничь. Она упала, стукнувшись затылком о крыльцо, и звезд на небе вдруг стало в несколько раз больше, а луна раздвоилась. И теперь сама ночь смотрела на нее по-волчьи желтыми внимательными глазами. Смотрела, а потом отвернулась, закрыла глаза. Софья тоже закрыла…

…Ночь, пусть и отвернулась, но осталась ласковой. Она гладила Софью по лицу и по волосам, уговаривала открыть глаза. Ночь разговаривала с ней голосом Рудазова, и в голосе этом были одновременно страх и злость.

Злится? Это она должна злиться на него за то, что он такой дурак, что так бездумно рискует своей шкурой. В который уже раз… Она так и сказала – дурак. А потом все-таки открыла глаза.

Ни неба, ни двух лун, ни звезд не было. Вместо них перед ней находилось испуганное белое лицо Рудазова и его руки. Одна придерживала Софье голову, вторая гладила по щеке.

– Что вы сказали, Софья Петровна? – спросил он очень вежливо.

– Я сказала, что вы дурак, – повторила она и всхлипнула. – Вы могли умереть.

– Вы тоже.

– Я, как видите, живучая.

– Я тоже. – Он говорил и продолжал гладить ее по лицу, стирая со щек что-то горячее, влажное.

– Видеть вас не хочу.

Видела она отчего-то и так плохо. Наверное, из-за слез. Тех самых, что стирал Рудазов. Не руками стирал, а губами. Или это ей мерещилось? Такая вот она оказалась кисейная барышня. К тому же еще и дура…

– Софья… – И голос его звучал как-то странно, никогда раньше он не говорил таким сиплым, таким незнакомым голосом. – Софья, вы простудитесь.

Да уж, по сравнению с тем, что с ними только что приключилось, простуда – это очень страшно.

– Рудазов, вы целы? – спросила она и обеими руками обхватила его за шею. Просто на всякий случай, чтобы не вздумал сбежать, пока она его не осмотрит и не убедится, что с ним все в порядке. – Целы?

– Да что же это такое? – Он вздохнул, как ей показалось, раздраженно. – Без чувств вы, Софья Петровна, нравились мне куда больше. Лишних вопросов не задавали.

– Мне снова упасть в обморок?

От обморока она была недалека, повредилось что-то у нее в мозгу, коль валяется себе на земле и позволяет почти незнакомому мужчине всякие вольности. А она позволяет, и если он не испугается, не остановится, позволит и большее. Потом, конечно, станет жалеть и каяться, но сейчас… гори оно все огнем! С той жизнью, которой она живет, «потом» может и не наступить, а Рудазов, почти незнакомый, но уже такой понятный мужчина, вот он, совсем рядом. Только бы не испугался, не отступил…

Он не испугался и не отступил, не стал задавать вопросов, на которые приличной барышне надобно ответить «нет» и пощечин надавать. Вместо этого подхватил Софью на руки, легко подхватил, словно и не валялся неделю при смерти, ногой распахнул, почти снес с петель многострадальную дверь. В доме, несмотря на кромешную темноту, ориентировался он удивительно хорошо. Ничего не задел, шел уверенно, не выпуская Софью из ставших вдруг крепкими, каменными какими-то объятий. Он не разжал объятий даже тогда, когда они оказались на кровати. Ослепшая, ошалевшая от собственного безрассудства и чего-то иного, ранее неведомого, Софья зажмурилась и доверилась. Никому никогда не доверялась, а тут вот как оно получилось…

Получилось хорошо. И совсем не так страшно, как думалось. И пока разум и добродетель не очнулись, можно было вытянуться на кровати, всем телом прижаться к горячему рудазовскому боку, уткнуться лбом в плечо. Главное, не забыться окончательно, прогнать его до рассвета. На рассвете здравый смысл к ней точно вернется, а добродетель она, пожалуй, на веки потеряла вместе с невинностью. Только бы Рудазов не догадался, не стал задавать вопросов.

Догадался, приподнялся на локте, посмотрел сверху вниз. Наверное, посмотрел, потому в темноте по-прежнему не было ничего видно. Хоть тут повезло, без добродетели она теперь такая уязвимая…

– Соня… – сказал и по щеке погладил.

– У меня дверь с петель сорвана. Зверь начал, а ты закончил… – Не хочет уходить, так она сама. У нее вон дверь нараспашку, а он с разговорами…

– Соня, подожди, починю я твою дверь. Я спросить хочу. Ты же не?..

– Я же да! – ответила и снова лбом в его плечо уткнулась. – Если ты об этом… Если я о том же, о чем и ты… – вот и начинаются неловкие разговоры в темный предрассветный час. Надо было сразу выгнать, пока еще оставалась решимость.

– Но ты же замужем была… – Он говорил осторожно, слова нащупывал, словно по топи на ощупь шел.

– Не была. – Софья села, нашла-таки в себе силы освободиться от его объятий. – Ни замужем не была, ни с мужем…

– Но как же? – Он тоже сел, но обнимать больше не спешил, смотрел внимательно, требовательно. Даже в темноте Софья чувствовала этот взгляд. – Ты ведь сказала, что вдова, что мастера Берга дальняя родственница…

– Соврала.

А что она еще могла сказать? Как объяснить причину, по которой под чужой личиной явилась в Чернокаменск, в этот дом? Евдокия знала и не осуждала. А поймет ли он, мальчик из благополучной, благородной даже семьи? Да и зачем объяснять? Ведь объяснения ничего не изменят. Была ночь и закончилась. Никто никому не обязан. Никто никого не держит. Софья точно не держит, потому что с первой минуты знала, что он уйдет. Пусть не ночью, так на рассвете. А она ни о чем жалеть не станет. Не о чем тут жалеть. Все хорошо было, все правильно. Пусть бы уже шел…

– Почему соврала? Кто ты такая, Софья? – Вот она уже перестала быть Соней. А что, если он узнает, кто она на самом деле такая? Пожалуй, и по имени не обратится, а про ночь эту станет вспоминать с отвращением. – Или ты не Софья вовсе?

– Софья. – Она накинула на голые плечи шаль, спустила босые ноги на пол. – Только не Леднева. – Вы, Дмитрий Евгеньевич, простите, что так вышло. Помрачение какое-то на меня нашло…

– Помрачение, значит? – обиделся. А еще разозлился. По голосу слышно. Сейчас, в кромешной тьме, только по голосу она и могла ориентироваться. – Ну, так, значит, и у меня помрачение, Софья Петровна! Или как вас там?

Встал порывисто, и осиротевшая кровать отозвалась жалобным скрипом. Софьино сердце тоже отозвалось, сжалось и испуганно замерло, а рука сама потянулась к его руке, но застыла, так и не коснувшись. Пусть уходит, так всем будет лучше. А сама она, пожалуй, и вовсе уедет. Узнает у Ильки, в какой деревне живет его мама, заглянет, расскажет о мальчике и вернется наконец обратно в Пермь. Отец обрадуется…


…У нее было странное детство, непохожее на детство обычных девочек. Оно началось в темной подворотне. Стылый зимний ветер, холод и боль в голодном желудке – это первое воспоминание, которое сохранилось в памяти маленькой Сони. Словно бы до этой подворотни, до встречи с отцом она и не жила вовсе. Впрочем, так оно и было. Отец не любил рассказывать о том вечере, когда нашел ее. Наверное, оттого, что тогда он прошел мимо. У него было дело. Лишь став достаточно взрослой, Соня поняла, что это за дело. Человек, которого Соня с самого первого дня знакомства называла папой, который заменил ей, неприкаянной, никому не нужной сироте, семью, был медвежатником – самым известным, самым ловким в городе, и он шел на дело, когда на пути его повстречалась Соня. Тогда он бросил ей монетку, сказал, что на удачу, а она и не поняла, что он имел в виду свою удачу, а не ее. Но вполне возможно, что та монетка спасла ее от голодной смерти, а отцу принесла-таки ожидаемую удачу, во взломанном сейфе, помимо денег, оказались алмазы…

Второй раз он пришел в подворотню уже намеренно, по дороге купил Соне пряник и пуховый платок. Ничего вкуснее того пряника и теплее того платка в Сониной жизни не было. И человека добрее она тоже не встречала. Потом были баранки, пирожки с мясом, шоколадные конфеты и кукла с нарисованным фарфоровым лицом в изумительном бальном платье. За все эти чудеса он просил у Сони только одного, садился перед ней на корточки, брал ее озябшие ладошки в свои горячие шершавые руки и говорил:

– Ну что, красавица, пожелай мне удачи!

И Соня желала! Она всем сердцем желала, чтобы удача не покинула этого удивительного человека, а он не покинул ее, Соню. А когда уже не стылой зимой, а слякотной весной он снова присел перед ней на корточки, посмотрел с усмешкой и сиплым, прокуренным голосом спросил, пойдет ли она к нему жить, Соня со слезами бросилась ему на шею.

Ей тогда было пять лет. Возраст, когда еще можно забыть тяготы прошлого, пойти с чужаком, довериться собственной удаче. Ей и в самом деле повезло. В дом медвежатника Петра Панкратова она вошла не приблудышем, не талисманом на удачу, а дочкой. И относился он к ней всегда как к родной кровиночке, как умел, ограждал от воровской жизни, желал ей лучшей доли. Но как же можно оградить от того, что пусть и скрыто, но все равно есть?! Так уж получилось, что росла Софья в двух мирах сразу, в ярком девичьем – с учителями, уроками французского и музыки, и изнаночном, в котором царили совсем иные законы и правила. С отмычками управляться она научилась в семь лет, многим раньше, чем освоила ноты. К тринадцати в карты играла получше иных мужчин. А уж как умела мухлевать! А к тому времени, как освоила тонкости этикета и домоводства, могла уже вполне прилично управляться с отцовским охотничьим ружьем.

Криминальными способностями Сони отец втайне гордился, но не поощрял, мечтал, что из дочки его выйдет настоящая барышня – умненькая, образованная. Замуж ее хотел отдать за приличного молодого человека, не из воровского мира, а из мира нормального, такого, в каком и положено жить благопристойным девицам. Приданое бы за ней дал немалое, чтобы ни в чем она не знала нужды. А там, глядишь, и внучков дождался бы.

Так бы оно, наверное, и вышло, как отцу мечталось. Не то чтобы Софья так уж хотела замуж, приличные молодые люди ей и вовсе казались скучными и неинтересными, но отцовское слово значило для нее много, стылую подворотню она помнила очень хорошо, даже во сне иногда видела, просыпалась потом в холодном поту и с голодными резями в желудке. И если бы отец попросил – он никогда Софе не приказывал и никогда не запрещал, – она бы смирилась.

Отцовские планы на ее безмятежное будущее в одночасье разрушила страшная болезнь. Что это была за болезнь, он никогда не рассказывал и врачам, которые теперь стали частыми гостями в их доме, рассказывать запретил, как Софья ни просила. Да и что просить, когда все и так видно, когда у отца губы синие, а в груди булькает, словно в кипящем самоваре, когда от болей он белеет лицом и хватается за сердце, а потом, когда отпускает, задумчиво курит папиросу и от Софьиных уговоров отмахивается и отшучивается. Сердце прихватило. Никогда раньше не прихватывало, а теперь вот… И доктора, самые лучшие, самые дорогие, не могли вылечить это сердце, только облегчить страдания. Когда не стало надежды на их помощь, Софье осталось одно – надеяться на чудо.

Чудо пришло в лице старинного отцовского приятеля, известнейшего в Перми ювелира Соломона Яковлевича. Был он нелюдимым, из квартиры своей почти и не выходил, но ради Софьиного отца делал исключение, приходил на партию в картейки раз в неделю. Играл он отвратительно, всякий раз проигрывал и очень расстраивался. Или просто делал вид, что расстраивается. На отца, который бодрился и хорохорился, но болезнь свою скрывать уже не мог, Соломон Яковлевич смотрел задумчиво, а на Софью – с жалостью. Сам он был многим старше отца, но выглядел вполне бодрым, тростью пользовался скорее для проформы, чем из необходимости, и в бодрости его Софье виделось чудо.

Тот приступ случился с отцом прямо во время игры в преферанс – тяжелый, мучительный, напугавший Софью до полусмерти. Тогда, наверное, она заплакала впервые в жизни. Даже в стылой подворотне пятилетней девочкой не плакала, а тут не сдержалась. А Соломон Яковлевич смотрел на нее уже не с жалостью, а с каким-то особенным выражением, уходить не спешил, то снимал, то снова прилаживал на переносицу старенькие очки, вздыхал. Заговорил он, лишь когда отца отпустило, заговорил не с ним, своим старым другом, а с Софьей, поманил крючковатым пальцем, сказал шепотом:

– Сонечка, а пойдем-ка, проводишь старика.

Не хотела она его провожать, боялась оставить отца, но в голосе Соломона Яковлевича почудилось ей что-то особенное. И отец махнул рукой успокаивающе – иди, не бойся, ничего со мной не случится.

Соломон Яковлевич жил, словно в норе, квартира его была темной и захламленной, в ней пахло сыростью и какими-то химикатами. В передней он неожиданно крепко сжал Софьин локоть, сказал уверенным, совсем не стариковским голосом:

– Есть у меня подарок для Петра. То есть еще нет, но сейчас будет. Обожди, Сонечка. Да не стой столбом, со мной идем, в мастерскую.

Она не стала отказываться, понимала, что отказ старика смертельно обидит, послушно прошла следом, уселась на неудобный стул, принялась ждать. Только бы ждать пришлось не слишком долго.

Не пришлось. Работал Соломон Яковлевич удивительно быстро и ловко, очки свои отложил в сторонку, зажег спиртовку, взялся за инструменты.

Всего через полчаса подарок был готов – простенький нательный крестик, совершенно без прикрас и затей. Простое железо с вплавленной в него толикой иного, тускло-серого металла. С металлом этим Соломон Яковлевич обращался как с величайшей ценностью, шкатулку, в которой он хранился, достал из сейфа, надежность которого когда-то специально для него проверял отец.

– Вот, бери, – сказал и протянул Софье крестик. – Мало у меня его осталось, очень мало, но на какое-то время, думаю, на полгода-год ему станет лучше. Болезнь отступит. Только крестик пусть носит не снимая. Исцеления я не обещаю, не то у меня призвание, – он усмехнулся и потер мясистый нос, – но время какое-никакое вы выиграете. Бери и беги, вижу, что не терпится!

Подарок Соломона Яковлевича помог, отцу и в самом деле стало легче. Многим легче! Дышал он теперь без того страшного клекота, который так пугал Софью, ушла слабость и нездоровая синева. Случилось-таки чудо! Вот только Софья твердо помнила, что чудо будет недолгим, потому что удивительного металла у Соломона Яковлевича больше не осталось, а того, что он использовал, на всю отцовскую жизнь не хватит.

Решение пришло само собой – Софья всегда отличалась решительностью. Если тот чудесный металл где-то имеется – а он обязательно имеется! – она его непременно отыщет. Надо лишь поговорить с Соломоном Яковлевичем. Вот только разговаривать старик не желал, даже в квартиру свою Софью впустил лишь после долгих уговоров, но она умела добиваться своего не мытьем, так катаньем. И добилась-таки удивительного, больше похожего на сказку рассказа про металл под названием Полозова кровь, который обычные украшения превращает в шедевры, но самое главное – исцеляет раны и продлевает человеческую жизнь. Пусть сказка, но у сказки этой имелись реальные герои с именами и фамилиями. А уж узнать про людей этих все возможное Софье труда не составит, надо только попросить многочисленных отцовских знакомцев.

Уже через две недели она знала о Чернокаменске и людях, в нем живущих, если не все, то очень многое. Из тех сказочных героев, о которых рассказывал Соломон Яковлевич, в живых остался только один – архитектор Август Адамович Берг. Не так давно он овдовел, жену его Евдокию застрелили в собственном доме какие-то лихие люди. Прискорбно, но Софью чужая смерть волновала в тот момент меньше всего. У Евдокии имелся племянник, которого никто, в том числе и мастер Берг, ни разу не видел. Про племянника Софья тоже разузнала, про его нелепую и раннюю смерть в поножовщине. Так и родился ее сумасшедший план явиться в Чернокаменск под видом вдовы того самого племянника. Конечно, многим проще было бы, не мудрствуя, взяться за поиски Полозовой крови самой, заплатить кому следует сколько нужно, но только план этот пришлось отмести сразу же. Соломон Яковлевич особо настаивал, что Полозову кровь нельзя купить или взять силой, отдать ее может лишь прежний ее владелец или тот, кто с ее силой соприкасался. Из тех, кто, возможно, соприкасался, Софья знала лишь мастера Берга. Не знала она лишь того, какой скверный, какой сложный окажется у него характер.

А отца она обманула, впервые в жизни сказала неправду, потому что знала, что не отпустит, а если и отпустит, то приставит к ней охрану из числа самых верных, самых шустрых. Вот только с охраной сделать она ничего не сумеет, ни сиротой, ни несчастной вдовой прикинуться не сможет. Поэтому она и сказала отцу, что отправляется не в Чернокаменск, а в Кунгур в гости к гимназической подруге, которая к тому времени успела выйти замуж и обзавестись двумя детьми. Тогда Софье казалось, что осуществить задуманное будет легко, ведь она умная и ловкая, а еще фартовая, как говорил отец.

Глупая она оказалась, а не фартовая, не думала, не гадала, что с ней сделает этот темный город, каких людей она здесь повстречает, каких не-людей… И, уж конечно, она не думала, что такой вот непроглядной ночью будет сидеть голая, босая и лить слезы о том, кто ушел и теперь наверняка больше не вернется, потому что не нужна ему девица умная, ловкая и фартовая. Ему совсем другая девица нужна…

* * *

Дмитрий злился. Никогда раньше не чувствовал он такой боли и такого отчаяния, как сейчас. Да и вообще, никогда раньше он так остро не чувствовал окружающий мир и себя в этом мире. Еще совсем недавно всем миром для него была Софья, и случившееся между ними казалось ему чудом, подарком судьбы. До этого странного, мучительного для них обоих разговора.

Обманщица. Из всего, что он о ней знал, правдивым оказалось только имя. Может быть, если бы она рассказала, попыталась объяснить, он бы понял и принял. Но она не стала объяснять. «Я соврала, – сказала она вместо этого, – помрачение какое-то на меня нашло».

Помрачение… Это слово оказалось острее волчьих когтей, потому что для Дмитрия случившееся не было помрачением. До тех пор, пока Софья не призналась в обмане.

Когда Дмитрий вышел из ее дома, небо уже окрасилось розово-серым, а по земле стелился предрассветный туман. Многострадальная дверь висела на одной петле, а он и не помнил, как такое случилось. Он вообще мало помнил из событий минувшей ночи. Началось все с жалобного собачьего воя и выстрела. Дмитрий сразу понял, что это Софья, как понял он и то, что стреляет она не просто так.

Никитична уже спала и от выстрела не проснулась, даже когда Дмитрий, на ходу натягивая штаны, едва не опрокинул попавшийся на пути стул. Ружье он теперь всегда держал заряженным, вот только запасными патронами не озаботился, а ошибку свою понял, лишь оказавшись один на один со зверем.

В тот момент Дмитрий ясно осознал – теперь уже все, во второй раз тварь его не отпустит. А она все медлила, всматривалась, втягивала воздух черными влажными ноздрями, не спешила пускать в ход ни клыки, ни когти. От твари пахло кровью и мокрой шерстью. В желтых глазах ее он видел свое собственное отражение, а еще почти человеческое удивление. Все это случилось за мгновение до того, как волк ушел, в один гигантский прыжок преодолел высокий забор, истаял в темноте. Повезло. В который уже раз…

А вот Софье не повезло. Когда Дмитрий увидел ее, лежащую на земле, подумал о самом страшном и испугался так, как не пугался никогда в своей жизни. Но оказалось, что она жива и даже почти невредима, и вопросы задает обидные, спрашивает, все ли с ним в порядке, в то самое время, когда сама чуть не умерла. Но злиться по-настоящему он на нее не мог, потому что сердце переполняла радость и другое, доселе неведомое, шальное какое-то чувство. Из-за этого шального чувства он едва не сорвал с петель входную дверь, когда вносил Софью в дом. Из-за него позабыл о приличиях и ей не дал возможности о них подумать. Он вообще ни о чем не думал в тот момент. И даже если бы она сказала «нет», он, наверное, не сумел бы остановиться – такая буря, такая силища переполняла его. А теперь вот силища куда-то подевалась, оставила после себя лишь горечь разочарования и злость.

Никитична уже не спала, растапливала печь. На вошедшего Дмитрия она глянула искоса, но вопросов задавать не стала, лишь головой покачала задумчиво. А он, вместо того чтобы лечь в постель и поспать хотя бы пару часов, направился к колодцу, опрокинул на себя сразу два ведра воды, чтобы загасить пылающий в сердце пожар. Ледяная вода обожгла не хуже огня, на мгновение заставила забыть обо всем на свете. Всего лишь на мгновение. В дом он вернулся мокрый с головы до ног, принял протянутое Никитичной полотенце, обтерся. А она не выдержала-таки, заговорила. Только, слава богу, не о том, о чем он даже вспоминать не хотел.

– Раны твои, Митя, уже почти зажили. – Она подслеповато щурилась, не сводила взгляда с его груди. – Никогда не видела, чтобы заживало на человеке так быстро. Как на собаке… – добавила задумчиво и, отвернувшись, занялась своими обычными делами. А Дмитрий решил-таки лечь поспать. Глядишь, и получится.

Проснулся он ближе к полудню, бодрый, но голодный как зверь. Смел со стола все, что Никитична приготовила на завтрак, и даже заглянул в чугунок в поисках добавки, а потом вышел во двор, взглянул на светло-голубое, словно вылинявшее небо и направился к дому Софьи. Нет, он не рассчитывал на встречу, даже наоборот, надеялся, что Софьи не окажется дома, просто сломанная дверь не давала ему покоя. Сам сломал, сам и починит.

Так и вышло, она ушла, оставив дом незапертым, просто подперла покосившуюся дверь чуркой. Заходить внутрь Дмитрий не стал, посчитал, что не вправе, вместо этого разложил на крыльце принесенный инструмент. Он уже почти разобрался с дверью, когда во двор вошли Виктор с Кайсы.

– Никитична сказала тебя здесь поискать. – Виктор крепко пожал ему руку, глянул на рану. По случаю жары Дмитрий снял рубаху, остался в одних штанах. – Зажила? – спросил скорее из вежливости, потому как и так было ясно, что зажила. Слишком быстро, как на собаке…

– Зажила. – Дмитрий кивнул, стер со лба пот. – Вижу, ты не удивлен.

– А чего мне удивляться? – Виктор поддернул штанину, показал глубокий шрам на ноге. – Я сам в твоей шкуре был.

– И тебя каленым железом лечили?

– Не железом – серебром. Но ты Кайсы скажи спасибо, что у него то серебро оказалось, если бы не он… – Виктор многозначительно замолчал.

– Да я уже благодарил. – Дмитрий посмотрел на Кайсы, который с превеликим интересом изучал царапины на подоконнике. С разбитым стеклом тоже требовалось что-то решать, вот только в стекольном деле Дмитрий был не силен. Придется поискать стекольщика.

– Он сюда приходил? – Кайсы обернулся, глянул из-под своей косматой шапки. – Вижу, в дом рвался.

– Рвался. – Дмитрий пожал плечами. – Дверь вон почти с петель сорвал. – О том, что зверь дверь ломать начал, а доломал уже он сам, рассказывать не стал. Это только их с Софьей дело.

– Странный какой волк. – Кайсы почесал кончик носа. – Кто из вас хоть раз видел, чтобы зверь в человечье жилье ломился?

Они с Виктором молча переглянулись. Разумеется, никто такого не видел. Впрочем, и зверя такого странного раньше никто из них тоже не встречал.

– Он ее выследил, – продолжил Кайсы. – Выследил и пришел по следу.

– Зачем? – спросил Дмитрий растерянно.

– А ты сам как думаешь? – Кайсы многозначительно посмотрел на разбитое окно. – Чтобы убить. Цела хоть девчонка?

– Цела. Она в него стреляла, я услышал выстрел, прибежал. Тоже стрелял…

– И что? – Кайсы смотрел на него как-то уж очень внимательно, даже с подозрением. – Вы оба в него стреляли, и что? Попали?

Дмитрий был уверен, что попал. Да и Софья бы не промахнулась с такого расстояния. А еще от зверя пахло кровью, вот чьей? Как бы то ни было, смертельно раненным он не выглядел.

– Так попали или нет? – повторил свой вопрос Кайсы. – Потому как должны были попасть, но крови я не вижу.

– Попали, – сказал Дмитрий уверенно. – И не один раз.

Кайсы удовлетворенно кивнул, спросил:

– Дальше что было?

Кровь прилила к лицу от воспоминаний о том, что у них было дальше. Но разве ж о таком расскажешь?

– Я про волка тебя спрашиваю. – Мариец усмехнулся, словно мысли его прочел.

– Мы с ним очутились напротив друг друга, вот как с вами сейчас, так близко, что я отражение свое в его глазах видел.

– Но ты до сих пор жив.

– Жив. И поверить в это мне тяжело. Он мог меня убить, ему ничего не стоило просто поднять лапу. Вы же видели, какие у него лапы. – Дмитрий глянул на свою исполосованную когтями грудь. – А он… будто бы удивился. Могут звери удивляться? – Глупый вопрос, мальчишеский, но очень важный.

– Обычные звери не могут. – Кайсы вытащил свой нож, не без усилий прочертил в дереве еще одну борозду рядом с теми, что оставил волк. – Вот только, сдается мне, это не обычный зверь.

– А какой? – спросили они с Виктором в один голос.

Ответил мариец не сразу, вытащил из кармана точильный камень, осмотрел со всех сторон, хмыкнул.

– Не томи, – попросил Виктор. – Меня уже ничем не удивишь.

– Тебя, может, и не удивишь, а как насчет него? – Кайсы указал на Дмитрия острием ножа.

– А ему все равно придется рассказать. Или ты думаешь, что можно поверить, что смертельная рана вот так просто взяла и сама собой затянулась за пару дней?

– Не просто и не сама, но ты прав, рассказать придется. Как я понял, убираться из города он не собирается, решил в героя поиграть.

– Эй, – сказал Дмитрий обиженно, – я все еще здесь. Или вы не обо мне сейчас?

– О тебе. Значит, ты уверен, что в волка этого попал?

– Уверен.

– Вот и я уверен, что тогда, у реки, не промахнулся. Я вообще никогда не промахиваюсь. А зверь, удивительное дело, и тогда целым и невредимым ушел, и сейчас. Заговоренный какой-то. – Кайсы пальцем проверил глубину оставленных на дереве царапин. – На волка он похож только издали, про размеры его я молчу, ты и сам все прекрасно видел. И отметины вот такие, – он кивнул на подоконник, – ни один волк не оставит. А еще он умен. Не по-звериному хитрый, а именно умный. Как человек.

– Вы сейчас тоже скажете, что это оборотень? – усмехнулся Дмитрий и Виктора в бок толкнул, мол, посмотри, что этот мариец удумал. Вот только друг посмеяться вместе с ним не спешил, на Кайсы смотрел очень внимательно, будто бы и в самом деле верил в этакую чушь.

– Я встречал как-то шамана, – Кайсы говорил и точил свой нож, – давно это было, лет пятнадцать назад. И он рассказал мне удивительную историю про медведя-оборотня. Шаман того медведя видел своими собственными глазами и своими собственными руками убил. Уже после того, как тварь вырезала полдеревни. Поверь, шаманы не врут. Незачем им врать.

– И как этот ваш шаман понял, что убил оборотня, а не простого медведя? – спросил Дмитрий.

– Как понял? – Кайсы бросил на него мрачный взгляд. – А вот как убил, так сразу, считай, и понял. Перекинулся медведь после смерти обратно в человека, одного из тех, кто в деревне жил.

– У нас тут волк вроде как, а не медведь, – заговорил наконец Виктор.

– Вот именно, вроде как. А на самом деле, и там не медведь, и тут не волк. Обличье разное, а суть одна.

– То есть вы в самом деле считаете, что весь город держит в страхе не обычный зверь, а оборотень? – уточнил Дмитрий.

– А сам ты как считаешь? Ты отбрось сейчас шкуру цивилизованного человека, к сути своей прислушайся. Что она тебе говорит?

Дмитриева суть изо всех сил словам Кайсы противилась, но себя не обманешь: было во всем этом деле что-то странное, с чертовщиной. Он так и сказал.

– Это ты верно подметил, что с чертовщиной, – хмыкнул Кайсы. – Потому как место здесь особое, на озере и острове и раньше много чего страшного творилось. После того как Август маяк зажег, казалось, получше стало, да, видно, не судьба. Тянет сюда всякую нечисть. Ей тут что медом намазано.

– Кровью, – вздохнул Виктор задумчиво. – Не медом, а кровью. – И лицо его в этот момент сделалось таким, что сразу стало ясно, во все сказанное Кайсы он верит. Мало того, многое он видел своими собственными глазами.

Впрочем, Дмитрий и сам видел. Чего уж там! Сколько угодно можно отрицать очевидное, но факты остаются фактами. Это не обычный волк. Это вообще не волк!

– И если просто на минуточку допустить, что это оборотень, то кто он в человеческом обличье?

– Кто? – переспросил Кайсы задумчиво и спрятал нож в ножны. – Этого я тебе сказать не могу. Я тебе одно скажу, это кто-то из тех, кого ты и девчонка твоя знаете.

– Она не моя…

Договорить Кайсы не позволил, нетерпеливо махнул рукой, продолжил:

– И девчонка твоя что-то видела, что-то подозрительное, раз он специально за ней пришел.

– Что она могла видеть подозрительного?!

– Многое. Она глазастая и смышленая. И смелости ей не занимать, насколько я могу судить. Где-то она этой твари дорогу перешла.

– На острове, – заявил Виктор. – Если эта тварь где-то и обитает в человеческом обличье, то только на острове. Посудите сами, началось все после того, как Злотников со своей сворой вернулся на Стражевой Камень. До этого все было тихо, а как вернулся, так и началось.

– Их там много. – Дмитрий взъерошил волосы. – Злотников с женой, мальчик, нянька его, алхимик этот, капитан Пономаренко, пани Вершинская, фон Рихтер, мастер Берг. Про слуг я молчу, половины я и не видел. Или слуги все из местных?

– Половина не из местных, – покачал головой Кайсы. – Точно знаю, что охранников, конюха, повариху, двух матросов и горничную Мари Злотников с собой привез.

– Многовато получается подозреваемых. – Дмитрий проверил дверь на прочность, удовлетворенно кивнул. Осталось застеклить окно, и можно сказать, что миссия его на этом выполнена. – Кто из них?

– А вот ты этим и займись. Нам с Виктором на Стражевой Камень путь заказан, а ты там, считай, свой. Присмотрись, понаблюдай. Я бы начал с этого вашего профессора. – Кайсы нахмурился. – Личность он темная. Опять же один на прииске отчего-то ошивался.

– Фон Рихтер упырь, а не волколак, – усмехнулся Дмитрий. – Да и с чего бы ему вдруг становиться оборотнем?

– А с чего бы ему на целый год пропадать? – вопросом на вопрос ответил Кайсы. – Ты знаешь, где он был, с кем знакомства водил? Кто его… – Кайсы запнулся, посмотрел на Дмитрия как-то очень уж пристально, а потом махнул рукой, так и не договорив. – Короче, присмотрись там, – велел он сурово. – А про Августа дурного не думай, он, конечно, с великой придурью, но человек не злой, на такие мерзости неспособный. И девчонку свою порасспрашивай, только осторожно, вдруг она что-нибудь видела. И присмотри за ней, чтобы не повторилось то же, что этой ночью.

То же, что этой ночью, больше не повторится. Помутнение на них больше не найдет. А за Софьиным домом он, пожалуй, присмотрит. На всякий случай.

* * *

Кто придумал идею с пикником, Софья не знала, но подозревала, что глупость такая могла прийти в голову как Мари, которая в последнее время взяла себя в руки, если и пила, то украдкой, так и пани Вершинской, которая всячески старалась продемонстрировать свою значимость и незаменимость. Пикник должен был разрядить обстановку, отвлечь обитателей острова от ужаса, который творился за его пределами. Софья же мысленно называла это пиром во время чумы. Вместо того чтобы бить в набат, собирать облаву на волка, хоть как-то пытаться защитить людей, Злотников решил устроить пикник…

Мероприятие запланировали серьезное, с размахом. Пригласили градоначальника с супругой, деловых партнеров Злотникова и нескольких купцов, в том числе и Водовозова. Наверное, Злотников все не терял надежды решить вопрос с чернокаменскими приисками миром. Столы накрыли под огромным шатром на берегу, так, чтобы гостям были видны все красоты озера. Запланировали прогулки на лошадях и катание на катере. По этому случаю капитан Пономаренко вырядился в белоснежный китель, усы и бороду уложил с особенной тщательностью. Но все его старания не могли скрыть измятого, какого-то усталого лица и длинную царапину под левым глазом. На вопрос, что с ним приключилось, капитан отвечал с неизменной вежливой улыбкой, что споткнулся в темноте и налетел на платяной шкаф. Только вот Софья очень сомневалась, что шкаф этот находился в замке. У капитана имелись какие-то дела на берегу, за пределами острова.

По случаю предстоящей конной прогулки дамы вырядились в амазонки. Софья, у которой не было костюма, надеялась, что ее сия участь минет, но Злотников оказался удивительно предусмотрительным, когда утром Софья приплыла на остров, в комнате ее ждала малахитового цвета амазонка и кокетливая шляпка с фазаньим пером. Надо признаться, что наряд пришелся ей впору и сел идеально, вот только подарку такому Софья была не рада, здраво опасалась очередной истерики со стороны Мари.

Сама же Мари выбрала костюм жемчужно-серого цвета и шляпку с густой вуалью, которая должна была скрывать густые тени вокруг глаз. Судя по всему, албасты не собиралась оставлять ее в покое, а майстер Шварц ничем помочь не мог или не хотел.

Амазонка пани Вершинской была в равной степени прекрасной и жалкой. Дорогая ткань, золотое шитье с затейливым, но плохо читаемым из-за изрядной потертости гербом и при этом немодный крой, проплешины на тяжелом бархате и пожелтевшие от времени кружева – остатки былой роскоши… И сама она выглядела принцессой, потерявшей свое королевство, но не растерявшей ни воспоминаний, ни гонора, ни надежды. Софье было жаль управляющую. Все-таки ничто так не запутывает людей, как иллюзии. Пани Вершинская жила иллюзиями и уверенностью, что окружающие должны непременно эти иллюзии с ней разделить.

Злотников нарядился в дорогой костюм для верховой езды, который сидел на его ладной фигуре как влитой, но перещеголять фон Рихтера ему не удалось. На пикник тот явился в костюме для сафари с нелепым пробковым шлемом на голове. Наверное, он хотел произвести впечатление на пани Вершинскую, но откровенное восхищение, увы, читалось лишь во взгляде Раисы. Ее на пикник не позвали, и за происходящим она жадно наблюдала со стороны.

Мастер Берг и майстер Шварц явились в привычных своих одеяниях, один в белой, не слишком чистой рубахе, второй в черном костюме. Софье бы очень хотелось, чтобы на том список приглашенных и закончился, но желаниям ее не суждено было сбыться. Дмитрий Рудазов приплыл на остров в означенное время. Выглядел он вполне здоровым и от нарочито крепких объятий фон Рихтера даже не поморщился. На Софью он внимания не обращал, словно ее и не было. Не то чтобы это казалось обидным, к встрече этой Софья готовилась и даже настраивалась на неприятный разговор. Не случилось никакого разговора – вот это, пожалуй, в самом деле было обидно. Хотя участие в ее жизни Рудазов принимать не перестал, только участие это было незаметное, не требующее ответа. Он починил дверь и застеклил окно в доме, но поблагодарить его за заботу Софье не довелось. Да и не очень-то и хотелось.

А пикник между тем начался весело, с размахом. Столы ломились от угощений, шампанское лилось рекой, собравшихся на острове людей не интересовало ничего, кроме развлечений. Так Софье показалось в первый момент, а потом она начала замечать многозначительные взгляды, долгие приватные разговоры. Злотников даже во время застолья умудрялся вести дела, находить собственную выгоду. Состоялся у него разговор и с Водовозовым, судя по мрачному выражению лица, беседой Злотников остался недоволен.

Во время всеобщего веселья Софья старалась держаться в стороне и мысленно радовалась, что Злотников не заставил сына присутствовать на пикнике. Ильке бы здесь было скучно и муторно, так же, как и ей самой. Убежать бы, закрыться в собственной комнате, чтобы не видеть ничего и не слышать. Но ведь не позволят. Злотников, нащупав ее ахиллесову пяту, ясно дал понять, что от ее, Софьи, благоразумия во многом зависит Илькина спокойная жизнь. Он пока не переходил черту, с Софьей был предельно любезен, но в любезности его крылся тайный смысл. Хуже всего то, что она понимала: для Злотникова это всего лишь игра, ни влюбленности, ни привязанности к ней он не чувствует, просто привык к женскому вниманию и не терпит равнодушия, не может понять, как такое вообще возможно. И Мари привыкла, что ее красавец муж всегда в центре внимания, всегда окружен восхищенными взглядами. Каково ей видеть все это? Каково терпеть? Вот и сейчас из-под вуали она следит за тем, как Злотников наливает Софье шампанское и, словно бы невзначай, касается пальцами ее запястья. Мерзость…

А Рудазов тоже наблюдает, скользит по ним со Злотниковым равнодушным взглядом, но все замечает. Небось, думает сейчас о ней гадости. А что еще можно подумать после той ночи? Сама виновата, потерянного не вернешь, да и не слишком хочется. Пусть думает что хочет. Не ее это теперь дело.

Когда честная компания наелась и напилась, пришла пора для увеселений. Вот только на конную прогулку силы и желание остались не у многих. Гости предпочли катания на катере. Галдящей, возбужденной толпой они вслед за хлебосольным хозяином спустились к пристани. Оказалось, что Злотников сам собирается стать к штурвалу, что капитан Пономаренко ему для этого вовсе не нужен, и, по всей видимости, капитан этому был только рад. Софья видела, как он, раскурив свою неизменную трубку, скрылся в доме. Не поехали кататься и Мари с пани Вершинской. Мари присоединилась к майстеру Шварцу, а Эмма Витольдовна отправилась делать распоряжения прислуге.

Мастер Берг так и остался сидеть за столом. Он пил или привычно делал вид, что пьет, а сам внимательно наблюдал за происходящим. Ожидал увидеть что-то конкретное? Софья не знала и выяснять, что происходит, была не намерена. В голове ее родилась замечательная идея. Конная прогулка могла понравиться не только ей, но и Ильке.

До конюшни они с Илькой добрались никем не замеченные. Лошади, оседланные, с заплетенными в косы гривами, уже ожидали своих седоков. Только из желающих проехаться верхом, похоже, остались только Софья с Илькой. Оно и к лучшему!

В седле Софья держалась неплохо, в том была заслуга еще одного приятеля отца. Лошадку она выбрала самую спокойную, покладистую, посадила перед собой сияющего от предстоящей прогулки Ильку, легонько тронула пятками лошадиные бока. Кататься они решили подальше от дома, для этого направились вглубь острова, через луг к небольшому сосновому лесу. Софья планировала пересечь остров и, спустившись к воде, обогнуть его по периметру, а потом вернуться к конюшне. Лошадку они с Илькой не торопили, позволяли той скакать неспешной, игривой рысью, иногда останавливаться, чтобы сорвать травинку. До леса добрались довольно быстро. Стражевой Камень хоть и выглядел очень большим, но для конной прогулки расстояния тут были незначительные. В лесу Софья оказалась в первый раз, в этой дикой, лишенной человеческого внимания части острова раньше бывать ей не доводилось. Мощные кроны деревьев укрыли их с Илькой от солнца, терпко запахло смолой.

Лошадка забеспокоилась, когда они почти выехали из леса, впереди уже маячил обрывистый берег, и Софья подумала, что дорогу выбрала неудачную, к воде здесь спуститься не выйдет, придется искать более пологий спуск, и было бы лучше спешиться… Подумать подумала, но осуществить задуманное не успела: лошадка, до этого смирная, вдруг испуганно заржала и встала на дыбы. В седле Софья удержалась лишь чудом и чудом же удержала от падения Ильку. Вот только на большее ее не хватило – лошадь понесла. Она летела, не разбирая дороги, взбрыкивая задними ногами, всхрапывая, в одночасье обезумев.

– Илька, держись!

Софья натянула удила, пытаясь остановить эту сумасшедшую скачку. Безуспешно! Стремительно и неминуемо они неслись к обрыву, и уже ничто – сейчас, на самом краю, она осознавала это особенно ясно – не могло их спасти. Не нашелся бы смельчак, рискнувший стать на пути у обезумевшей лошади. Илька вцепился в лошадиную гриву, закричал отчаянно и громко. Бедный мальчик… Софья тоже закричала, но не от страха, а от отчаяния, и упустила момент, когда наперерез им метнулась стремительная тень, через мгновение превратившаяся во всадника на рослом вороном жеребце. А еще через мгновение всадник схватил их лошадь за повод, потянул. Софья видела, как вздулись жилы на его загорелых руках, услышала, как жалобно заржала, а потом и вовсе захрапела лошадь. Они мчались так, бок о бок, еще несколько мгновений, но дикая их скачка замедлялась с каждым шагом, по крутой дуге уходила от обрыва. Наконец лошадь подчинилась, встала, словно вкопанная, и Соня с Илькой едва не вылетели из седла. Удержались лишь чудом. Впрочем, чем еще, кроме как чудом, было их спасение!

А всадник уже спрыгнул на землю, намотал на кулак повод, словно бы одной только своей человеческой силой мог удержать на месте ошалевшее от страха животное. Оказалось, что мог. И лошадь, подчиняясь, склонила голову, роняя на траву кровавую пену, косясь на человека испуганно и обреченно. Вороной жеребец тоже нервничал, гарцевал поблизости, прядал ушами и скалил крепкие зубы, а человек, казалось, не замечал ничего вокруг.

– Все хорошо, – сказал он севшим, осипшим каким-то голосом. – Софья, все в порядке.

– Рудазов, вы… – Она прижимала к себе Ильку, пятилась подальше и от лошади, к которой у нее не осталось доверия, и от Рудазова, который в этот самый момент был на себя непохож: столько ярости, столько огня сверкало в его взгляде, а вздувшиеся вены теперь змеились не только по рукам, но и по шее, пульсировали на лбу и висках. Ярость эту и силищу чувствовала не только она, но и лошади. Чувствовали и боялись. Софья тоже боялась этого нового, незнакомого ей Рудазова. Рука уже сама собой нащупала под амазонкой нож с костяной рукоятью, таким жутким, таким нереальным было это чувство. Словно бы в жаркий летний день под сенью леса она повстречалась не со старым знакомцем, с которым совсем недавно делила постель, а с неживой албасты… – Рудазов, что с вами?..

Он не ответил, рухнул на землю едва ли не под копыта гарцующих лошадей, сжал виски руками, закричал криком, который больше походил на звериный рык. В этом крике-рыке было столько боли, что Софья вмиг забыла о собственном страхе, схватила Ильку за плечи, велела стоять смирно, а сама бросилась к Рудазову. Лошади, почувствовав волю, тут же сорвались в галоп, скрылись в тени леса.

Рудазов лежал неподвижно, больше не кричал, но в этом его молчании, в неподвижности было что-то еще более страшное, чем в крике.

– Рудазов! – Софья упала перед ним на колени, схватила за жилистые запястья, пытаясь разжать его руки. – Рудазов, что с вами?

А он отворачивался, она слышала, как скрежещут его зубы, видела, как сводит судорогой, выворачивает его пальцы.

– Уходите. Немедленно… – не сказал, а прохрипел, перемалывая слова в мелкую крошку.

Куда она могла уйти? Как?! И бросить его одного вот такого – беспомощного, искореженного болью?..

– Дмитрий. Дима… Что я могу…

Он не дал ей договорить, всего лишь дернул плечом, и она отлетела в сторону, больно стукнулась головой о выпирающий из земли корень…

– Уходи! И мальчика уводи! – В полумраке леса ей вдруг почудилось, что глаза его полыхнули холодным серебряным огнем. Конечно, показалось, потому что в тот же момент он зажмурился, а из ноздрей его хлынула кровь.

Всхлипнул Илька, а потом за спиной Сони послышался голос Евдокии:

– Не бойся, Илька. Это всего лишь кровь. А ты, Софья, успокойся, возьми себя в руки.

Не могла она взять себя в руки, потому что видела – Рудазову плохо, смертельно плохо. И в состоянии этом она винила себя. Он спасал их с Илькой от верной гибели, и в нем самом что-то сломалось.

– Что с ним? – спросила она, не оборачиваясь к Евдокии, подползая к Рудазову, снова пытаясь удержать его руки.

– Не знаю. – Возле Рудазова Евдокия оказалась раньше ее, провела полупрозрачной ладонью по его растрепанным, слипшимся от пота волосам, коснулась стекающей по подбородку кровавой дорожки и нахмурилась, а потом спросила: – Нож при тебе?

– Какой нож?..

– Тот, что ты нашла в тайнике. Он с тобой?

– Со мной. – Нож она доставала трясущимися руками. – Вот он.

– Режь, – велела Евдокия.

– Как… режь? Кого?..

– Его. – Евдокия кивнула на извивающегося на земле, скрежещущего зубами Рудазова. – Режь так, чтобы кровь пошла. Лучше рядом с раной.

– Не могу. – Она замотала головой. Дикость какая – резать живого человека! – Зачем?

– Хочешь ему помочь? Тогда режь! И глубоко, не жалей. На нем теперь раны быстро заживать будут.

Она не шутила, эта призрачная женщина. И навредить Рудазову не хотела. Наоборот, она пыталась помочь, пусть даже вот таким диким, нелепым способом. И Софья решилась.

– Дмитрий… – прошептала она Рудазову на самое ухо. – Дима, я тебе сейчас сделаю больно, но потом станет легче. Можно? – Она сама не верила своим словам, а он вдруг поверил, кивнул, соглашаясь.

– Режь! – велела Евдокия. – Больнее, чем есть, ему уже не будет, не бойся.

И Софья, крепко сжав зубы, чтобы не закричать, задрала на Рудазове рубаху, прочертила кровавую полосу поперек его груди – глубокую, длинную. И рука не дрогнула. Даже когда, соприкоснувшись с серебром клинка, кровь закипела, зашипела, точно кислота, а Рудазов совершенно по-звериному зарычал.

И почти сразу же все закончилось. Тело, еще мгновение назад бившееся в судорогах, обмякло, разжались пальцы, оставляя на ладонях следы от ногтей, попрятались вены. Софья всхлипнула, совсем как недавно Илька, прижалась ухом к груди Рудазова, прислушиваясь к биению его сердца. Сердце билось ровно и размеренно – живой! Точно живой, мертвый бы не стал гладить ее по голове, успокаивать.

– Не плачь, Соня.

– Значит, опять Соня? – спросила она и снова всхлипнула.

– Помутнение какое-то на меня нашло. – Он пытался шутить, но руку не убрал, гладил по волосам ласково, бережно.

– Точно помутнение. – Все-таки она заглянула ему в глаза, самые обычные, человеческие. – Ты нам жизнь спас.

– А ты мне. Кажется. – Придерживая Софью за плечи, он сел, потряс головой, словно бы стряхивая наваждение, сказал растерянно: – Не понимаю, что на меня нашло. Не помню ничего толком. Увидел, что вы с Илькой на конюшню пошли, решил следом…

– Зачем?

– Просто так, присмотреть. – Он подмигнул Ильке, спросил: – Напугал я тебя, малец?

– Меня – нет. – Илька расправил плечи. – Ее вот напугал. И лошадей. Они от тебя убежали.

– Странно. – Рудазов усмехнулся. – Лошади меня обычно любят.

– Меня тоже. – Софья спрятала нож в складках платья. – А тут лошадка наша понесла ни с того ни с сего. Она испугалась. Чего она испугалась?..

Рудазов не ответил, вместо этого снова погладил ее по голове. Бережно так погладил, словно она была сделана из хрусталя.

– Ты лошадь остановил. Просто поймал поводья и тянул. Мне показалось, она сейчас упадет на землю, что ты свалишь ее.

– Какой я, однако, отчаянный. Лошадей на скаку останавливаю… – Дмитрий продолжал улыбаться, но во взгляде его читалась тревога. А рана от ножа уже запеклась, и Софье показалось, что начала даже затягиваться. – Мой жеребец тоже нервничал, норов начал показывать сразу, как только я на него сел, а вот по-настоящему испугался, когда въехали в лес.

– Там был кто-то, – сказал вдруг Илька.

– Где? – в один голос спросили они с Рудазовым.

– В кустах. Я видел перед тем, как лошадь понесла, там кто-то прятался.

– Зверь? – Рудазов подобрался, и под кожей снова выступили исчезнувшие было вены. – Ты видел зверя?

– Не знаю. – Илька растерянно пожал плечами. – Мне показалось, что это был человек, но разглядеть толком я не успел. А у тебя такая силища! – вздохнул он уважительно и тут же добавил: – И глаза светились.

– Глаза, говоришь, светились? – переспросил Рудазов и осторожно потрогал свою рану.

– Белым таким светом, точно луна.

– Правда? – Рудазов посмотрел на Софью, и во взгляде его ей почудился страх, по-мальчишески беспомощный.

– Тебе было очень плохо. – От прямого ответа она ушла, носовым платком принялась стирать с его лица кровь.

– Это я помню. И способ для лечения ты выбрала удивительный. – Рудазов снова взглянул на след от ножа.

– Главное, что действенный. – Как она могла рассказать ему про Евдокию?! Поверил бы он ей? Не счел бы сумасшедшей? Не поэтому ли Евдокия исчезла, предоставила Софье право разбираться в случившемся самой? – Как ты себя чувствуешь? – Лучший способ уйти от неудобных расспросов – самой начать задавать вопросы.

– Хорошо… кажется, – говорил Рудазов неуверенно, задумчиво, хоть и выглядел многим лучше, чем пару минут назад. – Мне бы еще понять, что за чертовщина со мной приключилась.

Ей бы тоже понять. Но на раздумья нет времени, нужно возвращаться в поместье, пока их не хватились и не начали искать.

А Рудазов уже встал на ноги, помог подняться ей, сказал рассеянно:

– Лошади до конюшни раньше нашего доберутся.

– Скажем как есть. Наша лошадь понесла, а ты пытался ее остановить и поранился.

На самом деле, не так все было, но про светящиеся глаза и нечеловеческую силу вряд ли кто поверит. Вот Рудазов и сам не верит. Да и она, если честно, тоже. Показалось со страху.

Он молча кивнул, но руку Софьину из своей не выпустил. Наверное, это что-то значило, вот только она еще не знала, что именно.

Их отсутствие осталось незамеченным, гости еще не вернулись с прогулки по озеру, так что объяснять никому ничего не пришлось. Если только конюху.

Лошади оказались уже в своих стойлах и выглядели вполне спокойными.

– Прибежали вот, – сказал конюх и глянул на Софью с Рудазовым искоса.

– Наша с Илькой лошадь понесла. – Обманывать его Софья не стала. – Чего-то испугалась. Если бы не господин Рудазов, не знаю, что бы с нами стало.

– Понесла. – Конюх задумчиво поскреб бороду. – Что-то они в последнее время пугливые стали. Все как одна. Особливо по ночам. Ржут, мечутся в стойлах.

– С чего это, как думаете? – спросил Рудазов. – Когда обычно лошади себя так ведут?

– Когда зверя чуют. Волка там или медведя. Да только откуда на острове волки? Зимой-то оно ладно, могли по льду прийти, было такое дело, но сейчас лето, а лошади сами не свои.

– И давно? – Рудазов взъерошил волосы, поморщился. Наверное, боль, которой он мучился в лесу, прошла еще не окончательно.

– Да вот как хозяин вернулся, так и началось. Когда дом пустой стоял, спокойно все было. Да и лошади у меня смирные, обученные, они без лишней надобности пугаться не станут, а тут, не поверите, уже которую ночь с ними ночую, успокаиваю.

– И не видели ничего подозрительного?

Софья глянула на Рудазова удивленно – о чем это он?

– Вы про волколака, барин? – спросил конюх осторожно, но по выражению его лица было видно, что сам он возможность такую не исключает.

– Про волка, – уточнил Рудазов так же осторожно.

– Так мы ж на острове, посеред воды, а волколак в Чернокаменске и на приисках бесчинствует, – однако в голосе конюха слышались сомнения. – И лошадки, опять же, живы-здоровы. Неужто этот изверг бы мимо прошел и не порвал скотинку?

– Так вы же конюшню, наверное, на замок запираете.

Софья все еще не понимала, к чему этот странный разговор. Каким образом зверь мог очутиться на острове? Да и не зверь напугал их лошадь, Илька видел человека. Или Ильке тоже показалось со страху?

– Запираю, – конюх отчего-то торопливо перекрестился, – от греха подальше.

– Говорите, сами с лошадьми ночуете, так, может, видели или слышали что-нибудь подозрительное? Вы, любезный, не бойтесь, расскажите нам все как есть. Знаете ли, мы с Софьей Петровной с той тварью дважды встречались, нас уже ничем не удивишь. А вот понять, что происходит, очень бы хотелось.

Конюх долго молчал, словно бы собирался с духом, а потом заговорил:

– Сам я зверя не видел, врать не буду. Но, когда в первый раз лошадки мои заволновались, я поблизости был, поэтому вышел посмотреть, что творится.

– И что увидели? Может быть, следы? – спросила уже Софья. Вспомнилось вдруг, как они с Рудазовым искали волчьи следы.

– Не было следов. Если вы, милая барышня, о звериных следах. Но кое-кого я все-таки видел.

– Кого же? – спросил Рудазов.

– Колдуна. – Конюх сплюнул себе под ноги. – Того, что с хозяйкой приехал. Крался к дому, как тать. У меня аж сердце от страху зашлось. – Он снова перекрестился. – А лошадки после того успокоились и до самого утра уже смирно стояли.

– А больше ничего необычного не видели? – Дмитрий крепко сжал Софьину руку. – Когда следующий раз лошади волноваться начинали?

– Не видел. Я, барин, вам как на духу скажу, мне самому страшно. Кума моего этот… волколак третьего дня в клочья порвал, осиротил трех деток сразу. Так что смелости моей нынче хватает только на то, чтобы конюшню на ночь на все замки запирать. А во двор я до рассвета носа не кажу. Мне так спокойнее. А вы, барин, к колдуну этому иноземному присмотритесь. Как появился он на острове, так и началось все.

– Думаете, это майстер Шварц – оборотень? – спросила Софья и сама же собственному вопросу удивилась, словно бы поверила, что оборотни существуют.

– Волколак. – Конюх снова перекрестился, а потом добавил уже шепотом: – Уезжали бы вы отсюдова. Молодые ж еще…

* * *

Как бы Дмитрий ни старался привести себя в божеский вид, но один человек все же оказался наблюдательным.

– А что это у вас на рубашке, господин Рудазов? Никак кровь? – спросил капитан, который за время их отсутствия так и просидел в своем кресле с погасшей трубкой в зубах.

– И в самом деле. – Дмитрий глянул на свою рубашку, заметил крошечное бурое пятнышко. – На прогулке кровь носом пошла. Слабые сосуды.

Сосуды у него были крепкие, и казусов таких с ним никогда раньше не случалось. Что это было в лесу? Падучая?.. От таких невеселых мыслей сделалось нехорошо, на лбу выступила испарина, и он торопливо стер ее ладонью.

А капитан Пономаренко понимающе кивнул, вопросов больше задавать не стал, но посмотрел как-то уж больно пристально. Или Дмитрию это просто показалось?

Софья, прежде чем вернуться к гостям, отвела Ильку в его комнату, а когда спускалась по лестнице, ее перехватил мастер Берг, взял под руку неожиданно галантным жестом, заговорил так тихо, что Дмитрий, как ни напрягал слух, а расслышать ничего не смог. Почти ничего… Мастер Берг спрашивал у Софьи, не разговаривала ли она с Евдокией. И вопрос этот был более чем странен, принимая во внимание, что Евдокия умерла… Или речь шла о какой-то другой Евдокии? Дмитрий не знал, но непременно намеревался Софью об этом расспросить, потому что там, в лесу, в своем полубредовом состоянии тоже слышал это имя. И, кажется, женский голос, с которым разговаривала Софья. Было ли это бредом? После того, что он узнал от Кайсы и Виктора, удивляться уже ничему не приходилось. Решено, он поговорит с Софьей этим же вечером! Проводит ее до дому и поговорит.

Вот только поговорить им не довелось. Мари перебрала с шампанским, устроила некрасивую сцену со скандалом и битьем посуды. Хорошо, что гости уже были на пристани, собирались возвращаться домой. Капитан Пономаренко занял свое место на капитанском мостике, терпеливо ждал, когда уляжется всеобщая суета и возбужденные, изрядно пьяные гости взойдут на борт. Вид у него был сосредоточенный и значительный. Дмитрию показалось, что, только очутившись вне суши, капитан живет настоящей жизнью, не имеющей ничего общего с той полудремой, в которой он пребывает все остальное время.

Мари же пришлось уговаривать и почти силой уводить из гостиной. Она кричала, отбивалась, и вид у нее был совершенно безумный. Как на беду, куда-то пропала пани Вершинская. И в ее отсутствие вдруг оказалось, что все в доме пошло вразнос, лишившись жесткого управления, слуги то ли растерялись, то ли распустились. Чтобы восстановить порядок, понадобилась Софья. Об этом ее попросил Злотников, и то, как он попросил, как смотрел на нее при этом, Дмитрию очень не понравилось. Снова нахлынула белая волна, как тогда, в лесу, захотелось крушить все, что окажется на его пути.

На пути оказалась Софья. Взяла за руку, заглянула в глаза, сказала мягко:

– Я останусь, Дмитрий. Видишь, что тут творится? Заодно и за Илькой присмотрю.

– Нам надо поговорить, – все-таки ему удалось выдавить из себя не яростный рык, а нормальные человеческие слова. – Соня, мне нужно тебе кое-что сказать. – Он сам не знал, что станет говорить, просто чувствовал необходимость этого разговора.

– Мы поговорим. – Она кивнула и руку его погладила так, что вся ярость, все его смятение схлынули, откатились, уносимые той самой белой волной.

– От тебя пахнет молоком, – проговорил он вместо того, чтобы сказать что-то важное, настоящее.

А она вдруг смутилась, покраснела:

– Это Илька пил. Не допил… и вот я…

– И ты допила.

– Да, давно. Странно, что ты… – Она не договорила, улыбнулась чуть виновато, добавила: – Дмитрий, мне пора.

Он кивнул. Нет, не понимающе – скорее, протестующе. Так вот странно у него получилось.

– Береги себя. Не выходи из комнаты ночью. Обещай!

– Обещаю. – Софья тоже кивнула. – И ты обещай…

Конечно, он пообещал. Сейчас, взвинченный, еще не утративший кураж, он не боялся ни черта, ни дьявола, ни… оборотня.

Не знал Дмитрий Рудазов только одного, какой странной, какой невероятной выдастся эта ночь…

До города он добрался без приключений, считай, еще по свету, тут же улегся спать, рухнул в постель, словно подкошенный, и почти сразу же провалился в глубокий сон.

…Ему снился лес – густой, дикий, неласковый к чужакам. Но в лесу этом он не был чужаком, он знал каждую тропку, слышал каждую пичугу, чуял след каждого зверя. Звери были слабыми, куда слабее его. И осознание того, что во всем лесу нет существа, страшнее и опаснее, чем он, пьянило. Он рвался вперед, не обращая внимания ни на звуки, ни на запахи, мчался по специально для него вымощенной лунной дорожке, пока не очутился на краю обрыва перед еще не вошедшей в полную силу луной. Когти вспороли землю, голова запрокинулась вверх – к луне, к хороводу звезд…

… А потом голове вдруг сделалось больно, словно кто-то дернул его за загривок, опрокинул на спину. Дмитрий оскалился, зарычал и… проснулся.

Над головой и в самом деле было ночное небо, с нарождающейся луной и хороводом звезд, таких близких, что только руку протяни. Дмитрий потянул и удивился, что это и в самом деле рука, а не волчья лапа, таким ярким, таким удивительно реалистичным был его сон. Вот только уснул он в своей постели, а проснулся… Где же он проснулся?

– Очухался, – послышался в темноте голос Кайсы.

– Зачем ты его ударил? – А это, кажется, мастер Берг. Мастер Берг, который никогда не покидал острова…

– А как иначе было его остановить? – В горло, под кадыком, уперлось острое жало ножа. – Эй, ты как? – спросил Кайсы и легонько надавил на рукоять.

– Уберите, – прохрипел Дмитрий. – Уберите, пока я не сломал вам руку.

Он ведь и в самом деле мог сломать. Для этого в нем было достаточно и силы, и ярости.

– Обещай не дурить, – произнес Кайсы спокойно, но нож все-таки убрал.

Рудазов и не собирался дурить, для начала ему нужно было понять, где он очутился.

– Ты во дворе Софьиного дома, Дмитрий, – а это уже голос Виктора. И этот здесь. – Ты ломился к ней, едва снова дверь с петель не снес.

Он ломился? Едва не снес дверь?..

Дмитрий сел, встряхнулся, и в голове тут же загудело. Пришлось сжать ее руками.

– Это я тебя приложил, – сказал Кайсы. – По-другому тебя было не угомонить. Другу своему вон чуть руку не сломал. Он с тобой пытался по-хорошему.

Виктор и в самом деле придерживал левую руку правой, а на скуле его расцветал кровоподтек.

– Это тоже я? – спросил Дмитрий, уже заранее зная ответ.

Виктор молча кивнул. Кивок этот можно было расценить как прощение, вот только во взгляде друга было что-то… Страх? Жалость?

– Что происходит? – спросил Дмитрий требовательно и встал на ноги.

– Вот это мы и пытаемся понять, – сказал мастер Берг. – Как ты себя чувствуешь? – На удивление, от него совсем не пахло вином, хотя Дмитрий помнил, как архитектор пил за обедом. Или не пил, просто притворялся?

– Как я себя чувствую? – Он зажмурился, прислушиваясь к себе. – Странно.

– Сил прибыло? – Кайсы крепко сжал его подбородок, заглянул в глаза.

– Прибыло. – Дмитрий снова мотнул головой, освобождаясь от хватки.

– Еще что необычное чувствуешь? Девчонка твоя сказала, у тебя кровь носом шла и глаза серебром светились.

– Кому сказала?

– Мне, – усмехнулся мастер Берг, – по-родственному. Волнуется она за тебя. Вот попросила присмотреть.

– Присмотрели? – Дмитрий потер затылок.

– Едва не опоздали. Но то, что увидели, и взаправду необычно. Да ты не морщись, к необычному нам тут всем не привыкать. И не такое видали.

– И что вы видали? – спросил и сам испугался ответа.

– Ну, глаза твои и в самом деле светятся в темноте. – Мастер Берг отступил на шаг, будто бы боялся его, Дмитрия. – И сила в тебе появилась нечеловеческая.

– Нечеловеческая – это как? – Еще один опасный вопрос. Вероятно, не так уж и нужен на него ответ.

– Звериная, – вместо мастера Берга ответил Кайсы. – И никто из нас не понимает пока, что это все значит.

– Вы думаете, это из-за того, что та тварь меня порвала?.. Это зараза какая-то?..

– Зараза. – Кайсы задумчиво кивнул, а потом велел: – Вставай, со мной пойдешь!

– Куда? – Никуда он не собирался идти. Что еще за глупости!

– В тайгу, к шаману.

В тайгу к шаману – это уже не глупость, это сущая дикость! Что ему, просвещенному человеку, делать в тайге посреди ночи?

– Если останешься, если оставишь все как есть, можешь навредить. Очень сильно навредить.

– Кому?

– Девчонке своей. Ты ведь к ней в дом рвался. Зачем, спрашивается?

Он не знал зачем. Ровным счетом ничего не понимал.

– Молчишь? Мы втроем тебя одного остановить не могли, ты озверевший был. Вот и скажи мне, что бы случилось, если бы она ночевала дома? Если бы дверь тебе открыла?

Что было бы? Думать об этом Дмитрий не просто не хотел – боялся.

– Так ты идешь? Времени у нас в обрез.

Конечно, он пошел. Умел этот странный мариец находить верные слова, умел давить на самое больное.

Шли долго, и всю дорогу Кайсы молчал, от вопросов Дмитрия не отмахивался, просто не отвечал, лишь поглядывал искоса и держался чуть в стороне, словно бы чего-то опасался. Чего? Нападения?

Кайсы заговорил, когда Дмитрий уже ни на что не надеялся и всерьез начал жалеть о принятом решении.

– Он скоро придет, – сказал мариец шепотом и взял его за руку. Хватка его оказалась стальной. – Стой!

Они замерли, прислушиваясь, всматриваясь в темноту. Дмитрий услышал шамана первым. Тихий, едва различимый шорох, больше похожий на дуновение ветерка, запах прогорклого жира и крови. Горло сдавило судорогой, чтобы не поддаться слабости, он тронул Кайсы за плечо, шепнул:

– Здесь кто-то есть.

Кайсы глянул на него недоверчиво, но из рукава его тут же вынырнуло жало ножа. А тот, кого скорее почуял, чем услышал Дмитрий, выступил из темноты. Это был старик, древний, высушенный годами, скрюченный, несмотря на жару, одетый в звериные шкуры и странную шапку, украшенную перьями. Он опирался на посох, но двигался на удивление плавно и бесшумно. Завидев старика, Кайсы шагнул вперед, поклонился, сказал, что-то на непонятном языке. Старик ответил, а потом поманил Дмитрия скрюченным пальцем.

– Иди, – велел Кайсы и подтолкнул в спину. – Не бойся.

Рудазов не боялся, не видел в старом шамане никакой опасности. А зря…

Старик, который вдруг распрямился и ростом стал едва ли не выше его самого, заглянул Дмитрию в глаза, шепнул что-то непонятное и положил ладони ему на плечо. Тяжесть этих немощных с виду ладоней оказалась такова, что Дмитрий не выдержал, упал на колени, уперся руками в землю, задышал часто, с присвистом. А шаман уже сжал его виски, сдавил так, что показалось, еще чуть-чуть – и голова треснет, как перезревший арбуз. Дмитрий зарычал, попытался вырваться, но шаман держал крепко, глазищами своими черными заглядывал в самую душу, говорил, говорил… Слова, непонятные, чужие, кровавыми каплями падали на землю, прорастали колючими цветами, обвивали ноги, руки, лицо, огненными шипами вспарывали кожу и мышцы, причиняли невыносимую боль. Дмитрий не выдержал, закричал. Он кричал, захлебывался от боли, молил о пощаде, а над притихшим лесом плыл тоскливый волчий вой…

* * *

Порог дома, в котором они с Евдокией жили так счастливо, Август переступил не без душевного трепета. Евдокия его не винила за то, что он забросил дом, оставил медленно умирать без хозяйской ласки, он сам себя винил. Поэтому по пестрым половикам шел осторожно, на цыпочках.

– Перестань уже, Август. – Евдокия появилась внезапно. Он до сих пор не привык к тому, что его любимая жена нынче может вот так… как албасты. Наверное, поэтому вздрогнул. А потом сердце наполнилось таким безграничным счастьем, что стало тяжко дышать.

– Дуня… – Он опустился на лавку, рядом со своей мертвой женой, хотел было обнять, но убрал руку. Не получались у них нынче объятья. Но ничего, главное – она здесь, с ним.

– С тобой, с тобой. – Она и живая-то умела его мысли читать, что же говорить о ней нынешней. – Виктор к себе ушел?

– Ушел. Побоялся своих надолго одних оставлять. Трофим сейчас в Перми, за Анечкой присматривает, так что Виктор сейчас один у них мужик.

– Хорошо, что ушел. – Евдокия улыбнулась. – Довольно с него бед. А что с другим мальчишкой?

– Ты про Дмитрия? Я Кайсы передал то, что ты мне рассказала, про глаза светящиеся и то, как его там, на острове, корежило. Кайсы это все очень не понравилось. Ему многое не нравилось с того самого дня, как на мальчишку зверь напал, но разве ж с него слово вытянешь?

– Кайсы такой… – Евдокия понимающе усмехнулась, провела ладонью над скатертью, словно бы разглаживая складки.

– Кайсы его в тайгу повел к шаману.

– Август… – Она вздохнула испуганно, заглянула в глаза. – Что вы удумали?

– Не бойся, убивать его никто не станет. Шаман попробует ему помочь.

Берг соврал. Впервые в жизни соврал любимой своей жене. Они с Кайсы решили, что, если не получится мальчишке помочь, если шаман скажет, что сделать ничего невозможно, Дмитрий умрет. Кайсы сможет подарить ему легкую смерть. Но как о таком сказать Евдокии? Простит ли она? Но и рисковать нельзя. Смерти множатся, что ни ночь – то покойник, что ни ночь – то осиротевшая семья.

– Не смейте его убивать, – велела Евдокия твердо. Значит, догадалась, но винить не стала. Пока не стала. – Он не виноват в том, что с ним случилось. Как не был виноват и Федя. Не мы себе судьбу выбираем, а она нас. Но бороться мы обязаны. За кого нам еще бороться, Август, как не за наших детей? – Она сказала это так, что сразу стало понятно: и Федора, и Виктора, и теперь вот Дмитрия она считает своими мальчиками. Такое у нее сердце, такая душа…

Кайсы появился на рассвете. Не один, а с Дмитрием, и Август вздохнул с великим облегчением. Если бы тот вернулся один, объяснение было бы только одно: у них ничего не вышло.

Бесчувственное тело Дмитрия мариец тащил на спине, как куль с мешком. И так же, как куль, бросил его прямо на пол, вздохнул с облегчением:

– Ох и тяжелый, щенок! Замаялся на своем горбу тащить, уже начал думать, что прирезать проще.

А потом Кайсы увидел Евдокию, распрямился, потирая поясницу, сказал с усмешкой:

– Что, скучно в Нижнем мире? – Голос его звучал обычно, ровно, почти равнодушно, но Август знал: встрече этой Кайсы рад.

– Не могу вас, непутевых, без присмотра оставить. – Евдокия тоже улыбнулась, погрозила Кайсы пальцем, а потом посмотрела на неподвижно лежащего Дмитрия, спросила: – Что с мальчиком?

Кайсы уселся на лавку рядом с ней, сбил на затылок свою косматую шапку, сказал устало:

– Все, как я и боялся. Он скоро обернется. Та тварь в живых никого не оставляет, на клочки всех рвет не просто так, а чтобы наверняка. А даже если и не на клочки, то после ее когтей никто не выживет. Такая у нее природа. И он бы умер, если бы не я, если бы не Полозова кровь. Я в рану серебра расплавленного плеснул. – В голосе Кайсы вдруг послышалась растерянность. – Жалко стало мальчишку, ничего другого не придумал. Вот, считай, серебро его от верной смерти и спасло.

– Оно всегда спасает. – Евдокия кивнула.

– От смерти спасло, а от того, что с ним теперь творится, выходит, не спасло, – продолжил Кайсы. – Другой бы на его месте помер, и все дела. А он не помер и теперь вот… оборачивается. Шаман сказал, такое очень редко случается. Оборотничество все больше по крови передается, но даже тогда далеко не всегда проявляется. Много чего случиться должно, чтобы человек в зверя перекидываться начал. А чтобы вот так, от раны, это странно.

– Что с ним теперь будет? – задала Евдокия вопрос, который боялся задать сам Август.

– Думаю, день-два, и он обернется. Кем в итоге станет, в кого превратится, даже шаман мне сказать не смог. Но, если обернется, снова человеком стать уже не сможет. Так и останется зверем. И что в зверином обличье станет делать, каких бед натворит, никто не знает.

– Хорошо. – Евдокия кивнула. Если сказанное ее и напугало, то вида она не подала. Вот такая сильная она была женщина! – Что мы можем для него сделать? Ведь что-то же можем?

– Можем. – Кайсы устало потер глаза, а потом посмотрел на Августа, сказал: – Мне нужен браслет. Любой, хоть Акима Петровича, хоть Федора. У тебя есть?

Вместо ответа Август встал, вышел в кладовку. Этот браслет он не решился забирать с собой на остров, надежно спрятал в доме Евдокии.

– Вот. – Он протянул браслет Кайсы, и тот удовлетворенно кивнул, подошел к Дмитрию, защелкнул на его запястье, сказал озабоченно: – Утром надо будет заклепать, чтобы наверняка.

– И что теперь будет? – спросил Август.

– А то же будет, что и с Федором. Сила останется, зов останется, а обернуться он с браслетом не сможет. Значит, в зверя никогда не превратится, проживет нормальную человеческую жизнь. Ну, почти нормальную. – Он усмехнулся. – Шаман сказал, что с серебром нам повезло, что серебра эти твари боятся как огня, что мальчишка по всем законам должен был от него помереть, да вот каким-то чудом не помер, и теперь есть надежда, что серебро зверя в нем и дальше сдержит.

– Сдержит, – произнесла Евдокия уверенно. – Серебро и не такое сдерживало, нам ли с вами не знать. Ты мне теперь другое скажи, – она посмотрела на Кайсы требовательно, – как эту тварь убить? Шаман знает?

– Знает. – Кайсы кивнул. – Ножом, что у Тайбека был. Нож этот специально для таких случаев и сделан, чтобы им всякую нечисть уничтожать. Вот только, – он замялся, – убивать перевертыша нужно, пока он в волчьей шкуре…

– А меня вот иной вопрос волнует, – сказал Август задумчиво, – как мы эту тварь выследим? Как узнаем, кто он в человечьем обличье?

– Как-нибудь выследим. – Кайсы достал свой нож, повертел в пальцах, проверяя баланс. – Сдается мне, девчонка нам в этом деле сможет поспособствовать. Это кто-то из тех, кто живет на Стражевом Камне, а она глазастая и внимательная. Поговорите с ней. Только не откладывайте, у меня уже руки чешутся твари этой зубастой брюхо вспороть. – Нож сорвался с его ладони, словно живой, вонзился в притолоку.

Евдокия посмотрела на него с укоризной, велела:

– Мальчика в кровать перенесите. Что он у вас на полу валяется!

– Перенеси, Август. – Кайсы выдернул нож, сунул обратно в ножны. – А я прогуляюсь, кое-какие свои соображения проверю.

– Какие такие соображения? – насторожился Август.

– Не нравится мне этот фон Рихтер. Ох как не нравится.

Кайсы ушел, не прощаясь, оставив их с Евдокией над мирно посапывающим мальчишкой, которому их стараниями так и не доведется обернуться зверем… Вот и еще одно доброе дело сделано. Заслужит ли он когда-нибудь прощение?..

* * *

Замок уснул быстро, как-то разом затих, затаился. Что снилось этой ночью каменной химере мастера Берга, Софья не знала, но чувствовала: сон этот тяжелый, мутный. А вот ей самой не спалось. После случившегося с Дмитрием неспокойно было на сердце. Мастер Берг обещал помочь, присмотреть за ним, и Софья знала – так оно и будет. Да только легче не становилось. А еще эти разговоры про оборотня… Верить в них не хотелось. Но ведь поверила она в албасты и в призрак Евдокии, так отчего же не поверить в оборотня? Тем более что тварь эту она видела собственными глазами.

Евдокия появилась в ее комнате в тот самый момент, когда Софья всматривалась в темноту за окном, сказала задумчиво:

– А капитан на остров так и не вернулся, остался в Чернокаменске. Или не в Чернокаменске…

– Думаете, это он? – спросила Софья, прикидывая в уме, мог ли капитан оказаться оборотнем.

Выходило, что почти каждый из обитателей острова мог. По ночам зверь рыскал в городе и окрестностях. А она сама, своими собственными глазами видела, как спускался в подземелье алхимик, как посреди ночи возвращалась с прогулки Раиса, как уплывал с острова капитан. Не исключено, что и пани Вершинская тоже исчезала по какой-то своей надобности. Ведь исчезла же она этим вечером. А фон Рихтера, по словам мастера Берга, в чем-то недобром подозревал Кайсы. Не ясно было, где проводили ночи Злотников и Мари. Впрочем, Мари, наверное, можно было сбросить со счетов: она едва ли не каждую ночь устраивала истерики, собирала у своей комнаты слуг. Были ли тому причиной визиты албасты или выпитое за ужином, Софья не знала, а узнать бы не помешало. Да и за пани Вершинской проследить, если уж на то пошло. Как бы то ни было, а кто-то из обитателей замка уплывал ночью с острова, чтобы появиться лишь под утро.

– Сама-то на кого думаешь? – спросила Евдокия.

– Не знаю пока. – Софья пожала плечами. – Странно все. – Она помолчала, а потом добавила: – И страшно…

Евдокия оставила Ильку уже глубокой ночью, заглянула в комнату так и не сомкнувшей глаз Софьи, сказала:

– Присмотри за мальчиком, а я в город наведаюсь, тоже присмотрю…

За кем она станет присматривать, Евдокия не сказала, Софья и сама догадалась.

Илька спал крепко, во сне не стонал и не вздрагивал. Наоборот, даже улыбался. И Софья рискнула на несколько минут оставить его одного. Все-таки должна быть и от нее хоть какая-то польза в этом странном расследовании. И если уж выдался случай переночевать в замке, нужно им воспользоваться. Тем более что и пора самая подходящая, предрассветная. Вдруг да и увидит она того, кто будет возвращаться на остров с ночной прогулки? Была у Софьи одна догадка, поэтому перед тем, как лечь спать, она пересчитала все лодки на пристани. Без катера получалось четыре лодки. Если кто-то с острова уплыл, сразу станет видно.

О том, что лодку запросто можно спрятать где-нибудь на берегу, Софья подумала лишь, оказавшись на пристани. Оборотень, или кем он там был на самом деле, отличался умом и хитростью, не стал бы рисковать понапрасну. А вот она рисковала, выйдя из дома одна.

Стоило лишь об этом подумать, как самым краешком глаза Софья увидела крадущуюся к замку тень. Она едва успела нырнуть в одну из лодок, как на освещенную луной дорожку вышла Раиса. Нянька брела тяжелой своей походкой, Софье показалось, что под накинутой на широкие ее плечи шалью виднеется мокрая ночная сорочка. Ноги Раисы были босы. Подумалось вдруг, что совсем не обязательно брать лодку тому, кто в волчьем обличье хорошо умеет плавать. Вспомнились слова конюха о том, что лошади на остров добрались вплавь. Выходит, что Раиса тоже добралась вплавь?..

Из укрытия своего Софья выбралась, лишь когда за нянькой закрылась дверь, огляделась по сторонам, отметила, что в одном из окон восточной башни горит свет, и тоже поспешила к дому. Внутри были те же мокрые следы, которые она уже видела раньше, вели они к комнате Раисы. Можно было возвращаться к Ильке, но, взбудораженная увиденным, Софья решила проверить еще одну свою догадку и по темному коридору прокралась к комнате Мари. Там за тяжелой дубовой дверью царила тишина. Мари либо спала, либо отсутствовала. Можно было уходить. Софья бы так и поступила, если бы в этот самый момент не скрипнули петли другой двери, ведущей в спальню Злотникова. Ей едва удалось вжаться в стенную нишу, даже дух не успела перевести, когда услышала страстный шепот и красноречивые звуки поцелуев. Разговаривали двое: Злотников и… пани Вершинская. Вот оно, оказывается, как бывает. Эмма Витольдовна добилась-таки внимания хозяина замка. И не только внимания, если посреди ночи выходит из его спальни. В самом деле, этот дом таит в себе очень много загадок. Сейчас одной стало меньше, Злотников и пани Вершинская – тайные любовники, не зря, выходит, переживала Мари…

К своей комнате пани Вершинская прошла летящей, танцующей какой-то походкой. Распущенные волосы, словно плащом, укрывали ее плечи, тихо шуршал подол ночной сорочки. Опьяненная счастьем, она нисколько не опасалась, что кто-нибудь может увидеть ее в таком непотребном виде.

И кое-кто увидел. Из кладовки, той, что показывал Софье Август Адамович, вынырнула тень, вжалась в стену, вытянула длинную шею, провожая взглядом пани Вершинскую. Черная химера приоткрыла еще одну свою тайну: майстер Шварц в курсе существования подземелий и тайных ходов. Что это могло значить, Софья не понимала. Наверняка она знала только одно: этой ночью в замке спал только Илька…

Под утро появилась Евдокия, посмотрела на мальчика, пальцем поманила Софью к окну. Хорошо, что она пришла, пусть узнает о том, что творится в доме. Может быть, поможет дельным советом. Евдокия выслушала рассказ о ночных приключениях очень внимательно, а потом сказала:

– С этим мы разберемся. Соня, я тоже должна рассказать тебе кое-что очень важное.

Этот рассказ больше походил на сказку. На страшную сказку, коль уж Дмитрий, к которому она – что греха таить! – как-то в одночасье прикипела всем сердцем, мог превратиться в оборотня, стать одной из ночных безжалостных тварей.

– Что думаешь? – Евдокия посмотрела на Соню с жалостью. – Что чувствуешь теперь, когда знаешь правду? Кто он для тебя теперь?

Кто? Софья закрыла глаза, замотала головой. Ничего не изменилось. Не исчезло никуда это народившееся темной ночью хрупкое чувство. Только стало больно и страшно. Не за себя – за него.

– Любишь его? – спросила Евдокия, и Соня кивнула. – Тогда сдюжишь. Вы оба сдюжите. Как-нибудь все утрясется. А с тварью этой мы справимся, обещаю.

В обещание ее Софья сразу поверила, улыбнулась в ответ на ласковую Евдокиину улыбку. Они сдюжат. Что им еще остается?..

* * *

Дмитрий очнулся от зудящей боли в руке. Не открывая глаз, нащупал на запястье что-то холодное, гладкое.

– Это браслет, – послышался над ухом голос мастера Берга. – Браслет из Полозовой крови. Не спрашивай, что это такое. Тебе важно знать, что отныне браслет этот тебе нельзя снимать ни при каких обстоятельствах.

Обстоятельства… Про обстоятельства он помнил. Как помнил про стальную хватку шамана и собственный похожий на вой крик. Глаза все-таки пришлось открыть. Оказалось, что он не посреди леса, а в Софьиной постели, и на руке его тот самый браслет из Полозовой крови, который нельзя снимать. А снять ох как хотелось! Кожа под браслетом зудела.

– Пройдет, – пообещал мастер Берг, – если выжил, когда Кайсы тебе серебро в рану залил, то и сейчас выживешь. Надо только заклепать, чтобы наверняка. – И тут же, совсем без перехода, продолжил: – Хочешь знать, что с тобой происходит?

Дмитрий знал. Шаман показал, наизнанку вывернул минувшей ночью всю его волчью суть. Волколак… перевертыш… оборотень… Хотел приключений и славы? Получи и не жалуйся, что не то получил!

– Значит, знаешь уже. – Мастер Берг удовлетворенно хмыкнул. – Уже легче, тогда дело за малым осталось. Софья тоже знает.

Дмитрий застонал… Одно дело – чувствовать себя жуткой тварью, и совсем другое – осознавать, что девушка, ради которой ты готов на все, тоже знает, что ты жуткая тварь.

– …И в обморок от этакого известия она не упала, – тем временем закончил мастер Берг. – Крепкая девчонка! Повезло тебе.

– Повезло?..

– Повезло, что женщина тебе досталась такая, как Софья. – Он вздохнул. – Не всякому так везет. А про суть свою звериную не думай, с этим, – заскорузлый палец указал на браслет, – в зверя ты не перекинешься. Просто не снимай его и все. Считай, что это тебе от судьбы такой подарок: сил прибавилось, раны заживают как на собаке, слух, нюх. Девица, опять же, тебя готова любить всяким, хоть с хвостом, хоть без оного. Одни только преимущества!

Мастер Берг похлопал Дмитрия по плечу, а он из всего сказанного запомнил только одно, что девица его готова любить всяким. Любить!

– Ты только единственное правило затверди. Оно легкое, не забудешь. Браслет тебе снимать нельзя. Потому что, если снимешь, обернешься, а обернувшись зверем, обратно человеком уже не станешь.

Новость эта была безрадостная, но Дмитрий не собирался по доброй воле оборачиваться. Не дурак же он, в самом деле!

Когда пришел Кайсы, Дмитрий уже успел умыться и размышлял, чем бы позавтракать: после ночных приключений есть ему хотелось очень сильно. Мариец глянул на Рудазова искоса, удовлетворенно хмыкнул, а потом сказал, обращаясь скорее к мастеру Бергу, чем к нему:

– Купца Водовозова сегодня ночью волколак порвал. Подстерег в лесу, когда тот возвращался от Злотникова, и все – поминай как звали.

– Повезло Злотникову. – Известие о смерти Водовозова мастер Берг воспринял спокойно, даже равнодушно.

– Это почему же? – не удержался от вопроса Дмитрий.

– Потому что теперь с Чернокаменским прииском вопрос, считай, решен. С водовозовской женушкой Злотников уж точно договорится.

– Не договорится. – Кайсы уселся на лавку, устало вытянул перед собой ноги. – Не зря я профессора подозревал, чуяло сердце неладное. Вот только правда оказалась иной. Фон Рихтер не волколак, но тот еще проходимец. Я все понять не мог, что он на Чернокаменке один делал, чего там шастал, ничего не боясь. А шастал, чтобы убедиться, что на водовозовском прииске и в самом деле можно алмазы добывать. Убедился, а как только убедился, так сразу к Водовозову и подкатил с предложением о покупке-продаже прииска, пообещал больше, чем Злотников, вот купец и уступил. Прииск он не продавал, потому как на Злотникова зуб имел, да и сам рассчитывал поживиться, но как зверь начал на Чернокаменке лютовать, испугался. А тут фон Рихтер со своим предложением. Третьего дня они подписали все бумаги. Теперь прииск принадлежит профессору, а уж что он дальше станет делать, я могу только догадываться. Но сдается мне, что прииск он себе не оставит. Возможно, предложит Злотникову по тройной цене.

– Отчего же? – возразил мастер Берг. – Фон Рихтер может из Чернокаменска уехать, отсидеться где-нибудь в столице, пока страсти здесь не утихнут, а потом вернуться.

– Нет. – Кайсы мотнул головой. – Не резон ему сейчас уезжать. Репутация у Злотникова известная, если водовозовский прииск без присмотра оставить, его непременно к рукам приберут. Не так, так этак. Фон Рихтеру сейчас выгоднее всего со Злотниковым поторговаться и уступить ему прииск. Я бы поспорил, что так оно и будет, но ходу мне на остров сейчас нет.

– Зато мне есть, – сказал Дмитрий и одернул рукав рубашки так, чтобы не было видно браслета.

– Не волнуйся, – жест его Кайсы понял правильно, – никто его не заметит. Такие вот у Полозовой крови свойства: видеть ее дано не каждому. Только давай-ка перед тем, как ты на остров отправишься, мы браслет заклепаем. Для надежности.

С браслетом возились недолго, Кайсы справился с этим в два счета, похлопал Дмитрия по плечу, а потом вдруг спросил:

– Что ты чувствуешь?

А тот и не знал, что чувствует, не пришло еще к нему осознание случившегося. Или просто мозг противился такому осознанию, не желал признавать, что суть его теперь вовсе не человеческая. Да и как можно такое признать, видевши все то, что натворила та страшная тварь! Он таким не станет. Никогда! Лучше уж умрет.

А Кайсы словно мысли его прочел:

– Не глупи, – произнес мариец неожиданно мягко. – Полозова кровь и не такое сдерживала. Уж поверь моему слову. Навидался я за свою жизнь всякого. Жить тебе, конечно, теперь придется с оглядкой, при такой-то силище. Но сила – это не немощь. С ней смириться завсегда проще. И из-за девчонки своей не переживай. Евдокия ей про твое нынешнее… затруднение все рассказала.

– Евдокия?.. – Дмитрий требовательно посмотрел на мастера Берга.

– Сложно все. – Тот неожиданно светло, по-мальчишески улыбнулся. – Но, коль уж ты в оборотня поверил, так и в призрака поверить тебе теперь легко будет.

– Призрака вашей жены? – А он, дурак, думал, что ничто его в этой жизни больше не удивит и не вышибет из седла.

– Я вас познакомлю. – Мастер Берг кивнул.

– И про албасты ему расскажи, – велел Кайсы. – А то, чего доброго, сунется к нему, а он знать не знает, что и такая нежить на свете существует.

– По дороге на остров все расскажу, – пообещал мастер Берг и велел: – Ну, пошли, что ли! Нам еще оборотня искать!

Август сдержал обещание, рассказал все по дороге. Дмитрий слушал и никак не мог понять, верить ли услышанному таким невероятным оно казалось. Призрак Евдокии, ведьма-албасты, древний змей, мертвый, пока мертво и замуровано в подземной пещере его серебряное сердце.

– Ты оборотень, – молчание его мастер Берг растолковал верно, – так ежели собственное существование ты не ставишь под сомнение, поверь и во все остальное. Греби к маяку, не надо, чтобы нас с тобой вместе видели. – Он помолчал, а потом добавил: – Может, я тебя прямо сейчас с ней познакомлю.

– С которой из них?

– С Евдокией, с моей любимой женой.

Вот только познакомиться Дмитрию довелось не с Евдокией, а с албасты. Девушка невиданной красоты сидела на поднимающемся из воды валуне и костяным гребнем расчесывала белые волосы, на онемевшего Дмитрия она посмотрела с кокетливой усмешкой, потянула воздух тонко вырезанными ноздрями, сказала:

– Кошки тебе мало, Август? Решил волка приручить? – Взгляд черных глаз остановился на браслете, а усмешка сделалась почти издевательской. – А это вместо ошейника? Думаете, удержит зверя серебро?

– А сама ты что думаешь? – вопросом на вопрос ответил мастер Берг.

– Время покажет. – Албасты пожала точеными плечами, принялась заплетать косу. Она плела, а волосы все не заканчивались, сворачивались белой змеей на ее коленях. Дмитрия замутило…

– Ну-ка… – Она поманила рукой, и лодка сама собой подплыла к валуну. Когда острый ноготь коснулся запястья Дмитрия чуть повыше браслета, он не отшатнулся, не почувствовал ничего особенного. А вот мастер Берг, наоборот, побледнел, процедил сквозь зубы:

– Не смей… Не трогай его…

– Не бойся. – Албасты улыбнулась, и Дмитрий увидел острые, словно заточенные зубы. – Человечьего в нем благодаря вашим стараниям все еще очень много, но он уже не совсем человек. Убить его одним лишь прикосновением я не смогу.

– А как сможете? – спросил Дмитрий, стараясь не отводить взгляда, смотреть прямо в бездонные глаза албасты.

– Смелый волчонок. – Она кивнула каким-то своим мыслям, спрятала гребень в складках платья. – Ты ведь меня не боишься.

– Почти не боюсь.

– Смелый и честный. Какая редкость по нынешним временам. – Коса соскользнула с ее коленей в воду, как живая, зазмеилась к лодке, и мастер Берг тут же огрел ее веслом.

Албасты засмеялась. Смех ее колокольчиком поплыл над озером.

– А вот ты боишься. Раньше-то, пока терять было нечего, не боялся ни меня, ни смерти, а теперь, как она вернулась, все изменилось. Правда?

Мастер Берг отвернулся.

– Не бойся, про договор наш я помню и слово свое сдержу, – сказала и исчезла, сползла с валуна серебряными струйками воды, растворилась в озере.

– Вот же… – буркнул себе под нос мастер Берг, а потом сказал: – Чего пялишься? К берегу плыви, а то мы так с тобой и до острова только к ночи доберемся!

Добрались они не к ночи, а к обеду. К замку шли порознь, чтобы не привлекать ненужного внимания. Зря опасались, внимание обитателей острова было занято другим. Из кабинета Злотникова доносились крики и ругань. Дмитрий разобрал два голоса: хозяина дома и фон Рихтера. В голосе Злотникова слышалась ярость, а в голосе профессора – чувство собственного превосходства. Значит, не ошибся Кайсы в своих предположениях, не успело остыть тело несчастного Водовозова, как эти двое уже принялись делить Чернокаменский прииск.

Капитан Пономаренко привычно дремал в своем кресле в гостиной, в ответ на приветствие Дмитрия он приоткрыл глаза, сказал многозначительно:

– Девятый вал…

И снова закрыл глаза. А Дмитрий подумал, что за капитаном тоже было бы нелишним присмотреть. Ведь за какой-то надобностью он уплывает с острова. И, уже проходя мимо, он вдруг почуял кислый, замаскированный ароматом табака запах перегара. Похоже, пила в этом доме не только Мари… Дмитрий замедлил шаг, а потом и вовсе уселся в соседнее кресло, спросил доверительным шепотом:

– Господин капитан, позвольте полюбопытствовать, куда вы уплываете по ночам?

Может, это и была глупая идея, спрашивать человека вот так, прямо в лоб, но обострившиеся почти до невыносимого состояния чувства подначивали – спроси!

– Куда уплываю? – Капитан Пономаренко посмотрел прямо ему в глаза, и как-то сразу стало ясно, что за идеально сидящим кителем, за тщательно уложенной бородой и неразлучной трубкой прячется смертельно уставший, потерявший себя человек. – Вы, Дмитрий Евгеньевич, работу свою любите? – спросил он вдруг и сам же себе ответил: – Вижу, что любите, иначе бы просиживали штаны в столичных кабинетах, а не отправились в эту глушь. Вот и я люблю. Любил… Море – вся моя жизнь, я ж не старый еще, мне служить да служить. Если бы…

– Если бы что?

– Если бы не вот это. – Капитан Пономаренко поддернул брючину и постучал себя кулаком по голени. Стук получился звонкий, как по дереву. Впрочем, нет, это и был стук по дереву, по деревянному протезу. Капитан был не просто хром, у него недоставло правой ноги… – И не спрашивайте, почему так случилось, не хочу вспоминать. Одно могу сказать, что по глупости. Вот по глупости своей я и оказался в одночасье на суше. Я, человек, который без моря себя не мыслил. Думал, все, конец мне пришел. Нет, не смирился – запил. Осуждаете? – Он одернул брючину, притопнул деревянной своей ногой.

– Кто я такой, чтобы вас осуждать?

– Не знаю, где бы я сейчас был, если бы не господин Злотников. – Капитан его словно бы и не слышал. – Видите, какой он? Ему все самое лучшее подавай. И капитана для своего катера он искал непременно с морской выучкой, такого, как я. Увечье мое его даже не смутило. Предложил работу. А я в предложении этом увидел для себя еще один шанс, подумал, какая разница, пресная вода или соленая, лишь бы вода. А оказалось, разница есть. – Он крепко прикусил мундштук своей трубки. – Есть разница и где служить, и на кого служить, – в голосе его послышалась горечь. – Вот вы спрашивали, куда я по ночам с острова уплываю, так я вам отвечу – в город, в кабак. Пью там, пока заведение не закроется, а под утро возвращаюсь сюда, в замок. Спросите, отчего же тут не напьюсь, и на это отвечу. Стыдно мне, Дмитрий Евгеньевич. Еще не весь свой стыд я растерял да продал. Кое-что осталось. Стыд остался, а силы воли, чтобы со слабостью своей справиться, нет. Ну как, ответил я на ваш вопрос?

Дмитрий кивнул. Ответ он и в самом деле получил исчерпывающий. Даже если бы капитан Пономаренко не рассказал про свою слабость, его можно было вычеркнуть его из списка подозреваемых. У оборотня было четыре лапы…

– В таком случае, возможно, вы позволите мне дать вам один совет? – Капитан на него больше не смотрел, возился со своей трубкой. – Уезжайте отсюда. Гиблое это место. Я, знаете ли, во многих передрягах успел побывать, а такого не видел.

– Вы про зверя? – спросил Дмитрий.

– Про зверя. – Он кивнул. – Звери, они ведь разные бывают, некоторые из них живут и в человечьем обличье тоже. – И как-то сразу стало ясно, что говорит сейчас капитан не об оборотне, а о людях самых обыкновенных, из плоти и крови. – Уезжайте! – Пономаренко выпустил сизое облачко дыма, занавесившее его от Дмитрия.

Неловкую паузу нарушили крики. Скандал выплеснулся из злотниковского кабинета, прокатился по дому гулкой волной. Правильно сказал капитан – девятый вал.

– Да ежели бы я знал, что вы, господин профессор, этакий пощелыга и рвач! – В голосе Злотникова звенела ярость. – Ноги вашей на моем острове не было бы.

– А я вот, напротив, Сергей Демидович, счастлив, что принял ваше приглашение. Знаете ли, у меня особое чутье на вещи исключительные, перспективные. – Фон Рихтер говорил спокойно, с благожелательной насмешкой. – И попрошу заметить, прощелыгой я вас не называю, потому как очень уважаю в вас деловую хватку.

– Это из-за уважения вы решили содрать с меня за Чернокаменский прииск три шкуры против одной?

– Исключительно из уважения. В противном случае содрал бы не три, а четыре шкуры. Мы ведь с вами оба знаем, какова реальная стоимость этого прииска. Вот и господин Рудазов не даст мне соврать. – Фон Рихтер небрежно махнул рукой в сторону Дмитрия. – Он хоть и не принимал особо деятельного участия в нашем деле, но голову имеет светлую, и, когда мы с вами сговоримся о цене и я откланяюсь, думаю, с разработкой прииска он вам очень поможет.

Злотников не ответил, но лицо его сделалось каменным, а в глазах его Дмитрию почудился недобрый блеск. Только фон Рихтер не замечал опасности.

– Ну, так мы договорились, Сергей Демидович? – спросил он с победной усмешкой.

– Договорились, сегодня же вечером подпишем бумаги. Я распоряжусь, чтобы к вечеру на остров приплыл мой поверенный. – Злотников тоже улыбнулся. – Надо же, как вы меня обошли-то! – произнес он почти с восхищением. – Прощелыга вы и есть!

– Из ваших уст, Сергей Демидович, это звучит как комплимент! – Фон Рихтер отвесил шутовской поклон и, обернувшись к Дмитрию, сказал: – Учитесь вести дела, молодой человек! Одной лишь романтикой и идеализмом сыт не будешь! – И, насвистывая себе под нос что-то веселое, вышел из дома.

Злотников постоял секунду в замешательстве, а затем вернулся в свой кабинет. А Дмитрий, извинившись перед капитаном Пономаренко, отправился искать Софью. Двигало им одновременно нетерпение и страх, что Софья оттолкнет его нынешнего, даже близко к себе не подпустит.

Не оттолкнула. Он нашел ее на берегу. Нашел по запаху. Как пес или как… волк. От нее сладко пахло шоколадом и цветочным мылом. Она бросала в озеро камешки, и камешки эти, как живые, скакали по воде. Его она тоже почуяла, не иначе, потому что сказала, не оборачиваясь:

– Как хорошо, что ты пришел.

Вот так просто проговорила, буднично даже, и у Дмитрия замерло сердце, заныло сладко, а невыносимый зуд от браслета в ту же секунду прошел. К Софье он приблизился без страха, понимал – не прогонит и не испугается, такая она у него удивительная. Захотелось обнять ее, закружить в объятьях до звона в ушах. Но нельзя, не пришло еще их время. Поэтому Дмитрий просто остановился рядом, осторожно, боясь причинить боль, сжал Софьину ладонь. Стоять так, рука об руку, и смотреть на отливающую серебром воду он мог бы целую вечность. Только не было у них вечности, а жизнь, такая размеренная, даже скучная поначалу, завертелась с небывалой скоростью, завлекая и их в стремительный водоворот.

– Я должна тебе кое в чем признаться, – сказала Софья, и пальцы ее в ладони Дмитрия дрогнули. – Я ведь знаю твою тайну, а ты мою нет.

Они стояли, глядя на серебряную воду, держались за руки, и Софья рассказывала ему о себе, о стылой подворотне и монетке на удачу, о медвежатнике, заменившем ей отца, о его болезни, о ее отчаянном плане. Ей было неловко. Дмитрий чувствовал это по ее сбивчивому дыханию, по напрягшимся пальцам, по тому, как решительно звучал ее голос. Она думала, что он ее осудит и оттолкнет. Возможно, прежний Дмитрий осудил бы. Но даже прежний не смог бы оттолкнуть. Что уж говорить про нынешнего! Софьина тайна по сравнению с его собственной была несерьезной, почти детской. И разве ж можно осуждать любящую дочь за попытку спасти отца? Да и не только отца, если уж на то пошло! Его она тоже спасала. И не единожды. А даже если бы и не спасала, Дмитрий все равно все для себя решил. Как только они найдут и уничтожат тварь, он сделает Софье предложение. Хотя бы попытается. Это будет сложно, теперь, когда он не совсем человек, но проходить мимо своего счастья он не станет, и Софью постарается сделать счастливой. Если она позволит. А она позволит. Ответ на так и не заданный вопрос он уже видел в ее взгляде, и страх перед неизвестностью, перед будущим, которое их ждет, почти ушел. Дело осталось за малым – найти оборотня.

Подозреваемых осталось не так и много: алхимик, нянька и пани Вершинская. Впрочем, фон Рихтера Дмитрий тоже не стал бы сбрасывать со счетов, уж больно легко достался ему прииск. Что может быть проще? Сначала напугать до полусмерти водовозовских людей, сбить цену, а, получив желаемое, убить самого Водовозова. Чем не мотив для человека ловкого и коварного? Или не совсем человека. Как бы то ни было, а времени у них оставалось совсем немного. Каждая ночь ознаменовывалось новой смертью, а иногда и не одной.

– Я переночую в замке, – сказала Софья, бросая в воду еще один камешек. – Не хочу оставлять Ильку, да и пользы от меня здесь больше.

Дмитрию хотелось думать, что, помимо всего прочего, на острове Софье безопаснее, здесь зверь не рискует принимать свое истинное обличье. Но оставлять Софью одну он тоже не собирался, ночь эту решил провести не в замке, а на острове вместе с мастером Бергом, в то время как Кайсы с Виктором будут патрулировать берег Стражевого озера. Дмитрий каким-то особым, пусть даже и волчьим, чутьем знал – именно ему доведется сразиться с тварью. Осталось решить последнюю маленькую проблему.

– Софья, мне нужен нож, – сказал он как можно беспечнее.

– Какой нож? – насторожилась, заглянула в глаза. – Какой нож, Рудазов? – Значит, злится или нервничает, раз называет его по фамилии.

– Тот, что ты нашла в подземелье. Это очень важно. Пожалуйста.

– Зачем? – Она не стала спрашивать, откуда он знает про подземелье, ее интересовал другой вопрос: – Это для оборотня, да? Полозова кровь против волчьей? – и браслета его коснулась, словно проверяя, есть ли он на самом деле.

– Только так тварь можно убить. – Врать Дмитрий не стал, но и правду сказал не всю. Не сказал, что убить оборотня можно лишь пока он в звериной шкуре. – Пойми, Соня, у меня больше шансов, чем у тебя.

Она долго молчала, а потом велела:

– Отвернись!

Он послушно отвернулся. Зашуршали юбки.

– Вот. – Софья протянула ему нож с костяной рукоятью, клинок которого был сделан из того же самого металла, что и его браслет. – Только обещай, – попросила она требовательно, – обещай, что не пойдешь на него один. Нужна облава, понимаешь? Самый опытный из всех нас Кайсы. Он единственный охотник. Обещай, что отдашь нож ему. Не нужно идти на эту тварь в одиночку.

Дмитрий пообещал. Он бы что угодно пообещал, только бы она успокоилась, только бы не смотрела на него с таким страхом, и она поверила, отдала нож. Человека, наблюдающего за ними, прячась в тени замка, ни один из них не заметил…

Вечер в замке прошел в атмосфере на удивление спокойной. После подписания бумаг по Чернокаменскому Злотников, маскируя досаду гостеприимством, предложил фон Рихтеру отметить знаменательное событие за ужином. К столу вышли все, кто оказался на тот момент в замке, а значит, все без исключения. Вот только беседа не клеилась. Злотников выглядел мрачным и сосредоточенным, Мари не замечала ничего, кроме бокала с шампанским, даже майстера Шварца, который сидел за столом этакой черной вороной, к еде не притрагивался, но за гостями следил зорко. Август Адамович тоже пил, но, в отличие от Мари, налегал на вино. Пани Вершинская, бледная и собранная, бросала многозначительные взгляды на Злотникова, нервно теребила салфетку да то и дело шикала на прислугу. Капитан привычно дремал над почти полной тарелкой. Или делал вид, что дремлет. К спиртному он не притрагивался, пил исключительно воду. Веселился искренне, от души, один лишь профессор. Впрочем, повод для веселья у него был весьма уважительный: не каждый день удается сорвать такой куш.

Когда ужин закончился, гости разбрелись каждый по своим комнатам. Август Адамович, пошатываясь, притворяясь пьяным, направился к парадной двери, до маяка ему было удобнее добираться по суше. Дмитрий, торопливо попрощавшись с Софьей, но все же успевший поцеловать ее украдкой, вышел из замка через черный ход, по извивающейся среди сосен дорожке сбежал к пристани. Он собирался обогнуть остров по воде и выйти возле маяка, там встретиться с мастером Бергом и с ним, теперь по суше, вернуться обратно к замку, чтобы залечь на ночь в засаде. Сумерки уже успели сгуститься, поэтому он сначала услышал голоса и лишь потом заметил два силуэта – крупный мужской и хрупкий женский. Злотникова он узнал сразу, а вот в женщине сначала по ошибке заподозрил Мари и лишь через мгновение понял, что этот осипший от страсти голос принадлежит пани Вершинской.

– Серж, прошу вас!

О чем она просила, нет, умоляла Злотникова? Дмитрий отступил в сень деревьев, прислушался.

– Хватит! – В голосе Злотникова звенело раздражение.

– Но ведь вчера… вчера вы говорили совсем другие слова.

– Вчера я был пьян. Считайте, что у меня случилось помрачение рассудка. – Раздражение сменилось издевкой. – Или вы, пани Эмма, и в самом деле думаете, что я мог увлечься вами? Вами! Идите уже займитесь делом, слуги вконец распоясались…

Что ответила экономка, Дмитрий не услышал, как ни прислушивался. Кажется, ему почудился всхлип, но представить чопорную пани Вершинскую плачущей не получалось. Да и драма эта его не касалась, его ждала охота, и в жилах от нетерпения вскипала кровь.

* * *

От предстоящей ночи Софья не ждала ничего хорошего, сердце было не на месте из-за Дмитрия, но просить Евдокию, чтобы та снова за ним присмотрела, Соня не стала, боялась за Ильку. Мальчик не понимал, что происходит в стенах замка, но боялся, даже днем отпускал от себя Софью с неохотой. Что уж говорить про ночь? Успокоить и утешить его могла лишь Евдокия, да и защитить, если уж на то пошло, тоже. Сейчас реальную опасность для Ильки представляла албасты, хотя мастер Берг и уверял, что запретил той трогать мальчика. Верил ли он сам в то, что говорил? Софья сомневалась, потому что помнила встречу с албасты, помнила стылый ее, совершенно нечеловеческий взгляд. Не знала Соня лишь одного, того, что этой ночью албасты найдет себе другую забаву…

Отчаянный женский крик раздался на рассвете, придремавшая у окна Софья вскинулась, замотала головой, прогоняя сон. Кричала Мари, но крик ее на сей раз доносился не из дома, а со двора, со стороны восточной башни. А в одном из узких окон башни, рядом с дремлющими горгульями, Софья увидела белый женский силуэт. Мари стояла на самом краю бездны и кричала так истошно, что от крика ее в жилах стыла кровь. Все, что случилось потом, заняло доли секунды, но Софье показалось, что прошла целая вечность. Взмахнув руками, Мари сорвалась вниз, прямо на черные камни. Должна была упасть в воду, но озеро вдруг отступило, откатилось от берега пенной волной, оскалилось валунами. Софья зажмурилась, но замешательство ее длилось недолго. Набросив на плечи шаль, она выбежала из комнаты.

К лежащему на влажных камнях телу она подбежала не первой, здесь собрались все обитатели замка. Рядом с Мари на коленях стоял майстер Шварц, прижимался ухом к бездыханной груди. Вид у него был сосредоточенный, будто бы он ставил один из своих алхимических экспериментов. Прихрамывая сильнее обычного, из замка вышел капитан Пономаренко. Следом выбежала Раиса, растрепанная, простоволосая. Волосы ее были заплетены в толстую косу, и, как успела заметить Софья, коса эта оказалась сухая, а на ногах няньки болтались растоптанные домашние туфли. Пани Вершинская на фоне всеобщей суматохи казалась верхом элегантности, полностью одетая, с волосами, тщательно уложенными, она решительным шагом подошла к лежащей Мари, присела рядом с алхимиком, спросила что-то вполголоса. Тот кивнул в ответ, выпрямился, отошел от тела.

– Ей уже не помочь, – сказал лишенным эмоций голосом.

– Что случилось?! – последним у башни появился Злотников, шагнул к мертвой жене, замер на месте. – Лицо его не выражало ничего, кроме крайней степени раздражения. – Майстер Шварц, я спрашиваю, что случилось с моей женой?

– Я не знаю. – Алхимик посмотрел на хозяина поместья тяжелым взглядом, погладил свой медальон. – Я занимался в лаборатории, когда услышал голоса. Мне показалось, что Мари с кем-то разговаривает, с какой-то женщиной. Она называла эту женщину Айви и умоляла оставить ее в покое. Но, уверяю вас, кроме меня и Мари в башне не было ни единой живой души.

Ни единой живой души… По ногам потянуло холодом, и Софья стремительно обернулась. Албасты сидела на краю колодца, костяным гребнем расчесывала белые волосы. Завидев Софью, она улыбнулась ей почти по-приятельски, махнула рукой и птицей взмыла в воздух, зависнув прямо перед распахнутым настежь окном башни. Кажется, никто, кроме Софьи, ее не видел. Да и Софья видела всего лишь мгновение, пока серая фигура не растворилась в предрассветном тумане. Обернувшийся, словно на зов, Злотников только туман и увидел. От стоял, сжимая и разжимая кулаки, а потом сказал четко, по слогам:

– Это был несчастный случай. Мари оступилась, сорвалась вниз. Вам ясно?! – Он обернулся к застывшим в растерянности людям, посмотрел требовательно. – И ничего иного я слышать не желаю! А если узнаю, что кто-то из вас позорит мое доброе имя… – Он не договорил, скрипнул зубами от ярости и, обращаясь теперь только к пани Вершинской, велел: – Распорядитесь, чтобы тут… прибрали, – а сам, не оглядываясь, зашагал прочь от башни и от своей мертвой жены…

Страшная ночь незаметно перетекла в не менее страшное, одновременно скорбное и суетливое утро. Дмитрий и Август Адамович, вернувшиеся на рассвете в замок, сообщили, что, по словам Кайсы, в городе на сей раз обошлось без смертей. Означать это могло лишь одно: этой ночью оборотень не покидал остров. Софья рассказала им об албасты. Рассказ ее произвел на мастера Берга странное впечатление. Он сначала застыл как вкопанный, а потом на лице его отразилась целая гамма чувств: от радости до боли и ненависти. Руки его, сжатые в кулаки, дрожали, а на лбу выступили бисеринки пота.

– Она сдержала обещание, – сказал он и улыбнулся своей особенной, с сумасшедшинкой, улыбкой.

Софья не стала спрашивать, кто сдержал обещание, потому что уже знала ответ. Ей хотелось узнать, что мастер Берг пообещал взамен, но и об этом она спрашивать не стала, понимала, что он все равно не ответит. И лишь утром они обнаружили отсутствие фон Рихтера. Уплыть с острова вечером он не мог, Август Адамович с Дмитрием заметили бы лодку. Значит, профессор прятался в замке. Или не прятался, а лежал где-нибудь мертвый. После подписания бумаг ничто не помешало бы Злотникову забрать деньги, убить конкурента, а тело его сбросить в озеро. Предположение это выдвинул мастер Берг, и у Софьи не было причин ему не верить. От происходящего голова у нее шла кругом, собраться с мыслями не позволяла творящаяся в доме и на острове суета.

Люди приплывали, люди уплывали. Священник, полиция, соболезнующие, любопытные. Дверь кабинета Злотникова не закрывалась. У него хорошо получалось изображать скорбящего мужа. Даже сизая щетина и легкий запах алкоголя играли ему на руку, заставляли непосвященных вздыхать и сочувствовать. Но было и еще кое-что, в глазах Злотникова затаился страх, скрыть который у него никак не выходило. Причину этого страха знал мастер Берг, но хранил молчание, а к обеду и вовсе ушел из замка, уединился на маяке.

Софье казалось, что сейчас дом держался исключительно на хрупких плечах пани Вершинской. Слугами и теми, кто прибывал на остров, она руководила железной рукой, успевала сделать тысячи дел сразу, распорядиться, напомнить, организовать. Остальные обитатели замка старались не попадаться на глаза ни хозяину, ни приплывшим на остров чужакам. И лишь вечером, когда тело Мари увезли в Чернокаменск, все собрались за поминальным столом. Место хозяйки пустовало, занять его никто не отважился. В гнетущей тишине звон столовых приборов казался непозволительно громким, а шампанское неуместным. Тишину нарушил Злотников. Никогда раньше Софья не видела, чтобы он злоупотреблял спиртным, но сейчас хозяин поместья пил бокал за бокалом. И не шампанское, как остальные, а неразбавленный виски. И с каждой минутой взгляд его становился все тяжелее, все мрачнее.

– Что молчите, майстер Шварц? – Он ткнул указательным пальцем в алхимика. – Хорошо же вы помогли моей бедной жене! Довели ее до сумасшествия своими колдовскими штучками! Или, быть может, не довели, а подтолкнули? В башне, кроме вас и Мари, никого не было, – теперь взгляд его сделался еще и подозрительным.

– В башне не было, а за пределами была женщина, – голос майстера Шварца был похож на шелест, чтобы расслышать его, приходилось прислушиваться. – И вы, герр Злотников, знаете, что это за женщина. Знаете и боитесь! Чего вы боитесь? Того, что кто-нибудь из присутствующих узнает ваши тайны?

– Молчать! – Злотников в бешенстве вскочил на ноги, сжал бокал. Треснуло хрупкое стекло, зазмеилась по загорелому запястью струйка крови, марая алым белоснежный манжет. – Угрожать мне смеете?! Я терпел вас исключительно ради Мари. Но терпению моему пришел конец! Завтра же чтобы ноги вашей не было в моей доме и в моем городе! – Он вытер окровавленную руку о скатерть, уселся за стол, обвел присутствующих тяжелым взглядом, прохрипел: – Все вы одинаковые. Присосались как пиявки… денег моих хотите. А вот вам! – Он сложил кукиш, ткнул им в лицо капитану Пономаренко. Тот отшатнулся с неожиданным проворством, руку с кукишем заломил с такой силой, что Злотников взвыл от боли. А капитан с брезгливостью вытер ладони салфеткой, встал из-за стола.

– Уничтожу! На каторге сгною! – Вой Злотникова перешел в крик. – Все вон пошли! Знаю, смерти моей хотите! Каждый из вас… Чтобы ноги вашей… чтобы никого завтра не было…

– Вы тоже ее видели, Сергей Демидович? – вдруг заговорил мастер Берг.

– Кого? – Злотников поперхнулся криком.

– Айви. Она снится вам? Или приходит по ночам так же, как приходила к Мари? Или это не Айви, а нечистая ваша совесть?! – Голос мастера Берга становился все громче и громче. – А моя Евдокия снится?.. А ребеночек, невинно убиенный?.. – Он встал из-за стола и теперь наступал на Злотникова, и в атаке этой не было ничего комичного. Сейчас мастер Берг выглядел по-настоящему грозно. И Злотников почуял эту доселе скрытую мощь, отодвинулся вместе со стулом, отшатнулся.

Под столом Дмитрий крепко сжал Софьину руку. Браслет из Полозовой крови опалил кожу холодом. Подумалось вдруг, что все происходящее так некстати, что, если утром Злотников не передумает, им придется уплыть с острова. Всем. И где они будут искать оборотня? Как они будут его искать?

– Соня, у меня есть план, – шепнул Дмитрий едва слышно. – Я чувствую, – он запнулся, – я чую его, Соня. Мне кажется…

Договорить он не успел – истерично, совершенно по-бабьи завопил Злотников. Он смотрел не на Августа Адамовича и не на собравшихся за столом людей, он смотрел в окно, поверх их голов, и во взгляде его плескался такой ужас, что у Софьи мурашки побежали по коже. Она обернулась, но ничего и никого не увидела. А Злотников замолчал так же внезапно, как и закричал. Прикрыл рот ладонью, запирая крик, прохрипел:

– Убирайтесь… Вон пошли…

Никто из гостей не заставил себя ждать, из столовой уходили поспешно, в гробовом молчании. Дмитрий проводил Софью до ее комнаты, замер было на пороге, но она увлекла его внутрь, захлопнула дверь.

– Что ты хотел мне сказать? – спросила шепотом, прижимаясь лбом к его груди, прислушиваясь к гулкому уханью его сердца. – Что ты почуял?

– Зверя. – Дмитрий нежно погладил ее по волосам. – Знаешь, я подумал, что уж если я сам теперь…

– Ты человек. И всегда им будешь.

– Если во мне теперь есть это, – он продолжал гладить ее по волосам, – то я могу использовать это в своих интересах. Обоняние свое… волчье. И я почуял. Я помню, как от него пахло, я не забуду этот запах. И вот сегодня я снова его почуял. Не очень сильный, но он есть.

– Кто это? – Софья подняла лицо, заглянула ему в глаза.

– Майстер Шварц. От него пахнет шерстью, так же, как тогда от зверя. Я не могу ошибиться. Только не сейчас.

Что она могла сказать? Что и сама чувствовала что-то подобное? Что слишком уж подозрителен этот алхимик? Но что ее чувства по сравнению с его? Вместо этого Соня спросила:

– Митя, что мы будем делать?

– Ты не будешь делать ничего. Ты останешься с Илькой и Евдокией. А мы… Мы дождемся, когда он выйдет из башни. Он обязательно выйдет, Соня.

– Тоже чуешь? – спросила она с грустной улыбкой.

– Просто знаю. Мастер Берг для того сегодня устроил все это… спровоцировал Злотникова, чтобы у этой твари не осталось иного выхода, кроме как напасть. Когда она выйдет на охоту, мы будем готовы. – Он поцеловал ее долгим, мучительно страстным поцелуем, почти силой разжал пальцы, которыми она цеплялась за его сюртук, сказал: – А теперь давай я провожу тебя в комнату Ильки.

Проводил, нашел в себе силы даже пошутить с Илькой, а когда, пожелав спокойной ночи, вышел в коридор, Софья услышала, как повернулся в замке ключ.

– Митя! – Она дернула дверную ручку, убеждаясь, что дверь заперта снаружи. – Митя, что ты делаешь?

– Прости, – его голос звучал глухо. – Я не переживу, если с тобой что-нибудь случится. Соня, все будет хорошо. Я выпущу вас утром. – Голос затих, его сменили звуки удаляющихся шагов.

Софья уселась на пол прямо под дверью, сжала виски руками.

– Это все Август, – сказала выступившая из темноты Евдокия и ласково, не касаясь волос, погладила Ильку по голове. – У него есть ключи от всех комнат в замке.

– Они знают, кто оборотень. – Софья нащупала в волосах шпильку. – Это майстер Шварц.

– Если они знают, значит, сумеют с ним справиться. – Евдокия ободряюще улыбнулась, добавила: – А я знаю, что делала на озере Раиса.

– Что?

– Пыталась стать красивее. Дура-баба, наслушалась глупых сказок.

– Каких сказок?

– О том, что, если искупаться ночью в Стражевом озере, можно превратиться в писаную красавицу. Местные девки до сих пор так делают. Вот только я не припоминаю, чтобы хоть одна из них изменилась до неузнаваемости. А Раиса влюбилась в этого столичного жулика.

– Профессора фон Рихтера?

– Да. Влюбилась и пошла чудить. Оттого и полоскалась в озере по ночам, что та водяница. Видишь, как, оказывается, бывает?

– Вижу. – Софья поднялась на ноги, вставила шпильку в замочную скважину.

Замок поддался почти сразу, за спиной в восхищении вздохнул Илька, спросил:

– А меня научишь?

– Научу. – Софья выглянула в коридор, прислушалась к царящей в доме тишине, а потом велела: – Илька, запрись и до утра никого не впускай.

– Сама-то что станешь делать? – спросила Евдокия, оказавшись рядом с Софьей в темном коридоре. Каменные стены для нее не были помехой.

– Не знаю еще. – Она и в самом деле не знала, не сомневалась лишь в одном – этой ночью обязательно произойдет что-то страшное, и Соня не станет сидеть взаперти, когда помощь ее может понадобиться в любой момент. – Пойду пока к себе комнату. Вы же присмотрите за мальчиком?

– Об этом не волнуйся. – Евдокия кивнула. – Только гляди, сама на рожон не лезь. Я тебе ничем не помогу, не сумею, а Дмитрий себе не простит, если с тобой что-то случится.

Не собиралась она лезть на рожон, но и оставаться в стороне тоже не собиралась, поэтому просто кивнула и на прощанье махнула Евдокии рукой.

– Я здесь, поблизости, – сказала шепотом и юркнула в свою комнату.

Потянулись долгие часы ожидания. Или Софье просто казалось, что часы, а на самом деле минуты? Дом погрузился в тишину, и в тишине этой каждый шорох, каждый скрип заставлял настороженно вздрагивать. Софья курсировала от двери к окну, всматривалась в залитую лунным светом громаду восточной башни, пыталась угадать, где сейчас Дмитрий, все ли с ним хорошо. Когда по замку прокатился женский крик, нервы ее были уже на пределе, и она сама едва не закричала от неожиданности, но быстро взяла себя в руки, выбежала в коридор.

Кричала пани Вершинская, крик ее мгновение вибрировал на самой высокой ноте, а потом оборвался. И наступившей следом тишины Софья испугалась едва ли не сильнее. Сначала Мари, теперь пани Вершинская…

По коридору она кралась на цыпочках, лишь смутно понимая, в какую сторону следует идти. Кажется, крик доносился со стороны кабинета, но уверенности в этом не было никакой. Дом затаился, занавесился сотканной из темноты кисеей.

– Пани Вершинская! – позвала Софья шепотом, боясь возвысить голос до крика, боясь напугать дом и его обитателей еще больше. – Где вы?

Позади в коридоре послышались тяжелые шаги, по чуть шаркающей походке она узнала капитана Пономаренко.

– Кто-то кричал? – спросил он сиплым спросонья голосом.

Ответить Софья не успела, дверь, ведущая в кабинет Злотникова, беззвучно открылась, в коридор выплеснулся оранжевый свет свечи, а следом, пошатываясь, вышла Эмма Витольдовна. И руки, и лицо ее были перепачканы в крови. Она прижалась спиной к стене, посмотрела на Софью блуждающим взглядом, произнесла громким шепотом:

– Я принесла ему чаю. Он всегда пьет чай перед тем, как лечь спать. Такая традиция у нас… у него была такая традиция. И я подумала, что сегодня ему обязательно нужен чай…

– Пани Вершинская, что с вашими руками? – спросила Софья также шепотом.

– …Я постучалась, а он все не открывал. – Вопрос ее так и остался без ответа. – Свет в кабинете горел, и я подумала, что можно войти. Знаете, он ведь мог уснуть прямо за столом. Такое уже бывало. А это так неудобно, потом шея болит и спина. Он сам мне жаловался… – Она говорила и окровавленными руками сжимала свои бледные щеки.

– Останьтесь с ней, я посмотрю. – Капитан Пономаренко отодвинул Софью в сторону и решительно вошел в кабинет.

Софья шагнула следом. Не могла она остаться.

Злотников сидел в кресле за столом, она видела его обтянутые шелковым халатом плечи и вихрастый, совсем как у Ильки, затылок.

– Сергей Демидович… – Капитан Пономаренко шагнул к креслу, тронул Злотникова за плечо.

От легкого этого прикосновения голова Злотникова вдруг качнулась, а потом с тихим стуком упала на стол, марая чем-то черным лежащие на нем бумаги. Чтобы не закричать, Софья зажала рот рукой, подошла к столу, заставила себя смотреть, запоминать. Злотников тоже смотрел на нее немигающим мертвым взглядом, скалился в жуткой улыбке. Под щекой его из разорванных сосудов натекала лужа крови.

– Софья Петровна, не подходите, – не оборачиваясь, велел капитан, – не надо вам этого видеть.

Но она уже все увидела: ошметки плоти и глубокие борозды на столешнице. Точно такие же борозды оборотень оставил на ее подоконнике, когда рвался в дом…

– Это неправильно, – прошелестело за ее спиной, и Софья, схватившись за сердце, обернулась, уставилась на вошедшую следом пани Вершинскую. – Голова лежала в углу, я поставила ее на место… – Она хихикнула совершенно безумно. – А вы снова… И бумаги замарали… – Хихиканье перешло в приглушенные рыданья, по некрасивому лицу экономки, стирая кровавые следы, заструились слезы.

– Кто заходил в кабинет? – спросила Софья. – Вы кого-нибудь видели?

Пани Вершинская смотрела на нее незрячим взглядом, размазывала по лицу слезы и кровь.

– Никого. – Она мотнула головой. – Он ждал майстера Шварца, но я не знаю…

Она не договорила, опять зарыдала, почти завыла, потянулась к голове Злотникова, наверное, чтобы снова приладить ее на место, чтобы было правильно. Капитан едва успел ее удержать, а выводить из кабинета пани Вершинскую пришлось силой. Она брыкалась и царапалась, шипела по-кошачьи, не желала покидать своего мертвого хозяина. Или любовника… Софье было не до того, майстер Шварц обернулся прямо в доме и первым убил того, кто нанес ему оскорбление за ужином. Кто следующий?

По гулкому коридору она уже не шла, а бежала. Ей нужно было предупредить Дмитрия с Августом Адамовичем.

– Куда? – Евдокия выступила прямо из стены, протянула к Софье руки.

– Он убил Злотникова, – прошептала Софья, задыхаясь. – Как такое могло случиться, если они сторожат его на берегу у башни? Как он выбрался?

– Он воспользовался подземным ходом, – сказала Евдокия, не раздумывая. – Как же мы не подумали! Они ничего не знают, их надо предупредить. – Она строго посмотрела на Софью, велела: – Оставайся в доме, я сделаю все сама.

– Но как же?..

Возразить ей Евдокия не дала.

– У меня получится быстрее. Не бойся за Ильку, он спит. Дверь в его комнату крепкая, выдержит. Оставайся тут, я скоро вернусь, – сказала и исчезла, растворилась в темноте коридора.

Остаться на месте? Как она могла?! Они ведь даже не знают, где сейчас эта тварь и что задумала!

* * *

В одном из окон восточной башни горел огонек свечи. Майстер Шварц не ложился спать. Да и с чего бы, когда вот оно – его время!

Сидеть в засаде было легко. Дмитрию совершенно не хотелось спать, да и видел в темноте он сейчас многим лучше, чем раньше. Единственное, чего ему не хватало, это терпения. Хотелось ворваться в башню, прижать алхимика к стенке…

– И что дальше? – резонно спрашивал у него мастер Берг. – Убить его можно лишь, пока он в звериной шкуре. Как ты заставишь его перекинуться?

Дмитрий не знал.

– Вот и не суйся. Скоро Кайсы с Виктором приплывут. Вчетвером оно сподручнее…

В этот момент Дмитрий услышал женский крик, мгновения хватило, чтобы понять – кричит не Софья.

– В замке что-то случилось, – сказал он приглушенным шепотом. – Я слышу крик пани Вершинской.

Мастер Берг посмотрел на Дмитрия с удивлением, а потом кивнул, спросил:

– Что еще слышишь?

– Ничего. Она уже замолчала.

Огонек в окне продолжал гореть ровным светом, из башни тоже никто не выходил. Ложная тревога?..

– Ах, я дурак! – Мастер Берг вдруг хлопнул себя по лбу. – Как я мог забыть?! Софья говорила, что видела, как алхимик спускался в подземелье. Что, если… – Он не договорил – посмотрел на Дмитрия испуганно, а потом велел: – Жди здесь, глаз с башни не спускай!

– А вы куда? – Кожа под браслетом засвербела от дурного предчувствия.

– Я в подземелье, проверю кое-что.

– Я с вами.

– Останься. – Мастер Берг уже шарил по карманам, гремел ключами. – Никто не знает, откуда эта тварь появится. Нам надо разделиться. А в подземелье любит гулять албасты, без меня ты с ней не справишься.

– А вы без меня справитесь с оборотнем?

Мастер Берг на секунду замер, посмотрел на молодого человека очень внимательно, сказал:

– Я, мальчик, смерти не боюсь. Все самое хорошее в моей жизни уже позади, а у вас с Софьей жизнь только начинается, поэтому не спорь. Да и нет у нас иного выхода, как ни крути. Я проверю, что там, и сразу же вернусь.

Он махнул рукой и исчез в темноте. Дмитрий остался один. Но одиночество его было недолгим, чужое присутствие он скорее почуял, чем услышал. Снова засвербела кожа под браслетом, но как-то иначе, по-особенному.

– Не бойся, мальчик, – голос был знакомый, и Дмитрий понял, кого увидит за своей спиной.

– Я вас не боюсь, Евдокия Тихоновна, – сказал, оборачиваясь.

– Вежливый. – Женщина, на призрака совсем не похожая, улыбнулась ему по-матерински ласково, поправила низко надвинутый на лоб платок и сообщила: – Зверь только что убил Злотникова, оторвал голову.

– Он в замке?! – Значит, не зря всполошился мастер Берг. Всполошился, а его с собой не взял…

– Был. А где сейчас, никто не знает.

– Софья?..

– С ней все в порядке, она с Илькой.

– Мне нужно проверить. – Дмитрий выпрямился во весь рост, направился ко входу в башню.

– Я бы тебе помогла, но не в силах. – Евдокия не отставала. – На башню наложены какие-то чары. Таким, как я, туда дороги нет.

– Я сам.

Дмитрий дернул дверь на себя так, что едва не сорвал с петель, взлетел по винтовой лестнице на самый верх, уже не таясь, ворвался в лабораторию алхимика. Огонь наполовину оплывшей свечи, стоящей посреди стола, дрогнул, рыжие блики скользнули по серебряному диску медальона. Дмитрий помнил этот медальон, алхимик с ним не расставался, а теперь вот отчего-то снял. Уж не для того ли, чтобы сподручнее было оборачиваться? Диск удобно лег в ладонь, и кожа под ним тут же зазудела, как зудела она под браслетом. Тот же металл?..

Дмитрий перевернул медальон другой стороной, и все сомнения развеялись. На тусклом, потемневшем от времени и изрядно потертом фоне все еще была отчетливо видна остроухая волчья морда…

Дмитрий чертыхнулся, сунул медальон в карман, там же нащупал нож с костяной рукоятью и выглянул в окно. По узкой лунной дорожке к острову плыла лодка. В лодке он разглядел лишь одного человека, судя по косматой шапке, это был Кайсы. Значит, мариец сдержал слово, задержал Виктора в Чернокаменске, опоил сонной травой. Об этом Дмитрий просил особо. У друга семья, молодая жена, удивительная девочка, которую нужно защищать. Не надо ему сюда, считай, на верную смерть. И Кайсы не надо, но разве ж его переубедишь, таежного охотника? Приплыл вот…

Дмитрий отступил от окна, сбежал по лестнице в густую летнюю ночь, замер, прислушиваясь, принюхиваясь, выпуская на волю то, что сдерживал серебряный браслет. И услышал жалобное лошадиное ржание. Лошади метались в стойлах, били копытами, рвались на волю в тщетной попытке спастись от неминуемого. А неминуемое кралось по конюшне на мягких лапах, нападало из темноты, вгрызалось в бока и шеи, захлебывалось горячей кровью. Тварь не собиралась прятаться, она вышла на охоту, чтобы сеять ужас и смерть, чтобы к утру на Стражевом Камне не осталось ни единой живой души. Дмитрий понял это с пугающей ясностью. Кайсы тоже понял, потому что развернул лодку, направил к той части берега, с которой было ближе всего добираться до конюшни.

Никогда раньше Дмитрий так не бегал, не мчался в ночи, не обращая внимания на темноту. И все равно не успел. Ворота конюшни оказались сорваны с петель, внутри остро пахло кровью, а лошади больше не ржали… Зверь ушел, бросив мертвые, растерзанные тела. Только ли лошадиные? Все, кто остался этой ночью на острове, оказались в ловушке: животные, люди…

А со стороны замка послышался выстрел и снова раздался крик. На сей раз, кажется, кричал фон Рихтер, в голосе его слышался ужас пополам с отчаянием. И Дмитрий опрометью бросился назад, задыхаясь от этой сумасшедшей гонки и все усиливающейся тревоги. Евдокия сказала, что Софья и мальчик в безопасности за крепкими дверями. Двери конюшни тоже считались крепкими…

А профессор, который все-таки не покинул остров, все вопил и вопил, звал на помощь. Пусть бы и дальше орал, потому что крик его был для Дмитрия сейчас единственным ориентиром. Опять же, раз вопит, значит, жив.

Фон Рихтер и в самом деле оказался живым, взъерошенным, в окровавленной рубахе, но все еще живым. Он бросился навстречу Дмитрию, споткнулся, упал прямо к его ногам, заговорил сбивчивой скороговоркой:

– Он здесь! На острове! Я видел эту тварь собственными глазами.

– Поднимайтесь! – Дмитрий помог профессору встать на ноги. Сделать это оказалось тяжело: тело фон Рихтера было грузным, неподъемным, тянуло Дмитрия к земле.

– Я стрелял в него… Мне кажется, я в него даже попал! Господи, почему я не уплыл с этого чертова острова!

– Чья на вас кровь? – Захотелось ударить его, хоть так привести в чувства.

– Пани Вершинской… Там в доме… – Профессор замотал рыжей головой, голос его сорвался на визг. – Там сущий кошмар!

– Уходите, – смотреть на этого труса было противно. – Спрячьтесь где-нибудь.

Вот только фон Рихтер не спешил уходить, наоборот, он выпрямился в полный рост и улыбнулся, глядя куда-то поверх головы Дмитрия. Не требовалось оборачиваться, чтобы понять, кого он там увидел. Дмитрий чувствовал запах волчьей шерсти и крови. А фон Рихтер продолжал улыбаться бесстрашной, отчаянной улыбкой. Может, умом двинулся от страха?

– Вот и все, он у меня! – И прежнего страха в его голосе больше не было. – Видишь, я сдержал свое обещание!

И говорил он это не Дмитрию, а тому, кто стоял за его спиной, тому, от кого пахло смертью. Говорил и пятился-пятился, а потом и вовсе побежал, скрылся за углом замка.

Прежде чем обернуться, Дмитрий сунул руку в карман. Вот и пришло время в последний раз заглянуть в глаза твари. Ножа в кармане не было… Нож украл фон Рихтер, когда Дмитрий пытался поставить его на ноги. Вот о чем он говорил, вот какое обещание он сдержал. Значит, заглянуть в глаза твари получится, а убить ее нет… Но попытаться ведь можно…

Оборотень стоял, широко расставив лапы, огромные когти его вышибали искры из брусчатки, холка нервно подрагивала, острые уши были прижаты к голове совершенно по-кошачьи. С клыков срывалась кровавая пена, а оскал напоминал улыбку. Если только оборотни умеют улыбаться. Он сделал шаг к Дмитрию – неспешный, игривый. Длинный хвост метнулся из стороны в сторону. Молодой человек отступил, отчаянно соображая, что можно использовать в качестве оружия. Оказалось – ничего… Оказалось, что на оборотня он, наивный дурак, вышел с голыми руками. И оборотень тоже это понимал, оттого и ухмылялся своей саблезубой ухмылкой. Оттого и не спешил, забавлялся. Или не только поэтому? Что его останавливало от последнего шага? И сейчас, и несколько ночей назад во дворе Софьиного дома. Тогда ведь у оборотня тоже была возможность напасть, порвать на мелкие клочки, а он не напал. Решил продлить удовольствие от охоты? Мысли эти вихрем кружились в голове Дмитрия. Они что-то значили, было в них что-то важное, но, балансируя на самом краю, он никак не мог уловить суть. Понимал он только одно: фон Рихтер его предал. И не только его, а всех обитателей острова. Что пообещал ему майстер Шварц? Уж не помощь ли с Чернокаменскими приисками?

А оборотень сделал еще один шаг, утробно зарычал. В оранжевых глазах его Дмитрий увидел собственное отражение, и мысль, та самая, неуловимая, вдруг оформилась в четкое понимание – всему причиной серебро. Тогда, во дворе Софьиного дома, в его крови уже было серебро. Полозова кровь не просто не позволяет человеку перекинуться в оборотня, она же мешает оборотню накинуться на человека. Теперь на нем еще и браслет, а также серебряный диск с выгравированной на нем волчьей мордой. Диск фон Рихтер не украл…

Холодный металл опалил пальцы, кожа привычно зазудела, когда Дмитрий сунул медальон прямо в острозубую пасть. Оборотень взвыл, замотал башкой, в воздухе запахло горелой плотью и паленой шерстью. Вот оно, значит, как! Значит, и твари бывает больно!

В волчий вой ввинтился звук ружейного выстрела, оборотень взвился вверх, выгнул дугой шею, с грозным рыком обернулся. Кайсы с дымящимся ружьем стоял близко, непозволительно близко и понимал это так же ясно, как и Дмитрий. Ему почти удалось уклониться от занесенной волчьей лапы. Но «почти» в их случае не значило ровным счетом ничего. С тихим стуком упало на брусчатку бесполезное ружье, а человек отлетел к стене замка, чтобы больше не подняться… В это же время распахнулась парадная дверь, выпуская в ночь фон Рихтера. Через плечо его было перекинуто тело. Нет, не какое-то там тело – Софья! К лапам оборотня фон Рихтер швырнул Софью. Она была жива, Дмитрий слышал биение ее сердца. Как долго она останется жива?..

Он бросился вперед, всем своим весом повис на шее зверя, готовый душить, рвать голыми руками. Не хватило ни веса, ни силы… Оборотень всего лишь мотнул головой, а земля и небо поменялись местами. Дмитрий упал на брусчатку, ударился затылком, но не почувствовал боли. В ушах звенело, а кожа под браслетом горела огнем, плавилась. Он понял, что нужно делать. Понял, как можно справиться с тварью.

– …Мальчик, если ты решишься, то не сможешь обернуться обратно. – Выступившая из темноты Евдокия смотрела на него с жалостью.

А если не решится, человечье обличье ему уже не понадобится…

Дмитрий вцепился зубами в серебряный браслет, сжал челюсти, потянул. Он не знал, как это будет и будет ли вообще. Он не думал ни о ком, кроме Софьи. И когда небо и земля снова поменялись местами, а тело выгнулось дугой от боли и кувыркнулось в колючем, ощетинившемся тысячей иголок воздухе, он не испугался и не закричал. Он не закричал и когда приземлился на четыре лапы. Он зарычал!

* * *

Потревоженный воплями экономки замок просыпался. То тут, то там слышались испуганные голоса и топот бегущих ног, зажигались свечи и лампы. Кто-то истошно завизжал, наверное, одна из служанок забрела в кабинет. Что-то с грохотом упало и покатилось. В этом хаосе Софья не знала, как поступить, растерялась точно так же, как и остальные обитатели замка. Первым делом она метнулась к детской, подергала запертую дверь, прижалась к ней ухом, прислушиваясь. Внутри царила тишина. Слава богу, Илька крепко спал и не слышал ничего из того, что творилось в доме. А Евдокия все не возвращалась, и Софье начало казаться, что сама бы она справилась лучше, что уже давным-давно нашла бы Дмитрия. А еще подумалось, что тут, в доме, от нее мало толку, что оборотень уже наверняка где-то снаружи, ищет новую жертву. Ей нужно оружие! Случись что, зверя она им не убьет, но, возможно, сумеет задержать.

Оружейная комната была заперта, но Софья знала, Злотников хранит ключи от нее в ящике своего стола. В залитый кровью кабинет молодая женщина шагнула почти без страха. Если не считать мертвого хозяина, здесь никого не было. Наверное, капитан увел пани Вершинскую в ее комнату. Стараясь не смотреть на лежащую на столе голову, Софья выдвинула ящик, нашарила ключи, почти бегом бросилась к оружейной, с запертыми шкафами возиться не стала, разбила витрину ножкой стула, схватила ружье, зарядила. Паника сразу отступила. В коридор Соня вышла уверенным шагом. Самое время спуститься на первый этаж, направиться к восточной башне.

Не получилось. Ее внимание привлек не то стон, не то сип, доносящийся из-за приоткрытой двери, ведущей в комнату Раисы. Раиса лежала на полу, в луже собственной крови, кровью же оказалась пропитана ее ночная сорочка. Женщина была еще жива, но Софья понимала, спасти ее не получится. Как понимала она и другое: раны, от которых умирала нянька, нанесены не когтями и не зубами, а ножом, который сжимала человеческая рука…

Софья звала на помощь, пробовала остановить кровь. У нее ничего не вышло. Тело под ее ладонями сначала напряглось, а потом обмякло. Стекленеющие Раисины глаза глядели на нее с укором. Не помогла…

Из комнаты Софья вышла, пошатываясь, волоча за собой ружье, и едва не наткнулась на фон Рихтера. Рубаха его была в крови, и она испугалась, что он тоже ранен.

– Это не моя кровь, не волнуйтесь. Я пытался помочь… Софья Петровна, что происходит?

Знала бы она, что происходит!

– Вы не уплыли с острова? – спросила просто, чтобы не молчать.

– Выпил за ужином лишнего, решил отложить отъезд до утра, улегся спать, а проснулся от криков. Почему вы с ружьем?

Как объяснить ему, почему она с ружьем? Рассказать про оборотня? Поверит ли?

Не пришлось ничего рассказывать – снаружи послышалось рычание. И от рычания этого, кажется, содрогнулись стены замка. Софья бросилась к окну, прижалась лбом к стеклу, всматриваясь в темноту, пытаясь разглядеть хоть что-нибудь. Разглядела… Отражение фон Рихтера с занесенной для удара рукой. Вот только поделать ничего не успела, затылку вдруг сделалось невыносимо больно, а потом все померкло…

…Боль же и вернула Софью в сознание в тот самый момент, когда фон Рихтер швырнул ее на землю, к лапам желтоглазого чудовища. От чудовища пахло так, что желудок свело судорогой, серая шерсть его была слежавшейся, влажной от крови, кровавая слюна падала на брусчатку и на Софьины туфли. Она попыталась отползти, уже понимая тщетность этой затеи. Разве можно убежать от чудовища? И остановить его тоже нельзя. Голыми руками никак нельзя. А Дмитрий пытался. Повис на волчьей шее, оттаскивая тварь от нее, Софьи. Она никому не помогла. Только сделала хуже, заставила рисковать ради ее спасения…

– Дима! – Ее отчаянный крик слился с волчьим рыком. Оборотень мотнул головой, и все… не осталось у нее больше защитников. Никого у нее больше не осталось.

– Не ту сторону вы выбрали, Софья Петровна. – Фон Рихтер говорил сочувственно, а смотрел весело, словно видел что-то необычайно забавное. – Этакую мощь разве может победить простой человек? – К оборотню он шагнул безо всякой опаски. – Простой человек не может, а вот разумный всегда попробует договориться, найти свою выгоду.

– Вы убили Раису… – Ей не нужен был ответ, она и сама его знала. – Это ее кровь на вас.

– Ей просто не повезло, она увидела то, что не должна была видеть. Вам, Софья Петровна, тоже не повезло. Мне очень жаль.

Загорелая рука фон Рихтера ласково коснулась окровавленной морды зверя.

– Видишь, каким полезным может быть разумный человек?

Софье показалось, что оборотень тоже протягивает профессору лапу, совершенно по-собачьи. Всего лишь показалось, потому что в следующее мгновение лапа взлетела в воздух, а следом за ней в воздух взлетела голова фон Рихтера, ударилась о стену замка, закатилась в кусты роз. А тело, такое живое, такое самоуверенное еще пару секунд назад, сначала упало на колени, а потом повалилось навзничь. Все это было похоже на дурной сон, очень отчетливый, очень красочный. Сон такой ни за что не забыть после пробуждения. Если удастся проснуться…

Соне не удастся. Оборотень перешагнул через тело фон Рихтера, потянулся к ней. Вот так… Никому-то она не помогла: ни Дмитрию, ни Ильке, ни отцу. Глупо как все, как страшно…

Когтистая лапа снова взмыла в воздух, на сей раз, чтобы отнять ее, Софьину, жизнь, но не отняла. Не успела.

Воздух задрожал от грозного рыка, и перед тварью, заслоняя Софью, вырос огромный зверь со шкурой удивительного серебристого цвета.

– Дима! Димочка! – кричать не получалось, получалось только хрипеть, беспомощно наблюдая, как сцепились в смертельной схватке два волка: кровавый и серебряный. – Что ты наделал?..

Он бы ее не услышал, даже если бы она закричала во весь голос, он был слишком занят, спасая и ее, и собственную жизнь. И телом своим новым владел еще слишком неумело, как ребенок, только-только научившийся ходить. Не поэтому ли серебристая его шкура окрашивалась красным? Не поэтому ли тварь все больше наступала, чем отступала? Это была одновременно жуткая и завораживающая схватка. От нее переставало биться сердце, а в жилах стыла кровь. Наверное, от этого онемения чувств Софья не закричала, когда кто-то грубо схватил ее за плечи, потащил к стене замка. Отбивалась она тоже молча, рвалась обратно, к серебряному волку.

– Софья, это я! – Голос Августа Адамовича отрезвил так же хорошо, как и пощечина. – Не вырывайся! Скажи, где фон Рихтер?

– Нашел! – ответила ему не Софья, ответил ему… майстер Шварц. Черной тенью он выступил из темноты, в руках его был нож с костяной рукоятью. – Был в кармане его куртки.

– Что это?.. – договорить она не успела, ночной воздух задрожал от жалобного волчьего воя. Софья дернулась, вырываясь из хватки мастера Берга, обернулась.

Серая тварь распласталась на спине, совершенно по-человечески закрывая остроухую голову лапами. Серебряный волк, окровавленный, припадающий на переднюю лапу, наступал.

– Ему нельзя убивать. – Майстер Шварц говорил на удивление громким, жестким голосом. – Я сам!

Софья никогда раньше не видела, чтобы человек двигался так стремительно, чтобы движения его были такими четкими, выверенными. Черная человеческая тень ввинтилась между волками, взметнулся в воздух серебряный нож, чтобы через мгновение вспороть серую шкуру, впиться в плоть. Звериный вой сделался оглушительным, запахло паленым, тварь дернулась в последний раз и замерла. Софье очень хотелось думать, что навсегда, но думать не получалось, потому что серебряный волк – ее волк! – покачнулся и с похожим на стон рыком упал на землю…

Никто не смог бы ее удержать, ни мастер Берг, ни здравый смысл, ни страх. Соня упала на колени перед волком – своим волком! – обеими руками обхватила мощную шею, заглянула в глаза удивительного серебряного цвета.

– Дима… Димочка, ты только держись, только не умирай! Слышишь?!

Сейчас самым важным для нее было, чтобы он остался жить. Волком ли, человеком ли… Главное, чтобы живым.

Он мотнул остроухой головой, ткнулся горячим носом в мокрую Софьину щеку, улыбнулся успокаивающе. Волки, оказывается, тоже умеют улыбаться… А потом устало прикрыл глаза, и Софья зарыдала, закричала в голос, зарылась лицом в густую серебристую шерсть.

– Любишь его? – Голос, холодный, равнодушный, звучал словно бы у нее в голове. – Даже вот такого любишь?

Албасты стояла рядом, заплетала косу. За ее спиной застыла Евдокия, которая смотрела на Софью одновременно сурово и с жалостью.

– Ты в силах ему помочь? Кто-нибудь из вас может?!

– Могу. – Албасты кивнула. – Он сейчас скорее из моего мира, чем из вашего. Но придется платить. Не сейчас. Возможно, когда-нибудь. Я помечу его род, а когда придет время, попрошу об услуге. Согласна?

– Согласна! Помоги ему! Пожалуйста…

– Люди такие странные существа. – Албасты улыбнулась, из складок платья достала костяной гребень. – Непостижимые. Отойди, девочка, не мешай.

Софья не смогла бы отойти, мастер Берг оттащил ее силой и силой же удерживал на месте, пока албасты своим гребнем расчесывала серебряную волчью шерсть. Она расчесывала шерсть и пела что-то ласковое, похожее на колыбельную. От колыбельной этой, а может, от прикосновений гребня страшные раны затягивались, а по волчьей холке бежала мелкая дрожь. Нет, не по волчьей холке, а по человеческой шее, по сведенным судорогой плечам, по напряженной спине. Колыбельная оборвалась на полуслове, а зубья гребня впились в кожу чуть ниже левой лопатки, оставляя девять кровавых меток. Софья закричала, дернулась.

– Все, – сказала албасты, пряча гребень. – Теперь на нем мой знак. – Выстроившиеся полумесяцем точки уже не кровили, на глазах превращались в родинки. – На нем и на его роду.

– Спасибо, – поблагодарила Евдокия, – спасибо тебе, Кайна. – А потом велела: – Август, найди его браслет!

– Уже нашел, – из темноты, пошатываясь, вышел Кайсы. Лицо его было залито кровью, в руке он держал серебряный браслет, и рука его подрагивала.

– Кайсы, что с тобой? – с тревогой спросила Евдокия.

– Приложился головой об стену. – Он рукавом стер кровь с лица. – Шапка помогла. – Он усмехнулся и, стащив с себя куртку, набросил ее на Дмитрия, из кармана штанов достал кожаную веревку и примотал браслет к запястью. – Пока пусть так, а потом понадежнее закрепим, – сказал и, бросив быстрый взгляд на албасты, шагнул от тела человеческого к телу волчьему.

Нет, уже не волчьему… Наверное, где-то в глубине души Софья уже знала, кого увидит, но, увидев, все равно не поверила. Тщедушное нагое тело пани Вершинской было целомудренно прикрыто распущенными серыми, как волчья шерсть, волосами. А из груди торчала костяная рукоять ножа. Мертвые глаза глядели в звездное небо с выражением небывалого удивления и почти детской обиды. Вот они и нашли оборотня…

– Думаю, пришло время объясниться. – Майстер Шварц выдернул нож с костяной рукоятью, бережно протер его белоснежным носовым платком…

* * *

Дмитрий очнулся от боли. Болело все тело, словно каждая косто