Book: Консультирование и психотерапия



КАРЛ РОДЖЕРС

КОНСУЛЬТИРОВАНИЕ И ПСИХОТЕРАПИЯ


С о д е р ж а н и е


Предисловие


Часть I. Обзор

Глава 1. Роль консультирования

Глава 2. Старые и новые представления о консультировании и психотерапии


Часть II. Введение в консультирование

Глава 3. Когда применяется консультирование

Глава 4. Создание атмосферы терапевтических взаимоотношений

Глава 5. Директивный подход против недирективного метода


Часть III. Процесс консультирования

Глава 6. Эмоциональные высвобождения

Глава 7. Достижение инсайта

Глава 8. Заключительные фазы терапии

Глава 9. Ряд практических вопросов


Предисловие


Постоянно растущий интерес к проблеме человека и его адаптивной способности является, вероятно, одним из выдающихся явлений современности. Даже социальные программы военного времени нацелены на выделение основной идеи — идеи значимости личности и ее права на психологическую реабилитацию.

В двадцатые годы интерес к адаптивным способнос­тям человека был главным образом аналитическим и ди­агностическим. Это время широкого применения анали­за единичных случаев в социальных исследованиях, а в психологии — тестов. В психиатрии многосложные замет­ки превратились в тщательно разработанные диагности­ческие формулировки. Никогда еще о человеке не знали так много. Однако с течением времени стало уделяться больше внимания динамическим процессам, с помощью которых приспособление личности проходило более ус­пешно. Интерес исследователей сместился от диагности­ки к терапии, от изучения проблем человека к внедрению тех процессов, которые могли бы ему помочь. Сегодня специалистов, занимающихся вопросами психологичес­кой реабилитации, интересует, как с помощью терапии более эффективно помочь человеку адаптироваться к ок­ружающей среде.

Автор книги сам прошел через подобный этап смены стереотипов и интересов. Первоначальный интерес к ди­агностике уступил место более сильному интересу к тера­пии и консультированию. В течение многих лет, работая директором детской консультационной клиники и консультантом по семейным проблемам и проблемам студен­тов, он выработал свою систему взглядов на данные ме­тоды терапии. Но его собственные идеи так плотно пере­плетаются с мнениями других, что порой невозможно провести между ними четкую грань. Поэтому, хотя насто­ящая книга представляет его собственные позиции, они были выведены, осознанно или нет, из опыта многих ис­следовательских групп. Автор, желая выразить свою при­знательность и сориентировать читателя, считает необхо­димым назвать некоторые из них.

Опыт работы в Институте детской психологии в Нью-Йорке создал обстановку, в которой разнообразие взгля­дов от ультрапсихоаналитических до ультрастатистичес­ких побуждало каждого сотрудника определять и разра­батывать свою собственную концепцию.

В частности, очень полезными оказались идеи, почер­пнутые в Филадельфийской клинике детской реабилита­ции и Пенсильванской школе социальных исследований. Также очень помогла документация этих организаций и сотрудничество с персоналом, проходившим обучение в этих институтах.

Консультирование студентов открыло новые перспек­тивы для развития идей в данном направлении, которые берут свое начало из детской психологии.

Отдельно хотелось бы поблагодарить студентов фа­культета клинической психологии за их исследовательс­кую работу и вопросы, которые они задавали на лекциях. Совершенствуя свои навыки в области психологического консультирования и терапии, они привнесли много по­лезного в разработку принципов и методов консультиро­вания и применение их на практике.

Еще один заметный вклад был сделан исследовательс­кой программой, в ходе которой велись записи консуль­таций и терапевтических сеансов. Эти записи и протоко­лы представляют сам процесс консультирования и тера­пии достаточно объективно и детально, что позволяет выделить новые принципы и задачи терапевтического процесса применительно к некоторым важным сферам, что имеет огромные перспективы в будущем.

Наконец, больше всего автор признателен тем людям, которые обратились за психологической помощью: нуж­дающиеся в помощи дети и их родители, неуверенные в себе студенты, несчастливые жены и мужья — все они внесли свой вклад, каким бы он ни был, в изучение про­цесса терапии. Наблюдение за процессом их реабилита­ции укрепило столь слабую доселе веру в человеческие возможности.

Все это и легло в основание данной книги, в которой автор попытался выразить свою убежденность, что кон­сультирование — это познаваемый, предсказуемый и вполне понятный процесс, который может быть изучен, опробован и усовершенствован. Остается надеяться, что она пробудит в консультантах и терапевтах желание к но­вым исследованиям в области теории и практики психо­терапии, которые помогут нам углубить и усовершенство­вать наши познания о возможностях личности развивать свою способность к адаптации.

Колумбус, штат Огайо КАРЛ. Р. РОДЖЕРС


ЧАСТЬ I. ОБЗОР


Глава 1

Роль консультирования


Великое множество профессионалов посвящают большую часть своего времени беседам с клиентами, цель кото­рых — вызвать конструктивные изменения их психичес­ких установок. Независимо от того, как эти люди себя называют, — психологи, школьные или семейные кон­сультанты, психиатры или социальные работники, кон­сультанты в высших учебных заведениях, специалисты по производственному персоналу и т. д., — у каждого из них существует свой подход к установкам клиента — и это именно то, что составляет наш интерес в этой книге. Спе­циалист такого рода имеет дело с неприспособленными или растерянными людьми, неудачниками или правона­рушителями, и если они уходят от терапевта, став более приспособленными и подготовленными к конструктив­ной встрече с жизненными реалиями, то приемы и тех­ника такого специалиста представляют для нас живой интерес.

Такие беседы могут называться по-разному. Их могут именовать простым и емким термином “лечебные бесе­ды”, довольно часто они обозначаются термином “кон­сультирование”, получающим все большее распростране­ние, особенно в образовательных кругах, или же такие беседы, учитывая их целительный эффект, могут квалифицироваться как психотерапия, что ближе по духу со­циальным работникам, психологам и психиатрам в кли­никах. В нашей книге эти термины будут использоваться как более или менее взаимозаменяемые, что представля­ется оправданным, поскольку все они, видимо, относятся к одному и тому же основному методу, а именно серии прямых контактов с индивидом, направленных на то, что­бы помочь ему изменить свои психические установки и поведение. Раньше было принято называть “консульти­рованием” единичные и поверхностные контакты с кли­ентом; более интенсивные и продолжительные контакты, направленные на глубокую реорганизацию личности, обозначались термином “психотерапия”. Несмотря на то, что, может быть, и существуют какие-то причины для та­кой дифференциации, ясно, что интенсивное и успеш­ное консультирование ничем не отличается от интенсив­ной и успешной психотерапии. Соответственно, мы бу­дем использовать оба этих термина, поскольку и тот и другой в равной мере употребимы специалистами данной сферы.


Использование методов консультирования


Насколько широко применяются различные методы консультирования и психотерапии в связи с проблемами приспособления? Статистических данных по этой теме нет, поэтому ответ на этот вопрос будет носить описатель­ный характер, но он поможет установить важность кон­сультирования как процесса.


Клиники детского развития. В клиниках детского раз­вития психотерапия выступает как одно из наиболее раз­работанных средств, многообразно используемых при работе с детьми (особенно подростками), с проблемами приспособления, а также при работе с их родителями. На протяжении ряда лет в этом направлении шло интенсив­ное развитие клинической мысли, и мы можем определенно сказать, что техники психотерапии более успешно развивались именно в сфере развития ребенка, нежели в какой-либо другой.

Один-два примера наглядно продемонстрируют ши­роту распространения данного психологического подхо­да в клиниках детского развития. Анализ проделанной в течение года работы в Рочестерском (Нью-Йорк) центре развития, где в прошлом директорствовал автор, дает нам следующую информацию. Из 850 случаев за 1939 год:

62% детей прошли от 1 до 4 сеансов, что составляет 42% от общего числа клинических контактов;

30% — от 5 до 9 сеансов, что составляет 30% от общего числа клинических контактов;

8% — от 10 до 80 сеансов, что составляет 35% от обще­го числа клинических контактов.

Если ребенок встречался с психологом не более четы­рех раз, то контакты, что очевидно, были диагностичес­кими; собственно, консультирование поневоле было весь­ма ограничено. Для группы случаев, когда проводилось от 5 до 9 сеансов с ребенком и его родителями, консуль­тирование зачастую являлось важным аспектом лечения, хотя в большинстве своем использовались и другие мето­ды изменения поведения. В группах, где проводилось интенсивное лечение (более 10 сеансов в каждом отдель­ном случае), психотерапия являлась одним из самых важ­ных средств лечения и работы с проблемой. Это была ра­бота только с ребенком или же — с ребенком и его роди­телями. Обычно психолог занимался лечением ребенка, а социальный работник консультировал родителей, хотя это далеко не всегда было оправдано. Стоит отметить, что, несмотря на то, что только в 8% случаев обращения в кли­нику было назначено такое интенсивное лечение, работа с этими индивидами составила 1/3 всей клинической де­ятельности.

Приводимые ниже данные, представленные Центром развития Бейкера, прольют дополнительный свет на то, насколько существенна роль консультирования и психо­терапии в процессе работы с детьми. Из 1334 случаев, рас­смотренных в этой клинике под руководством ее дирек­торов Уильяма Хили и Августы Броннер, в 400 случаях было проведено лечение. В других случаях ставился толь­ко диагноз и ответственность за проведение лечения воз­лагалась на агентство, направившее пациента. Из 400 слу­чаев 111 детей прошли I или 2 сеанса у психиатра, 210 — от 3 до 9 бесед и 79 детей — от 10 до 100 бесед. Показатели распределения случаев, когда беседы проводились вмес­те с родителями, в общем, схожие; 83 человека (родите­ли) прошли от 10 до 100 или более бесед (обычно с тем, кто вел данный случай - Healy William, Bronner A. F. “Treatment and What Happened Afterward”, pp. 14,43,46. Boston: Judge Baker Guidance Center, 1939).

На материале этих двух отчетов можно сделать следу­ющий вывод: лечение методом психотерапии в детских клиниках определенным образом ограничено малой до­лей случаев, отобранных как соответствующих такому типу лечения. Однако лечебные беседы с этой отобран­ной группой составляют основную часть работы клини­ки. И это справедливо для большинства клинических цен­тров страны, занимающихся лечением плохо приспособ­ленных детей.


Консультирование в студенческой среде. Анализируя сферу работы над проблемой приспособления у студен­тов высших учебных заведений и колледжей, мы видим, что консультирование является наиболее часто встреча­ющимся методом индивидуальной работы. Можно ска­зать, что чем ближе клиенты к зрелости, тем более перс­пективными будут консультирование и психотерапия как методы работы по решению выявленных проблем. При­чину этого мы обсудим позже.

При работе по разрешению проблем личностного и эмоционального приспособления как в высшей школе, так и в колледжах, применяются почти все техники консультирования. В сфере образования и профориенгации используются различные психометрические тесты, но консультирование почти в каждом отдельном случае со­ставляет значительную часть этого процесса и, по мне­нию специалистов в данной области, должно занимать даже большее место в подобной деятельности.

Для каждого, кто знаком со средней школой и кол­леджами, очевидно, что программы развития, предпо­лагающие использование консультирования, постоянно расширяются. Поскольку школы все больше строят свою работу, ориентируясь на представление об индивидуаль­ном росте и развитии, различные службы, которые по­могают студенту наилучшим образом адаптироваться к своей ситуации, неуклонно развиваются. Чем более от­четливо администраторы осознают значительность фи­нансовых затрат, связанных с массовым образованием, тем более они заинтересованы в практическом решении возникающих проблем. Подсчитав, во сколько обходит­ся заколачивание квадратных гвоздей в круглые дыр­ки, — то есть попытка учить студентов, чья энергия по­глощается неразрешенными проблемами, — они пыта­ются искать пути предотвращения подобных затрат. На­лагая на группу определенные единые стандарты, они все более осознают тот факт, что эти стандарты могут быть единообразными, студенты же — нет. Исходя из этого возрастает спрос на программы, разрабатываемые с це­лью более глубокого понимания индивида и стремления помочь ему справиться со своими проблемами. Соответ­ственно, в большинстве наших институтов и многих средних школах существуют службы адаптации студен­тов, хотя эти структуры могут сильно отличаться друг от друга, начиная от организаций, которые имеют лишь название, и кончая тщательно организованными отде­лами и бюро, предлагающими различные уровни кон­сультативных услуг, направленных на удовлетворение самых разных потребностей студентов.


Психогигиенические службы для взрослых. Проблема­ми приспособления у взрослых занимаются относитель­но небольшое число клинических учреждений. Большей частью консультирование взрослых производится частны­ми психиатрами и психологами. Однако в последние годы был отмечен рост консультационных и различных услуг подобного характера в области супружеского приспособ­ления. Такие организации оказывают консультативную помощь тем, кто только собирается пожениться, а также тем супружеским парам, у которых возникли трудности в плане адаптации в браке.

В таких службах, несмотря на то, что медицинское об­следование, юридические услуги и ряд других элементов могут в той или иной степени включаться в комплекс ус­луг, основным элементом работы все же является процесс консультирования. Для тех, кто обращается по поводу добрачного консультирования, оно может ограничивать­ся одним или двумя сеансами. В случаях же устойчивых семейных трудностей эффективное лечение может потре­бовать многих терапевтических бесед (Mower Harrie R. “Personality Adjustment and Domestic Discord”. New York American Book Company, 1935, p. 220.). Потребность в та­кой помощи намного превышает предложение, что мо­жет засвидетельствовать каждый служитель церкви. Хотя предлагаемая помощь связана с семейными проблемами, нет основания полагать, что процесс эффективного кон­сультирования в этой области отличен от того, что осу­ществляется в сфере работы со студентами или родителя­ми неадаптированных детей.


Социальная работа. Специалист в сфере социальной работы должен быть готов предложить клиентам не толь­ко тот набор услуг, который традиционно рассматривал­ся как часть социальной работы, — финансовую поддер­жку, содействие в получении работы, медицинские услу­ги, — но, кроме того, и это, возможно, самое главное, — консультативную помощь. Хотя термин “консультирование” очень редко используется в кругах тех, кто ведет кон­кретные случаи, его применение здесь обусловлено стрем­лением подчеркнуть тот факт, что, предоставляя клиенту возможность снизить остроту переживаний, найти новое решение проблем, связанных с приспособлением, соци­альный работник прибегает к тому же процессу, что и спе­циалист в любой из вышеописанных областей. Соци­альная работа — единственная область, где терапевтичес­кая помощь, связанная с проблемой адаптации, находит самое широкое применение. Однако, несмотря на все уси­лия работников данной сферы каким-то образом изме­нить создавшееся положение, такая помощь во многом ограничена для тех, кто испытывает финансовые затруд­нения. Кроме того, в работе с детьми при институтах и интернатах или в детских клиниках социальные работни­ки также используют свои психотерапевтические навы­ки. Как профессиональная группа, они во многом помог­ли изучению процесса консультирования.


Работа с производственным персоналом. До настоящего времени консультирование занимало незначительную часть в работе с персоналом на производстве. Беседы с ра­бочими или с теми, кто желал бы устроиться на работу, с целью получения той или иной информации считались немаловажной деятельностью, но о консультировании, направленном на изменение психологических установок, на производстве почти не знали. В настоящее время благо­даря одному из самых известных исследований в сфере промышленных отношений, проведенному на заводах Ве­стерн Электрик Компани (Roethlisberger F. J., Dickson W. J. “Management and the Worker”. Cambridge, Massachusetts: Harvard University Press, 1939.), ситуация обещает измениться. Это исследование наглядно продемонстрировало, что со­циальный аспект отношений на промышленном предпри­ятии гораздо важнее для человека, чем организация про­изводства. Отсюда следует, что удовлетворяющая индиви­да адаптация в социальной и эмоциональной сфере играет значительно более важную роль в промышленном произ­водстве, нежели изменения в зарплате или количестве ра­бочих часов. В результате данного длительного исследова­ния, первоначальной целью которого являлось изучение влияния условий работы на эффективность труда, был сде­лан серьезный шаг вперед — было предложено создать со­ответствующую программу консультирования для помощи рабочим в решении их личных проблем. Ученые понима­ли, что именно это может повлиять на моральный климат на производстве. Такая программа была реализована (по одному консультанту на каждые 300 работников) и подтвер­дила корректность результатов исследования. В дальней­шем мы не раз будем ссылаться на эту работу. Сейчас нам важно подчеркнуть, что в сфере промышленности, где тре­буется максимальная производительность труда, макси­мальная гармония производственных отношений, макси­мальное профессиональное развитие каждого работника, консультирование — процесс неоценимой важности.




В военной сфере. Хотя большинство высказываний и утверждений в отношении студенческого и производ­ственного консультирования в равной степени относятся и к любой военной организации — учебной или боевой, — консультативный подход очень мало использовался в во­енной программе государственного масштаба, действую­щей на территории страны. Частично это, несомненно, объясняется обычным культурным запаздыванием при воплощении новых открытий и достижений в эффектив­ных рабочих программах. В какой-то степени это может быть вызвано склонностью военачальников мыслить с по­зиций массового, а не индивидуального подхода. Но, не­смотря на это, существует много причин, позволяющих предположить, что наше развивающееся знание в облас­ти психотерапии могло бы эффективно использоваться в военных программах.

Боевой дух, так же, как и морально-нравственный кли­мат на производстве, в высокой степени зависят от адаптированности и благоприятных человеческих взаимоот­ношений, и консультирование доказало свою полезность в этой сфере. Тысячи призывников и добровольцев стал­киваются с новыми для них сложными ситуациями — они вынуждены приспосабливаться к начальству, новым со­циальным группам, им необходимо пересмотреть профес­сиональные планы, считаться с неопределенностью будущего. Некоторые из них способны ассимилировать эти проблемы и могут без посторонней помощи выработать новую ориентацию в подобной ситуации. Но многие на это не способны, и у них возникает недовольство, невро­тические тенденции, они пребывают в угнетенном состо­янии и становятся бесполезными для группы. Их деструк­тивное влияние на моральный климат обходится дорого. Консультирование могло бы многое сделать, чтобы по­мочь таким индивидам увидеть свои трудности, ассими­лировать их, обнаружить для себя новые мобилизующие личность цели, реализации которых они могли бы отдать­ся всем сердцем.

Помимо этих обычных вызывающих напряжение про­блем, с которыми сталкивается любой призывник, суще­ствуют специфические состояния психологического стресса, характерные для определенных видов военной подготовки. Летчики, парашютисты и другие професси­оналы, обучение которых связано с особо опасными ма­неврами, часто испытывают невыносимый страх и впа­дают в паническое состояние, которое настолько влияет на нормальное обучение, что они неизбежно “выпадают” из таких учебных курсов. Возможность проговорить и ас­симилировать эти беспричинные страхи, снова обрести уверенность в себе, могла бы помочь многим таким ин­дивидам благополучно завершить свою учебную подготов­ку. Можно только предположить, сколько дорогостоящих неудач при таком режиме подготовки возникает как ре­зультат тех эмоциональных и адаптационных проблем, которые и призвано преодолеть консультирование, и, по мнению лиц, тесно связанных с этой работой, их число велико.

Необходимость программы консультирования отно­сится не только к тому периоду, когда человек служит в вооруженных силах, но, быть может, — еще в большей мере — к неизбежному периоду демобилизации, со всеми вытекающими отсюда трудностями приспособления. Ему приходится сталкиваться с проблемой трудоустройства, возобновления семейных отношений, с необходимостью самообеспечения, развития новых социальных связей. Опыт последней войны (речь идет о Второй мировой войне) показал, что в такой ситуации человеку прежде всего требуется такая терапия, посред­ством которой можно помочь обрести самостоятельность, расстаться с приказной формой существования в армии, где ответственность можно удобно переносить на “выше­стоящего”, помочь ему снова научиться принимать реше­ния, осуществлять выбор, брать на себя ответственность, как это делают взрослые люди в обычной жизни.

Есть формы консультирования, которые могли бы быть внедрены в вооруженных силах, но этого до сих пор не произошло. Имеющийся опыт использования консуль­тирования во время войны — это работа по реадаптации огромного количества людей, которые пострадали пси­хологически. Развитие невротических механизмов и слу­чаи бегства от реальности среди офицеров и рядовых в военное время наконец стали восприниматься как одна из острейших проблем современной армии. Психическая структура индивида лишается стабильности из-за ужас­ных стрессов, являющихся частью современной войны, с ее двумя особенностями — механизированностью воен­ных действий и “войной нервов”. Психологическое кон­сультирование может многое предложить для переориен­тации и лечения тех, кто стал жертвой этой войны чело­вечества против себя.

Можно сделать еще одно добавление относительно места и роли эффективного консультирования в военной программе. Под воздействием характерного для военно­го времени психологического климата многие достиже­ния демократического общества постепенно отходят в сторону. Всегда есть риск, что они исчезнут вообще, что диктатура, которую демократы используют во время кри­зисов, может стать постоянной. Программа эффективно­го консультирования, которая в основном направлена на человека, цель которой — достичь наиболее адекватного развития личности, должна стать силой, защищающей понятие личностной интеграции, важнейшим символом того, что демократия на первое место ставит значимость и достоинство каждого отдельного гражданина.

Методы консультирования, как можно было понять из этого краткого вступления, занимают в настоящий мо­мент важное место во многих сферах и в будущем обеща­ют стать более значимым инструментом, особенно в об­ласти образования, производства и даже в такой сфере общенационального масштаба, как программа военных действий. Метод, который так широко используется и значение которого все более возрастает, заслуживает на­шего пристального рассмотрения.


Сравнение психотерапии с другими типами лечения


Следует ясно понимать, что консультирование, при всей его важности, не является единственным методом лечения индивида. Это не панацея для всех неприспособленных людей. Оно не подходит для решения всех детских проблем, равно как и всех проблем взрослых. Оно не может исполь­зоваться без разбора для всех: студентов, призывников и рабочих. Это всего лишь один из методов, пусть и весьма важный, работы с большинством проблем приспособле­ния, которые превращают индивида в менее эффективно­го, менее полезного члена его социальной группы.

Далее по ходу повествования у нас будет возможность указать на различного рода ограничения при использова­нии любого психотерапевтического метода как подхода к лечению. Здесь будет целесообразно отметить определен­ные, весьма широкие различия между консультировани­ем и другими способами лечения.


Профилактические меры. Следует особо подчеркнуть тот факт, что в ряде конкретных случаев определенная административная политика может быть направлена на предупреждение проблем адаптации, например, в сфере регулирования найма персонала и управления на про­мышленных предприятиях, при разработке планов рас­пределения и иерархии должностей или при подготовке к переходу на следующий курс в школах и институтах. Хотя такое планирование не является, конечно же, лечением, оно тем не менее имеет такое же значение, что и профи­лактическая медицина в области здравоохранения. Воз­можно, для нас важнее знать, как предупредить тиф, не­жели как лечить уже возникшее заболевание. Вероятно, в первую очередь важно понимать, как предотвратить не­удачи в процессе приспособления индивидов в школах, колледжах, дома и на производстве, нежели то, как бо­роться с этими проблемами, когда они уже возникли. От­сюда следует, что, исходя из общего представления о ра­боте с плохо приспособленными индивидами, мы долж­ны осознавать огромное значение всех административных мер, которые влияют на человеческие отношения и эф­фективность работы, при этом неважно, в каких инсти­тутах они формируются. Мы располагаем достаточным знанием о здоровом психологическом развитии, чтобы иметь возможность разработать для школы, промышлен­ного предприятия или любой другой организации набор административных мер, при помощи которых можно было бы облегчить процесс приспособления, а также иметь представление о том, что приводит к появлению неадаптивных людей с психическими отклонениями, с ненормально высоким показателем неадекватности в по­ведении, невротических личностей и т. д. Поэтому, если нас интересует лечение, нам также должны быть небез­различны те организационные меры, которые могут пре­дотвратить появление проблем.

В отношении вопроса возможности замены лечебно­го воздействия профилактическими мерами можно про­вести параллель с медициной. Большая часть нашего с трудом добытого знания об эффективных профилакти­ческих мерах была получена в ходе контролируемых эк­спериментов с плохо приспособленными индивидами. Так, в ходе работы с детьми была выявлена необходи­мость усовершенствования методики обучения чтению на ранних этапах развития ребенка, чтобы предотвратить далеко идущие последствия, связанные с неспособнос­тью читать. Что касается проблем приспособления у сту­дентов, то здесь были обнаружены психологические и социальные последствия, а также экономические поте­ри, связанные с неправильным профессиональным вы­бором, что послужило основанием для более серьезного отношения к разработке обширной программы профи­лактических мероприятий в сфере профориентации и образования. На основе информации, полученной из бесед с недовольными или непродуктивно работающи­ми сотрудниками промышленной и коммерческой сфер, была выработана политика, в которой одинаковое вни­мание уделяется как финансовым возможностям корпо­рации, так и психологическим потребностям работни­ка. Короче говоря, если ставится вопрос о создании бо­лее эффективной программы для группы, нам необхо­димо продумать наиболее оптимальные методы обращения с отдельным индивидом.


Лечение средой. Методы оказания помощи тем инди­видам, которые испытывают определенные трудности — проблемы в поведении, неудачи, эмоциональные рас­стройства, невроз, склонность к делинквентному поведению, несчастливый брак, — могут быть разделены на не­сколько основных групп. Первый метод — это решение проблем индивида путем управления его окружением. Формы такого лечения многообразны. Они могут вклю­чать любые возможные средства, посредством которых окружение отдельного человека, как в физическом, так и в психологическом плане, становится более благоприят­ным для нормального его приспособления. Для одного человека это может означать поездку в дом отдыха, для другого — смену школы, для третьего — перевод из одно­го производственного отдела в другой, а для ребенка это может означать переезд из собственного дома в интернат или иное воспитательное учреждение. Терапевтическое изменение среды может быть довольно грубым, как в упо­мянутых выше случаях, либо более тонким, изменяющим среду не столь явно, но существенно. Ребенок может на­чать раз в неделю посещать группу для совершенствова­ния в чтении, рабочего можно определить к новой маши­не, чтобы избавить его от конфликтующего с ним сослу­живца, взрослому — предложить общественное задание, которое принесет ему удовлетворение.

Если подобные меры тщательно продуманы и умело реализованы, то они могут стать весьма эффективным инструментом изменения установок, поведения и адап­тивных возможностей индивида. В предыдущей книге (С.Rogers. “The Clinical Treatment of the problem chud”. Boston, 1939) автор постарался проанализировать и дать описание тех приемов, при помощи которых управление физической и социальной средой может наиболее эффективно ис­пользоваться в работе с трудными детьми. Не будем по­вторяться. Укажем лишь, что читателю следует иметь в виду существование целой области терапии, включающей косвенные, связанные с изменением среды средства ле­чения, тогда он лучше поймет и оценит более прямые про­цессы консультирования.

Следует отметить, что любое подобное воздействие преследует социально определенные и желательные цели. Так, совершивший правонарушение мальчик помещает­ся в изолятор, потому что 1) общество настаивает на том, что оно не желает терпеть его поведение, и 2) потому что, исходя из данного конкретного случая, помещение в ин­тернат представляется наиболее эффективным средством изменения его личностных установок и поведения. Хотел ли подросток отправиться в интернат и осознает ли он, что с течением времени эта мера должна обязательно по­влиять на его установки, — все это не является вопроса­ми первостепенной важности. Во многих случаях это, не­сомненно, довольно прочная основа для лечения. Одна­ко в какой-то момент станет очевидно, что эти меры вряд ли применимы к индивиду, достигшему определенной степени зрелости. Только в случае криминальных право­нарушений или когда мы имеем дело с психопатом, боль­ным или человеком, который по каким-то другим причи­нам не может взять на себя ответственность, мы можем свободно применять подобные меры по отношению к взрослому. Не всегда полностью осознается, что “средовой подход” (воздействие на окружающие обстоятельства) имеет в своей основе социально одобряемую цель и вклю­чает определенные обязательства — со стороны родите­лей, учреждений или органов, — призванные направить индивида к этой цели. Это обстоятельство ведет к огра­ничению применения и распространения данного мето­да.


Прямое лечение. Ко второй категории методов лечения относятся те, при помощи которых на индивида оказы­вается прямое воздействие с тем, чтобы помочь ему дос­тичь более приемлемого отношения к собственной ситу­ации. Сюда относятся лечебные беседы, консультирова­ние и те психотерапевтические методы, к которым дан­ная книга имеет непосредственное отношение. Они со­ставляют наиболее часто встречающийся и наиболее важный способ прямого лечения, о котором будет идти речь в последующих главах.

Следующая группа методов прямой терапии, каждый из которых в той или иной степени связан с другим и, в частности, с процессом консультирования, может быть определена как экспрессивная терапия, поскольку очень важную роль здесь играет так называемый катарсис в об­ласти чувств и установок. Эта группа методов включает игровую терапию, групповую терапию, артгерапию, пси­ходраму и другие подобные техники. Каждая из них иг­рает важную роль в разрешении личностных проблем. Большинство из этих методов в основном используется при работе с детьми, но не вызывает никакого сомнения их пригодность и для работы со взрослыми. В каждом случае основным элементом лечения является полное выражение чувств, ощущений либо невербальными сред­ствами при помощи кукол, рисунков или глиняных фи­гурок и т. д., либо вербально, когда эмоции и чувства про­ецируются на других, как, например, при спонтанной или управляемой драматизации. Весьма вероятно, что принципы успешного консультирования эффективны и в работе с использованием данных экспрессивных ме­тодов. Соответственно, у нас будет основание для час­того обращения к этим приемам, но для более полного представления об этих новых интересных разработках читателю стоит обратиться и к иным дополнительным источникам. Мы еще не упоминали о медицинском ле­чении — изменении установок и поведения посредством прямого влияния на секреторные функции, операций, диет и т. п. Подобное лечение не найдет отражения в книге, но его место в общей системе лечебного воздей­ствия должно учитываться. На любые проблемы инди­вида, включая поведенческий стереотип, взгляды на жизнь, способность справляться с трудностями в про­цессе адаптации, можно непосредственно влиять, ис­пользуя медицинские средства.

Становится очевидным, что при всем многообразии методов работы с решением проблем приспособления консультирование является важным, но никоим образом не единственным подходом к индивиду, который потерял чувство гармонии с миром. Нам необходимо в полной мере учитывать этот момент, дабы избежать ловушек, ко­торые так часто попадаются на пути отчаянных энтузиас­тов. Поскольку вся эта книга посвящена исключительно консультированию и психотерапии, то нам следует иметь в виду, что консультирование является только одним из множества способов, посредством которых мы можем помочь неприспособленному человеку научиться жить полноценной жизнью.


Цель книги


Несмотря на то, что консультирование применяется достаточно широко и что представители нескольких про­фессиональных групп считают его одним из своих основ­ных инструментов, этот процесс еще недостаточно изу­чен. Нам известно гораздо меньше, например, о резуль­татах консультационной работы среди студентов, чем о последствиях определения детей в интернаты. Само опи­сание процесса консультирования по своей полноте во многом уступает описаниям методов игровой терапии, хотя последняя применима к довольно ограниченному числу случаев. Мы гораздо менее информированы о факторах, повышающих или снижающих эффективность консультирования, чем в отношении многих других под­ходов.



Наше невежество в этой области настолько очевидно, что мы никоим образом не готовы на профессиональном уровне выносить какие-либо определенные и окончатель­ные суждения ни об одном из аспектов психотерапии. Что нам сейчас необходимо, так это, наверное, попытаться сформулировать ряд гипотетических положений, осно­ванных на имеющемся опыте консультирования, чтобы затем подвергнуть их проверке. Научное развитие возмож­но только в том случае, если мы имеем гипотезы, которые можно проверить на опыте, внести поправки и в дальней­шем — усовершенствовать. До сих пор область консуль­тирования не изобиловала плодотворными гипотезами. Скорее, это область, где благие намерения и стремление помочь человеку заменяли точные формулировки осно­вополагающих принципов.

Изучению именно этих вопросов и посвящена данная книга. В ней предпринята попытка сформулировать оп­ределенные и ясные гипотезы в отношении консультиро­вания, которые потом можно было бы проверить и иссле­довать. Студенту книга будет полезна тем, что в ней зада­ются координаты для размышлений о консультировании, наряду с иллюстрациями, анализом примеров и т. д. Для исследователя ее цель — обеспечить четкий набор гипо­тез относительно того, что представляет собой эффектив­ная психотерапия, гипотез, которые можно было бы под­твердить или опровергнуть. Практикующего специалис­та она может подвигнуть на формулирование альтерна­тивной или более конкретной гипотезы.

Соответственно поставленным целям автор не претен­дует на изложение абсолютно всех имеющихся взглядов и точек зрения в области психотерапии. Видимо, более ра­зумным будет проработать одно направление, один под­ход в сфере консультирования, нежели вносить путани­цу, описывая противоречащие друг другу представления о данном предмете. Поэтому в данной работе представле­ны метод и теория консультирования, которые вызрева­ли на протяжении двенадцати посвященных помощи де­тям лет, на которые повлиял опыт семейного консульти­рования и консультирования студентов и которые легко соотносятся с опытом и размышлениями других специа­листов в этой области. Важную роль в формировании дан­ной точки зрения на консультирование сыграла работа в рамках исследовательской программы, в ходе которой большое количество терапевтических бесед, как единич­ных, так и серийных, было записано на фонограф для последующего анализа (Различные аспекты данной программы описываются в следующих статьях: Covner Bernard J. “Studies in the Phonographic Recordings of Verbal Material: I, The Use of Phonographic Recordings in Counseling Practice and Research; II, A Transcribing Device”. Journal of Consulting Psychology, vol. VI, 1942, pp. 105-113; vol. VI, 1942, pp. 149-153.).

Это оказалось столь продуктивным, что многие смут­но определенные идеи обрели кристальную четкость. Сформулированные на базе указанных источников основ­ные принципы и целый ряд гипотез, надеемся, послужат основой для дальнейшего развития в данной сфере.


Основная гипотеза. В заключение этой вводной главы, видимо, имеет смысл предложить читателям основную гипотезу, объяснение, подтверждение и дополнение ко­торой будут являться целью всех последующих глав. Очень кратко ее можно определить следующем образом.

Эффективное консультирование представляет собой определенным образом структурированное, свободное от предписаний взаимодействие, которое позволяет клиенту достичь осознания самого себя настолько, что это дает ему возможность сделать позитивные шаги в свете его новой ориентации.

Из данного предположения вытекает естественное следствие: все используемые методы должны быть наце­лены на создание этого свободного от предписаний взаи­модействия, направленного на осознание самого себя как в ситуации консультирования, так и других взаимоотно­шений и на выработку у клиента тенденции к позитив­ным действиям на основе собственной инициативы.

Поскольку данное положение будет осмысливаться в последующих главах, здесь мы его обсуждать не будем, но в дальнейшем оно наполнится определенным содержани­ем. Читатель может время от времени к нему обращаться с тем, чтобы проверять, обрело ли оно для него по ходу чтения новый смысл.


Глава 2

Старые и новые представления о консультировании и психотерапии


Для ориентации в области консультирования и определе­ния его перспектив, видимо, имеет смысл предложить краткий очерк, касающийся некоторых методов, предше­ствовавших современному консультированию, а также охватить беглым взглядом ряд новых концепций, которые будут более подробно описаны в последующих главах кни­ги. Рассматривая устаревшие методы в качестве того исходного материала, на почве которого возникли последу­ющие терапевтические техники, мы глубже поймем со­временные точки зрения и обретем возможность более конструктивной критики в их адрес, что послужит их даль­нейшему усовершенствованию. Соответственно, в данной главе мы попытаемся взглянуть на прошлое и настоящее консультирования, так сказать, с высоты птичьего поле­та, прежде чем перейдем к более детальному рассмотре­нию его отдельных процессов.

В этом кратком обзоре основное внимание будет уде­ляться именно процессам консультирования, а не ана­лизу теоретических подходов различных интеллектуаль­ных школ. Здесь мы не будем пытаться проследить ис­торию разного рода “измов”, которые как стимулирова­ли развитие психотерапевтического мышления, так и тормозили его. Углубиться в историю означало бы под­ключить читателя к тому или иному лагерю, что увело бы от глубокого обсуждения методов и техник, применяемых на практике. А именно они занимают нас более всего.

Психотерапия — понятие не новое, хотя сам термин появился не так уж давно. На протяжении многих столе­тий люди по-разному использовали ситуации общения с глазу на глаз, пытаясь изменить поведение и установки неприспособленного человека в более конструктивном направлении. У нас есть возможность проанализировать подобные приемы использования определенных ситуаций прямого контакта, которые должны были способствовать более успешному приспособлению.


Ряд устаревших методов


Дискредитировавшие себя методы. Один из древнейших методов влияния на человека — метод приказов и запре­тов. Будет вполне достаточно небольшой иллюстрации. На протяжении нескольких лет автор сотрудничал с од­ной социальной службой, чья история началась еще до 1900 года. Весьма интересно взглянуть на ряд самых ран­них документов этого агентства. Это были карточки, каж­дая из которых содержала описание ситуации, чаще все­го примеров крайней социальной и личностной дезадаптации. Во многих случаях описание сопровождалось сле­дующей фразой: “Родителям строго указано”. Совершен­но очевидно, исходя из самодовольного тона этих запи­сей, работники службы считали, что выполнили свой долг. Они путем собственных усилий оказали давление на ин­дивида, что, по их мнению, должно было иметь терапев­тический эффект. Впоследствии, по всеобщему призна­нию, этот метод был признан полностью неэффективным, и сейчас он — всего-навсего музейный экспонат. Следует отметить, что отказ от него явился следствием его исклю­чительной беспомощности, а не недостаточной гуманно­сти. Подобные приказы и угрозы не относятся к числу тех методов, которые основательно меняют человеческое по­ведение. В действительности, они влияют на внешнее поведение, его поверхностный уровень, лишь когда сопровождаются принудительными мерами, находящими весьма ограниченное применение в демократическом об­ществе.

Второй метод в рамках нашего исторического обзора можно было бы назвать увещеванием. Сюда следует от­нести использование зароков и обязательств. В общем виде, это процедура, доводящая “проработку” индивида до той точки, когда он уже готов поклясться бросить пить, прекратить воровать, помогать своей жене, хорошо учить­ся, усердно работать или добиться еще какого-нибудь до­стойного результата. Таким образом, он предположитель­но берет на себя обязательства осуществить свои благие намерения. Этот прием использовался как в группе, так и индивидуально. С точки зрения психологии, его можно было бы описать как создание временного эмоциональ­ного подъема и затем как попытку “удерживания” инди­вида на высоком уровне его положительных устремлений. Сейчас нет никаких сомнений в том, что этот метод по­чти совершенно непригоден. Причину не надо долго ис­кать. Уже даже не специалист четко осознает, что обыч­ным следствием данного метода является рецидив. Уве­щевания, клятвы и обещания не приносят успеха и ре­ально ничего не меняют.

Третий подход основывался на внушении, в плане разубеждения и убеждения. Сюда относится такая проце­дура, как использовавшееся Куэ самовнушение. Сюда же относится множество способов разубеждения, применя­емых консультантами и специалистами по всему миру. Клиенту говорят: “Тебе становится лучше”, “У тебя улуч­шение”, “Ты хорошо себя чувствуешь”, — и все это в на­дежде усилить его мотивации в этом направлении. Шеффер (Shaffer L. F. “The Psychology of Adjustment”, pp. 480-481, Boston: Houghton Mifflin Company, 1936.) весьма удачно отметил, что такое внушение, по су­ществу, репрессивно. Оно отрицает проблему, которая существует, и отрицает чувства индивида в связи с этой проблемой.

Довольно часто консультант или клиницист высказы­вает такое количество твердых утверждений в духе одоб­рения или оптимистических убеждений, что в клиничес­кой ситуации клиент не имеет возможности свободно выразить свои менее приемлемые для подобных устано­вок побуждения. Несмотря на то, что данный подход все еще используется многими специалистами, нет сомнений в том, что доверие к этому методу постепенно ослабевает.


Катарсис. Еще один психотерапевтический метод древ­нейшего происхождения — это исповедь и катарсис. На протяжении многих веков церковь использует метод ис­поведи. Исповедь позволяет человеку открыть свои про­блемы исповеднику, от которого он ждет определенного понимания и приятия. И сами люди, и церковь считают этот метод весьма действенным и благотворным.

Психоанализ принял учение о катарсисе на вооруже­ние и разработал более глубокое его применение. Мы уз­нали, что катарсис не только освобождает индивида от осознанных страхов и чувства вины, но что при его даль­нейшем развитии он может пролить свет на глубоко скры­тые установки, которые также влияют на поведение ин­дивида. В последние годы мы узнали о новых способах применения этого древнего метода. Вся техника игровой терапии основана на фундаментальных принципах катар­сиса; рисование пальцами, психодрама, разыгрывание сценок — все это имеет отношение к этому далеко не но­вому, прочно укоренившемуся методу психотерапии. Ме­тод катарсиса не был дискредитирован; он развивался, а применение его расширялось.


Советы и рекомендации. Один из наиболее распрост­раненных приемов психотерапии — это убеждение и со­веты. Его можно было бы также назвать интервенцией. В рамках данного приема консультант выбирает необходи­мую цель и внедряется в жизнь клиента с тем, чтобы убелиться, что он развивается в заданном направлении. При­мером крайнего проявления этого метода могут служить знакомые нам так называемые “эксперты”, выступающие по радио, которые, прослушав повествование человека о какой-то сложной проблеме, в течение трех-четырех ми­нут выдают точные предписания, касающиеся его даль­нейших действий. Хотя каждый хорошо подготовленный консультант знает об ошибочности данного метода, уди­вительно, как часто советы и рекомендации используют­ся в современной консультативной практике. К сожале­нию, консультант не отдает себе отчета в том, какую он берет на себя ответственность, и не осознает степени сво­его вмешательства в жизнь клиента. В любой целиком записанной на фонограмму беседе такие фразы, как: “Если бы я был на вашем месте...”, “Я бы предложил...”, “Я ду­маю, что вам следует...”, встречаются довольно часто. Ви­димо, имеет смысл привести пример случая подобного использования метода. Цитируемая выдержка взята из фонограммы одной из бесед. Это типичный случай, ког­да консультант считает нужным давать полезные советы в процессе сеанса.

В ходе беседы студент, от которого требовалось сдать курс психологии “4” (курс навыков обучения), рассказывает кон­сультанту о своей временной работе, и тот задает рад воп­росов, касающихся данной темы. Перед нами продолжение беседы.


Консультант. Итак, я действительно думаю, что вам сле­дует проводить все свое время за книгами. Если вы, конеч­но, не рискуете умереть от голода, я не рекомендовал бы вам работать. Скажите, какие оценки вы должны получить в этой четверти, чтобы остаться в колледже?

Субъект. Я точно не знаю, в среднем около 2 или 2,1.

Консультант. Так, если вы действительно хотите остать­ся в колледже, вы должны потуже затянуть ремень и очень интенсивно заниматься, и я не представляю, как у вас это получится, если вы столько времени отдаете работе. Мне кажется, что это время необходимо потратить на занятия. Но это лишь мое мнение. Вы лучше других должны разби­раться в своей ситуации. Я — лишь тот человек, который наблюдает со стороны и производит сравнение, основыва­ясь на своем личном опыте и знании других студентов ва­шего курса, которым я помогаю при прохождении курса “4”. Я знаю — у меня была возможность наблюдать некоторых из них с того момента, когда они приступили к этому курсу, и вплоть до выпуска. Некоторые из них уже завершили обу­чение, некоторые — нет, и так в каждом классе колледжа. Но в целом, чтобы стать выпускником, если только человек не обладает какими-то выдающимися умственными способ­ностями — так называемым врожденным интеллектом, и ему не надо учиться, — и если вам не посчастливилось быть одним из таких людей, — это означает, что вы должны про­водить за книгами достаточное количество времени. (Пау­за.) Вы живете в общежитии?


При чтении данного отрывка необходимо отметить ряд моментов. Он поучителен в том смысле, что позволяет оценить, в сколь жесткой форме дается совет, а также то, что беседа сопровождается завуалированной угрозой от­носительно возможности продолжения учебы. Имеет зна­чение и то, что консультант в итоге извиняется за то, что дает такое строгое и решительное предписание. Нам встречаются такие фразы, как “это лишь мое мнение”. Почти всегда у консультанта, дающего совет, есть чувство, что неверно навязывать другому собственное решение проблемы. Также стоит отметить, что в конце этого отрывка консультант меняет тему, чтобы избежать сопро­тивления, которое может возникнуть у клиента.

Приведем еще один пример беседы со студентом, в котором оказывается более сильное давление. Этот отры­вок пересказан со слов самого консультанта.


Эмоциональная проблема. Частично лечение концентрирова­лось вокруг катарсиса. Фрэнк, казалось, получал некоторое облегчение, рассказывая о своих проблемах заинтересованному и симпатизирующему ему слушателю. Он поведал мне о многочисленных случаях, когда он чувствовал себя несча­стным, потому что не смог научиться сходиться с людьми (многие из таких случаев отражены в клинических данных). Мой первый шаг заключался в том, чтобы дать ему понять, что такая личностная черта нежелательна, с точки зрения жизненной адаптации, и что нужно предпринять шаги по ее исправлению. Я задал вопрос: “Вы хотите исправить этот дефект в личности, в остальных отношениях достойной?” Он ответил утвердительно. Я наметил следующие шаги по его социальной реабилитации: 1) записаться на курсы со­циальных способностей при УМСА; 2) посещать собрания клуба “Космополитен”, где он мог бы использовать свои знания о происходящих в мире событиях; 3) участвовать в работе смешанных групп при УМСА. (Соответствующему представителю каждой группы были разосланы письма, что­бы обеспечить клиенту индивидуальный подход.)


Проблема образования. Моя работа заключалась в том, чтобы отговорить его продолжать обучение в сфере чисто коммерческого бизнеса и перейти на общеобразовательную программу. Сначала я обратил его внимание на условия кон­курса для поступающих в профессиональную школу бизне­са. Это ничуть не поколебало его. Он по-прежнему утверж­дал, что его средняя оценка “Д” поднимется до отметки “С” в этом году. Зная его негативное отношение к предметам, включающим математику, я перечислил ему некоторые дис­циплины, которые входят в учебный план: статистика, фи­нансы, банковское дело, теоретическая экономика, бухгал­терский учет и т. д. (мысленно извиняясь перед моими дру­зьями, которые преподают данные дисциплины). Я расска­зал студенту, что эти предметы “в высшей степени теоретизированы и абстрактны” и считаются “весьма сухими”. С другой стороны, дисциплины общеобразовательного характера более практичны и интересны, не требуют никакой экономической или математической подготовки. Я перечис­лил несколько интересных особенностей курсов общей ориентации. Наконец он согласился все это обдумать. Я наме­тил следующий план действий: 1) встретиться с консультан­том по общеобразовательной подготовке для получения бо­лее подробной информации (я организовал встречу); 2) обсудить проблему с его родителями; 3) получить бланки для перевода в отделе регистрации (Salbin Т. R. “The Case Record in Psychological Counseling”, Journal of Applied Psychology, vol.24,1940, p. 195.).


Заметьте, насколько полно консультант управляет хо­дом мыслей студента. Совершенно ясно, что консультант точно знает, к какой цели направить клиента. Пытаясь убедить его достичь этой цели, он предлагает, наряду с разумными и прямыми доводами, и один откровенно фальшивый, то есть, по сути, любое предложение, кото­рое ведет студента к цели, считается приемлемым.

Такой метод работы широко распространен как в учеб­ном консультировании, так и в клинической работе. У нас еще будет возможность более основательно проанализи­ровать его особенности и эффективность использования (глава 5). Здесь же достаточно отметить, что тенденция к применению таких методов убеждения и предоставления советов, видимо, ослабевает. У этого подхода два основ­ных недостатка. Достаточно независимый человек отвер­гнет подобные наставления, чтобы сохранить собствен­ную целостность. Человек же, которому уже свойственно быть зависимым и позволять другим решать за него про­блемы, еще больше впадет в зависимость. Такая техника с ее убеждениями и советами, несмотря на то, что иногда может помочь в решении каких-то срочных, безотлага­тельных проблем, вовсе не обязательно способствует ста­новлению личности клиента.


Роль интеллекгуализированной интерпретации. Суще­ствует еще один психотерапевтический метод, который зас­луживает отдельного упоминания, прежде чем мы перей­дем к современному этапу развития терапии. Его можно определить как попытку изменить установки индивида при помощи разъяснения и интеллектуальной интерпретации. В целом, этот подход является результатом более глубоко­го понимания человеческого поведения. По мере того как консультанты учились более адекватно понимать факто­ры, лежащие в основе поведения человека, и причины воз­никновения специфических поведенческих паттернов, со­вершенствовалась диагностика индивидуальных ситуаций. Тогда возникла естественная ошибка, заключающаяся в том, что лечение — это просто оборотная сторона диагно­стики и что все, в чем нуждается индивид, — это в объяс­нении причин его поведения. В соответствии с этим кон­сультанты в клиниках стремятся объяснить родителям, что проблемы их детей — результат их собственного неприя­тия или что их проблема заключается в ограниченности собственной эмоциональной жизни и вытекающем отсю­да попустительстве в отношении ребенка. Специалист, ра­ботающий со студентами, объясняет кому-то из них, что отсутствие у него уверенности в себе, по-видимому, вызва­но постоянным неблагоприятным сравниванием себя со старшим братом. Существовала наивная вера в то, что по­добная интеллектуальная интерпретация проблемы будет весьма эффективна в плане изменения установок или чувств клиента. В одной из наших фонографических запи­сей был обнаружен довольно интересный пример такого рода консультирования студента. Консультант беседует с весьма одаренным учащимся высшей школы с различны­ми признаками социальной дезадаптации, который непри­нужденно говорит о своих многочисленных интеллектуаль­ных и художественных увлечениях. К концу второй беседы консультант пытается интерпретировать поведение Сэма — так зовут студента — с точки зрения механизма компенсации.


С. Ладно, я скажу вам. Мне кажется, я беспокоюсь из-за мысли, что у меня развивается комплекс превосходства или что-то в этом роде. На самом деле я не чувствую особого превосходства, но не знаю... Как бы то ни было, а что такое комплекс превосходства? Это когда ты думаешь, что ты луч­ше всех в божьем мире или что?

К. Кажется, ты действительно переживаешь из-за людей. Ты на самом деле чувствуешь, что люди не считают тебя та­ким уж неординарным, и ты обижаешься на них, потому что они, в свою очередь, смотрят на тебя свысока. И ты прибе­гаешь к разным приемам, которые, возможно, поддержи­вают твою уверенность в себе, но ты на самом деле не со­всем уверен в том, что это так.

С. (Молчание, длительная пауза.)

К. Сэм, ты создал себе эти интеллектуальные одеяния — твой атеизм, любовь к искусству, твое увлечение необычны­ми книгами и многое другое, — и ты веришь в них, однако ты не полностью уверен в них, ведь так?

С. Я абсолютно уверен, черт возьми.

К. Тогда, видимо, мне не все еще понятно. Разумом ты в них веришь, ты все их выдумал, и у тебя есть свои аргумен­ты, но ты предпочитаешь все-таки беспокоиться о себе из-за того, что веришь в них и отличаешься от других людей.

С. Э, я не знаю — я не беспокоюсь...


Без всякого сомнения, интерпретация консультанта в этом случае абсолютна верна. Но это не делает ее более приемлемой для студента. Если бы Сэм смог осознать, что придумал свои сверхинтеллекгуальные увлечения, чтобы компенсировать недостаток социального приятия, то вполне возможно, что ему не понадобился бы консуль­тант.

Применение интеллектуальной интерпретации состав­ляет важнейшую часть классического психоанализа. Ши­рокое распространение получила интерпретация снови­дений как проявлений скрытых враждебных импульсов, вытесненных инцестуозных и иных сексуальных желаний, стремления избежать наказаний. Часто на практике эти интерпретации отвергались клиентом. Только совсем не­давно основное внимание было переведено на другую часть уравнения: не имеет значения, насколько точна интерпретация, важно лишь, в какой степени она принима­ется и ассимилируется клиентом.

Проследить симптомы до причин, до их зарождения в детском возрасте или осознать те пути, посредством ко­торых симптомы упрощают невыносимые жизненные ситуации, может оказаться либо вообще безрезультатным, либо повлечь за собой отрицательный результат, если кли­ент не может принять такую интерпретацию. Таким об­разом, и в работе с детьми, и в психоанализе, и в консуль­тировании все меньше внимания уделяется словесной, интеллектуальной интерпретации возможных причин или смысла человеческого поведения. Пришло время осоз­нать, что мы не меняем с должной эффективностью по­ведение человека, предлагая ему интеллектуальную кар­тину его паттернов, независимо от ее точности.

Базовые допущения. За исключением одного все мето­ды работы с неадаптированными индивидами базируют­ся на двух основных допущениях. Они подразумевают, что консультант более чем другие компетентен решать, какие цели должен иметь индивид и как оценить его ситуацию. Это утверждение справедливо для тех подходов, в рамках которых используются запреты или убеждения, личное влияние и даже интерпретирование. Из перечисленных методов все, кроме катарсиса (Возможно, это объясняет тот факт, что катарсис является един­ственным из этих методов, который был широко распространен и усо­вершенствован.), подразумевают цель, ко­торую определяет консультант, все они глубоко впитали в себя идею о том, что “консультант лучше знает”. Второе базовое представление сводится к тому, что в процессе анализа консультант сможет найти те приемы, которые приведут клиента к достижению поставленных консультантом целей наиболее эффективным способом. Поэто­му такие приемы считались лучшими методами консуль­тирования.


Новая психотерапия


Противоположным перечисленным методам психоте­рапии является современный подход, зародившийся в области направленной помощи детям и взрослым. По ряду признаков, которые будут определены в дальнейшем, он в корне отличается от всех остальных. Этот новый подход основывается на разнообразных многочисленных иссле­дованиях. Перечислить все источники довольно сложно. Одними из важнейших являются исследования Отго Ран­ка, которые, в свою очередь, были переработаны его последователями Тафтом, Алленом, Робинсоном, а также другими специалистами из области “терапии отношений”.

Важным источником новой психотерапии послужил современный психоанализ, который достаточно окреп, чтобы отнестись с должной критикой к терапевтическим процедурам самого Фрейда и усовершенствовать их. Мно­гие ученые и специалисты принимали участие в форми­ровании данного направления, но, пожалуй, самая изве­стная из них — Хорни. Быстрое развитие игровой тера­пии привлекло к ней интерес специалистов разных обла­стей и во многом способствовало появлению нового и более корректного взгляда на психотерапию. Экспери­менты в области групповой терапии, попытки привнести принципы индивидуального консультирования в группо­вой терапевтический процесс также значительным обра­зом способствовали развитию и совершенствованию но­вого терапевтического мышления (Библиография по данному вопросу представляет наиболее зна­чимые издания, повлиявшие на формирование современного взгляда на развитие терапевтического мышления.). По-видимому, имеет значение тот факт, что появление новой точки зрения на психотерапию во многом было обязано развитию прак­тики лечения в клиниках, школах и в рамках различных служб, а не академическим исследованиям. И хотя источ­ники различны, а специалисты, которые внесли существенный вклад в развитие нового подхода в терапии, яв­ляются представителями отличных друг от друга дисцип­лин и основываются на разных базовых представлениях, существует некое объединяющее ядро — практическая деятельность, развивающаяся на основе общих элемен­тов каждого из подходов.


Особенности. Современный подход отличается от предшествующих тем, что преследует совершенно другую цель. Он прямо направлен на большую независимость и целостность личности без расчета на то, что если консуль­тант будет помогать в решении проблемы, то будут дос­тигнуты и результаты. Человек, а не проблема ставится во главу угла. Цель — не решить отдельную проблему, а помочь индивиду “вырасти” таким образом, чтобы он сам смог справляться с существующей, а также с последую­щими проблемами, будучи уже более интегрированной личностью. Если он сможет обрести достаточную целостность, чтобы решить какую-то одну проблему, являясь в большей степени личностью независимой, ответственной, ясно мыслящей и хорошо организованной, то на этом же уровне он сможет решать и все свои новые проблемы.

Если сказанное представляется несколько туманным, можно прояснить это положение, обозначив ряд отличий нового подхода от старого. Во-первых, делается упор на стремление индивида к внутреннему росту, здоровью и адаптации. Терапия заключается не в том, чтобы что-то делать для индивида, и не в том, чтобы принуждать его совершить нечто с собой. Нет, ее задача — освободить его для того, чтобы он мог нормально развиваться, преодо­левать трудности и снова двигаться вперед.

Во-вторых, новый терапевтический подход уделяет больше внимания эмоциональным факторам, чувственным аспектам ситуации, нежели интеллектуальным ее аспектам. Такая позиция окончательно убеждает в справедливости давно известного положения о том, что большинство про­блем приспособления не связаны с ошибками знания; знания не являются действенным фактором, поскольку они блокируются эмоциональным удовлетворением, которое возникает у индивида в связи с дезадаптацией. Мальчик, который занимается воровством, знает, что это нехорошо и предосудительно. Родитель, который придирается и де­лает выговоры или отторгает собственного ребенка, знает, что будет осуждать за это других родителей. Ученик, кото­рый игнорирует класс, мысленно осознает причины этого действия. Студент, получающий низкие оценки, несмотря на хорошие способности, регулярно проваливается на экзаменах вследствие определенного эмоционального удов­летворения, которое приносит ему этот провал. Современ­ная терапия в максимальной степени направлена непос­редственно на мир эмоций и чувств и не пытается осуще­ствить эмоциональную реорганизацию индивида на осно­ве интеллектуального подхода.

В-третьих, подобная терапия уделяет значительно больше внимания настоящему, а не прошлому индивида. Важнейшие эмоциональные паттерны индивида, которые используются для функционирования психики, те, кото­рые по его ощущениям требуют серьезного рассмотрения, обнаруживаются в уже существующих способах приспо­собления, в том числе в ситуации консультирования, так же как и в его прошлом опыте. Прошлое очень важно с точки зрения исследователя, старающегося понять раз­витие человеческого поведения. Для терапии же оно не всегда имеет значение. Поэтому сейчас значительно меньше внимания, чем ранее, уделяется истории ради исто­рии. Весьма любопытно, что когда не применяется так­тика расследования “фактов” из прошлого индивида, то часто в терапевтическом контакте динамика развития личности определяется гораздо лучше.

Следует упомянуть еще одну специфическую особен­ность данного подхода. Вначале особо подчеркивалось, что терапевтическое взаимодействие само по себе явля­ется опытом роста. Во всех вышеупомянутых психологических направлениях предполагалось, что индивид раз­вивается и меняется, его решения становятся более адек­ватными уже после того, как он покинул терапевтичес­кий кабинет. В современной практике терапевтический сеанс — это сам по себе опыт роста, процесс роста. Здесь индивид учится понимать себя, осуществлять значимый для него, независимый выбор, успешно строить отноше­ния с другим человеком уже на другом, более зрелом уров­не. В каком-то смысле это, возможно, — самый важный аспект описываемого нами подхода. Подобное обсужде­ние проблем в чем-то аналогично дискуссиям в сфере об­разования, когда пытаются определить, является ли школьный этап подготовкой к жизни, или это сама жизнь. Без всякого сомнения, данный вид терапии — не подго­товка изменения, это и есть само изменение.


Типичные стадии терапевтического процесса


Нет ничего сложнее, чем формулировка точки зрения. Если все вышесказанное носило описательную форму, теперь позволим себе перейти непосредственно к рассмот­рению самого процесса терапии. Что происходит? Что изменяется в ходе контактов? Что делает консультант? Что делает клиент? В последующих разделах мы попытаемся кратко и в достаточно упрощенной форме определить раз­личные этапы консультативного процесса, поскольку ав­тор многократно наблюдал, как они протекают, и про­иллюстрировать их примерами из клинической практи­ки. Хотя различные аспекты терапии описываются от­дельно и в определенном порядке, следует подчеркнуть, что терапия — единый процесс, в котором определенные этапы могут накладываться друг на друга и в котором все они взаимосвязаны. Они следуют приблизительно в том порядке, который представлен ниже.


1. Человек обращается за помощью. Очевидно, это один из самых важных этапов терапевтического процесса. Индивид взял себя в руки и совершил поступок пер­востепенной важности. Он может отрицать независимость своего поступка. Но если это выстраданное решение, то оно может привести прямо к терапии. Здесь также стоит упомянуть, что события, сами по себе незначительные, часто служат столь же благоприятной почвой для само­понимания, как и те, что представляются более значитель­ными. Это можно подтвердить на примере интервью с Артуром, мальчиком, которого прислали для прохожде­ния лечебного курса (психология “4”), благодаря чему он и оказался на консультации. В течение первых трех ми­нут первой беседы произошло следующее изменение (за­пись с фонографа):


К. Я не слишком хорошо представляю, как ты здесь ока­зался. Я имею в виду, что не знаю, предложил ли тебе кто-то приехать ко мне или тебя самого что-то волнует, и поэтому ты захотел, чтобы тебе помогли.

С. Я разговаривал с мисс Дж. в школе искусств, и она предложила мне пройти курс. Потом мой педагог пореко­мендовал мне встретиться с вами, поэтому я здесь.

К. То есть ты будешь проходить курс, потому что тебе посоветовали.

С. М-м.

К. Поэтому, наверное, ты у меня и оказался,

С. Да.

К, Ну что ж, я хотел бы кое-что разъяснить. Если я могу помочь тебе справиться с теми проблемами, которые, воз­можно, беспокоят тебя, то буду рад это сделать. С другой стороны, я не хочу, чтобы ты полагал, что обязан приходить ко мне, что это часть твоего курса или что-то подобное. Иногда у человека бывают трудности с учебой или с чем-то другим. Их можно лучше проработать, если обсудить с кем-то, постараться докопаться до сути, но я думаю, что реше­ние прийти должно зависеть от самого человека. И я хочу, чтобы было понятно с самого начала: если ты захочешь при­ходить ко мне, то я смогу выделить тебе определенное время — раз в неделю, и ты можешь приходить и говорить о сво­их проблемах, но ты не обязан это делать. А теперь, не знаю, — может быть, ты еще немного расскажешь о том, как ты попал на курс “4”? Я понял, что миссис Дж. предложила тебе это.

С. Да, мне посоветовала мисс Дж. Ей показалось, что мои учебные навыки не на высоте. Если бы это было не так, то это, наверное, не слишком сказывалось бы на моих оцен­ках и на всем остальном. Поэтому она подумала, что если я пройду этот курс, то, может быть, научусь более эффектив­ным методам работы и смогу лучше использовать свое вре­мя, концентрироваться и так далее.

К. Таким образом, твоя цель — пройти курс, чтобы удов­летворить мисс Дж.

С Точно. Нет, это не так. Это нужно для того, чтобы я сам стал лучше.

К. Понимаю.

С. Плевать на мои учебные занятия, распределение вре­мени и на то, как лучше сосредотачиваться.

К. М-м.

С. Я просто прохожу курс. Она предложила это мне, а я согласился для моей же личной пользы.

К. Я понимаю. Так ты пришел сюда отчасти потому, что она тебе это предложила, а отчасти это твое собственное желание пройти через что-то подобное, ведь так?

С. Мне казалось, что мне это нужно, поэтому я согла­сился. (Смеется.)

К. Хорошо, тогда меня больше интересует то, почему ты думал, что это необходимо тебе, а не только мисс Дж. Поче­му ты думал, что тебе это нужно?


Обратите внимание, что в начале первой беседы в пер­вых высказываниях ученика видна полная зависимость. Он не берет на себя никакой ответственности ни за про­хождение курса, ни за обращение к консультанту. Когда эта установка осознается им, он постепенно переходит к высказыванию, в котором ответственность уже разделяется (“Она предложила мне это, а я согласился для моей же личной пользы”), и, наконец, берет на себя всю ответ­ственность за свои действия (“Мне казалось, что мне это нужно, поэтому я согласился”). Трудно переоценить, на­сколько это существенно для консультирования. Если подразумевается, что консультант или некое третье лицо ответственно за то, что студент оказался на приеме у те­рапевта, то чуть ли не единственными приемами здесь являются внушение и советы. Но если клиент берет на себя ответственность за то, что пришел сюда, он также принимает и ответственность за работу над своими про­блемами.


2. Ситуация оказания помощи, как правило, опреде­лена. Вначале клиенту дают понять, что консультант не имеет ответов, но что ситуация консультирования сама по себе обеспечивает клиенту возможность при поддержке консультанта выработать собственное решение его про­блемы. Иногда это происходит в довольно общем виде, хотя в других примерах ситуация более четко определена условиями конкретного случая, такими, как инициатива назначения встречи, или ответственность за шаги, кото­рые необходимо осуществить, или решения, которые нуж­но выполнить.

В беседе с Артуром, которая приводилась выше, мы находим пример, когда ситуация определена консультан­том. Он объясняет, что на Артура не оказывается давле­ния и что мальчик может воспользоваться ситуацией, если пожелает. Очевидно, что такого обращенного к интеллекту объяснения недостаточно. Весь процесс беседы должен всячески подкреплять эту идею до тех пор, пока клиент не почувствует, что у него есть возможность выработать необходимые решения.

Другим примером может послужить фрагмент из пер­вой беседы с миссис Л. Эта женщина обратилась в кли­нику с жалобами на своего десятилетнего сына. После двух сеансов диагностики в их взаимоотношениях была выявлена определенная проблема, и ее попросили ответить, хотела бы она проработать эту проблему вместе с сыном. Она как-то нерешительно и боязливо согласилась и в кон­це концов пришла на первый сеанс к психологу, который должен был взять на себя роль терапевта. Вот отрывки из ее первой беседы, которая приводится на основе письмен­ного отчета консультанта.


Наше время уже почти истекало, и, желая как-то подвести беседу к заключению, я спросил: “Что думает ваш муж о ва­ших визитах сюда, где с нашей помощью вы пытаетесь ре­шить некоторые проблемы?” Она с легким смешком сказала:

“Ну, он довольно безразличен к этому. Но он сказал еще, что-то вроде того, что не хочет, чтобы над ним ставили экспери­менты или чтобы с нами обращались, как с белыми крыса­ми”. На что я спросил: “Быть может, вы тоже думаете, что такое возможно?” — “Ну, я просто не знаю, чего ждать”. И я заверил ее, что мы не будем заниматься чем-то необычным или странным. Она будет обсуждать проблемы со мной, а Джим — с мистером А., с тем чтобы понять, как они оба вос­принимают ситуацию, подумать об отношениях между собой и членами их семьи и получить представление о взаимоотно­шениях в семье в целом. На что она ответила: “Хорошо, зна­чит, и о Марджори тоже; наверное, есть что-то важное, свя­занное с ней. Может быть, она тоже замешана в этом”.


Заметьте, консультант дает понять, что это именно ее задача — создать условия, в которых могут быть решены ее проблемы и более честно определены взаимоотноше­ния в семье. Она считала, что ни в коей мере не ответ­ственна за ответы. Но ее понимание проблемы вырази­лось в том, что она решила привнести новый аспект в си­туацию — отношение с дочкой — и высказала пожелание поработать с консультантом над этим.

Еще одним примером проиллюстрируем, что часто можно определить, установив реальную ответственность в самом, казалось бы, незначительном вопросе. На пер­вой консультативной беседе со студентом после того, как было установлено взаимодействие и прозвучало несколь­ко объяснений, к концу беседы произошел следующий диалог (фонограмма):


С Я думаю, может быть, в следующий раз, когда я приду к вам, что-то изменится. Может быть, тогда я буду немного лучше знать, о чем говорить.

К. Ты бы не смог прийти в пятницу в это же время?

С. Да, можно.

К. Как скажешь, так и будет.

С. Как я скажу?

А. Я в любом случае здесь и буду рад сделать для тебя все, что смогу.

С. Отлично, сэр, я думаю, что приду.

К. Хорошо.


За этот короткий эпизод произошло довольно мно­гое. Студент высказал в некоторой степени независимое утверждение, показывая, что он намеревается по край­ней мере разделить ответственность за участие в следу­ющем сеансе. Консультант поддержал его, предоставив возможность студенту самому принять решение по по­воду следующей встречи. Студент, чувствуя, что это обычная, ничего не значащая фраза, оставляет ответ­ственность консультанту, говоря: “Да, можно”. Когда консультант дает понять, что ситуация консультирова­ния на самом деле в руках клиента, мы обнаруживаем откровенное удивление студента, когда он спрашивает: “Как я скажу?” Весь его тон меняется, когда потом он твердо и решительно заявляет: “Отлично, сэр, я думаю, что приду”. Впервые он действительно берет ответствен­ность на себя.

Таким образом, посредством слов, действий или того и другого клиенту помогают почувствовать, что сеанс консультирования полностью принадлежит ему и он может использовать шанс быть самим собой и отвечать за это. В случае с детьми слова не столь продуктивны и ситуация должна быть почти целиком определена с опорой на свободу и ответственность в действиях, но лежа­щая в основе процесса динамика, видимо, во многом та же.


3. Консультант стимулирует свободное проявление чувств, связанных с проблемой. В некоторой степени это достигается дружеским, заинтересованным и располага­ющим отношением консультанта. Частично это связано с улучшением техники лечебной беседы. Мало-помалу мы научились воздерживаться от желания подавлять поток враждебности и беспокойства, чувства тревожности и чув­ства вины, амбивалентности и нерешительности, которые свободно проявляются, если удалось дать клиенту почувствовать, что сеанс — это действительно его время и он может использовать его так, как захочет. Мне кажется, что именно в этом консультанты проявили максимум вооб­ражения и очень быстро усовершенствовали свои приемы, направленные на переживание катарсиса. Это можно проиллюстрировать небольшими отрывками из двух бесед, одна — с матерью, миссис Л., а другая с ее десятилетним сыном Джимом. Оба эпизода относятся к начальным те­рапевтическим контактам. На первом сеансе женщина полчаса с чувством рассказывает о примерах плохого по­ведения Джима. Она говорит о его ссорах с сестрой, отка­зе одеваться в нужное время, о его раздражающей манере мямлить за столом, плохом поведении в школе, его неже­лании помогать дома и т. д. Каждое из ее высказываний представляет собой критику в адрес мальчика. Ниже при­водится короткий отрывок из заключительной части ее тирады (не фонографическая запись).


Я спросил: “Вы как-то пытались помочь ему делать то, что от него требовали?” “Ну, в прошлом году, — начала она, — мы отдали его в специальную школу, и я старалась вознаг­раждать его за определенные действия и пыталась выбить из него желание делать то, что не положено, но к концу дня он все равно поступал по-своему и делал практически все, что хотел. Я оставляла его одного в комнате и игнорировала до тех пор, пока не чувствовала себя просто взбешенной, готовой кричать”. Я заметил: “Возможно, иногда вы на са­мом деле...” И она очень быстро проговорила: “Да, иногда я действительно кричу из-за этого. Я всегда считала, что достаточно терпелива с ним, но оказалось, что больше так не могу. В другой раз сестра моего мужа приехала к нам на обед, а Джим за обедом начал свистеть. Я велела ему прекратить, но он продолжал. Наконец он перестал. Позже сестра мужа сказала, что она бы вышвырнула его из-за стола, если бы он продолжал свистеть после того, как его попросили прекра­тить. Но мне показалось, что ни к чему идти у нее на пово­ду”. Я спросил: “Вы полагаете, было бы не совсем хорошо использовать столь сильные средства, как те, о которых го­ворила ваша родственница?” Она ответила: “Да. Его манера вести себя за столом ужасна. Чаще всего он ест руками, не­смотря на то, что у него есть замечательные серебряные нож, вилка и ложка. А иногда он хватает кусок хлеба и выедает у него середину или протыкает пальцем нарезанные куски хлеба. Вам не кажется, что мальчик его возраста должен знать, что этого делать нельзя?” Я ответил: “Это заставляет вас обоих — вас и вашего мужа — чувствовать себя ужасно”. Она ответила: “Да, конечно. А иногда он может быть хоро­шим, просто золотым мальчиком. Например, вчера он це­лый день вел себя хорошо и вечером сказал отцу, что был хорошим мальчиком”.


Надо отметить, что основная цель консультанта — не в коем случае не препятствовать такому потоку враждеб­ности и критических замечаний. Здесь мы не пытаемся убедить мать, что ее сын — замечательный, в сущности нормальный, трогательно жаждущий любви ребенок, хотя на самом деле так оно и есть. Единственной функцией консультанта на данном этапе является поощрение есте­ственного проявления эмоций у собеседника.

Как все это выглядит с точки зрения мальчика, лучше всего можно продемонстрировать, прослушав запись про­ходящей в это же время беседы Джима со вторым психологом. Для Джима это первый сеанс игровой терапии. Сначала он увлекается предварительной игрой, а потом лепит из глины фигурку, которую называет отцом. Игра с этой фигуркой продолжается довольно долго и большей частью сводится к тому, что Джим пытается поднять отца с постели, но тот сопротивляется (как можно было догадаться, это обращенная домашняя ситуация). Джим иг­рает обе роли разными голосами, и мы предлагаем озна­комиться со следующим фрагментом фонограммы, где роли обозначены буквами “О” (отец) и Дж., чтобы было понятно, от чьего лица говорит мальчик.


О. Я хочу, чтобы ты остался и помог мне.

Дж. А я и не собираюсь. Мне надо кое-что сделать.

О. Ах так, тебе надо?

Дж. Да, я хочу кое-что сделать.

О. Хорошо, давай делай!

Дж. Отлично, вот тебе! (Бьет его и сшибает голову.) Те­перь не скоро отрастет. Ух, я тебе кое-что оторву, я тебе по­кажу. Так. Я заставлю тебя слушаться, вот так. Ты теперь не пойдешь спать! (Очень короткая пауза.) Ну говори, что ты делал, собирался спать? Ха, ха!

О. Я не спал.

Дж. Хорошо, ты, должно быть, что-то сделал! Я уже ус­тал от твоей наглости! Вставай, вставай, вставай (кричит), давай, папа, вставай!

Несколько мгновений спустя он изображает, как будто кто-то поднимает отца на воздух с тем, чтобы помучить его. Он продолжает играть.

Дж. Давайте заколдуем этого парня за то, что он держит ребенка при себе целый день. (Короткая пауза.) Они его достали.

О. Эй, опустите меня.

Дж. Только после того, как ты пообещаешь отпустить ребенка на целый день.

О. Нет, не пообещаю.

Дж. Отлично, тогда тебе придется болтаться на этой высоте; слушай, тебе придется смириться, и ты так и сдела­ешь.

О. Помогите, эй, ребята, я падаю. Помогите!! (Короткая пауза, во время которой он роняет фигурку, а затем давит ее.)

Дж. Это все, ребята. (Пауза.) Его нет. Он упал со скалы вместе с машиной.


Эти два отрывка дают понять, насколько глубокими могут быть спонтанно выражаемые чувства, если они не блокируются консультантом. Консультанту приходится выполнять более чем отрицательную функцию в этом про­цессе, которую лучше всего рассматривать в качестве от­дельного аспекта терапии.


4. Консультант распознает, принимает и проясняет эти негативные чувства. Здесь есть одна тонкость, которую студентам обычно бывает трудно понять. Если консуль­тант должен принять эти чувства, он должен быть готов реагировать не на реальное содержание того, что говорит ему клиент, а на те чувства, которые скрываются за этим. Эти чувства могут быть глубоко амбивалентными, иног­да — это чувство враждебности, иногда — чувство неадек­ватности. Какими бы они ни были, консультант стремится своими словами или действиями создать атмосферу, в которой человек мог бы осознать свои негативные чув­ства и принять их как часть самого себя, вместо того что­бы проецировать их на других или скрывать их с помо­щью защитных механизмов. Зачастую консультант в бе­седе проясняет эти чувства, не пытаясь при этом интер­претировать их причину или оспаривать их целесообраз­ность, — тем самым он просто признает, что они суще­ствуют и что он принимает их. Так, фразы наподобие: “Вам горько говорить об этом”, “Вы желали бы исправить этот недостаток, но до сих пор по-настоящему еще не захотели этого”, “То. о чем вы говорите, звучит так, будто вы чувствуете себя достаточно виноватым”, как правило, до­вольно часто встречаются на сеансах подобного рода терапии и почти всегда, если они верно передают чувство клиента, способствуют более свободному движению ин­дивида вперед.

Мы привели уже достаточное количество примеров того, как оказывается помощь такого рода. В случае с Ар­туром почти каждое утверждение консультанта, за исклю­чением пространного объяснения, — это попытка верба­лизовать и прояснить те чувства студента, которые он ис­пытывал по отношению к своему визиту к терапевту. В первом отрывке из беседы с миссис Л. консультант не предпринимает попытки бороться со скрытым страхом женщины, страхом, что с ней будут обращаться как “с бе­лыми крысами”. Она сама постепенно осознает и прини­мает этот страх. Во втором отрывке, связанном с этим слу­чаем, мы видим следующие примеры данной особеннос­ти терапевтического процесса. Консультант принимает раздраженность матери, отсутствие надежды, отчаяние — все, без критики, без возражений, без чрезмерного сочув­ствия. Он принимает эти чувства просто как факт, прида­вая им более ясную и четкую форму, нежели сама женщи­на. Консультант, нужно заметить, все время чутко следит за чувствами и эмоциями, а не за содержанием ее беско­нечных жалоб. Так, когда мать сокрушается по поводу поведения Джима за столом, мы обнаруживаем не попыт­ку ответа в русле обеденного этикета, а внимание к чув­ствам матери по этому поводу. Заметьте, однако, что кон­сультант не выходит за пределы сказанного матерью. Это очень важно, поскольку можно нанести серьезный вред, продвигаясь слишком быстро, вербализуя те установки клиента, которые тот еще не успел осознать. Это ограни­чение вызвано тем, что в первую очередь клиент должен полностью распознать и принять те чувства и эмоции, которые смог выразить.


5. Если индивид достаточно полно выразил свои нега­тивные чувства, за этим следует весьма слабое и нереши­тельное проявление позитивных импульсов, которые способствуют росту индивида в ходе терапии. Для студен­та, который только что приступил к изучению данного те­рапевтического метода, нет ничего более удивительного, чем мысль о том, что эти положительные эмоции — один из самых четких и предсказуемых аспектов во всем про­цессе. Чем сильнее и глубже выражение отрицательных чувств (при условии, что они осознаются и принимают­ся), тем больше вероятность последующего проявления положительных чувств — любви, самоуважения, соци­альных импульсов, стремления к зрелости.

Это четко прослеживается в примере беседы с миссис Л., на которую мы только что ссылались. После того как ее антагонистические чувства были полностью приняты, становится совершенно неизбежным медленное продви­жение в направлении позитивных чувств, которые столь неожиданно проявляются в ее утверждении: “А иногда он может быть просто золотым мальчиком”.

Для Джима, ее сына, требуется более длительный пе­риод, прежде чем начнут возникать положительные эмо­ции. В течение трех сеансов (раз в неделю) он продолжал свою агрессивную игру, мучая, избивая и убивая игрушеч­ные фигурки своего отца и сатаны (иногда называемого “папой”). К концу третьего сеанса его драматизация про­должается и становится сном, а затем... не сном.

“Нет, это никакой не сон. Я именно так и хотел. Теперь это послужит тебе предостережением (ударяет по глиняной фигурке). Теперь это научит тебя не смеяться над своими детьми! Мальчик проснулся и понял, что это все сон, и ска­зал, что “настало время выбраться из этих снов”.

Потом Джим перестал играть с глиной, немного побро­дил по комнате. Достав из кармана смятую газету, он пока­зал психологу фотографию и сказал: “Чемберлен был такой симпатичный, потому я вырезал его фотографию и принес ее с собой”.

Это было его первое позитивное утверждение в чей-либо адрес. После этого враждебность если и проявлялась, то очень умеренно, и изменениям в терапевтической ситуации примерно сопутствовали изменения в семейном кругу.


6. Консультант признает и принимает выражаемые клиентом положительные чувства точно так же, как и от­рицательные. В восприятии позитивных переживаний нет ни одобрения, ни похвалы. Они рассматриваются как часть личности, не больше и не меньше, равно как и от­рицательные проявления. Моральные установки не име­ют отношения к данному виду терапии. Именно это при­нятие как зрелых, так и незрелых импульсов, агрессив­ных и социальных установок, чувства вины и позитивных проявлений дает индивиду возможность первый раз в жизни понять себя таким, каков он есть на самом деле.

Ему не нужно защищаться от своих негативных чувств. Ему не дают переоценить свои позитивные чувства. И именно в такой ситуации спонтанно наступает просвет­ление, инсайт, неожиданное понимание самого себя. До тех пор пока вам самим не представилось случая наблю­дать, как возникает инсайт, трудно поверить, что люди способны настолько ясно осознавать самих себя и свои паттерны.


7. Такой инсайт, самопонимание и самопринятие — следующий важный этап всего процесса. Он обеспечива­ет основу для дальнейшего продвижения индивида к но­вым уровням интеграции. Искреннее высказывание сту­дента-выпускника: “Я на самом деле просто избалован­ное отродье, но хочу быть нормальным. Я бы никому не позволил сказать о себе подобного, но это правда”. Слова мужа: “Теперь я знаю, почему испытываю такие скверные чувства по отношению к жене, когда она болеет, даже если я не желаю таких мыслей. Потому что моя мать предуп­реждала меня, когда я женился на ней, что меня всегда будет обременять больная жена”. Слова другого студента: “Я понимаю теперь, почему я ненавижу этого профессо­ра — он делает мне замечания точно так же, как это делал мой отец”. Миссис Л., та женщина, о которой мы уже упоминали, произносит удивительное для нее замечание о собственных взаимоотношениях с сыном после того, как она уже проработала большинство враждебных чувств к нему и пережила ряд положительных эмоций на протя­жении нескольких терапевтических сеансов. Вот один из отчетов консультанта.


Одно из ее озарений заключалось в том, что сын, по-види­мому, хочет привлечь к себе внимание, но методы, которы­ми он пользуется для достижения этой цели, приносят ему только негативное отношение со стороны окружающих. После того как мы немного поговорили об этом, она сказа­ла: “Возможно, я знаю, что могло бы его исправить, — это привязанность, любовь и уважение, без насильственной корректировки. Сейчас я поняла, что мы были так заняты его исправлением, что у нас не оставалось времени ни на что другое”. Это высказывание доказывает, что она действи­тельно чувствует, что изменение схемы отношений могло бы принести пользу. Я сказал: “Это очень ценное наблюдение с вашей стороны, и нет нужды говорить вам о том, что ваши переживания соответствуют тому, что произошло в действи­тельности”. Она ответила: “Да, я знаю, что именно так и произошло”.


8. С наступлением инсайта — здесь следует еще раз подчеркнуть, что перечисленные этапы отнюдь не явля­ются ни взаимоисключающими, ни связанными жесткой последовательностью — переплетается процесс определе­ния возможных решений, выбора линии поведения. За­частую это сопровождает нечто вроде ощущения безна­дежности. По сути, индивид как бы говорит: “Вот какой я на самом деле, и я понимаю это уже гораздо яснее. Но как мне изменить себя, как перестроить?” Задача консультан­та при этом — помочь клиенту прояснить возможность выбора, постараться сделать осознанньм чувство страха и недостаток мужества двигаться дальше, которые в дан­ный момент испытывает индивид. В его функции не входит обязанность настаивать на какой-то определенной линии поведения или давать советы.


9. Затем следует один из самых волнующих моментов в терапии — включение в пока, вероятно, непродолжи­тельную, но очень значимую на данном этапе позитив­ную деятельность. К примеру, очень необщительный уче­ник средней школы, выражающий страх и ненависть к другим, но вместе с тем пришедший к осознанию своего глубоко скрытого желания иметь друзей, в течение цело­го часа перечисляет причины, по которым ему страшно принять приглашение на вечеринку. Уходя из кабинета, он даже говорит, что, может быть, он вообще туда не пой­дет. Его никто не принуждает. Ясно, что такой поступок потребовал бы огромного мужества, и, хотя он хочет, чтоб у него хватило духа, он, может быть, не способен сейчас на подобный шаг. Он идет на вечеринку — это в огром­ной степени будет способствовать росту его уверенности в себе.

Дабы проиллюстрировать вышесказанное, представим еще один фрагмент записи беседы с миссис Л., отражаю­щий ее позитивный шаг вперед, следующий за инсайтом, содержащимся в ранее описанном утверждении. Вновь отчет психолога.


Я сказал ей: “Внимание и привязанность к нему, даже если он этого вовсе не требует, могут принести ему пользу”. Она ответила: “Знаете, вы можете не поверить, но, несмотря на свой возраст, он все еще верит в Санта-Клауса, по крайней мере в прошлом году верил. Конечно, может быть, он пудрит мне мозги, хотя я так не думаю. В прошлом году он был выше всех детей, которые подошли пообщаться с Санта-Клаусом в магазине. Но в этом году я просто вынуждена ска­зать ему правду. Я так боюсь, что он все расскажет и Марджори тоже. Я подумала, может, сказать ему об этом и сде­лать из этого наш с ним секрет. Я бы дала ему понять, что он уже большой мальчик и не должен ничего говорить Марджори. Это был бы наш общий секрет, и он уже большой и мог бы помочь мне хранить тайны. А еще, если я смогу уло­жить ее пораньше — она такой попрыгунчик, — если я смо­гу уложить ее, возможно, он сможет помочь мне с разными рождественскими хлопотами. И в Сочельник — это когда у нас Рождество — я отправлю других детей к бабушке, пока мы будем готовиться, а Джим сможет остаться дома и по­мочь с приготовлениями”. По тому, как она говорила, чувствовалось, что помощь Джима доставила бы ей удоволь­ствие. (Она действительно говорила об этом с большим эн­тузиазмом, чем обо всем остальном.) И я отметил: “Вам было бы приятно думать, что у вас 10-летний сын, который мо­жет вам помочь в рождественских хлопотах, не так ли?” С блеском в глазах она ответила, что ему было бы интересно помочь ей и что она чувствует, что это пойдет ему на пользу. Я сказал, что думаю так же и что обязательно надо попробо­вать.


Этот отрывок можно прокомментировать так: похоже, что предпринимаемые за достигнутым инсайтом действия служат благоприятной почвой для зарождения нового инсайга. То есть, добившись лучшего понимания взаимо­отношений с сыном на эмоциональном уровне, миссис Л. перевела инсайт в действие, что отражает, как много она добилась. Ее план очень мягко возвращает Джиму ее привязанность, помогает ему стать более взрослым и из­бежать ревности к сестре — короче говоря, он показыва­ет, что она теперь в состоянии реализовать истинные мо­тивы такого поведения, которое поможет ей решить про­блему. Если бы такое поведение было навязано консуль­тантом прямо сразу после установления диагноза, она бы, вероятнее всего, отвергла его или попыталась бы осуще­ствить его таким образом, что в итоге привело бы ее к не­удаче. Но когда это исходит из ее внутреннего стремле­ния быть хорошей, по-настоящему зрелой матерью, ус­пех обеспечен.


10. Нет смысла долго задерживаться на заключитель­ных этапах терапевтического процесса. Как только индивиду удается пережить глубокий инсайт и попробовать со страхом и неуверенностью проделать ряд позитивных дей­ствий, то все последующее — это уже элементы его даль­нейшего роста. Здесь имеется в виду прежде всего разви­тие будущего нового инсайта — более полного и точного осмысления самого себя, когда личность обретает муже­ство еще глубже взглянуть на собственные поступки.


11. Наблюдается все возрастающая интеграция пове­дения со стороны клиента. Уже меньше страха при при­нятии решений и больше уверенности в самостоятельных действиях. Консультант и клиент теперь сотрудничают, но на ином уровне. Личные взаимоотношения между ними достигают своего пика. Очень часто клиент хочет узнать что-нибудь о психологе как о человеке и проявляет дру­жеский и весьма искренний интерес. Поступки выносят­ся на обсуждение, но больше уже нет зависимости и стра­ха, которые отмечались ранее. Вот фрагмент из записи одной из последних бесед с матерью, которая успешно достигла инсайта.


Миссис Дж. говорит: “Я не знаю, что вы сделали с нами, с Патти и со мной, но сейчас у нас все в порядке. Я и мечтать не могла о такой замечательной девчушке, по крайней мере за последние три недели. Вчера у нее было что-то вроде вы­ходного. Она не захотела подойти, когда я позвала ее, то есть она сделала это не сразу. Она была немного подавлена, но не безобразничала. Не знаю, смогу ли объяснить вам, что я имею в виду, но что-то изменилось в ее непослушании. Она теперь ведет себя ну не так гадко, особенно по отношению ко мне”. Консультант отвечает: “Мне кажется, я понимаю, что вы име­ете в виду. Все выглядит так, будто она отказывает вам не для того, чтобы просто обидеть вас”. Миссис Дж. кивнула и ска­зала: “Да. Это было как-то более естественно”.


Как это часто бывает при такого рода терапии, опре­деленные поведенческие симптомы остались, но женщи­на научилась совершенно по-другому относиться к ним и к своей способности справляться с ними.


12. На этом этапе появляется ощущение, что потреб­ность в помощи ослабевает, и у клиента наступает осоз­нание, что отношения близятся к завершению. Часто сле­дуют извинения за якобы отнятое у консультанта время. Как и прежде, консультант помогает осознать и это чув­ство — то есть то, что клиент теперь управляет ситуацией с большей уверенностью и что ему, вероятно, больше уже не хочется продолжать терапию. Как и в начале терапии, нет никакого давления на клиента в связи с его желанием уйти и нет никаких попыток со стороны консультанта удержать его.

На этом этапе терапии существует вероятность выра­жения личных чувств по отношению к терапевту. Часто клиент произносит такие фразы, как: “Мне будет не хва­тать этих сеансов”; “Мне так нравилось приходить сюда”. Консультант вправе обменяться любезностями. Несом­ненно, что мы сближаемся с клиентом до определенной — здоровой — степени, когда прямо перед нашими глазами совершалось личностное развитие. Время ограничено, и сеансы подошли к неизбежному, но здоровому заверше­нию. Иногда на последний сеанс клиент приносит ряд своих старых проблем или говорит о новых, как будто желая поддержать отношения, но атмосфера уже сильно отличается от той, что была на первых сеансах, когда эти проблемы были реальны.

Таковы, видимо, главные элементы терапевтического процесса, который проводится в разных учреждениях для решения самых различных проблем: конфликты между родителями и детьми любого возраста, начиная с самого раннего; консультирование по вопросам семьи и брака; дезадаптация и невротическое поведение среди студентов; трудности осуществлени профессионального выбора — одним словом, этот процесс применим в большинстве слу­чаев, когда индивид сталкивается с проблемой приспособления.

Вполне понятно, что такого рода анализ мог бы быть осуществлен в различных формах. В процессе, где так много нюансов, любая попытка свести его к определен­ным этапам или элементам влечет за собой гораздо боль­ше субъективизма и некоей приближенности, нежели объективности и точности. Однако в целом данная фор­ма терапии — это упорядоченный и согласованный про­цесс, во многом предсказуемый. Эта терапия в корне от­личается от диффузного вероятностного подхода, когда делается акцент на том, что “каждый случай индивидуа­лен”. Это процесс, обладающий достаточной целостнос­тью, чтобы было возможно формулировать гипотезы, до­ступные экспериментальной проверке.


Подтверждения, полученные в исследованиях


Вышеперечисленные факты находят довольно инте­ресное подтверждение в работах бывшей коллеги автора, мисс Вирджинии Льюис, изучавшей процесс интенсив­ного терапевтического консультирования. Поскольку в ее исследовании подтверждается целый ряд моментов опи­сываемого нами терапевтического метода, то краткий об­зор ее работы может быть весьма уместен и полезен.

Мисс Льюис провела тщательный анализ шести слу­чаев. Это были девочки-подростки, работа с которыми велась по поводу серьезных личностных, поведенческих проблем, а также проблем, связанных с правонарушени­ями. Эти девушки посещали психолога от нескольких месяцев до почти четырех лет. Среднее количество сеан­сов составило более тридцати. Беседы были записаны полностью, почти дословно, что дает возможность изу­чить и классифицировать все вопросы, связанные с по­ведением консультанта и консультированием в целом (всего около двенадцати тысяч). Период лечения был раз­бит на десять этапов, чтобы иметь возможность сравни­вать случаи, даже если продолжительность лечения была разной. Некоторые из полученных данных могут с доста­точным основанием служить подтверждением только что описываемого вида терапии (Lewis Virginia W. “Changing the Behavior of Adolescent Gills — A Description of Process”. Ph. D. thesis. Teachers College, Columbia Univ., 1942.).

Было обнаружено, что вопросы, отнесенные к классу “Объяснение роли психолога”, наиболее часто возника­ют на первом и втором этапах лечения. Сравните с опи­санием техник консультанта при определении ситуации помощи (см. пункт 2).

В беседах с девушками почти половина затраченного времени приходилась на выявление и исследование про­блем приспособления. Эти вопросы занимали большую часть беседы на 1-м этапе, достигали своего пика на 2-м и постепенно отходили на второй план на протяжении ос­тавшихся встреч. Здесь можно провести параллель с приведенным описанием усилий консультанта, направ­ленных на то, чтобы клиент мог свободно выражать все свои установки по поводу личных проблем (см. пункты 3, 4, 5). Мисс Льюис также обнаружила, что слова консуль­танта, классифицированные как побуждение субъекта к более подробному описанию своей проблемы, часто встречались на ранних этапах терапии и достигали свое­го апогея на 5-м этапе.

С 5-го по 8-й этап наблюдалось резкое увеличение чис­ла утверждений субъекта, свидетельствующих об осозна­нии связи между различными аспектами предоставлен­ной им информации. Это скорее всего напоминает про­цесс, который автор описывает как возникновение инсай-та и достижение самосознания (см. пункты б, 7). Это вер­бальное выражение внутренних процессов, которые субъект начал воспринимать, сильнее всего проявляется на 8-м этапе, ослабевая на 9-м и 10-м этапах.

Здесь уже более важны те беседы, которые посвящены планированию — новым шагам, новым решениям, перспективам на будущее. Этот тип проблем выступает на пе­редний край только на последних этапах, достигая пика на финальном. Едва ли необходимо указывать, что это, видимо, свидетельствует об объективности тех этапов, которые были описаны ранее, в главе об осмыслении но­вых решений и осуществлении позитивных действий (см. пункты 8, 9). Близко связано с этим аналогичное увели­чение числа утверждений обследуемых, в которых речь идет о результатах запланированных и уже совершенных действий. Такая категория высказываний очень часто встречается на последнем этапе.

Только к концу терапии имеет место более или менее значимое число замечаний, которое можно охарактери­зовать как желание субъекта расстаться с психологом. Признаки того, что помощь уже не требуется, никогда не составляют большого процента высказываний. Они встре­чаются только на 9-м и 10-м этапах, чаще на 10-м. Парал­лель с описанным выше очевидна (см. пункт 12).

Высказывания, которые классифицируются как дру­жеская беседа между девушкой и психологом, довольно редки на любом из этапов, но их количество стремитель­но увеличивается на 10-м этапе. Этот типичный феномен уже комментировался (см. пункты 11,12).

Очевидно, что это исследование, несмотря на то, что в нем использовались другие методы и иная терминология, является описанием терапии, которое поразительно на­поминает более субъективный анализ лечебного процес­са, описанного в этой главе. Естественно, оно оправды­вает дальнейшую работу над проверкой гипотезы о том, что умело проводимые лечебные беседы — это единый процесс, представляющий собой сложную цепочку, где один элемент следует за другим. Далее мы более детально рассмотрим каждый из этих элементов.


ЧАСТЬ II. ВВЕДЕНИЕ В КОНСУЛЬТИРОВАНИЕ

Глава 3


Когда применяется консультирование


Независимо от типа консультирования и ситуации, в ко­торой консультант осуществляет свою работу, большин­ство самых важных решений, могущих повлечь за собой либо успех, либо неудачу в лечении индивида, принима­ются уже на первом сеансе. Слишком часто эти решения принимаются консультантом неосознанно или с опорой на “клиническое чутье”, а не на более прочном основа­нии. Целью этой главы является анализ проблем, встаю­щих перед консультантом при первой встрече с клиентом, а именно: проблемы определения того, какой терапевти­ческий подход может быть использован в том или ином случае, какие элементы ситуации составят фокус терапии, а также четкая формулировка этих вопросов для того, что­бы выбранный метод можно было применить, исходя из наблюдаемой реальности, а не на ощупь или интуитивно.


Появление клиента. Очень много внимания уделяется огромному разнообразию проблем, симптомов и предпо­сылок, которые специалист или консультант обнаружи­вает в поведении клиентов. И слишком мало времени от­водится многообразию установок индивида в отношении предполагаемой помощи и влиянию этих установок на весь терапевтический процесс. Давайте рассмотрим не­сколько таких вариантов установок клиента по отноше­нию к оказываемой ему помощи.

Возьмем, к примеру, случай с мальчиком, которого привел в клинику судебный исполнитель. Мальчик был угрюм и необщителен. Он, очевидно, считал психолога помощником судьи и сопротивлялся любому дружеско­му обращению. Каждым своим жестом, каждой интона­цией он пытался показать, что ему не нужна предлагае­мая помощь и что он находится в клинике против своей воли. Возможно ли консультирование в таком случае? Другой пример: молодая девушка, которая сама пришла к консультанту в колледже явно в состоянии глубокого стресса, уверенная в том, что здесь она найдет помощь и что она должна поговорить с терапевтом немедленно. Налицо сильное желание получить помощь. Совершенно другая установка встречается у ребенка, которого приве­ла в клинику его мать. Он может сопротивляться лечению, поскольку оказывает сопротивление матери. Он вполне может быть довольно безразличен к процедуре в целом. Он может бояться ее из-за сходства обстановки с врачеб­ным кабинетом. Довольно редко такой ребенок действи­тельно стремится к помощи. Он приходит потому, что это­го хотят родители. Еще один пример клинического кон­такта, когда студента направляет на сеанс к консультанту декан факультета либо из-за неуспеваемости, либо по ка­ким-то другим причинам. Такой студент вполне может нуждаться в помощи и может, до некоторой степени, это осознавать. Скорее он пассивно подчиняется консультан­ту, в целом желая помощи, но без всякого намека на про­явление инициативы в этом процессе.

Таковы некоторые нюансы установок в отношении терапевтической и консультативной помощи. Консуль­тант может ассоциироваться со всем, против чего восста­ет индивид, а может восприниматься как человек, способный ответить на все вопросы и решить все проблемы. Индивид желает пройти лечение и считает это достаточ­но простым делом, или он ведет себя подобно человеку, который позже признается, что, уже приняв решение об­ратиться за помощью, ходил взад и вперед перед дверью кабинета, прежде чем набрался наконец мужества войти.

Когда мы осознаем, что все многообразие установок пациентов в отношении помощи консультанта прямо про­порционально количеству существующих проблем, а так­же самому многообразию людских типов, то мы начина­ем понимать истинную сложность ситуации. Индивид с глубоко скрытыми эмоциональными конфликтами, оже­сточенный правонарушитель, подросток, вызывающий раздражение родителей, студент, мучающийся от непра­вильного профессионального выбора, работник, не лю­бящий свою работу, — все это составляющие общей кар­тины, которую мы должны принимать во внимание. Мы должны также знать различия в способностях и свойствах людей, их устойчивость и неустойчивость, умственные дефекты, степень развития интеллекта. Имея в виду все эти основные переменные, а также уникальные индиви­дуальные ситуации, не поддающиеся классификации, мы можем задаться вопросом: можно ли выделить те прин­ципы, зная которые консультант мог бы осуществлять свои выводы по конкретному случаю с большей яснос­тью?


Какой тип лечения рекомендуется? В идеальном случае консультант предпочел бы отложить решение вопроса о том, какой терапевтический подход использовать до того времени, пока он внимательно ознакомится с клиентом и его проблемами. В реальности это невозможно. Зачас­тую диагностирование на первой стадии преграждает путь успешному консультированию. Поэтому необходимо тща­тельно продумать лечение точно с того момента, когда клиент появляется в кабинете, или даже до его прихода, если имеется предварительная информация в виде истории болезни или отчета из школы. Консультант должен постоянно задавать себе разного рода вопросы, ответы на которые и послужат решающим фактором для выбора того или иного метода лечения. Мы рассмотрим некоторые из этих вопросов с тем, чтобы проанализировать их значе­ние в процессе терапии.


Некоторые основные вопросы


Находится ли клиент в состоянии стресса? Одно из пер­вых заключений, которое грамотный специалист должен сделать сразу, — до какой степени клиент погружен в со­стояние напряжения или стресса. Консультант может по­мочь только тогда, когда имеет место состояние опреде­ленного психологического дистресса, возникающего из состояния некоего дисбаланса. Такие стрессы изначаль­но и практически всецело могут иметь психический ха­рактер, и в их основании может лежать конфликт потребностей. Социально неприспособленный студент хочет стать более приспособленным и в то же время стремится защитить себя от чувства униженности и неполноценно­сти, которые переживает в случае, когда пытается всту­пить в те или иные социальные отношения. Другого ин­дивида могут разрывать на части сильные сексуальные желания, с одной стороны, и чувство вины — с другой. Чаще всего стресс вызван, по крайней мере отчасти, тре­бованиями окружающей среды, вступающими в конфликт с потребностями индивида. Брак, например, накладыва­ет на молодого человека новое обязательство — зрелую адаптацию, и это обязательство может переживаться как противоречащее его собственному желанию быть зависи­мым или его потребности видеть в сексе табу, или его по­требности доминировать и подчинять. В других случаях требования внешней среды могут исходить от социаль­ной группы. Хулиган из окрестной шайки может либо вообще не чувствовать никакого внутреннего конфликта по поводу своей деятельности, либо переживать его в незначительной степени, но стресс или напряжение появ­ляются у него тогда, когда предъявляемые компанией стандарты вступают в противоречие с его собственными. Студент может вообще не переживать по поводу своей низкой успеваемости до тех пор, пока наказание со сто­роны руководства или преподавателей колледжа не вызо­вет в нем психологического стресса. Мы слишком дол­го — в основном, благодаря классической фрейдистской традиции — воспринимали конфликт как внутренний, психический феномен, не учитывая того, что в любом конфликте содержится весомая культуральная составля­ющая и что во многих случаях конфликт порождается определенным новым требованием культуры, которое вступает в противоречие с потребностью индивида.

Лечение средой может успешно использоваться даже при отсутствии такого напряжения. Например, шайку хулиганов можно — за счет обеспечения лучшего лидер­ства и хороших рекреационных условий — постепенно переориентировать с противозаконной деятельности на нормальную социальную активность, сделать это коррек­тно, без острых конфликтов между их собственными нор­мами и нормами сообщества.

Это справедливо и в отношении консультирования и психотерапии. Они могут быть эффективны лишь в том случае, когда существует конфликт потребностей и тре­бований, который порождает напряжение и нуждается в разрешении. По сути, наиболее точно это можно выра­зить следующим образом: прежде чем будет достигнут те­рапевтический эффект, напряжение, вызванное конфлик­том, должно быть болезненнее для индивида, нежели стресс от попытки разрешить этот конфликт.

Это утверждение необходимо проверить, что может стать поводом для экспериментального исследования. Его мог бы подтвердить клинический опыт. К примеру, было интересно изучать процесс лечения в тех случаях, когда происходило временное освобождение от ситуации, порождающей конфликт. Шестнадцатилетняя девушка ос­воила асоциальное поведение, что в значительной мере было обусловлено потребностью в социальном признании и любви, а эта потребность, в свою очередь, изначально была вызвана отказом от нее собственной матери. Девуш­ка была помещена в школу для трудных подростков, где психолог проводил с ней терапевтические сеансы. Энн достигла некоторого прогресса в ходе бесед, однако не могла полностью принять тот факт, что мать отказалась от нее. Она всегда находила оправдания тому факту, что мать не писала и не навещала ее. Она волновалась, по­скольку считала, что, должно быть, с ее матерью произо­шел несчастный случай. Или же она боялась, что ее мать тяжело больна. “Если что-то случится с моей матерью, у меня больше никого не останется”. Консультант спросил ее: “Ты не чувствуешь, что есть еще кто-то, кто заботится о тебе?” Энн ответила: “Да, есть, но никто другой не любит меня так, как мама”. Она продолжает утверждаться в этой фантазии о любящей матери и лишь частично чув­ствует реальность своей отверженности и одиночества. Более чем вероятно, что если бы терапия началась в тот момент, когда она еще жила дома, то главный конфликт был бы прочувствован глубже и точнее, поскольку имен­но поведение матери постоянно возрождало и подкреп­ляло чувство депривации.

Другой пример, имеющий отношение к данному воп­росу, — случай с пятнадцатилетним мальчиком с неорди­нарными умственными способностями, проблема кото­рого состояла в навязчивом желании красть женское ниж­нее белье, что несколько раз приводило его к конфликту с законом. Преподаватель направил его к клиницисту. Мальчик находился в состоянии стресса, но в той же мере имело место амбивалентное отношение к получению по­мощи. В течение ряда встреч он вновь и вновь демонст­рировал искреннее желание помощи и в то же самое вре­мя считал невозможным откровенно говорить о своих чувствах и ощущениях. Клиническое объяснение этой тера­певтической неудачи состоит в том, что болезненность осознания собственных сексуальных чувств, выхода на поверхность глубоко вытесненных установок — это гораз­до большее потрясение и страдание, чем дистресс жизни с проблемой риска быть уличенным или арестованным. Его желание быть нормальным, избавиться от своего по­ведения недостаточно сильно, чтобы перевесить тягост­ную боль от встречи со своими “порочными” импульса­ми. Нельзя удержаться от размышлений по поводу того, что могло бы в данном случае изменить этот баланс в по­зитивную сторону. Вероятно, настоящий арест и страх заключения могли бы до такой степени усилить стрессо­вое состояние, что в результате он стал бы доступен для психотерапии. Необходимо дальнейшее изучение этой проблемы равновесия, в зависимости от которого кон­сультирование в одном случае возможно, а в другом — нет.

Приведем пример, в котором ситуация менее драма­тична, но можно ясно проследить изменение в соотно­шении противодействующих факторов. Этот случай за­писан на фонограмму.

Артур — двадцатилетний студент колледжа, третьекур­сник. Его направили к консультанту в соответствии с тре­бованиями курса навыков обучения, о котором уже упо­миналось ранее. На первой беседе он вскользь дает по­нять, что перед ним стоит серьезная проблема професси­онального выбора, но акцентирует внимание на низком уровне собственной успеваемости. В одном месте беседы он обобщает то, чего хочет достигнуть в ходе сеансов: “Вот моя задача: во-первых, решить, чем я хочу заниматься, а во-вторых, повысить оценки — это другая, совершенно конкретная задача”. На второй и на третьей беседах он продолжает целенаправленно обсуждать внешнюю про­блему успеваемости, а на четвертой становится более от­кровенным и говорит, что боится более масштабной про­блемы — профессионального выбора. Проиллюстрируем это отрывком из фонограммы. Артур говорит о том, на­сколько важны установки — если думаешь, что прова­лишься на экзамене, возненавидишь предмет, и наоборот. Вот продолжение беседы:


К. Иногда ты так думаешь о предмете, а иногда нет.

С. Да, это так. Иногда все как будто против тебя, а иног­да все идет как по маслу, но мне нравились все предметы в этой четверти, поэтому все должно завершиться в мою пользу.

К. Видимо, поэтому тебе намного легче отложить те про­блемы, которые появятся в конце четверти.

С Да, я думаю, что так. (Пауза и смех.) В конце четверти проблема будет сводится к тому, какие предметы выбрать на следующую четверть, и все такое.

К. Тем не менее ты не любишь думать об этом, да?

С. О боже, нет! (Смеется.) Мне не нравится об этом ду­мать до тех пор, пока не придет время. Ну, я уже думал, ког­да у меня было свободное время, пытался определить, что выбрать в следующей четверти, и все такое, но, э-э, я не знаю, это как раз то, что хочется отложить на потом.

К. Ты хочешь отложить это, если сможешь?

С. Да, верно.

К. Это одна из вещей, которая...

С. Которую не следует делать, я знаю.

К. Нет, хорошо, ты думаешь, что окружающие не одоб­рят этого. Это одна из причин, почему у тебя двойственное чувство в отношении твоего визита сюда, потому что здесь всегда есть риск того, что тебе придется думать о том, что ты лучше отложил бы на потом.

С. Да, может быть, подозреваю, что так.

К. Ведь гораздо удобнее отложить их, не так ли?

С. Да, так. Но окружающие (пауза)... было бы лучше, если бы не приходилось их откладывать, это очевидно.

К. Но иногда требуется мужество, чтобы заставить себя подумать об этих проблемах заранее. (Очень длинная па­уза.)

С. Что вы думаете о самом процессе учебы, э-э, какой, на ваш взгляд, лучший способ учиться на среднем уровне? Как вы думаете, нужно сделать конспект нового материала, а потом просматривать его и особенно те места, которые не знаешь, или... (Он продолжает в том же духе.)


Это стандартная ситуация, но несколько необычная в том, что клиент так откровенно заявляет о своей установ­ке. Его в некоторой степени беспокоит проблема конф­ликтов, связанная с профессиональным выбором. Он даже чувствует, что момент давления приближается и рано или поздно он будет вынужден принять какое-то реше­ние. Однако, пока конфликт не обострится под действи­ем социальных факторов, он не может встретиться с ним в процессе консультирования. Когда консультант помо­гает ему ясно осознать, что он избегает этой проблемы, наступает длительная пауза, в течение которой студент, несомненно, принимает некое решение. Что это за реше­ние, можно понять из его последующих слов, в которых он меняет тему, уходя от любых связанных с профессией вопросов, и оставшееся время полностью посвящает об­суждению деталей, касающихся успеваемости.

Некоторые отрывки из следующей беседы показыва­ют, как, используя нажим и давление, можно снова вер­нуться к интересующему вопросу и хотя бы отчасти сде­лать клиента открытым для помощи консультанта. Сту­дент начинает беседу с рассказа о каких-то весьма прият­ных результатах проверочных экзаменов.


К. Вы чувствуете, что все идет довольно хорошо.

С. М-м. Вчера утром я встретился с мисс Дж. в кабинете декана и получил свое расписание на следующую четверть, и она хочет, чтобы я занимался изобразительным искусст­вом в следующей четверти, и еще она посчитала, что для меня будет полезна социология и литература — тоже. Я не знал, что выбрать, и подумал, что стоит пойти и посовето­ваться с ней. Она сказала, что в любое время я могу прийти и спросить ее, вот что она посоветовала.


Это утверждение на самом деле весьма красноречиво. Артур, видимо, полностью избегает конфликта. Он дает по­нять — он делает лишь то, что ему говорят, и не принимает на себя ответственность за решение. Кроме того, он дает понять, что, если консультант не решит за него его пробле­мы, он сможет найти другого, который сделает это. Он про­должает описывать в подробностях предметы, которые хо­чет выбрать, упоминая о том, что еще не знает, выбрать ли математику.


С. Я знаю, что она могла бы помочь мне с физикой, но, поскольку у меня уже была математика в двух семестрах, мне кажется почему-то, что никакой пользы уже не будет.

К. Получается, что, довольно много размышляя о сво­их предметах, ты также пытаешься получить совет от других, да?

С. М-м, я не знаю, кажется, я сказал вам, что на про­шлой неделе был в полном замешательстве по поводу того, что изучать в следующем семестре, но думаю, что это бу­дет изобразительное искусство, так как преподаватель ска­зал, что я делаю большие успехи, и мне самому это нра­вится. Мне представляется, что этот предмет учит обращать внимание на детали, учит выражать себя, учит работать руками, и — я знаю — я думаю, это мне вообще во многом помогает.

К. Мне это интересно, потому что сейчас ты говоришь то, что думаешь о занятиях изобразительным искусством, и это кое-что значит для меня, учитывая то, что мисс Дж. и другие считают, что тебе это нужно. Да. это интересно и об этом стоит поразмышлять, но я все-таки думаю, что самое верное решение — это твое личное решение.

С. Конечно. Я уверен, что хочу заниматься этим, по­скольку — ну, мне это нравится и на первом курсе у меня довольно неплохо получалось...


Здесь можно заметить, что клиент хотя и незначитель­но, но до некоторой степени принимает на себя ответствен­ность за выбор. После дальнейшего краткого обсуждения всех “за” и “против” он рассказывает, что ему пришлось стол­кнуться с некоторыми внутренними противоречиями, вы­зываемыми сложившейся учебной ситуацией.


К. Интересно, на прошлой неделе ты чувствовал, что хо­тел бы отложить эти вопросы насколько возможно, а на этой неделе ты...

С. Ну, на этой неделе у меня вдохновение. (Смех.) Я ду­мал... я увидел нескольких ребят с дневниками, это были новички, и я подумал...

К, Кого ты увидел?

С. Я увидел нескольких новичков с их дневниками...

К. А, да.

С. Я подумал о том, что они такие юные, и я спросил: “Эй, когда понадобятся эти дневники?” Они ответили: “Мы должны иметь их при себе в пятницу”, и я подумал: “Артур, ты должен поработать”. (Оба смеются.) Поэтому я тут же пошел к мисс Дж....


Он продолжает рассуждать, правильно ли выбрал кур­сы, демонстрируя оба полюса своего амбивалентного отно­шения к ситуации принятия решения.

Беседа продолжается:


К. Правильно ли я понял, что теперь твое расписание на следующий семестр составлено удачно?

С. М-м, да. Если будет возможность, я дома продумаю, как распределить время, исходя из расписания, чтобы у меня уже были представлены и предметы, и время занятий, и все такое, а потом вообще забуду об этом до начала следующего семестра. (Смеется.) Мне слегка полегчало...

К. Тебе не хочется думать о своем плане даже после того, как ты уже составил его?

С. Нет. Я просто хочу забыть об этом и начать думать о чем-нибудь другом. Испытываешь своего рода облегчение, когда заканчиваешь какое-то дело. Я там видел много ре­бят. У них были тетради, карандаши, они почесывали голо­ву (смеется), должно быть, писали что-то, а потом будут над этим ломать головы (смех), о, боже!

К. Это большое дело — решить, в каком направлении идти, решить, что делать. И все это серьезная работа, да?

С. Точно. (Пауза.) Я до сих пор не знаю, что делать даль­ше. Я имею в виду, какую профессию выбрать.

К. Ты об этом тоже немного думал, да?

С. Да, м-м, но я еще не знаю, какой путь выбрать.

К. Ты не хочешь поделиться со мной мыслями по этому поводу?

С. О, я не знаю... мой дядя всегда говорил, что я должен заняться музыкой, и он спорит со мной каждый раз, когда мы встречаемся. Он спрашивает меня, почему бы мне не стать музыкантом, и, ну... сперва у меня была на уме опто-метрия, и — тогда я стал думать об оптометрии. И я погово­рил с некоторыми ребятами, которые изучают остеопатию, и они сказали, что это отличная сфера деятельности, куда стоит пойти. И вот сейчас передо мной три основных пред­мета — это музыка, остеопатия и оптометрия. Я имею в виду — это то, над чем я думаю...


С этого момента Артур стал исследовать собственную проблему профессионального выбора и конструктивно ра­ботать над ней. Уже через несколько сеансов его действия обрели нужное направление, он определил для себя основ­ную цель. Кроме того, он строил планы с учетом опреде­ленных альтернатив на тот случай, если не удастся осуще­ствить первоначальную идею.

Несмотря на то, что отрывки из этих бесед иллюстри­руют некоторые общие принципы консультирования, вопрос, который мы обсуждаем здесь, касается того, что эффективное консультирование в сфере профессиональ­ного выбора возможно только тогда, когда давление об­стоятельств становится настолько сильным, что диском­форт, вызванный обсуждением возникшей проблемы, сильнее дискомфорта от избегания этой проблемы. Хотя Артур уходит от прямого вопроса, перекладывая ответ­ственность на мисс Дж., тем не менее конфликт усилива­ется настолько, что он решается обратиться за помощью к консультанту с тем, чтобы суметь самостоятельно при­нять решение по поводу своего профессионального вы­бора.

Эти примеры свидетельствуют о необходимости кон­кретизации одного из вопросов, которые консультант дол­жен задать себе, приступая к работе с пациентом. Нахо­дится ли индивид в состоянии психического стресса или напряжения, под влиянием которых решение его проблем будет более вероятным? Достаточно ли высок этот пси­хический дискомфорт, чтобы перевесить дистресс от рас­крытия интимных установок и вытесненных чувств, уча­ствующих в возникновении проблемы? Способен ли кли­ент справиться со своей ситуацией?

Иногда забывают, что результаты любого типа психо­терапии зависят от следующего допущения. Если инди­виду помогут переориентироваться, реорганизовать свои установки в новые паттерны, то он сможет более успеш­но адаптироваться к жизни и при этом с наименьшими потерями. Он может сам найти для себя нормальные, здо­ровые способы удовлетворения своих потребностей по­средством социально одобряемого поведения. Одно не­трудно заметить: некоторые индивиды настолько подав­лены неблагоприятными обстоятельствами или настоль­ко слабы из-за личностной неадекватности, что никакое изменение установок не создаст нормальной основы для жизни. Например, малолетний правонарушитель живет в так называемой делинквентной среде, где поощряются противозаконные действия. Дома его отвергают, предпо­читая ему младшего брата, в школе никак не учитывают его отставание в развитии, но постоянно заставляют осоз­навать свои неудачи. В этом случае никакое консульти­рование или психотерапия, видимо, не помогут. Сила де­структивных факторов такова, что простого изменения установок мальчика недостаточно, чтобы нормальные способы удовлетворения потребностей стали для него приемлемыми. Даже если бы он смог достичь высокой степени инсайта в своей ситуации, есть только несколько элементов в его жизни, которые он мог бы сам контроли­ровать. В этом случае основным подходом, с точки зре­ния возможной эффективности, является лечение средой. Консультирование может играть лишь вспомогательную роль.

Или другой пример — ситуация с матерью, от чрезмер­ной заботы которой страдает дочь. Эта женщина — глу­бокий интроверт и невротик. У нее ряд серьезных физи­ческих дефектов, которые сделали ее инвалидом и силь­но ограничили ее активность. По этим причинам у нее мало друзей, и реальная социальная жизнь почти невоз­можна. Ее мало радует общение с мужем, отчасти из-за плохого здоровья, отчасти из-за ее глубокой замкнутос­ти. Единственный интерес в жизни — это дочь. Даже это краткое описание не оставляет сомнений в том, что ее отношение к дочери неизбежно будет гиперопекающим. Этого же достаточно, чтобы показать, что любой психо­терапевтический метод обречен на неудачу. Маловероят­но, что эта женщина способна реально осмыслить и осоз­нать свою роль, но даже если бы смогла, вполне очевид­но, что она не может ничего изменить. Чтобы освободить от опеки свою дочь, позволить ей стать независимой, мать должна отказаться от своего единственного источника подлинного удовлетворения в жизни. Она, без сомнения, поймет, что не способна на это. Ситуация слишком осложнена неблагоприятными факторами, чтобы инсайт и осознание самой себя что-то могли изменить в данном случае.

Яркая иллюстрация психотерапевтической неудачи — это экспериментальный психоанализ одиннадцати пре­ступников, который проводили Хили и Александер в 1931—1932 гг. (Alexander Franz, Healy William. “Roots of Crime”. New York: Alfred A. Knopf, 1935, p. 305.) Несмотря на то, что правонарушители — старшие подростки и юноши — были специально отобраны для анализа, поскольку предполагалось, что психичес­кий конфликт играет важную роль в их поведении, прак­тические результаты анализа оказались весьма неутеши­тельными. В процессе анализа этими людьми был достиг­нут значительный инсаит, были вскрыты некоторые пси­хологические источники преступления, но контроль над своим делинквентным поведением так и не был достиг­нут. Позднее, комментируя этот неудачный эксперимент, Хили признал, что без улучшения экономических и со­циальных условий инсаит, достигнутый в процессе пси­хоанализа, не эффективен (Healy William. “Psychoanalysis of Older Offenders”, American journal of Orthopsychiatry, vol. 5 (January, 1935), pp. 27-28.). Опираясь на современные знания, можно утверждать, что подобные индивиды были неподходящими кандидатами для лечения, основываю­щегося только на психотерапии. Вес факторов, ведущих к дезадаптации, был слишком велик. Нестабильность, противозаконные группировки, дефицит рабочих мест, недостаток социально одобренных навыков — все это вместе в ряде случаев значительно превышает эффект ча­стичной переориентации индивида, которой ему удалось достичь.

Короче говоря, консультанту необходимо в самом на­чале своих встреч оценивать, насколько он способен в результате предпринятых действий изменить жизнь кли­ента, может ли в чем-то измениться его ситуация, возмож­ны ли альтернативные решения.

В предыдущей книге автор уже указывал на то, что ос­новные способности и свойства индивида можно уточ­нить посредством тщательной оценки определенных ком­понентных факторов, определяющих уровень приспособ­ленности (Rogers Carl R. “The Clinical Treatment of the Problem Child”, chap. Ill, “The Component-Factor Method of Diagnosis”. Boston; Houghton Wifflin Company, 1939.). Оценке подлежат такие элементы, как консти-туциональная стабильность, наследственность, физические и психические свойства индивида. При оценке базо­вых свойств личности молодого человека важное значе­ние имеют специфика социального опыта и эмоциональ­ная обстановка в семье. Важны также экономические, культурные и образовательные факторы, как негативные, так и позитивные. Независимо от того, осуществляет ли консультант тщательную оценку возможностей клиента посредством факторного анализа или ситуация настоль­ко ясна, что субъективного восприятия достаточно, сле­дует учесть, что вынесение суждения — очень важный момент. Если возможности индивида недостаточны, то консультирование как основной метод терапевтического воздействия, вероятно, окажется бесполезным.

Доказательством послужит исследование, которое про­ходило под контролем автора (Bennet С. С,, Rogers С. R. “Predicting the Outcomes of Treatment”, American journal of Orthopsychiatry, vol. 2 (April, 1941), pp. 210-221. Эта статья представляет основные результаты исследования, но данные, которые здесь приводятся, являются частью неопублико­ванного материала, полученного на основе того же исследования.). При проверке точности клинических прогнозов по двумстам случаям было обнаружено, что психотерапия, предположительно, должна применяться при лечении детей с высоким компонент-факторным показателем, а метод изменения среды — тех, у кого показатели низкие. Для выборки из двухсот случа­ев был рассчитан средний показатель. Эта величина — среднее значение различных оценок по основным пока­зателям детского приспособления. Она примерно отра­жает возможности ребенка в плане адаптации. Для двух­сот случаев эта цифра составила 1,88 по семибалльной шкале, где число 3,00 рассматривается в качестве средне­го значения для генеральной совокупности. По сравне­нию со всей группой 29 детей, которым были рекомендо­ваны интенсивные лечебные беседы, в среднем, по дан­ному факторному анализу, имели показатель, равный 2,17, в то время как у группы, которой был назначен стационарный уход, средний показатель равнялся 1,64, а у де­тей, для которых наилучшим средством считалось стаци­онарное лечение в интернате, он составил 1,62. Эти раз­личия статистически значимы; в сопоставлении с первой группой критические отношения составляют 3,4 и 3,6 со­ответственно. Поскольку читатель может заинтересовать­ся более подробной информацией по каждому фактору, то мы включили эти данные в табл. 1.

Можно видеть, что у группы, которая была отобрана для психотерапии, показатели наследственных признаков и уровень умственных способностей определенно выше, чем у двух других групп. Этим детям больше повезло с точ­ки зрения социально-экономического статуса и ближай­шего окружения. Они имеют более благоприятный про­шлый социальный опыт и некоторые преимущества в образовании. Явных различий в физических характеристи­ках этих двух групп не наблюдается. Дети, отобранные для прямой терапии, были из более благополучных семей, чем те, кто нуждался в стационарном уходе. Не было отмече­но существенной разницы в самосознании, хотя этот по­казатель у группы прямой терапии выше, чем у стацио­нарной группы.

Это исследование свидетельствует о том, что в реаль­ной клинической практике группа, которой рекоменду­ется интенсивное консультирование, отличается более высокими показателями базовой способности к приспо­соблению, чем те группы, для которых было рекомендо­вано лечение посредством изменения факторов внешней среды (“средовой подход”). Можно сделать обратное ут­верждение и сказать, что психотерапия с меньшей веро­ятностью должна применяться в тех случаях, где имеет место высокий вес деструктивных факторов. Очевидно, что это исследование указывает на необходимость оцен­ки способности клиента справиться со своей ситуацией. Эта оценка должна осуществляться прежде, чем будет сде­лан вывод о том, что данный пациент может получить ка кую-то реальную пользу от консультирования. Важность этой оценки не всегда очевидна, поскольку большинство студентов или рабочих, скажем, в силу специфики своего окружения изначально обладают некоторой способнос­тью успешно справляться с ситуацией. Как таковое, по­добное суждение может быть вынесено в разных случаях и с разной целью, но мы должны рассматривать его ис­ключительно как необходимую оценку, дабы в случае встречи с глубоко неуравновешенным индивидом или человеком, находящимся во власти неблагоприятных об­стоятельств, мы не ждали невозможного от консультиро­вания.


Таблица1 Факторные показатели нескольких лечебных групп


Компонентный фактор

План лечения


Прямое лечение № 29

Стаци­онарное разме­щение № 51

Разме­щение в детском доме №76


Фактор наследственности: значен!” наследственных признаков, как негативных, так и позитивных, и родовой предрасположенности. Степень физической и эмоциональной стабильности в семье и т. д.

2,61

1,78

1,88


Фактор физического развития: значение отрицательных показателей состояния здоровья (длительное заболевание, нестабильность, заболевания желез и т. д.) и позитивные показатели.

2,41

2,49

2.41


Ментальный фактор: общие и специальные способности.

2,90

1,47

1,96


Влияние семьи: эмоциональный тон отношений, чрезмерная забота, отверженность, конфликты и т.д. — факторы защищенности и здоровья.

1,52

1.49

0,95


Экономические и культурные влияния: степень финансового благополучия, культурное развитие, влияние общественности и близкого окружения.

2,55

1,31

1,14


Социальный фактор: степень удовлетворенности от общения в собственной возрастной группе и со взрослыми.

1.66

1,36

1.25.


Образовательный фактор: уровень нормального учебного стимулирования и этики устойчивого контроля.

2,31

2,00

1,87


Самосознание: степень понимания себя и своих проблем, способность к принятию ответственности и самокритике.

1,38

1,06

1,36


Средний балл: общее соотношение деструктивных и конструктивных факторов в опыте ребенка.

2,17 о=.73

1.64 0-.55

1,62 о=.б4


• Показатели даны по семибалльной шкале от 0 до 6; 3.0 принимается за гипотетическое среднее значение в генеральной совокупности.


Хочет ли клиент принять помощь? Еще один вопрос, который должен беспокоить консультанта, звучит следу­ющим образом: “Хочет ли индивид получить помощь?” Вероятность успеха консультирования, при прочих рав­ных условиях, значительно повышается, если клиент же­лает, чтобы ему помогли, и сознательно признает этот факт. Когда потребность в помощи достаточно сильна, клиент способен быстро вникать в значимый материал, и если консультант умеет внимательно слушать и не прерывает потока выражаемых клиентом чувств, то прогресс в лечении может быть достигнут очень быстро. Чтобы некоторым образом конкретизировать этот тезис, приве­дем пример, где налицо сильное желание клиента полу­чить поддержку при полном осознании этого стремления самим индивидом.

Пол, студент колледжа, пришел к консультанту без предварительной договоренности. Он сказал, что в отча­янии, он чувствует, что находится в состоянии сильного напряжения, не может полноценно контактировать с ок­ружающими, у него потеют руки и т. д. Сеанс был назна­чен на следующий день. Перед нами фрагмент записи его первой беседы с консультантом.

К. Итак, вчера я отослал тебя, прежде чем мы действи­тельно начали разговор. Теперь у нас будет достаточно времени, чтобы все тщательно проговорить. Ты хочешь расска­зать мне о том, что у тебя на уме?


С. Да, я уже говорил вам, что я чувствую — ну — силь­нейшее напряжение по любому поводу — ну, я волнуюсь по любому вопросу, гдее бы я ни был, я — ну — когда возникает какой-то вопрос, пусть даже незначительный, он ужасает, и, как я уже сказал вам, он становится невыносимым для меня, и я на самом деле должен что-то предпринять, пото­му что моя карьера иначе полетит к черту. Я не могу жить за счет своего отца.

К. Ты действительно чувствуешь, что это во многом от­ражается на твоей успеваемости в колледже?

С. Ужасно, о, ужасно. Я — э, по некоторым предметам стал хуже заниматься, и этого бы никогда не произошло, я уверен, если бы я не был в таком состоянии, и я так подав­лен, у меня нет больше сил. (Пауза.) Например, я не мог встать, я уже рассказывал вам, я не мог встать у доски и рас­сказать то, что я отлично знаю, а когда меня вызывают, я так напрягаюсь, что не могу спокойно думать, и — ну — все это, как-то, кажется, выходит за всякие рамки — это напря­жение.

К. Каким образом?

С. Я уже сказал, что я не мог даже пойти в ресторан без ощущения напряжения, что кажется весьма странным, но я — м-м — это проблема, с которой я как бы то ни было, но сталкиваюсь. (Пауза.)

К. Ты полагаешь, что дошел до той черты, когда необхо­димо уже что-то предпринимать?

С. Да, я должен, определенно. Это продолжается, я бы сказал — я могу вспомнить, мне было двенадцать лет, в пер­вый раз меня вызвали прочесть сочинение, которое я напи­сал. Я был весьма горд тем, что написал, но, когда я встал перед классом, почему-то — э-э — мои руки начали дрожать, и мне пришлось сесть. Я был ужасно унижен, кроме всего прочего.

К. Ты чувствовал, что очень сильно унижен.

С. Очень.

К. Как ты это чувствовал?

С. Я считал себя каким-то ненормальным, так, будто кто угодно может это сделать, а я нет.


Несомненно, для процесса консультирования это в выс­шей степени удачное начало, когда индивид, как в данном отрывке, находится в состоянии стресса, жаждет помощи и способен обсуждать свои проблемы. Однако анализ раз­личных терапевтических случаев, с учетом всего многооб­разия обстоятельств, убедительно свидетельствует о том, что психотерапия может иметь успех и при отсутствии осоз­нанного желания получить помощь. Джим, маленький мальчик, о котором уже упоминалось в главе 2, получав­ший облегчение, атакуя глиняное изображение своего отца, очевидно, не осознавал своей потребности в поддержке и помощи и, возможно, не отдавал себе отчета в том, что ему помогают. Его ситуация, видимо, идентична тому, что про­исходило с восемнадцатилетней девушкой, которую при­вела в клинику мать, поскольку хотела держать под конт­ролем планы дочери по поводу замужества. Эта девушка не чувствовала никакой необходимости в помощи, однако в ходе продолжающейся терапии она была способна весь­ма конструктивно воспринимать помощь. И в конечном итоге вполне независимо решила для себя, что ее предпо­лагаемая свадьба была, в сущности, скорее угрозой в адрес родителей, нежели искренним стремлением к долгой со­вместной жизни. Также можно привести примеры работы с пациентами, которых кто-то, обладающий над ними вла­стью, вынудил к прохождению консультирования и кото­рые, несмотря на первоначальное сопротивление какой бы то ни было помощи, в конце концов принимали ее. Види­мо, нам необходимо более тщательно проанализировать те ситуации, которые дают возможность человеку принять по­мощь консультанта.

Допуская то, что клиент переживает некоторый конф­ликт или стресс, мы, вероятно, должны оговорить еще два фактора, способствующих более конструктивному ис­пользованию консультативной ситуации. Во-первых, дол­жна быть физическая возможность осуществления бесе­ды. Подобное утверждение может показаться излишним, хотя на самом деле оно заслуживает некоторого размыш­ления. Часто в ситуациях, когда клиента заставляют прой­ти консультирование (не сам консультант, разумеется), именно факт нахождения в этой ситуации служит отправ­ной точкой терапевтического процесса. Так, часто ребенок, помещенный в лечебное учреждение или интернат, может успешно пройти терапию и достичь осмысления самого себя и своей проблемы, что не могло бы осуще­ствиться, если бы ребенок находился в состоянии свобод­ного выбора, касающегося того, нужны ли ему действи­тельно подобные сеансы. (Консультирование в подобных ситуациях порождает множество вопросов, которые бу­дут обсуждаться в следующей главе, в частности, опас­ность спутать роли авторитета и консультанта.)

Но одной физической возможности осуществления консультирования недостаточно. Клиент должен быть способен выражать тем или иным образом свои противо­речивые стремления, породившие проблему. Он может делать это посредством игры или иного типа символиза­ции, но психотерапия бессильна против порождающих проблему сил, не вовлеченных, в том или ином виде, в терапевтическое взаимодействие. Сможет или нет инди­вид выразить свои чувства — это вопрос способности кон­сультанта создать благоприятную терапевтическую атмос­феру, равно как и способностей самого клиента. Но при решении вопроса целесообразности консультирования в каждом конкретном случае этот фактор необходимо при­нимать во внимание.

Первый сеанс с двенадцатилетней Салли выявил не­которые трудности и некоторые возможности, которые всегда имеют место, когда принуждают к консультирова­нию. Мать Салли (с которой мы встретимся в следующей главе) привела дочь в клинику, поскольку она, несмотря на высокий уровень интеллекта, плохо училась в школе и плюс к этому являлась постоянным источником конфлик­тов дома, особенно между ней и ее сестрой. Салли ярост­но отвергала любые попытки своих родителей и других людей “достать” ее и жила в собственном мире. Она со­противлялась и попыткам привести ее в клинику. Но эта установка оказалась преувеличенной, и через несколько месяцев все было подготовлено для начала сеансов. Сал­ли начала работать с одним консультантом, а ее мать — с другим. Далее предлагаем отчет консультанта о первой части первой лечебной беседы.


После того как мы расселись, я сказал: “Мне кажется, се­годня был сильный гололед, когда вы ехали сюда. Должно быть, очень скользко на дороге?” Никакого ответа. “Ты жи­вешь в В., не так ли?” Бурчание, означающее “да”. Она си­дела в кресле, скрестив ноги, рот довольно плотно сжат, и большую часть времени смотрела на меня, не избегая моего взгляда.

После очень короткой паузы я сказал: “Тебе, наверное, интересно, почему ты здесь, и, наверное, не очень-то хочется здесь находиться?” Никакого ответа.

После этого пер­вого замечания я произнес еще несколько фраз по поводу того, что ничего не знаю о ней, ее семье, что, по-видимому, ее мама считает, что ей можно помочь стать счастливее и что она могла бы добиться больших успехов в том, к чему про­являет способности. Никакого ответа.

Я продолжал: “Я не знаю, отчего это происходит, но чаще всего, когда мы поговорим о своих проблемах с кем-то дру­гим, то это помогает понять их и обрести хорошее самочув­ствие. И еще, я не вправе и не хочу указывать, что тебе сле­дует делать или что ты должна думать или чувствовать”.

Салли пробурчала: “Что вы имеете в вицу?”

Я продолжал: “Ну, само собой разумеется, большинство людей, которые приходят сюда поговорить с нами, делают это добровольно — когда они чувствуют, что им нужна чья-то помощь, потому что их что-то беспокоит. Ты можешь чув­ствовать себя несколько иначе, потому что это твоя мама решила, что было бы весьма кстати прийти сюда. Но, впол­не возможно, что разговор с кем-то может помочь человеку прояснить свои мысли и улучшить свое отношение к дру­гим и, может быть, к самому себе. Иногда мы испытываем сильный внутренний дискомфорт. Моя единственная цель — выслушать все, о чем бы ты ни посчитала нужным сказать, и этим, возможно, помочь тебе стать в целом счастливее”.

Эти слова были высказаны мною не на едином дыхании, а сопровождались паузами, отделявшими одну мысль от дру­гой. Кроме того, я старался выглядеть как можно дружелюб­нее и не строго. Большую часть времени она сидела, уста­вившись на меня, покусывая золотое сердечко — кулон, ви­севший у нее на шее, или теребя волосы.

После паузы я продолжил: “Ты считаешь, что довольно трудно говорить с человеком — выражать словами то, что чувствуешь?” Никакого ответа. После очередной паузы я сказал: “В данный момент я ничего не знаю о самом главном — о тебе, твоей семье. У тебя есть сестры?”

Салли ответила на этот и остальные подобные вопросы вполне вежливо, выдавая минимум информации. После непродолжительной беседы такого рода наступила следую­щая пауза.


(Продолжение записи.)

Затем я сказал: “Ты бы хотела поговорить о чем-то близ­ком тебе — о твоей семье, о школе или о чем-то еще?” — “Что вы имеете в виду?” Мое следующее утверждение относилось к тому, каким образом можно сделать так, чтобы люди по­чувствовали себя лучше, просто поговорив с человеком, ко­торый не указывал бы им, что делать или что не следовало бы делать. И добавил: “Тебе немного трудно понять, как это может помочь”.

Ее ответом было: “Может быть, это помогло бы некото­рым, но я не думаю...” Потом какое-то бурчание, выражаю­щее, что ей это точно не поможет.

“Ты считаешь, это могло бы помочь кому-то, но, види­мо, не принесет никакой пользы тебе”. Никакого ответа.

После паузы, когда мы оба просто молча сидели (воз­можно, 45-60 секунд), я сказал: “Вы, девочки, довольно хорошо ладите между собой дома? Как зовут твоих сестер?”

Наступил непродолжительный период вопросов и отве­тов. Салли, назвав по именам всех членов семьи, договори­ла до конца фразу по поводу семейных ссор — первую пол­ную фразу за эту беседу. После десятка вопросов и большей частью односложных ответов опять наступило молчание.


(Еще один отрывок из записи.)

После небольшой паузы я вновь сказал: “Как я уже го­ворил, иногда очень помогает беседа о тех или иных вещах — но, кроме того, большинство людей приходят сюда, потому что хотят этого. Студенты приходят иногда потому, что не так хорошо учатся, как им хотелось бы. Но ты, возможно, пришла просто потому, что этого хотела твоя мама, а не по­тому что этого хотелось тебе”. Никакого ответа.

Я продолжал: “Если бы ты смогла сказать, что чувству­ешь относительно своего визита сюда... может быть, это не должно интересовать кого бы то ни было — ты можешь го­ворить все, что ты думаешь. Это нисколько не повлияет на мое отношение к тебе, поскольку моя единственная цель — это помочь тебе”. Короткая пауза. “Как бы ты словами выразила свои чувства, связанные с приходом сюда?”

Салли ответила: “Я не хотела — и не пришла бы”. Я кив­нул, когда она сделала паузу, и сказал, что это абсолютно нормально, что этого можно было ожидать — это же не было ее собственной идеей — прийти сюда. Она добавила весьма любезным тоном: “Я действительно не хотела — но я при­шла”. — “Но в то же время ты понимаешь, что это не твое решение”. Никакого ответа.

После некоторой паузы я спросил: “Есть что-нибудь, о чем ты часто думаешь: проблемы или еще что-нибудь — о чем бы ты хотела поговорить?” — “Ну, я только об одном довольно много думаю — об оценках, которые получаю в школе”. Я кивнул и сказал: “Они иногда беспокоят тебя”. — “Да, и я думаю о том, как бы это выглядело — снова оказаться в младших классах”. — “Тебе кажется, что это было бы не очень приятно?” Пауза. Тогда я задал ей еще один воп­рос, потому что мне показалось, что я не совсем правильно понял ее: “Это уже случалось или только может произойти?” — “О, может произойти, но я не думаю, что это случит­ся. Я получаю оценки 4 и 3 и думаю, что перейду в следую­щий класс. Я переживаю только по поводу двоек. Но я не думаю, что получу такую оценку”.


С этого момента Салли стала свободнее, говорила о сво­их оценках, о нелюбви к школе, о личных планах на буду­щее — стать домохозяйкой. Этот фрагмент замечательно иллюстрирует тот факт, что даже упорно сопротивляющий­ся индивид, оказавшийся в ситуации, с которой, по его мнению, ему предстоит бороться, постепенно может быть вовлечен в процесс принятия помощи. Видимо, не случай­но, что поворотным пунктом этого искусно осуществлен­ного контакта стал момент, когда Салли начала рассказы­вать о своем резко отрицательном отношении к приходу и вдруг обнаружила, что это чувство также принимается кон­сультантом. Впоследствии ее враждебность снизилась, что позволило ей более эффективно использовать ситуацию. Можно также отметить, что на втором сеансе она опять проявила сильное сопротивление и несклонность к разго­вору в течение большей части сеанса, но, прибегнув к тому же способу, консультант постепенно вновь подвел ее к бо­лее конструктивному типу взаимодействия.

Пример с Салли свидетельствует о том, что, хотя осоз­нанная потребность в помощи имеет большое значение, можно добиться успеха в консультировании даже при сильном сопротивлении помощи, если имеется возмож­ность для проведения беседы и если клиент в той или иной степени способен выразить свои противоречия.

При работе с полностью независимым взрослым воз­можность контакта предполагает наличие действительного желания в помощи. Данное замечание подтверждается двумя исследованиями, которые были проведены при Смитовском колледже социальной работы ('Mills Harriet J. “The Prognostic Value of the First Interview”, Smith College Studies in Social Work, vol.8, no. I, September, 1937, pp. 1-33. Ritterkampf Louise. “The First Interview as a Guide to Treatment”, Smith College Studies in Social Woric, vol.8, №. I, September, 1937, pp. 34-84.). Анализ слу­чаев, проводившийся в двух детских клиниках, показал, что, когда родители неохотно помещают детей в клинику, просто потому, что школа или судебные власти пореко­мендовали им сделать это, скорее всего прогресс в лече­нии будет невелик. Если же родители стремятся помочь своему ребенку или, более того, если они хотят, чтобы и ребенок и они сами прошли лечение, то лечение скорее всего будет успешным. Подобные родительские установ­ки можно определить уже в ходе первой беседы.


Находится ли индивид под контролем семьи? Еще один момент, на который консультанту следует обратить вни­мание при планировании терапевтической работы, осо­бенно с ребенком или подростком, — это природа взаи­моотношений клиента с семьей. Если ребенок эмоцио­нально зависим от родителей, подчинен родительскому контролю и живет дома, терапия, направленная исклю­чительно на ребенка, очень часто не приносит желаемого результата и может даже создать дополнительные трудно­сти. Мы должны вновь напомнить, что одно из предпо­ложений относительно исхода терапевтического консультирования заключается в том, что индивид должен обла­дать способностью и возможностью предпринять неко­торые шаги в направлении изменения своей ситуации, достигнув того или иного уровня инсайта. Подобное до­пущение не часто оправдано при работе с детьми. Эффек­тивная психотерапия с ребенком обычно включает и ра­боту с родителями, дабы взрослый и ребенок могли со­вместно осуществить те изменения, которые приведут к повышению уровня их приспособления. В противном случае терапия с ребенком может привести к утвержде­нию его основной оппозиции по отношению к родите­лям и обострить проблему. Работа только с ребенком свя­зана с риском того, что взрослый начнет ревновать ребен­ка к консультанту, что приводит к антагонизму, когда ро­дитель обнаруживает, что терапевт установил близкие от­ношения с ребенком. Это случается даже тогда, когда ра­зумом взрослый желает, чтобы его ребенок получил тера­певтическую помощь.

Совсем другая картина возникает в том случае, когда зависимый индивид оказывается вне сферы родительской заботы и контроля. Каждый консультант колледжа стал­кивается со студентами, зависимыми до такой же степе­ни, что и обычный десятилетний ребенок. Это люди, ко­торые никогда сами не выбирают себе одежду, никогда не чувствуют ответственность за свои действия и полностью полагаются на своих родителей. Такие студенты, покинув дом и попав в колледж, определенно открыты консульта­тивной помощи. Конфликт между их желанием быть за­висимыми и общественной нормой независимого существования, которую накладывает на них колледж, создает напряжение, которое необходимо снять.

Таким образом, мы можем сказать, что эффективность консультативной процедуры с детьми обычно требует, что­бы ребенок или подросток был эмоционально или терри­ториально свободен от семейного контроля. Единствен­ным исключением здесь являются те случаи — они встре­чаются реже, чем можно было ожидать, — когда пробле­ма ребенка никак не связана с детско-родительскими от­ношениями. Так, мы можем оказывать терапевтическую и репетиторскую помощь детям, чья главная проблема — трудности в чтении. Возможно, то же самое верно и в от­ношении подростка, стоящего перед профессиональным выбором. Но опять же в том случае, если он в значитель­ной степени эмоционально зависим от семьи, консуль­тирование скорее всего окажется безрезультатным.


Подходит ли клиент по возрасту, интеллекту и устойчи­вости? Хотя наши данные весьма ограничены, есть осно­вание предположить, что консультирование более подхо­дящая и эффективная процедура для людей определенной возрастной категории и определенного уровня развития умственных способностей. Мы приводили подтверждаю­щие это положение данные, когда демонстрировали, что на практике при клиническом отборе пациентов для лече­ния посредством бесед существует тенденция к отбору лю­дей с нормальными, по существу, умственными способно­стями. Видимо, в редких случаях индивиду с низким или пограничным уровнем назначают психотерапию.

Уже называвшиеся исследования Хили и Броннера дают поразительные результаты в этом отношении. На­помним, что их исследование было посвящено анализу результатов интенсивной терапии со специально отобран­ными для этого клиентами, всего около четырехсот слу­чаев. Была выявлена очень сильная зависимость между интеллектом и результатами лечения. У 60 % детей с IQ от 70 до 79 картина дальнейшего движения была неблагоп­риятной; проблемы не разрешались или углублялись; сре­ди тех, у которых IQ составил от 80 до 89, неудачный ис­ход был в 23 % случаев; с IQ от 90 до 104 — в 21 % случаев и в группе с наивысшим IQ (свыше 110) — лишь 10 % не­удачных случаев (Healy William Bronner A.F. “Treatment and What Happened Afterward”, p. 34.). Авторы поспешили отметить, что этот материал следует интерпретировать крайне осторожно и что неблагоприятные результаты могли быть вызваны побочными обстоятельствами, которые, как правило, со­путствуют низкому интеллекту, но не непосредственно низким умственным развитием. В любом случае получен­ные ими данные приводят к тому выводу, что следует с некоторой осторожностью принимать решение о приме­нении метода консультирования в качестве оптимально­го лечения в том или ином случае.

Возраст является еще более неопределенным фактором. Видимо, ясно, что взрослому, зрелому индивиду труднее переориентироваться или изменить свою жизнь, чем мо­лодому. Хронологический возраст — весьма плохой пока­затель гибкости человека, и, возможно, все, что можно ска­зать по этому поводу, это следующее: необходимо тщатель­но рассматривать возможность лечения, если человеку больше пятидесяти. Низшая граница возраста также весь­ма неопределенна. Для детей в возрасте четырех лет психотерапия в ее игровой форме действительно эффективна. Консультирование же, которое ведется только на вербаль­ном уровне, при работе с детьми младше десяти лет исполь­зуется редко. Для детей от четырех до десяти-двенадцати лет имеет смысл порекомендовать игровые техники, так как вербальное выражение основных эмоций и переживаний в таком возрасте трудно дается ребенку.

Следующий фактор, упомянутый в самом начале, — это психическая устойчивость индивида. И клинический опыт, и ряд исследовательских данных свидетельствуют о том, что в высшей степени неустойчивый индивид, осо­бенно когда его нестабильность имеет органическую или наследственную природу, вряд ли добьется каких-то ре­зультатов в ходе психотерапии, что в принципе верно и для любых других методов терапии, существующих на се­годняшний день. В уже упомянутом исследовании Хили и Броннер также содержится некоторый материал по этой проблеме. Из тех людей, у которых была определена точ­ная или вероятная аномалия в развитии, — сюда относят­ся психопатические личности, люди с физическими от­клонениями и пациенты с повреждением мозга, — 7 в дальнейшем развивались успешно, в 37 случаях результа­ты были неблагоприятными. Несмотря на убедительность данных, дополнительные материалы этого исследования свидетельствуют, насколько тонкой может быть граница между нормой и патологией. Из 9 случаев с явными пси-хотическими симптомами или психотическими характеристиками все нормально реагировали на лечение. Из 17, отнесенных к выраженным или “острым” невротикам, в 15 случаях последствия были благоприятны и лишь у 2 — неблагоприятные. Соответствующую интерпретацию этих, казалось бы, противоречивых данных, без сомнения, мы должны ожидать от последующих исследований. Впол­не возможно, что органическая неустойчивость более характерна для первой группы, чем для второй и третьей, но полученной информации недостаточно для объясне­ния.

Дополнительные свидетельства поступили на основе более позднего исследования, проведенного под руковод­ством автора в Воспитательном центре в Рочестере. Эта работа связана с анализом последствий терапии на мате­риале уже упоминавшихся нами двухсот случаев ('Bonnet С.С. and Rogers C.R. “The Clinical Significance of Problem Syndromes”, American journal of Orthopsychiatry, vol. 2 (April, 1941), pp.222-229.). Пыта­ясь оценить значение различных видов синдромов и сим­птомов, мы тщательно классифицировали имеющиеся у детей проблемы. Было установлено, что в случае с гипе­рактивностью велика вероятность неблагоприятного исхода лечения. В исследовании эта категория определялась как “гиперактивность — нервозность”. Она включает типы поведения, в основе своей физиологически детер­минированные, но установить точный медицинский ди­агноз которых не всегда возможно. Чрезмерная актив­ность и беспокойство, нервозная манера, тики, беспоря­дочное и неконтролируемое поведение — вот некоторые из симптомов, характеризующих данную категорию. Де­тям, у которых были выявлены подобные отклонения, в большей степени были присущи и другие разного рода серьезные проблемы, связанные с поведением или установками. Таким случаям сопутствовало в меньшей степе­ни удачное лечение, в том числе и психотерапия. Любо­пытно, что после двухлетней терапии гиперактивность часто исчезала сама по себе, но почти у двух третей груп­пы оставались проблемы того или иного рода. Несмотря на то, что категории в данном исследовании вовсе не иден­тичны параметрам, рассматриваемым в работах Хили и Броннера, в этих двух исследованиях можно найти инте­ресные параллели. Это подтверждает важность данного фактора психической неустойчивости, если его можно соответствующим образом выделить.


Критерии психотерапии


Обозначив различные моменты и вопросы, которые консультант должен иметь в виду во время первых кон­тактов с клиентами, мы можем попытаться более четко определить их, сформулировав в виде критериев. В трех последующих разделах мы постарались установить эти критерии. Они определяют, насколько предпочтительно прямое консультирование или психотерапия в том или ином случае. Следует подчеркнуть, что одним из основа­ний для их более четкой и подробной формулировки по­служило стремление определить способ их модификации и верификации посредством эксперимента.


Основные условия, при которых возможна психотерапия или консультирование. На основании данных, о которых шла речь в начале этой главы, представляется, что пря­мое консультативное лечение индивида, включающее пла­нируемые и продолжающиеся сеансы, рекомендуется ис­пользовать при наличии всех нижеперечисленных усло­вий:


1. Индивид испытывает определенное напряжение, возникающее вследствие противоречивых внутренних стремлений или в результате конфликта между соци­альными требованиями и требованиями внешней среды, с одной стороны, и индивидуальными потребностями — с другой. Порождаемое этим напряжение сильнее стрес­са, возникающего у индивида в процессе выражения им собственных переживаний, касающихся своей проблемы.

2. Индивид обладает определенной способностью справляться со своими жизненными трудностями. Он обладает адекватной устойчивостью и достаточными воз­можностями для того, чтобы контролировать свою ситу­ацию. Обстоятельства, с которыми ему приходится стал­киваться, не настолько неблагополучны и неизменны, чтобы он не смог при желании контролировать или изме­нить их.

3. У индивида есть возможность выразить свои проти­воречивые эмоции во время запланированных бесед с кон­сультантом.

4. Он способен выражать это напряжение и конфликты вербально либо иными средствами. Осознанная потреб­ность в помощи предпочтительна, но не необходима.

5. Он в достаточной степени независим эмоциональ­но, а также физически от непосредственного семейного контроля.

6. Он не страдает от чрезмерной неустойчивости, осо­бенно органического происхождения.

7. Он обладает достаточным интеллектом — средним или высоким, — чтобы справиться со своей жизненной ситуацией.

8. Подходит по возрастному критерию — достаточно взрослый для независимых поступков и достаточно мо­лодой, чтобы сохранить некоторую гибкость при адапта­ции. Хронологически это можно определить как возраст от 10 до 60 лет.


Необходимые условия для совместной прямой терапии ребенка и родителей. Вполне понятно, что факторы, гово­рящие в пользу раздельного проведения терапевтических сеансов с ребенком и взрослым, чем-то схожи, хотя и не абсолютно идентичны тем факторам, которые подтверж­дают целесообразность применения прямой терапии к отдельному индивиду. Предлагаем набор этих критериев, обращая особое внимание на те пункты, по которым име­ется определенное расхождение.

Разными консультантами прямая терапия ребенка и его родителей рекомендуется при наличии следующих условий:

1. Проблема ребенка главным образом коренится в детско-родительских отношениях.

2,3. Ребенок эмоцио­нально или территориально все еще зависим от семьи.

4,5. Либо родитель, либо ребенок (почти всегда первый) чув­ствует потребность в помощи, что дает возможность ра­ботать с ситуацией.

6,7. Взрослый относительно доступен для лечения. Это означает, что:

8. а) он испытывает удов­летворение не только от взаимодействий типа родитель — ребенок, но и в социальной сфере или в браке, либо в связи с его личными достижениями; б) он достаточно устойчив; в) он обладает средним или выше среднего уровнем ин­теллектуального развития; г) он достаточно молод, чтобы проявить гибкость при адаптации.

9. Ребенок более или менее доступен для лечения. Это означает, что:

10. а) он не имеет отклонений органического происхождения; б) он имеет средний или выше среднего уровень интеллек­туального развития; в) он достаточно большой, чтобы выражать свои эмоции с помощью игры или какими-то иными способами (обычно это соответствует возрасту от 4 лет и выше).


Необходимые условия, при которых целесообразно ис­пользовать непрямое воздействие или “средовой” подход. Нам необходимо четко представлять себе не только те факторы, которые свидетельствуют о том, что в том или ином конкретном случае рекомендуется использовать метод консультирования, но также и те критерии, кото­рые говорят в пользу непрямого воздействия. Далее мы попытаемся перечислить все эти критерии. В отличие от предыдущих двух перечней, наличие только одного из этих условий уже является достаточным основанием для того, чтобы сосредоточить внимание именно на этом методе.

1. Компонентные факторы, характеризующие ситуа­цию индивидуального приспособления, настолько неблагоприятны, что, даже изменив свои установки и достиг­нув инсайта, индивид не в силах с ними справиться. Дес­труктивный опыт отношений внутри семьи или другой социальной группы или негативное в целом окружение в дополнение к его собственным неадекватным физичес­ким или каким-либо другим особенностям будут крайне отрицательно влиять на развитие способности к приспо­соблению до тех пор, пока не будет изменена окружаю­щая среда.

2,3. Индивид недоступен для консультирова­ния в том смысле, что не удается обнаружить какие-либо средства, с помощью которых он мог бы выразить свои эмоции и проблемы. (Примером может служить глубоко погруженный в себя индивид на начальной стадии ши­зофрении, который не может выразить свои совершенно явные противоречивые установки.)

4,5. Эффективное воздействие на окружающую среду проще и эффективнее, чем прямая терапия. Это условие, видимо, является оп­ределяющим, только когда порождающая проблему си­туация почти полностью относится к влиянию среды, — неадекватная школьная программа, неблагоприятное ме­сто проживания, нетерпимый и некомпетентный воспи­татель или какой-то иной фактор внешней среды, кото­рый порождает проблему.

6,7. Индивид слишком молод или слишком стар, недостаточно развит интеллектуаль­но, слишком нестабилен для прямого метода терапии. (Смотри предыдущие разделы для более точной инфор­мации об этих условиях.)

8. Видимо, имеет смысл про­комментировать сформулированные в обобщенном виде критерии. Очевидно, они не должны применяться всле­пую или механически. Они нужны как повод к размыш­лению, а не как замена ему. Они не охватывают все воз­можные ситуации. Например, они предназначены помочь определить первичный ракурс лечения, но не претенду­ют на то, чтобы указывать дальнейшее направление. Так, консультирование может быть назначено как вспомога­тельная мера, тогда как основное внимание будет сосредоточено на изменении факторов внешней среды, или, наоборот, какой-то косвенный метод лечения может ис­пользоваться, несмотря на то, что все надежды возлага­ются на психотерапию. Короче говоря, эти критерии предназначены скорее для прояснения ситуации, для раз­мышления о решениях, принятых на иных основаниях.

Легко заметить, что при помощи указанных критери­ев некоторые группы пациентов будут рассматриваться как подходящие или неподходящие для консультативно­го лечения. Так, студенты с трудностями приспособления, обучающиеся в колледже, как правило, являются подхо­дящими кандидатами для консультирования, поскольку в большинстве случаев они способны изменить некото­рые аспекты своего существования. Они почти всегда со­ответствуют по возрасту и уровню интеллекта и обладают по крайней мере минимальной устойчивостью и частич­но свободны от контроля со стороны семьи. В целом дан­ные утверждения применимы также к тем индивидам, у которых возникают проблемы приспособления в сфере семейных отношений. С другой стороны, психотик, на начальной стадии заболевания начинающий терять кон­такт с реальностью, зачастую не способен воспринимать терапевтическую помощь либо потому, что он настолько отчужден, что не в состоянии выразить свое напряжение или внутренний конфликт; либо потому, что он уже не обладает достаточной устойчивостью, чтобы контролиро­вать свою жизненную ситуацию. Умственно неполноцен­ные индивиды также плохо поддаются консультирова­нию, потому что не подходят по четвертому критерию. Не подходит описанный тип консультирования и для хоро­шо приспособленного индивида, не ощущающего ника­кого дискомфорта в плане жизненного приспособления.

Этот факт иногда упускается при разработке программ стационарного консультирования, когда предполагается, что опыт консультирования необходим каждому. Нет, кон­сультирование — это процесс, который в первую очередь адресован тем, кто страдает от определенного психическо­го напряжения и психологической неприспособленности.

Этот комментарий был дан с целью уточнения того факта, что индивиды отличаются по степени соответствия предложенным выше критериям. Однако должно быть понятно, что всегда существуют исключения из правил и что в каждом отдельном случае плохого приспособления требуется тщательное и всестороннее рассмотрение про­блемы, чтобы определить, целесообразно ли использовать технику консультирования или же стоит попробовать ка­кой-то иной метод.


Какова роль анамнеза?


Некоторые читатели сочтут странным тот факт, что мы обсуждаем различные условия, влияющие на выбор ме­тода лечения и задающие направление терапии, не рас­сматривая при этом предысторию случая, как раз на базе которой (как предполагается) принимаются решения. Мы сознательно опустили этот момент, но, прежде чем окон­чательно расстаться с этой темой, дадим некоторые по­яснения.

По сути, подробное изучение места и роли, которое занимает анамнез в современной клинической практике и консультативной работе, абсолютно не обязательно. То, что этот вопрос частично утратил свое прежнее значе­ние, — очевидно, но его настоящий статус еще менее ясен. Давайте бегло проанализируем ситуацию, поскольку это имеет отношение к нашему обсуждению.

Полный анамнез, содержащий огромное количество материала относительно развития индивида и его устано­вок со всеобъемлющей картиной его социального бытия и культурных факторов, влияющих на него, чрезвычайно важен для полной диагностики. Не будем заблуждаться на этот счет. Для полного и глубокого понимания важней­ших жизненных стимулов и паттернов подробный анам­нез случая является для нас лучшим средством.

Но очевидно то, что временами сбор соответствующей информации о болезни определенным образом затрудняет процесс лечения. Соответственно, мы иногда сталкива­емся с необходимостью весьма нежелательного выбора: либо иметь четкую и детальную диагностическую карти­ну, либо стараться помочь индивиду прогрессировать в решении собственных проблем.

Каким же образом возникает такая дилемма? Когда консультант следует установке на получение подробной информации о клиенте, то последний не мо­жет избавиться от ощущения, что ответственность за ре­шение его проблем постепенно перекладывается на кон­сультанта. Когда консультант говорит: “Я бы хотел, что­бы вы рассказали мне о себе и о ваших проблемах, о ва­шем прошлом, образовании, болезнях, о вашей семье и социальном окружении”, он обязательно подразумевает следующее: “И тогда я смогу рассказать вам, как решить ваши проблемы”. Если в качестве основного метода воз­действия был выбран “средовой подход”, то это не вредит клиенту. Фактически, это может помочь ему почувство­вать себя более готовым к принятию некоторых измене­ний в окружающей обстановке, поскольку они основы­ваются на реальном знании. Если, однако, пациенту пред­стоит консультирование или психотерапия, то этот набор сведений только затруднит лечение. Клиент в ответ на простой тактичный вопрос консультанта рассказывает все, что он может рассказать о себе. В свою очередь, он ожидает получить подробное решение всех своих проблем. Любая попытка заставить его взять на себя ответствен­ность за свою собственную ситуацию, постараться найти какой-то реальный и посильный способ приспособить­ся, обязательно будет восприниматься как умышленный отказ со стороны консультанта предоставить ему правиль­ные ответы. Для консультанта намного проще работать по такому методу лечения, который будет способствовать независимости клиента и направит его по пути большей зрелости, если при этом не было специальной встречи по изучению прошлого опыта пациентов.

По этой причине приведенные критерии относятся, главным образом, к элементам, не требующим в своей оценке подробнейшей информации о прошлом пациен­та. В большинстве случаев уже на первом сеансе можно сделать предварительное заключение по всем пунктам, определяющим выбор консультирования в качестве ос­новного метода лечения. Степень эмоционального напря­жения почти всегда можно классифицировать при близ­ком наблюдении. Является ли напряжение клиента дос­таточным, чтобы превзойти по силе дистресс, вызванный процессом обсуждения и раскрытия его проблем, — воп­рос более тонкий, и часто исчерпывающий ответ на него можно получить уже в процессе работы. Есть ли возмож­ность консультативных встреч, является ли клиент отно­сительно независимым от своей семьи — все это обычно понятно уже после первого контакта с пациентом. Точно так же вопросы, относящиеся к возрасту, интеллекту и устойчивости, достаточно легко решаются консультантом просто на основе наблюдения. Чтобы понять, насколько индивид способен выражать тем или иным способом свои проблемы, иногда может понадобиться несколько встреч, а иногда это становится ясно с самого начала. Вопрос о том, обладает ли клиент определенной способностью уп­равлять своей ситуацией или как-то изменить ее, — са­мый серьезный. Во многих случаях ответ достаточно од­нозначен. Обычный взрослый, ученик средней школы или студент колледжа почти всегда в состоянии успешно спра­виться с ситуацией приспособления к жизни. Однако дело осложняется, если речь идет об индивидах, имеющих про­блемы, связанные с их собственной неадекватностью или неблагоприятными окружающими обстоятельствами. В таких случаях разумно провести диагностическое иссле­дование, прежде чем принимать решение о наиболее пред­почтительном методе. В подобной ситуации начинать терапию, не установив точного диагноза, означает еще глуб­же ввергнуть человека в состояние полной безнадежнос­ти, при этом его собственные недостатки станут еще бо­лее заметны и ужасны для него после достижения им инсайта. Таким образом, даже несмотря на то, что процесс установления диагноза может отчасти повредить консуль­тированию, в данном случае он просто необходим.

Мы можем подвести итог, сказав, что в большинстве случаев консультирование может начинаться сразу, при первой встрече, без диагностического обследования, и что эта процедура полностью оправдана, если консультант точно реагирует на все нюансы происходящего по мере их проявления во время контакта. В других случаях, преж­де чем выбрать тот или иной метод лечения, может по­требоваться исчерпывающий анализ ситуации. Необхо­димо всегда четко осознавать, что главное — это зрелое развитие клиента, и при выборе средств в клинической работе нужно всегда иметь это в виду. Если консультант подробно изучает предысторию болезни, то это должно быть методом, посредством которого он с наибольшей вероятностью сможет помочь человеку достичь нормаль­ной приспособленности к условиям жизни. Если же он отказывается от такой предварительной работы, то по той же самой причине — в этом случае он может без труда до­биться нужного развития клиента, сразу начав лечение, избегая неутешительных обстоятельств, сопутствующих анализу предыстории данного случая.

Вот, в достаточно грубом виде, суть обсуждаемой нами темы. На самом деле вопрос не в том, имеет ли консуль­тант полную информацию о клиенте или он будет игно­рировать ее. Вопрос в том, ставит ли он сбор информа­ции во главу угла. Гораздо вероятнее, что в процессе на­стоящего консультирования, а не при формальном сборе материала для анамнеза индивид гораздо полнее раскры­вает истинную динамику переживаний, обнаруживает основные паттерны поведения. Таким образом, консультант постепенно узнает о последовательности глубинных событий, даже несмотря на пробелы в представлениях о поверхностных, внешних событиях жизни клиента.


Заключение


Приходит ли клиент по собственному желанию или его направляют — консультант должен обязательно начать с того, чтобы выработать с самой первой встречи четкое представление о том, какой метод будет наиболее опти­мальным в этом конкретном случае. Если мы тщательно проанализируем этот вопрос, то придем к выводу, что мож­но сформулировать четкие критерии, на основе которых возможно осуществить более продуманный и обоснован­ный выбор. Часто решение приходит уже на первой встре­че с клиентом, и уже не требуется полного диагностиро­вания или подробнейшего рассмотрения всего предше­ствующего опыта клиента. В этой главе мы обсудили кри­терии, которые соответствуют выбору консультирования в качестве наилучшего метода, критерии использования терапии отдельно для взрослого и для ребенка, и те об­стоятельства, при которых противопоказана прямая те­рапия, а основное внимание должно быть сосредоточено на изменении окружающей среды пациента.


Глава 4

Создание атмосферы терапевтических взаимоотношений


Часто начатое с лучшими намерениями консультирова­ние не приносит результата, потому что не были установ­лены соответствующие терапевтические отношения. По­рой консультанты и терапевты не имеют четкого представ­ления о тех отношениях, которые должны иметь место в процессе работы, и, как следствие этого, их терапевти­ческие усилия размыты и неопределенны — как по про­цессу, так и по результату. Гораздо больше должно быть уделено внимания установлению тонкой взаимосвязи, которая возникает между терапевтом и клиентом, кон­сультантом и консультируемым.


Консультирование как уникальное взаимодействие


Видимо, лучше всего начать обсуждение этой темы с определения того, чем же не являются терапевтические взаимоотношения. Сделаем ряд утверждений от против­ного с точки зрения идеального представления о терапев­тическом контакте. Терапевтические отношения не явля­ются, к примеру, отношениями между родителем и ребен­ком, с их глубокими эмоциональными связями, которые характеризуются зависимостью, с одной стороны, и при­нятием авторитарных и ответственных ролей — с другой. Родительские узы имеют оттенок постоянной и абсолют- ной преданности, что никоим образом не является час­тью нормальных терапевтических отношений.

Терапевтические взаимоотношения — также и не дру­жеские отношения, главная черта которых — полная вза­имность, взаимопонимание, стремление как получать, так и отдавать что-то другому. Консультирование — это и не типичные взаимодействия учителя и ученика с их деле­нием на руководителя и подчиненного, с изначальной установкой: один должен учить, а другой — учиться, с ак­центом исключительно на интеллектуальные усилия. Это не та терапия, которая базируется на взаимосвязи врача и больного, где существует экспертная диагностика и директивные указания со стороны врача, смиренное при­нятие и подчинение со стороны клиента. Этот список можно продолжать. Например, отношения во время кон­сультирования — это не отношения между коллегами, хотя какие-то элементы подобных отношений присут­ствуют. Консультант и консультируемый — это ни вождь и его последователь, ни священник и прихожанин. Ина­че говоря, терапевтические отношения представляют со­бой специфические социальные связи, отличающиеся от любых других, которые до этого устанавливал человек. Нередко на первых встречах он довольно продолжитель­ное время пытается понять этот ни на что не похожий тип человеческих взаимоотношений. Консультант, в свою оче­редь, должен осознавать это, если он намерен эффективно управлять ситуацией.

Несмотря на то, что терапевтические взаимоотноше­ния были только что описаны как отличающиеся от боль­шинства обычных жизненных связей, это не значит, что консультирование в том виде, в каком оно существует в реальности, предполагает только такое определение. Иногда случайно, иногда намеренно терапевты и консультанты в своем поведении с клиентом обращаются к од­ной из этих привычных форм. Возможно, во фрейдовс­ком психоанализе наиболее последовательно проводится установка, суть которой в том, что аналитик принимает на себя роль родителя. Один из авторов говорит о подоб­ном аналитике так: “Он неизбежно становится замените­лем одного из реальных родителей. Таким образом он ста­новится родителем или отцом-исповедником, которому действительно можно все рассказать без страха быть на­казанным или обвиненным в чем-то, отцом, который пой­мет и не проявит никакого удивления или чрезмерного негодования даже в отношении тех эмоционально значи­мых вещей, о которых никогда не говорят вслух” (Brown J. F. “Psychodynamics of Abnormal Behavior”, p. 290. New Yoric: McGraw. НИ Book Company, 1940.). Позже мы могли бы обсудить, является ли исполнение роли ро­дителя одним из элементов психоанализа, в силу которых этот метод представляет собой невыносимо длительную процедуру.

Многие консультанты совершенно определенно наме­рены играть роль учителя, в то время как другие делают упор на то, что они являются друзьями своих консульти­руемых. В действительности любые типичные взаимодей­ствия, которые существуют в реальной жизни, могут быть взяты за основу в терапевтических взаимоотношениях. Подобные примеры, однако, не могут служить образцом для идеальной модели психотерапии.


Основные аспекты терапевтических взаимоотношений


Перечислив то, чем не являются терапевтические от­ношения, как мы теперь можем определить, чем же они являются на самом деле? Представляется, что можно на­звать по крайней мере четыре явных свойства, характеризующих наиболее благоприятную атмосферу консуль­тирования. Приведем описание этих свойств в терминах той конкретной ситуации, которую пытается создать кон­сультант.

Во-первых, это теплота и отзывчивость со стороны консультанта, которые делают возможным установление раппорта, постепенно перерастающего в более глубокую эмоциональную взаимосвязь. С точки зрения консультан­та, это четко контролируемые отношения, где аффектив­ная связь имеет определенные границы. Это выражается в неподдельном интересе к клиенту и принятии его как личности. Консультант откровенно признает, что он до некоторой степени эмоционально вовлечен в отношения. Он не претендует на положение сверхчеловека, он может быть выше этого вовлечения. Он достаточно чувствите­лен к потребностям клиента, но тем не менее способен контролировать собственную идентификацию, чтобы иметь возможность как можно лучше поддержать челове­ка, которому оказывает помощь. В то же время он избега­ет позиции, которая выражается следующим высказыва­нием одного из психоаналитиков: “Пациент становится эмоционально связанным с аналитиком, а аналитик ста­рается рассматривать пациента с минимальным количе­ством эмоций. Аналитик должен казаться психологичес­ки сильным, очень сильным, но очень хорошо понимать человеческую слабость”. Хороший консультант призна­ет, что только что описанная установка сделает из него безнадежного формалиста. Гораздо лучше откровенно от­давать себе отчет в том, что ты в какой-то степени эмоци­онально вовлечен во взаимодействия, но эта включен­ность должна строго ограничиваться для пользы самого пациента. Таким образом, необходимо избегать другой крайности, которую можно проиллюстрировать на при­мере первой терапевтической беседы с восьмилетней девочкой, которую бросила ее мать.

Посреди довольно бесцельной и замедляющей ход терапии игры, которой была увлечена девочка, консультант спррсил:

“Эстер, ты не хочешь кое-что узнать?” Эстер проявила не­которую заинтересованность, и консультант сказал: “Ты мне нравишься”. Эстер, казалось, была довольна этим. Она выглянула из окна, заметила нескольких человек, прохажива­ющихся в отдалении, и сказала: “Знаете, где работает мой дядя?”

Здесь консультант пытается воздействовать на ребен­ка, установив с ней аффективную связь, для которой под­росток еще не готов, из чего, по всей видимости, ничего хорошего не может получиться (Поддерживающая терапия, в ходе которой терапевт становится ради любых практических целей матерью, отцом, дядей или тетей ре­бенка, возможна, и, если в нее можно погрузиться в рамках, установ­ленных на это время обязательств, она может быть вполне успешной. См. статью Axelrode по этой теме.). Более разумно было бы, избегая излишнего отчуждения или чрезмерной участли­вости, устанавливать такие взаимоотношения, которые характеризуются теплотой, интересом, ответственностью, а также ясно и четко очерченной эмоциональной привя­занностью. Мы чуть позже поговорим о тех способах, ко­торые позволяют вводить подобные ограничения в ситу­ации интервью.

Вторая особенность терапевтического взаимодей­ствия — предоставление достаточной свободы выражения чувств. Вследствие принятия консультантом высказыва­ний клиента, полного отсутствия любых морализаторских и оценочных суждений, всепонимающего отношения, которое пронизывает всю беседу, клиент приходит к осоз­нанию того, что все его чувства и отношения могут быть выражены. Никакое отношение не будет слишком агрес­сивным, никакое чувство — провинностью: все может быть привнесено в эти взаимоотношения. Ненависть к отцу, внутренний конфликт по поводу сексуальных зап­ретов, угрызения по поводу совершенного в прошлом, нежелание обращаться за помощью, антагонизм и него­дование по отношению к терапевту — все имеет право на выражение. В этом смысле терапевтическое взаимодей­ствие заметно отличается от любых взаимоотношений в реальной жизни. Оно представляет собой ситуацию, в которой клиент может принести настолько быстро, на­сколько позволяет ему его сопротивление выразить, все запретные импульсы и скрытые установки, осложняющие его жизнь.

Несмотря на существующую полную свободу выраже­ния эмоций, терапевтическая беседа развивается в опре­деленных рамках, что придает ей структуру, которую кли­ент может использовать, делая открытия внутри себя. Эти ограничения — третий и очень важный аспект ситуации консультирования. Рассмотрим, например, проблему вре­мени. Клиент свободен в том смысле, что может прийти на назначенный прием, а может — не прийти, может явиться вовремя или опоздать, может убивать целый час на пустую болтовню, дабы избежать своих реальных проблем или использовать время конструктивно. Однако су­ществует определенное ограничение в связи с тем, что он не может руководить консультантом и занимать больше положенного времени, несмотря ни на какие отговорки. Нередко консультируемый ждет до последней минуты от­веденного на консультацию времени, чтобы поднять наконец жизненно важный вопрос, обсуждение которого, естественно, требует большого количества времени. Ребенок в этом смысле более прямолинеен и сразу же зая­вит, что он останется на два часа вместо одного. Однако более благоразумен тот консультант, который придержи­вается четко установленных временных рамок. Клиент может извлечь гораздо большую пользу из хорошо орга­низованной ситуации. Есть также и другие ограничения. При работе с маленьким ребенком в ситуации игровой терапии подразумевается полная свобода выражения лю­бых чувств, но вводятся и определенные значительные нормы поведения. Он может крушить глиняные фигур­ки, ломать куклы, кричать, брызгаться водой, но ему не позволяется ни бить окна, ни выносить свою деструктив­ную активность за пределы кабинета, в холл или другие кабинеты. Он может разорвать на куски игрушечную модель терапевта, но не может нападать непосредственно на него. Короче говоря, человеку предоставляется максимум свободы, чтобы выражать свои чувства и узнать самого себя. Но запрещается наносить вред другим, переводя все свои импульсы в действие. Часто довольно забавно на­блюдать за ребенком, открывающим для себя все сторо­ны терапевтической ситуации, который обнаруживает, где находятся пределы дозволенного. Мы совершим большую ошибку, если предположим, что эти ограничения явля­ются препятствием для терапии. Они являются и для ре­бенка, и для взрослого одним из существенных элемен­тов, которые превращают терапевтическую ситуацию в микрокосм, где клиент может обнаружить все базовые аспекты, характеризующие жизнь в целом, встретиться с ними открыто и приспособиться к ним.

Четвертой характеристикой терапевтической ситуации является ее свобода от любого давления или принужде­ния. Опытный консультант воздерживается от внесения в терапевтические ситуации своих собственных желаний, собственных реакций или предубеждений. Сеанс — это время клиента, а не консультанта. Совет, предложение, давление по поводу следования одному способу поведе­ния в противовес другому — все это за пределами тера­певтической ситуации. Как мы увидим в дальнейшем, это не просто тотальный запрет, грубый отказ от влияния на человека. Это благоприятная почва для личностного рос­та и развития, для сознательного выбора и для самостоя­тельной интеграции клиента. Эта почва, на которой мо­жет что-то вырасти. Без сомнения, эта четвертая характе­ристика крайне отличает терапевтические отношения от обычных, повседневных отношений в семье, школе или на работе.

Мы говорим об этих отношениях в свете того, как их видит консультант и как он пытается поддерживать их в процессе терапии. Что касается клиента, то, несмотря на то, что он может осознавать все эти элементы взаимодействия, его реакция на атмосферу полной свободы распро­страняется от полного морального одобрения до крайне­го неприятия. Он обнаруживает, что здесь ему не нужны его привычные психологические защиты для оправдания своего поведения. Он не находит ни обвинений, ни сла­щавой снисходительности или оценки. Он обнаружива­ет, что консультант не намерен ни оказывать ему слиш­ком сильную поддержку, ни проявлять явный антагонизм. Таким образом, клиент может, часто — впервые в жизни, быть подлинным, быть самим собой, отбрасывая свои за­щитные механизмы и сверхкомпенсации, которые дава­ли ему возможность взаимодействовать со всем миром. В условиях терапевтических отношений человек может оце­нивать свои побуждения и свои поступки, свои конфлик­ты и выборы, прошлые модели поведения и ныне суще­ствующие проблемы гораздо объективнее, потому что, с одной стороны, он свободен от необходимости защищать себя от возможных атак и, с другой стороны, он сам пре­дохранен от слишком довлеющей зависимости. То, что индивид действительно реагирует на указанные элемен­ты терапевтической ситуации, станет очевидно при об­суждении завершающих фаз терапии, во время которых консультируемый часто возлагает тот ход событий, в ко­тором атмосфера консультирования стала для него совер­шенно уникальным опытом.


Структурирование терапевтического отношения на практике


Так как терапевтическое взаимодействие явно отлича­ется от всех других, закономерен вопрос: каким образом клиент знакомится с его структурой и начинает осознавать его основные особенности. В некоторой степени структу­ра ситуации определяется тем, чего не происходит. Нет морализаторства, не оказывается давление, чтобы следо­вать какому-то определенному направлению действий. Другие особенности, такие, как отзывчивость консультанта, в большей мере непосредственно переживаются кли­ентом, нежели вербализуются. Однако консультант часто ускоряет процесс выстраивания ситуации, тем или иным способом определяя ее для клиента. Хотя исследования в области терапии находятся только на начальном этапе, уже существуют некоторые данные, свидетельствующие о том, что это структурирование может быть описано. Портер (Porter Т. Н. “The Development and Evaluation of a Measure of Counseling Interview Procedures*. Columbus, Ohio: Ohio State University, 1941 (неопубликованные материалы).), разрабатывая средства измерения процедуры терапевтичес­кой беседы, анализировал роль, занимаемую консультан­том, с помощью аудио-(фонографических) записей девят­надцати интервью. Он разделил различные процедуры кон­сультирования на определяющие ситуацию беседы, выяв­ляющие и развивающие проблемную ситуацию, способ­ствующие достижению инсайта и понимания и стимули­рующие активность клиента. На основе этих данных инте­ресно отметить, что если сгруппировать беседы в зависи­мости от их очередности в серии, то обнаруживаются су­щественные различия между этими группами по степени определенности ситуации в каждом из этих случаев. При первых беседах в среднем более шести утверждений кон­сультанта в течение сеанса имели отношение к определе­нию взаимоотношений. Среди промежуточных встреч (чет­вертая, пятая и шестая) в среднем хотя бы одно замечание консультанта выполняло подобную функцию. На заверша­ющем этапе практически полностью отсутствуют утверж­дения подобного рода.

Льюис (Из неопубликованного исследования Вирджинии Льюис (см. главу 2 для более подробного ознакомления).) в своем весьма детальном анализе высказыва­ний консультанта и консультируемого, проведенном по результатам работы с шестью клиентами, обнаружила те же самые особенности. На первом этапе терапевтических контактов (процедура измерения позволила сравнить случаи между собой) значительное количество материала свя­зано с объяснением роли консультанта. На последующих этапах наблюдается тенденция к снятию этой темы.

Ситуация консультирования студентов. Приведем неко­торые примеры, позволяющие проиллюстрировать разно­образные приемы, посредством которых уникальные чер­ты терапевтических взаимоотношений четко определяют­ся в ситуации беседы, так что консультируемый может использовать их по собственному усмотрению.

Пол, студент, запись беседы с которым мы цитирова­ли в предыдущей главе, страдал от различного рода стра­хов и напряжений. Он становился очень напряженным в любом социальном контакте, боялся выступать перед аудиторией и в целом чувствовал некий дискомфорт. На первой встрече он рассказал об этих проблемах, и беседа продолжалась следующим образом (запись фонограммы).


К. Итак, ты надеешься что сможешь получить некото­рую помощь, которая позволила бы тебе избавиться от это­го напряжения?

С. Да, мне это необходимо, потому что иначе я буду пол­ным неудачником. Да, и я могу также сказать, что мои ро­дители, думаю, во многом испытывают то же самое. Напри­мер, я... на мой взгляд, они крайне необщительны. Это мое мнение. И я, я, ну, мне действительно не нравится — не нра­вилась эта идея. Это отразилось — я не знаю, мне кажется, что это повлияло на мой комплекс неполноценности... я полагаю также, что ситуация ухудшилась, потому что мои родственники не отходили от меня, пока я учился в школе.

К. Ты чувствуешь, что оба этих фактора препятствовали твоему социальному развитию, да?

С Да, определенно.

К. И ты ощущаешь, как я понимаю, что это больше все­го беспокоит тебя в ситуациях общения?

С. Да, это случается всегда, когда я нахожусь с людьми.

К. Тебя бы ничего не беспокоило, если бы ты был от­шельником?

С. (Смеется.) Нет, но я не хочу им быть.

К. Понятно. (Пауза.)

К, Хорошо, теперь давай немного поговорим о том, ка­ким образом ты, будем надеется, сможешь получить здесь помощь. Я думаю, что если ты способен осознавать свою проблему и подробно рассказывать о ней, с учетом всевоз­можных деталей и прочего, то тогда здесь, между нами, мы скорее всего смогли бы найти некоторые способы выхода из сложившегося положения. Но дело в том, что и я не тот человек, и проблема твоя не такова, чтобы можно было бы просто сказать тебе: “Итак, теперь делай вот так и так — и все будет в порядке”.

С. Да, теперь я понимаю — это очень глубокая пробле­ма.

К. Это вопрос исключительно твоей работы над ней и той помощи, которую я могу тебе предложить...

С. М-м.

К. Поэтому я думаю, было бы хорошо, если бы ты про­сто побольше рассказал о своей проблеме, почему она тебя так беспокоит в настоящее время или почему сейчас стало хуже, чем несколько месяцев назад.


Чтобы понять, что происходит в этой беседе для опре­деления специфики терапевтических отношений, в пер­вую очередь нужно отметить, что пауза наступает в очень важном месте. Студент вкратце изложил свою проблему, и она была принята. Потом он ждет действий со стороны консультанта — совета, дополнительных вопросов или еще чего-то, что указывало бы на то, что консультант при­нял на себя ответственность за разрешение его пробле­мы. Это в крайней степени распространенная установка среди тех, кто обращается за психотерапевтической по­мощью. Именно в этом месте консультант дает краткое и неполное объяснение ситуации консультирования, пре­доставляя возможность самому студенту нести ответствен­ность за свои поступки, но тем не менее дает понять, что это совместная работа, напоминая о том, что проблема не будет решена за него, но предлагая ему путь решения. Любому, кто имел дело с людьми, которых беспокоит их собственная неприспособленность, должно быть ясно, что такое краткое объяснение не будет воспринято чело­веком в полной мере. Но, несмотря на это, оно помогает заложить основу для понимания, которое усиливается за счет того, что действия консультанта не расходятся с его словами.

Терапия с родителями. При контактах с родителями, которые обращаются за помощью ради своих детей, про­блема определения терапевтических отношений иногда оказывается куда сложнее, чем это описывалось выше. Фокусируя свою жалобу на ребенке, родители защищают самих себя от критики настолько, что обычно отвергают факт, что они тоже вовлечены в ситуацию или нуждаются в некоторой помощи. Это один из моментов, который требует особого такта вместе с глубоким пониманием того, что должна предложить терапия. Терапия может помочь только тому человеку, который находится в терапевтичес­кой ситуации. Нет никаких волшебных путей для оказа­ния помощи. Поэтому, вероятно, имеет смысл посодей­ствовать клиенту в установлении его отношений с ребен­ком, работодателем, супругой (супругом), но не может быть и речи о прямом, непосредственном воздействии или помощи этим третьим лицам. Соответственно, задавая ситуацию консультирования для родителей, необходимо постепенно подводить их к пониманию того, что помощь, которая может быть оказана, прежде всего нужна им са­мим и касается их взаимоотношений с собственными детьми. Такое определение ситуации не может быть дос­тигнуто моментально или посредством какого-то одного замечания, но это необходимо подробно объяснять, дабы консультирование имело успех. Мы уже приводили при­меры того, как взаимоотношения определились на вер­бальном уровне (см. главу 2). Возьмем еще один случай: женщина обратилась в клинику по поводу проблем в отношениях с ее четырехлетней дочерью. Она, рассказывая об упрямстве и негативизме ребенка, описывает картину настоящей борьбы, которую сама называет “войной с утра до вечера”.


С. (терапевт) отметила, что, судя по описанию, которое мать — миссис Дж. — дала своей дочери Пэтти, у них, по-видимому, существуют какие-то проблемы. Миссис Дж. подтвердила это и сказала, что, как бы там ни было, нужно что-то предпринимать. С. согласилась, говоря: “Но, возмож­но, что в большей степени предпринимать что-то придется именно вам. Как вы обычно заставляете Пэтти, например, идти спать или делать что-нибудь еще?” Миссис Дж. сказа­ла, что обычно она подкупает ее, потому что никакие дру­гие средства не помогают. С. стала рассказывать ей, что дети и их матери приходят сюда, чтобы встретиться с терапевта­ми: ребенок — с одним, а родитель — с другим — и вместе поработать над общей проблемой, которую им не удалось решить в одиночку. И никогда не известно, что именно мо­жет быть сделано, поскольку существует множество вари­антов для каждого конкретного случая. Однако заранее мож­но определить, что значительная доля работы ляжет на пле­чи матери и будет связана с ее действиями по отношению к поведению ребенка в домашних условиях. Миссис Дж. со­гласилась с этим и сказала, что это именно то, чего она ожидала, она знала, что ей просто надо что-то предпринять. Она даже не может навестить своих родных, поскольку у нее та­кой плохой ребенок, и она не хотела бы, чтобы ее родствен­ники узнали об этом. Она засмеялась и добавила: “Немно­гие матери могут сказать такое, но я знаю, что у меня пло­хой ребенок”.


В этом кратком фрагменте все внимание в ходе помо­гающих отношений сосредоточено на том, что мать ре­бенка могла бы предпринять по отношению к девочке. И такое определение ситуации становится все более четким с течением времени, благодаря тому, что все высказыва­ния матери рассматриваются не с точки зрения ребенка, а с точки зрения тех сил, с которыми ей приходится стал­киваться при попытке изменения существующих между ними отношений.


Игровая терапия. По ряду причин игровая терапия мо­жет показаться чем-то совершенно отличным от консуль­тирования студентов, терапии родителей или взрослых людей. По структуре она довольно проста, и то, что мы сказали об определении терапевтических взаимоотноше­ний, в равной степени относится и к игровой терапии. Наиболее заметное отличие заключается в том, что в иг­ровой терапии взаимоотношения определяются большей частью через действия, нежели словами. Дружеский ин­терес терапевта и эмоциональное внимание к ребенку проявляются посредством множества малозаметных действий. Доверительные отношения устанавливаются посте­пенно, по мере того как ребенок пробует все более сме­лые и решительные действия и понимает, что они прини­маются. Часто после какого-то очередного агрессивного акта, такого, как разбрызгивание воды, громкий крик или “причинение боли” кукле, ребенок бросает виноватый взгляд, ожидая какого-то наказания или неодобрения. Когда ничего подобного не происходит, он постепенно привыкает к такому новому типу отношений, где многое позволяется и что совсем непохоже на его привычный жизненный опыт. Тот факт, что это его время, которое используется так, как он захочет, без принуждения, ука­заний или насилия, также усваивается им через опыт этой свободы, в отличие от вербального определения. Слова играют большую роль здесь только при установлении ог­раничений. Ребенок узнает, что существуют временные рамки для этого опыта, что существует некий предел эмо­циональной вовлеченности, поскольку терапевт видит и других детей в подобной ситуации, и что есть допустимые границы деструктивных действий. Поскольку в связи с проблемой установления определенных ограничений в терапевтической ситуации возникает ряд вопросов как в отношении ребенка, так и взрослых, мы обсудим это бо­лее подробно.


Проблема ограничений


Может показаться, что дискуссия по поводу четко ус­тановленных ограничений в терапевтической ситуа­ции — это в чем-то искусственная и вовсе не обязатель­ная процедура. Но это весьма далеко от истины. В каж­дой терапевтической ситуации есть свои ограничения, и терапевт-любитель, к своему огорчению, может обна­ружить огромное их количество. Терапевт хочет быть источником помощи для ребенка в ситуации консуль­тирования, хочет каким-то образом проявить свой ин­терес к подростку. Если ребенок просит подарить ему что-то, должен ли консультант идти на это? В какой мо­мент он должен остановиться? Если ребенок хочет фи­зической нежности, следует ли терапевту проявить ее? Если да, то необходимы ли тут ограничения? Если ребе­нок хочет, чтобы консультант заступился за него перед родителями или учителями, должен ли он это делать? Как часто? Один трудный подросток захотел понаблюдать за консультантом в туалете. Разрешить ли ему это? Други­ми словами, в любой терапевтической ситуации — будь то взрослый или ребенок — клиент высказывает свои просьбы, выражает ожидания, по отношению к которым консультант должен занять определенную позицию. Любитель или недостаточно опытный консультант, име­ющий вполне благие намерения, обеспокоенный тем, чтобы не обидеть клиента, склонен соглашаться со все­ми этими требованиями, делать практически все, что клиент будет воспринимать как помощь. Он идет на это до тех пор, пока запросы, касающиеся времени, внима­ния, любви или ответственности, не возрастут до такой степени, что консультант уже будет не в состоянии их выполнить. Тогда его внимание или желание помочь пе­реходит в отчуждение и антипатию. Он обвиняет своих клиентов и отвергает их. В результате клиент чувствует, что еще один человек предал его, что еще один человек, который выдавал себя за способного помочь, на самом деле не справился с этим. Клиент может ощутить ост­рую, иногда не проходящую обиду из-за этой неумелой попытки консультирования.

Поэтому любая терапевтическая ситуация имеет свои ограничения. Единственный вопрос — четко ли опреде­лены эти границы, понятны ли они клиенту и помогают ли они в работе? Или же клиент в момент острой нужды вдруг неожиданно обнаруживает эти ограничения и вос­принимает их как барьеры, воздвигнутые против него? Очевидно, что первый вариант предпочтительнее. Давайте рассмотрим, каковы самые общие формы подобных ог­раничений.


Ограничение ответственности. Одно из ограничений, которое консультант должен четко обозначить, — степень принимаемой на себя ответственности за проблемы и по­ведение клиента. В соответствии с гипотезой, выдвину­той в первой главе, ясно, что ответственность эффектив­нее всего оставлять за клиентом. Одна из самых распрос­траненных проблем психотерапии и один из наиболее важных моментов стимулирования роста, если действо­вать конструктивно, — это настойчивое желание клиен­та, заключающееся в том, чтобы консультант взял на себя его проблемы. Например, миссис Д. обратилась за помо­щью вместе со своей двенадцатилетней дочерью, которая не ладила со своей сестрой, плохо училась в школе, без­дельничала и проводила время в мечтаниях, и, что бы ни говорила ей мать, она ни на что не реагировала. После первой консультации, носившей диагностический харак­тер, миссис Д. решает прийти к терапевту вместе с доче­рью. Вот отрывок из ее первой беседы с терапевтом (фо­нограмма).

Женщина повторяет свои жалобы, подчеркивая, что Салли не думает о своих обязанностях. Она продолжает:


С. Другие девочки в семье просто замечательные, то есть я имею в виду — они вполне нормальные и приспособлен­ные. У них есть свои промахи и успехи, бывает подавленное состояние, но бывает и радостное — ну, вы понимаете, ни­чего экстраординарного, и с ними так легко ладить, они очень хорошо учатся в школе, просто прекрасные девочки. Но Салли...

К. Но Салли?..

С. Маленький дьяволенок! Она сводит меня с ума! Итак, если вы хотите о чем-то спросить у меня, я буду отвечать, стараясь изо всех сил.

К. Хорошо, миссис Д., почему бы вам не рассматривать эту встречу, так же как и последующие, как простую беседу, когда мы можем просто поговорить об этом, вместо того, чтобы мне задавать вам вопросы и выслушивать ваши отве­ты. Другими словами, вы, вероятно считаете, что рассказа­ли о Салли и о других детях все, но вряд ли это так; я хочу сказать, что здесь как раз то место, где вы и я можем просто поговорить о ваших проблемах.


Из этого отрывка мы видим, что женщина явно пыта­ется передать инициативу и, по мере вовлечения в свою проблему, ответственность в руки консультанта. Она бу­дет отвечать на вопросы, пока он будет решать проблему. Однако краткого объяснения специфики их взаимоотно­шений вполне достаточно, чтобы начать конструктивное обсуждение проблем поведения Салли и ее собственных установок по этому поводу. Тем не менее к концу беседы вопрос ответственности возникает снова. Мать постоян­но подчеркивала то, что Салли никогда не удастся чего-то достичь, если она не закончит среднюю школу. Про­должение записи:


К. Вы считаете, что будущее Салли не так уж безоблач­но? (Пауза.)

С. Да, но она могла бы попытаться измениться, чтобы избежать подобных неприятностей.

К. А вы одна из тех, кто сомневается в этом, не так ли?

С. Нет, я не сомневаюсь, но — но дело в том, что хочет­ся, чтобы твои дети добились чего-то большего, чем просто плыли по течению.

К. Да, вы хотите, чтобы это случилось с Салли, но не ве­рите, что это возможно?

С. Нет, я верю, но если бы вы только смогли найти то, что заставит ее осознать, что ей следует обращать внимание на некоторые вещи...

К. Вы думаете, мы смогли бы это сделать?

С. Э... ох, я не могу этого сделать. Я пыталась годами, и учителя в школе — тоже, и помощь ваших коллег нам пред­лагали, и мы думали, вот — вы изучили предмет и должны были... если я правильно понимаю цель нашей беседы, вы должны найти то, что нужно. Я немного изучала психоло­гию и понимаю, что это то, к чему люди должны прислушиваться, но я не могу представить себе, как достучаться до нее, и учителя в школе тоже не могут.

К. И вы, видимо, думаете, что вы уже перепробовали все возможное?

С. Да.

К. То есть все зависит от нас...

С. Да, м-м. Я хотела бы отдать все в ваши руки, потому что... ну... если вы не сможете обнаружить то, что беспокоит ее, какую-то скрытую причину или что-то в этом роде, тог­да нам просто придется оставить все как есть — пусть делает все, как хочет.

К. И если мы не найдем чего-то, что сможет помочь, то...

С. Тогда будем делать то возможное, что в наших силах.

К. Тогда вернемся к тому, с чего мы начали.

С. Да.

К. Вот Салли, и для нее ничего нельзя сделать...

С. Ну, я не знаю, я бы не сказала — вам нравится все пре­увеличивать (смех), все представлять в черном цвете. Нет, я бы не сказала, что все так плохо, как, похоже, вам представ­ляется.


Перед нами прекрасный пример настойчивости, ко­торую демонстрирует клиент, пытаясь все-таки перело­жить решение проблемы на плечи консультанта. Однако в конце эпизода консультант, будучи недостаточно опыт­ным терапевтом, ведет себя весьма неудачно. Вместо того чтобы помочь матери осознать, что она не может оставить решение проблемы консультанту, как бы ей ни хотелось этого, и что консультант не будет брать на себя такую от­ветственность, как бы он ни стремился помочь ей, он сво­дит весь разговор к обсуждению возможных причин по­ведения Салли. Соответственно, терапевтический процесс временно теряет направление. Если бы он исполь­зовал момент для того, чтобы дать понять женщине, что помощь, которую он может предложить ей, заключается в том, чтобы способствовать ее осмыслению собственно­го отношения к проблемам Салли, а также, чтобы найти способы, позволяющие матери управлять своим отноше­нием наиболее конструктивно, то был бы затронут весь­ма плодотворный в терапевтическом смысле вопрос. Жен­щина смогла бы осознать, что данная терапевтическая ситуация служит только для получения ею необходимой помощи для установления контакта с Салли, подобно тому, как согласно ее ожиданиям Салли должна вынести нечто подобное из терапевтического контакта с другим консультантом. Тогда бы она могла именно так воспри­нимать терапию и пойти дальше в осознании собствен­ной роли в данной ситуации. (Или она могла бы отказать­ся от подобной терапии, что было бы вовсе нежелатель­но, но все же конструктивно, чем ее дальнейшее движе­ние по ложному пути.)

Весьма кстати проиллюстрировать на другом примере последствия неудачной попытки установить границы от­ветственности в терапевтической ситуации. Высокоода­ренный первокурсник, двадцати одного года, привлек к себе внимание своего преподавателя, так как опаздывал на занятия, пропускал уроки, плохо учился, несмотря на прекрасные способности. Преподаватель напоминал ему несколько раз о его учебных обязанностях, которыми юноша пренебрегает, и в конце концов назначил ему встречу для беседы с консультантом. Дик пришел на се­анс не в назначенное время, и, когда консультант обра­тил его внимание на это, Дик попросил организовать бе­седу прямо сейчас. Просьба была принята, и он проговорил о своих проблемах целых три часа. После этой беседы Дик опять пропустил занятия и под предлогом обычного визита с целью возвращения книг опять остался погово­рить. Перед нами отчет консультанта.


Поговорив немного о каких-то пустяках, Дик опять погру­зился в свои проблемы, связанные с медлительностью, рас­сеянностью и т. д. Когда я спросил, что он собирается пред­принять в связи с этим, он объявил, что это моя работа, и что я, наверное, и до него проделывал то же самое со мно­гими людьми, и что мне, вероятно, будет приятно наблю­дать, как кто-то еще успешно выйдет из такого беспорядоч­ного состояния, в котором он находится. Когда я возразил, он сказал, что, конечно, мне не стоит беспокоиться, если я не хочу. Но он надеется, что я именно это имел в виду, когда говорил, что я здесь для того, чтобы помогать, где бы по­мощь ни потребовалась. Когда я мягко намекнул ему, что я не могу думать за него, что ему следует это делать самостоя­тельно, он напомнил мне, что ему не удавалось самому пе­ределать себя все эти годы, что он надеется, что мне будет интересно и т. д. Дебаты закончились вничью.


Ясно, что это случай весьма посредственного консуль­тирования. Как консультант мог допустить ситуацию, в которой возможны такие разговоры? Ответ, главным об­разом, нужно искать в полном отсутствии всяких попы­ток определить либо словами, либо действиями круг обя­занностей консультанта. Терапевт взял на себя ответствен­ность за учебные обязательства студента, за его пропуск назначенного сеанса и согласился помочь в любых ситуа­циях, когда ему потребуется помощь. Студент усвоил это, полностью завладел ситуацией, определив время для се­ансов и их продолжительность, и в довершение всего еще и потребовал, чтобы консультант решил все его пробле­мы. Консультант вынужден был защищаться, не желая признавать того, что Дик зашел слишком далеко, поэто­му принялся дискутировать о том, какую именно ответ­ственность должен принять на себя студент, вместо того чтобы помочь юноше осознать свое желание быть полно­стью зависимым, паттерн, который уже проявился в его реакции на учебные ситуации. Неудивительно, что при следующей встрече юноша захотел, чтобы консультант действовал как его секретарь.


Он вошел крайне возбужденный и спросил меня — не могу ли я найти кого-то, кто смог бы стенографировать за ним все его мысли и потом восстановить все для завтрашней га­зеты? Не мог бы я это сделать? Нет? Тогда не мог бы я по­слушать его, пока он будет излагать свои идеи?..


Теперь уже студент чувствует, что он полностью управ­ляет ситуацией. Но это уже ни в коем случае не терапия. Ситуация стала очередной ареной, где он может реализо­вывать свои привычные паттерны. Если бы были установ­лены соответствующие ограничения, то могла бы возник­нуть ситуация, при которой Дик пытался бы пустить в ход свои обычные модели поведения, но ему помогли начать осознавать их, а не поощряли бы его стремления к зави­симости и господству.


Ограничение времени. Отдельного упоминания заслу­живает вопрос временных ограничений. Временные рам­ки обсуждались различными авторами так, будто они име­ют какой-то мистический смысл. Конец сеанса рассмат­ривался как разлука, приобретающая символический смысл травмы разлучения при рождении. Несмотря на то, что подобные взгляды могут содержать в себе элемент истины, маловероятно, что такие умозрительные заклю­чения могут принести реальную пользу. Временные огра­ничения для терапевтической ситуации, как и любые другие ограничения, нужны для того, чтобы снабдить ситуа­цию консультирования всеми разнообразными аспекта­ми жизненной ситуации. Временные рамки задают произвольные человеческие ограничения, к которым клиент должен научиться приспосабливаться. Несмотря на то, что это, возможно, микроскопически ничтожный вопрос по сравнению с проблемами реальной жизни, все равно от­ношение к временным ограничениям позволяет про­явиться всем тем чувствам и поведенческим стереотипам, посредством которых индивид реагирует на более важные проблемы. Клиент может оказывать сопротивление по отношению к этим рамкам и самому терапевту. Он может обижаться, рассматривать эти ограничения как очевид­ное неприятие его со стороны терапевта. Он может пы­таться, как в только что описанном случае, отбросить любые рамки и управлять ситуацией. Он может отомстить за это, опоздав на следующий сеанс или вообще не прий­ти на него. Несмотря на то, что он может реагировать на это разными способами, которые вполне естественны для его личностной манеры поведения в реальной жизни, есть одно большое отличие. В терапевтической ситуации те­рапевт не обсуждает этот вопрос и не реагирует на такое поведение клиента эмоционально. Он просто пытается прояснить чувства индивида, скрывающиеся за таким его поведением. Более подробно мы рассмотрим это в следу­ющей главе.

Опыт показывает, что терапия гораздо успешнее про­двигается вперед, если временные ограничения приняты и их придерживаются обе стороны. Но это не означает, что им следуют с жесткой неизбежностью. Консультиро­вание — это человеческое взаимодействие, а не механи­ческий процесс. Было бы лучше сказать, что эти ограни­чения сохраняются с полным пониманием того, что кли­енту хотелось бы их нарушить.

Типичный пример детской реакции на временные ог­раничения в терапевтической ситуации представляет собой случай с Тэдди, семилетним мальчиком. Его привели в исследовательское учреждение для наблюдения по просьбе отдела работы с несовершеннолетними при суде по причине его неуправляемости, вспышек гнева и раз­дражительности. Его мать вынуждена была обратиться в суд, так как не могла с ним справиться. Ниже приводятся отрывки из второй и третьей терапевтической беседы, хотя у психолога было еще несколько контактов с ним в изо­ляторе. Он играет в игру, где требует, чтобы психолог счи­тала, сколько раз он нажмет на курок игрушечного пис­толета. Когда он замечает, что она делает пометки, он тре­бует, чтобы она считала все время:


К. Ты хочешь, чтобы я все свое внимание обратила на тебя, не так ли?

С. Да. (Продолжает свою игру.) К. Я не могу считать в то время, когда пишу.

С. А зачем это тебе?

К. Тебя злит, когда я это делаю?

С. Нет, не злит. (Пауза.) Сколько времени?

К. Десять минут прошло. У тебя есть еще десять минут. Ты можешь уйти в любой момент, когда захочешь, даже если полчаса еще не пройдут.

С. (Очень решительно.) Нет! (Начинает стрелять по двум солдатам, которых положил на пол.) Время закончилось?

К. Нет, у тебя есть еще десять минут.


Хотя трудно сказать что-то позитивное относительно такого короткого отрывка, все далее сказанное представ­ляется довольно существенным. Первоначально Тэдди настроен положительно, демонстрируя свое желание зав­ладеть полностью вниманием терапевта. Когда он видит, что ее заинтересованность в нем все же не позволяет ему управлять ею, он начинает злиться. Он не осмеливается открыто выражать свой гнев, даже когда ему предостав­ляется такая возможность. Именно поэтому в этом месте он думает о том, чтобы уйти, что является косвенным выражением враждебности. Консультант не прогоняет его, но и не уговаривает остаться. Это время принадле­жит ему, и он может использовать его по своему усмотре­нию. Вот именно такой способ предоставления свободы внутри определенных рамок становится помогающим. Справившись с этим маленьким инцидентом, Тэдди бо­лее адекватно воспринимает тот факт, что потребность во внимании и негодование по отношению к объекту его привязанности, желание уйти и желание остаться — все это части его самого, и он должен управлять ими сам. Его стрельба по солдатам — это выход его чувств. Он продол­жает вести себя агрессивно, переспрашивая, который час. Когда консультант сообщает ему наконец, что время ис­текло, Тэдди отвечает: “Нет, не истекло”, но откладывает игрушки и уходит, говоря в ответ, что ему хотелось бы прийти на следующий день.


В следующий раз первые десять минут он занят доволь­но агрессивной игрой в солдатики и воздушным шари­ком, угрожая лопнуть его прямо над головой консультан­та.

К. Тебе нравиться пугать меня.

С. Я не могу завязать его. (Он протягивает сдувающийся шарик.) Завяжи здесь. Завяжи мне здесь.

К. (Завязывая шарик.) Тебе нравится указывать, что мне делать.

С. (Играет с шариком как с мячом, с силой ударяя его о стены по всему кабинету.) Сколько минут осталось?

К. У тебя еще двадцать минут, но ты можешь уйти прямо сейчас, если захочешь. Ты можешь уйти в любое время. (Тэд­ди сбрасывает книгу со стола, прячет шарик.) Мы должны быть осторожны, чтобы ничего больше не испортить в ком­нате, правильно?

С. Куда мы положим шарик, когда закончим?

К. Я думаю, ты можешь найти ему место в шкафу, потом сможешь снова найти его, когда придешь сюда.

С. (Подходя к консультанту и поднимая два пальца.) Я останусь сегодня на два часа, можно?

К. Правило таково, что ты можешь оставатаея на полча­са каждый день.

С. Кто устанавливает правила?

К. Это правило, которое мы установили, когда ты начал приходить сюда. Ты должен приходить на полчаса каждый день. Но тебе хочется остаться подольше?

С. Да. (Играет с шариком.) Сколько еще минут?

К. Пятнадцать.

В течение оставшегося времени Тэдди еще около семи раз спрашивал, сколько осталось минут. Когда в запасе осталась одна минута, Тэдди принялся бешено гонять машины, но по истечении времени оставил все игрушки и побежал вниз по лестнице.


Кому-то может показаться, что обсуждение временных ограничений — бесполезная или бессмысленная вещь. На самом деле это помогает структурировать ситуацию таким образом, что клиент может достаточно эффективно ее использовать. Единственный недостаток в приведенном отрывке состоит в том, что консультант был в некоторой степени испуган этой ответственностью за установление временных границ. Ее фраза “Мы установили это прави­ло” имела бы большее терапевтическое воздействие, если ее заменить на фразу “Я установила такое правило” или “Это одно из правил, которое здесь установлено”. Такое утверждение накладывает определенные и ясные ограни­чения на взаимоотношения — ограничения, на которое ребенок может так или иначе отреагировать. Оно не нравится ему, но он понял, что может принять его.


Допустимые границы агрессивного поведения. Еще одно ограничение, касающееся исключительно игровой тера­пии с детьми, связано с возможным нанесением ущерба. Хотя ребенку предоставляется полная свобода действий для отыгрывания враждебности — в конкретной комнате с конкретными предметами — это не абсолютная свобо­да. Можно показать это на нескольких примерах. “Мы можем сколько угодно шуметь здесь, но не в холле”. “Ты можешь играть с любыми вещами на этой полке и делать с ними все, что захочешь, но не можешь брать книги и вещи на той полке”. Простого замечания: “Я знаю, ты очень зол на меня сегодня утром” — обычно бывает дос­таточно, чтобы предотвратить нападение на терапевта, поскольку потребность в агрессивном поступке ослабе­вает, когда чувство осознано. Однако иногда может воз­никнуть необходимость выразить ограничение конкрет­ными словами: “Ты можешь сердиться на меня сколько угодно, но ты не можешь ударить меня”. Начинающие терапевты не уверены в том, что ребенок, особенно с про­блемой адаптации, усвоит эти ограничения. Они вновь недооценивают значение четко заданной, тщательно орга­низованной ситуации. Автору известны только такие слу­чаи открытого и полного игнорирования всех допустимых границ (эти примеры, как правило, изучались и проверя­лись), когда имело место весьма скверное управление те­рапевтическими отношениями.

Одна из проблем, которая возникает в связи с установ­лением ограничений деструктивного поведения, доста­точно хорошо показана на примере истории Джесси Тафт, речь идет о маленькой девочке, которая любила высовы­ваться все дальше и дальше из окна, чтобы увидеть снару­жи как можно больше. Д-р Тафт совершенно справедли­во посчитала необязательным накладывать ограничение на подобное действие, которое никоим образом не затра­гивает права других людей. Когда она дала понять, что вся ответственность остается на ребенке и что она может упасть, если захочет, девочка стала осторожней (Taft Jessie. “The Dynamics of Therapy”, p. 60. New York: The Macmillan Company, 1933.). Исходя из соображений здравого смысла, подразумевается, что терапевтическая ситуация должна содержать как можно меньше возможностей для по-настоящему опасных дей­ствий. И ребенок, и терапевт могут более конструктивно работать с символическими формами выражения агрес­сии.


Допустимые пределы привязанности. Одно из самых важных ограничений в терапевтической ситуации — оп­ределение допустимой степени эмоциональной вовлечен­ности со стороны терапевта. Несмотря на то, что этот воп­рос наиболее остро стоит при работе с детьми, он важен и должен учитываться при работе с пациентами всех возра­стных групп. Он может возникнуть, например, в связи с возможными подарками. Также он имеет отношение к желанию быть зависимым от консультанта, о чем уже было рассказано. Он может проявиться при наличии у клиента желания продолжить отношения на социальном уровне за пределами терапевтического кабинета. Он может встать, когда речь идет о других детях, которым также на­значаются встречи с психотерапевтом. Давайте проиллю­стрируем это на нескольких примерах.

Консультант, работающий в подростковом интернате, проводит сеанс с девушкой по имени Дороти. При пер­вой беседе девушка выразила желание послать небольшой подарок своей матери. Консультант покупает ей что-то и отдает. В следующий раз Дороти тактично намекает, что хочет конфет, и это желание также выполняется. Немно­го позже следует еще одна просьба о конфетах, которая снова удовлетворяется. На последующих встречах запро­сы увеличиваются. Дороти хочет уже конфет определенного сорта, а также специальную бумагу. Все это может показаться довольно безвредным. Однако это не самый продуктивный метод воздействия в терапии. Конечно, Дороти нравятся те люди, которые дарят ей подарки. Но может ли она признать тот факт, что такая привязанность имеет границы? Может ли она научиться принимать от­ношения, которые не сопровождаются ежедневными по­дарками? Может ли она осознать, что отказ от них вовсе не обязательно подразумевает отвержение? Терапия, я не устаю это подчеркивать, не означает быть просто “милым” с человеком, имеющим проблемы. Она помогает этому человеку достичь осознания собственного “я”, чтобы нор­мально приспособиться к человеческим отношениям с их позитивными и негативными аспектами.

Сравним эпизод с подарками для Дороти со следую­щим отрывком, описывающим разрешение д-ром Тафт подобной же ситуации с семилетним Джеки, полностью отвергнутым ребенком, для которого подарки естествен­но символизируют отношения привязанности. Во время четвертой встречи Джек находит магнит и просит разре­шить взять его домой. Д-р Тафт отказывает, объясняя, что другие дети здесь с ним тоже играют. Поиграв с ним не­которое время, он говорит:


Д. Если я что-то принесу, я могу взять магнит домой?

Т. Что ты имеешь в виду, Джек?

Д. Если я оставлю какую-нибудь из своих игрушек здесь, можно мне взять его?

Т. Какую игрушку ты мне принесешь?

Д. Ну, я даже не знаю. Я должен пойти домой и посмот­реть. Я не понимаю, почему мне нельзя взять домой магнит. А что тогда можно взять?

Г. Только то, что ты рисуешь или вырезаешь.

Д. Они мне не нравятся.

Т. Нет, Джеки, я уверена, что это не так.

Д. Что еще можно взять? Можно я возьму маленькую скамеечку?

Т. Нет, больше ничего. Только рисунки и вырезанное. (Джек выглядит очень недовольным.) Это тебя злит, да?

Д. Да, злит.

Т. Ну, может, когда-нибудь ты простишь меня.

Д. Но почему мне нельзя взять его?

Т. Потому что таковы правила, Джек. (Он начинает до­вольно бурно носиться по комнате, разбрасывая игрушки, и наконец поднимает табуретку в воздух, как бы собираясь швырнуть ее на пол.) Ты чувствуешь себя так, что тебе хоте­лось бы сделать что-нибудь плохое, не так ли, Джек? (Он отбегает в сторону и начинает кидаться подушками.) Я ду­маю, тебе хотелось бы таким образом шокировать меня, Джек. (Он не согласен с этим. Носится по комнате, как в приступе бешенства, но не доходит до крайностей. Он под­нимает табуретку в воздух, но довольно осторожно опуска­ет ее.) - Там же, pp. 155-156


Отверженный ребенок, как правило, жаждет подарков, и терапевт должен хорошо осознавать, что никакое их количество не сможет удовлетворить такого ребенка. Кон­структивный подход состоит в том, чтобы помочь ребен­ку понять, что и привязанность и неприятие могут быть составляющими одних и тех же взаимоотношений и что эти отношения могут приносить удовлетворение, даже заключая в себе некоторое ограничение. Такой тип науче­ния имел место в приведенном выше отрывке. Постепен­но ребенок учится принимать терапевтические отноше­ния не за то, чем они не являются, а реалистично, таки­ми, каковы они есть. Если описанный выше случай по­нят правильно, это поможет объяснить, почему Джек в процессе терапии сумел построить удовлетворяющие вза­имоотношения с его приемной матерью, что скорее всего было невозможно сделать без терапии.

Еще один пример может также указать на необходи­мость установления четко очерченных границ различных аспектов привязанности в терапевтической ситуации. Чарльз, одиннадцатилетний мальчик, направлен в клини­ку, поскольку до сих пор не научился читать. По-видимо­му, причины преимущественно заключались в том, что он по болезни пропустил важную часть занятий в первом клас­се и что его младшая сестренка, любимица всей семьи, ус­пешно справлялась с теми школьными заданиями, кото­рые у него не получались. Старания школы исправить его положение ни к чему не привели, но индивидуальные контакты с психологом в клинике очень быстро принесли результат. Постепенно в ходе этих сеансов на поверхность выходил все более и более глубокий материал — потеря дедушки, который был очень близок ему, а затем отъезд любимого брата, который женился и уехал из родительс­кого дома. По мере того как контакт становился более тес­ным, его отношения с консультантом с очевидностью пе­рерастали во все большую привязанность и его интерес к улучшению чтения стал падать. Тогда психолог провел бе­седу у Чарльза в школе. Когда Чарльз узнал об этом, он выразил негодование, которое психолог пытался в большей мере объяснить, нежели просто принять как нечто ес­тественное. Затем с нарастающей обидой Чарльз сказал:

“Как же так, я рассказываю тебе так много, а ты мне — со­всем ничего!” Вместо того чтобы и дальше принимать свою роль терапевта, помогая осознавать и проясняя обиду маль­чика, психолог ответил, что он готов рассказать ему о себе. Что бы он хотел узнать? Его ответ был совершенно искрен­ним для ребенка, который жаждет безграничной любви и внимания. Он сказал: “Я хочу знать о тебе все”. Психолог рассказал ему о себе, и чем больше он говорил, особенно о том, что у него были и другие близкие личные отношения, тем более враждебным становился мальчик. После этой беседы его ситуация вне клиники резко ухудшилась. Он стал плохо учиться и демонстрировал все более негатив­ные отношения. Его мать (по его требованию?) в конце концов прекратила контакты с клиникой.

Если бы психолог в этом случае стремился принять негативные чувства мальчика столь же открыто и просто, как принимал его положительные чувства, результат ле­чения мог бы оказаться совсем иным. Границы так и ос­тавались туманными и неопределенными, что сначала позволило Чарльзу думать, что он был единственным объектом привязанности терапевта, а в конце привело к тому, что мальчик остался с чувством, что его предали. Он решил, что терапевт не любит его, поскольку у него были и другие связи, другие контакты, без его участия.


Значение ограничений для терапевта


В обсуждавшемся выше материале подчеркивалось, что ограничения обладают определенной значимостью для клиента. Однако можно также кратко упомянуть и о той помощи, которую они представляют для самого тера­певта. Прежде всего они позволяют консультанту чувство­вать себя более комфортно и действовать более эффек­тивно. Они очерчивают рамки, внутри которых консуль­тант может быть абсолютно свободным и естественным при взаимодействии с клиентом. Когда взаимодействие определено плохо, всегда существует вероятность того, что консультируемый может слишком многого требовать от консультанта. В результате консультант оказывается сла­бо защищенным, постоянно опасаясь, как бы его жела­ние помочь не обернулось против него же самого. Но если он четко представляет себе границы своих обязанностей, он может отбросить свои защиты, быть более чутким к потребностям и чувствам клиента и может занять стабиль­ную позицию, по отношению к которой клиент начнет менять себя.


Совместимы ли терапевтические отношения с проявлениями власти?


В связи с существующим разнообразием мнений о со­здании атмосферы консультирования возникают серьез­ные вопросы, требующие специального рассмотрения. Насколько описанный нами тип отношений соответствует той или иной позиции? Может ли учитель применять те­рапевтические методы при работе с учениками? Возмож­ны ли для работника суда или чиновника, осуществляю­щих наблюдение за условно освобожденными, терапев­тические взаимоотношения с правонарушителями? А школьный консультант или декан, который несет ответ­ственность за дисциплину? Могут ли они взять на себя и выполнение роли консультанта? Подходит ли такой ме­тод в сфере социальной работы для работника пенсионного обеспечения или специалиста в агентствах помощи и содействия? А что можно сказать о консультанте по пер­соналу или консультанте, отвечающем за производствен­ные проблемы в сфере бизнеса? Возможно ли для такого рода профессионалов, интересующихся проблемами ин­дивидуальной дезадаптации, создание и поддержание описанной нами терапевтической атмосферы?

Ответить на эти вопросы не так-то просто. Если мы проанализируем их, то выясним, что проблема в основ­ном сводится к вопросу о совместимости консультирова­ния и власти. Может ли работник, отвечающий за штат промышленного предприятия, быть хорошим консуль­тантом, если одновременно с этим он несет ответствен­ность за подбор, найм и переквалификацию персонала? Может ли консультант колледжа устанавливать удовлет­ворительные терапевтические отношения, если он упол­номочен решать, оставить студента в колледже или отпра­вить его домой? Может ли чиновник, отвечающий за ус­ловно освобожденных из-под стражи, быть консультан­том, если он принимает решения об отправке в соответствующее учреждение лиц, так или иначе нарушивших испытательный срок?

Этот аспект еще требует тщательного изучения и все­стороннего анализа. Автору представляется, что консуль­тант не должен поддерживать терапевтические взаимоот­ношения с клиентом, если он в то же время обладает над ним властью. Терапия и отношения подчинения не могут сосуществовать в одном взаимодействии. Причины несов­местимости достаточно очевидны. При наличии автори­тарности не может быть атмосферы полной доверитель­ности. Может ли студент свободно рассказать своему кон­сультанту в колледже о том, что он списывал на экзамене, если этот же человек отвечает и за дисциплину? Если сту­дент все-таки идет на это, специалист должен сделать крайне трудный для себя выбор: определить, является ли он прежде всего официальным лицом или терапевтом.

Попытки соединить эти две функции почти всегда обо­рачиваются для студента не лучшим образом. Если работ­ник службы социального обеспечения и решится устано­вить отношения полного доверия, то клиент расскажет ему, как он ненавидит агентство и как систематически обманывает его организацию. Как в таком случае должно реагировать на это ответственное лицо? Если преступник соглашается принять терапевтические отношения с ли­цом, осуществляющим за ним надзор, и рассказывает ему о том, что задумал преступление, то чиновник должен чет­ко решить, кто он прежде всего — терапевт или офици­альное лицо. Эти вопросы, безусловно, не научны. Дан­ную проблему нельзя решить путем простого исключения командно-подчиненных отношений. как долго студенту можно будет списывать на экзаменах и признаваться в этом консультанту, прежде чем тот посчитает нужным вер­нуться к роли руководящего лица? Сколько же необходи­мо совершить правонарушений, чтобы был достигнут не­кий предел и сотрудник, наблюдающий за условно осво­божденными, снова превратился в официального представителя власти? Простого снисхождения здесь явно не­достаточно.

Есть три варианта частичного решения этой пробле­мы, но ни один из них не является полностью удовлетво­рительным, хотя они заслуживают некоторого рассмот­рения. Первый вариант можно обозначить как принятие отношений власти и подчинения в качестве элемента об­щей схемы консультирования. Что, возможно, наиболее полно разработано в сфере социального обеспечения. Работник этой сферы может принять наделяющие его вла­стью предписания, которым он обязан следовать, и тера­певтические отношения с клиентом, с его потребностью в защите и сопротивлением по отношению к этим прави­лам. Обращаясь к клиенту, он говорит: “Я принимаю тебя. Я понимаю, что тебе нужно. Я понимаю твое негодова­ние по поводу бюджета, установленного законом. Но я также осознаю необходимость законных ограничений, и я принимаю правила агентства и следую им. Можем ли мы найти выход из этого? Занимая такую позицию, ра­ботник социальной сферы избегает властного императи­ва “Ты должен принять такой бюджет”. Клиент может выражать любое негодование или враждебность, которые он испытывает, и при этом выбрать путь приспособления к реалиям данной ситуации.

Что касается проблемы досрочно освобожденных, Аффлек (Affleck Doris Mode. “Therapeutic Utilization of Probationary authority Vested in a Private Agency” Journal of Social Work Process, vol.1, nr. 1 (November, 1937), pp. 104-126.) так описывает отношения между работником агентства по работе с несовершеннолетними и подрост­ком, находящимся на испытательном сроке. “Специалист не использует данные ему полномочия над человеком, как это обязан делать суд. Он смотрит на него с объективной точки зрения, но принимает его как личность. А также учитывает позицию общества, которое было довольно жестоко к нему и, вероятно, его отвергло. Специалист совмещает эти два полюса и дает подростку возможность каким-то образом уравновесить их”. Придерживаясь та­кого подхода, чиновник не отвергает отношений власти к правонарушителю, но и не становится бездумно снис­ходительным. Он и полезен и не авторитарен. Из следую­щего отрывка, взятого из того же источника, станет ясно, каким образом на практике реализуется эта же установка при встрече с условно освобожденными гражданами. В этом случае работник говорит: “Суд обязал нас оказывать вам помощь и решил, что вы должны приходить сюда раз в неделю. Вы сами решаете, последовать этой рекоменда­ции или нет. Мы ничего вам не навязываем. Если вы не придете на указанную встречу, это будет ваш выбор, мы ничего за вас не решаем. Это ваш шанс, который вы мо­жете использовать. Если у вас есть какие-то проблемы, видимо, для этого есть какие-то причины. Возможно, вы сможете с ними справиться, если захотите”. Таким обра­зом, подростку предоставляется свобода выбора и в то же время на него возлагается ответственность за возможные последствия своего решения. Это позволяет служащему, который осуществляет наблюдение, и выполнить свои обязанности и одновременно дать понять подростку, что они оба находятся во власти вполне определенных уста­новленных законом регулирующих норм. В то же время это дает чиновнику возможность оставаться консультан­том в полном смысле этого слова. Свободное выражение отношений возможно в рамках заданной таким образом ситуации, к тому же отсутствует личное принуждение.

Второй способ частичного разрешения проблемы со­вместимости властных полномочий и консультирования, который используется некоторыми консультантами, зак­лючается в том, что специалист выступает в двух различ­ных ипостасях в разное время. Вероятно, лучше всего это видно на примере классного руководителя, который на­делен определенными полномочиями в классе. Зачастую его обязанности противоречат тем отношениям, которые ему хотелось бы установить с отдельными детьми. Одна­ко он может за пределами школы выстроить подлинную терапевтическую ситуацию, в которой его отношения с отдельными учениками будут резко отличаться от их вза­имоотношений в классе. Если это происходит, то стано­вится вдвойне необходимым четкое определение границ такого взаимодействия, чтобы, например, ученик не ожи­дал, что определенная специфика сеанса консультирова­ния — полная заинтересованность учителя, свобода вы­ражения, отсутствие давления и жесткого контроля — бу­дет распространена и на ситуацию в классе.

Без всякого сомнения, во многих случаях такая двой­ная роль может быть успешно реализована. Это особенно справедливо для тех ситуаций, когда вопросы, возника­ющие в ходе консультирования, отличаются от тех, кото­рые возникают в ситуации осуществления командных полномочий. Таким образом, учитель может успешно про­консультировать ученика по проблемам его отношений с родителями и в то же время поддерживать с ним иерархи­ческие отношения во время занятий в классе. Но, если основной проблемой ученика является, например, его недовольство расписанием, преподаватель, вероятно, ста­нет защищаться и как консультант будет не на высоте. Точно так же декан колледжа мог бы провести успешное консультирование, если бы основная проблема была свя­зана с профессиональным выбором. Когда же проблемы студента касаются нарушений правил колледжа, за уста­новление которых отчасти ответствен и сам декан, то рез­ко возрастают трудности, связанные с попыткой успеш­ной реализации этих двух ролей.

Третий тип решения проблемы, который в перспекти­ве, кажется, выглядит самым многообещающим, состоит в том, чтобы отделить функцию консультирования от фун­кций властных полномочий в наших школах, колледжах, социальных агентствах, судах и на производстве. Такое решение имеет свои недостатки и требует тщательного взвешивания, если мы хотим, чтобы достижение инсайта стало интегрированной частью эффективного процесса консультирования. Однако вполне возможно, что данное решение проблемы не настолько сложно, как кажется. В ряде школ и колледжей склоняются к тому, что консуль­тирование не должно быть частью дисциплинарного или административного порядка, а должно выделиться в са­мостоятельную область. Психологические службы, ори­ентированные на недирективное сопровождение пациен­тов клиник (Guidance clinics — служба “гайденс”, т. е. ориентированная на под­держку и недирекгивное ведение клиента психологическая служба. — Прим. ред) уже почти перестали брать на себя двойную роль, хотя записи двенадцатилетней давности указывают, что в то время они просто не замечали противоречия между властными полномочиями и лечением. Примечатель­но, что и на производстве стали осознавать, что консуль­тирование наиболее эффективно тогда, когда оно полно­стью отделено от управления. Можно привести один из самых ярких примеров.

Тщательное исследование проблем персонала, прове­денное Вестерн Электрик Компани, показало, что одним из самых важных факторов успешности промышленного производства является легко поддающаяся воздействиям сеть личностных и межличностных взаимодействий, су­ществующих вне официальных и легко распознаваемых административных отношений. Для того чтобы поддер­жать гармоничное функционирование этих базовых меж­личностных отношений, разработали программу консуль­тирования персонала. Только после того, как было про­ведено несколько тысяч бесед с персоналом, были сфор­мулированы теоретические положения и определена тех­ника консультирования, аналогичная подходу, описанно­му нами в данной книге. Когда работа была полностью завершена, произошло окончательное отделение консуль­тирования от функций управления и подчинения.

Схема работы крайне проста. Она заключается в на­значении обученного персонала в каждую отдельную группу служащих, как управляющих, так и подчиненных. Опыт показал, что размер группы не должен превышать трех сотен человек. Этот специалист получает право про­водить беседу со служащими и управляющими на конфи­денциальной основе, но он не наделен никакими управ­ленческими полномочиями. И в соответствии со специ­фикой метода беседы он не должен давать никаких сове­тов или рекомендаций по поведению. Чтобы избежать любого проявления власти, он называет себя консультан­том по персоналу. Поэтому, с официальной точки зрения, он не имеет отношения к органам власти в группе, в ко­торую назначен. Очевидно, что такое построение взаимоотношений — нечто совершенно не характерное для со­временной промышленной организации (Из выступлений Г. А. Райта (Н. A. Wright) — главы департамента изучения и подготовки персонала Вестерн Электрик Компани — пе­ред Американским советом по управлению и Ассоциацией по работе с персоналом, Сант-Льюис, 22 февраля, 1940. Для более подробной ин­формации см. Management and Worker, by F. J. Roethhisberger and W. J. Dickson, Cambridge, Massachusetts: Harvard University Press, 1940.).

Если такое разделение функций возможно и осуще­ствимо в промышленной сфере, есть основание предпо­ложить, что в подобном виде его можно применять и для других социальных институтов.


Заключение


Терапевтические отношения — это такие отношения, при которых теплое принятия человека и отсутствие лю­бого давления или личного принуждения на него со сто­роны консультанта позволяет возникнуть максимально­му выражению чувств, установок и проблем клиента. Эти взаимоотношения четко структурированы, имеют огра­ничения с точки зрения времени, зависимости и агрес­сивных проявлений, что относится прежде всего к кли­енту, а также предполагают наличие ответственности и эмоционального участия для консультанта. В этом уни­кальном опыте полной эмоциональной свободы внутри четко очерченных границ, как ни при каких других отно­шениях, человек может познавать и понимать свои им­пульсы и способы поведения, как позитивные, так и не­гативные.


Глава 5

Директивный подход против недирективного метода


Прежде чем перейти к дальнейшему обсуждению терапев­тического процесса, имеет смысл рассмотреть некоторые спорные моменты. В частности, и в консультировании, и в психотерапии, как уже отмечалось ранее, консультант не принимает на себя ответственность за управление ре­зультатом процесса. Далее, многие читатели, должно быть, почувствовали, что описанный нами тип консультирова­ния им мало известен, и сразу же возникает вопрос, а смо­жет ли консультант решать проблемы клиентов описываемым здесь способом. Эти вопросы действительно важ­ны и заслуживают особого внимания. Не стремясь дать какой-то окончательный ответ, выскажем некоторые ос­новные соображения.


Директивный подход


Сразу отметим, что концепция консультирования, выдвигаемая в данной работе, ни в коей мере не является единственно возможной. Существует ряд других концеп­ций консультирования и других способов установления терапевтических отношений. Возможно, наиболее общее определение этого процесса можно свести к следующе­му: консультант обнаруживает, ставит диагноз и работает с клиентом над решением проблемы, при условии, что консультируемый активно и непосредственно участвует в этой процедуре. Терапевт принимает на себя основную ответственность за решение проблемы, и эта ответствен­ность ставится во главу угла всех его усилий. Возможно, иллюстрация такого директивного метода поможет убе­дить читателей.

Студентка, которая проходит курс навыков обучения в колледже, приходит к консультанту на первую беседу. Консультант приветствует ее и начинается беседа (фоног­рамма):


К. Я просмотрел твои документы и разные справки.

С. М-м.

К. И я узнал, что ты из У.

С. М-м.

К. Ты ходила на Рузвельта Хая?

С. Да, м-м.

К. Я обратил внимание на то, что ты решила пройти пси­хологический курс, чтобы лучше учиться. Я ознакомился с перечнем твоих проблем и понял, что тебе довольно трудно приходится — тебя беспокоят низкие оценки, плохая память и тому подобное. А как ты училась в школе?

С. Ну, я была просто средней ученицей.

К. А какие у тебя были там основные предметы?

С. М-м, вы имеете в виду...

К. В средней школе у тебя была общая спецподготовка или коммерческая?

С. Это был теоретический курс. Я занималась языками, английским и историей.

К. Что ты любила больше всего?


Мы приводим этот отрывок, потому что он иллюстри­рует наиболее типичный подход к консультированию, хорошо всем известный. С самого начала консультант так­тично принимает на себя полное управление ситуацией. Он дает понять студентке, что уже обладает некоторой информацией, необходимой для руководства процессом. Он выбирает из перечня проблем студентки те, на кото­рые и будет направлено консультирование. Самое глав­ное здесь, что он берет на себя прямое управление процессом беседы. Обязанность студентки — отвечать на за­данные вопросы, чтобы консультант смог получить необ­ходимую информацию для установления точного диагно­за. К концу первой беседы терапевтические отношения определены более четко.


К. Мне кажется, что твоя проблема в том, что ты хочешь больше узнать о себе. Мы снова будем проходить все эти тесты, у нас есть все эти проекты, и есть план действий. Я бу­ду встречаться с тобой каждую неделю в это же время, и у тебя станет складываться более ясная картина. А я тогда помогу тебе проверить это и скажу, все ли идет как надо. (Смех.)

С. М-м.

К. Следовательно, сейчас мы можем с этим разобраться. Я бы предложил — я бы более или менее проработал этот проект, поскольку ты говоришь, что у тебя трудности с кон­центрацией внимания. Хорошо, итак, давай проверим и посмотрим, так ли это.

С. М-м.

К. Если причина не в этом, то она, может быть, в чем-то другом. Хорошо, мы получим некоторое представление пу­тем проверки чтения. Здесь есть проблема.

С. М-м.

К. Теперь, когда у нас есть представление о проблеме, ты могла бы набраться решимости и сказать: “Итак, вот именно то, над чем мне необходимо работать”. В этом нет ничего плохого, но, поскольку ты выполняешь работу, тебе нужно решить следующий вопрос: “Как усердно я собира­юсь работать?” И поэтому вот что я предлагаю: если у тебя проблемы с историей, принеси в следующий раз учебник и свою тетрадь, и тогда я смогу проверить, как обстоит дело, и мы продолжим работать над диагнозом.

С. М-м.

К. Я бы начал с разработки гипотез. Позже, я думаю, ты заметишь, как у нас будет вырисовываться все более и бо­лее ясная картина твоей проблемы.


Отметим несколько особенностей этой беседы. Кон­сультант определяет проблему, и это выражено в его сло­вах: “Мне кажется, что твоя проблема в том...” Консуль­тант указывает, что берет на себя ответственность за об­наружение источника проблемы и за определение диаг­ноза: “Я скажу тебе, все ли в порядке”. Он предлагает, что она должна предпринять для уточнения диагноза, и, ра­зумеется, потом дает свои рекомендации по коррекции. Основное внимание в процессе консультирования кон­центрируется на проблеме, ее причинах, лечении. Един­ственная ответственность консультируемой — решить, насколько она готова к сотрудничеству. Другими слова­ми, управление процессом полностью сосредоточено в руках консультанта.

По поводу приведенного отрывка можно дать ряд ком­ментариев с той точки зрения, которая отстаивается в дан­ной книге. Во-первых, мы не знаем, являются ли пробле­мы, выделенные консультантом, действительно актуаль­ными для студентки. К сожалению, стоило только кон­сультанту обозначить проблему, студентка, по всей види­мости, с готовностью принимает его мнение как опреде­ление той сферы, вокруг которой будет сосредоточено консультирование. Еще важнее, что весь процесс, в кото­ром только один консультант осуществляет диагностику, дает рекомендации и проводит лечение, может сделать консультируемого еще более зависимым, еще менее спо­собным решать свои проблемы, связанные с адаптацией.

Очевидно, что такой тип консультирования отличает­ся по всем параметрам, за исключением одного, от того, который был описан нами ранее. В ситуации консульти­рования должно быть обоюдное соглашение по поводу необходимости раппорта и ответственности. Однако что касается данного подхода, то в ней нет полной свободы для выражения чувств и установок, потому что задавае­мый консультантом тон тормозит любые выражения чувств, возникающие вне предписанной области обсуждения. При этом нет четких ограничений ни по поводу ответственности консультанта, ни относительно степени зависимости, которую может демонстрировать клиент. Будучи далеким от преуменьшения роли личного влия­ния, данный тип консультирования строится, по большей части, на силе убеждения со стороны консультанта.


Основные характеристики директивного и недирек­тивного методов.

Разница между этим методом консультирования и тем, который был описан в предыдущей главе, не только тео­ретическая. В упомянутом нами исследовании Портера (PorterE.H. “The Development and Evaluation of a Measure of t-ounseling Interview Procedures” (неопубликованное)) предложен ряд наводящих на размышление данных, касающихся поведения консультантов, использующих ди­рективные и недирективные способы. Число бесед, взя­тых исследователем для сравнительного анализа, доволь­но незначительно, но устойчивость результатов весьма впечатляет. Портер просил группу экспертов классифи­цировать все высказывания консультантов и диалоги, за­писанные на фонограмму по различным критериям. Бе­сед было 19. Кроме того, он просил экспертов оценить каждую беседу по уровню директивности. Была следую­щая инструкция для экспертов: “Отметка II соответству­ет той беседе, в которой направление было полностью задано консультантом, а отметка I — той, в которой кон­сультант отказывается прямо или косвенно от ответствен­ности за направление беседы и тем самым вынуждает кли­ента принять эту ответственность на себя. Вы не должны оценивать, насколько хорошо консультант справился с направлением развития беседы. Оценивайте беседу толь­ко по степени ее директивностн или недирективности”.

Когда процедура оценки была завершена и более ди­рективные беседы сопоставлены с менее директивными, были получены совершенно определенные различия в моделях поведения. Взяв данные Портера и перегруппи­ровав некоторые из его фактов, мы получили таблицу, в которой могут быть представлены эти различия. Из де­вятнадцати бесед, по данным Портера, девять получили довольно низкую оценку по уровню их директивности, от 1,5 до 5,6 по одиннадцатибалльной шкале, при среднем показателе 3,3. Оставшиеся десять бесед были вполне од­нозначно отнесены к директивным, от 9,3 до 10,8 баллов при среднем значении 10,2 (Возможно, что такое четкое деление нетипично для консультиро­вания в целом, хотя здесь необходимы дальнейшие исследования, что­бы понять, как распределяется директивность на некоем континууме.). В группе, у которой был низ­кий показатель директивности, было представлено пять консультантов, а в группе с ярко выраженной директивностью — шесть консультантов, поэтому на результатах не отразилось влияние характерных особенностей прак­тики какого-то одного консультанта. По каждой группе были представлены беседы как опытных консультантов, так и новичков. Отбирались беседы каждой из стадий те­рапии — начальной, средней и завершающей; обе груп­пы оказались приблизительно равны в этих отношениях. Если теперь мы посмотрим, являются ли определенные типы высказываний или стиль консультанта характерны­ми для той или иной группы, то мы обнаружим значи­тельные различия. Нами зафиксировано одиннадцать ти­пов высказываний, которые часто используются в дирек­тивной группе, три типа — наиболее характерных для не-дирекгивной группы и 4 типа — примерно в одинаковой степени для обеих групп.

Полученные результаты представлены ниже (табл. 2—4). Нужно учитывать, что в целом исследование ог­раничивалось изучением роли консультанта в ходе бе­седы. Здесь отсутствует классификация ответов клиен­та. В таблице даны описательные категории — в том виде, в каком их использовал и Портер и эксперты. Для каждо­го пункта приводится краткий иллюстративный пример, который использовался экспертами, чтобы придать боль­ше конкретности определению. В колонках справа указа­но количество высказываний консультанта в течение бе­седы по каждому типу — для директивной и недиректив­ной группы.


Таблица 2

Характеристика приемов консультанта в директивной группе


Характеристика приемов

Среднее количество за одну беседу


Директив­ная группа

Недирек­тивная группа


11а

Консультант определяет ситуацию беседы в терминах диагностики или лечебных процедур. Пример. "Я не знаю, какова ваша проблема, но мы можем подобраться к ней, отчасти при помощи тестов и отчасти непосредственно в процессе нашей беседы".

1.7

0,5


2

Консультант задает тему, но оставляет ее развитие за консультантом. Пример. "Вы не могли бы рассказать мне поподробнее об этом?"

13,3

6,3


22в

Консультант задает тему и разграничивает ее развитие на: подтверждение, отрицание или предоставление определенной информации. Пример. "Как давно вы занимаетесь этим?", "Здесь или дома?", "Что это был за курс?"

34,1

4,6


З3г

Консультант определяет проблему, источник затруднения, условия, требующие исправления, и т. д. путем интерпретации результатов тестов, оценочных суждений и т. д. Пример. "Одна из ваших проблем в том, что у вас нет возможности сравнить себя с другими".

3,7

0,3 '


З3д

Консультант интерпретирует результаты теста, но не с целью определения проблемы, источника трудностей и т. д. Пример. "Это означает, что 32% новичков колледжа прочитали материал задания быстрее, чем вы".

1,2

0,1

t 1


Таблица 2 (продолжение)


Среднее количество за одну беседу


Характеристика приемов

Директив­ная группа

Недирек­тивная группа


З3е

Выражает одобрение, неодобрение, потрясение или другие личностные реакции по отношению к клиенту. Пример. "Хорошо! Грандиозно! Это хорошее начало".

2.6

0,6


44

Консультант объясняет, обсуждает или дает какую-то информацию по поводу проблемы или лечения. Пример. "Итак, я не думаю, что это единственная причина. Некторые люди, которые достаточно осведомлены об этом, точно так же нервничают, как и те, которые не знают ничего".

20,3

3,9


55а

55б

Консультант направляет деятельность клиента напрямую либо посредством своих вопросов, либо в ответ на вопрос клиента, что делать. Пример. "Я думаю, вам нужно оставить эту работу и направить все свои усилия на школьные занятия".

10,0

1.3


55в

Консультант воздействует на принятие решения посредством упорядочивания и оценки аргументов, выражая свое личное мнение, указывая все "за" и "против". Пример. "Хорошо, все зависит от тебя, но я бы, по крайней мере, попытался".

5,2

0.3


55г

Консультант переубеждает клиента. Пример. "Сейчас вы можете столк нуться с большими трудностями, но пусть это вас не пугает. Вы справитесь".

0,9

0,2


Некоторые существенные различия


Анализ этих трех таблиц отражает ряд существенных различий между двумя психотерапевтическими методами. Во-первых, консультанты, придерживающиеся более ди­рективного стиля, проявляют немалую активность в си­туации консультирования — они гораздо больше говорят. В директивной беседе в среднем можно выделить около ста семи различных категорий ответов консультанта в течение беседы и только сорок девять категорий в недирек­тивной беседе. И, соответственно, в директивной беседе гораздо меньше говорит клиент. При подсчете слов в этих беседах Портер обнаружил, что в одном случае клиент говорит почти в 7 раз больше консультанта, а в другом — консультант говорит в 4 раза больше, чем клиент, — ста­тистически подтвержденный пример того, что называет­ся “пытаться вставить словечко”. Если мы сравним эти два “крайних” типа консультанта, то окажется, что вто­рой консультант говорил в двадцать пять раз больше пер­вого.

-

Таблица 3

Характеристика приемов консультанта в недирективной группе


Характеристика приема

Среднее количество за одну беседу


Директив­ная группа

Недирек­тивная группа


11б

Консультант определяет ситуацию беседы в терминах ответственности клиента за направление развития беседы, поиска решений и т. д. Пример. "А иногда люди обнаруживают, что, обсудив свои проблемы с кем-нибудь еще, они достигают гораздо лучшего представления о ней".

0,5

1,9


33б

Консультант своим ответом показывает, что он принял только что вербализованные клиентом чувства иди установки. Пример. "И это заставляет вас чувствовать себя несколько униженным".

1.2

10,3


З3в

Консультант в своем ответе интерпретирует или демонстрирует принятие чувств или установок, выраженных клиентом невербально. Пример. "Вероятно, вы не хотели приходить сегодня утром?"

0,7

9,3


Таблица 4

Приемы, общие для обеих групп


Характеристика приемов

Среднее количество за одну беседу


Директив­ная группа

Недирек­тивная группа


22а

Консультант дает указания, которые побуждают клиента к выбору и развитию темы беседы. Пример. "0 чем вы думали сегодня утром?"

0,6

0,6


З3а

Консультант отвечает таким образом, чтобы указать на понимание субъективного содержания. Пример. "И этот тест будет в четверг".

6,1

6,0


55г

Консультант указывает на то, что решение зависит от клиента. Пример. "Это зависит от вас"

0,4

0,6


55д

Консультант демонстрирует принятие или одобрение решения. Пример. "Я думаю, в этом вы правы".

0,8

0,6


Между соотношением количества слов консультанта и консультируемого и степенью директивности обнару­живается четкая взаимосвязь. В десяти директивных беседах в среднем консультант говорил почти в три раза больше, чем клиент. В девяти недирективных беседах консультант говорил вполовину меньше клиента. Мож­но заметить на основе этих двух соотношений, что кон­сультанты, придерживающиеся директивного подхода, используют в среднем почти в шесть раз больше слов, чем те, которые следуют недирекгивному, — одно из са­мых ярких отличий, обнаруженных в исследовании. Это придает убедительность тому факту, что в недиректив­ном консультировании клиент приходит, чтобы “изло­жить свои проблемы”. При директивном контакте кон­сультант разговаривает с клиентом. На основе этих таб­лиц мы приходим к выводу, что отличия, свойственные методу, сконцентрированному вокруг таких приемов, как убеждение клиента, указание на его проблемы, нуждаю­щиеся в коррекции, интерпретация результатов тестов и использование специфических вопросов — все это ско­рее характерно для директивного, нежели недирективного метода. А такие способы, как распознавание и ин­терпретация вербально либо невербально выражаемых клиентом чувств или установок, являются приемами, составляющими недирективную группу. Здесь опять же видны фундаментальные различия — в директивной группе делается упор на те приемы, которые контроли­руют ход беседы и заставляют клиента двигаться к цели, выбранной консультантом; в недирективной группе, внимание акцентируется на способах, побуждающих клиента к большей осмысленности своих собственных установок и чувств последующим углублением инсайта и самопонимания.

Поскольку данные сравнительного анализа в таблицах 2, 3 и 4 несколько затерялись на фоне того факта, что ди­рективные консультанты демонстрируют очень высокую активность в ходе беседы, мы попытаемся несколько ина­че представить тот же материал в таблице 5. Используем параллельное сравнение наиболее часто встречающихся в каждой группе приемов консультирования, данных в порядке уменьшения частоты использования. По каждой группе представлены только семь наиболее распространенных приемов, остальные применяются крайне редко. В этой таблице названия приемов немного изменены по сравнению с более формальными определениями в пре­дыдущих таблицах. После каждой характеристики при­ема в скобках указана цифра, соответствующая средней частоте его использования в течение одной беседы.


Таблица 5

Наиболее часто встречающиеся приемы беседы (в порядке убывания по частоте)


Группа директивных консультантов

Группа недирективных консультантов


1. Задает узкоспециальные вопросы, ограничивая ответы до слов "да", "нет" или какой-то определенной информацией. (34,1)

1. Признает чувства или отношения, только что выраженные клиентом демонстрируя это тем или иным способом. (10,3)


2. Объясняет, обсуждает или дает информацию по поводу. (20,3)

2. Интерпретирует или признает чувства или отношения, выраженные в поведении, в специфических действиях или предыдущих высказываниях. (9,3)


3. Задает тему беседы, но ее последующее развитие предоставляет клиенту. (13,3)

3. Задает тему беседы, но ее последующее развитие предоставляет клиенту. (6,3)


4. Стимулирует активность клиента. (9,4)

4. Признает смысловое содержание только что сказанного клиентом. (6,0)


5. Признает смысловое содержание только что сказанного клиентом. (6,1)

5. Задает узкоспециальные вопросы, ограничивая ответы клиента до слов "да", "нет" или какой-то определенной информацией. (4,6)


6. Упорядочивает факты и убеждает клиента совершить предлагаемое действие. (5,3)

6. Объясняет, обсуждает или дает какую-то информацию, касающуюся проблемы или лечения. (3,9)


7. Указывает на проблему или условия, нуждающиеся в коррекции. (3,7)

7. Определяет ситуацию беседы с точки зрения ответственности клиента за ее использование. (1,9)


Таблица 5 дает нам возможность получить эксперимен­тальные выводы, основанные, и это надо учитывать, на изучении весьма незначительного числа бесед, хотя их цен­ность для исследования возрастает благодаря тому, что они все были полностью записаны на магнитофон. Можно от­метить, что консультирование директивного типа харак­теризуется большим числом узкоспециальных вопросов, подразумевающих вполне определенные ответы. А также тем, что консультант предоставляет информацию или объяснения клиенту. Эти два приема составляют большую часть всей активности консультанта в терапевтических бе­седах подобного рода. Впоследствии консультант дает кли­енту возможность выразить свое отношение к определен­ным темам и указывает ему на те проблемы и условия, ко­торые он, консультант, считает необходимым скорректи­ровать. Он уточняет важные моменты из того, что ему рассказал клиент. Он пытается добиться изменений, рекомен­дуя клиенту выполнить определенные действия, оказыва­ет на него давление своими доводами и личным влиянием, дабы обеспечить выполнение данных действий.

Для консультирования недирекгивного типа характер­но преобладание активности со стороны клиента, в про­цессе беседы говорит преимущественно именно клиент, рассуждая о своих проблемах. Основные приемы работы консультанта направлены на то, чтобы помочь клиенту более ясно осознать и понять свои чувства, установки и способы реагирования и подтолкнуть его к разговору о них. Половина всех действий консультанта подпадает под эту категорию. В дальнейшем консультант может достичь этой цели путем повторения или уточнения смысла выс­казываний клиента. Довольно часто он дает клиенту воз­можность выразить свои чувства по отношению к той или иной проблеме. Реже он задает специфические вопросы чисто информативного характера. Иногда консультант информирует или в чем-то разъясняет ситуацию клиен­та. Я бы сказал, что в этом случае происходит переориен­тация ситуации — беседа и в целом контакт строятся вок­руг клиента и используются для его личностного роста.


Программа недирективного консультирования. Доволь­но интересно сравнить только что приведенные форму­лировки с правилами, установленными для консультан­тов в Вестерн Электрик Компани в качестве руководства по проведению беседы. Правила следующие (Roethhisberger F. J., Dickson W. J. “Management and the Worker”, p. 287.):

1. Консультант должен слушать говорящего терпели­во и доброжелательно, относясь к нему при этом слегка критично.

2. Консультант не должен демонстрировать какую бы то ни было властность.

3. Консультант не должен давать советы или делать замечания морального плана.

4. Консультант не должен спорить с говорящим.

5. Консультант должен говорить или задавать вопро­сы только при определенных обстоятельствах:

а) чтобы помочь человеку высказаться;

б) чтобы избавить говорящего от каких-то страхов или тревоги, которые могут повлиять на его отношение к собеседнику;

в) чтобы похвалить говорящего за точную передачу своих мыслей и чувств;

г) чтобы направить беседу на те предметы, которые были упущены или отвергнуты клиентом;

д) чтобы обсудить неясные моменты, если это необхо­димо.

Совершенно очевидно, что в этих правилах делается упор на отсутствие советов, увещеваний и споров и ак­центируется внимание на том, что время беседы принад­лежит клиенту, тем самым ему предоставляется возмож­ность говорить свободно, что в целом полностью согла­суется с недирективным подходом и абсолютно противо­положно приемам директивного типа.


Некоторые практические выводы. Кому-то может по­казаться, что автор чрезмерно пунктуален в своем стрем­лении указать на главные отличительные черты по степе­ни директивности стилей работы консультантов и тера­певтов. Причина нашего стремления к максимальной яс­ности в этом вопросе заключается в том, что любой кон­сультант, как правило, считает себя и свой стиль работы скорее именно недирективным. Большинство консуль­тантов, получивших высокий балл по шкале директивности, не верят в то, что они в ходе интервью выбирают цель, дают советы клиенту, что ему следует делать, и убеждают его осуществить эти рекомендации. Соответственно, можно предположить, что все виды консультирования в основном схожи и различия в приемах и техниках мини­мальны. Исследование Портера наглядно подтвердило, что это совсем не так. Прогресс, в нашем понимании психотерапии, будет обеспечиваться признанием прин­ципиальных различий в существующих терапевтических подходах, а не в стремлении к гармонии идей, для кото­рой на самом деле нет никакого основания.

Если читатель пожелает удостовериться в приведенных нами фактах, он может проанализировать любую приве­денную запись беседы. Если он просто перечитает после­довательные высказывания, то убедится в справедливос­ти одного из следующих утверждений;

1. Знакомства толь­ко с высказываниями консультанта уже достаточно, что­бы понять основную суть, общее направление беседы. Если это утверждение верно, значит, беседа определенно является директивной.

2. Перечитав только высказыва­ния клиента, можно получить достаточно адекватную кар­тину всей беседы. Если это так, то стиль консультирова­ния определенно недирективный.

3. Прочтение чередующихся высказываний не дает ничего, кроме путаницы, а слова клиента и консультанта сами по себе очень мало говорят о сути беседы. Это озна­чает, что беседа представляет собой нечто среднее между директивным и недирективным стилями.


Скрытые намерения


За различиями в директивном и недирекгивном под­ходах скрывается более глубокий смысл — в самой фило­софии консультирования и базовых ценностях. Последнее представляется весьма существенным. В области приклад­ного знания ценностная ориентация играет зачастую до­статочно важную роль при выборе той или иной техники. Поэтому необходимо хорошо разбираться в скрытых ори­ентирах как директивного, так и недирективного консуль­тирования.

Первое основное различие в целях возникает вокруг вопроса о том, кто должен определять цели клиента. Ди­рективный метод предполагает, что консультант выбира­ет желаемую и социально одобряемую цель, которой дол­жен достичь клиент, и впоследствии направляет свои уси­лия на то, чтобы помочь субъекту осуществить это. В этом случае подразумевается, что консультант — лицо, выше­стоящее по отношению к индивиду, поскольку последний считается неспособным к принятию полной ответствен­ности за выбор своей цели. Недирективное консультиро­вание основано на предположении о том, что человек обладает правом выбирать свои собственные жизненные цели, даже если они отличаются от тех, которые ему мо­жет предложить консультант. Также подразумевается, что, если у индивида уже есть какое-то осмысление себя и сво­их проблем, он скорее всего примет более разумное ре­шение. Этот подход удивительно точно выразил Роберт Велдер, который, в силу своего происхождения, оформил свои идеи в русле фрейдовской теории. “Основная идея психоанализа Фрейда... это беспристрастность по отно­шению к внутренним конфликтам пациента. Не прини­мая участия в этих непрекращающихся сражениях, психоанализ позволяет только свету и воздуху проникнуть на это поле битвы, с помощью превращения несознательных элементов конфликта в сознательные. Идея заключается в том, что если зрелое эго взрослого имеет полный доступ ко всем вовлеченным в процесс силам, то оно будет спо­собно найти адекватное и допустимое, по крайней мере, непатологическое решение этих конфликтов и способно установить приемлемое соотношение между удовлетворе­нием желаний и эффективным контролем над ними” (Waelder Robert. “Areas of Agreement in Psychotherapy”, American Journal of Orthopsyctuatry, vol. 10, nr. 4 (October, 1940), p. 705. Интересно, что это утверждение д-ра Велдера было сделано с тем, чтобы подчерк­нуть точку зрения, которая, по его мнению, отличалась от психоанали­тических взглядов Фрейда. Представителям других направлений, при­сутствующих на симпозиуме, было ясно, однако, что это есть один из основных принципов эффективной психотерапии вообще, и д-р Гудвин Уотсон, председатель, в заключение дискуссии отметил, что, кажется, мы пришли к выводу, что психоанализ действительно послужил мощ­ным первоначальным импульсом таких взаимоотношений, при кото­рых терапевт старается не допустить влияния собственных ценностей на пациента, и что последние двадцать лет показали, что все остальные психотерапевты стремятся почти к тем же идеалам. Там же, р. 708.).

Недирекгивный метод придает особое значение праву каждого индивида быть психологически независимым и утверждать свою психологическую целостность. При директивном подходе громадное значение имеет социальная приспособленность клиента и право более способного руководить менее способным. Эти точки зрения суще­ственным образом обусловлены социальной и политичес­кой философией, связаны они и с техниками терапии.

Как следствие этого различия в ценностных ориента-циях, мы обнаруживаем, что директивная группа стремит­ся все усилия сконцентрировать на проблеме, которую выражает клиент. Если проблема решается в том виде, в каком это одобряется консультантом, и если симптомы устранены, — консультирование считается успешным. Недирекгивная группа акцентирует свое внимание на самом клиенте, а не на проблеме. Если клиент через терапевти­ческие отношения достигает достаточного состояния, что­бы понять свое отношение к реальной ситуации, он может выбрать адекватный способ адаптации к реальности, ко­торый имеет для него наивысшую ценность. Кроме того, он будет способен гораздо более эффективно справляться с проблемами, которые могут возникать в будущем, имен­но на основе усиливающегося осознания самого себя и уве­личивающегося опыта независимого решения своих про­блем. Очевидно, что недирективные методы подходят по­давляющему большинству людей, обладающих способно­стью находить адекватные решения своих проблем. С этой точки зрения, консультирование не может быть единствен­ным методом работы с психотиками и, возможно, с теми, кто не способен справиться со своими трудностями даже с чьей-либо помощью. Не подходит консультирование де­тям или взрослым, сталкивающимся с невыносимыми тре­бованиями внешней среды. Хотя для большинства неприс­пособленных индивидов — детей, подростков или взрос­лых людей, — видимо, можно установить некоторое при­емлемое отношение между индивидом и его социальным окружением. В подобных примерах терапевтический под­ход, способствующий росту и достижению ответственнос­ти и зрелости, может быть крайне эффективным.


ЧАСТЬ III.

ПРОЦЕСС КОНСУЛЬТИРОВАНИЯ


Глава 6

Эмоциональные высвобождения


Как бы ни были важны те аспекты консультирования, которые обсуждались нами ранее, они тем не менее по своей сути являются преамбулой процесса консультиро­вания как такового. Теперь мы перейдем к тому, что мно­гие считают одним из центральных моментов любого вида терапии, — высвобождению чувств. Конечно, одной из важнейших задач любого опыта консультирования явля­ется вскрытие тех мыслей, установок, чувств, эмоциональ­но окрашенных импульсов, которые тесно связаны с про­блемами и конфликтами индивида. Эта задача осложня­ется тем, что легкие, поверхностные отношения, сложив­шиеся с клиентом, не всегда обладают значимостью и мотивирующей силой. Поэтому консультант должен быть по-настоящему профессионалом, чтобы дать выход выс­вобождению, позволить клиенту отреагировать на клю­чевые моменты своей ситуации. Непосредственно тера­певтические взаимоотношения, как было показано, спо­собствуют этому процессу. В данной главе мы коснемся тех способов, с помощью которых консультант может уп­равлять процессом беседы, чтобы помочь клиенту выра­зить именно те установки, которые он может раскрыть с пользой для себя.


Поощрение высвобождения


Клиент как самый лучший гид. Самый верный путь к выявлению значимых проблем и конфликтов, являющих­ся весьма болезненными, а также к тем сферам, на кото­рые консультирование могло бы оказать конструктивное воздействие, заключается в том, чтобы следовать за пат­тернами чувств клиента по мере их свободного выраже­ния. Когда человек говорит о себе и своих проблемах, осо­бенно во время терапевтического сеанса, где нет необхо­димости защищать себя, именно реальные затруднения становятся все более и более очевидными для наблюда­тельного собеседника. Отчасти справедливо, что эту же самую информацию можно получить, терпеливо задавая вопросы, касающиеся всех сфер жизни, которые могут быть значимыми для клиента. Но, как мы увидим далее, это скорее всего будет весьма длительный процесс, и всплывающие проблемы могут оказаться в большей мере проблемами консультанта, нежели клиента. Следователь­но, лучшие способы беседы — те, которые помогают че­ловеку выражать себя настолько свободно, насколько это возможно. Консультант сознательно пытается воздержи­ваться от любой активности или любого высказывания, которое может каким-то образом направлять течение бе­седы и привносимого в нее содержания.

Основания для такого подхода очевидны. Некоторые проблемы являются исключительно интеллектуальными по своей природе, и, будучи таковыми, они не требуют вмешательства консультанта. Если единственная пробле­ма студента в том, что он не может разобраться в уравне­нии с двумя неизвестными, или не понимает инструкции к психологическому тесту, или ломает голову над тем, ка­кова разница между кретином и монголоидом, то ему, оче­видно, нужны дополнительные знания. Решение таких проблем происходит на интеллектуальном уровне. Но проблемы приспособления редко бывают связаны с ин­теллектом. Интеллектуальные факторы в проблемах приспособления часто встречаются только у детей. Обычно именно неосознаваемые эмоциональные факторы явля­ются основой.

Эти эмоциональные факторы довольно быстро откры­ваются клиенту и консультанту, если в процессе консуль­тирования терапевт принимает выражаемые клиентом чув­ства и затем следует за ними. Так, студент, который не мо­жет разобраться в своих мыслях, рассказывает о своем зат­руднении в выборе между двумя профессиями. В его опи­сании обе профессии имеют почти равные преимущества, о которых он рассказывает подробно, со всеми деталями, поскольку затрагивается тема его собственного будущего. Они представляются ему математически равноценными по значимости, поэтому и дилемма, кажется, не имеет реше­ния. Только потом, когда он рассказывает, что в свое время он также не мог решить, какой из двух институтов выбрать, и что решение было принято при вмешательстве друга, и что он часто не может выбрать, в какой кинотеатр пойти, и поэтому подчиняется мнению компании, то начинает про­являться подлинная структура его проблем, сводимая к эмоциональным элементам. Постепенно начинает высвечиваться тот факт, что нерешительность имеет для него свою ценность. Клиент — единственный, кто может под­вести нас к подобным фактам, и мы можем не сомневаться в том, что устойчивые паттерны, которые способны при­вести к возникновению проблем жизненного приспособ­ления, будут снова и снова проявляться в процессе расска­за о самом себе, при условии, что беседа лишена сдержи­вающих факторов и ограничений. Один из самых широко распространенных принципов психоаналитической тера­пии можно определить фразой: “Все дороги ведут в Рим”, то есть любой способ эмоционального высвобождения, если ему свободно следовать, приводит к вскрытию основ­ного конфликта. Метод беседы предлагает в этом смысле лишь более прямое и менее мистифицированное исполь­зование этого факта.


Реакция на чувства вместо реакции на смысловое содер­жание. Видимо, самое трудное, чему нужно научиться в процессе консультирования, — это искусство чутко вос­принимать и реагировать на выражаемые чувства клиен­та, в отличие от внимания исключительно к смысловому аспекту информации. В нашей культуре большинство взрослых приучены близко воспринимать идеи, но никак не чувства. Только дети или поэты проявляют более глу­бинное понимание чувств, так же как и драматурги, один из которых заметил, что эмоциональные отношения яв­ляются составляющей любого нашего изречения. Осознавать и способствовать выражению этих скрытых отно­шений — эффективная помощь консультированию. Для подтверждения этого мнения приведем несколько приме­ров.

В предлагаемом фрагменте беседы консультант реаги­рует, в основном, на содержание высказываний, а не на чувства, сопровождающие их. Студент на первой встрече с консультантом говорит о своей проблеме следующее (фонограмма):


С. Я всегда осознавал, что мой подход к учебе, мои учебные навыки неверны. Я не считаю себя выдающимся человеком, но я не думаю, что настолько глуп, как это можно подумать,увидев мои оценки.


Читатель может спросить себя, что чувствует студент, когда делает такое заявление. Очевидно, что он испыты­вает разочарование по поводу расхождения между свои­ми способностями и своими оценками и крайне обеспо­коен тем, что его оценки могут рассматриваться другими в качестве истинного мерила его способностей. Чтобы как-то отозваться на это переживание, уместно было бы сделать еще один шаг к более глубокому обнаружению проблемы, но консультант отвечает:


К. Так, а насколько неудовлетворительны твои оценки? Я думал, они достаточно неплохие.

С. Мой средний балл — примерно 2,3 или 2,4. В прошлой четверти у меня было 3,1.

К. М-м.

С. Сознаюсь, что сейчас я должен много работать, чтобы обеспечить себя. В большинстве случаев я все же хожу в школу, но вот другие делают то же самое и другие получают оценки. Я хочу знать, почему я не могу.

К. М-м.

С. Я еще не закончил школу. Я учусь только четвертый год.


Консультант, реагируя на один из смысловых элемен­тов беседы, временно задерживает развитие беседы, но студент возвращается к своей проблеме, его ощущение замешательства и разочарования становится более чет­ким, и намек на его определенность (“Я еще не закончил школу”) более очевиден. Реакция на эти эмоциональные аспекты могла бы оказаться весьма полезной в дальней­шем, но консультант опять, акцентируя внимание на од­ном из смысловых аспектов, задает вопрос о том, влияет ли его временная работа на оценки.


К. Итак, из-за своей работы ты, конечно, вынужден учиться по сокращенному расписанию?

С. Нет, у меня никогда не было такого рода ограниче­ния, никакого сокращенного расписания.

К. Так, не было.

С. Понимаете, я хочу поступить в медицинскую школу, а сейчас складывается такое впечатление, что я не поступлю из-за оценок. В настоящее время я в основном занимаюсь музыкой, но все еще выполняю свои медицинские задания и все-таки надеюсь поступить в медицинскую школу.

К. Хм. Представим, что ты не поступишь. Что это будет означать для тебя?

С. Это значит, что мне, видимо, придется учиться музыке.

К. А это так плохо?

С. Это вовсе не так уж плохо, но я долгое время думал о медицине, и я не думаю, что есть нечто, чем мне бы хотелось заниматься так же сильно, как медициной. Не то что­бы я собирался спасти мир или что-то в этом роде, просто мне нравится заниматься этим.

К. М-м. В твоих амбициях определенно нет ничего дур­ного, и я не хочу это отрицать. Мне просто интересно, что это значит для тебя, если, как ты предполагаешь, ты не спо­собен продолжать заниматься медициной, какова же альтер­натива, как ты ее себе представляешь?


За исключением вопроса “А это так плохо?”, коммен­тарии консультанта в каждом случае переводят внимание с эмоционального аспекта ситуации на тот или иной смысловой аспект. Некоторое время студент сопротивля­ется этому и продолжает проявлять свои истинные чув­ства, но, как мы видим в конце отрывка, он уступает дав­лению консультанта и немного поддерживает беседу на содержательном уровне, обсуждая достоинства музыки и медицины. Настоящая возможность для выражения сту­дентом его мотивационных установок и более глубоких аспектов его проблемы была упущена.

Далее, для сравнения приведем другой пример, в ко­тором реакция консультанта на выражаемые другим сту­дентом эмоции более адекватна. Во второй беседе Пол говорит о том, что его университетские занятия идут еще хуже, чем когда он приходил на сеанс в первый раз (фо­нограмма, реплики пронумерованы для того, чтобы мож­но было ссылаться на них в дальнейшем):


1. С. Я вообще не писал своим родителям об этом. В про­шлом они никак не помогали мне с этой проблемой, и если мне удастся скрыть от них как можно больше, то я так и сде­лаю. Но есть небольшая проблема с оценками, они у меня плохие, и я не знаю, как я им это объясню, не касаясь той темы. (Имеется в виду его расстроенное эмоциональное со­стояние, которое, как он сказал, и вызывает его проблемы.) Вы бы посоветовали мне рассказать им об этом?

2. К. Думаю, что ты рассказываешь мне немного больше того, о чем ты думал по этому поводу.

3. С. Ну, мне кажется, я вынужден, потому что...

4. К. Это ситуация, с которой тебе реально пришлось столкнуться.

5. С. Да, нет смысла ходить вокруг да около, даже если они не смогут принять это соответствующим образом, по­тому что я уже не сдал физкультуру. Я просто не пришел. Я просто небрежно отнесся к этому. Теперь они узнают, что нельзя не сдать физкультуру, не проявляя к ней халатного отношения. Они спросят почему.

6. К. Тебе будет трудно рассказать им об этом.

7. С. Да. О, я не знаю, будут ли они осуждать меня за это. Я думаю, будут, потому что они уже делали это в прошлом. Они мне говорили: “Это твоя вина. У тебя не хватило силы воли, тебя это не интересовало”. Это то, что я уже испытывал в прошлом. Я говорил им, что у меня прогресс в этом плане. Я был — у меня все было в порядке в первой четверти. Ну, не совсем в порядке, но сейчас стало просто плохо. (Пауза.)

8. К. Ты чувствуешь, что они будут недовольны и станут осуждать тебя за твои неудачи.

9. С. Ну, мой — я почти уверен, что мой отец будет. Мама, может быть, нет. Он не испытывал... он... у него не было та­кого опыта. Он просто не знает, каково это. “Недостаток честолюбия”, — вот что он скажет. (Пауза.)

10. К. Ты чувствуешь, что он, может быть, никогда не понимал тебя?

11. С Да. Я не думаю, что он способен... способен на это, поскольку мы с ним не ладим, совсем!

12. К. Ты его сильно не любишь?

13. С. Да, я—я некоторое время испытывал злость по отношению к нему, но я вышел из этого состояния, и сейчас я не так резко отношусь к нему, но мне — мне в некото­ром роде стыдно. Я думаю, что сейчас испытываю больше всего чувство стыда за то, что он — мой отец. (Пауза.)

14. К. Ты чувствуешь, что он не очень хорош.

15. С Ну, он заставляет меня ходить в школу, но (несколь­ко нецензурных слов), извините за эти слова, но это мое мнение об этом. Я думаю, что он во многом развил это так­же и во мне.

16. К. Ты уже испытывал нечто похожее некоторое вре­мя назад.

17. С. Да. (Длинная пауза.)

18. К. Тебя сильно беспокоил этот вопрос о письме до­мой?

19. С. Письмо? Ну, да, поскольку это довольно трудное сочинение, поэтому я его откладываю. Я не представляю, что они сделают.

20. К. Ты говоришь так, как будто готовишься к казни.

21. С. (Смеется.) Именно так. Я — я не знаю, я ощущаю, что это на меня давит, я чувствую что-то похожее.

22. К. Давит?

23. С. Подавлен миром. Я чувствую себя совершенно раз­битым.

24. К. Что-то тяжелое, чему, как ты чувствуешь, ты не можешь дать отпор. (Долгая пауза.) Ты чувствуешь себя та­ким разбитым, как никогда ранее?

25. С. Да, в прошлом семестре я ничего такого не чувство­вал, я просто надеялся, но, м-м, когда я приехал домой на Рождество, у отца с матерью была очень серьезная ссора в моем присутствии, и я на самом деле... я не был потрясен, потому что я знал, что они способны на такие ссоры, — но, возможно, это как-то повлияло на меня. Моя сестра уехала только за день до этого и избежала всего этого, а я видел все.


Тщательное сравнение приемов консультанта в этом и предыдущем интервью обнаруживает довольно яркие раз­личия. Заметьте, что консультант, беседуя с Полом, либо дает нейтральные ответы, которые никак не влияют на течение беседы (см. утверждение под номером 2), либо прямо реагирует на то, что Пол непосредственно чувствует (см. пункты 4, 6, 8,10,12,14,16, 20, 22,24). В большин­стве случаев консультант просто еще раз проговаривает только что выраженное Полом отношение, таким обра­зом проясняя это чувство и помогая юноше осознать, что его понимают. Был только один момент, когда возникло ощущение, что консультант изменяет ход мыслей и чувств Пола. (См. пункт 18, на что Пол отвечает: “Письмо?”, по­казывая, что он думал о чем-то другом.) Также очевидно, что, отвечая на выраженное Полом чувство, консультант помогает ему выговориться относительно своей нереши­тельности — сообщать ли новости своим родителям, и постепенно помогает обнаружить более глубокий антаго­низм и конфликт, связанный с его отношением к своим родителям в целом. Пол продолжает беседу подробным рассказом о расстроившей его ссоре между родителями и говорит о том, что чувствует, будто все его отрицательные качества передались ему по наследству. Это хорошее ос­нование для более фундаментального анализа проблем Пола на последующих сеансах.

С другой стороны, при анализе данного отрывка мож­но поразмышлять о разнообразии возможных реакций консультанта на содержание слов Пола. И тогда станет ясно, почему терапевтам, обращающим внимание в ос­новном на смысловые аспекты речи клиента, с трудом удается обнаружить какие-либо намеки на прогресс в ходе беседы. После первой фразы Пола консультант мог бы задать такой вопрос: “Насколько плохи твои оценки?” или “Почему ты скрываешь от родителей некоторые вещи?”. В ответ на его второе основное утверждение (№ 5) кон­сультант мог бы спросить: “Почему ты прогулял занятия по физкультуре?” или “В чем проявляется твое халатное отношение?”, или “Когда ты узнал, что не получил зачет?”. В отношении следующего высказывания Пола (№ 7) кон­сультант мог бы отреагировать на любой из нескольких смысловых аспектов, в зависимости от его собственных эмоциональных паттернов. Он мог бы спросить о его про­шлом опыте, когда родители осуждали мальчика, или что Пол думает о своей силе воли, или мог бы поднять вопро­сы о том, что Пол понимает под ухудшением ситуации. Все это отнюдь не исчерпывает всех возможностей ответа консультанта на три имеющихся высказывания. Со всей отчетливостью видно, что, когда мы реагируем на смыс­ловое содержание, процесс непредсказуем и в большей степени зависит от устойчивых привычек консультанта, нежели от поведения клиента.

К совершенно иному результату приводит анализ того же самого материала с точки зрения реакции консультан­та на чувства клиента. При таком подходе мы обнаружи­ваем, что ответы консультанта, несмотря на то, что они могут совершенно по-разному формулироваться разны­ми профессионалами, приводят приблизительно к одним и тем же результатам самораскрытия клиента. Например, отвечая на первую реплику Пола, консультант мог бы бо­лее чутко отреагировать на его чувство, сказав: “Ты чув­ствуешь, что тебе нужна помощь, чтобы решить, как по­ставить родителей в известность о своем положении”. Бесспорно, это привело бы к такой же реакции, которая имела место в действительности. В ответ на последнее высказывание Пола (№ 7) консультант мог бы указать на его чувство несколькими способами, например: “Ты скрыл это от них, потому что раньше они были с тобой слишком строгими”, или “Ты уже проходил через это рань­ше и знаешь, чего ожидать”, или “Ты не уверен, будут ли они винить тебя, но считаешь, что будут”. Любая из этих реплик соответствовала бы тому чувству, которое выра­жает Пол. Любая из этих реакций консультанта подтолк­нула бы Пола к дальнейшему раскрытию чувств и устано­вок.

Другими словами, когда консультант чутко отзывает­ся на выражаемые клиентом установки, признает и про­ясняет чувства, беседа становится клиент-центрированной и материал, который впоследствии возникает, эмо­ционально созвучен проблеме клиента. Если консультант реагирует только на смысловое содержание, ход беседы подчиняется исключительно интересам консультанта. И крайне медленно, тщательно и скрупулезно отсеивая и отбирая все ненужное, наконец высвечиваются значимые проблемы клиента. В самом худшем случае такой процесс отбора ведет к блокированию высвобождения чувств.

Вполне может быть, что умение воспринимать эмоци­ональные переживания клиента — отчасти интуитивное качество, но из анализа записей бесед до и после обуче­ния консультированию становится очевидным, что это навык, который можно развивать и которому вполне мож­но научиться. Поскольку этот момент крайне важен для эффективного консультирования, обсудим еще один со­ответствующий пример.

Во время второй беседы Тед, студент-второкурсник, после ответов на множество прямых вопросов консуль­танта начинает достаточно свободно выражать себя, по­вествуя о неудовлетворенности, которую он ощущает в своих взаимоотношениях внутри группы. Он знает, что его считают слишком нахальным, и чувствует, что он не нра­вится другим парням. Продолжение его рассказа (фоног­рамма):


1. С. Я чувствую, что ничего не могу с этим поделать, я не нравлюсь парочке парней, занимающих более активную позицию, чем я, и которые нравятся большинству ребят — возможно, не то чтобы очень нравятся, но они — из тех, кто в центре внимания. И, соответственно, в некотором роде я вызываю отвращение у всей группы. Я не осуждаю их за это, просто если я смогу получить там свою порцию еды, свой ужин—я пойду туда! И пойду на их танцы и —не ради люб­ви к милой старой общине (очень насмешливо), а просто ради своего удовольствия! Однако иногда чертовски угне­тает (смеется), когда к тебе относятся неадекватно. Иногда хочется жить здесь и быть — действительно внутренне свя­занным в одно целое с парнями, которые там живут, но... Видите ли, мой брат учился в колледже в прошлом году — он закончил его, и он принадлежит к этой общине. Он не был чересчур активным. Он много занимался, а не болтался просто так, учился по выходным. Он вносил свою долю пива (смех) и продолжал нормально учебу, и они просто... Он никогда не был слишком активным, и я так или иначе шел по его стопам во всем, кроме учебы...

2. К. Это он привел тебя туда? Он поручился за тебя?

3. С. Да, я думаю, да.

4. К. Ты активен?

5. С. Я только дал обещание, но я не посвященный.

6. К. Ты чувствуешь, тебе хочется вступить?

7. С. О, я стану членом, если получу соответствующие оценки.

8. К. Какие оценки ты должен получить?

9. С. В среднем — 2,5, я думаю. (Пауза.)

10. К. Э-э — как ты думаешь, каковы основные причи­ны, из-за которых они тебя не любят?

11. С. Ну, э-э — в адрес некоторых ты отпускаешь заме­чания. Но вряд ли это можно исправить, мне кажется, это нечто врожденное, поскольку у меня это происходит непро­извольно. А другому парню ты противоречишь в чем-то, и он говорит, что ты нахал. Там есть один парень, который, насколько я знаю, похотлив, и он — один из тех, кто недолюбливает меня, и тем не менее он очень активный член в нашей группе. И он более или менее серьезный тип, то есть не любит шутить, и как-то я его оскорбил или нахально по­вел себя с ним. Ну, в общем, потом я подслушал тайком, что при обсуждении меня на собрании — у меня была ужасная неделя — все были против меня, так как я был слишком дер­зок.

12. К. А он активен?

13. С. Да.

14. К. Ну, а что они делают? Если они считают новичков нахалами, почему бы им не избавиться от них?

15. С Ну, они никогда ничего мне не делали.

16. К. Он один считает тебя нахалом?

17. С. Э-э, я не могу сказать.

18. К. Но ты не чувствуешь себя там легко?

19. С. Нет, не чувствую.

20. К. Как часто ты туда ходишь?

21. С. Каждый вечер. Я там ужинаю. Обычно я приез­жаю около 5.30, ем в шесть и уезжаю около 7.30 или 8.00. (Пауза.)

22. К. Хорошо, может быть, тебе стоит что-то изменить. Конечно, это зависит от тебя. Я думаю, тебе следует ре­шить — если тебе плохо с ними, если ты на самом деле не хочешь туда вступать, может быть, и не следует этого делать.

23. С. Ну, сейчас (с повышенной интонацией) я не могу вступить в какое-то другое общество — такое, куда мне бы хотелось попасть, — поэтому, черт, если я не смогу послать подальше эту группу, я просто постараюсь закрыть эту тему и получу свое, находясь в какой-нибудь другой общине.


Данный отрывок представляет для нас особый инте­рес, так как наглядно демонстрирует, насколько решающе важным для данного случая является ответ на чувства клиента. На этом сеансе раппорт был установлен блестя­ще, и Тед говорил свободно, без каких бы то ни было ог­раничений. Нет сомнений также в том, что он говорил о проблемах, действительно волнующих его. Однако, не­смотря на эти позитивные моменты, он дважды отвлекал­ся от значимых аспектов своей проблемы, а в заключение консультант почувствовал необходимость выдвинуть предложение, от которого Тед решительно отказался. За­пись зафиксировала его ответ: “Ну, сейчас я не могу всту­пить в какое-то другое общество”, убедительно свидетель­ствующий о наличии сопротивления. В следующей части беседы он уже воздерживается от столь свободного выра­жения своих чувств.

Несомненно, ключевыми моментами в этом интервью являются высказывания консультанта под пунктами 2 и 12. В каждом случае консультант просто выделяет неко­торые предметы интеллектуального интереса в высказы­ваниях Теда и реагирует именно на них, таким образом игнорируя эмоциональные установки, выражавшиеся в беседе. Он продолжает придерживаться этой непродуктивной интеллектуальной деятельности в пунктах 4, б, 8, 14,16,20. Высказывания 10 и 18 — единственные, которые имеют какое-то отношение к выраженным отноше­ниям клиента. Видимо, если бы консультант ничего не говорил (пункты 2 и 12), беседа могла бы быть более эф­фективной. Или он мог бы отреагировать на столь ярко выраженное в первом высказывании студента чувство, сказав: “Ты думаешь, они не любят тебя и отвергают, од­нако иногда и ты хотел бы быть одним из них”. Если бы эта амбивалентность была осознана, Тед смог бы более глубоко продвинуться к осознанию своих противоречи­вых чувств. Тогда было бы понятно, что предложение бро­сить общину не могло быть принято студентом. Это впол­не очевидно, поскольку он чувствует антагонизм и настро­ен критически по отношению к группе и в то же время желает быть принятым ими. Именно в этом заключается его проблема приспособления.

В качестве вывода отметим: когда консультант реаги­рует на смысловой аспект идей, которые выражает клиент, он переключает реагирование на интеллектуальные пути, которые сам же и выбирает. Он блокирует высвобождение эмоциональных установок и стремится неограниченно определять и решать проблемы на уровне своего собствен­ного восприятия, которое, как правило, не является под­линным восприятием клиента. Если же консультант про­должает внимательно следить не только за содержанием, которое констатируется, но и за чувствами, которые про­являются в ходе беседы, и отзывается в основном на пос­ледние, это приносит клиенту удовлетворенность. Удовлет­воренность от того, что он ощущает себя глубоко понятым, что позволяет ему и впредь быть открытым в выражении эмоций. И это наиболее эффективным и непосредствен­ным образом приводит к эмоциональным истокам его про­блемы, связанной с приспособлением.


Исследовательский пример. Едва ли можно было ожи­дать, что этим выводам предшествовало какое-либо экспериментальное подтверждение. Однако о том, что они могут быть доказаны, свидетельствуют данные из ранее упомянутого исследования Портера. Если директивную и недирективную беседы рассматривать с точки зрения их очередности и разделить на те, которые проводились на ранней стадии работы с клиентом, те, которые имели место в середине, и те, которые завершали консультиро­вание, то можно выделить определенные закономернос­ти. Они представлены в таблице 6. Можно обнаружить, что высказывания консультанта, определяющие взаимо­отношения между консультантом и клиентом, как и сто­ило ожидать, почти стремятся к нулю на завершающей стадии терапии. Это в равной степени справедливо как для директивных, так и недирекгивных групп консульти­рования.

При рассмотрении тех вопросов, которые относятся к обозначению и выявлению проблемной ситуации, мож­но отметить, что недирективные консультанты демонст­рируют четкую направленность, а консультанты недирек­тивной группы — нет. При недирективном консультиро­вании на начальном этапе наблюдается много высказы­ваний подобного характера, но их становится все меньше по мере продолжения сеансов, и клиент уже более четко воспринимает свои проблемы и намерен перейти к их решению. При директивном подходе консультант все еще пытается на заключительных сеансах, так же как и на на­чальных, обнаружить существенные элементы проблемы и все еще продолжает задавать столько же вопросов, что и при первой встрече. Подобная интерпретация в принци­пе является экспериментальным допущением и в неко­торой степени подтверждается исследованиями. Консуль­тант недирективной направленности на первоначальных сеансах занимает почти столько же времени в разговоре, сколько и клиент, но по мере продолжения процесса, ког­да клиент обнаруживает некую свободу в самовыражении и вырабатывает свои собственные решения, консультант принимает все меньшее, с точки зрения количества выс­казываний, участие в процессе беседы. Консультант ди­рективной ориентации, приняв на себя руководство в определении проблемы и управлении выходом эмоций, вынужден продолжать прежнюю линию поведения. По­этому он принимает такое же, если не большее, участие в разговоре на последующих стадиях, как и вначале. Это означает, что недирективный консультант показал более успешные результаты, помогая клиенту обнаружить те проблемы, над которыми он может работать. Консультант директивного характера продолжает работать с проблема­ми, которые видит он и которые могут соответствовать, а могут и не соответствовать проблемам клиента. Из-за не­большого количества рассмотренных бесед наши заключения носят скорее гипотетический характер. Но они при­водят к мысли о необходимости дальнейших исследова­ний, которые смогли бы пролить больше света на процесс терапии.


Таблица 6

Типичные высказывания консультанта, характерные для начальной, промежуточной и заключительной стадии беседы'


В среднем, в ходе беседы


Начальная стадия

Промежу­точная

стадия

Заключи­тельная стадия


Высказывания консультанта, которые определяют ситуацию беседы


консультанты недирекгивной ориентации

5,6

1,0

0,5


консультанты директивной ориентации

6,0

0,7

0,3


Высказывания консультанта, которые выявляют и развивают проблемную ситуацию:


консультанты недирекгивной ориентации

14,0

10,6

5,5


консультанты директивной ориентации

49,7

46,7

45,0


Соотношение слов консультанта и клиента:


консультанты недирекгивной ориентации

0,69

0,45

0,28


консультанты директивной ориентации

2,24

3,74

2,44


Эти данные получены на основе неопубликованного материала докторской диссертации Портера “Развитие и оценка измерения про­цедуры терапевтической беседы”.


Реагирование на негативные эмоции. Как уже было от­мечено, несмотря на то, что эмоциональный паттерн кли­ента — ключ к эффективному установлению взаимопони­мания между клиентом и консультантом, его очень непро­сто выделить. Консультанту необходимо выработать свое свежее восприятие. Ему требуется научиться обращать внимание не только на поверхностное содержание высказываний, но и на эмоциональные оттенки сказанного. Стремясь к этому, он может столкнуться с несколькими проблемами, которые встречаются достаточно часто и зас­луживают специального комментария.

В целом, консультанту не составит особого труда при­знать и помочь клиенту осознанно выразить свои враж­дебные установки, направленные на других — на служа­щих, родителей, учителей, соперников или врагов. Когда выражаемые клиентом негативные эмоции направлены на самого себя или на консультанта, то очень часто мы бро­саемся защищать его, поскольку симпатизируем ему или, наоборот, стремимся защитить самих себя как консуль­тантов. Нужно признать, что в такие моменты, когда консультант помогает осознанно привнести всю полноту чувств, не принимая чью-либо сторону, он наиболее эф­фективен. В таком случае ему следует, и это очень важно, рассматривать свои функции в качестве зеркала, которое показывает клиенту его подлинную сущность, дает ему возможность с помощью этого нового восприятия осоз­нать самого себя.

Когда клиент совершенно падает духом, когда чувству­ет, что он “нехороший”, когда его опасения непреодоли­мы, когда он намекает на то, что думал о суициде, когда он преподносит себя как крайне неустойчивую, абсолют­но зависимую, полностью неадекватную, не достойную любви личность — иначе говоря, когда он выражает лю­бой тип негативных чувств по отношению к себе, есте­ственной реакцией со стороны неопытного консультанта является попытка убедить его в том, что он преувеличи­вает ситуацию. Возможно, так оно и есть и аргументы консультанта, с интеллектуальной точки зрения, логич­ны, но это не терапия. Клиент ощущает свою бесполез­ность независимо от того, какое количество положитель­ных качеств можно ему объективно приписать. Он знает, что у него были мысли о суициде, и неважно, сколько причин можно привести в пользу того, чтобы этого не делать. Он знает, что его беспокоила мысль о том, что он может сойти с ума, вне зависимости от того, насколько маловероятным это может оказаться. Консультант окажет более искреннюю поддержку, если поможет человеку от­крыто встретить эти чувства, признать их таковыми, ка­кие они есть на самом деле, и допустить их существова­ние. Тогда, если ему уже более не требуется доказывать, что он ни на что не годен или что он ненормален, он уже способен — и делает это на самом деле — рассматривать себя более адекватно и находить в себе больше позитив­ных качеств.

Случай с Полом, уже упоминавшийся ранее, является примером подобной ситуации. Во время первой беседы с ним — весьма умным молодым человеком, но физически не столь привлекательным и не отличающимся особой силой и хорошим телосложением, состоялся следующий диалог. Пол говорил о том, что считает себя ненормаль­ным, и продолжает выражать другие негативные установ­ки в свой адрес.


С. Я — э-э — у меня такое впечатление, что я как будто неполноценный. Это мнение... это мнение, которое у меня сложилось.

К. Ты просто знаешь достаточно хорошо, что не соответ­ствуешь каким-то стандартам, да?

С. Да, верно. (Пауза.)

К. Хочешь поподробнее рассказать мне об этом?

С. Хорошо, я вам расскажу. Меня в некотором роде ин­тересовала антропология, и особенно — криминальная ан­тропология. (Пауза.) Ну, я постоянно — постоянно сравни­ваю внешность людей, и я чувствую, что сам неполноценный, и я не прекращаю... я не... я к тому же убежден, что поведение индивида очень зависит от его телосложения, можно так сказать. Вот мое убеждение. Я очень много читал Хутона (смех). Вы что-нибудь слышали о нем? (Консультант кивает.) Я предполагал, что вы слышали (Это такой тип ситуации, когда консультант, видимо, реагирует больше на смысл сказанного, нежели на чувства. Консультант, конеч­но, мог бы вступить в дискуссию по поводу истинности или ложности теории Хутона. Но это было бы абсолютно бесполезно. Студент счита­ет себя неполноценным и поэтому выбирает из всего прочитанного те элементы, которые подкрепляют его установку. Если бы он был убеж­ден, что книга Хутона не содержит подтверждения его ущербности, он бы просто нашел иной источник доказательств. Консультанту не уда­лось бы выявить основную проблему).

К. А — э-э — когда ты думаешь о других физических ти­пах, ты просто ощущаешь, что то ужасное, что в тебе есть, — это самое наихудшее, что только может быть.

С. Нет, не совсем, я бы так не сказал.

К. Но ты занимаешь нижнюю ступень лестницы.

С. Да (смех), именно так я и думаю. И мне нужно какое-то реальное основание, чтобы изменить мое представление об этом.

К. И ты чувствуешь, что в данный момент никто не мог бы убедить тебя в обратном.

С. Да. (Пауза.)

К. Мне кажется, такое сильное чувство, как сейчас, ве­роятно, поддерживается какими-то другими переживания­ми?

С Ну, я... видите ли... как я... как я этим заинтересовал­ся? (Пауза.) Я... не могу вспомнить точно, как это было. Я ду­маю, это произошло само собой, не было ничего такого, что бы вызвало интерес к внешности. Мне кажется, это связано с моим развитием — размышлениями в этой области. Я могу припомнить, очень отчетливо, что в моей жизни... у меня все ассоциировалось с внешностью, телосложением. Сна­чала я хотел быть... я хотел много весить, чтобы всех пере­вешивать, а потом я хотел быть очень высоким. Я думал, что счастье пропорционально росту. (Смех.) Когда я сейчас ду­маю об этом, мне кажется, что это так глупо.

К Тогда ты верил во все это?

С Да, несомненно. (Пауза.)

К. Есть какие-нибудь идеи о том, почему ты так думал о себе?

С. Ну, например, будучи маленьким, я завидовал боль­шим людям. Я был — ну, меня били мальчишки, а я не мог дать им сдачи. Я думал, это тоже сыграло свою роль. Но я протестовал, я не хотел быть постоянно битым. Я думаю, с этим нужно что-то сделать.

К. Ты на себе почувствовал, что такое быть побежден­ным.

С. О, да. Я постоянно терпел неудачи. (Пауза.)

К. Расскажи мне об этом.

Беседа продолжается, и Пол рассказывает о нескольких случаях, которые приводили к тому, что он начинал ощу­щать себя неадекватным как в личном, так и в социальном плане, а также говорит о том, как он стремился стать “хозя­ином положения”.

К. Но ты чувствуешь, что на самом деле не можешь дос­тичь вершины.

С. Да, это не в моих силах. Конечно, я не думаю, что дол­жен быть на высоте, для этого нет оснований, но мне ка­жется, я заслуживаю лучшего положения, чем сейчас. Я ду­маю, мне не следует продолжать оставаться в нынешнем положении.

К. Не следует?

С. Нет. (Пауза.)

К. Ты считаешь, что ты должен идти дальше, оставив позади то, чего ты уже достиг, да?

С. М-м. У меня есть способности, и я осознаю некоторые из них — например, у меня есть задатки в области мате­матики. Я думаю, что есть. И я всегда превосходил своих однокурсников в этом, мне кажется, я смело могу сказать об этом.

К. Следовательно, есть, по крайней мере, что-то одно, в чем ты лучше большинства студентов, с которыми ты учишься.


Некоторые моменты этой беседы следует отметить осо­бо. После того как Пол принял свою негативную само­оценку, он готов признать в себе и некоторые позитив­ные качества. Когда он признал наихудшие чувства по отношению к самому себе, за этим последовало конструк­тивное осознание того, что этим все же картина не исчер­пывается. Довольно показателен эпизод, когда консуль­тант усугубляет высказанное Полом предположение, что он — ”худший из худших”. Пол возражает, намекая на то, что его самооценка не настолько негативна. Также инте­ресно заметить, что, по сути, он требует доказательств, которые подтверждали бы, что он чего-то стоит: “Вот что я думаю. И мне бы хотелось найти какое-то реальное ос­нование для изменения своего мнения”. Но попытка консультанта предоставить ему это основание была бы бесполезной. Только когда он заглянет в самый темный уголок своих страхов и комплексов и обнаружит, что они могут быть приняты, он найдет в себе силы, чтобы изме­нить свой взгляд.

Эта беседа также иллюстрирует то, каким образом пе­реживание катарсиса может способствовать инсайту. По мере того как чувство Пола становится признанным, рас­крываются исходные переживания, а в целом это процесс, в ходе которого клиент может постепенно прийти к само­пониманию.

Другой существенный момент заключается в том, что, поскольку Пола мучает его чувство неадекватности, его единственное желание — стать “хозяином положения”. Когда его переживания спокойно принимаются просто как элементы общей картины, он получает возможность снизить свои притязания. “Конечно, я не думаю, что дол­жен быть на высоте, для этого нет оснований, но мне ка­жется, я заслуживаю лучшего положения, чем сейчас”. Это уже гораздо более разумная цель — стремление к прогрес­су, порождающее гораздо меньший конфликт, чем стрем­ление к совершенству.


Реакция на амбивалентные чувства. В желании быть восприимчивым к эмоционально окрашенным установ­кам клиента многие неопытные консультанты часто за­бывают о тех установках, которые можно назвать амби­валентными. Яркий пример этого встречался нам в эпи­зоде с Тэдом. В случае, когда у клиента смешиваются про­тивоположные чувства, выплескиваются любовь и нена­висть, симпатия и отторжение или сосуществуют два по­люса трудного выбора, особенно важно признать, что пе­ред нами амбивалентное отношение. В качестве примера такой ситуации можно привести следующие высказывания: “Ты понимаешь, что должен заняться коммерцией, но музыка — это то, что тебе по-настоящему нравится”;

“Несмотря на злость по отношению к отцу, ты все же лю­бишь его”; “Ты хочешь, чтобы тебе помогли, однако иног­да ты чувствуешь, что это бесполезно”. Или — как в слу­чае Тэда — “Тебе не нравится группа, но в то же время ты искренне желаешь стать ее членом”. Если в процессе те­рапии обнаруживается подобная амбивалентность, это — значительный шаг вперед. Конфликт уже движется к раз­решению, если клиент чувствует, что это конфликт с ясно определенными вариантами решения. В то же время при­знание только одного полюса таких смешанных чувств может затормозить терапию. Как мы наблюдали в случае с Тэдом, предположение консультанта о том, что он ис­пытывает только негативные чувства по отношению к общине, привело к тому, что подросток отверг его пред­ложение относительно выхода из группы. Признание со стороны консультанта только враждебного отношения к родителям, в то время как имеет место чувство привязан­ности, может привести к тому, что клиенту будет труднее проявлять свои позитивные эмоции. Поэтому амбивален­тные отношения необходимо выносить на обсуждение так же открыто, как позитивные или негативные эмоции, поскольку именно через их прояснение клиент способен найти способ разрешения этой амбивалентности.

Консультанта не должно беспокоить то, что проявля­емые чувства могут быть прямо противоположными по отношению друг к другу. Зачастую именно эти противо­положные чувства составляют суть наиболее значимых противоречий, являющихся источниками конфликта. Так, студент произносит самые ужасные слова в адрес сво­его отца. Он не любит своего отца. Он всегда стыдился своего отца. Именно беспричинная, грубая и презритель­ная критика со стороны отца способствовала развитию чувства неполноценности, которое отравляет его жизнь. Однако после нескольких бесед он постепенно признает, что восхищался научными интересами своего отца, его безразличием к разного рода условностям, уважал своего отца за его независимость от контроля матери, который юноша чувствовал на себе. Эти чувства противоположны, но не в том смысле, что одно из них истинно, а другое ложно. Они оба истинны, только враждебность была осоз­нанной, в то время как чувство восхищения отцом никогда ранее не выражалось студентом столь открыто. Открытое проявление этих чувств в ситуации консультирования позволило клиенту достичь гораздо более реалистичной эмоциональной оценки своего отношения к отцу и ощу­тить себя свободным от конфликтов, которые ранее им не осознавались.

Если по мере того как выражаются чувства, консуль­тант сдерживает себя от чрезмерной идентификации с клиентом и одобрения, точно так же как сдерживает себя от критики и неодобрения, клиенту легче выразить и дру­гие, в том числе и противоречивые чувства, которые могут препятствовать принятию каких бы то ни было чет­ких решений в отношении проблем приспособления.


Отношение к консультанту. В любой терапевтической ситуации клиент, вероятно, так или иначе проявляет свои позитивные или негативные эмоции по отношению к кон­сультанту и к самой ситуации консультирования. Скорее всего консультант сумел бы управиться с такими ситуа­циями более эффективно, если бы смог по-настоящему признать и принять тот факт, что эти эмоции направлены не на него лично, а на опыт консультирования и зависят от того, что испытывает в данный момент клиент — удо­вольствие или боль.

Чаще всего принять позитивное отношение, выражен­ное клиентом в качестве случайного и незначительного элемента ситуации — это меньшее из того, что должен сделать консультант. При лечении одной молодой девуш­ки высказывания подобного рода наблюдались достаточ­но часто. Как мы увидим, некоторые из них были направ­лены на сам процесс консультирования, некоторые — на психолога, которым в данном случае был мужчина.

В начале третьей беседы девушка заметила, что неко­торые беспокоившие ее проблемы оказались не столь су­щественными, “потому что мне есть, чего ждать”.

В начале четвертой беседы она сказала: “Я начинаю с нетерпением ждать этого”.

В конце этой беседы последовало: “О, мне ужасно не хочется прекращать, когда мы только что начали”. На пя­той беседе она демонстрирует совсем иную сторону свое­го отношения: “По правде говоря, мне еще не было так хорошо с тех пор, как все это началось”. Несколько позже она говорит: “Я так ждала среды, чтобы прийти сюда, по­тому что здесь могу обсудить все это”. Ей опять кажется, что сеанс слишком короток.

В конце шестой беседы, когда консультант говорит:

“Время истекло”, она восклицает: “О, эти слова! Как я их ненавижу!”

На протяжении седьмой беседы она рассказывает о своем письме к отцу и зачитывает отрывки из него. На несколько секунд она выглядит эмоционально выключен­ной, а потом говорит: “А еще я написала вот что: может быть, из меня тоже выйдет психолог. Э-э, я не собиралась говорить этого. Я не думала, что заговорю об этом. Но все выходные мне казалось, что это итог всех моих мечтаний. В конце концов, я всегда хотела получить докторскую сте­пень и всегда хотела что-то делать для людей. Возможно, однажды я удивлю вас своим сообщением о том, что я — доктор психологии”. Консультант отвечает, что, без сомнения, ее опыт поможет ей лучше понимать себя и дру­гих людей и что эти сеансы — очень важны, независимо от того, станет она специалистом в области психологии или нет.

Такие реакции довольно типичны для позитивных эмо­ций, которые имеют место на ранних и промежуточных стадиях консультирования. Впоследствии мы обсудим и те характерные положительные эмоции, которые могут проявиться и на завершающем этапе терапевтического процесса.

Отвечая на эти чувства симпатии и привязанности клиента, консультант должен предоставить ему возмож­ность изменить свое отношение без всякого чувства вины. По сути, установка консультанта должна быть следующей:

“Вы сейчас очень тепло настроены по отношению ко мне, но может наступить момент, когда вы почувствуете себя обиженным, и обязательно наступит время, когда вам уже больше не понадобится поддерживать наши взаимоотно­шения”. Несмотря на то, что такая установка, видимо, не всегда может быть высказана полностью, тем не менее она должна лежать в основе любого высказывания консуль­танта в такой ситуации.

Негативные или враждебные установки по отношению к самому консультированию могут проявляться в опозда­ниях на сеанс (хотя не следует интерпретировать ненадежность уличного движения как доказательство сопротив­ления клиента) либо в желании прервать сеанс раньше времени. Иногда клиент демонстрирует такое отношение своей неспособностью обсуждать собственные проблемы, даже несмотря на ранее успешно установленный контакт. Обычно такое сопротивление возникает из-за болезнен­ности самого процесса консультирования. То есть в со­знание был допущен материал, столкновения с которым клиент всячески избегает. Решения, которые ему необхо­димо принять, принимаются крайне болезненно. И есте­ственно, что консультант и сама ситуация консультиро­вания становятся чем-то, чего нужно избегать. Когда по­добные негативные установки очевидны, то лучше всего признать их, точно так же, как и любые другие негатив­ные чувства, которые могут открыто проявиться. Пример подобной ситуации будет приведен в следующем разделе вместе с соответствующими комментариями.

Несмотря на то, что уже много всего было написано на тему сопротивления в терапии, автор хотел бы выра­зить несогласие с большинством высказываемых точек зрения и, в свою очередь, предлагает иную гипотезу, ко­торую, надеемся, можно будет проверить по мере расши­рения наших знаний о психотерапии. Она заключается в том, что сопротивление по отношению к консультирова­нию и к консультанту не является ни обязательной час­тью психотерапии, ни желаемой составляющей процес­са. Но его возникновение обусловлено в основном отсут­ствием необходимых методов работы, с помощью кото­рых клиент сможет выразить свои проблемы и пережива­ния. Иначе говоря, из-за неразумных попыток консультанта сократить терапевтический процесс посредством вынесения на обсуждение эмоциональных установок, которых клиент еще не готов признать, возникает проти­воречие. Верна или нет данная гипотеза, но очевидно, что сокращение процесса является достаточно распростра­ненной ошибкой в ходе терапии, и этот вопрос заслуживает отдельного рассмотрения, к чему мы и перейдем в следующем разделе.


Некоторые риски в процессе терапии


В случаях несистематического консультирования, на­пример, в школах, институтах и других организациях, где привлекаются консультанты со слабой психологической подготовкой в сфере консультирования, трудно с доста­точной долей уверенности выделить ошибки в проведе­нии терапевтической беседы. Еще труднее оценить по­следствия их ошибок, так как эта терапия — несколько специфичная область. Тип консультирования, обсуждае­мый нами в этой работе, предполагает более серьезную ответственность. Это упорядоченный процесс, и состав­ляющие его элементы могут быть признаны с большей го­товностью. Данный метод более эффективен для реорга­низации личности, а значит, ошибки более серьезны и более опасны. Поэтому имеет смысл выделить ошибки, характерные для каждого этапа консультирования, кото­рые могли бы подтвердить всю серьезность сказанного.

В значительной степени процесс проговаривания — полезный и, по-видимому, самый ясный метод в арсена­ле психотерапевта. Когда консультант сомневается в пра­вильности выбранного им направления, он обычно спа­сается тем, что позволяет клиенту говорить. Но здесь есть некоторый риск, и на это следует обратить внимание.


Распознавание скрытых чувств. Итак, уже неоднократ­но подчеркивалось, что консультант должен быть чрезвы­чайно внимательным, реагируя на чувства и эмоции кли­ента. Но необходимо отметить также, что со стороны те­рапевта вербальное подтверждение должно иметь место исключительно по отношению к тем эмоциям и импуль­сам, которые уже были ясно выражены. Зачастую уста­новки индивида скрываются за его словами, а консуль­тант может судить о них только посредством тонкого, про­ницательного наблюдения. Признание установок, которые еще не были проявлены клиентом в его речи, может, если они не слишком подавлены, ускорить процесс тера­пии. Если же эти установки подавляются клиентом, то упоминание о них консультантом может оказаться серь­езной угрозой для клиента, оно способно породить сопро­тивление и обиду, а в некоторых случаях привести к пре­рыванию терапевтических контактов. Два примера подоб­ного рода — один конструктивный, а другой неудачный — помогут несколько конкретизировать сказанное.

Во время четвертой беседы с Салли, весьма своенрав­ной двенадцатилетней девочкой, о которой мы уже ранее упоминали, произошел следующий разговор. Она вела себя в целом гораздо свободнее, чем на первых сеансах.

Вдруг она, будто спохватившись, прикрыла рот рукой и вос­кликнула: “Ох, я забыла!” Я спросил: “Что случилось?” — “Я забыла про наказание. Я не принесла сегодня в школу свое задание по истории, и меня наказали — я на сорок пять минут должна была остаться в школе после уроков, а я за­была. О, это ужасно! Что я скажу? Если ты не остался, когда тебе сказали, то придется остаться еще два или три вечера на этой неделе. Но наказание на самом деле не такое уж и страшное. Там целая куча детей, и нам весело. Там много мальчишек-хулиганов, и очень смешно смотреть, как они подшучивают над учителем. Но я бы не стала делать ничего подобного”. — “Ты чувствуешь, что тебе иногда хотелось бы так поступить”. Она взглянула на меня, чтобы посмотреть, собираюсь ли я покритиковать ее, и после этого согласи­лась: “Конечно”. — “Может быть, ты чувствуешь, что иног­да делаешь гораздо больше того, на что у тебя хватает сме­лости, и больше того, чем твое воспитание позволяет тебе”. Она кивнула и ответила: “Да”.

Последние два замечания относятся к точным догад­кам. Салли не признается в своем желании подшучивать над учителем, и, только исходя из ее описания ситуации в целом, консультант может предположить, что подобная установка имеет место. Однако ясно, что в результате не было нанесено никакого вреда и эта установка была допущена в сознание. Интересно, что тема разговора сразу меняется после этого отрывка, но, поскольку это не фо­нографическая запись, мы не можем с уверенностью ска­зать, почему или каким образом это произошло. Но так или иначе, перед нами пример того, как консультант при­знает негативную эмоцию, еще не выраженную клиентом, не внося в процесс никакой враждебности или вреда, по­скольку был установлен хороший контакт и эта установ­ка не сильно подавлялась ребенком. Но следующий при­мер говорит о том, что такой метод работы может иметь и менее удачный результат.

Сэм — очень способный ученик средней школы, вы­пускник, — пришел к консультанту якобы для того, что­бы обсудить планы поступления в колледж, но, когда он почувствовал, что может легко и свободно говорить, ста­ло ясно, что его интерес к колледжу связан с тем, что для него это хороший шанс уехать из дома. Затем он повеству­ет, весьма эмоционально, о всевозможных трениях меж­ду его родителями и о том, что его семья может развалить­ся (Консультантам необходимо глубокое понимание того, что такая мнимая проблема часто не является проблемой реальной. Если кон­сультант, не раздумывая, будет классифицировать случай Сэма как проблему “выбора профессии” и будет рассказывать ему о том, как по­ступить в колледж и т. д., сеанс завершится, даже не коснувшись ре­ально существующей проблемы. То же самое относится и к проблеме “профессионального выбора”. Человеческие существа не подпадают под четкие категории, и проблема “выбора профессии” может оказаться конфликтом на почве сексуального развития. За мнимой проблемой выбора предметов в университете может скрываться страх суицида. Нужны те консультанты, которые могут помочь людям в решении их проблемы приспособления, а не те, кто сводит все к одной категории проблем и абсолютно слепы во всем остальном.). Он чувствует, что в такой ситуации он остается “выб­рошенным на улицу”.

Далее мы приведем довольно большие отрывки из вто­рой и третьей бесед с ним, которые служат хорошей ил­люстрацией того, что, несмотря на очевидную восприим­чивость консультанта в отношении эмоционально окрашенных установок клиента, результат оказывается отри­цательным. Причина, возможно, в том, что консультант слишком спешит при определении эмоционального со­стояния и еще не выраженных чувств. Это, как станет понятно впоследствии, пугает Сэма и порождает в нем страх и сопротивление, которое еще более усиливается на третьем сеансе и в конце концов вынуждает его прервать контакты с консультантом.

Вторая беседа начинается с несколько отвлеченного разговора, потом консультант возвращается к затронутой в предыдущей беседе теме его домашней ситуации (фо­нограмма):


1. К. Ну что, каковы твои мысли по поводу нашего после­днего разговора, вообще как там твои проблемы? (Пауза.)

2. С. О... э-э — я не так уж много думал. (Довольно про­должительная пауза.) Моя мама рассчитывает, что получит работу в... А если нет, то у нее есть еще один вариант и она попытается добиться этого, если возможно.

3. К. Она определенно хочет уехать?

4. С. Э-э, именно, очень хочет, в этом нет никакого со­мнения. Я думаю, она бы уехала уже сегодня, если бы была такая возможность, и такой шанс обязательно представит­ся. Она, кстати, социальный работник. Постоянно приста­ет ко всем со своими рассказами о клиентах. (Пауза.)

5. К. Тебе, видимо, кажется, что она больше внимания уделяет другим, нежели тебе?

6. С. Ну, я... э-э... в какой-то степени. Ну, я не знаю, меня это в принципе не особо беспокоит, и все такое. Я знаю, она любит меня, но она слишком поглощена своей работой. Но это можно легко объяснить. Я имею в виду, она просто по­хоронила себя в этом, понимаете...

7. К. Тебе кажется, что это в некотором смысле бегство от ситуации в семье? (Пауза.) А как твой отец относится к ее отъезду?

Сэм отвечает, рассказывая о нескольких конкрет­ных ссорах между родителями, консультант делает ряд за­мечаний. Сэм обобщает свое отношение:

8. С. Я не думаю, что это меня касается или что-то в этом роде. Я знаю по опыту, что он просто не ладит с людьми так, как это умеет делать моя мама. Это странно, потому что его работа тоже связана с людьми. Но мне кажется, он, как пра­вило, относится к ним свысока. (Пауза.)

9. К. Это вынуждает тебя сопротивляться ему, поскольку к тебе он тоже относится свысока.

10. С. Я не думаю, что он относится ко мне свысока... ну, только иногда, но не так, как к большинству людей. Он счи­тает, что большинство людей просто слабоумные или что-то вроде этого. Я не знаю — мне так кажется. Потому что, ну, я нормально отношусь ко всем, кроме одного-двух человек. В каждом что-то есть, понимаете.

11. К. Но ты довольно сильно не любишь его, правда?

12. С. Нет, я не думаю, что совсем не люблю его, мне бы не хотелось, чтобы так было, но ничего большего он просто не допускает.

13. К. Ты хочешь — тебе бы хотелось чувствовать то, что обычно должен чувствовать сын по отношению к отцу, но он просто не может этого допустить.

14. С. Да, но я не знаю почему. Это что-то типа того, что я слышал об отцах, которые играют с детьми и обманывают их таким образом. Я помню, что он время от времени про­делывал — давал мне пальто и говорил, чтобы я уходил. Тог­да я не был знаком с этой “шуткой”, то есть я никогда не раздумывал об этом тогда, я просто верил и думал, что это все на самом деле, но... (Пауза.)

15. К. Просто — просто за последние несколько лет ты начал...

16. С. Да, потом я понял и начал немного осматриваться вокруг, я заметил, что были и другие подобные ситуации. (Пауза.) Он во всем винит мою мать. (Пауза.)

17. К. Что опять-таки обижает тебя, да?

18. С. О, да. (Пауза.) Ну, я думаю, у меня вполне верное представление о происходящем, но я не думаю, что что-то можно сделать.

19. К. Может быть, не так уж многое можно сделать — что касается взаимоотношений между твоей матерью и от­цом, но ты можешь что-то сделать — ты можешь как-то упо­рядочить свои чувства по отношению к этому. Ты можешь признать эти чувства и открыто принять их, и если ты это сделаешь, они не будут казаться такими тяжелыми, чтобы жить с ними и далее.

20. С. Ох, мне кажется, я понимаю, что я чувствую. (Па­уза.) Я полагаю, что после того, как я оставлю их и буду жить отдельно, я начну любить его. Вы знаете, как бывает, чем дальше от них ты находишься, тем лучше ты... (Пауза.) Я хо­тел бы, чтобы он вступил в клуб или что-то в этом роде. Гос­поди, странно, но я не могу представить его с кем-то. Ну, изредка ему кто-то позвонит и позовет куда-нибудь, а он отвечает: “У меня сейчас голова болит” или еще что-нибудь. И они больше уже не зовут его. Он не играет в шары или во что-то еще. Я сам не люблю эту игру, поэтому и от него я могу этого ожидать, но он мог бы, по крайней мере, — ну, я не знаю — он даже не ходит в церковь и тем не менее наста­ивает, чтобы я ходил туда.

21. К. Ты плохо к нему относишься не только из-за его отношения к тебе, ты просто не можешь гордиться им перед другими людьми, да?

22. С. Да, он всегда смущал меня, когда я приводил дру­зей.

23. К. Ты думаешь, что, может быть, иногда он делал это специально?

24. С. О, да, я знаю, что так и было. Много раз он стыдил меня перед компанией, заостряя внимание на какой-то не­значительной ошибке, которую я допустил, или на чем-то Другом.

25. К. А ты сильно обижался на это.

26. С. Я думаю, он таким образом пытался сделать меня лучше, но это неправильный путь. (Пауза.) Кроме того, он категорически не одобряет моего увлечения искусством. (Слабый смех.) Он думает, что я — слюнтяй, поскольку я не такой, каким он был в мои годы... Он вырос на ферме. (Па­уза.)

27. К. И это задевает тебя, вот именно это его чувство по отношению к тебе?

28. С. Нет, это меня не волнует, если его нет рядом. Я не могу — я думаю, что не особо придаю этому значение, когда его нет рядом, но, когда он рядом, он будто специально ве­дет себя так, что я не могу не замечать этого.

29. К. И это заставляет тебя ощущать дискомфорт.

30. С. Да. Этого не происходит, когда его нет рядом. Ох, не думаю, что есть опасность того, что я сойду с ума или еще что-нибудь такое случится со мной. Могло бы быть и хуже, я знаю, что у многих дела обстоят похуже...


Сопротивление клиента совершенно очевидно. Бесе­да продолжается в основном в том же ключе, но консультант пытается установить более тесный контакт, стараясь дать Сэму смысловую интерпретацию его поведения, ко­торая не принимается клиентом (Читатель может обратиться к главе 2, где приводится фрагмент данной беседы.). В третьей беседе, когда консультант предлагает Сэму поговорить обо всем, о чем он захочет, Сэм пускается в абстрактное обсуждение его творческих мотивов в искусстве, не проявляя никакого желания говорить о своих настоящих проблемах. Когда наступает пауза, консультант задает прямой вопрос:


31. К. Что решила твоя мама по поводу той работы?

32. С. Она все еще пытается получить ее. И она получит ее. Я не знаю. (Длинная пауза.) Она просто наслаждается размолвкой. Самый типичный пример: всегда, когда мы покупаем крекеры, мой отец почему-то предпочитает круг­лые крекеры, в то время как мама — квадратные. Вы може­те представить себе что-нибудь глупее этого? (Слабый смех.)

33. К. Да, это довольно неприятно. Хотя, как ты дума­ешь, в чем здесь смысл?

34. С. Ну, в том, что каждый хочет иметь свою собственную точку зрения и... (Пауза.) Это довольно просто. (Пауза.) Но трудно даже представить, что это происходит с такими милыми людьми, какими они обычно бывают. Ну, я не люблю долго об этом говорить.

35. К. Однако это весьма беспокоит тебя, правда?

36. С. Да, но мне не хочется говорить об этом, все равно ничего нельзя сделать и...

37. К. Я думаю, что-то все-таки можно...

38. С. Э-э, я думаю, что для меня лучше всего считать это само собой разумеющимся, как то, что иногда бывает дождь, но... (бормочет) прежде стоит попытаться придумать способ, как это прекратить.

39. К. Хорошо, тем не менее есть нечто, что ты можешь изменить, и это может быть связано с ответом на вопрос, чем же все-таки является для тебя эта ситуация. По-види­мому, ты сильно обеспокоен по этому поводу и...

40. С. О, я не особенно волнуюсь по этому поводу. Я пре­одолел это беспокойство, но все еще чувствую какое-то вли­яние... и я каким-то образом чувствую потребность в под­держке со стороны противоположного пола, но они не хо­тят вступать со мной в какие бы то ни было отношения.


Консультант, который стремится понять ту неулови­мую, но весьма определенно существующую грань между эффективными и опасными приемами распознавания эмоций клиента, должен тщательно проанализировать эти встречи с Сэмом. Перед нами конкретный пример оши­бочного поведения консультанта и реакций клиента на это. Первоначально консультант точно почувствовал ус­тановку, еще не выраженную Сэмом. То есть он на интуи­тивном уровне понял, что Сэм чувствует обиду в связи с тем, как к нему относится отец (пункт 9), и открыто гово­рит об этом чувстве: “Это заставляет тебя обижаться на него из-за того, что он смотрит свысока на тебя”. Это, безусловно, весьма точное замечание. Сам Сэм достаточ­но ясно подтверждает это, когда говорит о недостатке поддержки (пункты 14 и 16). Но его непосредственная реакция на это еще не созревшее заключение о его глубинном чувстве проявляется в отрицании: “Я не думаю, что он смотрит на меня свысока...”, хотя позже он чув­ствует себя вынужденным признать, что в этом есть доля истины. Его сопротивление увеличивается по мере того, как все больше и больше скрываемых им установок всплы­вает на поверхность, причем раньше, чем он сам готов их признать.

Если читатель проследит высказывания консультанта в пунктах 5,9,11,17,27,29, 35,39 и высказывания клиента, которые непосредственно предшествуют им или следуют за ними, он обнаружит, что все они соответствуют одной и той же модели. Сначала консультант на вербальном уров­не дает понять, что распознал ту эмоциональную установ­ку, которую мальчик еще не выразил. Это делается для того, чтобы впоследствии в ходе разговора прийти к более точ­ному пониманию. Но такая активность консультанта встре­чает частичное сопротивление (“Да, но” — пункт 18; “Нет, это не так” — пункт 28 и т. д.). Потом клиент постепенно движется вперед к выражению своего чувства, но делает это с опасением и осторожностью, что в принципе нельзя на­звать свободным выражением эмоций, как было показано ранее в этой главе. “Чистым” результатом такого процес­са, который повторялся несколько раз, явилось то, что мальчик стал противодействовать выражению своих чувств, опасаться непринужденного разговора и в конце концов вынужден был избавиться от этой ситуации. В ходе тре­тьей беседы он избегает обсуждения своих проблем, рас­суждая на какую-то абстрактную тему. В дальнейшем он продолжает избегать их, откровенно заявляя, что не жела­ет говорить о них. Потом он пытается ускользнуть, меняя тему разговора (пункт 40). В конце концов клиент отказы­вается от обсуждения своих проблем, полностью отвергая ситуацию, и не является на следующий сеанс.

Почти с математической точностью мы обнаружива­ем совершенно иной результат, меняя угол зрения на по­ведение консультанта. В тех редких случаях, когда консультанг точно определяет чувство, выражаемое клиентом (пункты 21,23,25), мы видим, что Сэм идет вперед к бо­лее глубокому раскрытию своих переживаний. Соответ­ственно, пункты 21 и 23 с точностью отражают чувства мальчика — его разочарование в отце, отсутствие гордос­ти за него, ощущение, что отец умышленно вызывает в нем напряжение и боль. В каждом случае это осознание сопровождается последующим откровением. В пункте 25 также отражено выраженное в словах чувство и заметен даже некий перелом. Здесь Сэм еще глубже уходит в са­мопознание.

Если этот случай проясняет то, в чем заключается опас­ность преждевременных попыток заставить клиента заг­лянуть в свои глубинные чувства, то тем самым он также подтверждает и то, что “оставаться на уровне” с установ­ками клиента определенно означает идти по пути дости­жения наиболее полного катарсиса. Если консультант может чутко реагировать на эмоциональные аспекты по­ведения клиента, если он может реагировать именно на те установки, которые были выражены, без излишней спешки идти дальше, то практически обязательно за этим последует более полное и глубокое обнаружение основ­ных проблем клиента.


Менее значимые ошибки. Существуют и другие спосо­бы неверного обращения с выражаемыми клиентом эмо­циями. Они с меньшей вероятностью приводят к таким серьезным последствиям, как те, о которых шла речь в предыдущем разделе, но, несмотря на это, они также мо­гут препятствовать развитию терапии. Например, кон­сультант может быть неточен в своем определении эмо­ционального состояния и ощущений клиента. Последний скорее всего станет отрицать подобные умозрительные заключения, и вреда не будет при условии, если консуль­тант просто признает свою ошибку. Однако повтор тако­го рода ошибок вызывает у клиента ощущение, что его не понимают, что, несомненно, тормозит процесс терапии.

Приводит в замешательство, особенно неопытного консультанта, клиент, который говорит о своих пробле­мах настолько путано, что его собственное отношение к ним неясно. В таких случаях необходимо понимать, что в целом нейтральные фразы типа: “Мне кажется, я что-то не понимаю”, “Можете ли вы рассказать мне об этом по­подробнее” — зачастую способствуют в дальнейшем эмо­циональной разрядке, которая и позволит понять чувства клиента более определенно.

Надеемся, что благодаря сказанному стало более или менее понятно следующее: одна из ошибок на этой ста­дии заключается в том, что консультант слишком много говорит. Для большей эффективности консультирования важнее именно выражение установок клиента, нежели консультанта.


Некоторые специфические проблемы


До сих пор мы рассматривали общие для большинства случаев элементы, характерные для первоначальной ста­дии консультирования. Но существует, однако, целый ряд специфических проблем, которые также заслуживают нашего внимания. Одна из них заключается в том, каким образом стимулировать эмоциональное выражение у тех клиентов, которые не испытывают потребности в помо­щи, но оказались вынуждены участвовать в терапии.


Сопротивляющийся клиент. Мы уже приводили доста­точно яркий пример сильнейшего сопротивления со сто­роны подростка на начальной стадии работы (см. беседу с Салли, глава 3). Повторный анализ этого отрывка по­может выделить наиболее важные приемы консультиро­вания. Во-первых, одно почти нескрываемое чувство, сквозящее в каждом ее действии или жесте, угадываемое как в ситуации молчания, так и в разговоре, — это ее ан­тагонизм по отношению к консультанту и ко всему, что происходит в целом. Консультант уделяет этому чувству достаточное внимание. Признание факта сопротивления контакту со стороны клиента и констатация того, что это отношение приемлемо для консультанта, в большей сте­пени нейтрализует влияние этого чувства как барьера для консультирования. Далее, если консультируемый настоль­ко сильно сопротивляется, как мы это видим на примере Салли, то здесь необходима определенная доля нейтраль­ного диалога (при обсуждении со студентами учебного тренинга автор назвал это “опилками”) для того, чтобы избежать затяжного молчания, смущающего клиента и наполняющего его антагонизмом. По сути, консультант как бы говорит: “Я понимаю, что я не нравлюсь тебе и тебе не нравится сюда приходить. Я принимаю твое от­ношение и считаю его естественным. Если хочешь, мы можем говорить о тех вещах, которые не являются болез­ненными для тебя, и ты вправе решить, хочешь ли ты го­ворить о чем-то более важном”. Если это отношение бу­дет установлено, если антагонизм клиента будет вовремя осознан и принят, то этим консультант создаст максималь­но благоприятные условия для самовыражения человека. Будет такой подход успешным или нет — это, конечно, зависит от ряда факторов, обсуждавшихся в главе 3. Час­то подобные нейтральные контакты могут продолжаться в течение двух-трех бесед, прежде чем последует какое-то реальное выражение чувств клиента. Раз за разом консуль­тант терпит неудачу в попытке определить, насколько успешно продвигается лечение, поскольку его терпение кончается и он начинает зондировать ситуацию и зада­вать прямые вопросы, касающиеся основной проблемы. Это может дать ценную информацию диагностического характера, но маловероятно, что приведет к какой-либо психологической трансформации клиента.


Клиент, который требует ответа. Настоящей “битвой при Ватерлоо” для многих начинающих консультантов является клиент, который представляет свою проблему и тут же выдвигает требование типа: “А теперь скажите, что мне делать”. Практика, в том числе наши фонографические записи, еще раз показывает, что таким клиентам от­веты не нужны. Это факт, который менее опытные кон­сультанты никак не могут принять. До тех пор пока кон­сультант не испытает это на себе несколько раз, он не осознает, что подобный вопрос клиент задает либо в на­дежде переманить консультанта на свою сторону — и тог­да он получит ответ, который уже готов принять, либо что­бы использовать консультанта в качестве объекта своей враждебности в том случае, если ответ эмоционально не принимается.

В качестве впечатляющего и весьма убедительного примера можно привести третью беседу с Салли. Девочка весьма свободно говорила о своем отношении к школе. Она считала глупым и бесполезным изучение граммати­ки. Также абсурдно изучать геометрию с ее углами и учить­ся измерять высоту дерева по его тени и углу ее падения. Она продолжает:

“Зачем учить все это? Я не вижу в этом никакой пользы. На самом деле зачем уметь определять высоту предметов?” В -это время она привстала на одно колено в своем кресле и наклонилась ко мне, придав интонации достаточную серь­езность. Я ответил: “Ты правда хочешь, чтоб я тебе привел пример по поводу целесообразности этих вещей?” — “Да”. Я решил ответить на ее вопрос, опасаясь, что у нее могло возникнуть ощущение, что я отвлекаюсь от ее вопроса, и контакт, который только что начал было устанавливаться, вновь пропадет до тех пор, пока опять не будет найдена бо­лее надежная основа для наших отношений. Поэтому я ска­зал: “Хорошо, во время похода тебе может понадобиться уз­нать, каково расстояние от одного берега реки до другого, и, возможно, ты каким-то подобным образом определишь это расстояние”. Она посмотрела, сомневаясь в ценности этой информации, и сказала: “Фу — ты можешь просто из­мерить реку”.

Если клиенты способны проявить достаточную долю искренности, многие — и не только Салли — отвечают “фу”, когда консультант пытается превратить сеанс кон­сультирования в школьный урок. Чтобы понять причи­ну вопроса, заданного Салли, мы должны просто про­следить беседу немного дальше, когда станет ясно, что вопрос о математике преследовал другую цель — выяс­нить, выступает ли консультант на ее стороне или на сто­роне ее матери.

Когда время истекло, я сказал: “Хорошо, сегодня мы пого­ворили о разных школьных проблемах, и ты “прошлась” по темам, которые тебе не нравятся. Но ты не можешь выра­зить этого в школе, где учителя могут услышать тебя, и по­этому ты не делаешь этого”. Она ответила с чувством: “Да, не могу!”

Я продолжал: “Но иногда можно получить облегчение, когда делаешь это. Сейчас, здесь, разговаривая со мной, ты можешь говорить все, что угодно”. Салли ответила: “Ну, я говорю иногда об этом с другими детьми и с мамой”. И да­лее обиженно: “Но она считает, что вся эта школьная ерун­да имеет значение и что она необходима”

Ясно, что если бы консультант, отвечая на первона­чальный вопрос Салли, сказал, что школьные требования часто бывают абсурдными, то Салли, придя домой, ис­пользовала бы свое замечание по поводу школы как ору­жие против матери. Поддержав точку зрения, что школа имеет свой смысл и приносит пользу, консультант непред­намеренно принял сторону матери и в некоторой степе­ни усилил антагонизм ребенка по отношению к самой ситуации консультирования. Так или иначе, консультант не добился никакого прогресса в достижении самой цели консультирования, которое призвано помочь Салли самостоятельно выработать более конструктивную установ­ку по поводу школы и матери.

В качестве дополнительных примеров можно привес­ти случай с Полом, упоминавшийся в начале этой главы. Пол говорит о своей боязни перед встречей с родителями и спрашивает: “Вы бы посоветовали мне сказать им об этом или нет?” Нейтральный ответ консультанта, кото­рый просит Пола поподробнее рассказать об этом, сви­детельствует о его размышлениях, что он уже знает, каков должен быть ответ и что он планирует встретиться со сво­ими родителями. Тем не менее если бы именно консуль­тант посоветовал ему это сделать, то Пол мог бы перело­жить ответственность за решение на консультанта и та­ким образом мог бы почувствовать, что его подтолкнули к подобному решению. Если бы консультант посоветовал не рассказывать ничего родителям, мальчик почувство­вал бы сильное замешательство.

Студент, который должен получить ответ, мать, кото­рая приносит с собой блокнот и требует, чтобы ей объяс­нили под запись, как она должна обращаться со своим ребенком, — все это вполне человеческие ситуации, с ко­торыми, однако, весьма нелегко справиться, хотя прин­цип поведения консультанта в таких ситуациях прост и очевиден. Он заключается в том, чтобы осмысленно при­знать тот факт, что клиент почувствовал бы глубокое удов­летворение, пытаясь найти решение своей проблемы, но единственный истинный ответ, который может быть най­ден, кроется в его собственном желании и способности поработать над ситуацией.

Пример такого рода работы мы видим в пятой беседе с миссис Л., проблемы которой с ее десятилетним сыном Джимом мы уже обсуждали в главе 2. К началу пятой бе­седы миссис Л. уже добилась значительных успехов в са­мопонимании, но разговор она начинает с повествования о крайне огорчившей ее ссоре, произошедшей между ней и сыном по поводу чернильницы. Он хотел взять ее с со­бой в школу, но она посчитала это излишним. Мальчик решил отомстить и спрятал чернила, и она отшлепала его за это. Она продолжает (фонографическая запись):


С. Потом я сказала ему, чтобы он вернул чернила, но он ответил, что не сделает этого. Тоща я сказала: “Хорошо, либо ты принесешь мне чернила, либо я тебя еще раз отшлепаю”

Он не принес, и я (смеется) наказала его еще раз. И он так обиделся — закатил почти что истерику. Но я не могла — я не знаю. Я не думаю, что должна была просто так отпустить его. С другой стороны, банка чернил, наверное, весьма три­виальная вещь, чтобы вызвать такой переворот в доме. Те­перь мне интересно, что вы скажете, — ваше мнение?

К. Ну, я сомневаюсь, что существует некое универсаль­ное средство, какое-то особое мнение по этому поводу, ко­торое подошло бы ко всем подобным ситуациям. Вы — вы, видимо, были весьма сильно огорчены, когда все это произошло.

С. Я была ужасно расстроена и...

К. Вы оба подумали, что это конец света, и, как вы го­ворите, наверное, понимали, что в конце концов все нача­лось с такой ерунды.

С. Да, я рассказала мужу потом... я... он... он был — маль­чик был очень расстроен и... о, он дошел до того, что начал рыдать, понимаете — он просто захлебывался слезами, по­этому я отнесла его наверх и отправила его в ванну, чтобы он поиграл там, — это почти всегда успокаивает его. Потом я дала ему лодочку или еще что-то, вымыла его и оставила поиграть, пока сама занималась готовкой. Я сказала мужу потом, когда все уже закончилось, что это, видимо, была моя вина и я сожалею, что не дала ему чернила с самого начала, но, отказав ему в первый момент, я подумала, что мне нуж­но довести это дело (смеется) до конца.

К. М-м. Так часто бывает, не так ли, — чувство, что ты должен завершить то, за что уже взялся?


Перед нами весьма распространенная ситуация. Воз­никла проблема, и мать хочет знать, каково же решение. Когда консультант уходит от ответа и вместо этого реаги­рует на эмоцию, которая прозвучала в тот момент — “Вы, видно, были сильно расстроены”, — женщина уже спо­собна продолжить и допустить, что она сама была в рав­ной мере, если не более, виновата, нежели ее мальчик. Дабы осознать необычайную значимость этого момента, мы должны вспомнить о той враждебности, которую эта женщина испытывала к своему сыну на первых сеансах, и ее полную уверенность в том, что проблема — именно в нем (см. главу 2). Основной ответ на ее вопрос не имеет никакого отношения к каким-нибудь рекомендациям, которые может предоставить ей консультант относитель­но дисциплинированности ребенка. Женщина сама на­шла решение, изменив свое отношение и достигнув ис­тинного понимания того, что она, может быть, точно так же повинна в происходящем, как и ее сын. Это тот внут­ренний эмоциональный перелом, который обеспечивает более конструктивное, эмоционально более тонкое направление их взаимоотношений в будущем, вне зависи­мости от характера проблем, которые могут возникнуть впоследствии. Консультант помог матери прийти к это­му фундаментальному пониманию, отказавшись от роли всезнающего авторитета.


Успокоение — успокаивает ли оно? В разных представ­лениях о принципах психотерапии многое связано с не­обходимостью как-то успокоить, переуверить клиента, чтобы его опасения и страхи не выходили за рамки допу­стимого. Видимо, это нужно прокомментировать. Если консультант успешно “оставался рядом” с установками клиента, признавая и проясняя то, что было им выраже­но, но тщательно избегая попыток обнаружить скрытые установки, которые клиент еще не готов признать, то ма­ловероятно, что вербальное подбадривание необходимо или может принести какую-то реальную пользу. Суще­ствует одна косвенная форма успокоения, которую кли­ент получает всякий раз, когда говорит о своих социаль­но неодобряемых импульсах и побуждениях. Эта поддер­жка заключается в том, что наиболее “шокирующие” от­кровения клиента принимаются консультантом без вся­кого шока. Сомнительно, чтобы в большинстве подобных случаев понадобилось какое-то успокоение. В нем появит­ся необходимость, если в процессе терапии будет допущена ошибка, как в случае с Сэмом, если клиента под­талкивают к проявлению каких-то нестандартных или подавляемых установок прежде, чем он сам будет готов к этому, — тогда подобная поддержка может быть необхо­димой опорой для консультирования.

Следует отметить, что в любом случае единственный тип переубеждения и поддержки, обещающий быть по­лезным, это тот, который освобождает клиента от ощу­щения своей ненормальности или некоей изолированно­сти. Сознание того, что он не единственный, кто страда­ет от подобного рода проблем или кого разрывают на ча­сти его противоречивые желания, может ослабить чувство вины или снизить тревожность индивида.

В то же время бодрые заверения клиента в том, что его проблемы не представляют ничего серьезного или что он гораздо нормальнее, чем кажется, или что решить его про­блемы очень просто, — значительно затрудняют терапию. Это говорит об отрицании клиентом собственных пере­живаний клиента и делает практически невозможным полное проявление его тревог, противоречий и чувства вины в терапевтическом взаимодействии, поскольку его постоянно уверяют, что ничего такого у него нет и быть не может. Никакое успокоение или заверение не может устранить факт их реального существования.


Несколько рекомендаций


Наши познания в области изучения личности во мно­гом продвинулись вперед, благодаря различным откры­тиям, таким, как метод чернильных пятен, рисунки, ис­пользование игрушек для построения различных драма­тических ситуаций, а также более известные нам письмен­ные тесты. Существуют ли какие-то идеи, которые могут использоваться для ускорения процесса терапевтическо­го воздействия или для обеспечения более адекватного восприятия проблем? Автору представляется, что на дан­ный момент есть относительно небольшое количество такого рода методик, но следует уделить внимание тем из них, которые могут служить стимулом для дальнейшего развития исследований в этом направлении. Специаль­ные техники никогда не смогут заменить последователь­ного подхода, но при тщательном отборе их можно при необходимости использовать в качестве инструментария в русле того или иного терапевтического направления.

Использование пауз (молчания), что довольно любо­пытно, может быть одной из таких техник. На первой бе­седе длинные паузы скорее всего приведут к смущению и растерянности клиента, нежели принесут пользу. На пос­ледующих сеансах, если в целом между пациентом и те­рапевтом установлен хороший контакт, молчание кон­сультанта может стать довольно эффективным приемом. Часто во время беседы самовыражение клиента тому или иному иссякает: он либо полностью вербализовал свои установки, либо скорее всего сказал все, что готов выска­зать в данный момент. Наступает пауза. Если консультант теперь изменит предмет разговора, задав ряд новых воп­росов, он рискует, как мы уже упоминали, направить по­ток самовыражения на какие-то несущественные вещи. Если, с другой стороны, он просто ждет, снимая сковы­вающее напряжение посредством каких-то замечаний, касающихся беседы в целом, закуривает сигарету или про­изводит еще какие-то непоследовательные действия, то тем самым трудность возобновления разговора ложится на плечи клиента. Часто это приводит к еще более серьез­ному разговору. Чувствуя, что он должен что-то сказать, чтобы нарушить молчание, человек, вероятнее всего, об­наружит, что первое пришедшее ему в голову имеет для него очень важное значение.

Несмотря на то, что эта схема, если ее можно так на­звать, обладает реальной ценностью, тем не менее есть опасность, что ее можно неверно использовать. Малове­роятно, что она будет эффективна для работы с клиентом, который оказывает сопротивление консультированию. Но тем не менее этот механизм может помочь, когда клиенту трудно вынести на обсуждение свои реальные проблемы. Иногда такое продуктивное молчание может длиться до 60 секунд, что можно определить по фонограмме, при усло­вии, что консультант так владеет собой, чтобы в подобной ситуации избежать взаимного смущения.

Некоторые терапевты поощряют то, что клиенты фик­сируют свои чувства в письменном виде в перерывах меж­ду сеансами. Автобиографические наброски или описа­ния своих эмоций в конкретных ситуациях — все это при­меры подобного рода. Автору представляется, что подобные сочинения больше годятся для интеллектуализированных бесед, а не там, где основной упор делается на актуальные переживания клиента, но тем не менее могут быть весьма эффективны. Некоторые консультанты задают своим клиентам различные “домашние задания” между сеансами — темы, которые им следует обдумать, или какие-то аспекты ситуации, которые им нужно понаблю­дать. Такие задания могут быть весьма директивными и, следовательно, неприемлемыми с нашей точки зрения, если же они основываются на собственных ощущениях клиента, то могут быть полезными. Чессел (Chassel Joseph О. “A Clinical Revision of the Experience Variables Record”; Psychiatry, vol. I, nr. I (February, 1938), pp. 67-77.) использовал достаточно директивные задания подобного рода, давая клиенту копию своего труда “Отчет по эксперименталь­ным показателям” для того, чтобы он изучал его в пере­рывах между сеансами. Данный инструментарий содер­жит множество вопросов об эмоциональных установках клиента к различным аспектам прошлого и настоящего — по поводу семьи, социальной группы, сексуального раз­вития, профессиональной адаптации. На последующем сеансе клиент имеет право обсудить любой из этих аспек­тов, по которому у него возникли вопросы.

Одна из областей, нуждающаяся в исследовании, — это применение игровой терапии к подросткам и взрослым. Подобные техники предполагают простой симво­личный способ выражения чувств и конфликтов, и было бы весьма полезно адаптировать их к более взрослым ин­дивидам. Автору известны случаи, когда девочки-подро­стки весьма успешно использовали надевающихся на руки кукол для разыгрывания различных драматических ситуаций, в которых были слегка замаскированы их лич­ные конфликты. Меррей и Хамбургер (Murray H. A., et. al. Exploration in Personality. New YoricOxfoid. University Press, 1938, pp. 552-582.) показали, что взрослые, конструируя различные ситуации при помо­щи игрушечных материалов, легко выражают свои эмо­ционально окрашенные установки. Такие приемы можно было бы развивать и в дальнейшем. В той мере, в ка­кой эти методики позволяют клиенту полностью и сво­бодно выражать свои отношения и установки и обеспе­чивают для этого легкие и удобные способы, они явля­ются весьма полезными.


Параллели с игровой терапией


В самом начале книги было отмечено, что мы не будем пытаться подробно обсуждать такие техники, как игро­вая терапия, за исключением тех пунктов, когда они ил­люстрируют и придают больше ясности общему терапев­тическому процессу как таковому. Сейчас как раз пред­ставился такой случай, когда, рассматривая вопрос об эмоциональном отреагировании, можно провести весь­ма четкие параллели с игровой терапией. Если рассмот­реть типичные примеры воздействия игровой терапии, то можно заметить следующее. Структурированием взаимо­действия, предоставлением клиенту полной свободы выражения запрещенных или подавленных установок, по­степенным приближением к осознаванию, инсайту игро­вая терапия напоминает консультирование на вербальной основе. В чем-то этот процесс может оказаться даже более понятным, поскольку в нем используются невербаль­ные средства.

Приведем удивительный случай терапии четырехлет­него мальчика и его родителей, описанный Дороти Барух. Отрывок из него будет приведен ниже. Следует отме­тить, что в этом фрагменте почти все основные принци­пы, касающиеся консультирования, прослеживаются до­статочно ясно. В данном случае четко обозначена и осу­ществлена работа с родителями. Игровая ситуация, в ко­торой принимала участие учительница мальчика, свиде­тельствует об установившихся теплых взаимоотношени­ях и свободе. Игровая ситуация включает в себя также ограничения, которые помогают структурировать ситуа­цию. Весьма заметно постепенное углубление чувств, ког­да установки уже приняты и осознаны. Максимально выражены агрессия и враждебность, поскольку именно эти чувства подавлялись наиболее интенсивно. Проявление случайных положительных эмоций происходит резко и драматично. Предметом особого интереса послужило вли­яние этого эмоционального высвобождения на поведение. Барух так описывает этот случай:


Раймонду было четыре года и два месяца, когда он посту­пил в дошкольное учреждение. Он остался там на три се­местра. Вначале он был почти на грани отчисления. Он не говорил. Он не играл. Казался невосприимчивым ко всему, что с ним происходило. Слишком резкой аномалии в физи­ческом развитии не было, что засвидетельствовал педиатр. Его мать сообщила, что дома он может часами сидеть без движения и что ей кажется, что он как будто внутри рако­вины, в которую никому не удается проникнуть. Ее очень беспокоило отсутствие у него речи.

Основной причиной, которая могла бы вызвать такого рода неудачное приспособление, послужили очень напря­женные отношения между родителями. В беседе с соци­альным работником они открыто признались в своей вза­имной ненависти. Они заявили, однако, что не враждовали в открытую и, наоборот, “сдерживались”. Чтобы расслабить­ся, мать пила и била ребенка, отыгрывая на нем свой анта­гонизм по отношению к мужу.

На индивидуальных терапевтических сеансах оба роди­теля выражали враждебность. Они говорили, что буквально сходили с ума, могли подолгу кричать друг на друга. Перед социальным работником они полностью раскрылись, пове­дав ему о своих многочисленных обидах и горьких воспо­минаниях. И по мере того как они выпускали пар, по-види­мому, к ним приходило определенное облегчение, посколь­ку уже на протяжении почти шести месяцев они могли вос­принимать друг друга без злобы и негодования.

Кроме того, они уже могли на ином уровне принимать и ребенка. Мать больше не испытывала к нему “ярой ненави­сти”. Она могла быть более терпимой. Но ребенок уже воб­рал в себя такое количество ее прежних эмоций, что был не способен воспринимать новые.

С самого начала у него была дополнительная возмож­ность поучаствовать в групповой работе. Но в течение пер­вых месяцев он избегал любых контактов. Выражение чувств для него было совершенно неприемлемым, если только он не использовал какие-нибудь подручные мате­риалы. Однако тот факт, что требований было немного, и еще меньше было ограничений, по-видимому, позволил ему чувствовать себя несколько непринужденно. Посте­пенно возникло заметное доверие к одной из учительниц, но это чувство было так глубоко скрыто, что лишь в тре­тьей четверти он стал позволять себе расслабляться в ее присутствии. Только после этого он мог находиться вне группы, не испытывая панического страха, оставаясь на­едине со взрослым.

В течение последующего периода общения с ней он про­шел несколько различных стадий активности. Он выражал агрессию, лепя подобие фекалий из глины. Он даже произ­вел несколько раз естественную дефекацию на линолеум в комнате, где в тот момент происходила работа. Он проявлял эксгибиционистские наклонности, демонстрируя свой пенис и мастурбируя перед учительницей. Наконец, он по­пытался слепить очень грубую фигуру из глины и потребо­вал, чтобы учительница помогла ему.

Эта фигура была для него его матерью. Он бил ее, топ­тал, мочился на нее, тыкал в нее своим пенисом, отрывал ей руки, ноги и голову.

Учительница продолжала принимать все его выходки. Она повторяла, что дети часто испытывают всякие низ­кие чувства по отношению к своим матерям и порой до­ходят до безумия, что она понимает его чувства и что он может и далее рассказывать и показывать ей все это. Пару раз он пытался ударить ее или испачкать глиной, но тогда она запрещала ему это делать, чувствуя, что их отноше­ния могут пострадать, если она разрешит ему это. Нане­сение обиды человеку, которому он мог бы полностью довериться, привело бы к еще большей опасности одино­чества и к слишком сильному ощущению тревожности и вины.

В конце концов однажды после бурного приступа из­биения, разрезания и раздавливания фигуры матери он неожиданно расслабился. В первый раз в его голосе про­звучала нотка симпатии: “О, она умерла, бедная, старая, противная”.

Затем он поднял изувеченную глиняную фигурку ма­тери и очень нежно шептал: “Бедное создание. Она скон­чалась. Вызовите “Скорую помощь”. Бедная, старая, про­тивная женщина. Она умерла спокойно”. Он нежно по­хлопал фигурку: “Посмотрим, что у нее внутри”. Он от­ковыривает макушку глиняной фигурки. “Ой, здесь кровь. Идет кровь. Отправьте ее в больницу”. Он снова подни­мает ее со словами: “Я не хочу причинять тебе боль, мама!” Затем, поворачиваясь к учительнице, он попросил: “Сле­пи ее заново”.

Она переделывает глиняную фигурку и тем временем объясняет, что как будто бы старая подлая мать мертва, а это, вероятно, — новая мама, которую ему бы хотелось иметь.

Он берет фигурку, называет ее своей новой хорошей матерью. Одна нога у фигурки, которую учительница при­крепила наспех, отваливается. Он поднимает ее и сам де­лает ей новую ногу, осторожно крепит ее на место. Здесь мы видим первые за все время игры проявления нежнос­ти, заботы и других положительных чувств по отношению к матери. Немного позже, когда его время уже подошло к концу, вместо того чтобы, как всегда, разломать фигурку, он осторожно помещает ее в коробку, нежно укрывает ее пленкой, приговаривая: “Вот так”.

Видимо, выразив всю свою агрессию в адрес “той ста­рой матери”, он наконец стал способен воспринимать новую.


Очевидны глубокие изменения в его поведении. Он уже больше не заикается. Начинает защищать свои права. Он становится чрезмерно агрессивен к другим детям, что явля­ется следствием его прежнего ухода в себя и подчинения. Он все реже ведет себя глупо или вызывающе и становится способен адекватно реагировать на проявления нежности. В целом он гораздо менее напряжен и в большей степени открыт и естественен (Baruch Dorothy W. “Therapeutic Procedures as Part of the Educative Process”, Journal of Consulting Psychology, vol. 4,1940, pp. 170- 172.).

Подобные эксперименты с игровой терапией еще больше подтверждают, что психотерапия — совершенно очевидно — процесс, развивающийся по определенным фундаментальным законам. И наша убежденность в этом растет по мере того, как мы замечаем проявление этих законов в самых разных ситуациях — при работе со слу­жащими промышленных предприятий, с подростками в средней школе, с родителями в клинике, с маленькими детьми в ходе игровой терапии, с молодыми людьми в профориентационном консультировании.


Эффект катарсиса для клиента


Значимость для клиента беспрепятственного свобод­ного выхода эмоций, если не прямо, то по крайней мере косвенным образом отражается в каждом приведенном нами фрагменте терапевтической беседы. Мы уже нео­днократно подчеркивали ценность данного явления и здесь хотим лишь напомнить об этом.

На первом этапе клиент освобождается от тех чувств и установок, которые ранее подавлял в себе. Можно наблю­дать, как подобный катарсис часто сопровождается фи­зической релаксацией, снятием физического напряжения. Однажды освободившись от таких создающих напряже­ние чувств, клиент начинает ощущать себя более комфор­тно и может уже более объективно отнестись к себе и к своей ситуации.

Кроме того, возможность свободного выражения эмо­ций позволяет клиенту более адекватно исследовать про­исходящее. Даже когда эмоциональные факторы прояв­ляются незначительно, обсуждение какой-то одной про­блемы в обстановке, не требующей никакой защиты, ве­дет к искомому прояснению способов и характера при­способления, к получению более четкого представления о существующих проблемах и трудностях, к возможности получения более точных оценок, исходя из собственных чувств клиента.

Таким образом происходит не только прояснение си­туации в целом, но и, что не менее важно, понимание клиентом самого себя. Будучи не скованным в разговоре о себе, он становится способным принимать различные аспекты своего “я” без их рационализации или отрица­ния: своих желаний, антипатий, враждебных импульсов и положительных установок, стремлений к зависимости и к независимости, неосознанных конфликтов и мотивов, пожеланий и реалистичных целей. В большинстве реаль­ных жизненных ситуаций это почти невозможно, всегда нужно поддерживать какой-то “фронт” защиты. Но в процессе терапевтических отношений, свободных от всякой необходимости обороняться, клиент в первый раз в жиз­ни получает возможность откровенно взглянуть на себя, выйти за пределы своей защиты и по-настоящему оценить ситуацию.

Когда клиент обнаруживает, что его не принятое об­ществом, его потаенное “я” спокойно воспринимается консультантом, он также способен принять до сих пор не проявляющееся “я” как свое собственное. Вместо трево­ги, волнений и ощущения ненормальности клиент раз­вивает в себе принятие своих сильных и слабых сторон, что является реалистичной и подходящей отправной точ­кой на пути к зрелости. Вместо отчаянного стремления быть тем, чем он не является, клиент понимает, что суще­ствует масса преимуществ в том, чтобы быть тем, кто ты есть, и развивать растущие, заложенные в себе способности.

Именно эти ценные моменты катарсиса создают дей­ствительный терапевтический эффект консультирования. Консультант пытается создать способствующую осозна-ванию атмосферу, в которой индивид смог бы выразить свое “я”. Клиент начинает понимать, что отреагирование эмоций ведет также и к высвобождению новых внутрен­них сил, сил, которые до этого использовались им для поддержания защитных реакций.

Даже при условии, что консультирование не продви­гается далее этой фазы эмоционального высвобождения, выхода чувств, оно уже конструктивно и полезно. Имен­но этот факт является основой для того, чтобы рассмат­ривать тот вид консультирования, о котором здесь идет речь, в качестве наиболее эффективного инструмента для кратковременной терапии. Консультант часто сталкива­ется с ситуациями, когда взаимодействие ограничено од­ной беседой, или знает, что не может осуществить сколь­ко-нибудь продолжительное лечение. В таких случаях, как показывает практика, чаще всего используется исключительно директивный метод. Поскольку времени очень мало, консультант быстро схватывает проблему, как он ее видит, дает совет, убеждая и направляя клиента. Резуль­таты почти всегда бывают нежизнеспособными и неудов­летворительными. Однако, если консультант использует этот ограниченный отрезок времени, побуждая человека к тому, чтобы свободно “выговориться”, с большей веро­ятностью можно ожидать весьма позитивных результатов. Несомненно, клиент уходит без какого-либо искусственного “решения” своей проблемы, но с более ясным виде­нием своего положения, способный выработать необхо­димое решение и с приятным чувством уверенности, что кто-то понял его и, невзирая на его проблемы и чувства, смог принять его таким. Теперь он более компетентно оценивает свою ситуацию, чем тот клиент, который ухо­дит от терапевта с отчасти усвоенным советом, отчасти испытывая сопротивление, чувствуя, что он был не прав во многих своих поступках, и менее уверенный в себе, чем ранее.


Заключение


В этой главе была предпринята попытка довольно тща­тельно исследовать процесс катарсиса и рассмотреть раз­личные проблемы, которые могут возникнуть при управ­лении этой фазой терапевтической беседы. Краткое зак­лючение по этому вопросу, возможно, поможет каким-то образом структурировать материал.

Одна из основных целей эффективного консультиро­вания и психотерапии — помощь клиенту в свободном выражении эмоциональных отношений, лежащих в осно­ве его проблем и конфликтов, связанных с приспособле­нием. Для решения этой задачи консультант использует различные методы. Главным образом, это отреагирование на эмоции, а не на смысловое содержание материала, выражаемого клиентом, а также признание их на вербаль­ном уровне. Консультант старается придерживаться этого принципа вне зависимости от того, какого рода эмо­циональная установка была выражена — негативные чув­ства враждебности, отчаяния или страха, позитивные чув­ства привязанности, мужества, уверенности в себе или амбивалентные и противоположные установки. Этот под­ход применим и в случае, если чувства клиента направле­ны на него самого, на других, а также на консультанта или ситуацию консультирования. Так или иначе, терапевт стремится осмыслить и отреагировать на выражаемую эмоцию, открыто принимая ее как часть проблемы и как часть терапевтических отношений. Он избегает вербали­зации подавляемых установок, к выражению которых кли­ент еще не готов.

В ходе этого процесса клиент испытывает эмоциональ­ное освобождение от тех чувств и ощущений, которые до этого момента подавлялись им, что углубляет степень осознания основных элементов его жизненной ситуации и способствует более открытому и спокойному призна­нию своих собственных чувств. В ходе этого анализа он, кроме того, более ясно видит свою ситуацию и начинает сознавать взаимосвязи между различными ее элемента­ми. Это почин и прочная основа для достижения инсайта, феномена, к рассмотрению которого мы сейчас и пе­рейдем.


Глава 7

Достижение инсайта


Свободное выражение эмоционально окрашенных уста­новок значимо для клиента, но никоим образом не ис­черпывает полного описания процессов, составляющих суть успешного консультирования или терапии.

Это было уже очевидно в предыдущей главе. Опыт выражения до сих пор подавляемых чувств несет в себе нечто большее, чем просто высвобождение. В ходе этого переживания индивид обретает какое-то новое восприя­тие самого себя. Мы неоднократно демонстрировали это многочисленными примерами из практики консультиро­вания. Это относится даже к ребенку, выражающему свои эмоции с помощью игровой терапии. Постепенно он до­стигает нового восприятия самого себя и через свои дей­ствия демонстрирует, что играет уже новую для себя роль. Цель данной главы заключается в том, чтобы перейти к рассмотрению этого нового восприятия, которое мы на­зываем инсаитом, сознавая, впрочем, что это неразрыв­но связано с переживанием катарсиса и основано на нем.

В конце главы мы представим более детальное описа­ние и сущность переживаний, которые классифицируют­ся нами как инсайт. Сейчас, однако, вполне достаточно будет указать, что этот термин означает восприятие ин­дивидом новых смыслов своего собственного опыта. Уви­деть новые взаимосвязи причин и следствий, обрести но­вое понимание того значения, которое имеют поведен­ческие симптомы, понять способы поведения того или иного человека — все это входит в понятие инсайта.

Это сложный процесс, требующий серьезного обсуж­дения в основном потому, что развивается он постепенно и редко когда происходит одномоментно. Подобные пе­реживания скорее всего проявляются только частично или выражаются через действия в той же мере, что и посред­ством слов. Все это сопровождается глубокими эмоцио­нальными переживаниями неинтеллектуального характе­ра, и поэтому они могут иметь, а могут и не иметь, четко­го вербального выражения. Тем не менее инсайт — это крайне важный аспект терапевтического консультирова­ния и заслуживает нашего самого пристального внимания. Кроме того, это малоизученный аспект терапии, ко­торый многие специалисты серьезно недооценивают. Поэтому весьма разумно тщательно проанализировать значительное количество “сырых” данных, полученных в ходе беседы, при условии, что мы будем реально смотреть на вещи.


Что инсайт означает для клиента


Восприятие прежних фактов в новых взаимосвязях. Чтобы проанализировать различные аспекты феномена инсайта, давайте сначала рассмотрим простой пример, почти микроскопическое подобие одного из видов инсай­та. Миссис Р. — разговорчивая, даже болтливая женщи­на, отличающаяся достаточно выраженной жизненной стойкостью, ее тринадцатилетний сын Айзек — умствен­но отсталый мальчик. Модель ситуации в целом очень близка к клинической картине. Мальчик, очевидно, не­нормален, и психологический анализ подтвердил, что он действует на уровне восьмилетнего ребенка. Довольно серьезным препятствием конструктивной работы с про­блемой является то, что мать никогда не принимала тот факт, что ее сын — умственно отсталый. И не из-за отсут­ствия у нее рационального понимания — множество спе­циалистов тщательно объясняли ей ситуацию, но все было бесполезно. Однако, когда женщина оказалась в благоприятной ситуации, где ей было позволено выразить свои чувства, у нее начал развиваться инсайт. Об этом свиде­тельствует отрывок из заключительной части первой бе­седы (фонограмма):


Женщина рассказывает о том, как она старается поддержи­вать мальчика здоровым и пытается учить его.

К. Вы чувствуете, что все зависит от вас, не так ли? Вы должны его кормить, вы должны его учить, вы должны на­девать ему подтяжки (для сломанной ключицы) и так далее.

С. Я не знаю. Сегодня, завтра, а потом — что? Вы знаете, время уходит, прежде чем осознаешь это. Он вырос, а что он может делать? Ничего, абсолютно. Он сказал, что сможет делать — когда я говорю ему: “Что же будет? Ты не сможешь читать и писать”. Он отвечает: “Я научусь водить грузовик, я смогу летать на самолете, я смогу класть линолеум, я смо­гу вешать шторы”. У него на все случаи есть ответ. Я говорю ему. “Ты не сможешь летать на самолете, если не научишься читать и писать. На табло управления есть цифры”, а по­том, я просто уже не знаю, что еще ему сказать насчет само­лета.

К. Вам кажется, что он, видимо, не сможет научиться тем вещам, которым вы бы хотели его научить.

С. Я не верю, что он не может. Сейчас я, возможно, сле­па из-за того, что я мать — поймите, я могу быть слепой, — но я не думаю, что это так. Я думаю, что у Айзека есть одна черта — он упрямый. Если бы я смогла добраться до самого основания этого его свойства, я думаю, он бы все смог, но не знаю.

К. Но вы ведь пытались в течение нескольких лет обу­чать его, ведь так?

С. Может быть, я приложила недостаточно усилий.

К. Наверно, вы слишком старались.

С. Я не знаю, не знаю. Я обратилась к специалисту, ко­торый занимается с детьми, и он задал мне два вопроса, а потом сказал: “А теперь ведите его домой и оставьте в по­кое”, а я ответила: “Если с ним что-то не в порядке, почему вы не скажете мне всю правду?” (Голос повышается до кре­щендо.) Я хочу знать правду, и потом, я хочу точно знать, как мне с этим быть, и я знаю, что должна принять реше­ние, и тогда я отдам его в плотники, или в каменщики, или еще куда-нибудь! Скажите мне правду!...

К. (Понимающе.) Разве вы уже не знаете правду?

С. (Очень тихо — сильно изменившимся голосом.) Я не хочу ее знать. Я не хочу в это верить. Я не хочу знать этого. (На глазах появляются слезы.)


Что же произошло? Казалось бы, главное — это то, что мать по причинам, которые мы рассмотрим позднее, теперь воспринимает известные ей факты абсолютно в новом свете. Ничего нового относительно своей пробле­мы она не узнала. Сама по себе проблема — это объек­тивная реальность, которая не изменилась. Но ее вос­приятие этой проблемы, ее отношение к ней стали абсо­лютно другими. Вначале проблема была, как это всегда бывает, чем-то внешним для нее, хотя, безусловно, ока­зывала на нее влияние. Проблема — это ее мальчик и его неподатливость. Проблема — это врачи, которые не по­могли ей и отказались говорить ей правду. Но неожидан­но ситуация изменилась. Теперь это ее собственное отношение, которое она начинает воспринимать как часть проблемы, и это ее собственное положение, которое она осознает как трудную задачу. После того как она однаж­ды осознала все это как составную часть целостной про­блемы, ее поведение в отношении этой ситуации готово к изменению.

Не может быть никаких сомнений в том, что во мно­гих случаях инсайт оказывается значим для клиента как процесс достижения необходимой степени свободы, по­зволяющей по-новому взглянуть на старые проблемы. Как опыт открытия для себя новых взаимосвязей между изве­стными ранее установками, готовность принять скрытые элементы хорошо известной ситуации. Как видно из пред­шествующего опыта миссис Р., такой инсайт не может быть достигнут в ответ на призыв к нему со стороны, это внутренний опыт клиента.


Постепенный рост самопонимания. Необходимо особо подчеркнуть, что подобные случаи возникновения инсайта являются всего лишь шагами на пути к достижению лучшего самопонимания. Инсайт приходит постепенно, понемногу, прежде чем индивид разовьет в себе достаточ­ное количество психической силы, чтобы справиться с новым восприятием знакомых вещей. В приведенной выше фонографической записи зафиксирован лишь ми­нутный всплеск, небольшой фрагмент этого постепенного роста, который дает общее представление об этом явле­нии. В одной из бесед с миссис Л., чьи проблемы с ее де­сятилетним сыном Джимом не раз приводились в каче­стве иллюстраций, ход диалога показал, что она почти приблизилась к точке осознания своей роли в ситуации, но все же не смогла довести до конца появившееся осоз­нание. Неделю спустя, на следующей беседе, у нее уже хватило мужества принять произошедшую с ней переме­ну и закончить начатую семь дней назад фразу. На первой из этих двух бесед миссис Л. рассказывает о том, что по­хвалила Джима — редкое явление — за какой-то полезный поступок, который он совершил. Это ведет к дискуссии о его крайне раздражающем поведении, которое, на ее взгляд, заслуживает наказания, и случайном характере “хорошего” поведения. Продолжение беседы (фонограм­ма):


К. Скажите, что он воспринимает более интенсивно — то, что вы его ругаете за какие-то поступки, или то, что сто­ит за этим — ваша любовь и забота?

С. Я не знаю. Я не знаю, что он на самом деле чувствует. Я понимаю, как разговариваю с ним, но... Конечно, он не говорил этого сейчас, но часто он жалуется, что мы не лю­бим его, потому что мы ругаем его. И потом, когда он гово­рит это, я отвечаю ему. “Послушай, Джим, если бы я не лю­била тебя, мне бы вообще было все равно, что ты делаешь. Ты мог бы заниматься всем, чем пожелаешь, и если бы я не любила тебя, мне было бы абсолютно безразлично. Мне было бы все равно, во что ты превратишься, но я хочу, что­бы ты стал хорошим человеком”.

К. Иногда людям доставляет огромное удовольствие даже совсем незначительное проявление привязанности и люб­ви даже без какого-то определенного повода. (Пауза.)

С. (Медленно.) Мне кажется, я так настойчиво старалась исправить его, что у меня не было времени, чтобы... Я не слишком нежный человек по натуре, вернее, не со всеми. (Пауза.) Моя мать часто замечала это в моих отношениях с ней. Я никогда не могла запросто поцеловаться, даже про­сто поцеловать свою мать. Мой брат мог, и моя мать часто говорила, что я, должно быть, не так сильно люблю ее, как брат. Я просто не обращала на это внимание.

К. Вы иногда ощущаете, что вам бы хотелось проявить больше нежности, чем вы обычно делаете это в жизни?

С. (Смеясь, почти хихикая.) О, нет. (Длинная пауза.)


Каждый может увидеть здесь, как при просмотре филь­ма в замедленном темпе, появление нового видения у жен­щины, когда она размышляет вслух: “Мне казалось, что я так сильно старалась исправить его, что у меня не было времени, чтобы...” Очевидно, что продолжение этой мыс­ли — “быть нежной”, но миссис Л. не может принять или справиться с самообвинением, которое подразумевается в этой фразе. Она меняет тему разговора, чтобы защитить себя, даже несмотря на то, что в ее сторону не было ника­ких нападок. Она как бы должна признаться, что не умеет быть нежной, что ее отношение к Джиму не отличается от того отношения, которое она проявляла к своей соб­ственной матери. Когда консультант пытается помочь ей закончить незавершенное предложение, она очень пони­мающе смеется и полностью отрицает эту мысль. В тече­ние оставшегося времени она вновь уходит от этой темы.

Тем не менее на протяжении следующей недели это едва возникшее представление начинает расти, поскольку ей не пришлось защищаться от него. Как и во всех слу­чаях истинного инсайта, это становится мощным стиму­лом для развития нового отношения человека. В следую­щей беседе она не только рассказывала о том, что поведе­ние Джима улучшилось, что она защищала его от слиш­ком резкой критики со стороны отца и что она чувствует себя менее нервозной, но и буквально на последних ми­нутах вновь приблизилась к окончанию фразы, которую она начала неделю назад. “Видимо, — говорит она, — наибольшую пользу ему принесли бы любовь и нежность, а также внимание без какой бы то ни было критики. Сей­час я уже думаю, что мы были так заняты его исправлени­ем, что у нас не оставалось времени ни на что другое”. Она достигла той точки, где у нее хватило смелости честно взглянуть в лицо фактам, свидетельствующим о том, что недостаток ее собственной нежности, ее желание нака­зывать также сыграли свою роль в создании проблемы у Джима.

Мы могли бы еще долго изучать этот пример с тем, чтобы еще глубже проникнуть в суть произошедшей с женщиной перемены. Во-первых, сеансы с консультан­том вселили в нее уверенность в том, что ей не нужно за­щищаться от чьих-либо нападок ни в прямом, ни в пере­носном смысле. Обретя новое чувство свободы, она стала сознавать свою собственную роль в ситуации. Но ей не хватило мужества полностью выразить ее словами, и она отрицает возникновение нового взгляда на проблему, ког­да консультант пытается облегчить процесс произнесения мысли вслух. Поэтому, когда в течение последующей не­дели она получила определенное удовлетворение после того, как ее обновленное восприятие воплотилось в дей­ствиях, это придало ей смелость полностью вербализовать происходящие с ней метаморфозы.

Надо ли указывать, что подлинное принятие миссис Л. своей роли в создании проблемы в корне отличается от голословных заявлений, на первый взгляд выражающих конструктивные установки, а на деле являющихся опре­деленной формой защиты. Многие матери, придя в кли­нику, заявляют: “Мой ребенок плохой, и я уверена, что в этом полностью моя вина”. Это всего-навсего самый луч­ший способ интеллектуальной защиты. И совсем другое дело, когда человек чувствует, что он действительно в некоторой мере виноват в возникновении проблемы у ребенка.


Осознание и принятие себя. Движение к инсайту часто включает не только признание индивидом собственной роли, но также и признание своих подавляемых стремле­ний. До тех пор пока индивид отрицает собственные ус­тановки, он продолжает поддерживать свои компенсатор-ные механизмы защитного характера. Когда он сможет четко распознать и принять как часть себя самого эти ме­нее достойные восхищения чувства, потребность в защит­ных реакциях, как правило, исчезает.

Блестящий пример развития такого типа инсайта дает нам случай с Корой, молодой девушкой семнадцати лет, которая была направлена в клинику по рекомендации Комитета по делам подростков в связи с жалобами ее от­чима на неуправляемое поведение девушки дома. Ее мать была инвалидом и периодически проводила время в боль­нице и в санатории. Отчим взял на себя полную ответ­ственность за воспитание Коры, но, кроме того, прояв­лял какое-то особенное отношение к девушке, ревнуя ее к молодым людям и обнаруживая некий сексуальный ин­терес к ней. Когда напряжение в доме достигло предела, Кору поместили в интернат при комитете и спустя неко­торое время попросили снова встретиться с психологом, с которым у нее уже было несколько контактов во время ее визитов в комитет. Войдя в кабинет, она выразила же­лание поговорить о своей семье, и большая часть разго­вора сводилась к ее отношениям с отчимом. Она с него­дованием рассказала о том, как он контролирует ее пове­дение, даже сейчас, когда она находится в интернате, и как он нервничает, когда она общается со своим молодым человеком. Беседа продолжается:


Наконец консультант спросил: “Как ты думаешь, почему это происходит?” Кора ответила: “Я думаю, он делает это из подлости. Я не могу понять, почему мама не остановит его. Почему она всегда верит ему”. Консультант сказал: “Я по­говорил с твоей мамой, после того как ты оказалась здесь. Она тоже говорила об этом. Она все понимает. Может быть, однажды она объяснит тебе. Ты хочешь, чтобы я рассказал, о чем мы говорили с твоей мамой?” Кора не выразила ника­кого интереса, но продолжала говорить о поведении отчи­ма. “Я думаю, он просто хочет, чтобы я была дома. Я думаю, он хочет, чтобы я помогала ему с работой. Мне кажется, он ревнует. Уже несколько знакомых говорили мне об этом. Консультант в школе тоже так думает, вы помните, я гово­рила вам. Я не понимаю, почему он должен ревновать, к чему он ревнует? Он ненавидит, когда я встречаюсь со своим пар­нем. Я не знаю, как это объяснить. Я думаю, дело не только в этом. Иногда он такой, а иногда нет. Он не любит, когда я встречаюсь с итальянцами. Он не любит, когда я гуляю с другими парнями. Он ревнует. Я не понимаю этого. Если бы он был парнем моего возраста, это бы означало, что он про­сто хочет, чтобы я гуляла с ним. Но он женат на моей маме. Я не понимаю этого. Парень пришел и так бы и сказал мне. Он не делает этого. Он просто так себя ведет. Он поступает так, будто хочет, чтобы я гуляла с ним. Почему? Этого же не может быть! Он женат на моей маме. Это трудно понять”. Она очень взволнована и долго молчит, становится очень нервной и возбужденной. Консультант: “Расскажи еще что-нибудь об этом”. Кора: “Я не знаю, что сказать. Это кажется ужасно несправедливым по отношению к моей маме. В кон­це концов, он женился на моей маме. Это несправедливо по отношению к ней. У меня нет никаких чувств к нему. Я не понимаю, почему он испытывает такие чувства. Я сойду с ума, если он только дотронется до меня. Он кажется та­ким преданным моей маме. Я думаю, что на самом деле так оно и есть. Я понимаю, что ему очень тяжело из-за того, что моя мама в больнице. Если ему приходится думать об этом, почему он цепляется именно ко мне? Ему бы лучше общать­ся с кем-то, кого бы мы не знали, с какой-нибудь незнако­мой нам женщиной”.

Консультант: “Почему ему нравишься именно ты?”

Кора: “Я не думаю, что я какая-то особенная, как мама. Но люди говорят, что я именно такая. Он тоже так говорит. А я не думаю, что я такая. Все может быть. Мне нечего боль­ше сказать. Меня некоторым образом ужасает... моя соб­ственная мать... Единственная причина, должно быть, в том, что я напоминаю ему мою мать”.

Она говорит о том, какая удивительная ее мать. “Он же­нился на моей матери. Он не должен был даже думать об этом. Почему он ничего не говорит? Почему он переводит все на меня? Мама же здесь. Почему он не отдает ей всю свою нежность? Может быть, потому что я моложе, я здо­ровая или еще что-нибудь. Я не думаю, что у него мог быть сексуальный интерес, потому что... пока... (длинная пауза). Я знаю, он не мог иметь никакой сексуальной жизни с моей матерью. Она больна. Я даже не хочу об этом говорить. Что еще тут скажешь?”

Далее беседа продолжается в том же направлении, то есть обсуждается отчим и его поведение. Два дня спустя Кора пришла на свою очередную беседу. Когда Кора пришла, она выглядела очень спокойно. “Я все еще в некоторой расте­рянности. Я все думала и думала. Это кажется невозмож­ным. Трудно поверить. Я могу увидеть некий смысл во всем этом. Все именно тах и складывается, и все равно я не могу поверить. Как могло случиться, что я поняла, что есть опре­деленный смысл во всем этом?”

Консультант объясняет ей, каким образом можно прий­ти к пониманию той или иной ситуации, но все еще не при­нимать ее эмоционально. Тогда Кора сказала: “Трудно пове­рить, что это реально. Ничего подобного никогда не прихо­дило мне в голову. Я вообще не думала, что такое возможно”.

Консультант: “Во что трудно поверить?”

Кора: “Трудно поверить, но все же я верю в это. Трудно поверить, что люди могут иметь подобные чувства. Он ка­жется мне каким-то нечистым. Когда я думаю об этом, я содрогаюсь. Это пробел в моем образовании. Но это нужно объяснять каждой девушке, что такие вещи случаются. Мысль о том, что мой отчим мог иметь подобные чувства... Я не такая, как моя мама. Я не понимаю, почему он так ду­мает, что я такая. Я не знаю, как выразиться”.

В течение оставшегося времени она говорила о семей­ных ссорах и о том, что она не думает, что когда-нибудь за­хочет возвращаться домой.

Кора пропустила два следующих сеанса. Наверное, впол­не логично допустить, что болезненность растущего осоз­нания была основной причиной того, что она не пришла. Поэтому следующая встреча состоялась две недели спустя. Кора объяснила, что перепугала время своих сеансов. “Я не пыталась забыть о них. Это было случайно. Я думала о нашем прошлом разговоре. Все это имеет смысл, но я не могу в это поверить”.

Консультант: “Когда ты была здесь в прошлый раз, ты пыталась ответить на вопрос, какова была твоя роль в со­здании этой ситуации”. (Ничего подобного в словах кон­сультанта в предыдущей беседе не было. Если бы подобный вопрос был задан консультантом, то это могло бы стать при­чиной того, что Кора не пришла на предыдущие встречи.)

Кора: “Я не знаю, в чем она. Я не могу ничего приду­мать”.

Консультант: “Когда твоя мама была в больнице, отчим что-то делал для тебя, дарил тебе вещи, водил тебя куда-нибудь. Тебе было приятно, не так ли? Как ты это выража­ла?”

Кора: “Ну, я прыгала от радости и была очень довольна. Я могла даже обнять и поцеловать его. Иногда я именно так и проявляла свою благодарность. Целовала его и быстро убегала”.

Консультант: “Случалось ли, что люди проявляли свою благодарность в ответ на некоторые твои поступки? Что ты чувствовала тогда?”

Кора немного подумала и потом привела несколько при­меров такого рода, когда она помогала воспитательнице в интернате. “Мне было весьма приятно, что она довольна”. Она задумалась на довольно длительное время. “Я испыты­вала к ней симпатию, наверно, несколько большую, чем обычно, в течение нескольких минут после этого”.

Консультант: “Вернемся снова к тому, что ты и твой от­чим были вместе, а мама была в больнице”.

Кора рассказала о том, что он делал для нее, в основном о том, куда он ее водил. “Тогда он делал это для того, чтобы доставить удовольствие маме, а не мне. Я была благодарна и показала это. Он был доволен, потому что была довольна мама. Когда она радовалась, он еще больше хотел сделать мне что-то приятное. Тогда у меня появилось чувство к нему — поклонение перед героем. Нет, я думаю, это не со­всем правильное выражение. Что-то другое. Иногда мне казалось, что он очень хороший, а иногда он мне не нра­вился. Я тоже ревновала его, потому что он был женат на маме. Я была благодарна ему, но потом я подумала, что это мое право, что он обязан что-то делать для меня. Нет, это не было поклонением перед героем. Я не могу точно сказать, что это было. Он делал для меня то, что доставляло мне удо­вольствие. Я думаю, что он был вроде Санта-Клауса. Ты на­чинаешь верить и ждешь, когда люди что-то сделают для тебя. Потом человек в какой-то степени устает от этого. Тог­да ты начинаешь изобретать, как получить свое. Я думаю, что это как раз то, что я и делала. Я научилась получать же­лаемое”.

Консультант: “И что что же ты делала?”

Кора смущена, долгое время молчит. “Я не знаю. У меня было много трюков. Было нетрудно добиться того, чтобы он куда-то пошел. Он не любил сидеть дома. Я много чего делала. Когда я хотела, чтобы подруги пошли со мной, я подговаривала тех, которые ему нравились, попросить его, чтобы он и их взял с собой”. Она долгое время ничего не говорила, консультант ждал, а потом спросил: “Что-нибудь еще ты делала?”

Кора: “Я предполагаю, что у меня был мягкий и убеди­тельный голос и лицо излучало более или менее счастливое выражение, и я знаю, что это может на него подействовать”. Она немного поговорила об этом, но все больше и больше смущалась.

Консультант. “Когда ты хочешь, чтобы твой молодой человек куда-то взял тебя поразвлечься, как ты добиваешь­ся этого?”

Кора: “Наверное, я стараюсь принять трогательный и беззащитный вид”. Потом очень быстро: “Я не осознаю все­го этого, но я думаю, что так и делаю. Я знаю, как выгля­деть, но это никогда не действовало на мою маму. Я думаю, что научилась всему этому, только стараясь добиться чего-то от отчима. Я не сознательно создаю такую ситуацию”. Она возвращается к обсуждению идеи о том, что ее отчим очень сильно любит ее и идентифицирует ее с матерью, снова по­вторяя: “Это понятно, но я не верю в это”.

Консультант: “Тебе нравится такое положение вещей?”

Наступила длинная пауза. Кора покраснела, засуетилась, потом немного поколебалась. “Нет, но мне на самом деле нравится, когда мой отчим уделяет мне внимание”. Потом она долго молчала.


Несмотря на то, что метод, используемый консультан­том в данной ситуации, кажется излишне директивным, достигнутый инсайт весьма интересен. Сначала перед Корой более четко встает вопрос о сексуальном интересе к ней со стороны отчима и вытекающих отсюда причинах его ревности. Однако постепенно она начинает осозна­вать, что сама определенным образом спровоцировала его особый интерес к ней и что она использовала различные хитрости, чтобы заставить его продолжать выполнять эту роль старшего “бойфренда”. Интересно, что пока ее инсайг ограничивается только темой поведения отчима, она говорит о нем с пренебрежением: “Он кажется каким-то нечистым”. Когда она уже способна открыто признать свои собственные чувства и ощущения в этой ситуации, она рассуждает уже несколько по-иному, проявляя свое крайне амбивалентное отношение к нему. На этой после­дней беседе, спустя несколько секунд после заключитель­ной фразы из приведенного отрывка, консультант спро­сил: “Что ты чувствуешь по отношению к нему?” — и Кора ответила: “Я думаю, что отношусь к нему, как к Санта-Клаусу, хотя я ненавижу его и люблю его тоже”. В подоб­ных случаях, когда терапевтическое консультирование вскрывает существующие противоречия, симптоматичес­кое поведение, такое, как мятеж, сексуальное правонару­шение, лень и т. д., становится объяснимым. Тем самым дополнительно подкрепляется значение первоначально­го инсайта. До тех пор пока Кора была не способна к дос­тижению инсайта, все попытки излечения были тщетны. Достигнув его, она смогла принять на себя роль более взрослого человека, и необходимости компенсировать свой конфликт агрессивным поведением уже не было.

Очевидно, что достигнутый ею инсайт выражался преж­де всего в ясном понимании ее взаимоотношений с отчи­мом, но более значимый инсайт, давший стимул к даль­нейшему изменению, заключался в признании ее собствен­ных запретных чувств и того факта, что и она, и отчим — каждый — сыграли свою роль в создании этой ситуации.


Последствия достижения инсайта. Примеры, которые были приведены выше, — случаи частичного инсайта, и они вряд ли отражают то, как происходит процесс разви­тия инсайта на протяжении нескольких серий психоте­рапевтических контактов. Чтобы продемонстрировать все разнообразие и богатство возможных типов инсайта, а также чтобы подчеркнуть глубину и значение этого явле­ния, показать картину его динамики на последователь­ных сеансах, обратимся к случаю Барбары.

Барбара — шестнадцатилетняя школьница, воспи­танная в семье с очень жесткими религиозными установ­ками. Ее отец занимается религиозной деятельностью, и Барбара восхищается им, особенно его научными раз­работками. Отец — непреклонный человек, никогда не проявляющий особой нежности, но в целом гордящий­ся блестящими отметками Барбары в школе. Социальная жизнь Барбары была крайне ограничена не вследствие родительских установок, а из-за ее собственных негатив­ных оценок, с точки зрения религиозных канонов, боль­шей части социальной деятельности сверстников. Ког­да она училась в выпускном классе, у нее произошел “не­рвный срыв”, который случился весьма неожиданно и сопровождался страхами и ощущением чего-то непрео­долимого, что очень беспокоило Барбару. Она не могла посещать школу, и ее отправили на некоторое время к родственникам для консультации с врачом. Через не­сколько месяцев после “срыва” она обратилась в клини­ку за помощью. В течение почти двенадцати недель пси­холог провел с ней шестнадцать сеансов, в ходе которых девушка проработала большинство своих проблем. Пос­ле этого она уже могла вернуться домой и успешно посе­щать школу. Весьма подробный отчет об этих беседах был тщательно проанализирован. В тех отрывках, которые здесь приводятся, отражаются, на наш взгляд, наиболее яркие свидетельства все возрастающего инсайта, а также те моменты, когда консультант пытается дать интер­претацию ситуации, чтобы вызвать еще более глубокий инсайт. Наблюдается явный прогресс от частичных и повторяющихся инсайтов к более полному и осознан­ному. Конечно, содержание беседы не может быть пол­ностью приведено здесь из-за объемности материала, но наиболее существенные и значимые аспекты достаточ­но полно отражены в тех диалогах, где очевидно нали­чие инсайта.


Первая и вторая беседы. Инсайт не был отмечен.

Третья беседа. Рассказывая о тяжелом чувстве ответ­ственности, которое она постоянно ощущает, Барбара говорит:

“Все возможности лежат у меня под ногами, нужно толь­ко воспользоваться ими. Я хотела бы получить все возмож­ное, используя любой имеющийся шанс”. Консультант за­мечает: “Тебе нужно быть совершенной, да?” Она отвеча­ет: “Да. Люди говорят: “У каждого есть свои недостатки”, — я так не считала. Я не видела никаких оснований для это­го. Мне казалось, что я все могу делать хорошо. Может быть (задумчиво), некоторые из моих мыслей слишком довле­ют надо мной. В этом причина моего срыва?” Консультант спросил, что об этом думает она, и она ответила, что у нее появилось чувство, что, видимо, это некоторым образом повлияло на ее состояние (вызвало срыв).

Четвертая беседа. Барбара говорила о том, что у нее никогда не было ничего, кроме братского интереса к маль­чикам, до тех пор, пока девушка, к которой она испыты­вала отвращение, не встала между ней и одним из этих ребят, у них была “любовь”. Продолжение записи:

Возникло некоторое колебание, а потом она сказала:

“Я должна рассказать о своих симпатиях и антипатиях?” Консультант ответил: “Ты продвигаешься глубже, когда говоришь о своих чувствах”. Она сказала: “Есть только один человек, который мне нравится, парень, здесь в Л. Я скучала по нему, когда мы уезжали в Д. Может, я ему тоже нравлюсь. Я не знаю. Конечно, я не заинтересована в том, чтобы выходить замуж, и я вовсе не думала о нем с этой точки зрения. Его зовут Фрэнк. Он приходил в прошлый раз с Джеком, другим парнем, который собирается учить меня танцевать. Фрэнк был даже больше, чем брат для нас. Он обычно приходил к нам домой, и мы с сестрой хоро­шо его знаем. Он мне нравился, и я много думала о нем, с тех пор как уехала из Л.”.

Консультант спросил: “Может быть, те чувства как-то связаны с твоими вопросами о танцах и о прическе?” — “Может быть. Вчера я думала о том, как мне подстричься, я подумала о том, что делаю это для Фрэнка, но потом я постаралась выкинуть это из головы”. Она засмеялась и захихикала как-то немного застенчиво. “Я подумала, что у меня что-то вроде любви. Я не хочу этого допускать. Наверное, я даже сопротивляюсь этому”.

Позже, на этой же беседе, после нескольких смущен­ных замечаний и долгих пауз, она сказала: “До того как все это произошло, я верила, что можно контролировать себя, верила в полноту власти над разумом и чувствами”. Консультант порассуждал над этим, заметив, что она по­степенно учится тому, что в жизни нет такого явления, как полный контроль над разумом и чувствами, и ей доволь­но трудно осознать, что та часть, которую она не допуска­ет в себе, это часть ее самой. Она ответила: “Вы знаете такой призыв: “Будь собой”? Я никогда не могла понять, что он означает. Я не думала о том, что хочу быть собой или что я знаю, что это значит — быть собой. Я всегда счи­тала, что являюсь собой до тех пор, пока не узнала, что не понимаю, что это такое”.

Пятая беседа. Говоря о некоторых своих слишком ам­бициозных планах интеллектуального характера, которые она обсуждала со своим учителем, Барбара замечает:

“Он называет их бредовыми идеями. Я называю это размышлением о высоко значимых вещах. Может быть, вы посоветуете мне пока забыть об этом на год или боль­ше?” Консультант задает вопрос: “Ты хочешь, чтобы я посоветовал тебе это?” — “Ну, я так и сделаю, в любом случае, скажете вы мне это или нет”. Консультант отвеча­ет: “Это хорошо”. Барбара продолжает: “Я очень измени­лась. Почему я почти всегда обвиняла молодых людей в том, что они слишком наглые. Когда я вернусь обратно, я хочу сходить на какое-нибудь шоу или в кино”.

Шестая беседа. Барбара после сильного сопротивле­ния рассказывает, как после одного недавнего вечера “те братские отношения с Фрэнком немного изменились. Он поцеловал меня несколько раз, и это все изменило”. Она продолжает говорить об этом инциденте и добавляет:

“Большинство девчонок бегают за парнями — я не знаю — у меня просто такое бескорыстное чувство к Фрэнку. Я все для него сделаю. Конечно, я не думаю о свадьбе, за­чем это, он совсем мне не подходит. Я думаю, мне кажет­ся, я влюблена. Хотя любовь и брак обычно сопутствуют друг другу. Я не знаю. Я стараюсь обдумать все это, но у меня нет опыта рассуждения на подобные темы. Поэтому если бы Фрэнк был моим идеалом — хотя, конечно, он обладает хорошими качествами, но он вовсе не соответствует моему идеалу. (Пауза.) Я не говорила об этом с са­мого начала, несмотря на то, что это одно из моих самых ярких ощущений”. Консультант спросил: “Нелегко гово­рить о своих самых глубоких чувствах, правда?”

В другом месте этой беседы, после того как консуль­тант похвалил ее за совершенный прогресс, она сказала:

“Я часто старалась обдумать все это, но я не могла ни­чего с этим поделать. Недавно я сделала больше того, что я чувствую. Я не имею в виду, что теряю контроль над сво­ими эмоциями, но я просто делаю больше, чем могу про­чувствовать. Поэтому в прошлый раз я знала, что собира­юсь рассказать вам о Фрэнке”.

Далее по ходу беседы она говорит, что занимается ши­тьем, — занятие, которое она ненавидела до этого. Кон­сультант замечает, что она определенно изменилась, и добавляет:

“Когда ты уехала из дома, ты была маленькой девочкой”. Барбара ответила: “Вы так думаете? Сейчас я ощущаю себя моложе”. Консультант сказал: “Я думаю, что, когда ты уеха­ла из дома, ты была маленькой девочкой, которая пыта­лась вести себя как очень, очень взрослый человек. Теперь, я думаю, ты выросла, и то, что ты собираешься делать, — это пытаться быть собой и вести себя в соответствии со своим возрастом”. Она улыбнулась и ответила: “Может быть, и так. Вы знаете, в среду после сеанса я гуляла по городу и присматривала куртку, ну, именно такую, какую мне хотелось иметь. Вернувшись домой, я поняла, что мне понравились куртки с надписями. Все девочки носят та­кие. У них на куртках список их парней и всякие другие дурацкие вещи. Мне кажется, что это было мое реальное “я”, которому как раз и понравились эти куртки. Конечно, у меня никогда не было такой куртки. Я считала, что это недостойно. Я думаю, у меня была какая-то веселость, спо­собность веселиться, но я не позволяла этому проявиться. Поэтому в среду я решила, что куплю такую куртку. Мне пришлось обойти весь город, и я почти сбилась с ног в по­исках. Но наконец я купила то, что хотела. (Она показыва­ет консультанту простую, льняную куртку, которую пове­сила на стул, когда вошла.) Вы видите, на ней пока нет над­писи, но, когда я приду в следующий раз, она уже будет. Там будет много всего написано”. Она показывает на во­ротник: “Вот здесь будет надпись: “Руками не трогать”.

Седьмая беседа. Барбара сказала, что теперь она реши­ла стать психологом, выразив тем самым свою симпатию к консультанту.

“Конечно, здесь играет роль то, что я — женщина. Мне интересно, есть ли женщины, которые чего-то достигли в психологии?” Консультант рассказывает ей, что целый ряд женщин занимает в этой области ведущие позиции, и, продолжая, замечает: “Тебе не нравится сознавать, что ты — женщина, да?” Она ответила: “Да, наверно, я вос­хищаюсь мужскими качествами, причем настолько, что я бы хотела быть юношей. Вероятно, кто-нибудь должен поставить меня на место и показать мне, что я способна быть привлекательной девушкой”. Позже, во время бесе­ды, она отмечает: “Что касается того момента, когда у меня был “срыв”, тогда врач сказал мне, что мои мысли и все остальное похожи на мысли тридцатилетнего мужика, — это было как удар в спину. Может быть, я просто стара­лась быть мужественной, когда на самом деле все, на что я способна, — это быть женщиной”.

Восьмая беседа. В один из моментов Барбара отмечает, что некоторые люди часто говорили ей, что ее высокие амбиции пройдут и она “остепенится”.

“Это обязательно должно произойти? Мне придется расстаться со своими амбициями? Я думаю, что большей частью я делаю то, что чувствую, но, если я только и буду делать то, что чувствую, куда это меня приведет? Сплош­ные загадки”. Консультант объясняет ей, что в конце концов прогресс, которого она достигла, заключается не только в том, чтобы делать то, что чувствуешь, но и стре­миться принять эти чувства. Он указывает на то, что до этого она никогда не принимала себя и что у нее не было желания веселиться или быть в обществе. Она отрицала то, что у нее могут быть какие-то сексуальные чувства или желание иметь друга. Она не признавала того, что ей хочется выглядеть привлекательно или иметь такую же короткую стрижку, как у других девушек. Теперь она достигла такого уровня, на котором может принять тот факт, что и у нее есть подобные чувства и желания. Ко­нечно, это не означает, что она будет следовать всем сво­им импульсам, но она не будет бояться себя или тех чувств, которые она у себя обнаружит. Заканчивая сеанс, он говорит: “Год назад ты бы не стала разговаривать с парнем на собрании (инцидент, который она описала ранее). Ты бы не призналась себе, что можешь интере­соваться им или думать о том, что ты можешь его при­влекать. Теперь ты способна осознавать это. Конечно, это не значит, что, когда ты будешь что-то делать, ты просто будешь следовать своим побуждениям, просто ты сможешь решить, как далеко ты захочешь зайти в реали­зации своего интереса”. При этих словах она рассмея­лась и сказала, что едва ли осмеливалась позволить себе, чтобы этот парень настолько заинтересовался ею. “Вы знаете, недавно я почувствовала, что хочу иметь больше друзей мужского пола”. Консультант добавил: “А потом ты уже сможешь одновременно чувствовать к ним как интеллектуальный интерес, так и интерес, который ис­пытывают к противоположному полу”.

Девятая беседа. Барбара говорит: “Вы помните, на пер­вом сеансе я говорила вам о детях и сказала, что не люблю их. Я хочу немного проанализировать это”. Она говорит о своей антипатии к маленьким детям, но отмечает, что дети, видимо, любят ее. “Может быть, моя антипатия была несколько преувеличена. Наверное, я все это выдумала”.

Десятая беседа. Она с волнением говорит о своих учеб­ных планах и о том, что не всегда получает высшие оцен­ки. Консультант задает вопрос: “Ты все еще должна быть лучшей, когда начинаешь что-то, ведь так?” Она отвеча­ет: “Ну, наверное, да. Я всегда старалась быть идеальной девочкой, о которой можно прочитать в книгах. Я всегда нравлюсь взрослым. Я постоянно помогаю им, и малень­кие дети — они тоже всегда хорошо ко мне относятся. Я думаю, моя проблема — это ребята моего возраста”. Консультант делает предположение, что, видимо, ее стремле­ние что-то делать для взрослых и для детей тоже отчасти объясняется ее представлением о том, что она не может нормально ладить со своими сверстниками. Она отвеча­ет: “Я думаю, да. Я думаю, что парням не нравится такой миссионерский тип личности, как я. Я была просто де­вочкой, напичканной благими идеями. Ну, вы понимае­те, что я имею в виду”.

Одиннадцатая беседа. Барбара снова говорит о своих учебных планах, особо акцентируя внимание на латыни, научных занятиях и так далее.

Консультант указывает на то, что это только одна из ее целей. Напоминает ей, что тем не менее в ходе сеансов она получала наибольшее удовлетворение, когда решала предпринять нечто, что бы еще больше приблизило ее к сверстникам — приобретение куртки, стрижка, ее планы насчет танцев и тому подобное.

Она некоторое время молчит, а потом говорит, больше обращаясь к себе, нежели к консультанту: “Может быть, я слишком глупа, что думаю об этом. Другое люди не одоб­ряют этих вещей. Я не хочу рисоваться, делать что-то на­показ. Может быть, все это стоит чего-то, а может быть, это всего лишь “корм для скота”. Она останавливается и разражается смехом. “Где я могла взять это выражение?! Корм для скота!”

Двенадцатая беседа. В середине беседы она смеется и говорит: “Вы знаете, когда я была здесь в четвертый раз, я фыркнула в адрес Фрэнка. Должно быть, это показалось вам ужасно глупым. Сейчас в этом, кажется, нет ничего особенного. Я думаю, что смогу забыть его, когда вернусь в Д. Мне бы хотелось встретиться с ним еще раз до отъез­да, но, когда я вернусь, я хочу забыть его. Вы знаете, до этого я в некотором роде мучилась от любви. Я думаю, вы бы именно так это назвали. Теперь я смеюсь над собой. Сначала я думала, я никогда не преодолею этого. Теперь мне кажется, я найду кого-то другого, кто займет его мес­то, когда я вернусь. Все равно в моем сердце останется какое-то нежное воспоминание о нем”. Консультант хва­лит ее за тот путь, который она прошла, работая со своей проблемой.

Тринадцатая беседа. Барбара спрашивает: “Есть ли ка­кая-то проблема, которая еще не полностью проработана мной?” Консультант отвечает, что ей лучше знать о суще­ствовании таких проблем. “Ну хорошо, это как раз тот вопрос о замужестве. Я все еще ощущаю некоторую пута­ницу, связанную с этой темой. Я не знаю, чего я сама хочу. Я хочу как-то увильнуть от этого”. Она продолжает, пута­ясь, говорить о смешанном отношении к детям, о своем страхе рожать детей, об опасении по поводу того, что брак обязательно помешает ее карьере. Она немного колеблет­ся, а потом заключает, что сильно изменилась: она про­смотрела пару развлекательных журналов, и они ей дей­ствительно понравились. “И потом, когда я вижу кого-то высокого, большого и красивого, идущего по улице, меня это тоже привлекает. Я сама не знаю, чего хочу”. Несколько секунд спустя она замечает: “Вы знаете, мне всегда нравилась мужская компания, не столько ее сексуальная сторона, сколько просто интеллектуальный контакт”. Она колеблется и потом произносит: “Ну, здесь есть кое-что еще. Если бы мне пришлось выбирать, как тогда со стриж­кой, кем бы я хотела быть — мальчиком или девочкой, я не знаю, что бы я выбрала”.

Она какое-то время говорит о некоторых своих пере­живаниях во время “срыва”, а потом отмечает: “Может быть, из-за того, что я хотела быть мальчиком, я стара­лась акцентироваться на интеллекте. Я каким-то образом пыталась соединить...” Она останавливается, озадаченная. “Я не любила девчонок. Мне нравились мальчишки, по­тому что они — те, одним из которых я хотела бы быть”. Консультант сказал: “Я думаю, тебе казалось, что маль­чишки превосходят девочек”. Она ответила: “Да, они в умственном плане выше. Мне казалось, будто они могут больше выдержать, чем девочки. Я хотела обмануть себя, пытаясь не быть женщиной. Я хотела развить свой интел­лект. Я думала, у меня это получилось, — а потом я сорвалась”. Консультант сказал ей: “Возможно, ты чувствуешь теперь, что ты можешь быть женственной и развитой ин­теллектуально”. — “Да, до этого я была только разумом — и никакого тела. Я просто как можно дольше обходила эту тему. Я не думала, что нужно что-то предпринять в этом направлении”.

К концу беседы она замечает: “В журнале “Америка­нец” несколько месяцев назад был напечатан тест на ко­личество мужских и женских черт характера. Я заполни­ла его и обнаружила, что по всем пунктам, кроме одного, я больше отношусь к женскому типу. Это просто свело меня с ума!”

Четырнадцатая беседа. “Вы знаете, в прошлый раз мы многое не решили, хотя по дороге домой, в автобусе, я просто подумала, что все это действительно слишком много значит для меня. Я думаю о множестве мелочей, которые приходят мне в голову, и вскоре я вам о них рас­скажу”.

Пятнадцатая беседа. В течение всей беседы Барбара говорит о проблемах, которые встанут перед ней, когда она приедет домой.

“Мои друзья, наверное, спросят: “Как у тебя дела?” Меня огорчает, что я не смогу рассказать им, как я себя чувствую, ведь если я скажу, что у меня все в порядке, то они удивятся, почему я не в Молодежном обществе, в ко­тором мы обычно собираемся, чтобы помолиться. Вы по­нимаете, я просто считаю, что теперь это мой новый мир, в котором я живу, и я отличаюсь от той девочки, что была раньше. Теперь я не хочу такого религиозного, набожно­го отношения ко мне. Вы знаете, сегодня утром я читала Библию в первый раз за эти месяцы. И мне действитель­но кажется, что все изменилось. То, что я прочитала, по-видимому, имеет какой-то новый смысл для меня. Вы зна­ете, я все еще стремлюсь к совершенству, но уже по-дру­гому. До этого я читала Библию и находила там причины отказываться от танцев, других вещей подобного рода, но теперь для меня все выглядит иначе”.

Где-то в середине беседы Барбара говорит: “Знаете, я снова подумала о женственности, и я хочу проверить, смогу ли я выразить это словами. Я девушка. Я хочу при­нимать это не как судьбу, не в смысле смирения, а пото­му что это прекрасно. Если существует Бог, я думаю, он должен был задумать женщину как лучшую половину че­ловечества. Я могу стать более совершенной, как жен­щина, если перестану пытаться овладеть мужскими дос­тоинствами. Я, видимо, могу добиться большего, буду­чи собой и развивая свои таланты, нежели пытаться де­лать что-то иное. Я хочу принять это как вызов. Я ду­маю, что я почти избавилась от ощущения, что хочу быть мужеподобной. Я просто хочу быть собой. Может быть, еще до того, как я этого добьюсь, я буду действительно счастлива тем, что я женщина. Я собираюсь научиться готовить и стать хорошей хозяйкой и даже стать искус­ной в этой области”.


Анализ. Даже для неподготовленного читателя очевид­но, что способы самоубеждения, которыми пользовалась Барбара, подверглись основательному изменению в про­цессе консультирования. Если попытаться проанализи­ровать или каким-то образом сгруппировать новые эле­менты ее восприятия, то их можно разделить на четыре категории. Барбара обрела более реальный взгляд на свои способности и свои достижения. Она смогла перейти к принятию собственных подавляемых социальных потреб­ностей. Теперь она может допускать свои гетеросексуальные желания. Она прошла путь от полного отторжения своей женской роли к достаточному ее принятию. Более точно описать процесс, который с ней произошел, нам поможет выделение этапов ее самовосприятия по каждой теме, и, по возможности, в формулировках самой девуш­ки. Читатель может проверить точность этих восприятий и формулировок, обратившись к соответствующим мес­там из приведенных нами бесед.


I. Представления Барбары о целях, которые она наме­рена достичь.

Третья беседа. Возможно, мои предыдущие идеалы были слишком завышенными.

Четвертая беседа. Я обычно стремилась к полному самоконтролю. Теперь я думаю, что хочу быть собой.

Пятая беседа. Я собираюсь отказаться от своих чрез­мерно завышенных идеалов.

Восьмая беседа. Но это настоящая потеря — оставить мои фантастические амбиции. Если я буду просто собой, куда это меня приведет?

Десятая беседа. Я всегда хотела быть хорошей, идеаль­ной девочкой. Теперь я хочу быть естественной и юной.

Одиннадцатая беседа. Мои прежние цели — слишком завышенные и довольно высокомерные — это на самом деле “корм для скота”.


II. Представления Барбары о своем социальном “я”.

Пятая беседа. Мне не нравились “наглые” парни. Те­перь я допускаю, что у меня тоже есть некоторые “нахаль­ные” желания.

Шестая беседа. Я всегда осуждала девушек, которые носили недостойные и глупые куртки. Теперь я допускаю, что моему настоящему “я” всегда хотелось того же само­го.

Десятая беседа. Я хочу научиться контактировать с дру­гими ребятами.

Пятнадцатая беседа. Я больше уже не являюсь чрез­мерно набожным человеком, который избегает своих со­циальных инстинктов. Я очень изменилась.


III. Взгляды Барбары на ее гетеросексуальные интере­сы.

Четвертая беседа. Я ненавижу всю эту любовную че­пуху. Хотя, честно говоря, я в некотором роде влюблена.

Шестая беседа. Любовь и брак идут рука об руку. Я хочу любить, но не хочу выходить замуж. Или хочу?

Восьмая беседа. Мне интересны парни, и я хочу с кем-то из них дружить. Я могу это себе позволить уже сейчас.

Двенадцатая беседа. Я понимаю, что со мной произош­ло, — это юношеская влюбленность. Теперь я жду других контактов, которые принесут мне любовь.


IV. Представление Барбары о себе как о женщине.

Первая беседа. Я не люблю детей. Я не хочу вступать в брак. Было бы хорошо, если бы я была мужчиной или вела себя как мужчина.

Седьмая беседа. Я ненавидела то, что я женщина. Мо­жет быть, кто-нибудь убедит меня в том, что стоит быть женщиной.

Восьмая беседа. Видимо, я все-таки в большей степени люблю детей, чем не люблю их.

Тринадцатая беседа. Я не хочу быть женщиной. Но пока я женщина. Если бы у меня был выбор, то, возмож­но, все было бы иначе. Возможно, моя попытка быть мужчиной вызвала у меня срыв. Мне кажется, в действитель­ности я довольно женственна.

Пятнадцатая беседа. Я женщина. Я собираюсь быть женщиной. Мне нравится эта мысль. Подобные утверж­дения, конечно, грубый, но, видимо, достаточно эффек­тивный способ продемонстрировать процесс переориен­тации, которая стимулирует постепенное созревание инсайга. Но мы можем представить более формальное опи­сание этого процесса. В ходе терапии Барбара преврати­лась из человека, убежденного в необходимости достиже­ния совершенства, склоняющегося к маскулинному иде­алу и отказывающегося от большинства видов социаль­ной активности и всякой “любовной ерунды”, в челове­ка, который может иметь приемлемые цели и достиже­ния, который стремится к социальной активности, ожи­дает гетеросексуальных контактов и принимает свою жен­скую сущность. Опишем ли мы это изменение также в русле изменившихся целей и изменившейся мотивации, высвобождения подавляемых эмоций либо переориенти­рованных самопредставлений — в любом случае очевид­но, что это весьма важное событие. А сам процесс содер­жит в себе такой динамичный потенциал, что поглощает все наше внимание.


Приведенные примеры инсайта во многом отражают то, что его смысл для клиента определяется совершенно по-разному в различных случаях. Он может означать обнару­жение новых взаимосвязей между старыми событиями, что имело место в случае Барбары, когда она увидела связь меж­ду своим первым срывом, с одной стороны, и слишком за­вышенными идеалами и желанием походить на мужчину — с другой. Или он может означать принятие до сих пор по­давляемых установок и импульсов, стремление к призна­нию и осознанию роли, которую играет человек. Если мы будем рассматривать этот процесс с точки зрения консуль­танта, то, естественно, на первый план выйдут несколько иные аспекты этой цепи психологических переживаний.


Как консультант стимулирует развитие инсайта


Прямой способ. Переориентация и самотрансформа­ция, которая была проиллюстрирована случаем Барба­ры, — безусловно, основная цель и задача консультанта. Естественно, возникает вопрос, как консультант может стимулировать это возрастающее самопонимание, эту переориентацию на новые цели. Ответ непременно разо­чарует тех, кто стремится к некоей совершенной схеме. Основной способ, подводящий клиента к достижению инсайта, — это тот, который скорее требует от консуль­танта максимальной сдержанности, нежели чрезмерной активности. Основной метод заключается в том, чтобы способствовать проявлению установок и различных эмо­ций клиента, что уже обсуждалось в предыдущей главе, до тех пор, пока не произойдет спонтанного озаряющего самоосмысления. Инсайт часто сдерживается, а иногда его невозможно создать даже при помощи усилий со сто­роны консультанта или сделать так, чтобы он был выра­жен. Он может и не сдерживаться, и, конечно, нет таких случаев, когда он принципиально невозможен, но достичь его можно только при условии применения в беседе та­ких подходов, которые предполагают полное выражение отношений, установок и чувств клиента.

Следует отметить, что, несмотря на использование в случае с Барбарой и некоторых других методов, — мы об­судим их позднее, — наиболее фундаментальные и пло­дотворные инсайты, а также вспышки самоосознавания, которые быстрее всего приводили к реорганизации, — это те, что она выражала спонтанно. Таким образом, основ­ная цель консультанта — помочь клиенту снять с себя вся­кую защиту. Отбросить убеждения в том, что якобы неко­торые установки или отношения не должны выставлять­ся напоказ. Отказаться от любых страхов по поводу того, что консультант может начать критиковать или приказы­вать. Если такая цель достигнута, то клиент сможет свободно взглянуть на всю ситуацию в целом, исходя из ее реальности, не чувствуя необходимости оправдываться или защищаться. Тогда он сможет четко и ясно воспри­нимать отношения и осознать до этого момента скрытые внутренние импульсы.

Такой стиль работы обязывает консультанта к жест­кому самоконтролю. Причина проста. Когда в ходе те­рапевтической беседы клиент начинает раскрывать себя все больше и больше, консультант должен стимулиро­вать инсайт в проблемной зоне индивида. Нередко ос­новные паттерны поведения в общем уже понятны кон­сультанту к концу первой или второй беседы. У большин­ства консультантов — особенно если они профессио­нальные психиатры, психологи или социальные работ­ники — возникает огромный соблазн оценить модель поведения клиента, проинтерпретировать его действия и охарактеризовать личность в целом. Мы уже наблюда­ли (глава 2) тип принятия, который предпочтительнее получить. Чем точнее интерпретация, тем больше веро­ятность того, что она встретит сопротивление защитно­го характера. Консультант и, соответственно, его интер­претации становятся объектом, вызывающим страх. Ус­тоять перед соблазном слишком поспешной интерпре­тации, осознать тот факт, что инсайт — это пережива­ние, которое необходимо достичь, но которое нельзя вызвать насильно, — это важный шаг консультанта к успеху.

На самом деле можно сказать, что для менее опытного консультанта гораздо эффективнее и безопаснее вообще не использовать интерпретирующие или какие-то специ­альные техники для стимуляции инсайта. Если консуль­тант адекватно оценивает установки клиента, помогает ему прояснить некоторые его чувства, а также стимули­рует свободный выход эмоций, новый инсайт возникает сам собой, а когда это произойдет, консультант сумеет его распознать. Однако существуют и другие приемы и способы, которые, по-видимому, способствуют развитию и углублению самопонимания клиента, и они, несомнен­но, заслуживают нашего внимания.


Примеры способов, позволяющих прояснять взаимосвя­зи. При определенных обстоятельствах допускается ин­терпретация некоторых данных, полученных консультан­том от клиента. Когда интерпретация всецело опирается на утверждения клиента и когда она является простым объяснением того, что клиент уже осознал для себя, то такой подход может быть вполне успешен. Пример подоб­ной интерпретации уже приводился нами в случае с Бар­барой в восьмой беседе. Консультант подвел итоги про­изошедшего с Барбарой в процессе беседы, отмечая тот факт, что если прежде она отрицала наличие каких-то стремлений социального характера или сексуальные вле­чения, то теперь она может принять эти установки как часть себя. Такую интерпретацию Барбара не только при­нимает, но и развивает дальше. Такое восприятие очень значимо. Если интерпретация не принимается полнос­тью, это порождает сопротивление и вряд ли принесет какую-то пользу в лечении.

Чтобы получить более конкретное представление о подобных приемах консультанта, обратимся к отрывку из четвертой беседы с Гербертом Брайеном, молодым че­ловеком лет тридцати. Мистер Брайен обратился в кли­нику, поскольку страдал от различных невротических симптомов — физическая боль, не имеющая никакой органической причины, апатичное и подавленное состо­яние, снижающее его работоспособность, и общее неве­зение, причиной которого он считал свой невроз. Это был человек с тонким философским складом ума, очень начитанный в области психологии, вследствие чего лег­ко и точно использовал в своей речи психологические термины. На своих первых беседах он на весьма абстрактном и интеллектуальном уровне обсуждал беспоко­ящие его проблемы. Во время четвертой беседы он невольно заметил, что всякий раз, когда он ощущал в себе запрет на реализацию “мужественной, сильной роли”, он вызывал в себе невротические симптомы, которые со­вершенно точно доставляют ему удовлетворение опре­деленного характера. Потом он пересмотрел все свои попытки избавиться от своих невротических симптомов, предпринятые им в прошлом. В выбранном нами фраг­менте из беседы он достаточно ясно осознает, что перед ним стоит выбор — продолжать следовать своей невро­тической роли или бороться с собой и достичь здорово­го уровня адаптации. Читатель увидит, каким образом консультанту удается помочь клиенту достичь инсайта на основе ясного осмысления своих чувств, выраженных в ходе наглядной демонстрации выбора, перед которым он оказался, а также посредством интерпретации неко­торых взаимосвязей, имеющих место в его ситуации. Фонографическая запись.


К. Это привело вас к нынешнему состоянию, когда вы...

С. Да, когда я принял решение прийти к вам. Как я уже говорил раньше, мне кажется, что усилия с моей стороны не были чистосердечными, иначе... иначе они бы сработа­ли, а то, что я делал, было просто данью незрелости (До этого он говорил о преобладании в себе невротических им­пульсов над здоровыми.). По­этому я думаю, что вы могли бы указать мне путь к истине, следуя которому я изменил бы себя.

К. Учитывая сказанное вами сегодня, можно считать, что ключ к истине, по крайней мере отчасти, лежит в яс­ном осознании выбора, который вы делаете. Я хочу ска­зать, совершенно очевидно, что сегодня вы намного четче определили контраст между движением вперед, которое включает ответственность и несет в себе как удовлетворен­ность, так и неудовлетворенность, и возвращением назад к более легкой возможности сосуществования со своими симптомами.

С. На последнем сеансе я понял, что наслаждаюсь невротическими симптомами больше, но при этом отношусь к ним хуже.

К. Да, это хороший способ...

С. Или, другими словами, я подозреваю, что сейчас на­чинаю в большей степени ценить самоуважение, иначе мне было бы все равно.

К. Да, верно. При нашей первой встрече вы описали си­туацию так, как вы ее тогда представляли, откуда же теперь могла взяться мотивация для изменения? Выходит, что в значительной мере она обуславливается тем, что вы более четко осознаете, какой из аспектов этой ситуации в целом хотели бы сохранить в качестве базового уровня.

С. Я изобрел утонченный философский метод самооб­мана, о котором, как мне кажется, следует упомянуть. Ко­нечно, я знаком с философской позицией, согласно кото­рой нет объективного критерия для измерения значимости тех или иных ценностей. Я знаю, что любая попытка опре­делить, чем один набор ценностей лучше другого, всегда имеет два варианта решения проблемы. Это либо логичес­кая тавтология, когда ты подбираешь для выражения одной и той же мысли разные слова: “Эти ценности лучше, пото­му-то и потому-то” — то есть они лучше просто оттого, что лучше; либо ты апеллируешь к некоему божественному предписанию: “Эти ценности лучше, потому что так пове­лел Господь”, или к определенному естественному стечению обстоятельств, которое с философской точки зрения совер­шенно бездоказательно. Поэтому, когда я ловлю себя на том, что пытаюсь оценить с интеллектуальной точки зрения близ­кие мне ценности и оправдать положительную роль, другая часть меня говорит: “Хорошо, но ты не можешь доказать, что эти ценности лучше”. У меня есть своего рода философ­ский фетиш, если бы я смог доказать... если бы была какая-то вселенская шкала, некий мировой абсолют, сравнимый лишь с безапелляционной верой в Бога, понимаете... тогда бы я нашел философские доказательства того, что один набор ценностей определенно лучше другого. Но я знаю, что, к сожалению, таких философских доказательств нет, по крайней мере я не сталкивался с ними. Мы никогда не смо­жем обосновать выбор ценностей, мы лишь вынуждены при­нимать их. Я думаю, как философ вы должны со мной со­гласиться.

К. Я не знаю, насколько это справедливо с философс­кой точки зрения, но могу согласиться с вами, что в ситуа­циях такого рода вряд ли существуют какие-то доказатель­ства, которые говорили бы в пользу одной системы ценнос­тей перед другой.

С. Не нужно взывать ко вселенной. Все это должно на­ходиться внутри нас.

К. Все опять сводится к голому “я”, не правда ли? Вот две главных дороги: какую ты предпочтешь? Необходимость выбора буквально обрушивается на человека, и, видимо, это совсем не философский выбор.

С. Да, другими словами, я не могу... я не могу вопрошать, обращаясь к небесам: “Скажи, какую из двух дорог ты одоб­ришь?” Я не могу...

К. Вы можете, и другие люди могут, но все равно возни­кает сомнение, правильно ли на самом деле все разрешает­ся.

С. Да, я представляю, что человек, добившись каких-то изменений, часто думает, что сделал это ради Господа, хотя в действительности он сделал это для себя. Ну (задумчиво), тогда, видимо, мне нечего искать на небесах.

К. Да, это просто тот случай, когда все, что вам нужно, можно найти в себе самом.

С. Да, здесь вы правы. Мои философские рассуждения, направленные на поиск во вселенной какого-то оправдания выбора одной из двух жизненных линий, на самом деле ни к чему бы не привели.

К. М-м.

С. Я достаточно разумен, чтобы понять, что никогда не получу знака свыше, указывающего, какую тропу избрать.

И поэтому я оправдывал собственный недостаток мотива­ции отсутствием такого знака.

К. Нет никакой ошибки в вашем самоосмыслении, ког­да вы позволяете ему расшириться.

С. Да, я думаю, первоочередная задача — узнать себя.

К. Верно.

С. Поэтому сейчас я собираюсь работать. Не искать под­тверждения своим ценностям, а идти вперед и ориентиро­ваться на те, за которые мог бы себя уважать и одновремен­но получать от этого удовлетворение.

К. Те ценности, к которым вы стремитесь сильнее всего? Я думаю, что это реальная ситуация и люди выбирают раз­ные пути. Существует, как вы знаете, определенное удов­летворение, связанное с избеганием жизни и возведением для себя неких барьеров, которые позволяют не выходить наружу, сражаться и брать на себя какую-то ответственность и так далее. Некоторые люди выбирают такой путь. С дру­гой стороны, есть и другое удовлетворение, которое сопут­ствует более трудной дороге.

С. Я думаю, что мое отношение к религии не дает мне попасть в зависимость от каких-то божьих знаков. Когда я потерял веру в индивидуальную диету, то стал искать сигна­лы от самой природы и других подобных источников. Од­нако я должен учиться принимать свои ценности без под­тверждения их справедливости со стороны. В конце концов все это сведется к тому, чего я действительно хочу. (Пауза.) Я думаю, что битва близка.

К. Я тоже так думаю. Если быть совершенно искренним, я с вами абсолютно согласен.

С. Это не просто обывательский оптимизм и не пустые слова: “Ну, теперь я получил более совершенное представ­ление, и это даст свои плоды”.

К Нет.

С. Я думаю, что это не так.

К. Нет. Мне кажется... э-э, мне кажется, что, исходя из вашего опыта, становится ясно, что близится час, когда ре­шение будет принято.


Это хороший пример кооперации между консультан­том и консультируемым, который привел к очень глубо­кому инсайту. Первый ответ консультанта обнаружива­ет его понимание чувства, которое было выражено до этого, а также включает более четкую интерпретацию того факта, что клиент стоит перед выбором уже с уче­том полученных в ходе предыдущего обсуждения резуль­татов. Будучи принятым, мистер Брайен впоследствии приходит к очень важному осознанию, что большое удов­летворение он испытывает от своих невротических сим­птомов, но стыдится их и не уважает себя за это. Когда консультант повторяет замечание о том, что он столк­нулся с выбором, клиент формулирует следующую мысль: ничто не может подтвердить того, что дорога, которая поведет его к росту, лучше той, которая уводит его в невротические симптомы. Когда и это, в чем-то не совсем ясное и смутное ощущение понято и принято, клиент постепенно приходит к самому глубокому осмыс­лению происходящего, пониманию того, что, возмож­но, силы, заставляющие его сделать этот выбор, нахо­дятся где-то глубоко внутри, что в нем самом есть спо­собность и силы для роста и независимости.

Это именно тот способ реагирования со стороны кон­сультанта, который увеличивает глубину инсайта. Нет ни одной интерпретации, не принимаемой клиентом. Боль­шинство ответов консультанта просто подтверждают и усиливают те новые ощущения, которые возникают у кли­ента. Заметим, что, когда процесс продолжается, мы ви­дим, что достигнутый ранее инсайг незамедлительно про­дуцируется на новую ситуацию, как в случае, когда мис­тер Брайен столкнулся с тем фактом, что ожидание знака свыше было просто рационализацией, которая помогала ему избегать реального выбора. Также нужно отметить, что консультант не делает никаких попыток как-то оценить его выбор, но указывает, что существует удовлетворение, которое имеет место как при невротическом поведении и избегании трудностей, так и от ощущения себя более зре­лым человеком. Как было отмечено ранее, настоящая те­рапия опирается на существующую у каждого мотивацию, направленную в сторону достижения зрелости и нормы. Если эти импульсы сильны не настолько, чтобы осуще­ствить позитивный выбор, когда есть такая возможность, вряд ли можно надеяться на терапевтический успех.

Поскольку способы стимуляции инсайта — весьма тонкий материал и трудно провести линию между успеш­ной и неуспешной интерпретацией, мы хотим предложить еще один пример подобной процедуры. В этом примере консультант принимает поспешные решения, не дожида­ясь спонтанного проявления инсайта, и склоняется в сто­рону более прямой интерпретации. Поэтому общий итог менее удовлетворителен, и, несмотря на то, что в какой-то степени инсайт достигается, возникает, помимо прочего, вопрос о том, является ли он действительно искрен­ним и будет ли он развиваться дальше.

Пол, студент, отрывки из бесед с которым мы приво­дили ранее, часть второй беседы посвятил обсуждению того, что он унаследовал способности, ему ненужные — музыкальные и литературные, — и только несколько ка­честв, которые ему нравятся. Он ненавидит свои музы­кальные и литературные наклонности, потому что они связаны с эмоциями. В детстве над ним смеялись и изде­вались за эти “слюнтяйские” увлечения. Продолжение беседы (фонографическая запись с указанием номеров для удобства ссылок в ходе дальнейшего анализа):


1. К. Тебе кажется, что ты чувствовал бы себя гораздо сча­стливее, будь ты таким, как другие ребята, и не столь эмо­циональным?

2. С. Да, именно. Конечно, я бы хотел быть не... не ис­пытывать эти страхи. (Пауза.) Я бы хотел быть спокойным и здравомыслящим в любых ситуациях.

3. К. Вместо этого ты замечаешь, что ты являешься в той или иной степени эмоциональным человеком.

4. С. Я вспыхиваю и краснею. (Смех, после которого на­ступает пауза.)

5. К. Ты много думал об этом. Каков, по-твоему, должен быть идеальный человек?

6. С. Э-э, ну, например, ученые. Да, это те люди, которых я считаю идеальными, особенно физики, химики или инже­неры, те, кто — кто служит обществу, конструируя или созда­вая более удобные вещи. Мне нравится все современное.

7. К. Значит, это тот человек, который имеет дело только с предметным миром, а не с эмоциями.

8. С. Да, правильно, с чем-то осязаемым.

9. К. Поэтому ты реально хотел бы решить эту проблему, став совершенно другим человеком.

10. С. Да. Именно поэтому я учусь на инженера. У меня есть возможность, чтобы — ну, просто попробовать себя и посмотреть, имею ли я в действительности какие-то способ­ности в этом направлении. Они не такие уж и низкие, но мне не хватает кое-чего — некоторых базовых качеств, ко­торыми должен обладать хороший инженер; невозмутимость, целеустремленность, способность забывать о неко­торых произошедших вещах. Хороший инженер — не эмо­циональный человек, это самое страшное, что с ним может случиться... Слишком чувствительный человек не может стать хорошим инженером.

11. К. Ты пошел в инженеры отчасти потому, что рассчи­тывал, что это будет для тебя чертовски полезной дисципли­ной, да? Она поможет избавиться тебе от эмоциональности?

12. С. Верно.

13. К. Это было, наверное, больше, чем просто выраже­ние интереса к технике.

14. С. Да, эта причина действительно вначале примеши­валась к непосредственному интересу. Да, это было в неко­торой степени так, это правда. Во многом это было обус­ловлено именно тем, о чем я уже говорил, в значительной степени из-за этого.

15. К. Тебе не приходило в голову, что отчасти твоя беда в том, что сейчас ты не понимаешь, хочешь ли ты быть са­мим собой, настоящим. Возможно такое?

16. С. Э, что именно?

17. К. Ну, я просто поинтересовался. Ты стараешься быть совсем другим, да?

18. С. Да, потому что я не удовлетворен собой.

19. К. Ты считаешь свое “я”, такое, какое оно есть, недо­стойным?

20. С. Да, и пока вы не сможете изменить мое мнение об этом, я буду продолжать так думать.

21. К. (Смеясь.) Почему? Это звучит так, будто бы ты хочешь, чтобы кто-то изменил твое мнение об этом.

22. С. (Очень рассудительно.) Да, потому что я не знаю, как иначе это решить.

23. К. Иначе говоря, ты выдвинул достаточно жесткое требование для себя — попытаться стать невозмутимым ин­женером, без эмоций, в то время как на самом деле ты — совсем другой человек.

24. С. Точно! Да, это очень трудная задача. Я считаю ее невыполнимой, и мне ненавистна сама мысль о том, что она невыполнима.

25. К. И отчасти ты ненавидишь ее из-за того, что счита­ешь, будто цена за попытку изменения своего реального “я” слишком высока.

26. С. Да.

27. К. Что, например, хотело бы делать твое реальное “я”?

28. С. О, дайте подумать. Ну — э, я говорил вам, что меня интересует математика. Это — во-первых. Также мне инте­ресна антропология. В то же время мне нравится музыка и — ну, мне всегда нравилось писать, но больше это меня не вол­нует, но... я бы хотел... я думаю, у меня есть определенное литературное дарование, но опять же — я стыжусь этих сво­их способностей.

29. К. Тебе стыдно за них — за оба эти таланта, — и свой интерес к антропологии ты всегда использовал для доказа­тельства того, что ты далек от идеала.

30. С. (Смеясь.) Я поддался влиянию одного антрополо­га, Хугона. (Пауза.)

31. К. Да, я думаю, перед тобой очень сложная пробле­ма, люди в определенном возрасте часто сталкиваются с подобной проблемой: хотят ли они быть собой, пытаясь по­нять, кто они есть на самом деле, или они хотят стать други­ми. (Очень длинная пауза.)

32. С. Ну, я не позволял себе быть самим собой.

33. К. Да, я догадался об этом. Я бы сказал, эта мысль постоянно вертится у тебя в голове. На самом деле ты не хочешь быть собой.

34. С. Верно. (Пауза.)

35. К. Но все же ты еще недостаточно уверен, хочешь ли ты стать инженером.

36. С. Да, это... Нет, я не думаю, что смогу им стать, по­куда я остаюсь прежним. Я в тупике.


При рассмотрении приемов консультанта в приведен­ном выше отрывке можно заметить с самого начала, что здесь не было спонтанного инсайта — не было момента, когда Пол самостоятельно осознает, без всякой посторон­ней помощи, какие-то новые аспекты своего положения или может по-новому взглянуть на свою ситуацию. Лю­бые высказывания с его стороны, которые, по-видимому, включают инсайт, — просто принятие суждения консуль­танта (см., например, ответы Пола в пунктах 22, 24, 26). Мы могли бы четко классифицировать приемы консуль­танта по трем типам. Во-первых, имела место стимуляция инсайта теми вопросами, в которых была попытка, не всегда успешная, прояснить или отразить чувства, вы­раженные Полом (см. пункты 1, 3,7,19, 33,35). В других примерах консультант предлагал Полу обратить внима­ние на те взаимосвязи, которые могли бы быть или суще­ствуют между эмоциями, выраженными Полом в разное время. Например, Пол упрекал себя за свою эмоциональ­ность и рисовал в качестве своего идеала ученого-физи­ка, который имеет дело с осязаемыми вещами. Консультант указывает на возможную взаимосвязь: “Поэтому ты реально хотел бы решить эту проблему, став совершенно другим человеком” (см. пункт 9. Другие примеры этого же приема см. в пунктах 11,23, 25,29, 31). Третий метод, использованный консультантом, — это предложение сво­ей интерпретации поведения Пола, которая основана на установках, еще не выраженных в беседе. Например, “Тебе не приходило в голову, что отчасти твоя беда в том, что ты сейчас не понимаешь, хочешь ли ты быть самим собой. Возможно ли это?” Хотя, вероятно, подобное утвержде­ние — до некоторой степени точная интерпретация, но она опережает события. Она несет в себе определенный вид принятия, но сомнительно, чтобы подобное приня­тие было достаточно глубоким, и маловероятно, что оно сообщит некоторую динамику личностному изменению (см. также пункты 13 и 17 к этому же приему) (Четыре приведенных примера представляют собой некий конти­нуум способов интерпретации. В случае с Сэмом (глава 2) интерпрета­ция крайне прямолинейна, всецело сформулирована консультантом и встречает у клиента очевидное сопротивление. В случае с мистером Брайеном инсайт в большей степени имеет спонтанный характер, объяснения приводятся в минимальном объеме, а самоосмысление вполне искреннее. Случаи Пола и Барбары располагаются посереди­не — приемы в работе с Полом имеют некоторое сходство с теми, ко­торые использовались в случае с Сэмом, а подход консультанта в слу­чае с Барбарой ближе к методам, которые использовались в беседах с м-ром Брайеном.).


Использование методов, уточняющих взаимосвязи. Мы можем следующим образом обобщить принципы, лежа­щие в основе обсуждаемых нами методов. Инсайт и са­мопонимание наиболее эффективны, когда они возника­ют спонтанно. Если консультанту удалось создать для кли­ента атмосферу свободы, чтобы тот мог ясно взглянуть на себя и свои проблемы, наиболее ценный тип инсайта бу­дет развиваться по собственной инициативе клиента. Консультант может способствовать этому процессу, переформулируя уже достигнутый инсайт, уточняя новые аспекты понимания, которые возникли у клиента. Он может помочь ему обнаружить и осознать свои шансы, возможные направления действий, открывающиеся пе­ред ним. Консультант может, кроме того, указать клиенту на взаимосвязи или паттерны реакций, которые, очевид­но, вытекают из материала, полученного в ходе свобод­ного самовыражения в процессе обсуждения. В какой-то мере эти модели или взаимосвязи клиент принимает и накладывает на новую ситуацию — это, вне всякого со­мнения, является дополнительным элементом инсайта. Тем не менее консультант должен удерживать себя от лю­бых интерпретаций поведения или действий клиента, а также элементов, на которых они основаны; причем речь идет не о выраженных клиентом ощущениях, а о личной оценке консультантом ситуации. Такая интерпретация скорее всего встретит сопротивление и затормозит дос­тижение подлинного инсайта.

Вероятно, в приведенном выше рассуждении можно обнаружить существующие в нашем арсенале на сегод­няшний день познания в области технологий консульти­рования, направленного на достижение инсайта. Это оп­ределение должно подвергнуться тщательной оценке со стороны специалистов, которую они могли бы дать на базе собственных исследований развития более глубокого ин­сайта в реальных терапевтических ситуациях.


Ряд предостережений. Прежде чем перейти к следую­щей теме, видимо, стоит указать на ряд опасностей, знать которые особенно необходимо менее опытному специа­листу. Для ясности перечислим их по пунктам.

1. Если консультант чувствует неуверенность в себе, лучше избегать любых видов интерпретации.

2. В любой интерпретации лучше использовать терми­ны и образы самого клиента. Если Барбара рассматрива­ет свой конфликт через призму того, стричь ей волосы или не стричь, если Пол воспринимает свою проблему как конфликт между его эмоциональным “я” и его научными стремлениями, то консультант должен строить свою речь именно в этих понятиях. Принятие будет более полным и более искренним, если образы останутся теми же, кото­рыми оперирует клиент в процессе своих размышлений.

3. Всегда лучше иметь дело с установками, которые уже были выражены. Интерпретировать скрытые установки весьма опасно.

4. Нельзя ничего добиться, дискутируя по поводу той или иной интерпретации. Неприятие — значимый и важ­ный факт. Если интерпретация не принимается, она дол­жна быть отброшена.

5. Если был достигнут подлинный инсайт, клиент не­произвольно старается расширить границы своего внезап­ного осознания, охватывая новые сферы и области свое­го бытия. Если ничего подобного не происходит, консуль­тант может быть вполне уверен, что это он, а не клиент, достиг инсайта.

6. После того как клиент достиг некоторого нового, особенного, жизненно важного ощущения — инсайта — консультанту следует быть готовым к временному реци­диву. Осознание какого-либо своего недостатка или ин­фантильной природы своих реакций — болезненная про­цедура, даже если она была постепенной. Сделав этот шаг, клиент стремится не возвращаться и не прикасаться к это­му состоянию и, вероятнее всего, захочет вернуться к раз­говору, который является реминисценцией ранних бесед с ним, пересказывая снова свои проблемы, указывая на кажущуюся невозможность какого бы то ни было прогрес­са и демонстрируя некоторое разочарование. Крайне важ­но помнить консультанту, что следует просто признать отчаяние клиента и принять его негативные эмоции, не­жели пытаться вернуть его с помощью дискуссии обрат­но к тем новым отношениям, которые были достигнуты благодаря инсайгу. Если консультант проявит терпение и понимание, клиент вскоре продемонстрирует со всей оче­видностью, что это был всего лишь временный отказ от борьбы, связанный с ростом и движением к зрелости. Барбара, после того как достигла нескольких значительных инсайтов и осуществила ряд важных решений, свидетель­ствующих о прогрессе, снова начала жаловаться и на пя­той беседе впала в негативное состояние, сопровождаю­щееся жалобами. “Сказать по правде, я еще не чувствова­ла себя так хорошо, с тех пор как все это началось. Я чув­ствовала себя лучше всего в первую неделю, когда при­шла сюда. С прошлой субботы я ощущаю себя совсем не­счастной”. Эта беседа в целом была недостаточно продук­тивной и показала, что Барбара испытывает к себе жа­лость. Но на последующих сеансах она вновь пошла впе­ред. Такой тип прерывающихся продвижений в терапии встречается очень часто.


Что такое инсайт?


Теперь, проанализировав различные ситуации бесед, ще развитие инсайта очевидно, мы можем вновь вернуться к уточнению вопроса о том, что, собственно, означает данный термин. Многими авторами были использованы различные формулировки для определения инсайта. Ин­сайт означает реорганизацию поля восприятия. Он состо­ит в обнаружении новых взаимосвязей. Это интеграция накопленного опыта. Он означает переориентацию свое­го “я”. Все эти утверждения скорее всего являются истин­ными. Все они ясно подчеркивают тот факт, что инсайт, по существу, — это новый способ восприятия. Иначе го­воря, возникает несколько типов восприятия, которые и объединяются нами в понятие инсайта.


Восприятие взаимосвязей. Во-первых, здесь имеет ме­сто восприятие взаимосвязей между ранее известными фактами. Миссис Л., например, хорошо осознает ту борь­бу, которую она вела за то, чтобы добиться от Джима со­блюдения дисциплины. Она говорит о своих собственных враждебных чувствах по отношению к нему. В процессе обсуждения ситуации она начинает понимать, что маль­чик совершает множество поступков только ради того, чтобы добиться ее внимания. Затем приходит осознание элементов новых взаимоотношений: она сама способство­вала возникновению этой проблемы тем, что концентри­ровалась на его перевоспитании, исключая проявление какой бы то ни было привязанности или любви. Она при­шла к пониманию этих фактов уже на основе новых взаи­моотношений, новой схемы, нового гештальта.

Мы уже сталкивались с этим феноменом на интеллек­туальном и перцептивном уровнях. Он часто встречается при решении какой-либо неразрешимой задачи. Суще­ствует ряд различных элементов. Неожиданно они начи­нают восприниматься в новой взаимосвязи, которая и обеспечивает последующее решение. Иногда этот опыт называют “ага-переживание”, имея в виду неожиданную вспышку сознания, которая сопровождает этот процесс. Очевидно, что такой тип восприятия возможен в консуль­тировании и терапии только тогда, когда индивид свобо­ден от необходимости защищаться в процессе пережива­ния катарсиса. Именно в нем, исключительно в таком состоянии эмоциональной свободы реорганизация пер­цептивного поля может иметь место.

Почему же мы не можем сэкономить время, указав клиенту на эти новые взаимосвязи, вместо того чтобы ждать, когда он сам, самостоятельно, придет к этому? Опыт показывает, как было уже отмечено, что этот ин­теллектуальный подход не оправдан. Но почему он не оправдан? Простой ответ заключается в том, что необхо­димо как интеллектуальное, так и эмоциональное приня­тие. Что это означает, в частности, с психологической точ­ки зрения, до сих пор еще не совсем ясно. Мы, видимо, проводим параллель с интеллектуальной сферой. Обык­новенная фраза о том, что некое облако выглядит “как старичок с длинным носом” — это практически бессмыс­ленная фраза, и остается ею до тех пор, пока мы не смо­жем сами увидеть это облако таким. Мы не можем пере­дать наше восприятие даже в такой простой и конкретной ситуации, когда к такой передаче стремятся обе сто­роны — и клиент и консультант. Становится более понят­но, почему в плоскости эмоциональных установок, где новое восприятие несет с собой далеко нелестную инфор­мацию, где очень легко вызвать защитную реакцию, лю­бая попытка консультанта передать свое восприятие кли­енту — процесс весьма затруднительный. И тогда очевид­но, что спонтанное достижение этого нового восприя­тия, — видимо, самый кратчайший путь к инсайту. Тем не менее здесь остается множество нерешенных вопросов и крайне необходимы экспериментальные исследования изменений, происходящих в самовосприятии и в области эмоциональных установок.


Самопринятие. Вторым элементом в феномене инсайта является самопринятие, или, выражаясь языком перцеп­ции, восприятие всех побуждений с точки зрения их есте­ственных взаимосвязей. Принимающая атмосфера в ходе консультирования во многом облегчает для индивида при­знание всех своих установок и импульсов. Здесь не нужно, как обычно, отрицать те чувства и эмоции, которые являются социально неприемлемыми или которые не соответ­ствуют требованиям идеального “я”. Соответственно, Кора, например, может прийти к осознанию того, что у нее были некоторые сексуально окрашенные установки по отноше­нию к отчиму. Барбара может допустить, что она хотела быть общительной, а не высокомерной и прямолинейной, хотя эти побуждения вступали в противоречие с ее идеа­лом. Мистер Брайен смог прямо взглянуть на тот факт, что он получал удовлетворение от своего невротического стра­дания. Клиент может увидеть взаимосвязь между собствен­ным “я”, как он обычно его себе представлял, и этими ме­нее достойными, менее приемлемыми побуждениями. Та­ким образом, он способен добиться интеграции своего на­копленного опыта. Во многом он становится менее раско­лотой личностью, гораздо в большей степени функциони­рующей как единое целое, личностью, в которой каждое чувство, эмоция или действие имеют приемлемую связь с любым другим чувством или действием.


Элемент выбора. Существует еще один элемент, входя­щий в структуру инсайта. Он менее осознаваем. Подлин­ный инсайт включает позитивный выбор тех целей, ко­торые принесут наибольшее удовлетворение индивиду. Когда невротик ясно видит выбор между существующи­ми невротическими способами получения удовлетворен­ности и удовлетворением от более зрелого поведения, он стремится выбрать последнее. Когда миссис Л. четко представляет себе элементы удовлетворения, которые она испытывала, наказывая сына, и удовлетворение, которое она могла бы достичь в ходе более комфортных и нежных взаимоотношений, она предпочитает последнее. Когда Барбара воспринимает ясно обе стороны удовлетворения, которого она добивается, пытаясь стать похожей на муж­чину, и то удовлетворение, которое она могла бы иметь, приняв женскую роль, она выбирает второе. Терапия мо­жет только помочь индивиду найти для себя более силь­ное удовлетворение, выбрать то направление действий, которое впоследствии приведет к более значимому, ощу­тимому результату. Слишком часто консультант действу­ет так, будто он пытается заставить клиента отказаться от удовлетворения. Это в принципе невозможно, если не предлагается более существенного вознаграждения.

Это этап выбора, который был назван “созидающей волей”. Если кто-то полагает, что этот термин означает некоторую мистическую силу, привносимую в ситуацию, то отметим, что в нашем представлении о терапии нет ничего, что бы оправдывало подобное предположение. Если свести этот термин к тому понятию выбора, кото­рый всегда имеет место, когда индивид сталкивается с двумя или более способами удовлетворения своих потреб­ностей, то эта фраза обретает некоторый смысл.

Давайте поставим вопрос несколько иначе. Неприс­пособленный человек осуществляет некий тип поведенческого реагирования, приносящий ему удовлетворение, не полное удовлетворение и удовольствие, а некий тип вознаграждения, связанный с его основными потребнос­тями. Поскольку он несчастлив и находится под угрозой воздействия других людей или обстоятельств, он не мо­жет рассматривать ясно и объективно альтернативные варианты поведения, которые меньше могут предложить в плане непосредственного, но больше с точки зрения долгосрочного вознаграждения.

Именно тот факт, что терапевтическое взаимодей­ствие — раскрепощающее, лишенное угроз взаимоотноше­ние, — дает ему возможность рассматривать свои шансы с большей объективностью и выбрать те, которые несут с собой более глубокое удовлетворение. Здесь мы видим, что терапевт может действовать в союзе с мощными силами — биологическими и социальными, — направленными на рост и взросление — тому типу удовлетворения, который принесет более ценное вознаграждение. И этот процесс приносит большее вознаграждение, чем инфантилизм или избегание роста, и дает лечению надежду на успех.

Можно выделить еще один аспект аналогичного вы­бора. В консультировании инсайт в основном заключается в выборе между целями, одна из которых дает немедлен­ное, но временное удовлетворение, а другая предполага­ет удовлетворение постоянное, но с некоторой отсрочкой. Это можно было бы сравнить с феноменом “созидающей воли”, воздействующей на ситуацию, которая похожа на ту, когда ребенок осуществляет выбор и решает пожерт­вовать сиюминутным удовольствием от шарика мороже­ного, чтобы сохранить свои монеты для более желанной награды — покататься на роликах. Он выбирает путь, приносящий ему большее удовлетворение, даже несмотря на то, что удовлетворение несколько откладывается. То есть Барбара получает немедленное удовлетворение от само­одобрения, когда она осуждает своих сверстников за лег­комыслие, простоту и общительность. Она получает удовольствие, считая саму себя более совершенной, чем они. Однако, когда она уже способна предстать перед выбо­ром, ощущая свободу без всякой защиты, она однознач­но предпочитает удовлетворение, которое возникает вследствие восприятия себя как члена группы и чувства вовлеченности в социальную активность. Она делает этот выбор, несмотря на понимание того, что первые шаги в процессе социализации будут трудны и болезненны и что немедленного вознаграждения не будет. Или в случае с мистером Брайеном, который ясно понимает, что полу­чает достаточное удовлетворение от избегания жизни и ухода от ответственности в свои невротические симпто­мы. Тем не менее после долгих колебаний он выбирает путь зрелого человека, предпочитая не сиюминутное, а продолжительное и долговременное удовлетворение.

Принимая во внимание третий элемент в процессе са­мопонимания, мы еще больше утверждаемся в мысли о том, что инсайг должен быть заслужен и достигнут самим клиентом и не может быть ему навязан посредством обу­чения или директивными методами. Это предполагает именно такие решения, которые никто не может осуще­ствить за человека. Это обязывает консультанта полнос­тью осознать такое ограничение и успешно поддерживать и сохранять свое понимающее отношение. Прояснить вопросы, но не предпринимая никаких усилий, чтобы повлиять на выбор. Благодаря чему он существенно уве­личивает вероятность того, что решение будет конструк­тивным и повлечет за собой ряд позитивных действий, которые будут предприниматься для реализации конст­руктивного выбора.


Позитивные действия как результат инсайта


Когда происходит процесс развития инсайта и прини­маются решения, ориентирующие клиента на новые цели, эти решения, по-видимому, должны осуществляться в процессе выполнения тех действий, которые продвигают клиента в направлении этих новых целей. Наличие или отсутствие таких действий на самом деле служит провер­кой истинности достигнутого инсайта. Если новая ори­ентация спонтанно не подкрепляется действиями, оче­видно, что она недостаточно глубоко проникла в личность клиента.

В реальной практике инсайт сопровождается такими позитивными шагами. Консультанту не следует обманы­ваться тем, что с объективной точки зрения они могут быть не важны, ему не следует поддаваться такому обма­ну. И особое значение здесь имеет именно их направле­ние. Яркий пример такого рода действий можно обнару­жить в случае с Барбарой. Он особенно показателен, по­скольку запись фонограммы дает точную картину разви­тия ее поведения. Сперва была идея, реализовать кото­рую Барбара не могла решиться, затем была страшная борьба, которая в конце концов привела к фактическому осуществлению данного действия и к достижению удов­летворения, сопровождающего движение к новой выбран­ной цели. Весь этот чрезвычайно важный с эмоциональ­ной точки зрения процесс вращается вокруг вопроса о супермодной стрижке — проблеме, настолько далекой от консультирования, что может показаться, будто она не может^иметь никаких значимых последствий или какого-либо результата в дальнейшем. Но будет лучше, если мы предоставим записи свидетельствовать самой за себя. Речь идет о минутном, но очень важном решении, которое объединяет сразу несколько разных бесед с Барбарой:


Вторая беседа. Барбара говорит: “Кстати, о пустяках. До моего срыва я несколько раз ходила в кино со своей сест­рой. Однако в последнее время я ходила туда чаще, и мне кажется, это хорошо. Сейчас я немного подкрашиваюсь. Кроме того, я распускаю волосы. Это дало мне повод пойти дальше. Я подумываю о том, чтобы подстричь их. Мое ве­роисповедание предписывает женщинам иметь длинные волосы. Мама тоже так считает, но все равно я думаю, а вдруг стрижка даст мне возможность ощутить себя шестнадцати­летней, а не старухой шестидесяти лет. Если она поможет мне чувствовать себя лучше, я обязательно подстригусь. Я всегда думала, что изменюсь к лучшему неожиданно, сразу. Я представляла, что буду лежать в постели и думать: “Мо­жет быть, через пять минут меня озарит и у меня все будет хорошо”. Теперь я понимаю, что все это происходит не так быстро”.

Консультант согласился с этим и сказал, что все это дос­тигается постепенно, посредством таких решений, напри­мер, как решение подстричь волосы.

“Если бы мне нужно было выбирать, я бы оставила их длинными. Но если бы я знала, что это поможет мне, я уве­рена, что моя мама тоже захотела бы, чтобы я подстриглась”. Она повторяет эту мысль в разных вариантах. Консультант говорит: “Ты хочешь, чтобы я решил это за тебя, ведь так?” Она отвечает: “Ну, если это помогло бы мне, я бы захотела подстричься”.

Третья беседа. “Кстати, о моих волосах. Я еще не реши­ла, стричься мне или нет. Я должна поскорее решить этот вопрос?” Консультант засмеялся и обратил ее внимание на то, что она все еще пытается тем или иным способом заста­вить именно его решить этот вопрос. “Ну, я хочу пойти в косметический кабинет и получить совет, что мне сделать, чтобы лучше выглядеть. Я думаю, мне будет лучше со стриж­кой. Это поможет мне измениться, но я не знаю, хочу ли я этого нового ощущения. Стрижка сделает меня моложе, но я все еще ощущаю себя старой”. Консультант замечает, что, видимо, она провела время в мучительных раздумьях о том, хочет она стать моложе или нет.

Четвертая беседа. В начале беседы она сказала: “Вчера у меня опять было ужасное состояние. Я была на площадке для игры в мяч и просто почувствовала то ужасное ощуще­ние, которое я уже описывала раньше. Это ужасно. (Пауза.) Я думаю, я все же хочу подстричь волосы”. Она продолжает говорить о своем визите к парикмахеру и о том, как она хо­чет подстричься. “Может быть, это одна из причин, почему у меня бывают такие ощущения... Это ужасно. Никто не знает, что у меня какие-то проблемы. Я продолжаю себя ве­сти, как будто ничего не случилось”.

Пятая беседа. Снова ее первые фразы были о волосах. “Я разговаривала с мамой и с папой. Они хорошо относятся к мысли о моей стрижке, но я собираюсь подстричься в лю­бом случае. Это смешно, но я все думаю и думаю об этом, и мне кажется, что, когда я пришла к вам в первый раз, мне было ужасно трудно принять решение, но теперь я просто хочу подстричься. Мне интересно посмотреть, что я почув­ствую при этом”.

Шестая беседа. “Как только я подстриглась, мне сразу захотелось прийти сюда”. Она извиняется за то, как выгля­дят ее волосы, и говорит, что все это получилось не вовремя и сделано непрофессионально. “В этот раз мне захотелось одеться как маленькой девочке. Смотрите, какие у меня носки и широченная юбка”. Она встает, чтобы продемонст­рировать юбку. “Мне просто хотелось выглядеть помоложе. Я ощущала себя совершенно другой. Мне было так хорошо вчера!” Она проводит рукой по волосам очень женственным движением.


В этом примере, как и в ходе других терапевтических действий подобного характера, клиент полностью осоз­нает тот факт, что рассматриваемые им шаги имеют сим­волический смысл, лежащий далеко за пределами их объективного значения. Барбара вначале надеется, что консультант возьмет на себя ответственность за ее реше­ние быть моложе, ребячливее, общительнее. Затем в тре­тьей беседе она сама решает проверить на практике эту возможность, но в глубине души она все еще не уверена, действительно ли ей хочется испытать другой способ приспособления к жизни, отдавая себе отчет о весьма символичном значении своих планов. Между третьей и четвертой беседой она принимает решение, но ей трудно пережить то, что ее старые невротические симптомы возвращаются с новой силой. Происходит настоящая борьба, и она ощущает себя слабой. К моменту пятой беседы она уже ассимилировала это решение и поэтому чувствует себя комфортно. В последней беседе она сде­лала шаг в позитивном направлении и полностью рас­крыла для себя его смысл. Это означает, что она будет юной, женственной, менее подавленной — просто дру­гим человеком, ориентированным на совершенно иную цель. Мы не можем сомневаться в том, что удовлетворе­ние, сопровождающее это действие, возросшая уверен­ность в способности управлять собой, стремление к здо­ровым, нормальным целям — в сумме это мощная сила, которая двигает ее вперед, к решению назревших про­блем в других областях.

Поскольку мы уже анализировали достаточно подроб­но еще один терапевтический эпизод с миссис Л., то мож­но воспользоваться им, чтобы привести еще один пример такого спонтанного действия в контексте консультирова­ния этой женщины. В течение одной из бесед она жалует­ся на поведение Джима, хотя уже не так яростно, как это было на первых беседах с ней. В следующем отрывке она идет дальше, говоря о его безнаказанности и рассказывая о том, насколько ей представляется невозможным попробовать взглянуть на его поведение как на выражение стремления привлечь на себя хоть часть ее внимания. Постепенно она соглашается, что могла бы изменить свое отношение к его поведению, но это будет очень трудно. На последующих сеансах она рассказывает о своей попыт­ке следовать такой установке и о том, что она убедилась — это приносит успех. Интересно, что миссис Л. все еще колеблется в вопросе принятия полной ответственности за этот шаг и говорит о нем как о предложении со сторо­ны консультанта. Мы приводим два отрывка из бесед, которые как раз включают обсуждение этапов осуществ­ления этого позитивного действия.


Она продолжает говорить еще о каких-то вещах, касаю­щихся детей, поступки которых раздражают ее, и замечает, что “это довольно тяжело для матери”. Затем она спросила:

“Следует ли мне позволять это?” Я ответил: “Что могло бы случиться, если бы вы это сделали?” Она стала рассказы­вать в ответ: “Ну, сегодня утром он оделся как следует, хотя по субботам он обычно спускается вниз к завтраку в пижа­ме. Потом он поднимается снова наверх, берет что-то по­читать и опять идет в постель. И обычно он начинает хули­ганить и раскидывает убранные постели, потом собирает все это в кучу и в конце концов плачет наверху. А я просто успо­каиваю его, стараюсь его одеть и привожу все в порядок”. Я сказал: “Он, очевидно, получает некоторое удовольствие от вашей реакции на ситуацию”. Она спросила: “Хорошо, что бы вы сделали на моем месте? Я, например, ненавижу, ког­да мой дом в полном беспорядке все утро”. Я поинтересо­вался, происходит ли все это в его собственной комнате, где он играет. И она сказала: “Нет, это все происходит наверху, В его комнате все в порядке, он там не хулиганит”. Я спро­сил: “Что вы могли бы сделать в этой ситуации?” Она отве­тила: “Ну, я могла бы просто разрешить ему поступать по-своему и ничего не говорить ему. Просто позволить ему пе­ревернуть весь дом”. (Ее тон выражает, что решение абсо­лютно не устраивает ее и что, если бы она попыталась так поступить, она бы чувствовала себя весьма оскорбленной.) Я сказал: “Но вы бы продолжали злиться по этому поводу?” Она ответила, что ей бы не очень это понравилось. “Он уже слишком большой, чтобы заниматься подобными вещами”. Я сказал: “Хорошо, но, по-моему, иногда люди действуют неадекватно их возрасту”. Она согласилась: “Да, я думаю, это так”. Потом миссис Л. замолчала, и я спросил: “Что он чувствует, когда вытворяет то, что вам не нравится? Вы зна­ете, что вы чувствуете — огорчение, вероятно, злость, воз­можно, даже ненависть к нему, потому что он делает так много непозволительного”. Она задумалась и сказала: “Ну, я не знаю, как это выразить, — я не знаю, какое слово было бы здесь уместным. Но я думаю, что он ощущает нечто вро­де дьявольского восторга или чувства победы, у него бывает чувство типа “ха-ха”, когда он совершает поступки, кото­рые, как он прекрасно знает, я не одобряю. Но я могу оши­баться”. Я сказал: “Но вам действительно кажется, что он может испытывать нечто похожее”. И она ответила: “Да, я думаю, что это как раз то, что он чувствует”. По ее взгляду я понял, что до этого ей не приходило в голову проанализи­ровать, каковы же могут быть его чувства в подобных ситуа­циях.

Когда она замолчала, размышляя об этом, я сказал:

“Главное, что имеет место с обеих сторон — и с вашей и с его, — это то, что в ваших чувствах в связи с этой ситуацией очень много путаницы”. Помедлив, она сказала: “Ну хоро­шо, может быть, если я просто все ему разрешу, позволю так себя вести и не стану наказывать его... Но вы не можете пред­ставить себе, что это такое — позволить ему вести себя так — просто ввергать весь дом в хаос, наблюдая беспорядок в те­чение всего дня”. Я сказал: “Да, конечно, будет трудно раз­решить ему это”. Я почувствовал, что в ее словах: “Может быть, если я... все ему разрешу” — принятие данной идеи было более глубоким, нежели, когда она говорила об этом ранее; в голосе звучало гораздо больше уверенности в том, что она могла бы попытаться пойти на это. Тогда казалось, что она не приняла мысль о том, что она действительно на это способна. На этот раз она, видимо, на самом деле сочла это возможным и почувствовала отчетливое желание нести ответственность за свое решение.

На следующем сеансе миссис Л. демонстрирует готов­ность к принятию того плана действий, который она с таким сомнением обсуждала ранее.

Во время беседы она сказала: “Я попыталась поступить так, как вы предложили в прошлый раз, когда мы обсужда­ли, что могло бы случиться, если бы я просто ничего не ска­зала Джиму по поводу того, что он не оделся и не спустился вовремя к завтраку. Сегодня утром Марджори спустилась вниз и позавтракала. Я не стала уговаривать Джима спус­титься, а когда я проходила мимо его комнаты, я не стала обращать никакого внимания на беспорядок и смятые по­крывала. Потом, когда Марджори покушала, он спустился, полностью одетый и готовый позавтракать”. Казалось, что она была вполне довольна произошедшим, и я просто под­твердил это чувство.


Консультант, который давал прямые указания клиен­ту (а какой консультант не делал этого?), почувствует при­знаки резкого отличия описываемого здесь типа позитив­ного действия от недовольства, вызванного незавершен­ным действием, которое обычно следует за прямым сове­том в тех случаях, когда предложение не принято полнос­тью. В ответ на прямое указание и совет клиент отклады­вает выполнение действия. Он частично осуществляет предложенное, но не реализует его основную идею. Он выполняет это указание равнодушно и потом докладыва­ет о неудаче. Все это резко контрастирует с тем типом по­ведения, которое обычно бывает свойственно клиенту, ставшему настолько свободным в ходе консультирования, что он способен достичь инсайта и выстроить свое пове­дение в соответствии с заново выбранными целями. Здесь нет ни равнодушия, ни вынужденного спровоцированно­го поведения. Делаются четко продуманные шаги. Кли­ент доволен результатами. Часто консультант даже не по­лучает никакого предварительного намека. Клиент про­сто осуществляет позитивное действие и сообщает об этом. Он будто говорит: “Я могу справиться с этим само­стоятельно. Я двигаюсь в направлении новой цели. Мне нравится становиться независимым от вашей помощи”. Такая установка — одно из реальных достижений терапии.

Именно потому, что эти позитивные шаги по смыслу означают возрастающую независимость, их значение дол­жно полностью признаваться консультантом. И когда клиент может четко представить себе эти новые действия как свой первый шаг к новым целям, только тогда он может начинать без всякого страха готовиться к завершению терапевтических взаимоотношений и почувствовать уве­личивающееся удовлетворение от собственной независи­мости. Рассмотрение этого вопроса подводит нас к ана­лизу целого круга проблем, связанных с конструктивным завершением терапевтического взаимодействия, и имен­но это мы обсудим в следующей главе.


Заключение


Свободное высвобождение эмоций и эмоционально окрашенных установок со стороны клиента в ходе тера­певтических взаимоотношений принимающего типа не­избежно приводит к инсайту. Такое развитие инсайта про­ходит большей частью спонтанно, хотя осторожное и тон­кое использование приемов интерпретации может увели­чить глубину и ясность такого самопонимания.

Инсайт, которого достигает клиент, имеет тенденцию к постепенному созреванию и в целом проходит этапы от менее к более важному и значимому пониманию. Он включает новое восприятие ранее неосознаваемых взаи­мосвязей, стремление принять все аспекты себя и выбор целей, которые в первый раз столь четко воспринимают­ся клиентом.

Вслед за этим новым восприятием себя и выбором но­вых целей следуют инициируемые самим субъектом прак­тические действия, которые направлены на достижение выбранных целей. Эти шаги наиболее значимы с точки зрения роста, хотя они и могут относиться только к не­ким второстепенным темам. Они порождают в человеке новые чувства — уверенность и независимость — и таким образом усиливают новую ориентацию, развивающуюся по мере углубления инсайта.


Глава 8

Заключительные фазы терапии


Когда клиент достигает инсайта и самопонимания, о ко­тором мы говорили в предыдущей главе, наступает карди­нальное качественное изменение в сути терапевтического взаимодействия. Клиент уже испытывает меньшее напря­жение. Он выработал более уверенный подход к пробле­мам, с которыми сталкивается. Он реже стремится к зави­симости от консультанта, и его поведение свидетельствует о том, что они работают заодно. Отношения становятся более приближенными к настоящему сотрудничеству, в котором и консультант, и консультируемый вместе участву­ют в обсуждении следующих шагов, которые позволят пос­леднему достичь большой независимости. Поскольку кли­ент развил в себе способность принимать себя таким, ка­ков он есть, он меньше защищается и может более конст­руктивно оценивать предложения и советы, хотя в этом есть определенная доля сомнений, если учесть, что многое дос­тигается именно благодаря высказанным консультантом различного рода предположениям и указаниям даже на этой стадии лечения. Клиент нередко нуждается в информации, которая поможет ему в достижении новых целей, и кон­сультанту может представиться возможность дать ему эти знания или указать на другие источники, к которым он может обратиться.


Степень переобучения


Именно на этом заключительном этапе консультиро­вания имеет место определенный процесс переобучения. Этот термин широко использовался в ходе различных дис­куссий о консультировании и, возможно, во многом пре­увеличен по своей сути. Следует отметить, что в клиент-центрированной терапии, о которой идет речь в данной книге, отсутствуют какие-либо попытки решить пробле­мы клиента путем переобучения. Мы далеки от ожидания, что все его проблемы будут решены с помощью консуль­тирования, и не рассматриваем это в качестве желаемой цели. Удовлетворительное для человека существование заключается не в том, чтобы жить без проблем, а в том, чтобы жить с единой целью и базовой уверенностью в себе, которая приводит к удовлетворению в борьбе с чередой проблем. Именно эта единая цель, это мужество жить и преодолевать трудности, которые преподносит жизнь, и достигается процессом терапии. Таким образом, вовсе не обязательно, что клиент в ходе сеансов консультирования получает четкое решение отдельной проблемы, скорее он приобретает способность мужественно встречать свои проблемы и решать их конструктивным образом. Из это­го следует, что переобучение не является, как это иногда представляют, переподготовкой индивида по всем аспек­там его жизни. В целом оно подразумевает накопление достаточного опыта по применению достигнутых инсай-тов, для выработки у клиента чувства уверенности и спо­собности к здоровому, нормальному существованию без поддержки психотерапевта.

Этот опыт в процессе переобучения большей частью связан с достижением все более распространяющегося инсайта и увеличением количества позитивных действий, которые уже начали осуществляться. Таким образом сту­дентка-выпускница, которая всю жизнь находилась под давлением эксцентричного отца, придя к пониманию это­го факта и далее к выбору более независимого стиля по­ведения, обнаруживает, к своему восхищению, что она может на самом деле обсудить со своим отцом без сцен. слез или эмоциональных вспышек собственный план покупки машины на свои сбережения. В процессе работы с этой ситуацией она достигает огромного чувства уверен­ности в собственной зрелости. Женатый мужчина, чьи многочисленные трудности отчасти объясняются его от­ношениями с чрезмерно заботливой и требовательной матерью, находит, что он может вытерпеть ее визит без всякого огорчения и что он может противостоять ее тре­бованиям в нормальной и конструктивной форме, не ощущая при этом антагонизма. Он получает удовольствие от этого. Студент, совершенно подавленный своей нере­шительностью, неожиданно понимает, что ему, возмож­но, стоит пройти специальный экзамен, чтобы поступить именно в то учебное заведение, которое он наконец выб­рал. “Но я не сделал того, что я обычно делаю, — я не бе­гал повсюду и не спрашивал людей, что делать. Я просто пошел и получил необходимую информацию”. Он чув­ствует огромное удовлетворение от своего самостоятель­ного, более зрелого поведения в этой ситуации. Человек, который старался избегать ряда своих основных проблем посредством выполнения самой худшей, низкооплачива­емой работы, достигает глубокого инсайта относительно своего поведения. Придя на одну из заключительных бе­сед, он рассказывает консультанту: “Я взял быка за рога. Я пошел в офис к старшему менеджеру и поговорил с ним. Мы беседовали два часа. Я сказал ему, как говорил вам, что оказался в такой ситуации, когда вынужден занимать­ся физическим трудом, как я долго думал о том, что хочу делать и т. д. Я объяснил менеджеру, что не могу продол­жать выполнять только физический труд и хочу заняться интеллектуальным. Он, казалось, понял меня и предпо­ложил, что я мог бы работать бухгалтером. И сегодня мне позвонили и назначили встречу с ним для обсуждения этого вопроса”. Именно такой вид переобучения в ходе практического опыта является самым важным элементом заключительных бесед в терапевтическом взаимодей­ствии.

Можно привести еще один пример. Студент, который никак не мог решить проблему профессионального вы­бора, пришел к пониманию своей нерешительности и сде­лал четкий выбор: пойти на курсы по изучению бизнеса. На одной из последующих бесед он достигает нового ин-сайта и удивляет консультанта, самостоятельно назначив специальную встречу. С точки зрения его статуса как не­удачника в учебе, на момент начала консультирования такой шаг имеет очень важное значение. Представим небольшой отрывок (фонограмма), в котором частично от­ражен данный переворот.


С. Теперь, я все время думаю об этом — после того, как я доработаю на этом месте (работа, позволяющая ему со­держать себя), я думаю, я стану где-нибудь изучать эконо­мику — все свое время буду тратить на учебу, на дополни­тельное чтение литературы по этому предмету. Я думаю, что приложу усилия и напишу курсовую по какой-нибудь эко­номической фазе — просто для себя. Это послужит стиму­лом для изучения необходимого материала. Я думаю, мо­жет, если я начну заниматься чем-то вроде этого, я прочи­таю больше, чем если бы я просто решил сходить в биб­лиотеку.

К. Ты начинаешь... теперь ты начинаешь чувствовать некоторую ответственность за свои учебные занятия, не так ли? Ты думаешь, что кое-что приобретешь, поставив перед собой дополнительную цель вроде этого обещания, которое ты себе дал?

С. Да.

К. Если ты оставишь эту работу... когда ты оставишь эту работу, ты тоже почувствуешь, что это даст тебе необходи­мое свободное время для осуществления задуманного.

С. Да. Я думал, если я начну с чего-нибудь подобного и меня это увлечет, я, видимо, буду посвящать этому больше времени, мне придется вести какие-то записи, чтобы напи­сать действительно приличную курсовую работу. И возмож­но, тогда я извлеку для себя больше пользы.

К. Теперь ты понимаешь, что начинаешь вес&ма удачно улаживать свои проблемы с успеваемостью, так?

С. Да, я ощущаю в себе больше уверенности, чем рань­ше, в школе.


Если читатель спросит, чем же это осуществленное по собственной инициативе действие отличается от тех, ко­торые были описаны в предыдущей главе как последствие инсайта, ответ таков — никакого фундаментального от­личия нет. Клиент продолжает делать позитивные шаги и будет поступать так даже после того, как завершится про­цесс консультирования. На последних сеансах самое важ­ное заключается в том, что клиент должен пережить свой инсайт достаточно полно, чтобы достичь уверенности, — он может продолжать жить без всякой посторонней по­мощи. Именно в этом смысле переобучение является ча­стью такого рода клиент-центрированной терапии.


Завершение терапевтических бесед


Что это означает для клиента. Если процесс консуль­тирования протекал успешно и клиент пришел к доста­точно ясному осознанию себя, чтобы быть способным выбирать новые цели и осуществлять соответствующую деятельность, неизбежно возникает мысль о возможном завершении терапии. При этом у клиента появляется зна­комое ощущение амбивалентности, которое сопровожда­ет любой опыт роста. Он ощущает страх того, что, если он расстанется с консультантом, все его проблемы опять вер­нутся и он может оказаться неспособным справиться с ними. Часто он достаточно болезненно демонстрирует свой страх по поводу того, что консультант может быть разочарован и расценит его уход как недовольство. В то же время его усилившийся инсайт и возросшая уверен­ность в себе побуждают его к желанию встречать свои бу­дущие проблемы без чьей-либо помощи, быть независи­мым от какой бы то ни было поддержки консультанта. Демонстрация в том или ином виде этой глубинной амбивалентности является характерной особенностью завер­шения терапии.

Когда консультант первым осознает, что клиент уже почти достиг независимости, и первьм говорит ему о том, что дело за малым, то довольно часто клиент реагирует на это возобновлением своих старых поведенческих симп­томов. Страхи и сомнения, противоречия и конфликты, которые он обсуждал на своих ранних сеансах, всплыва­ют снова, будто они опять стали актуальными. Опытный консультант поймет, что это временное явление, обуслов­ленное страхом потерять поддержку терапевтического от­ношения.

Очень схожая реакция проявляется у клиента, кото­рый на завершающем этапе терапии предлагает ряд но­вых проблем, решение которых требует помощи со сто­роны консультанта. Если консультант в таких случаях четко осознает истинную природу потребности клиента в помощи, его переживаний по поводу значимости для него этих проблем, то этот возврат зависимого отноше­ния продлится очень недолго. Удовлетворение от чувства независимости и роста намного превосходит состояние некоего сомнительного удобства от пройденного этапа зависимости, и клиент уже вскоре становится готов со­гласиться с неизбежностью расставания. Эта нереши­тельность и неопределенность не отличаются от страха и неуверенности маленького ребенка, который уходит из родного дома на свои первые занятия в школе. Они схо­жи с неуверенностью человека, которого только что по­высили в должности и поставили в положение, требую­щее большей ответственности. Имеет ли место подоб­ная психологическая неуверенность у ребенка при рож­дении, как предполагал Отто Ранк, — это на данный момент остается тайной, но мы знаем, что такая же тре­вога свойственна большинству индивидов, переживаю­щих свое психологическое развитие в направлении зре­лости.

Эта базовая амбивалентность. Она проявляется у кли­ента даже после того, как он пережил инсайт, позволяю­щий ему стать независимым. И если она направляется нужным образом, она становится источником дальней­шего развития индивида. Если консультант помогает ин­дивиду осознать ясно выраженное им чувство утраты в связи с завершением терапии, осознать его позитивное, независимое желание управлять своими проблемами, это признание становится для клиента началом нового ин-сайта. Ясно представляя себе выбор между тем, чтобы ос­таваться зависимым, и принятием полной ответственно­сти за себя, он признает этот выбор и отдает предпочте­ние последнему. В этом случае он может просчитать ва­риант расставания с консультантом, исключающий воз­никновение внутреннего конфликта, и может прекратить сеансы, не утратив уверенности в себе.

При завершении любого успешного терапевтического курса имеет место здоровое чувство потери и сожаления, которое вполне естественно и до некоторой степени вза­имно. Состоялось довольно близкое и осмысленное вза­имодействие, которое имело жизненно важное значение для клиента и в котором консультант также находил удов­летворение, особенное удовлетворение от наблюдения роста и развития индивида. Вполне естественно, что ка­кая-то печаль будет сопутствовать разрыву такого тесно­го взаимодействия, и консультант должен хорошо пони­мать это и учитывать возможность возникновения такого чувства как у себя, так и у клиента.

Во многих случаях, когда терапия подходит к концу, наблюдается интересный феномен — изменение характе­ра интереса к консультанту. Когда клиент ощущает себя более зрелым, он в большей степени понимает консуль­танта, его психологическую роль, и, когда к нему прихо­дит мысль о разрыве отношений, у него впервые появля­ется личный интерес к консультанту. Клиент справляется о личных проблемах консультанта, о его здоровье, о том, где он живет, его взглядах на текущие события и т. д. Он может захотеть поддерживать отношения на социальном уровне. Консультант должен осознавать эти позитивные эмоции по отношению к себе, но в большинстве случаев должен быть разумным и закончить сеансы на терапевти­ческой, а не на социальной основе.

Хороший пример такого подхода к ситуации можно взять из беседы социального работника с миссис Дж., ко­торая вместе со своей дочерью Пэтти обратилась в кли­нику за помощью. Миссис Дж. и специалист уже обсуж­дали вопрос о прекращении курса, и к концу последней беседы произошли следующие изменения. Миссис Дж. рассуждала о возможности возникновения некоторых проблем практического характера, связанных с выбором школы для Пэтти, и выражала свою уверенность в том, что она способна управлять ситуацией.

Ее глаза наполнились слезами, и она сказала: “Я ненавижу мысль о том, что это наша последняя встреча”. Консультант ответил: “Мне тоже это не нравится. Я буду скучать по вам”. Миссис Дж. кивнула и сказала: “Я думаю, почему бы вам не прийти и не навестить нас. Я хотела бы, чтобы вы увидели всю нашу семью, узнали ее. Мне бы очень сильно этого хо­телось”. Консультант ответил: “Я бы тоже очень хотел это­го. Не только потому, что я узнал вас здесь, но потому что вы мне нравитесь”. Миссис Дж. сказала; “Я тоже близка к этому”. Консультант продолжил: “Однако как бы я ни при­ветствовал это предложение, я не должен принимать его, потому что, как вы мне говорили раньше, вы не можете обращаться к своим друзьям с собственными проблемами. Я знаю: чтобы в будущем я мог оказать вам помощь, мне луч­ше остаться здесь, в клинике, на случай, если вам это по­требуется”. Миссис Дж. возразила, что, по ее мнению, это­го больше не понадобится, к тому же я знаю уже слишком много о ее семье. Консультант ответил, что, вполне возмож­но, ей так и кажется, но оказаться все может совсем по-дру­гому. “К этому моменту наше время истекло. Мы пожали друг другу руки и опять сошлись на том, что наша совмест­ная работа была очень приятной”.

Когда терапевтические сеансы проведены успешно, их завершение скорее всего происходит достаточно плавно. Финал точно так же важен, точно так же ясен, точно так же полезен для клиента, как и любой другой этап тера­певтического лечения. Когда беседы постепенно затуха­ют, становясь менее значимыми, заканчиваясь пропуска­ми назначенных сеансов, консультант может быть уверен в том, что он в чем-то допустил ошибку — не смог пра­вильно принять чувства клиента и отозваться на них.


Перед лицом проблемы завершения терапии. Пример. Чтобы точнее уяснить себе специфику проблем, возни­кающих при завершении курса лечения, а также подход консультанта к решению этого вопроса, можно опять рас­смотреть случай с Барбарой, учащейся средней школы, чей прогресс в достижении инсайта обсуждался нами. Пример ее завершения сеансов терапевтических бесед характеризуется поразительной законченностью. Во вре­мя своих контактов с психологом Барбара жила вдали от дома, но она знала, что когда-нибудь ей все-таки придет­ся вернуться домой, в другой город. Постепенное изме­нение ее отношения к собственному отъезду очень хоро­шо показано в представленных ниже отрывках. Все эти отрывки из бесед прямо относятся к проблеме заверше­ния терапии. Первое упоминание о возможности отъезда встречается в восьмой беседе.


Восьмая беседа. Говоря о своем настоящем месте жительства и определенных изменениях, которые произойдут в ближай­шем будущем, Барбара интересуется, сколько еще потребу­ется сеансов до окончания лечения. Ей не хотелось бы, что­бы отец ужаснулся при виде слишком большого счета за ле­чение. В этой беседе кажется, будто она боится, что процесс лечения может оказаться слишком продолжительным. Кон­сультант сказал, что беседы будут прерваны, как только она почувствует себя готовой ехать домой, возобновить учебу и продолжать жить своей жизнью. Он также заметил, что с таким прогрессом, которого она достигла, возможно, что нескольких недель будет достаточно. Она, казалось, была удовлетворена этим ответом. Консультант спросил: “Не хо­чется ли тебе проверить, не сможем ли мы поработать на следующих двух или трех сеансах так продуктивно, чтобы этого оказалось достаточно?” Ее реакция тут же изменилась:

“Вы думаете, что этого будет достаточно? О, нет, я не хочу так спешить. Я останусь здесь до тех пор, пока это будет не­обходимо. Если будет нужно — шесть месяцев. Я бы не при­шла сюда, если бы думала, что все это можно будет сделать за три визита”. Консультант сказал, что он поднял этот воп­рос просто потому, что не хочет, чтобы она подумала, будто ей придется приходить сюда в течение довольно продолжи­тельного времени. Потом он спросил, хочет ли она прийти в следующую среду или отложить сеанс до субботы. Она ре­шила, что ей было бы удобнее прийти в среду.


В этом примере очень хорошо показана обычная ам­бивалентность, сопровождающая выход из ситуации кон­сультирования. Барбара совершила достаточно серьезный шаг в сторону независимости, чтобы понять, что однаж­ды она захочет прекратить лечение. Когда обнаруживает­ся, что это может произойти вскоре, выходят на поверх­ность другие аспекты ее ощущений. Она уверена, что еще не обладает достаточной независимостью, и точно опре­деляет, что скоропалительный финал может помешать ей, по ее выражению, “пройти все это” до конца и решить все проблемы. Вероятно, важно, что она хочет побыстрее прийти на следующий сеанс. Вплоть до последней один­надцатой беседы она ни разу не вернулась к теме завер­шения курса.


Одиннадцатая беседа, К концу беседы консультант сделал ей комплимент за проделанные ею успехи. Барбара гово­рит: “Вы знаете, может быть, я даже прозрела больше, чем думала”. Консультант согласился с этим. Она продолжает. “Но все же если бы я знала, что это последняя беседа, мысль об этом была бы для меня невыносимой”. Консультант под­тверждает, что ей, вероятно, придется встретиться с ним еще не раз, и вновь обращается к только что назначенной встрече.


К этому моменту Барбара достаточно продвинулась в развитии чувства собственной независимости, поэтому перспектива отъезда не вызывала у нее особого страха. Ее заботило лишь то, чтобы эта текущая беседа не оказалась последней. Далее уже не было никакого упоминания о прерывании сеансов с консультантом вплоть до конца четырнадцатой беседы, когда эта проблема была затро­нута самим консультантом.


Четырнадцатая беседа. Консультант упомянул, что час уже почти подошел к концу и что, наверное, они могли бы не­много поговорить о будущем. И добавил: “Мне интересно, как ты считаешь, когда ты будешь готова вернуться домой?” Без всякого колебания Барбара ответила: “Я думаю, что буду готова очень скоро. Осталось решить всего несколько про­блем. Может быть, за один или два визита я все завершу”. Консультант отметил, что, конечно, все проблемы не будут решены за один раз, но что, возможно, она усвоила новый метод борьбы с ними. Она согласилась и добавила, что ей не помешают несколько проблем, которые она возьмет с собой домой. Было запланировано еще две беседы.


Конструктивная установка, которую ей удалось выра­ботать, и растущая уверенность в собственных силах до­вольно очевидны. Однако, когда следующая беседа нача­лась с упоминания того, что она является предпоследней, ее самоуверенность слегка поколебалась.


Пятнадцатая беседа. После нескольких ничего не значащих фраз она задумалась на минуту и сказала: “Я думала, что в этот раз выболтаю все. У меня просто не было времени со­браться с мыслями, наверное, как мне кажется, у меня не все так хорошо в последнее время, и эти ощущения мешают мне”. Консультант напомнил ей, что в последний раз, когда у нее были такие чувства, она сумела определить причину их возникновения. Она сказала: “Я не знаю, почему они возникли сейчас. Я не могу понять. Вы можете мне объяс­нить?” Консультант спросил: “Что ты думаешь о поездке домой?” Она ответила, что с нетерпением ждала этого. Кон­сультант предположил, что, несмотря на это, поездка домой также подразумевает ряд проблем. Она немного поговори­ла об этом, а потом некоторое время сидела молча. “Вы зна­ете, я так много думала об этой встрече, я почти мечтала о ней. Я думала, приду сюда, прыгая от радости и смеясь, и вот — я плачу. У меня просто ком в горле. Я не знаю, в чем дело. Я думаю, это нервы”. Консультант сказал: “Когда опыт значит много для тебя, тяжело думать о том, что он прой­дет”.


Этот отрывок содержит несколько интересных момен­тов. Столкнувшись с необходимостью завершения тера­певтического взаимодействия, Барбара понимает, что привыкла к этим встречам, несмотря на свое огромное желание уехать. Консультант сначала интерпретирует ее отношение как страх перед будущим, но Барбара отвер­гает такое объяснение. Когда в ходе беседы консультант указывает, что имеет место ощущение личной потери и сожаления, Барбара уже может продолжать и далее гово­рит о своих планах поехать домой, очень четко фиксирует новый достигнутый ею инсайт, а к концу беседы старает­ся сформулировать новое ощущение целостности, кото­рое она испытывает. Обратимся к записи:


Барбара признает, что настало время прощаться и готовить­ся к отъезду. Она задает вопрос теоретического характера:

“Является ли разум и личность разными категориями или они — одно и то же? Мне казалось, что они в чем-то проти­воречат друг другу. Теперь я единое целое”. Консультант от­ветил, что ответ на вопрос, который она затронула, во мно­гом зависит от определения. Важно то, что она чувствует, это — единое целое, и может двигаться дальше в том же на­правлении. Она продолжила: “Знаете, иногда я как будто разрываюсь на куски, но большую часть времени мне ка­жется, что я — это единый организм”. Она уходит в хоро­шем жизнерадостном настроении.

В последней беседе Барбара проявляет гораздо меньше эмоций, чем в предшествующей. Она говорит о том, что люди замечают в ней перемены и как она с нетерпением ждет возвращения домой. Она говорит о недавней вечеринке, где было несколько молодых людей, которых она раньше не знала.

Шестнадцатая беседа. “Вы знаете, все люди говорят: “Ты так изменилась”. Парень, который зашел ко мне во второй раз, в конце концов сказал: “Я едва узнаю тебя, ты так из­менилась. Ты стала почти такой же, как мы”. Ему показа­лось, что я во многом стала другой. А один раз он сказал:

“Ты больше стала похожа на человека”. Я думаю, до этого я обращалась с людьми слишком высокомерно. Теперь дев­чонки хотят, чтобы я оставалась с ними подольше и прихо­дила на их вечеринки. Я думаю, это будут молодежные ве­черинки, мне кажется, что дома у нас таких не будет”. Она говорит о том, что чувствует себя более приспособленной в социальном плане, и о том, что сверстники стали любить ее больше. Только к концу беседы Барбара опять демонстри­рует явное желание зацепиться за ситуацию консультиро­вания, но она решительно оставляет эту мысль.

Она все еще пытается продолжить беседу, хотя время за­кончилось. Она смотрит на свой список, снова пытается вспомнить то, что забыла. Консультант говорит: “Мы мог­ли бы разговаривать еще долго, не правда ли?” Она отвеча­ет: “Да, но мне кажется, я задала все вопросы, которые хо­тела”. Потом она начинает подводить беседу к завершению, говоря об улучшении, которое она в себе чувствует. “Вы зна­ете, до сих пор меня интересовали только обязательства и достижения. Теперь я думаю, что достижения и развлече­ния со сверстниками можно научиться совмещать. Я могу проделать нечто оригинальное, и они, возможно, даже не догадаются об этом, но я буду веселиться и развлекаться с ними и не буду чувствовать себя не такой, как они, или луч­ше их”. Она искренне благодарит консультанта за получен­ную помощь и прощается.


В этих фрагментах отражены удовлетворительные ре­зультаты серии терапевтических сеансов. Как только де­вочка обрела достаточную независимость и уверенность в себе, она почувствовала, что может расстаться с консуль­тантом. Ее пугала мысль о полной независимости, но в конце концов она посчитала эту проблему не более серь­езной, чем те вопросы, с которыми она день за днем стал­кивалась в ходе терапевтических сеансов. Постепенно Барбара приходит к пониманию того, что ей хочется за­вершить лечение, и осуществляет это решение, чувствуя, как она говорит, “ком в горле”, но признавая, что это ненадолго. Процесс консультирования достиг своей цели, помог девочке стать более организованным человеком, ориентированным на здоровые цели, которые она четко видит и в пользу которых делает трезвый выбор. Она не освободилась от проблем, и не было с ее стороны каких-либо попыток достичь искусственных целей. Она смогла освободиться от сковывающих ее противоречий, которые затрудняли ее движение к решению проблем, и это помо­жет ей быть более успешной и более зрелой личностью в будущем. Она не достигла абсолютного инсайта относи­тельно своего поведения, но это и не было целью консуль­тирования. Она пришла к тому, что можно было бы на­звать “действующим инсайтом”, достаточным, чтобы дать ей возможность решать насущные проблемы и продол­жить рост, который неизбежен. Может быть, когда-нибудь в будущем ей понадобится дополнительная помощь, но такая вероятность резко снижена за счет достигшей и воз­росшей эмоциональной зрелости.


Роль консультанта. Только что описанный пример на­глядно отражает роль консультанта, которую он выпол­няет в процессе приведения терапии к здоровому завер­шению. Однако мы можем выделить составляющие его поведения на завершающем этапе терапии в более общем виде.

Важно, чтобы терапевт был внимательным к успеху клиента, и, как только возросшая независимость станет очевидной, он должен вынести на обсуждение возмож­ность завершения терапевтических сеансов. Если этого не сделать, клиент может почувствовать, что консультант не хочет, чтобы он уходил. В одном из случаев миссис Дж. на предпоследней беседе рассказывает, как успешно она по­ладила со своей дочерью, подчеркнув, что “теперь все из­менилось”.

Наступила длинная пауза. Консультант сказал: “Поскольку дела идут так гладко, и, на мой взгляд, все уже достаточно проработано, я хотел бы спросить вас, как долго вы с Патги еще хотели бы приходить к нам”. Миссис Дж. засмеялась и ответила: “Я бы тоже хотела это знать”. После некоторого обсуждения они договорились, что встретятся еще раз, и все.

Очевидно, что миссис Дж. испытала чувство облегче­ния оттого, что консультант сам затронул этот вопрос.

Вероятно, нет необходимости добавлять, что консуль­танту не следует делать попыток удерживать клиента, даже если он чувствует, что не все проблемы до конца решены и инсайт не завершен. Если клиент наметил приблизи­тельные цели и обладает достаточным мужеством и уве­ренностью, чтобы работать над ними, то после заверше­ния консультирования эффективность его самоосозна­ния, эффективность его действий при движении к цели будут скорее увеличиваться, нежели уменьшаться. Кон­сультант должен научиться получать личное удовлетворе­ние от успехов клиента на пути роста, а не от поддержа­ния его зависимости.

Некоторые терапевты, например, Ранк, поддержива­ют такую точку зрения, что жесткие временные границы должны быть установлены заранее. Это кажется не совсем разумным. Окончание работы должно определяться в ос­новном самим клиентом, опять же при непосредственной помощи консультанта, который уточняет спорные момен­ты, возникающие в связи с завершением терапии. Если они разрешены, мы можем быть уверены, что клиент сде­лает более зрелый выбор.

Как правило, окончание работы наступает раньше, а не позже срока, ожидаемого консультантом. Мы настолько привыкли мыслить в терминах нерешенных проблем, что не можем в достаточной степени осознать готовность кли­ента вновь “управлять своей лодкой”. Зачастую темп зак­лючительной беседы настолько превышает темп предше­ствующих сессий, что консультант не успевает полностью осознать значение всего материала. Было проделано так много шагов, клиент уже достиг такой уверенности в собственных силах, что консультант с нетерпением ждет даль­нейших бесед, предвкушая решение всех проблем, с кото­рыми столкнулся клиент, позабыв, что эти шаги и эта уве­ренность уже сами по себе показатель того, что конец бли­зок и что дальнейшая помощь уже не нужна.


Консультирование глазами клиента


Случается, что в последней беседе клиент пытается сформулировать, что же значит для него подобный опыт. Это спонтанное выражение заслуживает нашего внима­ния, потому что оно во многом совпадает со взглядом на консультирование, которого придерживается автор кни­ги. Испытывая новые ощущения, клиент старается опи­сать их своими словами и, исходя из собственного пере­живания, дать понять, насколько они значимы для него. Иногда эти утверждения бывают очень краткими. Один молодой человек, чья предыдущая жизнь была, без пре­увеличения, фактически искалечена его чувством неадек­ватности, говорит: “Я знаю теперь, чего я хочу, и я чув­ствую некоторую уверенность в правоте своих мыслей. Моя жена замечает большие перемены во мне”. Женщи­на, которая боролась с семейными проблемами и испы­тывала трудность при обращении со своим трудновоспитуемым сыном, прокомментировала произошедшее с ней так: “Это совсем не похоже на визит к моему врачу. Я пы­талась поговорить с ним об этом, но ничего не получи­лось. Здесь я чувствую, что никто не давит на меня, нет никаких наставлений или указаний”. Данное утвержде­ние имеет особенное значение, поскольку ранее во время терапевтических сеансов эта же женщина настаивала на том, что консультант должен говорить ей, что делать, и давать ответы на все ее вопросы.

Девушка-подросток высказывает мнение по поводу того, что значил для нее консультант, а также выражает свое представление о процессе консультирования следу­ющим образом:

“Я думала о том, что вы для меня значите. Вы как будто бы были мной — частью меня. Вы были не человеком, а урав­новешивающим механизмом. Будто я говорю с собой, но есть кто-то еще, кто слушает и старается думать вместе со мной. Я просто избавилась от груза накопившихся чувств. Я не иду за советом. Нет, иногда иду и за этим тоже. Но тог­да я сознаю, что хочу совета. Я действительно чувствую себя не в своей тарелке, когда вы становитесь обычным челове­ком. То, что вы действительно делаете, — так это даете че­ловеку возможность говорить и комментируете то, чем это вызвано, вместо того чтобы ходить по кругу. Вот почему я говорю, что вы — уравновешивающий механизм. Сейчас все иначе, а когда я в первый раз встретилась с вами, вы были обычным человеком. Вы мне не понравились, потому что затрагивали болезненные вопросы. Теперь я знаю, вы буде­те обычным человеком, когда мне это понадобится. А в ос­тальное время вы тот, с кем можно выпустить пар, с кем можно выговориться, чтобы принять решение” (Из статьи “Intensive Treatment with Adolescent Girls” Вирджинии Льюис в журнале “Психологическое консультирование”, IV, 1940.).

Ее сжатое изложение сути консультирования как про­цесса: “Вы... даете человеку возможность говорить и комментируете то, чем это вызвано, вместо того чтобы ходить по кругу” — бесценное утверждение, которое она связы­вает с так называемым фактором облегчения в ходе выра­жения эмоций, а также с определяющей функцией кон­сультанта в этом процессе. И когда она заключает, что консультант — “это тот, с кем можно выговориться, что­бы принять решение”, она выделяет еще один существен­ный элемент консультирования — создание ситуации, в которой может быть сделан четкий выбор.

Возможно, самое красноречивое высказывание о про­цессе осмысления клиентом сути консультирования за­фиксировано в одной из фонограмм, сделанной на одной из последних успешных бесед с одним студентом. В своей манере говорить дрожащим, запинающимся голосом, с трудом подбирая слова, чтобы описать новый опыт, по­лученный им в ходе лечения, он смог сформулировать большинство существенных элементов, составляющих суть успешной терапии.


С. Ну, об этом все, я думаю, пока — вот что у меня на уме сейчас.

К. Хорошо, вы помните наш договор — во всех случаях, когда мы уже все обговорили по какому-то вопросу и нам нечего сказать, мы прерываем...

С. До следующего раза.

К. ...Встречу до следующего раза, и если в какой-то из моментов беседы вы почувствовали, что не можете сказать ничего особенного, то мы прерываем сеанс, если понадо­бится, сразу после его начала.

С. Хорошо. Хорошо, я — э-э — тут есть кое-что, о чем я хотел бы поговорить. Я просто не знаю, как это сформули­ровать, но мне нравится все это. Я имею в виду — э-э — если, если ты разговариваешь с кем-то в подобной манере, то всплывает нечто, что ты прятал, хранил, — то, чего пытался избегать, — и ты избегал, просто не допускал этого в созна­ние. Но ты входишь в эту дверь, и у тебя появляется доста­точно сообразительности, чтобы — когда вы здесь — рассказать вам, но не просто рассказать — это может не дать ника­кого эффекта, но, когда ты говоришь вслух и слышишь ска­занное, — это заставляет тебя задуматься над произнесен­ными словами и даже заставляет тебя иногда что-то пред­принять.

К. То есть в данном случае вы чувствуете, что, вероятно, все это не было бесполезным.

С. Да, я уверен в этом.


Заметьте, как правильно это путанное в грамматичес­ком смысле высказывание объясняет, что терапия значит для клиента: освобождение от ранее подавляемых уста­новок, которые клиент “пытался избегать”, ясное воспри­ятие себя и ситуации: “...Когда ты говоришь вслух и слы­шишь сказанное, — это заставляет тебя задуматься над произнесенными словами” и, наконец, мужество пред­принять позитивное действие: “Это даже заставляет тебя иногда что-то предпринять”. Такие утверждения показы­вают, что структурирование ситуации консультантом и усилия, которые он предпринимает, чтобы удержаться от директивных шагов в процессе консультирования, посте­пенно осознаются клиентом как факторы, в высшей сте­пени содействующие поиску новых примеров. Эти выс­казывания, видимо, достаточно определенно отражают то, что процесс, который мы обсуждаем, — естественное следствие прогресса, который переживается клиентом и к тому же подкрепляется консультантом.


Другие проблемы


Какова продолжительность процесса консультирования?

Большинство ориентированных на практику читателей прежде всего зададут вопрос: “Как долго продолжается консультирование?” Конечно, не существует точного от­вета на этот вопрос. Продолжительность процесса кон­сультирования зависит от степени неприспособленности пациента, мастерства консультанта, готовности клиента принять помощь и, вероятно, в некоторой степени от интеллектуалыюго развития клиента. Тем не менее не стоит оставлять этот вопрос без внимания.

Есть все основания полагать, что продолжительность консультирования напрямую связана с тем, насколько искусно и тщательно работает консультант. Если свобод­ному выходу эмоций клиента не препятствует небрежная работа консультанта, если эмоциональные отношения воспринимаются консультантом адекватно, если инсайт возрастает благодаря умело подобранным интерпретаци­ям, клиент скорее всего будет способен самостоятельно разбираться со своими проблемами после шести-пятнад­цати сеансов, а не после пятидесяти.

Эти цифры достаточно условны, но, видимо, все же существует определенный темп терапевтического процес­са, и достижение прогресса в течение трех месяцев еже­недельных контактов более вероятно, чем в течение года.

Если исключить те случаи, когда индивид демонстри­рует крайнюю степень неприспособленности или пред­ставляет собой глубокого невротика, то иногда двух, че­тырех или шести сеансов бывает достаточно, чтобы кли­ент получил необходимый объем помощи, хотя в таких случаях ряд терапевтических шагов может иметь место только в очень сжатой форме.

Автор убежден, что в большинстве случаев значитель­ного превышения указанного количества сеансов, тера­пия приводит к успеху большей частью вопреки, а не бла­годаря терапевтическому подходу консультанта. В таких случаях движение индивида к зрелости и росту настолько сильно, что консультирование проходит успешно, несмот­ря на множество ошибок в самом процессе. Это убежде­ние зародилось в ходе тщательного анализа записанных бесед, в которых каждый мог бы обнаружить множество примеров торможения лечебного процесса. Это происхо­дит из-за различного рода ошибок консультанта, о кото­рых мы говорили ранее. Такие ошибки могут отсрочить выражение значимых установок, несмотря на готовность к этому со стороны клиента, и они не проявятся до следу­ющей беседы, потому что были ошибочно заблокирова­ны консультантом. Ряд таких грубых ошибок может про­длить терапию. У читателя может возникнуть совсем не­желательная установка, будто бы количество сеансов напрямую связано с глубиной терапевтических контактов. Вовсе не обязательно. Здесь есть другая сторона: желание найти кратчайший путь, пытаясь повысить темп работы клиента, почти всегда увеличивает количество бесед, не­обходимых для его прогресса. Краткосрочная успешная терапия требует величайшего мастерства и предельной концентрации на клиенте.

В ходе этих комментариев автоматически всплывают вопросы, связанные с психоанализом, особенно с орто­доксальным, предмет гордости которого — длящиеся го­дами ежедневные сеансы, необходимые для какой-то ре­альной психологической переориентации. Автор воздер­живался по ходу книги от любых попыток оспаривания заслуг той или иной психологической школы и не хотел бы и сейчас прибегать к этому. Однако определенные воп­росы, видимо, могли бы стать основой для поиска весьма полезных ответов. Какова цель фрейдовского психоана­лиза? Заключается ли она в том, чтобы дать индивиду воз­можность двигаться дальше независимой единицей или просто получить законченную топографическую карту его личности? Заключается ли эта цель в здоровой, самонап­равляющей активности или в полном осмыслении при­чин всего его поведения? Не правда ли, что фрейдовский психоанализ, в отличие от клиент-центрированной тера­пии, которая здесь описывается, предпринимает попыт­ку навязать предвзятую интерпретацию, которая всегда затягивает, нежели ускоряет процесс терапии? Можем ли мы предположить, что психоанализ Фрейда можно до не­которой степени ускорить за счет тщательного анализа техники? Такие вопросы не означают критику, но просто ставят под сомнение фетиш, связанный с большой про должительностью сеансов как с неким значимым инди­катором оценки эффективности процесса консультиро­вания.


Результат неудачной терапии. Несмотря на сделанный из обсуждения этого вопроса вывод, что промахов в кон­сультировании можно избежать с помощью адекватной ориентации на основные принципы, направляющие кон­сультирование как терапевтический подход, а также с по­мощью адекватного управления самим терапевтическим процессом, тем не менее мы должны признать, что консультант — это все же человек, и ему свойственно оши­баться. Неудачи в консультировании могут нанести реаль­ный вред, но их можно проанализировать для того, чтобы по крайней мере в будущем попытаться исправить свои ошибки. На эту проблему стоит обратить больше внима­ние.

Существует несколько причин; из-за которых процесс оказания терапевтической помощи может оказаться не­удачным. Несомненно, самая распространенная причи­на подобных неудач — небрежность в отношениях со сто­роны консультанта. В суматохе повседневной работы мо­жет легко показаться, что благие намерения могут заме­нить усердие или старательность. Проходит время, и кон­сультант получает горький урок от этой ошибки. Однако существуют другие причины неудач, большинство из ко­торых можно объяснить тем, что в первую очередь сам клиент не подходит для консультирования. Либо серьезную помеху для его роста оказывают факторы внешнего окружения, либо индивид плохо контролирует свою жиз­ненную ситуацию, чтобы быть способным на позитивные изменения. Может быть допущена ошибка при оценке ситуации. К примеру, подросток был отобран для консуль­тирования в надежде (которая на деле не оправдалась) на то, что он достаточно независим от родителей. Поэтому ему вместе с родителями потребуется время, чтобы дос­тичь прогресса в ходе терапии. Несомненно, что болыиинсгво неудач в консультировании происходят по одной из этих двух причин — либо клиенты в принципе не готовы для консультационной работы, либо консультант допус­тил существенный промах в своей работе.

Иногда опытный консультант может проследить неко­торые характерные черты развития подобных неудач. В некоторых случаях, когда продолжающиеся сеансы не при­водят клиента ни к какому улучшению, он начинает раз­дражаться, его сопротивление растет, он становится все более враждебным по отношению к консультанту, терапев­тической ситуации в целом. Консультант, чувствуя, что процесс выходит из-под его контроля, собрав все силы, оказывает все более настойчивое давление, начинает напрямую атаковать проблему. Клиенту не удается достичь какого-то результата. Дело закрывается “ввиду неспособ­ности к сотрудничеству”. В других случаях клиент добива­ется определенных обнадеживающих результатов, но по­степенно становится все более и более зависимым от кон­сультанта. Несчастный консультант, встревоженный тем, что взял на себя слишком большую ответственность за управление судьбой человека, пытается оттолкнуть его от себя. Ему становится тяжело видеть клиента, контакты приобретают все более редкий характер, в конце концов консультант настаивает на том, что клиент должен сам кон­тролировать свою жизнь, и отношения разрываются, ос­тавляя консультанта с чувством вины — единственным до­казательством того, что была проделана какая-то работа.

В большинстве случаев неудачного течения консуль­тирования и консультант, и клиент чувствуют, что про­цесс, видимо, протекает не должным образом. Оказыва­ясь неспособными проанализировать ситуацию и найти причину, они оба начинают защищаться и мстить, кон­такты прекращаются с вероятностью того, что обеим сто­ронам был причинен вред. Однако даже в тех случаях, когда консультант не способен к анализу причины неуда­чи, такой негативный исход вовсе не обязателен.

Когда кажется, что процесс консультирования начи­нает развиваться в неверном направлении, когда консуль­танту приходится задуматься, почему он наталкивается на сопротивление, почему клиент не прогрессирует, почему ситуация кажется хуже, чем она была в начале терапии, первый шаг — это, естественно, проанализировать воз­можные причины. Для консультанта наступает момент, когда нужно тщательно взвесить, не была ли допущена ошибка в процессе консультирования. На этом этапе ему следует подробно изучить запись сеансов, с целью обна­ружения ошибки. Не был ли он слишком директивен? Не стремился ли он к слишком скорому решению? Не была ли интерпретация использована не очень рационально? Пытался ли он решить проблему по-своему, не следуя за клиентом? Не помешал ли он каким-то образом выраже­нию чувств и эмоций? Эти и другие вопросы, которые рассматривались нами выше, должны быть тщательно проанализированы. Часто причину можно найти и испра­вить. Во многом обнадеживает то, что люди настолько страстно стремятся к росту и поиску путей выхода из труд­ных ситуаций, что, даже несмотря на множество возмож­ных ошибок и во многом неудачное консультирование, конструктивные результаты могут быть достигнуты в ходе исправления этих ошибок. Никогда не поздно скрупулез­но проанализировать причины неудач.

Однако, если мы будем смотреть на вещи реально, мы признаем, что в некоторых случаях консультант чрезмер­но вовлечен в свою работу, слишком уязвим в этом отно­шении, чтобы признать свои ошибки. Он не всегда имеет возможность получить помощь более опытного специа­листа или просто коллеги (супервизора), чтобы вскрыть не замеченные им промахи. Другими словами, есть такие случаи, когда неудачи в консультировании неизбежны, несмотря на все благие намерения консультанта обнаружить их причину. Что может быть предложено в таких слу­чаях?

Искреннее признание неудачи как консультантом, так и клиентом обладает реальной силой, помогающей пре­дотвратить защитные реакции с обеих сторон. Здесь мож­но привести примерное высказывание консультанта в свя­зи с таким случаем: “По-моему, мы вообще не продвига­емся. Возможно, это происходит из-за недостатка моего мастерства. Возможно, вследствие некоторого нежелания с вашей стороны. Но в любом случае, если оставить в сто­роне какие бы то ни было обвинения, ясно, что мы не достигаем необходимого результата. Не следует ли нам сделать перерыв в сеансах, или вы хотите продолжить их еще некоторое время с надеждой, что мы все-таки можем добиться какого-то удовлетворения?” Такое четкое опре­деление ситуации — наиболее продуктивный вариант. Оно освобождает клиента от необходимости атаковать консультанта. Кроме того, оно открывает для него ряд новых перспектив.

Это может привести к завершению терапевтических сеансов по взаимной договоренности сторон. Если подоб­ное происходит, разрыв отношений вполне понятен и протекает без всякого антагонизма и чувства вины. Кли­ент будет чувствовать, что у него есть возможность вер­нуться через некоторое время или обратиться к любому другому консультанту, если он посчитает, что кто-нибудь другой сможет ему помочь. В то же время это может при­вести к осмыслению препятствий на пути прогресса в ле­чении и, соответственно, к новому развитию терапии. Автору вспоминается серия встреч с одной женщиной, когда, как это стало понятно сейчас, консультирование было проведено неудачно. Поскольку в ее отношении к сыну не было достигнуто никакого прогресса, консуль­тант просто констатировал, что, по-видимому, сеансы не принесли пользы и что, наверно, их не стоит продолжать. Казалось, что женщина согласилась с этим, и было оче­видно, что встречи завершились, но, уходя, она спроси­ла: “Вы когда-нибудь работали со взрослыми?” Получив утвердительный ответ, она снова села и начала рассказы­вать о всех своих семейных несчастьях, ставших причи­ной ее неудачного обращения с сыном, но которое она не желала признавать до тех пор, пока мальчик не продемон­стрировал совершенно очевидную необходимость в тера­пии. То есть если сложившееся тупиковое положение, в котором оказались и клиент, и консультант, четко констатируется и признается обеими сторонами, то обе сторо­ны способны принять это без негативизма, и не исклю­чено, что смогут найти способ преодоления этой ситуа­ции. Если нет, то по крайней мере сеансы прекратятся без вражды и чувства вины.

Стоит, однако, сделать одно предостережение. Кон­сультирование нельзя слишком затягивать, если не наблю­дается никакого прогресса. Если тщательный анализ бе­сед показывает, что на протяжении нескольких сеансов существенного улучшения нет и никакого продвижения в терапии не зафиксировано, консультант должен заду­маться, не лучше ли прекратить лечение. В противовес мнению неопытного консультанта необходимо отметить, что неудачные беседы чаще выходят за рамки временных ограничений, нежели успешные. Точно так же сеансы, которые все продолжаются и продолжаются без какого бы то ни было изменения, свидетельствуют в целом о прова­ле в работе. Лучше всего в таких случаях постараться об­наружить причины сложившейся тупиковой ситуации, а если и это не удается сделать, подвести консультирова­ние к завершению. Несмотря на то, что такой финал под­разумевает отсутствие всяческого успеха, он не повлечет за собой дальнейшего конфликта, а также не осложнит клиенту поиск помощи в будущем.


Заключение


Когда клиент достигает инсайта и приходит к самоос­мыслению, выбирая новые цели, которые переориенти­руют его жизнь, консультирование входит в свою завершающую фазу, имеющую определенные отличительные признаки. Клиент обретает уверенность в себе, когда пе­реживает новый инсайт, и предпринимает все больше по­зитивных действий, направленных на достижение своей цели. Ощущая эту уверенность, он стремится закончить терапию, хотя в то же время боится потерять поддержку. Признание консультантом этой амбивалентности позво­ляет клиенту ясно увидеть выбор, стоящий перед ним, и достичь убежденности в том, что он способен самостоя­тельно разрешать свои проблемы. Консультант способ­ствует этому, помогая индивиду ощутить полную свободу выбора, — прекратить взаимоотношения, как только он будет готов к этому. Обычно завершение консультирова­ния сопровождается чувством потери для обеих сторон, но вместе с тем взаимным признанием того, что незави­симость — еще одна позитивная ступень к зрелости. Даже если в ходе консультирования не было достигнуто успеха, как правило, можно завершить работу достаточно конст­руктивным способом.

Продолжительность терапевтического процесса также зависит от умения консультанта поддерживать клиент-центрированный контакт в ходе терапии в той же мере, как и от степени неприспособленности клиента или от любого другого фактора.

На последних сеансах довольно часто становится ясно, что клиент принял необычную структуру терапевтичес­кой ситуации и осознает, как он использовал ее для свое­го собственного роста. Спонтанные высказывания кли­ентов еще раз подтверждают один из тезисов данной кни­ги, что клиент-центрированное терапевтическое взаимо­отношение высвобождает движущие силы так, как это невозможно ни при каком другом типе взаимодействия.


Глава 9

Ряд практических вопросов


В предыдущих главах была предпринята попытка довес­ти до читателя смысл конкретного и понятного процесса, при помощи которого консультирование достигает своей цели. Была поставлена задача добиться понимания того факта, что этот процесс характеризуется единством и последовательностью, что он развивается по предсказуемой и упорядоченной схеме, что его различные аспекты могут быть подвержены объективной оценке. При такой кон­центрации внимания на сущностных принципах консуль­тирования многие другие вопросы, которые весьма закон­но могли возникнуть, несколько игнорировались. Мы избегали тех из них, которые могли бы заставить нас обратить все внимание скорее на какие-то несущественные, чем на значимые детали консультирования, вопросов, основанных на совершенно иных концепциях консуль­тирования и ведущих лишь к предположениям. Однако, закончив обзор процесса терапии, мы можем теперь об­ратиться к некоторым более насущным практическим вопросам, часто возникающим по поводу консультирова­ния в целом или в отношении клиент-центрированного подхода к терапии, в частности. Мы не будем пытаться ответить на все имеющиеся вопросы, но определенные комментарии могут оказаться весьма полезными для формирования более адекватного представления. При рас­смотрении вопросов не будет соблюдаться никакого оп­ределенного порядка, за исключением того, что самые важные и значимые моменты будут помещены в самом конце. Для того чтобы читатель мог легко выбрать то, что интересует его в большей степени, каждая тема выделена в форме специального вопроса.


Какой должна быть продолжительность терапевтических бесед? У нас нет необходимых экспериментальных дан­ных, чтобы ответить на этот вопрос. Вполне очевидно, что известный участникам беседы предел, будь то предел, ог­раниченный пятнадцатью, тридцатью или сорока пятью минутами, — более важный фактор, чем фактическая про­должительность беседы. Автор считает, что уделять боль­ше одного часа для одной беседы неразумно, хотя кон­сультанты Вестерн Электрик Компани, чья цель — поощ­рение полного свободного выражения установок и эмо­ций, отмечают, что их беседы в среднем продолжаются по восемьдесят минут.

Некоторые беседы продолжительностью в один час, особенно в начале консультирования, от начала до конца заполнены очень важным материалом. Когда эмоции уже выражены и беседа в большей мере направлена на дости­жение инсайта и на выполнение тех решений, в основе которых лежат новые шаги, клиент может предпочесть какой-то отрезок часа посвятить беседе, где будет избе­гать своих актуальных проблем, с которыми он борется. В таких случаях только приближающееся окончание се­анса может заставить его выражать мысли или принять решение, в отношении которого он испытывает амбива­лентные чувства. В ряде случаев такого рода весьма веро­ятно, что как за короткое время, так и за более продолжи­тельное можно добиться одинакового по силе и глубине прогресса. Чтобы окончательно решить этот вопрос, ви­димо, необходимо экспериментальное консультирование, включающее запись бесед.


Каким должен быть интервал между беседами? Этот воп­рос также требует экспериментального изучения. Каза­лось бы, ясно, что встречи не должны назначаться через слишком короткие промежутки времени. Возможно, нет какого-то решительного оправдания ежедневных сеансов, которыми прославился классический психоанализ. Такие ежедневные сеансы необходимы только тогда, когда про­цесс фокусируется в значительной степени на терапевте, нежели на клиенте. Интервью с промежутком в несколь­ко дней или еженедельные встречи представляются наи­более эффективными, дающими клиенту возможность ассимилировать свои приобретения, достичь в определен­ной степени нового инсайта и предпринять действия, ко­торые будут способствовать его росту.


Что необходимо предпринять консультанту, когда после­довательность сеансов прерывается? Во многих организа­циях, где практикуется директивный тип консультирова­ния, случаи прерывания сеансов составляют значитель­ную долю всей терапевтической работы. Автор не особен­но надеется, что его утверждение о том, что в практике клиент-центрированной терапии, о которой речь шла выше, срыв сеансов почти не встречается, будет принято на веру. Несмотря ни на что, это утверждение истинно. Человек может заболеть, может сломаться транспорт, но, если эти неприятности возникают внезапно, клиент со­общает об этом консультанту. Назначенный сеанс не от­меняется без уведомления, при условии, что не было до­пущено какого-то ошибочного действия в процессе кон­сультирования.

В случае сорвавшейся встречи консультанту следует предпринять два необходимых шага. Первый — это изу­чение записей, в частности относящихся к последней бе­седе. Имело ли место некоторое давление с его стороны, способное вызвать сопротивление? Не была ли интерпре­тация слишком поспешной? Не оказался ли клиент ли­цом к лицу перед выбором, к которому еще не был готов? Не показал ли он своим состоянием, что готов к заверше­нию сеансов, и не было ли проигнорировано или не при­нято консультантом это его новое чувство независимости? Вероятно, что один из этих факторов будет обнару­жен в качестве причины либо срыва назначенной встре­чи, либо нежелания клиента предупредить консультанта.

Второй шаг заключается в том, чтобы постараться, насколько это возможно, сделать так, чтобы клиенту было легко вернуться, одновременно дав ему понять, что, если он предпочтет не возвращаться, этот результат также при­емлем для консультанта. Чаще всего наиболее подходя­щим средством для этого служит письмо. Такое сообще­ние можно сформулировать следующим образом: “После того, как Вы в среду не пришли на сеанс, я подумал, что это может означать, что Вы больше не хотите продолжать наши встречи. Я знаю, что иногда люди достигают того момента, когда они не хотят больше участвовать в подоб­ных беседах. Тем не менее если у Вас появится желание прийти еще раз, я с радостью организую это. Пожалуй­ста, не стесняйтесь и звоните мне в любое время, сооб­щите, когда Вы сможете встретиться со мной, и я назначу удобное нам обоим время встречи”. Это не образец, но в нем отражены определенные важные моменты. Консуль­тант не выражает никакого разочарования, поскольку это может создать ложное впечатление, будто клиенту не уда­лось каким-то образом помочь консультанту или что он приходит только потому, что консультант желает этого. В письме не назначается новая встреча, а право выбора ос­тается за клиентом. Он сам должен решить, хочет он по­лучить помощь или нет. Сообщение составлено таким образом, что, если клиент никогда не ответит, чувство вины по поводу прерывания сеансов будет сведено к ми­нимуму. Это важно, поскольку означает, что клиент по­лучает возможность вернуться в любое время, если ему потребуется помощь.


Следует ли консультанту делать записи во время бесе­ды? По некоторым причинам этот вопрос, наверное, вы­зовет большое возмущение у большинства консультантов. Можно сказать с уверенностью, что успех терапии напрямую зависит от точности записи. В ходе терапевтическо­го взаимодействия мы имеем дело с тончайшими и неуло­вимыми факторами. Чем достовернее мы зафиксируем процесс, тем точнее мы сможем определить, что же на самом деле происходит и какие были допущены ошибки. Истинность этого положения полностью подтверждает­ся тем, что записанные на фонограмму беседы обладают огромной ценностью с точки зрения обучения, о чем до­вольно подробно говорилось ранее. Консультанты едино­гласно отмечают, что прослушивание собственных бесед, даже без критических замечаний, а особенно если это со­провождается некоторой конструктивной критикой, было одним из самых полезных, с точки зрения практических навыков, инструментов в их учебной терапевтической подготовке.

Развивая эту мысль, нужно отметить, что достаточно подробные записи, содержащие как высказывания кон­сультанта, так и слова клиента, следует, если это возмож­но, делать во время беседы. В этом смысле весьма полез­на форма диалога с краткими высказываниями.

Однако мы еще не затронули основную причину, ко­торая порождает некоторую нерешительность по поводу целесообразности ведения записей. Консультант боится, что клиент подумает, будто он пытается что-то скрыть от него. Эта тревога возникает у него из-за собственного чув­ства вины. Если он не пытается что-то скрыть, если сеан­сы первоначально задумывались как мероприятие, при участии в котором клиент может научиться помогать са­мому себе, то тогда клиент не будет обеспокоен ведением записей, при условии, что ему объясняется цель. Консуль­тант может сказать что-нибудь, вроде: “Я надеюсь, вы не будете возражать, если я буду записывать то, что вы гово­рите. Мне бы хотелось изучить ваши слова после сеанса, чтобы понять, чего мы достигли”. Или консультант пред­лагал клиенту самому посмотреть эти записи, когда он того пожелает. Иногда такая просьба высказывается по завершении терапевтического процесса, по результатам того, как у клиента созревает инсаит.

В какой форме должны вестись такие записи — долж­ны ли они надиктовываться, стенографироваться или быть частью текущей фонографической записи — это бо­лее сложный вопрос. Каждый консультант должен все за­писывать от начала до конца и очень тщательно изучать каждое высказывание. Однако во многих агентствах с це­лью непрерывного ведения записей в ходе беседы дела­ются пометки, которые служат рабочим материалом, а в конце концов представляется только краткий отчет по проблемам, с которыми пришлось столкнуться, о достиг­нутом инсайте, первых позитивных действиях. Но когда двое консультантов работают с одной и той же ситуаци­ей, например, один — с родителем, другой — с ребенком, важно, чтобы каждый из них имел полное представление о работе другого. Часто полная запись беседы является для этого лучшим средством. В целом такие вопросы должны определяться задачей и функцией организации: учебная, исследовательская или в чистом виде психологическая услуга. Более полная запись необходима скорее в первых двух, чем в третьем случае.


Что делать, если клиент говорит неправду? В дискус­сиях по поводу практики консультирования этому воп­росу никогда не удавалось “поднять свою седую голову”. При диагностике неприспособленных индивидов иног­да необходимо знать, является их утверждение объектив­ной истиной или ложью. При расследовании преступ­ления, возможно, есть некоторое различие в формули­ровке проблемы, связанной с тем, совершил ли человек правонарушение и сейчас отрицает это, или он говорит правду, отрицая свое участие. При терапевтическом ле­чении, однако, такие объективные факты абсолютно не­существенны. Единственное, что имеет значение для те­рапии, — это чувства, которые клиент способен привне­сти в ситуацию.

Соответственно, нам нет нужды волноваться по пово­ду того, истинны или ложны высказывания клиента. Его эмоциональное отношение — вот элемент, который зна­чим. Таким образом, говорит ли студент правду, утверж­дая, что он получил низкую оценку по предмету, потому что у профессора было предвзятое отношение к нему, ме­нее важно для консультирования, чем его чувство, что он подвергается гонению. Когда ему позволяют выговорить­ся, он обязательно придет к более реалистичной оценке фактов, и со временем консультант скорее всего узнает правду, но для консультирования это вовсе не обязатель­но.

Конечно, можно расспросить клиента, чтобы попы­таться выяснить, что же на самом деле произошло. Это законная цель, тем более если речь идет о правовой рабо­те, например. Но консультирование, или терапия, — это совсем другая сфера. В большинстве случаев успешного консультирования полная запись бесед вскрывает ряд от­кровенных противоречий клиента как в его установках или фактах, так и в том и в другом одновременно. Это большей частью примеры внутренних противоречивых отношений самого индивида, которые еще не были им интегрированы. Они представляют две подвижные сто­роны его амбивалентного желания. Если консультант ос­паривает это противоречие на интеллектуальном уровне, он скорее всего не сможет помочь индивиду достичь той интеграции, которая приведет к согласию установок и отношений.


Влияет ли установление гонорара на консультирование? Существует множество примеров терапевтических ситу­аций, в которых оплата не соответствует затратам. При работе с учащимися средней школы, например, ученик не в состоянии сам платить за себя, и оплата консульти­рования его родителями может наложить отпечаток на зависимость, против которой он борется, чтобы обрести свободу. В то же время, когда клиент взрослый или когда за помощью обращаются родитель и ребенок, гонорар может соответствовать реальным затратам в терапии. Оп­лата вознаграждения, установленная на первоначальном этапе, может служить средством, с помощью которого клиент может продемонстрировать всю серьезность сво­их намерений при посещении сеансов, а также средством подкрепления его самоуважения во время принятия по­мощи от другого.

Существует несколько вопросов, связанных с эффек­тивностью терапии, которые возникают при установле­нии вознаграждения. Во-первых, вопрос оплаты, который нужно откровенно проговорить на первой встрече, если, конечно, вообще подразумевается какая-то оплата, обес­печивает определенную степень ответственности, кото­рую клиент решает, принять или отвергнуть. Это его пер­вая ступень в новом направлении развития, начальное представление об усилиях, необходимых, чтобы работать с ситуацией. Во-вторых, оплата обеспечивает мотивацию для более ускоренного продвижения вперед. Гонорар за каждый сеанс побуждает индивида говорить настолько свободно, насколько возможно работать, чтобы добиться своего усовершенствования в наиболее кратчайшие сро­ки. Оплата также отбрасывает всякую необходимость в чувстве зависимости или благодарности, когда терапев­тическая цель достигнута. Услуги оплачены. Обе стороны чем-то пожертвовали в ходе работы.

Нужно подчеркнуть, что данные преимущества име­ют место, если вознаграждение изначально устанавлива­ется в соответствии с финансовыми возможностями ин­дивида. Цена, которую клиент не может заплатить, не сво­дя при этом к минимуму свой бюджет, безусловно, может помешать лечению, став реальной преградой для продол­жения сеансов. В Центре содействия, директором кото­рого был автор, вошло в практику обсуждать размер оп­латы отдельно с каждым родителем, который приводил своего ребенка к консультанту. В руках опытного специалиста это предоставляло возможность дать понять клиенту, что он сделает все, что от него можно ожидать, даже несмотря на то, что цена за сеанс десять центов или опла­ты вообще нет.

В некоторых консультационных центрах для студен­тов и учащихся установленные правила сводились к тому, что прямая оплата определялась для каждого студента за отдельную консультацию и непосредственно за курс ле­чения и что студент мог последовательно использовать эти ресурсы так, как ему удобно. Это, без всякого сомнения, хороший метод оказания услуг, он имеет некоторые пре­имущества в том, чтобы дать понять студенту, что он — уважающий себя человек, который платит за полученную помощь. Однако других преимуществ, которые уже были упомянуты, он не имеет.

В заключение этого краткого обсуждения проблемы гонорара нужно четко обозначить, что недирективное кон­сультирование может осуществляться весьма и весьма ус­пешно, вне зависимости от того, назначено или нет какое бы то ни было вознаграждение. В этом смысле оно отлича­ется от ортодоксального психоанализа, в котором оплата — почти обязательная часть лечения. Метод консультирова­ния, рассматриваемый нами здесь, предполагает, что кли­ент затрачивает много усилий в самом процессе. Терапев­тическая процедура в целом во всех отношениях делает акцент на его базовую автономию, которая является осно­вой самоуважения. Таким образом, он может использовать такую благоприятную атмосферу конструктивно, без ощу­щения того, что он должен затрачиваться еще и в финан­совом смысле. Автор не видит особого различия в процес­се или в результате между теми случаями, когда клиенты платили за услуги и когда оплаты не было.


Требуется ли от консультанта меньше усилий в отношении концентрации, анализа, ведения записи и т. д. при использо­вании клиент-центрированной терапии? Этот вопрос со всей справедливостью возникает у тех индивидов, которые привыкли к директивному стилю консультирования. Лучше всего ответить на него, поговорив с практикующими кон­сультантами, осваивающими технику недирективной бе­седы. По их мнению, клиент-центрированная терапия тре­бует значительно больших усилий от консультанта. Тот факт, что в рамках данного подхода консультант говорит гораздо меньше, обязывает его при этом больше думать. Оставаться постоянно восприимчивым к чувствам клиен­та, использовать слова не в качестве дубинки, а в качестве хирургического инструмента, чтобы высвободить развива­ющие силы, — все это создает большое напряжение для консультанта. Клиент-центрированная терапия, по сути, пытается перевести исцеляющую беседу из донаучной ста­дии, где “что-то происходит”, так как исходит из добрых намерений, в то состояние, где каждая реакция со сторо­ны консультанта или консультируемого признается как нечто имеющее свое значение и свой эффект, либо тормо­зящее, либо стимулирующее психологическое развитие клиента. Соответственно, записи, отчеты должны быть более полными и'должны активно использоваться, а не просто выполнять роль попутной работы. В перерывах меж­ду беседами такие пометки и записи должны быть тщатель­но изучены. Какие чувства выражал клиент? Какие ошиб­ки в осознании были допущены? Каков подлинный смысл утверждений, которые при непрерывном темпе беседы были лишь смутно обозначены как нечто важное? Каковы установки, которые скорее всего проявятся у клиента на следующей беседе? Консультант будет с гораздо большим вниманием относится к реальным чувствам, если подроб­но изучит материалы предыдущего сеанса и предугадает напряжение, которое, вероятно, будет иметь место на сле­дующем сеансе.

Тщательный разбор фонографических записей под­тверждает очевидность того факта, что большей частью консультирование и так называемая психотерапия срав­нимы с расчленением комара ножом мясника или с обрабатыванием мельчайших растительных культур при по­мощи огромного трактора. Жизненно важно признать, что процесс, который протекает во время беседы, настолько тонок, что те возможности роста, которые он содержит, могут быть полностью уничтожены “силовым” методом, свойственным большинству наших взаимоотношений. Чтобы понять действие незаметных на первый взгляд фак­торов, чтобы использовать их и взаимодействовать с ними, требуется предельная концентрация и тщательный ана­лиз, а также максимальная полнота записей, которые ото­бражают процесс во всех его мельчайших подробностях.


Может ли быть проведено консультирование, если воз­можен только очень непродолжительный контакт? Этот воп­рос уже поднимался нами в главе 6. Мы только повторим, что такие отношения в процессе консультирования, ко­торые здесь описаны, особенно важны, если контакт сво­дится к одному короткому сеансу. Кажущиеся преимуще­ства директивного подхода в условиях кратковременного сеанса совершенно не соответствуют действительному положению вещей. Если мы будем четко представлять себе всю сложность человеческой жизни, мы поймем, что за один час или менее маловероятно, что мы сможем реор­ганизовать жизненную структуру индивида. Если мы осоз­наем это ограничение и откажемся от роли самоудовлет­воренного Яхве, то можно предложить весьма конкрет­ный вид помощи, реальной даже за короткое время. Мы можем побудить клиента к свободному выражению своих проблем и чувств, с которыми ему пришлось столкнуть­ся, и добиться более четкого осознания. Если мы потра­тим время на то, чтобы попытаться управлять им, появ­ление удовлетворения будет связано только с тем, что мы не увидим замешательства, зависимости и сопротивления, которые последуют за нашим неоправданным вмешательством в его жизнь.


Можно ли консультировать друзей и родственников? Довольно часто, особенно у менее опытных консультантов, возникает вопрос о том, можно ли эффективно по­мочь другу, у которого есть проблема, или соседу по ком­нате в общежитии, или даже мужу или жене. В таких слу­чаях желание помочь другому человеку естественно. Од­нако требуется четко продумать формы, в которых наше участие может оказаться полезным другим людям.

Как мы говорили в предыдущей главе, консультиро­вание эффективно в основном потому, что консультант, не будучи эмоционально глубоко вовлеченным в ситуа­цию, способен распознать чувства клиента, вынести их на сознательное рассмотрение и дать клиенту возмож­ность выбрать в процессе этого осмысления свое соб­ственное направление поведения. Нужно усвоить, что глу­бокие эмоции консультанта не эффективны для осуще­ствления задач консультирования. Муж не сможет быть хорошим консультантом для своей жены. Близкий друг не будет способен одновременно исполнять роли хоро­шего друга и консультанта. Муж в первую очередь дол­жен быть понимающим супругом, разрешая искреннос­тью и участием взаимные супружеские проблемы. Друг может лучше проявить свою дружбу, разделяя взгляды, являясь внимательным, понимающим слушателем и в некотором роде источником эмоциональной поддержки. В таких случаях консультирование может быть успешным лишь при условии, что участники процесса ясно осозна­ют, что в этой ситуации имеет место их эмоциональная вовлеченность.

Если отношения не столь близкие, например, в случае со знакомым, который ищет поддержки в консультиро­вании, оно может быть выполнено успешно, если тера­певтические сеансы проходят со строгим разделением между терапией и какими-то дружескими проявлениями.

Это обсуждение еще раз подчеркивает точку зрения, которая была освещена нами в главе 4. Взаимоотноше­ния во время консультирования отличаются от дружес­ких отношений или любых других близких эмоциональных связей. Ничего хорошего от смешения различных типов взаимоотношений мы не получим. Как родители, мы можем установить хорошие родительско-детские от­ношения, но это не означает, что мы станем наилучшими консультантами для своих детей. Мы можем поддержи­вать глубокую привязанность к своим друзьям, но, если мы попытаемся одновременно выступить в роли и кон­сультанта, и друга, мы, вероятнее всего, плохо справимся и с той, и с другой задачей. Даже врач не оперирует свою жену или своего ребенка. Он знает, что не сможет быть полностью объективным и уверенным в собственной оценке, которая в другой ситуации была бы иной. Эти же причины относятся и к консультированию.

В действительности индивид думает, что он должен вести себя как консультант по отношению к другу или родственнику часто из-за того, что он стремится “переде­лать” другого человека. Одного этого достаточно, чтобы сделать истинную терапию невозможной.


Каковы отношения психометрии и консультирования? Психометрические тесты были задуманы как некоторая составная часть любой программы консультирования, и читатели, придерживающиеся соответствующей точки зрения, могут быть озадачены тем, что эти тесты были едва упомянуты. Использование нами психометрических ме­тодов, так же как и сбора анамнеза (упомянутое в главе 3), нуждается в тщательном пересмотре в свете получе­ния более глубоких знаний, относящихся к терапевтичес­кому процессу. Мы не пытаемся дать полный или окон­чательный ответ на этот вопрос, но наш ответ, основан­ный на предварительных результатах, будет стимулиро­вать более адекватное представление.

Не может быть никаких сомнений в том, что психо­метрические тесты способностей, достижений, склонно­стей, интересов и личностных черт или приспособленно­сти в первую очередь должны использоваться в процессе диагностического исследования неприспособленных индивидов. Диагностическая оценка трудновоспитуемых школьников, несовершеннолетних правонарушителей и взрослых преступников, которые должны предстать пе­ред судом, анализ кандидатов при приеме на работу или для найма на военную службу с целью классификации на основе учета их предпочтений и задатков — вся эта тру­доемкая работа прямо направлена на получение инфор­мации именно при помощи психометрических тестов. В дальнейшем мы не намерены подвергать сомнению зна­чительную ценность тестирования при задачах подобно­го рода.

Какое место занимает тестирование в терапевтическом консультировании, не настолько ясно. Недостатки ис­пользования тестов в начале проведения терапии анало­гичны тем, которые были отмечены нами в отношении использования анамнеза. Если психолог начинает свою работу с целой батареи тестов, то напрашивается вывод, что он может предоставить клиенту решение всех его про­блем. Точка зрения, поддерживаемая нами на протяже­нии всей книги, заключается в том, что такие “решения” не являются подлинными и оказывают весьма поверхно­стную помощь индивиду. Они направлены на то, чтобы сделать его либо слишком зависимым, либо оказывающим сопротивление.

Но нельзя утверждать, что тесты совсем не применя­ются в консультировании. Вероятнее всего, в ряде случа­ев они могут быть эффективными, если используются ближе к окончанию терапии, а главное — по просьбе кли­ента. Например, студент может прийти к осознанию сво­ей проблемы профессионального выбора и быть готовым двигаться дальше. Однако он искренне признает, что у него нет достаточно объективного представления о своих интересах и предпочтениях, необходимых для разумного выбора. Тогда консультант может предложить ему соот­ветствующие тесты, которые могли бы пролить свет на его профессиональные наклонности. Если у него есть желание пройти их, то результаты могут быть весьма конст­руктивными при условии, что они обсуждаются и оцени­ваются в совокупности с процессом его самоосознавания.

Барбара, молодая девушка, из беседы с которой мы уже приводили ряд отрывков в двух предыдущих главах, на­конец решила пройти тест на интеллект. Гораздо раньше, на первых сеансах, когда она говорила о своих “завышен­ных” интеллектуальных амбициях, ею был затронут воп­рос о собственных реальных способностях. Ей была пре­доставлена возможность пройти тест, но она очень боялась этой процедуры. Было ясно, что она думала, тест может разрушить ее амбиции или покажет, что у нее нет способностей. Позже, когда Барбара стала готовой к самопринятию, она говорила о тесте с меньшим страхом и на одном из последних сеансов обратилась с просьбой выполнить этот тест. Когда тест показал, что ее способ­ности выше среднего, но не более того, она уже смогла нормально принять такой результат. Если бы тест был проведен раньше, Барбара была бы или раздавлена резуль­татом, или вынуждена прибегнуть к его рационализации. Если бы ей не сообщили результат, она бы крайне встревожилась.

Именно в тех случаях, когда тесты используются, ис­ходя из потребности самого клиента, нежели просто как информация для консультанта, они оказывают терапев­тический эффект. Студент решил, что его интересы свя­заны с коммерцией, а не с его настоящей деятельностью, но подходит ли он на самом деле для коммерции? Тесты могут предоставить информацию на этот счет. Ученик средней школы, который работал над своей проблемой неприспособленности, захотел узнать, годится ли он для университета. Тесты могут помочь получить нужную ин­формацию для принятия решения.

Последнее утверждение дает ключ к разгадке целесо­образности использования тестов. С точки зрения успеш­ной терапии, тесты ценны, когда они могут конструктивно использоваться клиентом при принятии решений или при осуществлении каких-то позитивных действий. Их использование в качестве инструментов для получения консультантом информации не даст достаточно показа­тельных результатов, за исключением определения в на­чале работы того, подходит ли индивид для терапии ме­тодом консультирования. Здесь, как и при использовании анамнеза, тесты могут быть необходимы на предваритель­ном этапе изучения, чтобы определить, проходит ли ин­дивид по критериям, указанным в главе 3. Такое предва­рительное исследование, возможно, несколько осложня­ет лечение, но является необходимой мерой предосторож­ности в тех случаях, когда есть сомнения относительно того, следует ли делать основной упор на метод консуль­тирования или же на “средовой” подход.

Обобщая все вышесказанное в отношении этого экс­периментального механизма, относящегося к тестирова­нию и консультированию, отметим, что, не считая воз­можностей их применения с целью диагностики, тесты могут широко использоваться, как правило, на заключи­тельном этапе консультирования. К этому времени у кли­ента есть реальная потребность в дальнейшей информа­ции, она будет способствовать развитию инсайта и задаст более четкую направленность предпринимаемым позитивным шагам. Очевидно, что такая позиция радикально отличается от существующей практики, которой придер­живаются многие современные организации.


Применяется ли клиент-центрированный метод консуль­тирования в таких областях, как профессиональная ориен­тация? Для многих специалистов в этой области ориента­ция означает предоставление индивиду информации. Его информируют о различных профессиональных новше­ствах или учебных курсах, уровнях, профпригодности, требованиях к профессиональной степени и т. д. Ему может быть предоставлена информация о нем самом — ре­зультаты тестов на профпригодность, уровень образования или относительно наличия тех или иных предпочте­ний. Нет сомнений в пользе такого просвещения для со­ответствующих групп. Когда индивид нормально приспо­соблен и просто нуждается в детальной информации, пре­доставление такой информации — весьма полезная вещь с точки зрения образования.

Консультирование особенно подходит, как было ука­зано ранее, индивидам с повышенным уровнем конфлик­тности, неприспособленности, которые сражаются сами с собой или с внешней средой. Для человека, находяще­гося в замешательстве либо по поводу того, какую про­фессию или какое образование выбрать, либо чьи личные конфликты — результат профессиональных и образова­тельных неудач, клиент-центрированное консультирова­ние может предложить многое. Кажется вполне логич­ным, что каждая организация или агентство, оказываю­щие общую образовательную помощь в ориентации, так­же должны обеспечить возможность консультирования тех, кто в этом нуждается.

Вероятно, что большая часть нашей работы по ориен­тации базируется на принципах и тактике, при которых не поощряется независимый психологический рост. Ко­нечно, необходимы еще дальнейшие разработки, чтобы адаптировать открытия в области терапии к разного рода смежным областям, которые, однако, имеют свои специ­фические возможности и ограничения.


Кто может осуществлять консультирование? Очевидно, что и личность, и профессиональная квалификация дол­жны учитываться при оценке человека как консультанта. Остановимся на личностных характеристиках, а вопрос профессиональной подготовки будет рассматриваться нами в следующем разделе.

В некоторых рассуждениях по поводу терапии идеаль­ный консультант изображается как своего рода психоло­гический супермен — всезнающий, мудрый, находящий­ся выше мелких реакций обычных людей. Это неверное представление. Существуют определенные личностные качества, которыми должен обладать человек, если он хочет стать хорошим консультантом, но нет основания полагать, что они встречаются реже, чем качества, необ­ходимые для хорошего художника или первоклассного летчика. Это абсолютно справедливо, если мы говорим о клиент-центрированном консультировании и терапии, которые обсуждаются в этой книге. Директивный кон­сультант, безусловно, должен быть более всемогущим. Даже в наших фонографических записях мы видим имен­но таких консультантов — с уверенностью решающих раз­нообразные вопросы, например: как изучать историю, как вести себя с родителями, как решить вопрос расовой дис­криминации и какая жизненная философия является наи­более правильной. Из других записей мы узнаем, что та­кие консультанты решают проблемы адаптации в браке, вопросы профессионального выбора, проблемы дисцип­лины, то есть фактически все непростые личные вопро­сы, с которыми сбитый с толку человек встречается в жиз­ни. Очевидно, что от человека, занимающего всезнающую позицию, требуется сверхъестественная мудрость. Когда цель консультанта более скромна и состоит в том, чтобы помочь человеку освободиться самому настолько, чтобы он мог решать свои вопросы самостоятельно, собствен­ными методами, тогда необходимые атрибуты консультирования сводятся к простым человеческим масштабам.

Возможно, одно из основных качеств консультанта заключается в том, чтобы он был человеком, точно чув­ствующим специфику человеческих взаимоотношений. Это свойство трудно определить, но оно очевидно почти в любой социальной ситуации. Человек, который в неко­торой мере глух к реакциям других и не осознает, что его замечания вызывают у другого удовольствие или боль, который не чувствует враждебности или расположения, создавшегося между ним и окружающими или между дву­мя его знакомыми, скорее всего не станет хорошим консультантом. Нет сомнения в том, что перечисленные качества можно развить, но, если индивид не обладает в до­статочной мере такой социальной восприимчивостью, маловероятно, что в консультировании он сможет добить­ся многообещающих результатов. С другой стороны, ин­дивид, который от природы наблюдателен и чувствите­лен к реакциям других, может выделить в классе неблаго­получных детей, почувствовать личный антагонизм, скрываемый за случайной фразой, чувствительный к неулови­мым различиям в действиях, демонстрирующим, что у одного родителя благоприятные отношения с ребенком, а у другого — напряженные, — такой человек обладает природной предрасположенностью для развития у него навыков консультирования.

Мы рассматриваем социальную восприимчивость как основную характеристику, но, естественно, существуют и другие качества, также важные для хорошего консультан­та. Ниже дается их краткое описание. Хотя эти утвержде­ния справедливы в основном для специалиста, работаю­щего с детьми, они в равной степени относятся и к тем, кто занимается взрослыми.


Объективность. В целом считается, что для того, что­бы быть полезным в качестве терапевта, клиницист дол­жен обладать чувством объективности. В разных случаях это качество определялось как “контролируемая иденти­фикация”, “конструктивное самообладание” и как “эмо­ционально отстраненное отношение”. Определение это­го термина, используемого в клинической практике, от­личается от строго научной формулировки. В это поня­тие включается способность к проявлению симпатии в разумных пределах, естественная восприимчивость и за­интересованное отношение, глубокое понимание, где нет места жестким оценочным суждениям моралистического характера или проявлениям реакций шокированное™ и ужаса. Человеку такого склада чуждо чувство холодной и безличной беспристрастности, с одной стороны, а с друтой — он сильно отличается от чрезмерно сочувствующе­го и сентиментального человека, который настолько по­гружается в детские проблемы, что становится неспособ­ным оказать помощь. Это, если вернуться к первому опи­санию, уровень сочувствующей “идентификации” с ре­бенком, достаточный для развития понимания чувств и проблем, беспокоящих подростка, но это такая иденти­фикация, которая “находится под контролем”, посколь­ку осознается терапевтом (См. Rogers Carl R. “The Clinical Treatment of the Problem Child”, P.281).

Уважение к индивиду. Вторая характеристика хороше­го терапевта — глубокое уважение к ребенку как самодо­статочному существу. Чтобы ребенок мог получить реаль­ную помощь, мог развиваться собственным путем в на­правлении достижения самостоятельно выбранных целей, терапевт должен построить такие взаимоотношения, при которых подобные задачи становятся реально осуществи­мыми. Работник, который полон сознательного стремле­ния реформировать или который неосознанно стремится переделать ребенка, исходя из собственного представле­ния, не в силах добиться этого. Прежде всего должно быть желание принять ребенка таким, какой он есть, на его уровне приспособления, и дать ему некоторую свободу самостоятельно найти решение своих проблем (Там же, р. 282.).


Понимание самого себя. Д