Book: Сиротка. Слезы счастья



Сиротка. Слезы счастья

Мари-Бернадетт Дюпюи

Сиротка. Слезы счастья

Купить книгу "Сиротка. Слезы счастья" Дюпюи Мари-Бернадетт

Я посвящаю эту книгу своему издателю Жану-Клоду Ларушу в память о первом произведении данной серии – «Сиротка», – написание которого навсегда останется для меня связанным со знакомством с Квебеком, а особенно с великолепными пейзажами региона Лак-Сен-Жан

© Les éditions JCL inc., Chicoutimi (Québec, Canada), 2013

© DepositРhotos.com / paulgrecaud, choreograph, nature78, обложка, 2015

© Hemiro Ltd, издание на русском языке, 2015

© Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга», перевод и художественное оформление, 2015

* * *

Примечание автора

Мой очередной роман – об ангеле озера. А кто он такой, этот ангел озера? Мои верные читатели и читательницы быстро поймут, что я имею в виду одну из своих героинь, необыкновенную личность которой они все хвалили. Эта героиня очень дорога и мне.

Вы догадываетесь, что речь идет о Кионе – странной девушке, способной предсказывать будущее, воссоздавать в своем сознании события былых времен, читать чужие мысли и передавать их другим людям. Многовато у нее редких способностей, спорить не стану, но ведь такими способностями наделены от природы и некоторые из нас. Случайность или судьба?

Итак, как мне приходится частенько говорить, я снова взялась за перо, чтобы еще раз написать об Эрмин – Снежном соловье, Тошане – ее большой любви и всех тех, кто окружает эту парочку. Для меня они существуют и в самом деле, проживая в чудесном регионе Лак-Сен-Жан, и мне захотелось продолжить свой писательский труд в их компании.

Киона была еще девчонкой в книге «Сиротка. Расплата за прошлое» – то есть в предыдущем произведении, – а сейчас ей уже шестнадцать с половиной лет. Вроде бы свыкнувшись со своим даром, со своими парапсихическими способностями, она достигает возраста первых любовных волнений, точно так же, как и Лоранс и Мари-Нутта, дочери Эрмин.

Я постаралась на этот раз сплести более задушевную паутину событий, свершившихся в те послевоенные годы, в которые надлежало возвращаться к обычной жизни. Надеюсь, что эти несколько месяцев, богатые на различные потрясения и протекавшие с лета по Рождество 1950 года на берегу озера Сен-Жан, смогут оправдать ваши ожидания, мои дорогие и верные читатели.

И последнее: я, к сожалению, не могу ответить на все письма, которые получаю по обычной и электронной почте, ввиду недостатка времени, однако я благодарю вас за ваши комплименты – порой очень трогательные, – за одобрительные слова и за интерес, который вы проявляете к моим произведениям.

Искренне ваша,

Мари-Бернадетт Дюпюи

Глава 1

Возвращение Соловья

Театр «Капитолий», Квебек, суббота, 8 июля 1950 года

Приглушенные звуки музыки докатились, как волны, до Эрмин. Она без труда представила себе музыкантов оркестра, занятых настройкой своих инструментов уже перед самым выступлением. Большой театр, казалось, дышал, подрагивал, трепетал вокруг нее, как будто живой.

– Боже мой, мне ужасно страшно! – еле слышно пробормотала она.

Ее большие голубые глаза приобрели безумное выражение, и это сразу стало заметно на ее отражении в зеркале гримерной, залитой золотистым светом. Светлые и слегка вьющиеся волосы обрамляли красивое и нежное лицо – лицо мадонны.

– Не надо переживать, все пройдет хорошо, – услышала она возле самого уха ободряющий шепот.

– Я на это надеюсь, Лиззи.

Та, которую она назвала «Лиззи», громко засмеялась. После окончания войны Лиззи, несмотря на свои шестьдесят лет, снова стала работать в театре «Капитолий». Она была заведующей постановочной частью и вникала абсолютно во все вопросы, следила за тем, чтобы театральные костюмы были удобными для артистов, и даже, когда возникала такая необходимость, вмешивалась в составление репертуара.

– Ты великолепна, Эрмин, ты пребываешь в апогее своей соблазнительности, да и голос твой не изменился. Я бы даже сказала, что его диапазон расширился. Я была ошеломлена, когда услышала, как ты пела во время репетиции. В общем, будь смелее. Зал переполнен, и минут через пять уже откроют занавес. Лично я очень довольна тем, что присутствую при возвращении Снежного соловья.

– При возвращении сюда, в Квебек, Лиззи. Я много раз выходила на сцену во время своих гастролей во Франции, но, как ни странно, я испытываю гораздо большее волнение, когда выступаю перед соотечественниками.

– Они устроят тебе триумфальный прием, когда ты наконец-таки решишься покинуть этот стул и выйдешь на сцену! Твой сольный концерт – моя идея. Надеюсь, ты меня не разочаруешь!

Они обменялись заговорщическими улыбками. Эрмин посмотрела на медные часики, стоявшие среди ее баночек с румянами.

– У нас есть пять минут. Можно еще немножко поболтать, – умоляющим тоном предложила она. – Пойми меня, Лиззи, сегодня вечером я буду исполнять арии, которые записаны на моей последней пластинке. В Париже и в Лионе я выступала в операх, вместе с другими певцами. Это не одно и то же. При этом ведь чувствуешь поддержку других исполнителей, а не оказываешься в одиночку лицом к лицу с публикой.

– Вообще-то, когда ты будешь исполнять арию Турандот[1], вместе с тобой будет выступать хор. Почему у тебя сейчас такие грустные глаза, Мимин?

Услышав, как к ней обратились, певица улыбнулась. Это свое прозвище – Мимин – она не слышала уже довольно давно. Слова, только что произнесенные Лиззи, вызвали у них обеих много воспоминаний, самым ярким из которых было воспоминание о дебюте Эрмин – Соловья из поселка Валь-Жальбер – в квебекском «Капитолии» пятнадцатью годами ранее.

– Я не видела своих старших дочерей – Лоранс и Мари-Нутту – уже полтора месяца, а это долго. К счастью, нам удалось взять с собой наших двух малышей благодаря тому, что с нами поехала Мадлен. А как давно уже я не общалась с Мукки! Если бы ты его увидела, моего старшенького!.. Он копия своего отца. Высокий, с медовой кожей, с черными волосами. Этот красивый мальчик проработает всё лето. Скоро мы наконец-то встретимся, и мне очень хотелось бы, чтобы и Тошан был здесь! Этот деятель не придумал ничего лучше, кроме как остаться на месяц во Франции. Ему захотелось обязательно съездить в Дордонь – туда, где ту женщину-еврейку и ее сына убили гестаповцы… Не смейся, Лиззи, но полеты на самолете приводят меня в ужас. Мне и так уже пришлось отправиться обратно без него. Это мне не понравилось. А он полетит обратно еще неизвестно на каком самолете. Ты, возможно, сочтешь меня сумасшедшей, но я – увы! – все никак не могу заставить себя не думать о гибели Марселя Сердана в прошлом октябре[2]. Он хотел поскорее встретиться с Эдит Пиаф. Она так и не увидела его и уже никогда не увидит. Если бы я вдруг потеряла Тошана, то я… я…

Лиззи с удрученным видом покачала головой. Затем она расположилась позади Эрмин, чтобы помассировать ей плечи кончиками пальцев. Для этого ей пришлось снять с певицы тонкую, как паутина, шаль ярко-синего цвета с искусственными бриллиантами, покрывавшую ее молочно-белую кожу там, где было глубокое декольте.

– Между прочим, ничего никогда не повторяется! Твой повелитель лесов, как его называли в прессе, вернется быстро и очень крепко обнимет тебя своими мускулистыми мужскими руками. А теперь пора идти. Кстати, тебя ожидают и почетные гости. Взгляни на большую ложу балкона справа от тебя. Спой хотя бы для них, если квебекцы вызывают у тебя страх.

– Договорились, Лиззи! – прыснула со смеху Эрмин. – Тебе в любом случае нечего бояться. Я всегда выполняла то, о чем договаривалась.

Она проворно поднялась на ноги. Ее длинное платье из муслина цвета слоновой кости при этом едва слышно зашелестело. Как только обе женщины прошли через дверь ложи, им стало лучше слышно музыку и весьма знаковые звуки, доносящиеся из зала, переполненного нетерпеливой публикой.

– Удачи! – прошептала постановщица.

Эрмин, у которой от волнения перехватило дух, лишь кивнула в ответ. Затем она прошмыгнула за огромный красный занавес и пошла на свое место посреди сцены. Сердце в ее груди колотилось очень сильно. Тем не менее она заставила себя сделать несколько глубоких вдохов, изо всех сил стараясь думать о «почетных гостях», о которых только что упомянула Лиззи. Речь шла о Мадлен – ее верной подруге, ставшей няней для ее драгоценных детей.

«Хоть раз она сможет присутствовать при моем выступлении, – подумала Эрмин. – Мадлен вырастила моих близняшек и маленького Констана, а теперь она заботится о Катери – моей обожаемой Катери».

Мысли о младшенькой придали ей сил и уверенности в себе. Ее доченька родилась в январе 1948 года на их землях на берегу реки Перибонки, в большом деревянном доме, в который они переезжали жить на зиму.

– Божественный подарок! – воскликнул тогда Тошан, с восхищением разглядывая младенца с матовой кожей и черноватым пушком на головке.

Бабушка Одина руководила родами с удивительной расторопностью. Эта старая индианка монтанье, обладающая талантами знахарки, с удовольствием участвовала в процессе появления на свет своей правнучки, которая, если верить предсказаниям, должна была унаследовать мудрость ее собственной дочери – покойной Талы, матери Тошана и Кионы.

«Мы назвали ее Катери – так звучит на языке ирокезов имя “Катрин” – в память о блаженной Катери Текаквите, лилии племени мохоков, которой Мадлен так часто молится!»[3]

Прекрасное лицо молодой индианки, умершей три столетия назад, предстало перед мысленным взором Эрмин таким, каким она видела его в святилище Канаваке возле Монреаля. «Позднее, когда Катери подрастет и станет все понимать, мы расскажем ей историю жизни этой святой и удивительной личности».

Достигнув уже возраста двух с половиной лет, малышка была радостью для всей семьи, а ее шестилетний брат Констан относился к ней с огромной нежностью. Этот робкий светловолосый мальчуган с голубыми глазами заметно оживлялся, когда ему предоставлялась возможность повозиться с сестренкой.

«Мои дорогие детки!» – подумала Эрмин, пока оркестр все еще настраивал свои инструменты. Секундой позже раздался голос какого-то мужчины. Это был директор театра, стоявший перед сложной системой занавесов. Лиззи, расположившись за кулисами, прошептала певице:

– Приготовься, его речь будет короткой!

– Знаю, знаю, – ответила уже успевшая успокоиться Эрмин, даже и не подозревая, что рядом с постановщицей находится высокий мужчина атлетического телосложения.

Его борода уже седела, а одет он был в костюм-тройку. Судя по выражению его лица, он ликовал.

– Она и в самом деле еще ни о чем не подозревает? – тихонько спросил он, наклонившись к уху Лиззи, которую, похоже, забавляла подобная заговорщическая обстановка.

– Абсолютно ни о чем, месье Шарден, уверяю вас.

– Называйте меня по имени – Жослин! Давайте будем вести себя друг с другом раскованнее. Моя жена и мои дети ждут, когда я за ними приду. Нас всех нужно будет проводить в ложу, в которой находится Мадлен.

– Туда мы и пойдем!

Они разошлись в разные стороны. Эрмин же в это время слушала выступление директора:

– Сегодня, в этот замечательный летний вечер, я с удовольствием приветствую здесь прекрасную птичку, вернувшуюся в родные края, – нашего Снежного соловья, певицу Эрмин Дельбо.

Раздавшиеся аплодисменты заставили его ненадолго замолчать, а затем он снова заговорил восторженным тоном:

– Мы не забыли об ужасах войны, которые омрачили жизнь людей по всему миру. Многие из нас утратили кого-то из близких им людей. Не миновала подобная участь и мадам Эрмин Дельбо. Тем не менее после долгого уединения в глубине леса в окружении близких людей и после рождения прелестной маленькой дочки наша дорогая знаменитость возобновила свою успешную деятельность: она выпустила новую пластинку и съездила на гастроли в Европу. Добавлю также, что половина прибыли, полученной от этого концерта, будет передана Красному Кресту и потрачена им на сирот войны. Так пожелал Соловей из поселка Валь-Жальбер.

Буря приветственных возгласов и аплодисментов заглушила его последние слова. Занавес бесшумно раздвинулся, и сцену залил свет прожекторов. Они осветили лишь ее центр, в результате чего взору присутствующих предстал сияющий силуэт, находящийся в этом центре. Остальная часть сцены скрывалась в полутьме. Эрмин повернула лицо к публике, которую она сейчас совсем не видела, потому что ее ослепил яркий свет прожекторов. Скрипки играли музыку арии «Я жила для искусства, я жила для любви» из знаменитой оперы «Тоска» не менее знаменитого Пуччини.

Маленький мальчик, находившийся в одной из лож, затопал ногами от восторга. Затем он положил свою ручку на руку индианки монтанье лет тридцати. Индианка повернулась к нему и прижала указательный палец к губам.

– Не балуйся, Констан!

– Мама красивая, очень красивая…

– Ну конечно. Тихо, она поет.

Мадлен, как и вся остальная публика, вела себя очень беспокойно. На ее лице – обычно бесстрастном – появилось выражение восхищенного удивления. Золотой голос Снежного соловья звучал все громче. Он был сильным, чистым, нежным, звонким, звучным, тягучим, и было просто невозможно не задрожать от волнения, сильного и неудержимого. Такое волнение испокон веков охватывает людей, когда они сталкиваются с чем-то идеальным.

Искусством я жила, любовью,

Зла никому не причиняла!

Я помогала всем несчастным,

Которых в жизни я встречала.

Я, веря в Бога всей душою,

Его в молитвах прославляла.

И на алтарь, к святыням в храме,

Цветы с поклоном возлагала…[4]

Мадлен, услышав за спиной какое-то шуршание, обернулась. К своему превеликому удивлению, она увидела, как в ложу заходят Лора и Жослин Шардены, а вслед за ними – Лоранс и Мари-Нутта, дочери-близняшки Эрмин. Они все четверо, выразительно показав своей мимикой, что извиняются за то, что опоздали, тихонечко заняли свободные места в ложе. Констан, обрадовавшись тому, что снова видит своих бабушку и дедушку и сестер, издал восторженный возглас.

– Тихо! – поспешно прошептала ему Мадлен, глядя на новоприбывших с одновременно радостным и растерянным видом.

Лора Шарден, как обычно, блистала. Ее светлые – почти белые – волосы были завиты колечками, одета она была в платье из серого шелка, шею ее украшало превосходное ожерелье из мелкого жемчуга, а в ушах сидели хорошо сочетающиеся с этим ожерельем сережки. Взгляд лазурных глаз, поблескивающих от охватившего ее чувства гордости, был прикован к фигуре ее удивительной дочери – Снежного соловья. Поцеловав Констана, она быстро уселась на то из кресел, с которого сцену было видно лучше всего.

Ария из оперы «Тоска» заканчивалась. Сразу же за ее последними нотами последовали бурные аплодисменты. Эрмин посмотрела на дирижера. Этот ее сольный концерт, программа которого была составлена самой певицей при активном участии Лиззи, включал в себя отрывки как из классических, так и из наиболее известных современных американских и французских произведений. Полились колдовские звуки арии «Летняя пора» – одной из наиболее знаменитых арий оперы «Порги и Бесс». После того как автор этой оперы, Джордж Гершвин, умер в 1937 году, это произведение часто передавали по радио.

«Тошан обожает эту арию, и я посвящаю ее ему – ему, моему возлюбленному», – подумала Эрмин.

Поддаваясь начавшей охватывать ее меланхолической томности, Эрмин добавила в свою манеру исполнения трогательные нотки, в которых чувствовалась безграничная нежность. Ее голос, способный резко взлететь к вершинам своего диапазона, стал более ласковым и теплым. Он удивительно гармонично сочетался с сопровождающей его неторопливой музыкой. Последние звуки арии утонули в бурных аплодисментах. Слегка наклонив голову в знак своей признательности публике, Эрмин заметила в ложе справа от себя восхищенное лицо матери, не менее восхищенное лицо Мадлен и – уже более расплывчато – мордашки своих дочек. Ее сердце сжалось от ощущения безграничного счастья.

«О-о, там, похоже, и Лоранс с Нуттой, и мама, и папа! О господи, они приехали! И я их очень скоро обниму!» – с радостью и удивлением подумала Эрмин.

Этот сюрприз придал ей новых сил, и она ощутила своего рода артистический пыл. Она прошла по сцене легкой походкой, заставляя развеваться свое широкое блестящее платье. Ее плоть, казалось, была сделана из перламутра, а шевелюра – из чистого золота. Она слегка расправила изящным движением свои плечи, и из ее уст зазвучала ария из оперы «Мадам Баттерфляй» – произведения, довольно трудного для любой певицы, которое Эрмин тем не менее выучила еще в годы своей юности.

На море в штиль когда-нибудь увидим,

Как клубы дыма устремились к небу…

Лора, содрогаясь, закрыла глаза, чтобы полнее насладиться сильным и чистым голосом Эрмин. Жослин, сидя позади Лоры, аккуратно положил свою ладонь на ее руку, затянутую в бархатную перчатку. Он тоже сейчас пришел в восторг, хотя раньше ему часто доводилось слышать, как поет его дочь. «Она наконец вернулась! – подумал он. – Мне совсем не нравилась эта ее затея с поездкой в Европу, да еще и с двумя маленькими детьми. Не говоря уже о том, что целых два года наша Мимин провела в уединении там, на берегу Перибонки. Она почти не показывалась на люди. Но теперь она вернулась, наша дорогая, и мы этим воспользуемся, потому что она обещала нам пожить в Робервале».



Жослин Шарден смахнул слезу. В своем возрасте шестидесяти семи лет он становился все более и более сентиментальным, и семья теперь находилась в центре его интересов.

Концерт продолжался. В зале чувствовалось волнение: публика то одобрительно шепталась, то дружно приходила в восторг и начинала аплодировать. Эрмин исполняла «Где-то над радугой» – произведение, все еще пользующееся успехом по всему миру. Лоранс и Мари-Нутта обменялись умиленными взглядами: эту песню им пели в качестве колыбельной, когда они были совсем еще маленькими детьми.

Затем были исполнены «Аве Мария» Гуно и «Ария колокольчиков» из оперы «Лакме» Лео Делиба. Лиззи, стоя за кулисами, наблюдала за весьма успешным выступлением певицы сопрано. «Она просто фантастическая! Фантастическая!!! – мысленно твердила себе она. – Секрет успеха Эрмин заключается в ее золотом голосе – голосе необыкновенном – и в ее таланте интерпретации, щедрости ее актерской игры… А еще ей везет: она не пополнела ни на грамм, а кожа ее так и осталась нежно-розовой!»

Эта более чем похвальная констатация напомнила ей об инциденте с Родольфом Метцнером, про который писали сенсационные статьи в газетах три года назад. Богатый швейцарский меломан выкрал Эрмин, поскольку она вызывала у него неудержимую страсть. «После этого случая она стала бояться выходить на сцену. Она тогда переключилась на запись своих выступлений и записала сразу две грампластинки. Но это все уже позабыто. Она снова трудится на сцене и по-прежнему великолепна!»

В завершение своего выступления Снежный соловей исполнил, вкладывая в это всю свою душу, песню «К чистому роднику». Кто-то в партере стал ей подпевать, остальные подхватили, и Эрмин, растроганная действиями этих людей, не удержавшихся от соблазна спеть вместе с ней, еще раз повторила припев.

– Концерт заканчивается апофеозом! О господи, как я ею горжусь! – прошептала Лора индианке Мадлен, ласковые темные глаза которой поблескивали от нахлынувших на нее эмоций. – А кто занимается сейчас маленькой Катрин?

– Катери в надежных руках, мадам! – ответила индианка. – Мы доверили ее Бадетте, вашей подруге-француженке. Мы, представьте себе, встретили ее позавчера в порту. Эта дама работает здесь, в Квебеке.

– Бадетта? Прекрасно! – закивала Лора. – Я была бы искренне рада снова с ней встретиться. Сегодня вечером – шампанское! Ах, смотрите, люди встают, чтобы устроить нашей Мимин настоящую овацию.

Сидящие в зале и в самом деле один за другим поднялись на ноги и теперь оглушительно аплодировали стоя – по всей видимости, в надежде на то, что певица споет для них что-нибудь еще. Эрмин, чувствуя большое волнение, несколько раз поклонилась. В выражении ее лица чувствовалось облегчение и невыразимая радость. Пройдя по сцене, она остановилась и протянула руки к залу, погруженному в полумрак.

– В качестве прощания мне хотелось бы отдать должное выдающейся певице – женщине, которой я восхищаюсь уже много лет. Мне довелось услышать, как она поет, в Париже, и я никогда не забуду этого эпизода своей жизни. Думаю, мадам Эдит Пиаф не станет сердиться на меня, если я сегодня вечером исполню одну из ее недавних, очень успешных песен – «Гимн любви».

Может небо свалиться, любимый, на нас,

И разверзнуться может под нами земля,

Но я, чувствуя ласковый взгляд твоих глаз,

Ничего не боюсь, ведь ты любишь меня.

Коль в объятьях твоих я от страсти томлюсь

И у нас без любви не проходит и дня,

Я, любимый, проблем никаких не боюсь,

Потому что, мой милый, ты любишь меня…

Эрмин всецело сосредоточилась на исполнении этой песни. Перед ее мысленным взором при этом появился образ мужа – такой, каким она видела его во время их расставания в аэропорту Ле Бурже. Теплый ветерок тогда приподнимал прядь черных волос Тошана, в выражении лица которого чувствовалась тревога из-за того, что он расстается с ней, Эрмин. В нем чувствовалась также и безграничная любовь, которая с течением времени лишь крепла. Эрмин прочла в его бархатных глазах обещание восторженной встречи, нежных поцелуев, новых бурных ночей.

– Разлука продлится недолго, женушка моя, всего лишь месяц – четыре недели! – прошептал он, прикоснувшись губами к впадинке на ее шее.

Эрмин уже очень сильно тосковала по Тошану, и каждое слово, которое она произносила, бередило ее душевную рану, вызванную разлукой с любимым человеком.

Лоранс, с пролуприкрытыми глазами сидя в ложе, покусывала губы. Она повторила за певицей фразу «Коль в объятьях твоих я от страсти томлюсь», и по спине у нее побежали мурашки. «Как, наверное, приятно любить и чувствовать себя в объятиях мужчины! – подумала она. – И не какого-нибудь мужчины, а своего избранника». Избранником Лоранс Дельбо был некий Овид Лафлер, учитель, который был старше ее на двадцать три года. Мари-Нутта знала об этом, но, будучи девочкой рассудительной, не одобряла увлечение сестры.

– Лоранс, с твоей стороны очень глупо влюбляться в мужчину, который мог бы быть твоим отцом! – увещевала она сестричку. – Тебе уже шестнадцать с половиной лет, и ты вполне можешь претендовать на красивого молодого юношу. Кроме того, Киона тебя предупредила: Овид Лафлер увлечен нашей мамой, причем еще с начала войны.

Однако ничто не могло повлиять на красивую девушку-подростка с голубыми глазами, шелковистыми светло-каштановыми – почти русыми – волосами, белой кожей и слегка вздернутым носиком.

Закончив исполнение «Гимна любви», Эрмин вскоре оказалась по ту сторону занавеса, который задернули рабочие сцены. Она чувствовала себя ужасно уставшей, но при этом ее охватило ликование. Лиззи потянула ее за руку.

– Браво! Да-да, браво! Ты завоевала их, своих квебекцев, и они требуют, чтобы ты снова вышла на сцену. Слышишь? Они все еще аплодируют. Ну да ладно, они в конце концов устанут хлопать и разойдутся, но я готова с тобой поспорить, что мы продадим в большом салоне превеликое множество пластинок. Ты должна будешь поставить на них свои автографы.

– Лиззи, заговорщица, тебе что, больше нечего мне сказать? Я заметила в ложе Мадлен мою мать, а также отца и дочерей.

– Это сюрприз для тебя! – рассмеялась постановщица. – Думаю, твои близкие родственники вот-вот нагрянут сюда. Ты с ними быстренько расцелуешься, а затем еще разок выйдешь к публике.

Певица мысленно констатировала, что все прекрасно организовано и функционирует, как хорошо смазанный механизм. Лиззи куда-то испарилась, а Эрмин направилась в свою гримерную, чтобы напудриться и выпить воды. Однако не успела она дойти до гримерной, как ее окружили и в самом деле нагрянувшие к ней родственники.

– Мама! – закричал Констан, вцепившись в ее платье. – Я не баловался и не шумел, но сосал свой палец…

– Дорогой мой, на этот раз у тебя было право это делать.

Затем певица угодила в объятия к своей матери. Лора бережно поцеловала ее в обе щеки и стала разглядывать.

– Ну что, дорогая моя? Ты довольна? Признайся, ты никак не ожидала нас увидеть.

– Мама, папа, как я рада! – воскликнула Эрмин, бросаясь на шею отцу.

– А мы? – шутливо возмутилась Мари-Нутта.

Она выглядела очень элегантной в узком прямом платье из зеленой тафты и с высокой прической, которая подчеркивала ее четкий, словно отчеканенный на медали профиль. Ее носик был более строптивым, чем у ее сестры, а цвет кожи – не таким белоснежным.

– Мои обожаемые доченьки, а ну-ка быстренько подойдите и поцелуйте меня! – воскликнула Эрмин, раскрывая свои объятия. – Вы великолепны. Ну прямо иллюстрации из журнала мод.

Лоранс стояла молча, слегка зардевшись. Она вела себя гораздо более сдержанно, чем ее сестра, даже когда находилась в семейном кругу. Одета она была в темно-синий дамский костюм – пиджак и юбку. Из-под пиджака виднелась бежевая шелковая блузка. Лицом и фигурой Лоранс была похожа на сестру, а вот манера поведения и привычки у нее были совсем другими.

– Мне кажется, у тебя самый красивый голос в мире! – тихонько сказала Мадлен, обращаясь к Эрмин. – Мне было очень интересно находиться здесь, в этом красивом месте, слушать твой голос и видеть тебя в свете прожекторов. Ты была похожа на ангела.

– Спасибо, Мадлен, спасибо! – ответила певица, обнимаясь со своей давней подругой.

По мере того как время текло год за годом, эта милая индианка, приходящаяся Тошану двоюродной сестрой, стала для Эрмин незаменимой подругой и в радостях, и в горестях.

– Мы немедленно отправимся ужинать, – вмешалась в разговор Лора. – Думаю, в твоем отеле, дорогая, еду подают до довольно позднего времени, да? А еще нужно будет пригласить Бадетту. Она ведь твоя хорошая знакомая.

– Да, конечно, мама. А где Киона? Я думала, что она рядом с вами, сидит в глубине ложи.

Жослин со смущенным видом почесал шею. Лоранс и Мари-Нутта подняли глаза к потолку – так, как будто не хотели, чтобы этот вопрос задали и им.

– Что-то случилось? Да скажите мне наконец! Мне нужно идти в большой салон, чтобы ставить автографы на пластинках. Если верить Лиззи, покупателей будет много.

– Твоя очаровательная сестренка отказалась покинуть Роберваль и приехать сюда, – проворчала Лора. – Она решила, что не может оставлять Мирей одну. Если тебя интересует мое мнение, то могу сказать, что это надуманный повод. Кроме того, я договорилась с домработницей, которая приходит по утрам наводить у нас в доме порядок, чтобы она присмотрела за нашей приболевшей служанкой. Ситуация складывается немного нелепая: мы теперь находимся в услужении у нашей служанки. Пойдем…

– Мама, я не могу упрекать Киону за то, что она заботится о Мирей! – сухо возразила Эрмин.

– Именно эти слова я твердил твоей матери всю нашу поездку, – сказал Жослин, – но она продолжала сердиться… Здесь жарко. Я пойду покурю сигару.

– Пойдем, папа, я покажу тебе, где находится служебный вход, через который заходят и выходят артисты, – пошутила Эрмин. – Ты мог бы подышать воздухом, немного прогуляться и вернуться через главный вход.

В течение следующего часа, хотя Эрмин и пришлось почти непрерывно общаться с публикой, она не могла заставить себя не думать о Кионе. Ее чудаковатая сестренка не любила город и предпочитала спокойную жизнь на лоне природы. Тем не менее ее отказ приехать показался Эрмин очень странным и даже вызвал у нее тревогу. Ставя свою подпись на упаковке пластинок, певица то и дело концентрировала все свое внимание на Кионе, пытаясь мысленно поговорить с ней. В свои шестнадцать лет и пять месяцев Киона отличалась удивительной – и весьма необычной – красотой. Будучи умной и рассудительной не по годам, она немножко посмеивалась над своей внешностью и упорно заплетала в косы свои длинные светлые волосы, имевшие рыжеватый оттенок, носила полотняные штаны и юношеские рубашки. Ее кожа цвета дикого меда служила прекрасным фоном для ее миндалевидных янтарных глаз. Взгляд этих глаз удивительно напоминал взгляд волка.

«Киона, если бы ты только знала, как мне не хватало тебя во Франции! Я не получила от тебя ни одного знака, ни одного видения и ни разу не видела тебя во сне», – мысленно посетовала певица.

В этот момент к инкрустированному мозаикой столу, на котором лежали пластинки, подошла семейная пара.

– Мадам Дельбо, вы будете находиться в Квебеке все лето? – спросил мужчина. – Мы не видели ни одной афиши, в которой фигурировало бы ваше имя.

– Мы присутствовали при вашем дебютном выступлении, когда исполнялся «Фауст», – добавила его жена. – Жаль, что ваше имя не очень-то часто появляется на афишах. Возьмите пример с Марии Каллас. Она становится все более и более известной. Мы слушали ее в Милане в прошлом году. У нее особенный голос – так же, как и у вас, – но тембр совсем другой.

– Я очень много слышала о ней в Европе, – ответила Эрмин, широко улыбнувшись. – Я уверена, что она завоюет международную славу. Что касается меня, то для меня важнее моя семья.

Словно бы в подтверждение этих слов, Констан, воспользовавшись тем, что Мадлен на секунду отвлеклась, бросился к своей матери и прижался к ней. Появление этого красивого ребенка с голубыми глазами вызвало у семейной пары восторг.

– Ого, да ведь он ваша копия, мадам Дельбо! – воскликнула женщина. – Может быть, он станет в будущем тенором.

– Может быть… – кивнула Эрмин, целуя своего сына в лобик.

Чуть поодаль с нетерпеливым видом стояла Лора со стаканом содовой в руке. Она была весьма довольна тем, что находится среди такого большого количества элегантно одетых людей, но ей уже хотелось поскорее отсюда уйти и пообщаться с Эрмин в узком семейном кругу. Жослин подошел к ней, расположившейся возле большой стойки из красного дерева, за которой бармен готовил кому-то коктейль.

– Лора, я чувствую себя здесь неуютно, – проворчал он.

– Потерпи, – ответила Лора очень тихим голосом. – И не забывай следить за своей речью, а то ты вечно что-нибудь да ляпнешь. Прошу тебя, не опозорь нашу дочь. Ты выглядишь прекрасно в этом костюме, у тебя добродушное выражение лица… А потому, чтобы не испортить хорошее впечатление, производимое твоей внешностью, старайся ничего не говорить!

Жослин приподнял свои седоватые густые брови. Несмотря на радость, которую вызывала у него встреча с дочерью, он уже тосковал по спокойствию их нового дома в Робервале – дома, находящегося прямо на берегу озера Сен-Жан.

– Но мы с тобой договорились, Лора: сядем на поезд во вторник, – сказал он спокойным голосом. – Ты ведь не станешь бесконечно долго бегать по магазинам с нашими девчонками, а?

– Мне вполне хватит понедельника на то, чтобы сделать кое-какие покупки, неотесаный ты чурбан, – прошептала она ему на ухо. – Мне хочется потратить свои денежки, и ты мне это сделать не помешаешь.

Ее муж мимикой изобразил безысходность. Ему в жизни никогда не доводилось купаться в деньгах, а вот у его жены судьба была иной. После юных лет, проведенных в нужде, она в силу стечения обстоятельств стала богатой наследницей: получив известие о смерти Жослина (впоследствии оказавшееся ложным), Лора вышла замуж за пожилого промышленника из Монреаля и после его смерти оказалась владелицей впечатляющего состояния, которое сумела приумножить.

Однако война положила конец ее завидной роскошной жизни, а пожар, случившийся четыре года назад, ее почти разорил. Тем не менее эта неугомонная фламандка стала тайно играть на бирже, благодаря чему снова сумела сколотить неплохой капиталец.

* * *

Эрмин наконец-то смогла вздохнуть спокойно в опустевшем театре. Публика разошлась. Директор «Капитолия», радуясь успеху вечернего концерта, предложил выпить шампанского. А еще он затеял разговор относительно заключения контракта на зимний сезон.

– Я не могу согласиться, уважаемый месье директор, – заупрямилась Эрмин. – У меня нет ни малейшего желания находиться в Квебеке с октября по март. У меня уже сейчас, в августе, запланированы выступления в Нью-Йорке и Бостоне.

Лиззи тоже стала уговаривать Эрмин, но та не сдавалась.

– Я над этим подумаю, – вот и все, что она пообещала. – Я не принимаю никаких решений, не обсудив их сначала со своим мужем.

Нежность, с которой она произнесла три последних слова, заставила постановщицу, директора и его заместителя слегка приуныть. В кругу тех, кто интересовался оперой, ни для кого не было секретом, что Снежный соловей отдает предпочтение своему гнезду и своему выводку, а не пению.

– В общем, посмотрим, – сказала она извиняющимся тоном, чувствуя неловкость из-за того, что вызвала у своих собеседников разочарование. – Меня ведь и так очень хорошо принимали здесь с самого начала моей карьеры! Зачем мне мечтать о чем-то большем?

Жослин решил выступить в защиту своей дочери.

– Хотя Эрмин сама в этом и не признается, она с трудом пришла в себя после того, как ее похитили. Прошло уже, конечно, целых три года, но ей все еще снятся кошмары. Этот псих мог бы очень долго держать ее взаперти или же вообще убить. А тут еще родилась Катери. Женщина – певица она или не певица – должна заниматься своим маленьким ребенком и вообще своей семьей.

Эта коротенькая речь положила конец дискуссии. Час спустя два такси привезли певицу и ее родственников к роскошному отелю «Шато-Фронтенак», величественная архитектура которого подчеркивалась светом фонарей, установленных на огромной террасе Дюфферен, нависающей над темными водами реки Святого Лаврентия.


Роберваль, дом семьи Шарденов, тот же вечер

Была уже почти полночь. Киона склонилась над кроватью, в которой только что уютненько устроилась Мирей. От лампы у изголовья падал желтый свет на графин с водой, молитвенник и фарфоровую миску, в которой лежали маленькие бисквиты.

– У тебя есть все, что тебе нужно? – спросила девушка ласково.

– Да, милашка, меня тут даже балуют! Такая вот у меня везуха. А вот некоторым другим женщинам моего возраста порой приходится прозябать в убожестве.

– В том, что к тебе тут относятся очень хорошо, нет ничего удивительного, Мирей. Луи, близняшки и я – все мы считаем тебя своей бабушкой. Ты работала всю свою жизнь и теперь имеешь право на отдых.



Старая служанка схватила Киону за запястье и сжала его со встревоженным видом.

– То, что ты мне сейчас говоришь, малышка, – враки! Ты что-то видела. Я скоро умру, да? Если не умру, то почему же тогда ты обращаешься со мной так заботливо?

– Ты еще не готова к тому, чтобы уйти, Мими, – заявила Киона, садясь на стул рядом с кроватью. – Сколько тебе уже лет?

– Мне волею Божьей уже семьдесят пять, малышка. Если бы только у меня не болели ноги, я бегала бы, как в прежние времена. Так ты говоришь, что я еще поживу?

– Да, именно это я и говорю, Мирей. А теперь я оставлю тебя одну. Мне нужно помыть посуду и вообще немного везде прибрать. Нужно, чтобы к приезду Мин все в доме было безупречным.

– Мне нравится, как ты это сказала. Мин! Ты говоришь о своей сестре таким красивым детским голосом. Это вызывает у меня приятные воспоминания о тех временах, когда ты была маленькой. Я частенько слышала эти «Мимин» и «Мин». А что еще я обожаю – так это нашего Соловья. Прямо аж не терпится ее поцеловать.

– Она появится здесь, по всей видимости, в среду, если Лора не задержит ее приезд.

– Ты ее видела? Я имею в виду, узнала ли ты, что они выедут оттуда позднее, чем планировалось?

Киона пожала плечами и тихонько рассмеялась. Для нее ничего не изменилось. Ее при малейшем поводе расспрашивали о будущем – и близком, и отдаленном, – и когда она заводила речь о каком-то самом обычном событии, которое вроде бы должно было произойти, все сразу думали, что это она сама дергает за ниточки судьбы.

– Моя дорогая Мими, я уже даже и не пытаюсь быть обыкновенным человеком, но тем не менее у меня нет никаких предчувствий и видений про длительность их поездки. Ты знаешь Лору не хуже меня! Ей ужасно хотелось съездить в Квебек, походить по магазинам, потранжирить денежки. Возможно, она заставит всех побыть в городе подольше.

Мирей покачала головой, глядя на Киону мечтательным взглядом, в котором чувствовалось восхищение.

– Моя бедная малышка. Это, должно быть, как-то странно, когда ты видишь то, чего обычные люди не видят. Лично я поначалу в это не верила. Ты была еще ростом в три яблока, а твой дух уже мог улететь далеко-далеко, чтобы встретиться с Мимин или с твоими индейскими двоюродными братьями и сестрами. Ты оставалась в том же месте, но они тебя тоже видели. Скажи, ты все еще совершаешь подобные путешествия?

– Ты сегодня вечером уж слишком любопытна! – запротестовала Киона, поднимаясь на ноги. – Мы поговорим об этом завтра утром за завтраком. Я уже привыкла ко всему этому и больше не испытываю страха. И меньше от этого страдаю. Спокойной ночи, Мими!

– Поцелуйчик в щеку, малышка!

– Как прикажете, мадам, – улыбнулась Киона. Нежно поцеловав Мирей, она добавила: – Хочу тебя предупредить, что отправляюсь на прогулку. Если понадоблюсь, тебе нужно всего лишь очень громко позвать меня в своих мыслях, и я вернусь.

– Ну что же, посмотрим! Имей в виду, что я вполне способна специально проделать это только для того, чтобы выяснить, возможно такое или нет. Впрочем, я не стану тебе докучать, и ты сможешь погулять спокойно.

Киона посмотрела на нее с заговорщической улыбкой – одной из тех прелестных улыбок, благодаря которым этой девушке удавалось очаровывать людей с первого взгляда. Она спустилась по лестнице своими легкими шагами. Ноги ее были обуты в полотняные сандалии. Джинсовые шорты открывали загорелые ноги с изящными мускулами, а облегающая хлопчатобумажная кофточка подчеркивала очертания некрупной груди. Как только Киона зашла в кухню, находившаяся там собака – фокстерьер – бросилась ей навстречу, приветливо махая обрубком хвоста, покрытым белыми космами.

«Не шали, Фокси! Ты скучаешь по своему хозяину, я знаю, но это еще не повод для того, чтобы кусать меня за лодыжки».

Киона подняла собаку и поцеловала ее в нос. Этот фокстерьер принадлежал Луи, которому подарили его на день рождения год назад. Лора тогда, повозмущавшись, уступила мольбам своего сына.

«Хотеть обзавестись собакой в пятнадцать лет! О господи, какой же ты еще ребенок! Большой прыщеватый ребенок, – сказала она, как только на повестке дня встал этот вопрос. – Ты ведь учишься в школе-интернате! Ты ее почти не будешь видеть, эту собаку! Лишь иногда по воскресеньям да на каникулах…»

Однако Луи Шарден одержал верх в споре, поскольку его поддержали Жослин, сестры-близняшки и Киона. Лора почти всегда уступала капризам своего сына. Однако ее предсказания подтвердились целиком и полностью. Луи почти не виделся с Фокси. Впрочем, это не мешало собачонке относиться к своему хозяину с безграничным обожанием.

– Твой хозяин когда-нибудь вернется, – прошептала Киона, гладя фокстерьера. – Наверное, в конце августа.

Жослин и Лора решили отправить сына в летний лагерь, расположенный на берегу озера Труа-Сомон[5] в сотне километров от Квебека. Это было скорее наказанием, чем поощрением: Луи, по словам его матери, в результате пребывания в школе-интернате набрался плохих манер. Киона прекрасно знала, о чем тут могла идти речь.

– Ну что, Фокси, пойдем прогуляемся, чтобы ты размял лапы. А затем я займусь уборкой.

Дом, который купила Лора, представлял собой небольшой особняк с пристройками, на крыше которого по всем углам главного здания высились островерхие башенки, а в многочисленных окнах, рамы которых были выкрашены в белый цвет, виднелись очаровательные кружевные занавески. Это великолепное деревянное сооружение прошлого века стояло близко к железнодорожному вокзалу Роберваля. Из его окон открывался прекрасный вид на огромное озеро Сен-Жан, до него было буквально рукой подать. Дом был окружен большим садом с идеально ухоженной лужайкой. В саду росли декоративные деревья и розовые кусты, а по периметру была установлена белая ограда. Киона скучала здесь по Валь-Жальберу – полузаброшенному поселку, весьма дорогому и сердцу Эрмин, – однако близость озера была ей по душе.

Она пошла быстрым шагом по берегу, омываемому небольшими спокойными волнами, пенистые гребни которых поблескивали при свете луны, словно серебро. Под ее ногами хрустела галька. Ветер приносил запахи лугов, скошенного сена. Вдалеке проплывало большое судно, мостик и иллюминаторы которого были освещены.

– Тихая и красивая ночь, – прошептала Киона, повернув свое лицо к небу, усеянному звездами.

Остановившись, она развела руки в стороны и немного помахала ими – так, как будто хотела взлететь. При этом она закрыла глаза, чтобы полнее насладиться свежим воздухом и звуками прибоя – то есть песней, которую пела движущаяся вода. Всей волей и всеми силами души она стала вызывать дух своей матери Талы, умершей восемь лет назад.

«Мама, помоги мне. Почему ты появляешься в моих снах так редко? Ты думаешь, что я всегда и сама знаю, по какой дороге идти и какие поступки совершать? Тала-волчица, благородная и гордая волчица, сжалься над своей дочерью. Мне так хотелось бы снова тебя увидеть, встретиться с тобой! Другие мертвые, к сожалению, приходят ко мне, а вот ты – нет».

Киона поспешно вытерла слезы, которые потекли по ее щекам. Ей хотелось быть сильной и мужественной. Тем не менее она резко опустилась на колени и затем легла на песок пляжа. Фокстерьер, обнюхав ее, стал бегать туда-сюда по берегу и что-то выискивать.

– Мне нужно идти, – сказала Киона тихим голосом. – Делсен в опасности.

Вдруг задышав прерывисто, она вспомнила то зимнее утро на берегу Перибонки, в которое Делсен появился перед ее взором на опушке леса. Это произошло на следующий день после Рождества. С неба тогда медленно падали пушистые снежинки. «Я вышла покормить собак, я надела мамин плащ с капюшоном, отороченным мехом. Я была веселой и довольной тем, что провожу каникулы там, в Большом раю», – вспоминала Киона.

Этот красивый термин – Большой рай – обозначал дом возле реки Перибонки, представлявший собой бывшее жилище Талы, которое постоянно перестраивал и расширял Тошан. Теперь к дому можно было добраться гораздо легче, потому что до самой поляны, на которой он находился, была проложена хорошая дорога. Киона когда-то вынесла свое пребывание в школе-интернате в компании Лоранс и Мари-Нутты лишь благодаря обещанию, что ей позволят пожить у Эрмин в Большом раю во время каникул.

«И Делсен подал мне знак. Я сразу же его узнала. Он был еще красивее. Я побежала к нему, и мы спрятались за кустом».

Киона резко вскочила на ноги. Она прикоснулась к своим губам – как будто поцелуи, которыми одаривал ее Делсен в тот день, все еще ощущались на ее коже. Тогда, в отличие от их предыдущих встреч, Делсен вел себя по отношению к ней весьма уважительно. Он, похоже, был очень рад ее видеть: делал ей комплименты, старался быть нежным. Она позволила ему себя целовать, и по ее юному телу пробежала несколькими волнами приятная дрожь. После этой встречи Делсен стал для Кионы каким-то наваждением. Ничего не помогало, и это было даже смешно, потому что они за свою жизнь виделись всего-то раз десять, не больше. Чтобы как-то побороть охватывающее ее волнение, девушка решила мысленно перечислить все их встречи.

«Я помогла ему удрать из этой ужасной школы-интерната для детей индейцев вскоре после смерти мамы. Я видела его во дворе. Он не боялся монахов и даже вел себя с ними вызывающе. И они мстили ему в своей гнусной манере. Эти монахи оскорбляли Господа, они оскверняли имя Иисуса и священный символ – крест».

Киона, задрожав, перекрестилась. Она искренне верила в Христа-Спасителя, ибо если во всем мире в жизнь вечную верил лишь один-единственный человек, то этим человеком была эта странная девушка с кожей цвета солнца и меда, которая разговаривала с усопшими, проходя через двери прошлого в двери будущего.

– А еще я частенько видела тот сон, – тихо сказала Киона взволнованным голосом. – Делсен и я, крепко обнимающие друг друга. Мы купались в реке – возможно, в реке Уиатшуан, – причем купались голые, радуясь свежести воды и любви, заставляющей нас дрожать. В декабре 1946 года мне было двенадцать лет. Он тогда остановился со своим дядей в верховье Перибонки. В рождественскую ночь он забрался в мою комнату. Он был грубым и жестоким, но теперь изменился. Этой зимой он был ласковым, вежливым и очень сильно влюбленным в меня – одну лишь меня! Время пришло, мы стали взрослыми, уже можем быть женихом и невестой. Мари-Нутта полагает, что он желает мне зла, но я ей не верю.

Кионе показалось, что она снова слышит предостережения своей бабушки Одины: «Делсен – дитя демонов, у Делсена черная душа. Держись от него подальше, глупышка, держись от него подальше!..»

К Кионе подбежал фокстерьер. Его шерсть была мокрой, и когда он стал отряхиваться возле Кионы, то обрызгал ее. При этом он взволнованно лаял.

– А ну-ка тихо! – воскликнула Киона. – Мне нужно подумать. Не шуми! Лежать!

Она отчаянно пыталась увидеть Делсена мысленным взором, надеясь, что у нее снова начнется одно из тех ужасных видений, которые были связаны с ним и скрытого смысла которых она все никак не могла понять. Уже несколько раз, думая об этом молодом человеке, она мысленно видела его лежащим на земле – раненым и агонизирующим.

«Что это означает? – спросила она сама себя, пряча лицо в ладонях. – Где он? Как его найти? Он сказал мне прошлой зимой, что будет работать летом в Абитиби на лесоповале. Но где именно в Абитиби? Он мог там с кем-нибудь подраться и при этом очень сильно пострадать. Именно это я и видела, но пока с ним все в порядке… Да-да, я знаю, что этого еще не произошло и что это произойдет в будущем. Делсену угрожает какая-то опасность».

Почувствовав себя измученной, она снова легла на песок пляжа, но на этот раз уже на живот. Собака легла рядом с ней. Когда Киона начала тихонько всхлипывать, фокстерьер попытался лизнуть ее лицо.

– Ты добрый, Фокси, – прошептала Киона, – но ты не можешь мне ничем помочь. Ни ты, ни кто-то другой. Ну да ладно, пошли обратно.


«Шато-Фронтенак», тот же вечер

Лора настояла на том, что нужно поужинать на террасе ресторана, чтобы насладиться летней ночью. Сидя между Лоранс и Мари-Нуттой лицом к родителям, расположившимся по обе стороны от их подруги Бадетты, Эрмин с удовольствием отведала вкусные блюда.

Что касается Мадлен, то после их возвращения в отель она удалилась в свою комнату, которую занимала вместе с двумя детьми. Констан при этом едва не засыпал на ходу, а Катери уже давно спала.

После того как были съедены креветки, свежий лосось и лимонное мороженое, пришло время выпить чаю.

– Вы рассчитываете окончательно обосноваться в Квебеке? – спросил Жослин у французской журналистки.

– Мне бы хотелось это сделать, но я не уверена, что поступлю именно так, – тихо ответила та. – Будущее покажет.

Эта красивая женщина в возрасте около пятидесяти лет совсем не изменилась. Она по-прежнему производила впечатление очень ранимого и чувствительного человека. Ее светло-каштановые волосы были собраны в пучок, а во взгляде золотисто-зеленых глаз чувствовалось что-то вроде меланхолии.

– А ваша двоюродная сестра из Шамбора, моя дорогая Бадетта? – поинтересовалась Лора. – Она не переехала?

– Нет, ей очень нравится и там.

– Вам нужно было бы ее навестить и заодно провести несколько дней в нашем новом доме в Робервале, – предложила Лора. – Это прелестное жилище. Мы также поедем в поселок Валь-Жальбер. Хотим побродить там. Маленький рай, который вообще-то принадлежит Шарлотте, служит нам пристанищем в теплое время года. Мы ездим туда на пикники.

– Я сделаю это с удовольствием, Лора, если не буду уж слишком уставшей. У меня много работы с редактированием новостей. Я ведь теперь редактор газеты «Солей».

– Вам, значит, повезло – вы работаете в газете! – улыбнулась Мари-Нутта. – Мне хотелось бы быть репортером, выдающимся репортером. Я покажу вам свою подборку фотографий, когда вы приедете в Роберваль.

Жослин с раздраженным видом поднял глаза к небу. Он считал подобные устремления своих внучек нелепыми и даже неуместными.

– Ну да, ну да, – пробурчал он. – Не говори глупостей, Мари-Нутта. Репортером… А больше никем? Лоранс надеется прокормить себя тем, что возится с карандашами и кисточками, а ты хочешь стать репортером. Эта профессия – не для женщин!

– А какая, дедушка, профессия может считаться, по-твоему, женской? – огрызнулась Мари-Нутта. – А-а, погоди, я знаю: учительница младших классов или санитарка. Ничего другого. Или же еще домохозяйка!

– Не дерзи, Нутта! – возмутилась Эрмин.

– Но, мама, ты сама являешься примером женщины, у которой есть призвание и которая преуспела в жизни! – вмешалась в разговор Лоранс, которая обычно была очень сдержанной.

– Возможно. Однако я частенько жалела о том, что построила карьеру певицы. Пение доставило мне много радости, я это признаю, но какой ценой? Мне приходилось расставаться с вами на долгие месяцы, причем чаще всего именно с вами двумя. От этого я страдала. Каждый подписанный контракт означал новую разлуку.

– Ты предпочла бы сидеть дома, подчиняясь диктату Тошана? – усмехнулась Лора. – Ты сумела разумно совместить работу, творчество и семейную жизнь, моя дорогая.

– К тому же ты великая оперная певица, Эрмин, – певица, которой надлежит петь, надлежит дарить свой талант публике, – сухо заявил Жослин. – А вот рисовать и фотографировать – это уже нечто совсем иное.

Произнеся эти слова, он зевнул. Бадетта с улыбкой уставилась на него, а затем поочередно посмотрела на лица Лоры, Эрмин и ее дочерей-близняшек. Ее взору при этом предстали представительницы трех поколений, и она невольно восхитилась красотой этих особ прекрасного пола с чистым взглядом, изящными чертами лица и блестящими волосами. «Лишь одна Мари-Нутта, как говорят, типичного типа. А Лоранс – копия своей матери. Маленькая Катери, похоже, тоже будет восхитительной, но черноволосой и с матовой кожей».

– О чем вы думаете, Бадетта? – спросила Эрмин.

– Я мысленно говорю себе, что это настоящее счастье – быть знакомой со всеми вами и никогда не разрывать уз дружбы, которые протянулись между нами восемнадцать лет назад.

– Да, это правда, Мукки тогда едва исполнилось шесть месяцев, – добавила певица. – Это было в санатории Лак-Эдуар, после аварии на железной дороге. Ты, папа, был среди пострадавших. О господи, я вспоминаю, как ты выглядел тогда – худой, без бороды и усов, коротко остриженный. Я думала, что ты погиб. Мне даже и в голову не приходило, что тот человек – мой отец.

Жослин с взволнованным видом откашлялся.

– Давайте не будем вспоминать о тягостном прошлом, – сказал он. – Теперь мы все вместе, а война – далеко позади. В жизни так много жестокости! Поэтому мир нужно ценить. Лично я стремлюсь к спокойствию, стремлюсь жить тихой жизнью рядом с Лорой и своими детьми.

Эрмин взяла руку своего отца и сжала ее, тем самым пытаясь его подбодрить. В тот же самый миг, когда она смотрела на накатывающуюся на берег речную волну, перед ее мысленным взором предстала Киона. Она стояла, одетая в полотняные штаны и кофту, и ее рыжевато-золотистая шевелюра казалась сверкающим ореолом. Выражение ее лица было горестным – как будто случилось что-то ужасное. Киона появилась перед мысленным взором Эрмин лишь на несколько секунд, но видела ее Эрмин при этом очень четко – как будто наяву.

– О боже, нет! – встревоженно пробормотала она.

– Что с тобой, мама? – удивилась Лоранс.

– Что случилось, Эрмин, скажи? – воскликнул Жослин.

– Я забыла кое-кому позвонить, – соврала она. – Извините, я скоро вернусь.

– Кому ты хочешь звонить в такое время? – удивилась ее мать.

– Моей сестре Кионе.

Не давая больше никаких объяснений, Эрмин встала и поспешно вошла в просторный вестибюль отеля, где в распоряжении клиентов имелась телефонная кабина из полированного дерева и декорированного стекла. Певицу довольно быстро соединили по телефону с домом семьи Шарден, находящимся в Робервале.

Киона сразу же взяла трубку и неуверенно произнесла: «Это ты, Мин?»

– Да, это Эрмин. У меня нет таких экстраординарных возможностей общения с людьми, какие есть у тебя. Поэтому я использую телефон – замечательное изобретение.

– Да, очень полезное, – вздохнула Киона. – Мне очень жаль, Мин, я это сделала не нарочно.

– Сестричка, ты уже давно не проявляла себя подобным образом. Я испугалась. Тебя что-то тревожит? У тебя был обескураженный вид. А я вообще-то и так сильно разочарована из-за того, что ты не приехала в Квебек. Мне очень хотелось бы, чтобы ты сейчас была здесь.

– Я это сделала не нарочно, – повторила Киона. – Я думала о тебе, о твоем концерте, и…

– И?..

– И увидела тебя сидящей между Лоранс и Нуттой в белом летнем платье. Это видение длилось одну-две секунды, не дольше. Прости меня, Мин, я не хотела тебя беспокоить. Уверяю тебя, здесь у нас все в порядке. Мирей спит, а я только что прогулялась с собачкой Луи по берегу озера.

Эрмин, растерявшись, не знала, что и сказать. Кое-какие события из прошлого позволяли ей усомниться в правдивости утверждений Кионы.

– Я тебе не верю. Твое явление никогда не происходит просто так, случайно. Ты несчастна, и я это чувствую. Если это из-за Делсена, то предупреждаю, что ты совершаешь ошибку и выбрала неправильный путь. Ты заслуживаешь кого-то получше, чем он. Бабушка Одина тебе не раз об этом говорила, да и Тошан тоже.

Киона стала кусать себе губы. Она очень сожалела о том, что рассказала Одине и Эрмин о том, что к ней на последнее Рождество приходил Делсен. Она, слава богу, не упоминала при этом о поцелуях, которыми они обменялись.

– Понимаешь, Делсену угрожает серьезная опасность. Кроме того, я имею право быть влюбленной, Мин. Когда тебе было столько же лет, сколько мне сейчас, ты влюбилась в Тошана и затем вышла за него замуж.

– Тогда все было совсем по-другому. Киона, мы снова поговорим на эту тему, когда я вернусь. А пока что я просто прошу тебя быть благоразумной. Старайся не поддаваться безумным идеям и бессмысленным мечтам. Я говорю тебе это потому, что люблю тебя всем своим сердцем, и потому, что я должна тебя защищать.

– Я это знаю, Мин. Спокойной ночи.

Киона положила трубку, чувствуя одновременно и досаду, и облегчение. То, что она услышала голос своей сводной сестры, ее успокоило, пусть даже та и стала ее предостерегать таким вот образом. Их двоих связывали неразрывные узы, и они испытывали друг к другу очень нежные чувства. Киона умела утешить Эрмин, когда в жизни у той случалась какая-нибудь беда, а Эрмин, в свою очередь, всячески проявляла заботу о Кионе.

– Мне следовало бы дождаться Мин, – еле слышно пробормотала Киона. – Она, возможно, видит все таким, каким оно есть на самом деле…

Эрмин вернулась на террасу ресторана. Ее мучило дурное предчувствие. «Мне, пожалуй, следует поехать туда завтра, и как можно раньше», – подумала она.

Однако события стали развиваться так, что это свое намерение Эрмин осуществить не удалось. Все началось с неожиданного предложения Бадетты. Едва Эрмин заняла свое место за столом, как эта журналистка, наклонившись к ней, сказала:

– Я тут кое о чем подумала во время вашего отсутствия, моя дорогая подруга. Ваша дочь Мари-Нутта интересуется моей профессией. Летом главный редактор нанимает на работу студентов, чтобы те редактировали верстку. Это такой профессиональный термин. Имеется в виду копия статьи – своего рода распечатанный черновик, – в которой нужно найти ошибки и опечатки.

– Какие еще опечатки? – рявкнул Жослин, которого уже начинало охватывать раздражение.

– Жосс, не мог бы ты говорить не так громко?! – сердито проворчала Лора.

– Опечатки – это ошибки, появляющиеся из-за оплошности наборщиков. Они, когда набирают текст страницы, иногда случайно делают орфографические ошибки.

Мари-Нутта, взгляд которой загорелся надеждой, уставилась на Бадетту с разинутым ртом. А Бадетта продолжала:

– Это было бы для Мари-Нутты весьма полезным опытом. Я могла бы обеспечить ее жильем: в моей квартире есть свободная комната. Я вообще-то привыкла жить одна, но мне было бы очень приятно, если бы кто-то составил мне компанию.

– Нет, ни в коем случае! – отрезал Жослин.

– Папа, если бы сейчас нужно было решать, соглашаться или нет, то решал бы вообще-то не ты, – покачала головой Эрмин. – Я сказала «если», потому что об этом не может быть и речи. Тошан присоединится к нам на берегу Перибонки, когда вернется из Франции, и я ему пообещала поехать туда дней через десять. Бадетта, мне жаль, что приходится отвергать это предложение, но я отнюдь не хочу расставаться с одной из своих дочерей. Мы ведь и так уже разрешили Мукки устроиться на работу в магазин по продаже сыров в городе Ла-Бе на все лето, и нам теперь придется скучать по нему до октября.

– Ты, несомненно, права, моя дорогая, – сказала Лора. – Тем не менее дети растут, и им необходимо получать жизненный опыт, в том числе и опыт работы. Подчеркиваю, что это касается как юношей, так и девушек, а то мой супруг, похоже, мечтает вернуться в прошлое – в те времена, когда женщины занимались лишь тем, что возились у кухонной плиты или же нянчили детей.

– Хм, а чем еще ты занималась? – огрызнулся Жослин.

– Я? Ты осмеливаешься спрашивать меня, чем еще я занималась? Я… я… я вообще-то помогала Эрмин делать карьеру. Также напоминаю тебе, Жосс, что я руководила заводом «Шарлебуа» в Монреале после того, как овдовела. И если бы у меня не было деловой сметки – например, в игре на бирже, – мы бы сейчас жили в нищете.

Лоранс, в отличие от всех остальных, не проявляла ни малейшего внимания к данному разговору. Она мечтала о том, чтобы уединиться в Большом раю, между лесом и рекой. Это было идеальное место для того, чтобы рисовать акварели, на которых изображались бы птицы или пейзажи. Там, правда, она уж точно не видела бы Овида Лафлера, который несколько раз встречался ей на улицах Роберваля.

– Мама, я тебя умоляю! – неожиданно воскликнула Мари-Нутта, заставив свою сестру-близняшку вздрогнуть. – Подумай хоть немного над предложением Бадетты. Ты ведь ей доверяешь, а я знакома с ней еще с тех пор, когда была маленькой девочкой. Я могла бы остаться в Квебеке на месяц – до того, как вернется папа.

– Если бы твой отец не решил задержаться во Франции и если бы он находился сегодня вечером с нами, он, по-твоему, согласился бы? – спросила Эрмин голосом, в котором угадывались досада и разочарование.

О решении Тошана задержаться на месяц во Франции Эрмин сообщила своим родственикам во время ужина. Лора при этом нахмурила брови. Она, как и многие тещи, всегда была готова покритиковать своего зятя, хотя и относилась к нему вполне хорошо.

– Я позвоню папе завтра, – заявила Мари-Нутта. – Он мне разрешит.

– Но у тебя нет всей необходимой одежды!

Со стороны матери такое заявление было признаком того, что она может капитулировать и что это, возможно, произойдет уже завтра. Бадетта это заметила, но не осмелилась выказывать свою радость.

– Я, похоже, посеяла раздоры, – стала упрекать она сама себя голосом провинившейся девочки. – Я неисправима. Поддаюсь своим порывам и затем сама себя за это упрекаю.

Жослин посмотрел на нее угрюмым взглядом. Журналистка, оробев, стала искать защиты у Лоры.

– Я была неправа, дорогая подруга?

– Вовсе нет! Я поддерживаю идею приобретения профессионального опыта. В понедельник мы отправимся за покупками и купим Мари-Нутте недостающую одежду.

Эрмин, помрачнев, подумала, что ей теперь хочется только одного: лечь в постель и погрузиться в глубокий сон. Приближающиеся летние дни уже заранее омрачались разлукой с дорогими ее сердцу людьми. Ее муж, старший сын и теперь еще и одна из дочерей будут находиться далеко от нее. Она забыла о своей тревоге, связанной с Кионой, и о своем намерении поскорее поехать в Роберваль.

«Мне теперь совсем не хочется, чтобы Констан и Катери, эти две очаровательные крошки, выросли поскорее, – подумала она. – К счастью, они еще не скоро станут взрослыми и захотят стать самостоятельными».


Роберваль, вторник, 11 июля 1950 года

Мирей, старающаяся быть полезной, проводила метелкой из больших перьев по инкрустированной мозаикой мебели в гостиной. Это была большая и хорошо освещенная комната. Лора не поленилась воспроизвести обстановку гостиной, бывшей в ее красивом жилище в поселке Валь-Жальбер и уничтоженной пожаром. По обе стороны окон висели великолепные шторы из мебельного ситца, а на камине, облицованном полированным дубом, виднелись восхитительные безделушки. Люстра с хрустальными подвесками, заказанная в городе Шикутими, ничуть не уступала той люстре, которая когда-то обеспечивала освещение во время многочисленных праздничных вечеринок в Валь-Жальбере.

Киона поставила пластинку певицы Ла Болдюк, чтобы доставить удовольствие старой служанке, которая, развеселившись, удаляла пыль, орудуя своим «инструментом» в такт мелодии песни «Северный дикарь». Девушка с усмешкой наблюдала за ней краем глаза.

Однажды северный дикарь,

Гоня коров с кнутом в руках,

Отправился куда-то вдаль,

Шагая в тесных башмаках.

А у реки на берегах

Сидели дети дикаря,

Держала мать двоих в руках,

Суровым взглядом вдаль смотря.

Любила я, и ты любил,

Но расстаешься ты со мной,

Забыла я, и ты забыл,

Про то, как жили мы с тобой.

А у реки на берегах

Сидели дети дикаря,

Держала мать двоих в руках,

Суровым взглядом вдаль смотря.

– Согласись, Мирей, эта твоя песня какая-то странная, – в конце концов сказала Киона. – Голос певицы – тоже.

– Хм, они не более странные, чем все то, что ты слышишь по радио! Лично я высоко ценю только мою любимую Ла Болдюк и нашего Соловья. Все остальные мне не нравятся.

– Даже Феликс Леклерк? Ты ведь слышала песни «Поезд с севера» и «Мои башмаки»?

– Да, он мне нравится, этот мужчина. Ты показывала его фотографию. Это красивый парень.

Мирей покачала головой. Ее прическа представляла собой идеальное каре, которому она не изменяла вот уже несколько лет.

– Думаю, он станет знаменитым, – прошептала Киона. – Имей в виду, что я уверена в этом потому, что у него талант, а не потому, что я заглядывала в его будущее.

Произнеся с улыбкой эти слова, Киона быстрыми шагами пошла в кухню. Она только что насмехалась над самой собой. Как и Лоранс, она мечтала о любви, но, похоже, тоже ошиблась в своем избраннике. Овид Лафлер – объект грез Лоранс – был слишком старым, а Делсен – взбалмошным и не внушающим никому особого уважения. «Скоро Мин будет уже здесь, а вместе с ней – Мадлен, Катери, Констан. Это просто шикарно! – подумала Киона, выходя в сад через наружную застекленную дверь и держа в руках корзину с постиранным бельем, которое предстояло повесить сушиться. Вслед за ней устремился фокстерьер. – А еще Лоранс, папа, не говоря уже о моей драгоценной мачехе. У Нутты есть серьезная причина для того, чтобы остаться в Квебеке: она ведь должна стать журналисткой».

Погода стояла теплая, и яркое солнце бросало свои золотые лучи на неспокойную поверхность озера Сен-Жан. Летом по этому настоящему внутреннему морю с утра и до вечера ходило множество судов – от небольших катеров до огромных элегантных кораблей, предназначенных для состоятельных туристов. Хриплые крики чаек раздавались здесь с рассвета и до наступления сумерек. Эти беспрестанные крики были похожи на нестройную музыку, к которой быстро привыкали и переставали обращать на нее внимание. Воздух был ароматным: в нем чувствовался запах сухих трав и распустившихся цветов. Киона, развесив белье, решила нарвать себе роз. Вдоль ограды росло очень много розовых кустов. Вьющиеся настурции бросались в глаза своими оранжеватыми венчиками. Киона, радуясь этой красоте, запела вполголоса:

В поезде, идущем в Сент-Адель,

Кое-кто сойти вдруг захотел.

Он уже свернул свою постель

И на полку у окошка сел.

Только как сойти, спрошу я вас,

Как такой вдруг замысел возник,

Если скорость – пятьдесят миль в час,

Да и человек тот – проводник?!

В поезде, идущем в Сент-Адель,

Был всего один лишь пассажир.

Он уже свернул свою постель

И глазел через окно на мир.

Это был все тот же проводник,

Некого обслуживать ему.

То-то головой он и поник:

Дальше ему ехать – ни к чему.

Ехал то на север, то на юг,

Поезд там, где жили бедняки.

Чух, чух-чух, чух-чух, чух-чух, чух-чух,

Он у озера мотал круги…

Затем Киона принялась насвистывать эту мелодию. Констан и особенно Катери начинали хихикать, когда она пела им песню «Северный поезд». Катери, самую младшую из своих ближайших родственников, Киона обожала. Ей очень нравились черные глаза, черные волосы и матовая кожа малышки. Тошан заявлял, что позднее эта девочка станет копией Талы, их покойной матери, и они оба видели в этом доброе знамение – подарок Великого Духа.

– Эй, девушка! – раздался чей-то голос.

Киона обернулась и увидела по другую сторону калитки парня атлетического телосложения. Это был Ламбер Лапуант, сын Онезима, их бывшего соседа в поселке Валь-Жальбер.

– Добрый день, – сказала она, подходя к нему. – Вообще-то ты мог бы называть меня по имени, Ламбер. Мы ведь с тобой знакомы.

– Хорошо, я просто не знал, как мне поступить! Меня прислал мой отец. Там возникли большие проблемы!

– Какие?

– Какой-то кретин украл вашего коня… ой, ну то есть твоего коня – Фебуса. Маруа сразу же это заметили. Они, впрочем, держали его на лугу. Я сел на велосипед и приехал сюда, чтобы сообщить тебе новость.

– У меня украли Фебуса? Но кто мог его украсть?

Ламбер Лапуант был на полголовы выше Кионы, но лет им было поровну.

Смущенный ее красотой, юноша почесал свой лоб, мокрый от пота.

– Похоже, что какой-то индеец-недоумок. Моя мама видела, как он вскочил на коня и поехал на нем в сторону «сахарной хижины» Жозефа Маруа.

Киона, злясь и негодуя, закрыла на несколько мгновений глаза. Она оставила своего коня в поселке Валь-Жальбер, потому что так было для него лучше. Вокруг этого полузаброшенного поселка росло много травы, и к тому же там Фебусу составлял компанию старый пони Базиль.

«Я этого не знала! – сердито думала Киона, сжав кулаки. – Индеец? Но ведь там нет индейцев!»

И тут вдруг она задрожала. На пурпурном экране ее закрытых век промелькнуло видение: Делсен сидит верхом на Фебусе, и на его красивых губах играет ироническая улыбка.

«Я рассказывала ему о своем коне прошлой зимой. А еще я сказала ему в начале лета, что оставлю коня на лугу в поселке Валь-Жальбер и буду приезжать туда взглянуть на него два раза в неделю. Он украл его ради того, чтобы я приехала. Да, именно так. Он, должно быть, поджидал меня там и, поскольку я позавчера не приехала, украл его».

Это умозаключение вызвало у нее одновременно и радость, и вполне обоснованное негодование. Делсен был способен на что угодно – и продать Фебуса, и даже избить его.

– Киона! – позвал ее Ламбер. – Ты ужасно побледнела!

Девушка наконец-то открыла свои янтарные глаза, и они засверкали.

– Спасибо, Ламбер. Возвращайся в Валь-Жальбер. Скажи своему отцу, что я очень скоро приеду. Я возьму велосипед Луи.

Четвертью часа позже она уже ехала на велосипеде по дороге, пролегающей вдоль озера, чтобы затем свернуть на другую, ведущую в бывший рабочий поселок. Перед тем как отправиться в путь, она побросала в свой рюкзак кое-какие мелочи – в том числе охотничий нож, который подарил ей Тошан.

– Я вернусь до наступления темноты, – заверила она Мирей.

Однако никому из родственников и близких знакомых не суждено было увидеться с ней ни в этот день, ни вообще в ближайшие дни.

Глава 2

Делсен

Валь-Жальбер, вторник, 11 июля 1950 года, тот же день

Киона прислонила свой велосипед к стене дома семьи Маруа. Она крутила педали с такой интенсивностью, что ее лоб покрылся потом даже несмотря на то, что навстречу ей дул ветер. Андреа Маруа, увидев Киону в окно, тут же вышла из дома.

– Ты приехала, малышка! – воскликнула она. – Ламбер, значит, управился быстро. Зайди, выпей стакан воды.

– Охотно. Да, кстати, добрый день, мадам Андреа!

– Для тебя, к сожалению, этот день не такой уж и добрый. Неприятная история! Твоего красивого коня похитили… А Жозеф опять в дурном расположении духа.

– Пока еще нет смысла сильно переживать, – заявила Киона, пытаясь говорить безмятежным голосом. – Ничего страшного вообще-то не случилось.

Они пошли на кухню. Киона напряженно размышляла по дороге. Пока ей было ясно только одно: она никогда не станет в чем-то обвинять Делсена.

– Я ничего не понимаю, – с растерянным видом вздохнула Андреа.

Она – бывшая учительница, когда-то обучавшая детей из семьи Шарденов – Дельбо – за последние несколько лет сильно располнела. Соблазнительные формы этой старой девы, которой все никак не удавалось выйти замуж, пленили Жозефа Маруа, с трудом переносившего свое положение вдовца. Поженившись, они вдвоем стали вести размеренную жизнь в центре почти опустевшего поселка. Будучи владельцем дома и небольших участков земли, месье Маруа хотел провести остаток жизни в этом поселке. Пережив четыре года назад инсульт, он затем пришел в себя, и к нему вернулись все его отличительные особенности – в том числе и скверный характер.

Сидя сейчас в гостиной и услышав звуки разговора, он крикнул:

– Черт побери, я готов поспорить, что сюда примчалась та маленькая колдунья!

– Да, месье Жозеф, – ответила Киона, заходя в гостиную.

Шторы из бежевой саржи не позволяли солнечному свету проникать в комнату. Жозеф, усевшись поглубже в кожаное кресло, курил трубку.

– А ну-ка, поцелуй меня! – пробурчал он.

– Хорошо! – сказала Киона, целуя его в щеку.

– Ты, я гляжу, веселого нрава! Небось сильно переживаешь по поводу своего животного?

– Вовсе нет, месье Жозеф. Я как раз собиралась все объяснить мадам Андреа. Это было не воровство, а скорее займ. Того парня, который, как видела мадам Лапуант, забрал Фебуса, я знаю. Даже очень хорошо знаю. Точнее говоря, это мой друг. Очень хороший друг.

– Приятель твой, если верить Иветте Лапуант, и выглядит, и ведет себя очень странно, – усмехнулся Жозеф.

Киона глубоко вздохнула, а затем, доброжелательно улыбнувшись, сказала:

– Все индейцы и выглядят, и ведут себя странно, разве не так? Вы не привыкли их видеть, а вот мы на берегу Перибонки встречаем их часто. Не стоит забывать мою бабушку Одину и моих двоюродных братьев и сестер из племени монтанье. Я разрешила Делсену забрать моего коня. Он, конечно, был неправ в том, что вас об этом не предупредил, но он, если хотите, довольно робкий юноша.

Жозеф Маруа согнул свое большое тело пополам, чтобы подняться с кресла. Встав на ноги, он нахмурил кустистые брови и смерил Киону недоверчивым взглядом.

– Перестань врать! Индеец, если он воспитанный и вежливый, всегда поговорит с людьми. Твой приятель мог бы рассказать нам, что к чему, и взять у нас седло и узду. Иветта уже все уши нам прожужжала о том, что этот твой воришка обвязал веревку вокруг шеи коня.

– Он и в самом деле поступил не очень умно, – согласилась девушка. – Я найду его, и мы вернемся вместе. Не беспокойтесь, месье Жозеф.

– В таком случае возвращайся поскорее. У тебя ведь в твоем возрасте есть возможность запросто отправиться туда, куда только захочется. А что говорит по этому поводу мой старый друг Жослин?

– Мой отец и моя мачеха сейчас находятся в Квебеке вместе с Мари-Нуттой и Лоранс. Они хотели устроить сюрприз Эрмин. Она вернулась из Франции и давала концерт в «Капитолии».

– Да, я слышала об этом по радио, – сказала Андреа. – Я без этого радио уже не могу и обойтись. По нему можно послушать красивые песни, классическую музыку, бывают интересные развлекательные передачи… Хотелось бы, чтобы Эрмин приехала к нам в гости вместе со своими детьми.

– Ну конечно, мы так и планируем поступить. Мы приедем все в Маленький рай через два или три дня, – закивала Киона. – А теперь я вынуждена вас покинуть. Ламбер сказал мне, что Делсен отправился к вашей «сахарной хижине», месье Жозеф. Я пойду туда.

– Муки небесные, а ты, я вижу, ведешь себя смело, да еще и при такой жаре! – пробурчал старик. – Ступай, маленькая колдунья, и в твоих интересах снова появиться здесь, причем, самое главное, уже с конем. И желательно до полудня, потому что нам нужно съездить в Шамбор к зубному врачу. Онезим повезет нас на грузовике.

– Если я не вернусь вовремя, не беспокойтесь. Я оставлю вам записку на пороге.

– Что-то мне это все не нравится, Киона, – прошептала Андреа со своим озабоченным выражением лица учительницы младших классов.

– Поверьте, вам не о чем переживать.

Киона поцеловала обоих своих собеседников и вышла из дома. Оттого, что она соврала, ей стало как-то не по себе. Она всегда предпочитала говорить правду и никогда не жульничать, однако за свою, пока еще недолгую, жизнь она уже осознала, что иногда следует скрывать то, чему трудно дать объяснение. Скрывать, по крайней мере, от некоторых людей. Жозеф Маруа принадлежал к числу таких людей, пусть даже ее отношения с ним и были сейчас дружескими. Прозвище «маленькая колдунья» ее отнюдь не раздражало, потому что он произносил его шутливым тоном. Между ними установились довольно хорошие отношения после того, как этот бывший рабочий четыре года назад стал жертвой инсульта. Киона помогла ему встать на ноги, причем как раз в тот период его жизни, когда он пришел в отчаяние из-за потери двух своих сыновей (старший из которых – Симон – был гомосексуалистом). Она тогда при помощи хитроумной лжи сумела утешить старика и ослабить охватившее его чувство стыда.

«Мне жаль, дорогой месье Жозеф, но у меня не было выбора. Если бы я вам сказала, что бегаю за дитятей демонов и что он и в самом деле украл Фебуса, вы бы очень сильно рассердились».

Киона решила не брать с собой велосипед. Она и пешком сможет довольно быстро пройти через кленовые рощи. Такая «экскурсия» ее отнюдь не пугала, потому что она уже привыкла к долгим прогулкам и вообще к любым физическим нагрузкам. Леса и рощи были ее любимой окружающей средой. Шагая среди кустов черники, она собирала почти созревшие ягоды. Это была знаменитая черника региона Лак-Сен-Жан, которая уже скоро полностью созреет, и тогда по всему региону мужчины, женщины и дети станут собирать эти темно-синие ягоды – как на продажу, так и для того, чтобы сделать из них себе варенье на зиму.

– А вдруг я ошиблась? Вдруг Фебуса украл какой-нибудь незнакомец? – еле слышно спросила себя Киона на полпути.

Она в нерешительности остановилась. Три рябчика, которых она потревожила, взмыли в воздух справа от нее и уселись затем на ветви чуть поодаль.

– Я не причиню вам зла! – воскликнула Киона. – Я не охотник.

Рябчики были любимой пернатой дичью для квебекцев. Тошан тоже охотился на них незадолго до наступления зимы. Бабушка Одина готовила восхитительные паштеты, которые можно было хранить в кладовке по несколько месяцев. В ветках над Кионой сновали туда-сюда и чирикали маленькие птички, опьяненные солнцем и доступностью обильной пищи. Кионе показалось, что она чувствует, как вокруг нее шевелятся тысячи живых существ – в своих гнездах, норках, на ветках, на земле среди зарослей… «Лето – это настоящий праздник, – подумала она со сжимающимся сердцем. – Может, как раз пришло наше с Делсеном время?»

Видение, которое появлялось у нее еще в то время, когда она была маленькой девочкой, снова предстало перед ее мысленным взором: любовные игры в чистой воде реки. Встревожившись и почувствовав, что щеки у нее зарделись, она едва не повернула назад и едва не отказалась от своего намерения разыскать этого юношу, который, если сравнивать его с ее близкими родственниками, оставался для нее чужаком. О Мукки и о Луи она знала буквально все. Первый из них унаследовал от Тошана его обаяние, силу и жажду приключений, а второй был флегматичным, вялым и капризным. Однако они оба обладали двумя прекрасными качествами – приветливостью и образованностью. «Им ведь так повезло в жизни! – мысленно сказала сама себе Киона, снова зашагав вперед. – Как можно за что-то осуждать Делсена, если он никогда не знал ни уюта, ни нежности, ни доброты?»

Несмотря на беспрестанные разногласия с Лорой, Киона знала, как сильно ей повезло в том, что ее воспитывали, опекали и лелеяли Эрмин и их отец. Жослин обожал своих двух дочек и доказывал это буквально ежедневно.

– Дорогая Мин, – сказала Киона громким голосом, – завтра ты уже будешь здесь. И это замечательно! Ты мне так нужна!

Едва она произнесла эти слова, как яркие цвета окружающего ее пейзажа потускнели – потускнели так, как будто их закрыли прозрачной сероватой завесой. Киона машинально провела рукой перед своими глазами. Завеса стала более плотной, и Кионе показалось, что все вокруг нее погрузилось в сумерки.

– Что со мной?

По ее коже побежали мурашки. Перепугавшись, она остановилась и присела на землю. Ее охватило странное чувство слабости во всем теле – как будто куда-то улетучилась вся ее энергия. Она попыталась остаться в сидячем положении, потому что была уверена, что если ляжет на землю, то потеряет сознание. Мучившее ее чувство холода усилилось, отчего у нее уже даже застучали зубы.

– Нет, нет… Мама, помоги мне, – простонала она.

Ее веки показались ей ужасно тяжелыми. Она заставила себя не закрывать глаза, но свет вокруг нее все равно исчез. Она теперь лишь слышала раздающиеся вокруг нее звуки: шум ветра в ветвях, щебетание птиц и какой-то тихий хруст.

– Я слепну! – с горечью закричала она.

И тут ей показалось, что ее лица коснулась невидимая рука. Киона снова закричала. В ответ на этот ее отчаянный крик раздалось ржание. Она почувствовала, как по ее телу пробежало что-то вроде электрического разряда, и к ней вернулось зрение, а затем в ее тело снова стала проникать жара этого июльского дня. Широко раскрыв глаза, она увидела, что ее конь скачет галопом вниз по склону. Его золотистая грива развевалась на ветру, а шерсть цвета меда блестела от пота. Морду ему сдавливал обрывок веревки.

– Фебус, не горячись, мой красавец! – крикнула она, вскакивая на ноги.

Животное узнало ее голос и замедлило свой бег. Затем оно вообще остановилось и стало топтаться на месте с бешеным взглядом, готовое в любой момент встать на дыбы.

– Фебус, успокойся, не горячись, – повторила Киона, вкладывая в эти слова все свои способности по части общения с живыми существами на расстоянии.

Она посылала своему коню успокаивающие изображения, иллюстрирующие их взаимную привязанность и дружбу.

– Иди сюда, не бойся ничего, я никогда не делала тебе ничего плохого, разве не так? Все закончилось, иди сюда…

Фебус замер. Он лишь нервно подрагивал. Девушка без каких-либо колебаний подошла к нему и принялась его гладить.

– Эта мерзкая веревка тебя поранила. Мне очень жаль! – сказала Киона, начиная сердиться. – А где тот, кто с тобой это сделал? Я уверена, что ты его с себя сбросил. Он этого заслуживал.

Она прижалась лбом к боку Фебуса, не зная, что теперь делать. Если бы она вернулась в Валь-Жальбер, чтобы снова оставить своего коня на лугу, она уже не смогла бы разыскать Делсена. «Он, я думаю, не сильно пострадал, но наверняка очень разозлился». Предаваясь подобным размышлениям, Киона развязала веревку и обвила ее вокруг шеи животного. Конь фыркнул.

– Мне и в самом деле очень жаль, Фебус, ты мне нужен, – сказала Киона.

Она уже умела очень хорошо ездить верхом. Ей достаточно было ухватиться левой рукой за гриву, и она могла легко вскочить коню на спину. Кожаное седло и узда облегчили бы езду верхом, но она уже научилась скакать галопом и ехать трусцой и без седла.

– Давай поищем того, кто тебя украл, – вздохнула Киона.

Она давно приучила Фебуса подчиняться давлению ее ног на его бока и четко произнесенным командам, однако она также использовала и общение на уровне беззвучного обмена мыслями, к которому этот конь был очень восприимчив[6]. Поэтому она стала без труда управлять его движениями, и двадцатью минутами позже перед ее глазами предстала «сахарная хижина» Жозефа Маруа. Это была постройка из сероватых досок с крышей из листового железа, поддерживаемая во вполне приличном состоянии, поскольку Андреа и Жозеф Маруа продолжали каждый год собирать кленовый сок и изготавливать из него сироп. Онезим Лапуант, один из последних жителей полузаброшенного поселка Валь-Жальбер, приходил им помогать вместе со своей супругой и двумя сыновьями – крепко сложенными парнями.

«Теперь я в этом уверена. Делсен там, спрятался внутри, – мысленно сказала сама себе она. – Я это знаю».

Ее сердце сильно колотилось, а во рту вдруг пересохло. Кровь пульсировала в висках, в ушах гудело.

– Нет, это не повторится! – простонала она.

На этот раз она попыталась совладать со своим недомоганием. У нее возникло болезненное ощущение того, что в дверь ее рассудка стучат, чтобы оставить там сообщение или же видения, которые причинят ей страдания. Она со смиренным видом сомкнула веки. Дыхание стало прерывистым. Перед ее мысленным взором предстала сцена из прошлого, вызвавшая у нее ошеломление. Жозеф Маруа, еще темноволосый и крепкий, размахивал топором и что-то кричал, стоя в нескольких шагах от молодого человека удивительно привлекательной внешности. То был Тошан. Его кожа казалась золотистой от падающих на нее лучей зимнего солнца, черные волосы доходили до плеч, на устах играла ироническая улыбка, а взгляд был безмятежным. Рядом с Тошаном стояла Эрмин – красивая девушка-подросток с блестящими светлыми волосами. Вид у нее был испуганный, а лицо побледнело.

Слыша лишь приглушенное эхо слов, которые произносили эти персонажи, Киона сразу же поняла, в какое время произошел инцидент и при каких обстоятельствах. Все свершилось тогда очень быстро.

«Мин часто рассказывала мне эту историю по вечерам, – вспомнила она. – Эдмон Маруа заблудился, когда его родственники занимались получением сиропа из кленового сока. Тошан привел мальчика обратно, но Жозеф подумал, что Тошан замышляет что-то недоброе, потому что он был метисом и был одет в замшевую куртку с бахромой. Мин снова увидела своего конькобежца – того, о ком она частенько вспоминала после случайной встречи на катке в поселке. Сколько раз она мне говорила, что ее сердце тогда ёкнуло и бешено заколотилось и что он ей показался в тот день удивительно красивым. Тот самый парень, к которому Жозеф Маруа отнесся так недружелюбно!.. Почему я вдруг увидела эту сцену?»

Встревожившись, она подняла лицо к чистому голубому небу. Эдмон был теперь священником в приходе Ла-Доре, находящемся неподалеку от Сен-Фелисьена. Он приезжал иногда в Роберваль, чтобы повидаться с Лорой и Жослином. В своей черной сутане он казался долговязым. Его светло-пепельные волосы, унаследованные от матери, были очень коротко подстрижены.

От какого бдительного усопшего она получила это послание? Кионе показалось, что она знает, от какого. Она знала, что в этот день рядом с ней находились Симон и Бетти.

– Я знаю! Думаю, что знаю! – воскликнула Киона громким голосом. – Делсен? Делсен, выходи оттуда!

Киона больше не боялась. Она только что убедила себя кое в чем. Ее предупреждали, что не нужно судить о людях лишь по их внешности. Тошана, как и Делсена, часто унижали и отвергали из-за того, что он метис. Тем не менее он и Мин образовали прочную семейную пару, связанную возвышенной любовью.

Успокоившись, она освободила своего коня от веревки. Фебус станет пастись между деревьями, и далеко он не уйдет. Киона пошла прямо к хижине, дверь которой была приоткрыта, однако ей пришлось остановиться, когда она увидела, как Делсен, толкнув створку двери, вышел на порог.

– Привет, – сказал он с насмешливой улыбкой.

Несмотря на эту его улыбку, Киона увидела в его глазах, что он рад ее видеть. А еще он был сейчас настолько красивым, что от одного только взгляда на него у нее перехватило дыхание. Киона еще никогда не видела его таким: по пояс голым и с растрепанными черными волосами. Его брови тоже были черными и напоминали крылья птицы. Раньше подростки всегда встречались только зимой, и Делсен был одет в старые кожаные шубы, а волосы его были прикрыты шапкой. Тогда он напоминал ей полубога из племени монтанье: надменные черты лица, золотистая смуглая кожа, большие и темные – как у олененка – глаза, полные губы идеальной формы, вызывающие желание предаться опьяняющим поцелуям.

– Добрый день, – робко пробормотала Киона. – Что ты здесь делаешь? Почему ты украл моего коня – именно моего?

Она стала бы говорить что угодно, лишь бы побороть огромное влечение к этому юноше – влечение, от которого ее душу охватывала тоска, а в теле возникал странный жар.

– Мне нужны деньги, – ответил Делсен. – Я хотел его кому-нибудь продать. И даже нашел покупателя. Но конь сбросил меня на землю и ускакал прочь.

– Я принесла тебе денег.

Это ее заявление его ошеломило. Он достал из кармана штанов пачку табака и скрутил себе папиросу.

– Ты, видимо, будешь хорошей женой, – усмехнулся он, посмотрев на нее каким-то двусмысленным взглядом.

Киона на всякий случай отступила немного назад. Оказавшись жертвой развратных устремлений одного из монахов, который был недостоин называться монахом, Делсен стал взрослым довольно рано. Сейчас он представлял собой мужчину девятнадцати лет, которого одолевали настойчивые желания и который не отличался ни высокой моралью, ни нравственностью.

– Ты меня плохо знаешь, – вздохнула она.

– Да нет, я тебя знаю хорошо. На берегах озера Сен-Жан тебя все хорошо знают. Дочь Талы-волчицы. Девушка, которая перелетает из одного места в другое и способна предвидеть будущее.

– Пиекоиагами. Тебе следовало бы сказать «Пиекоиагами». На языке нашего народа это озеро называется Пиекоиагами.

– Нашего народа?! Ты живешь в резервации Пуэнт-Блё с тех самых пор, как ее создали?[7] Представитель правительства советует нашему народу изготавливать украшения и продавать их туристам. Я приведу к тебе туристов.

– Маштеуиатш. Это место называлось на протяжении многих столетий Маштеуиатш, и племя монтанье живет там испокон веку.

– Хорошенькое дело! Живет, но теперь уже совсем в других условиях. Детей в возрасте пяти лет стали отнимать от родителей, чтобы приучить их презирать своих предков и свои обычаи. К нам относятся как к полезным животным.

Неистовая ненависть, от которой задрожал голос Делсена, отозвалась болезненным эхом в сердце Кионы. Неужели этот парень был лишь средоточием насилия, злобы, горечи?

– Послушай, давай лучше поговорим о том, что тебе нужно, – сказала Киона. – Поскольку я заподозрила, что ты украл Фебуса для того, чтобы его продать, я взяла с собой все свои сбережения. Мой отец дает мне деньги на каждый праздник. Моя сестра – тоже. Я постепенно накопила довольно приличную сумму… Делсен, если ты будешь продолжать вести себя подобным образом, ты угодишь в тюрьму. Ты мог бы жить так, как жили наши предки. Мой двоюродный брат Шоган, прежде чем заболел полиомиелитом и умер, умудрялся жить в лесу вместе со своей семьей. Когда-то мы жили за счет охоты, рыбной ловли и собирательства и могли свободно перемещаться по огромной территории.

– Да, нескольким семьям удалось спрятаться в горах. Однако лично мне совсем не хочется ночевать в хижине и быть дикарем. И перестань считать себя одной из нас: твой отец – бледнолицый.

– Я знаю, я не чистокровная! – сердито пробурчала Киона. – Ты заявил мне это прямо в лицо три года назад, на берегу Перибонки.

Делсен, сделав несколько шагов вперед и встав прямо перед Кионой – так близко, что она почувствовала его теплое дыхание, – посмотрел на нее каким-то странным, почти ласковым взглядом.

– Получается, я тебя оскорбил? Обманщица, я не говорил таких слов.

– Ты был рассержен.

– Я тогда, наверное, выпил слишком много. А что я еще сделал тебе плохого?

Он с насмешливым видом заухмылялся и, обхватив ее руками, притянул к себе.

– Прошлой зимой в лесу я, наверное, был невежлив, да?

– Да нет, очень даже вежлив. Отпусти меня, пожалуйста.

Киона попыталась его оттолкнуть. Ее пугало возникшее у нее приятное головокружение и желание быть обласканной и расцелованной.

– Нет, ты угодила в пасть к волку, и я собираюсь тебя сожрать.

Он сжал ее еще сильнее и зарычал, как пес, а затем стал покусывать кожу на ее шее прямо под ухом.

– Умоляю тебя, Делсен, мне нужно вернуть коня в Валь-Жальбер. Люди, которые берегли его, будут беспокоиться. Они знают, что я пришла к тебе сюда.

Делсен, не обращая внимания на ее слова, закрыл ей рот страстным поцелуем, не пытаясь, однако, преодолеть барьер ее сжатых зубов. Затем ей удалось отстраниться от него.

– Делсен, послушай меня. Мне хотелось бы, чтобы мы вдвоем с тобой пошли к реке Уиатшуан. Это недалеко отсюда. У тебя нет желания искупаться… э-э… искупаться вдвоем?

Делсен вдруг помрачнел и выбросил едва начатую папиросу.

– Ты боишься, что я грязный? – резко сказал он. – В такое время года я почти все время плаваю в озере. Так что не бойся.

Киона, усмехнувшись, пожала плечами. Поняв, к чему клонит Делсен, она покачала головой.

– Что ты себе воображаешь, Делсен? Я не собираюсь с тобой ничем таким заниматься до тех пор, пока не выйду за тебя замуж.

– Замуж? Ты выйдешь за меня замуж? – усмехнулся в свою очередь Делсен.

– Возможно…

Делсен уселся на пень и расхохотался.

Этот смех придал ему ребяческий вид, сделал его неотразимым. Киона, почувствовав волнение, присела рядом с ним.

– Ты должен все знать, – сказала она. – У меня было видение, когда я встретила тебя в интернате. В этом видении мы были одни и занимались любовью в реке при ярком солнечном свете. На нас не было никакой одежды.

Почувствовав, что у нее от этих слов зарделись щеки, Киона на несколько мгновений замолчала. Делсен все еще ухмылялся.

– Да послушай же ты меня! – снова заговорила Киона. – В этом видении было так много любви и так много счастья! Оно появлялось перед моим взором снова и снова. У меня мало-помалу появилась уверенность, что ты станешь моим мужем – мужем, от которого я рожу детей. Каждый раз, когда я тебя встречала, я чувствовала в себе эту любовь. Я не могу тебя потерять и…

– Погоди-ка, – перебил ее Делсен, становясь серьезным.

Он стал разглядывать ее недоверчиво и растерянно. Был ли он дитятей демонов, как утверждала старая Одина, или не был, в этот момент он вдруг стал здравомыслящим и рассудительным.

– Киона, ты говоришь как юная и несмышленая девчонка. Ты увлеклась мной потому, что у тебя было какое-то видение?

– Да. Моя мама верила, что в снах и грезах можно увидеть свое будущее. Тошан в это тоже верит.

– Тошан? Твой сводный брат? Метис!

– Да. Тот самый Тошан, чью породистую собаку ты украл. Он очень ее любил.

Делсен сделал небрежный жест. Он судил о животных исключительно по той сумме денег, которую мог за них получить.

– Обворовывать богатеньких – в этом нет ничего зазорного. Я никогда не воровал у своих, – соврал он.

Затем он снова посмотрел на Киону недоверчивым взглядом. Девушка обладала такой редкой красотой, что она взяла его за душу. Пряди рыжевато-золотистых волос поблескивали вокруг ее высокого лба. Делсен опустил взгляд на ее белую хлопковую кофту, под которой угадывалась небольшая девичья грудь.

– Ты, похоже, чокнутая, – заявил он. – Но это меня не смущает. Ты мне очень нравишься.

Киона вскочила на ноги, чтобы не позволить Делсену себя обнять. Встав чуть поодаль от него, она, тяжело задышав, сказала:

– Пойдем! Мы отведем Фебуса на луг. Тебе нужно будет пообщаться с Андреа и Жозефом Маруа. А затем мы отправимся к реке. У тебя есть рубашка? Такой твой вид неуместен.

Как ни странно, Делсен уступил ей. Он, усмехаясь, прошмыгнул в хижину и затем вышел из нее одетым в заношенную голубую рубашку. Его серые полотняные штаны выглядели не лучше.

– Мне хочется есть, – пробурчал он. – Я думал, что найду какой-нибудь еды в шкафу их лачуги, но там ничего не оказалось.

Киона, торжествующе улыбнувшись, показала на свой рюкзак.

– Я так и знала! У меня тут есть чем тебя накормить. Пошли!

Она поймала своего коня и снова обвязала веревку вокруг его шеи. Идя рядом друг с другом и ведя на веревке коня, они направились по тропинке, ведущей в Валь-Жальбер.

– Тут сейчас очень красиво! Все зеленое и золотое! – воскликнула вскоре Киона. – Этот день предназначен для счастья, тебе так не кажется? Делсен, если бы именно сегодня, а не в какой-то другой день, ты почувствовал себя счастливым и хохотал от счастья!

Делсен слопал бутерброд с ветчиной и печенье с орехами. Почувствовав жажду, он выпил лимонада из дорожной фляги, которую тоже принесла Киона.

– Почему бы и нет? – ответил он. – Ты меня накормила, ты собираешься дать мне денег – значит, я вполне могу доставить тебе удовольствие.

Произнеся провокационным тоном эти слова, Делсен взял Киону за руку и легонько ее сжал – в знак того, что капитулирует. Кионе показалось, что она погружается в море блаженства. А еще ей стало казаться, что она одета в полупрозрачные ткани и восточные шелка и что она словно невеста из «Песни песней» – этой длинной поэмы, случайно прочитанной как-то вечером. Красота и чувственность стихов поразили ее настолько, что она позже выучила наизусть несколько отрывков из нее.

Голос возлюбленного моего!

Вот, он идет,

Скачет по горам,

Прыгает по холмам.

Друг мой похож на серну

Или на молодого оленя.

Вот, он стоит у нас за стеною,

Заглядывает в окно,

Мелькает сквозь решетку.

Возлюбленный мой начал говорить мне:

Встань, возлюбленная моя, прекрасная моя, выйди!

Вот, зима уже прошла…

Несмотря на свой незаурядный интеллект и все услышанные ею предупреждения, Киона отдавалась своей мечте. Ей казалось, что вместе со своим возлюбленным она идет к алтарю, которым для нее будут теплые камни и прохладная вода, по центральному проходу гигантской церкви. Ее свод был лазурным (лазурь эта была чистой, как сапфир), деревья вокруг казались похожими на мраморные колонны, а пение птиц звучало как свадебный марш.

Делсен хранил молчание, но его пальцы ласкали пальцы Кионы. Как и многие люди до него, он попал под действие ее удивительных чар.

Эти чары развеялись, когда Киона и Делсен приблизились к полузаброшенному поселку Валь-Жальбер. В теплом воздухе послышался шум мотора, раздались какие-то голоса. Вернувшись с небес на землю, Киона замедлила шаг.

«Это, должно быть, Онезим завел свой грузовичок. Жозеф и Андреа вот-вот уедут. Поэтому лучше немножко подождать», – подумала Киона.

Она повернулась к своему спутнику и заставила его остановиться. Он покорно посмотрел на нее.

– Эти люди, мои знакомые, сейчас уедут. Давай немного подождем здесь. Я оставлю им записку.

Киона стояла совсем близко к Делсену. Она дрожала от нервного возбуждения и странного нетерпения. Недолго думая, она обвила руками шею Делсена и прикоснулась своими губами к его губам. Он страстно обнял ее, и его руки стали гладить ее выгнутую спину и узкие бедра. На этот раз их поцелуй был смелым. В Делсена он вселил надежду на еще большую телесную близость с этой девушкой, а Кионе позволил испытать новые для нее сладострастные ощущения, от которых она едва не потеряла голову.

Однако Киона вскоре высвободилась и взглянула на Делсена растерянным взглядом.

– Нет, не сейчас, – пробормотала она. – Нет, я не могу.

– Но к реке мы все равно пойдем, да?

– Да, конечно. Смотри, ты видишь вон там развалины? Это был большой дом, один из самых красивых в поселке Валь-Жальбер. Я жила там после того, как мой отец забрал меня из школы-интерната. Мне нравилось там жить. Для пони и коня имелась небольшая конюшня в глубине сада, возле вольера для собак. Во время войны мы учились в настоящем классе, а учительницей была женщина, до сих пор живущая в поселке. Она вышла замуж за вдовца – Жозефа Маруа. Мне в жизни, можно сказать, повезло.

– Да, так можно сказать. В сущности, ты не виновата в том, что тебе повезло. Мне ведь тоже когда-нибудь повезет. Я нашел работу на берегу озера Онтарио, но билет на поезд стоит очень дорого. Если приеду на стройку вовремя, я хорошо заработаю этим летом. Тогда я куплю машину и уеду в Калифорнию.

Киона с удивлением и недоверием уставилась на Делсена.

– Почему так далеко?

– Я стану киноактером в Голливуде. Такую идею мне подсказала одна американка прошлым летом на пляже в Пуэнт-Блё. Она увидела меня, когда я выходил из воды, и подошла со мной поговорить. «Вам следовало бы сниматься в кино, месье!» – сказала она. Да, именно так и сказала. Там они снимают много вестернов, и, как тебе и самой известно, им для таких фильмов нужны индейцы. Физиономия у меня симпатичная, и это может помочь получить роль!

Киона отошла от Делсена на несколько метров, чувствуя, как сжимается ее сердце. Ей так сильно захотелось плакать, что к горлу подступил ком. Это произошло не оттого, что Делсен, оказывается, мечтал уехать на другой конец континента, что означало бы для нее расставание с ним навсегда, а оттого, что перед ее мысленным взором уже в который раз предстала все та же ужасная картина: Делсен, распростершийся на темной земле с окровавленной головой. Кроме этого ужасного события, Киона предчувствовала, что он никогда не поедет в Калифорнию и никогда не станет актером – даже самым второстепенным.

«Его ждет несчастье, его ждет смерть. О Господи, помоги мне! Я должна его спасти. Пресвятая Дева Мария, Иисус, Бог-Отец, Маниту, Верховный Дух, не допустите, чтобы он погиб!» – мысленно взмолилась она. Еще с детства она обращалась в своих молитвах одновременно к различным божественным сущностям – и к тем, которым поклонялись бледнолицые, и к тем, которым поклонялись индейцы. Однако она – приходя от этого в отчаяние – уже имела возможность убедиться, что у каждого человека есть заранее предопределенная судьба и что она не может противостоять такому порядку вещей, поскольку он, возможно, определялся какими-то законами, действующими во всей вселенной.

– Киона, что с тобой? – удивленно спросил Делсен. – Ты плачешь? Ты любишь меня так сильно? Тебе грустно оттого, что я собираюсь уехать из Канады? Я возьму тебя с собой, красавица моя.

– Не называй меня так, – запротестовала Киона, бросая на Делсена сердитый взгляд. Ее глаза все еще были наполнены слезами.

Она уже чуть было не крикнула ему, что он никогда не пересечет границу Канады, но он вдруг закрыл ей рот поцелуем.

– А ты забавная девчонка, – заявил он после.

– Мне хотелось бы быть нормальной, но, как я ни пыталась стать такой, у меня ничего не получалось.

Делсен больше не слушал: он вдыхал ее запах и слегка сжимал пальцами ее грудь, снова целуя ее в губы. Она перестала сопротивляться, стала покорной и закрыла глаза. Ее сердце колотилось, кровь пульсировала в венах. И тут вдруг конь пронзительно заржал. На его ржание отозвался старый пони Базиль, который пасся на лугу.

– Пойдем, – сказала Киона, с трудом переводя дыхание. – Маруа уже уехали. Я должна заняться Фебусом. А затем мы пойдем к реке. Ты можешь, если захочешь, взять мой велосипед. Он принадлежит моему сводному брату, но тот им не пользуется.

– У меня нет желания подходить к домам. Там есть женщина, которая орала: «Вор! Вор!». Я не хочу, чтобы она меня увидела.

– Это Иветта Лапуант, соседка. Она все рассказала Маруа. Будет лучше, если мы с ней поговорим. Я сказала Маруа, что разрешила тебе взять моего коня. Надо бы сказать то же самое и ей – так, чтобы она в это поверила. Никому не нужно знать правду. Делсен, положись на меня. Со мной тебе бояться нечего.

Она протянула ему руку. Делсен грубовато ухватился за нее и бросил в сторону поселка недружелюбный взгляд.

– Успокойся, – вздохнула Киона. – Эти люди не злые. И вообще-то они были правы, не так ли? Ты ведь украл Фебуса. А я – дура набитая. Когда я узнала о том, что ты украл моего коня, я подумала, что ты просто не придумал никакого другого способа для того, чтобы заставить меня явиться сюда, в лес.

– А может, это и правда! – пробурчал Делсен, все сильнее и сильнее нервничая.

– Это местечко тихое, – сказала Киона, чтобы успокоить Делсена. – Им правит королева, сделанная из серебра и хрусталя. У нее самый сильный голос во всей стране. Ты его слышишь? Ты слышишь водопад Уиатшуан?

– Ты и в самом деле чокнутая, – заявил Делсен. – Это ведь всего лишь вода. Большой водопад.

Но Киона улыбнулась ему той очаровательной и нежной улыбкой, которая всегда действовала на людей успокаивающе. И Делсен пошел за ней. Она показала ему школу для девочек – величественное строение с треугольным фронтоном, остроконечной колоколенкой и красивым фасадом, в котором виднелись высокие окна. Древесина здания уже потемнела, плитки кое-где отвалились, но в целом строение все еще выглядело внушительно.

– Мою сестру Мин оставили на этом крыльце. Монахини, которые руководили этой школой, вырастили ее и научили петь.

– Я знаю, ты рассказывала мне об этом прошлой зимой.

– Прошлой зимой? – удивилась Киона. – Я тебе ничего такого тогда не рассказывала, тем более что ты пробыл рядом со мной не более часа. Тогда я всего лишь сдуру рассказала про своего коня и про то, что он будет летом здесь, в поселке Валь-Жальбер. У меня хорошая память. Я ничего не рассказывала об Эрмин и ее детстве.

– Значит, это был Лафлер…

– Кто? Лафлер? Овид Лафлер, школьный учитель? Ты с ним знаком? – удивленно воскликнула Киона.

– Да, он открыл рядом с резервацией вечернюю школу в обычном доме. Я научился там читать, а вот писать – еще нет. Как-то раз он прочел нам статью, которую написал сам. Статью о школах-интернатах для детей индейцев. В конце он упомянул твое имя: «Киона, которой повезло вырваться из этого ада и которая училась очень хорошо…» Было написано красиво. С тех пор о твоей семье очень часто говорят.

– Лафлер – хороший человек! Даже если…

– Даже если что?

– Нет-нет, ничего. Пойдем. В любом случае, я рада тому, что ты умеешь читать и что часто встречаешь Овида Лафлера.

Киона сделала для себя некоторые выводы. Она еще прошлой зимой заметила изменения в Делсене. Он все еще был заносчивым и злобным, однако в его поступках и жестах чувствовалось уже меньше издевки и грубости. И Киона уверовала в то, что если она будет любить Делсена всей душой, то спасет его от угрожающих ему опасностей.

Подойдя к дому Маруа, Делсен осмотрел велосипед, и тот показался ему очень даже неплохим: его можно было весьма выгодно продать. Киона потащила Делсена на луг позади дома. Она отпустила там Фебуса, и этот красивый конь поскакал крупной рысью к своему другу пони.

– Они почти неразлучны, – сказала Киона. – Вот увидишь, они сейчас спрячутся от солнца под яблоней и пробудут там до наступления сумерек. Лошади чаще всего пасутся вечером или утром.

Услышав, что ее кто-то зовет, Киона замолчала. Их, как выяснилось, заметила Иветта Лапуант, развешивавшая на своем дворе какие-то тряпки.

– Ты вернула себе коня, девушка? – крикнула Иветта. – Ого, да ты пришла сюда с тем парнем, который его украл?

– Добрый день, Иветта. Познакомься, это Делсен. Произошло недоразумение. Я разрешила ему забрать Фебуса, но он такой робкий, что не осмелился заговорить ни с кем из местных.

Супруга Онезима Лапуанта, давно уже известная своими любовными похождениями, до сих пор наставляла рога мужу. Ей было уже хорошо за сорок, волосы ее были накручены на бигуди, а торс обтягивала узкая кофта грязновато-желтого цвета. Вряд ли кто-то мог бы счесть ее соблазнительной. Но ей, похоже, весьма понравился Делсен.

– Он твой boyfriend[8], Киона? – сказала она тихим голосом, подходя к девушке. – Ты уже, черт возьми, взрослая, а в этом есть свои плюсы.

– Boyfriend! – с усмешкой повторила девушка. – Вы, получается, уже умеете говорить по-английски, Иветта?

– А что тут удивительного? Я, между прочим, хожу в кино. В американских фильмах часто используют это слово, – пробурчала Иветта.

Не желая злить женщину, Киона, захихикав, подтвердила подозрения Иветты:

– Да, вы угадали, это мой boyfriend!

– Ну да, нет смысла робеть, когда обладаешь такой симпатичной мордашкой, как у тебя!.. Ты как, парень, насчет того, чтобы выпить свежего пива?

– При такой жаре – не откажусь, – ответил Делсен своим чарующим голосом.

– Это очень любезно с твоей стороны, Иветта, но у нас совсем нет времени, – сухо сказала Киона. – Нам необходимо быстро вернуться в Роберваль. Так что в следующий раз…

– Да подожди ты пару минут, у меня есть новости. Сегодня рано утром, представь себе, пришло письмо от Шарлотты. Эта мадам возвращается в Канаду вместе со своим немцем и двумя маленькими детьми! Она, похоже, ничуть не изменилась, поскольку просит меня открыть ее дом, проветрить его и немножко прибрать. Как будто я обязана это делать!

Новость возымела свой эффект. Киона очень любила Шарлотту – красивую шатенку с карими глазами, сестру Онезима. Шарлотта три года назад уехала в Германию и жила там с Людвигом, которому она родила дочку Адель и сына Томаса. На Киону нахлынули воспоминания. Перед ее мысленным взором предстал поселок Валь-Жальбер, засыпанный снегом в середине зимы. «Людвиг сбежал из лагеря военнопленных. Он спрятался в одном из заброшенных домов, стоящих напротив целлюлозной фабрики. Я тайно приносила ему еду, и Шарлотта это заметила. После того они стали встречаться, и я поняла, что они полюбят друг друга…»

– Они возвращаются сюда навсегда? – спросила Киона.

– Понятия не имею. Они приедут в субботу на поезде. У них наверняка водятся деньжата, раз они способны оплатить такое путешествие.

– Ну конечно! Странно, что Шарлотта не сообщила о своем приезде Эрмин. Впрочем, нам, возможно, сегодня утром пришло от нее письмо – так же, как и вам. Я ведь ушла еще до того, как пришел почтальон.

– Лично у меня приезд моей золовки восторга не вызывает! Но я буду рада увидеть ее малышей… Ну так что, выпьете вкусного пива?

– Нет, у нас есть лимонад. До свидания, Иветта.

– Ну что же, до свидания, Киона. До свидания, молодой человек. В следующий раз, когда придете за конем, загляните к нам.

– Ну конечно, заглянет, – ответила за Делсена Киона. – Пока, Иветта. Передай привет Онезиму. Увидимся, когда Шарлотта будет здесь.

С этими словами Киона увела Делсена прочь, по-свойски и ласково взяв его под руку. Десятью минутами позднее, пройдя перед Маленьким раем, все еще являющимся собственностью Шарлотты, Киона и Делсен оказались на берегу реки Уиатшуан.


Городишко Монпон, департамент Дордонь, Франция, тот же день

По берегу реки Иль, в спокойных водах которой отражалась листва дубов и тополей, шел какой-то мужчина. Трава под его ногами была высокой и иссушенной солнцем.

– В марте исполнилось уже семь лет, – сказал мужчина тихим голосом, бросая сигарету наземь и растаптывая ее каблуком.

Тошан Клеман Дельбо был непреклонен в своем решении совершить это паломничество в Монпон – тихий городишко, находящийся в историческом регионе, который у французов принято называть «Перигор». У него остались об этом местечке довольно грустные воспоминания, которые ему было нелегко воскресить в памяти, поскольку теперь – при такой жаре и таком ярком свете – волею лукавой природы все вокруг выглядело совсем по-другому. «И зачем мне, собственно говоря, нужно было возвращаться сюда? – мысленно спросил он сам себя. – Война ведь уже закончилась, и весь мир пытается залечить свои раны».

В свои сорок лет и один год этот сын Талы-волчицы был все еще очень видным и соблазнительным для женщин мужчиной. Ирландская кровь его отца – золотоискателя Анри Дельбо – поспособствовала тому, что Тошан отличался внешне от чистокровных индейцев монтанье. Фигура у него была более стройной, чем у них, нос – более прямым, а кожа – менее темной. Во время войны, когда он стал участником движения Сопротивления во Франции, его частенько принимали за выходца из Страны Басков или какой-нибудь другой области Испании.

На колокольне церкви Успения Богородицы два раза глухо ударил колокол, и эти звуки, казалось, застыли в воздухе. Было тихо – ни ветерка. Затем на реку, весело хлопая крыльями, сели утки. Тошан посмотрел на них меланхоличным взглядом. Он очень сожалел о том, что сейчас рядом с ним нет Эрмин. Поскольку у нее уже были заключены новые контракты, она захотела вернуться в Квебек как можно скорее, и телеграмма, полученная от директора «Капитолия», ускорила ее отъезд.

«Ну, ты в любом случае не горела желанием снова увидеть этот город, не так ли, моя дорогая Мин?» – сказал он приглушенным голосом.

Он иногда разговаривал с ней подобным образом, когда они находились далеко друг от друга. Посмеиваясь над самим собой, он продолжал идти, глядя на поблескивающую на солнце воду.

Хотя прошло уже немало лет, Эрмин не забыла о той связи, которая была у ее мужа с Симоной – еврейкой, которая, как и все евреи в те тревожные времена, подверглась преследованиям. У нее был маленький сын – Натан. Их обоих убил немецкий патруль – убил недалеко отсюда, прямо на лугу напротив семейного пансиона, в котором они все трое жили. «Симона, бедная Симона!» – подумал Тошан.

Как раз в тот момент, когда он вспомнил свою любовницу, ему вдруг показалось, что у него началась галлюцинация: на берегу реки Иль возник женский силуэт, до этого скрытый за оградой из кустов боярышника. Черноволосая, в платье из цветастой набивной ткани и черной куртке, она очень напомнила ему Симону своим профилем и вообще всей своей внешностью.

«Но этого не может быть!» – ужаснулся он.

Он провел дрожащей рукой по лбу. Неужели и у него имеется такой же дар, как у его сводной сестры Кионы, которая, если верить ей, разговаривает с призраками усопших?

«Это просто смешно», – сказал он вполголоса.

Он приготовился пойти прочь, чтобы не сталкиваться с этой странной незнакомкой. Она находилась метрах в трех от того места, где погибли Симона с сыном, а его самого ранили вражеские пули. «Я вернусь сюда завтра рано утром, – мысленно пообещал он себе. – В такое время тут никого не будет. Мне нужно побыть здесь одному».

Молитвы, которые он намеревался прочесть, стоя на коленях на земле, могут и подождать. Тошан приехал в этот городок на поезде около одиннадцати и позавтракал в ресторанчике на самой оживленной улице. Этот ресторанчик находился напротив отеля, в котором он забронировал себе номер. Когда Тошан путешествовал без своей знаменитой супруги, он довольствовался лишь минимальным комфортом и старался тратить поменьше денег.

Чувствуя себя неловко и сильно волнуясь, он бросил последний взгляд на женщину, невольно нарушившую его планы. Она повернулась к нему лицом и поприветствовала его легким кивком. Это было лишь машинальное проявление вежливости, потому что они находились на довольно большом расстоянии друг от друга. Тем не менее Тошан встревожился еще больше. «Как же она похожа на Симону!» – констатировал он, замерев на месте.

Он уставился на нее таким пристальным взглядом, что она, смутившись, попятилась, а затем стала подниматься по пологому склону, заросшему травой. Почувствовав себя неловко из-за того, что вызвал у нее беспокойство и даже тревогу, он решил ее позвать.

– Мадам! – крикнул он. – Мадам, извините меня! Я ухожу. Вы можете остаться здесь, на берегу.

Она остановилась, и он заметил, что она слегка дрожит всем телом – так, как будто сильно испугалась. К его большому удивлению, она ответила ему:

– Мадемуазель, а не мадам…

– Извините меня, я не хотел вам докучать, – сказал Тошан. – Мне показалось, что я узнал вас… Но я ошибся. Я ухожу.

Теперь она была ярко освещена солнцем, и он смог получше рассмотреть ее. Она была моложе Симоны и стройнее.

– Это было бы любезно с вашей стороны, месье, благодарю вас.

Тошану показалось, что он заметил в ее темных глазах с длинными изогнутыми ресницами какую-то непонятную панику. Он уже собирался повернуться и уйти, когда она вдруг тихо застонала и зашаталась.

– Мадемуазель! Вы плохо себя чувствуете? Это из-за меня?

– Нет, нет, уходите, это у меня пройдет. Сейчас так жарко!

Она посмотрела беспомощным взглядом на затененный участок, простиравшийся под большими деревьями выше по течению реки.

– Послушайте, – сказал Тошан, – я могу отвести вас туда, если вы страдаете от жары. Вам нечего бояться, я безобидный отец семейства. Позвольте представиться: Тошан Дельбо. Я приехал из Квебека.

Женщина молча кивнула. Ее лицо было мертвенно-бледным.

– Месье, у меня кружится голова, – сказала она. – Мне хотелось бы вернуться на берег реки.

Тошан осторожно взял ее за руку. Когда они благополучно дошли до берега, он снял с себя куртку и расстелил ее на траве.

– Присядьте и отдышитесь. Вам бы сейчас выпить мелиссовой воды с сахаром, – вздохнул он.

– У меня есть все необходимое в моей сумочке, я медсестра. Не переживайте слишком сильно. Я знаю, что со мной такое.

– Медсестра! – растерянно повторил он. – Вот уж действительно…

Судьба сыграла с ним шутку. Приехав в Монпон почтить память двух жертв нацистского безумия, он встретил в том месте, где они погибли, двойника Симоны, и эта особа, как и Симона, была медсестрой.

– Почему вы сказали «вот уж действительно»? – удивилась женщина.

Она открыла свою сумочку из красивой красной кожи и достала из нее какой-то флакон. Побрызгав прозрачной жидкостью с анисовым запахом на носовой платок, она протерла им лоб и виски, а затем прижала его к своему носу.

Тошан, оставшись стоять на ногах, медлил с ответом. Он закурил американскую сигарету и засомневался, стоит ли предложить такую же сигарету женщине. Однако пару мгновений спустя она достала из сумочки свою собственную пачку сигарет и тоже закурила.

– Вы так и не дали никакого объяснения этому своему «вот уж действительно»! – сказала она уже гораздо более самоуверенным тоном.

– А тут особенно-то и нечего объяснять. Меня просто мучают очень болезненные воспоминания, от которых я не могу избавиться. Мне не хочется омрачать ими этот великолепный летний день. Нужно уметь забывать.

Женщина подняла голову и посмотрела на Тошана с заинтригованным видом.

– Мне это понятно, однако некоторые воспоминания никогда не стираются из памяти. Лагеря смерти… Пять лет назад я находилась в Дахау, а до этого – в Аушвице. Меня зовут Эстер Штернберг. С такой фамилией мне не нужно вам много объяснять.

Смутившемуся Тошану не оставалось ничего другого, кроме как сесть рядом с ней. Он снова посмотрел на нее пристальным взглядом.

– Штернберг? – переспросил он очень тихо. – Вот уж действительно…

Эта еврейская фамилия была широко распространенной. Тем не менее совпадение ошеломило его.

– Еще одно «вот уж действительно», – покачала головой Эстер Штернберг.

– Понимаете, мадемуазель, я был знаком с одной женщиной-еврейкой. Ее звали Симона Штернберг, она была медсестрой. Это долгая история. Во время войны она лечила меня, когда я был сильно ранен. Точнее говоря, она в буквальном смысле слова спасла мне жизнь: и благодаря тому, что ухаживала за мной, и благодаря тому, что спрятала меня в мансарде своих друзей, у которых также укрывалась со своим маленьким сынишкой Натаном.

Тошан, разговаривая сейчас с Эстер, смотрел не на нее, а куда-то в пространство. Почувствовав, что к горлу у него подступил ком, он замолчал.

– Боже мой! – простонала Эстер. – Это была моя сестра. Моя старшая сестра. Симона, Натан…

Она замолчала и так и осталась сидеть с приоткрытым ртом. По щекам у нее потекли слезы.

– Ваша сестра? Симона мне никогда не говорила, что у нее есть сестра.

– А какой смысл рассказывать о тех, кого уже нет? Моя сестра, должно быть, узнала от близких ей людей, что я была среди евреев, которых в результате облавы согнали на Зимний велодром в Париже в июле 1942 года. Исаак, ее муж, еще в самом начале войны предусмотрительно отправил ее вместе с Натаном в департамент Дордонь. Я же отказалась уехать из Парижа. Мне тогда исполнился двадцать один год, и я вышла замуж за младшего брата доктора Штернберга. Его звали Яков. Он умер очень быстро, всего лишь через месяц после того, как мы оказались в Польше, в Аушвице. А вот я выдержала. Мне повезло. Я в тот год уже начала работать медсестрой, применяла свои профессиональные знания в концлагере, в нашем бараке. Те ужасы, которые я там видела, те гнусности, свидетелем которых я была, – не существует таких слов, которыми их можно было бы описать.

Эстер сплела пальцы и так сильно сжала их, что суставы побелели. Тошану стало ее очень жаль. У него самого к глазам подступили слезы.

– Я искренне сожалею, – пробормотал он. – Мадемуазель, могу я у вас поинтересоваться, что вы здесь делаете?

– Добрые люди занимаются поисками сведений о погибших евреях. Благодаря им я узнала, что моя сестра и ее сын были расстреляны на этом лугу и похоронены в общей могиле на местном кладбище. Прежде чем отправиться на судне в Нью-Йорк, я захотела с ними попрощаться. Но я так, видимо, и не узнаю, при каких обстоятельствах они погибли. Думаю, что Симона пыталась добраться до Бордо, чтобы затем отправиться в Америку.

– Да, именно так, – тихо сказал Тошан. – Позаботиться о них и защитить их должен был один мужчина. Но он с этим не справился. Впрочем, он попытался сделать невозможное, напав на двух полицейских и патруль вермахта. Его оставили лежать на земле, потому что сочли мертвым.

– Вы хорошо осведомлены, – пробормотала Эстер. – Этим мужчиной были вы?

Тошан кивнул и продолжил свой рассказ:

– Я обязан жизнью полицейскому этого городка. Ему поручили перевезти наши три тела на кладбище, и он при этом заметил, что во мне все еще теплится жизнь. Рискуя своей собственной жизнью, он отвез меня к врачу, который участвовал в движении Сопротивления. Я собираюсь отблагодарить его, выразить ему свое уважение и благодарность. Хозяин ресторана, в котором я обедал в полдень, дал мне его адрес. Мы, надо вам сказать, тогда расположились в доме, находящемся по ту сторону этого луга. Это дешевый семейный пансион. Он называется «У Мерло».

– Я сняла там комнату, – сообщила Эстер. – Мадам Мерло очень хорошо помнит мою сестру и Натана и то, как их расстреляли. Она сказала мне, что их действительно сопровождал какой-то мужчина, но она полагала, что он не выжил. Врач, который оказал вам помощь в тот день, должно быть, пустил слух о том, что вы погибли.

– В действительности за мной приехали из Красного Креста, и затем мне сделали операцию в Бордо. Нужно немало времени, чтобы вам обо всем этом рассказать! Прошу вас, мадемуазель, уйдите из этого пансиона и поселитесь где-нибудь в центре городка. Я подозреваю, что это Мерло нас тогда выдали.

Тошан на несколько секунд закрыл глаза. Он увидел мысленным взором Симону в сером шерстяном платье, кровавое пятно у нее посредине спины и маленького Натана, распростершегося на траве и смотрящего в пустоту невидящим взглядом мертвеца.

– Их смерть не была мучительной, поверьте мне, – прошептал Тошан. – Ко мне все еще часто приходят воспоминания о том, как они погибли.

Ему показалось, что он снова слышит бешеный крик «Juden!»[9], разорвавший теплый воздух в то весеннее утро. Тошан тяжело вздохнул, к его глазам снова подступили слезы. Эстер, почувствовав себя неловко, отвернулась и стала смотреть на реку. После недолгой паузы она попыталась сменить тему разговора.

– Вы сказали, что приехали из Квебека. Насколько мне известно, у ваших соотечественников специфический акцент, но у вас его нет.

– Я метис. В моих жилах течет индейская и ирландская кровь, – сообщил Тошан, смахивая слезу. – Смешение рас. Если бы все люди могли смешаться, чтобы создать в будущем одну-единственную расу, всему миру от этого стало бы только лучше. К сожалению, это утопия. Когда я был моложе, мне пришлось испытать и презрительное отношение к себе, и унижения. Точнее говоря, попытки меня унизить, потому что вообще-то я сам насмехался над людьми, которые пытались это делать. Я поклоняюсь духам природы, скрытым силам вселенной… Я, наверное, раздражаю вас своей болтовней.

– Вы меня вовсе не раздражаете. Я здесь уже три дня. Рассчитывала уехать завтра или послезавтра. Что касается мадам Мерло, то ваши подозрения напрасны. Если бы вы только знали, как она за мной ухаживает! Эти люди вовсе вас не выдавали. Она в этом клянется. Вас выдал тот мужчина, который должен был довезти вас на своей барже по реке до Либурна.

– Она, вполне возможно, обвиняет его только ради того, чтобы выгородить саму себя и своего мужа!

– Нет, ее мужа пытали в гестапо, а затем расстреляли в апреле 1943 года, причем как раз за то, что они приютили вас и не сообщили сразу же об этом кому следует.

Тошан сжал зубы. Ему захотелось забыть про ужасы войны, забыть про всех тех мужчин, женщин и детей, которые стали ее жертвами.

– Я искренне рад тому, что встретил вас, мадемуазель, – сказал он тихо. – Порой случаются удивительные совпадения, хоть я в совпадения и не верю. Я воспользовался своим пребыванием во Франции для того, чтобы приехать сюда, и мне кажется, что наша встреча представляет собой странное совпадение. Как будто все это было предопределено заранее.

– Вы скоро начнете говорить мне о судьбе. Я не верю в судьбу, однако я согласна, что это весьма странно, что мы оказались в Монпоне в одно и то же время.

– Это пустяки. Лично я очень рад, что мне выпала возможность поговорить о Симоне. Если быть еще более откровенным, то мы с вашей сестрой, прежде чем оказаться здесь, провели несколько дней в лесу. Между нами возникла близость. Я находился так далеко от своей родной страны! И в любой момент мог умереть. Мы оба очень нуждались в утешении и нежности.

– Я понимаю. Благодарю вас за то, что вы мне в этом признались. Теперь я, по крайней мере, знаю, что моя сестра испытала немного радости, прежде чем ее пристрелили здесь, на этом лугу, как какое-нибудь опасное животное.

Эстер тяжело вздохнула. И она, и Тошан почувствовали себя психически измученными, нервы у них начинали шалить.

– Я пойду в пансион и немного отдохну, – сказала Эстер. – Мне хотелось бы побеседовать с вами еще, но я не могу. А жаль! Когда вы говорите о Симоне, мне начинает казаться, что она все еще жива, что она где-то рядом с нами. Вы видели нечто такое, чего я уже никогда не смогу увидеть. Я могу это только представить.

Тошан, чувствуя сильное волнение, встал и помог Эстер подняться со стула. Она – сильно побледневшая – слегка оперлась на него.

– Мадемуазель, могу ли я пригласить вас на ужин? – спросил Тошан. – Я постараюсь рассказать вам те воспоминания, которые связаны у меня с вашей сестрой. Прежде всего хорошие воспоминания.

– Да, конечно. Вечером мне в комнате скучно. Время тянется медленно.

– Тогда я зайду за вами в семь часов! – пообещал Тошан, довольный тем, что снова увидит эту женщину и предложит ей то, что может, – красивый портрет ее погибшей сестры. – Я провожу вас, поскольку выглядите вы не очень хорошо.

Они расстались возле террасы пансиона, которая была окружена зарослями глициний. Тошану показалось, что он чувствует опьяняющий запах мальвы, который ощущал во время своего последнего завтрака с Симоной семь лет назад. Он отказался пойти поздороваться с хозяйкой.

– Мне нужно успокоиться! – придумал он отговорку. – Сегодня вечером…

Эстер проводила его глазами, когда он пошел по улице, залитой яркими лучами солнца. Этот мужчина спал с ее сестрой, он целовал ее и наслаждался ее женской плотью. Эстер вздрогнула, почувствовав тревогу и стыд – так, как будто застала эту парочку во время их любовных утех.

«Тошан! Какое странное имя! – подумала она. – Тошан… Индеец из Квебека. Вот уж действительно…»

Эта фраза заставила ее улыбнуться. Ей вспомнился низкий и чувственный голос этого чужеземца. Слегка пожав плечами, Эстер Штернберг вошла в прохладный и полутемный зал ресторанчика.


Берег реки Уиатшуан, тот же день

Делсен только что нырнул с большого плоского камня в прозрачную воду небольшой заводи. Течение за ее пределами было сильным, с водоворотами. Его усилила вода, поступающая в реку в результате таяния снегов. Киона, сидя на камне, нагретом солнцем, не спешила раздеваться и заходить в воду. Она закрыла глаза, когда Делсен, ничуть не стесняясь, разделся. Правда, чтобы, по-видимому, ее не смущать, он не стал стягивать серые хлопковые трусы.

– Ну же, залезай в воду! – крикнул он Кионе, вынырнув на поверхность. Его волосы, намокнув, облепили голову. – Вода вообще-то холодная. Быстрее! Не перегревайся на солнце.

Он поплыл, поднимая вокруг себя серебристые брызги. Киона сняла сандалии. В ее мозгу лихорадочно роились мысли, и на душе было тревожно. «Это не совсем то, что было в моем видении! Я не чувствую того же самого. Я, наверное, ошиблась днем или местом». Это назойливое сомнение придало ей благоразумия. Она потеряла уверенность в своей интуиции. «Единственное, в чем я уверена, – так это в том, что над Делсеном нависла какая-то серьезная опасность. Однако я не знаю, что это за опасность и чем она вызвана».

– Киона! – позвал он. – Если ты немедленно не зайдешь в воду сама, я тебя туда затащу силой.

– Иду!

– И без одежды! Ты об этом помнишь?

– Вот уж нет! – пробурчала она, снимая свою кофточку с короткими рукавами.

Предстать перед глазами Делсена в лифчике было для нее мучительно. Лифчик этот был из зеленого атласа, без каких-либо смелых излишеств. Ее трусики с ним совсем не сочетались. Киона решила, что не станет снимать ни лифчик, ни трусики, ни даже шорты. Она резко соскользнула в воду. Вода была такой холодной, что у нее перехватило дыхание.

– Ты сошел с ума! – крикнула она, размахивая руками. – Вода ледяная!

Делсен, подплыв к ней энергичным кролем, обхватил ее за талию и громко рассмеялся.

– Ну и выражение лица у тебя! – воскликнул он. – Ты хоть плавать-то умеешь?

– Девушка, выросшая у озера Сен-Жан, не умеет плавать?! Да ты идиот!

Киона оттолкнула Делсена и поплыла красивым брассом, подбадриваемая силой течения и прохладой воды. Плыть вниз по течению было легко, а вот возвращение, как она прекрасно понимала, потребует от нее немалых усилий. Делсен поплыл вслед за ней, раззадоренный тем, что только что увидел: высокие юные груди под атласным лифчиком, твердые соски, плоский живот, кожа цвета меда…

– Не заплывай слишком далеко, – посоветовал он.

Не желая ему подчиняться, она заплыла в маленькую бухточку между двумя огромными округлыми валунами, похожими на каменных монстров, навечно заснувших много веков назад. Коснувшись ногами дна, она встала и выпрямилась. Вода здесь доходила ей лишь до середины бедер. «Думаю, что это здесь. Да, это то самое место», – мысленно сказала она сама себе.

Ее намокшие шорты неприятно липли к телу. Вдруг почему-то осмелев, она взобралась на валун и – не без труда – стащила с себя шорты. Затем она выпрямилась и протянула руки к небу. Ее тело было полностью освещено солнцем.

– Благодарим тебя, о Маниту, за все твои милости и благодеяния, – сказала она шутливым тоном. – Тебя благодарят твои дети – я, Киона, и он, Делсен. Ты даришь нам вкус ягод в лесу, сок деревьев и множество ярких красок!

Ее золотистое тело было все покрыто блестящими капельками. Она повернула свое лицо к солнцу. Ее рыжеватые, потемневшие от воды косы напоминали бронзовых змей, которые вместе с изящным станом делали ее похожей на внезапно ожившую великолепную женскую статую. Она казалась олицетворением лета, сезона фруктов, урожая и изобилия.

Делсен смотрел на нее восхищенным взглядом – смотрел без настоящего вожделения, но с зарождающимся чувством любви и огромного уважения. В какой-то миг ему показалось, что она сейчас взлетит ввысь, как жар-птица, и что он ее уже больше никогда не увидит.

– Киона, иди ко мне, – взмолился он, раскрывая свои объятия.

Она спустилась с валуна и, погрузившись в спокойную воду бухточки, приблизилась к Делсену и прижалась к нему. Он осторожно поцеловал ее в губы, обхватив ее руками и поглаживая спину.

– Мне кажется, я тебя люблю, – прошептал он ей на ухо. – Мне повезло, что ты у меня есть. Ты красивая, очень-очень красивая!

– Ты тоже красивый, – сказала Киона в ответ. – Очень-очень красивый! Делсен, обними меня покрепче, прошу тебя.

Он повиновался и при этом снова ее поцеловал. Их губы прижались друг к другу – мягкие, свежие, чувственные. По девственному телу Кионы побежали волны сладострастия. Она попыталась отдаться им во власть, чувствуя при этом любопытство и страх. Делсен очень быстро потерял контроль над своими эмоциями. Он схватил рукой одну из ее грудей, а второй рукой залез под атласную ткань ее трусиков. Тяжело задышав, он показал ей на расположенную неподалеку на берегу мелкую поросль.

– Пойдем, вылезай из воды, я уже больше не могу ждать. Я возьму тебя аккуратно, тебе не будет больно. Через некоторое время мы поженимся. Обещаю, что поженимся.

Киона, волнуясь, но испытывая восторг, который ей казался вполне разумным и уместным, пошла вслед за ним. Ей предстояло сделать ответственный шаг – пожертвовать своей девственностью. «Как бы там ни было, это ведь написано на звездах, – подумала она, пытаясь уверить себя в правильности своего решения. – Мне предстоит стать его женой, пусть даже свидетелем его обещания жениться на мне был лишь Маниту».

Выбравшись на берег, Делсен допустил грубую ошибку: он сразу же снял с себя трусы. Киона закрыла глаза, чтобы не видеть его возбуждения. Делсен почувствовал, что Киона шокирована и испугана, и прижал ее к себе.

– После того как ты это сделаешь, ты уже не сможешь больше остановиться, моя дорогая, ты будешь хотеть еще, – сказал он тоном, который показался Кионе надменным. – Я об этом кое-что знаю: ты у меня не первая. Ложись, и побыстрее.

– Нет, я не могу! – воскликнула Киона, едва не плача. – Я, Киона, дочь Талы-волчицы, этого не сделаю. Мама не хотела, чтобы я отправилась сюда. Этого не хотел ни бог, ни Иисус, которого я так люблю!

Подобное заявление охладило пыл Делсена. Он отступил на шаг назад и посмотрел на Киону ошеломленным взглядом.

– Ты любишь Иисуса? И Маниту тоже? – спросил он.

– Не имеет значения, о каком боге я говорю. Мне жаль, но я не стану заниматься этим с тобой. Не стану этого делать именно здесь и именно сейчас!

Она повернулась и побежала прочь. Прежде чем вернуться туда, где лежали ее сандалии и кофта, она устремилась к валунам, намереваясь подобрать свои шорты. В конце концов одевшись и нацепив сандалии, она почувствовала, что на душе и в сердце у нее царит полный хаос. Делсен тем временем бросился в реку и поплыл против течения. Вскоре он уже был рядом с ней.

– Не сердись, я попросту не знал, каким образом мне следует тебя брать, – вздохнул он. – Ты еще к этому не готова – только и всего. Других девушек мне иногда самому приходилось от себя отталкивать.

– Да замолчи ты! – потребовала Киона. – Надень штаны и рубашку.

– А ты признайся, что в действительности не очень-то меня и любишь!

– Да нет, я тебя люблю! После того, как ты удрал из интерната, я часто думала о тебе, а с тех пор, как ты напал на меня в моей комнате на берегу Перибонки, я думаю о тебе беспрерывно. Это стало еще хуже после того, как мы целовались прошлой зимой. Я мечтаю о тебе, я плачу от желания тебя увидеть, прикоснуться к тебе, но вот того, что делают влюбленные, я пока сделать не могу. А может, и никогда не смогу.

– Глупышка! – ухмыльнулся Делсен. – Нужно всего лишь начать.

– Я об этом ничего не знаю, – простонала Киона. – Делсен, поверь мне, я тебя люблю!

– Докажи это!

– Каким образом?

Делсен, нахмурившись, скрутил себе папиросу. Киона с оробевшим и отчаянным видом прикоснулась указательным пальцем к его щеке.

– Я рассказывал тебе о работе. Если у тебя есть деньги, можно купить два билета на поезд. Бригадир возместит половину стоимости после того, как мы прибудем на место. Завтра туда уезжает одна семейная пара. Они китайцы. Будут заниматься там стряпней. Они ищут себе работника – того, кто будет им помогать. Вот ты и могла бы стать у них таким работником. Мы будем жить там вдвоем. Это даст мне право на отдельную палатку. Я скажу, что ты моя жена.

Киона сначала отрицательно покачала головой, но затем, поразмыслив, сказала сама себе, что ей следовало бы поехать вместе с Делсеном, чтобы присматривать за ним и оберегать его от опасности, которая распростерла над ним свои черные крылья и тень которой она постоянно видела. С течением времени они получше узнают друг друга и научатся друг друга понимать. Киона чувствовала себя способной победить судьбу и стереть из своего сознания ужасное видение, в котором ее возлюбленный лежал при смерти в луже крови.

– Если я и поеду, то при одном условии, – сказала Киона. – Ты не станешь насиловать меня, когда мы будем спать, даже если мы будем лежать вплотную друг к другу. Ты должен мне в этом поклясться, Делсен. Когда я решусь на физическую близость, когда я захочу ее всем своим существом, я сама тебе об этом скажу.

Делсен быстренько взвесил все «за» и «против». Киона принесла ему все свои сбережения и пригнала велосипед, который можно будет довольно быстро продать. Привыкнув без особого труда соблазнять девушек – как индианок, так и бледнолицых, – он видел особую прелесть в том, чтобы суметь завоевать это странное создание редкой красоты.

– Я тебе в этом клянусь, – сказал он с нарочитой серьезностью. – Ты сама выберешь подходящий момент. Кроме шуток, ты и в самом деле поедешь со мной в Онтарио?

– Да, поеду, но сначала я должна вернуться в Роберваль, иначе Мирей начнет беспокоиться.

– Ты позвонишь ей сегодня вечером из Шамбора. Если ты хотя бы зайдешь в свой дом, у тебя пропадет желание уехать отсюда со мной. Поэтому мы уезжаем немедленно, Киона.

– У меня нет при себе никаких вещей, даже смены белья, – запротестовала девушка. – К тому же Мирей – пожилая женщина, и она нуждается во мне.

– Мы купим тебе спецовку, платье – в общем, все, что захочешь. Китайцы сядут на поезд в Шамборе. Я должен буду встретиться с ними в пять часов утра. Если ты сделаешь хотя бы один шаг назад, ты меня потеряешь.

«Я тебя потеряю… – мысленно повторила Киона. – Он прав, если я вернусь в Роберваль, он уедет без меня, и я его потеряю».

– Договорились, Делсен, – прошептала Киона встревоженным голосом. – Уедем без каких-либо задержек.

Делсен поднялся и взял ее за руку. Они углубились в мелкую поросль, служившую своего рода зеленой оправой реке Уиатшуан. Они шли молча, с мрачным видом и были чем-то похожи на двух падших ангелов, изгнанных из рая.

Глава 3

Смятение и разочарование

Роберваль, среда, 12 июля 1950 года

Было шесть часов вечера. Едва сойдя на перрон вокзала, Эрмин посмотрела ласковым взглядом на озеро Сен-Жан, которое, сверкая на солнце всей своей необъятной поверхностью, казалось огромной массой – целым морем – расплавленного металла. Эрмин испытывала к этому водоему что-то вроде дружеской привязанности, возникшей и укрепившейся в ходе поездок по нему летом на лодке и зимой на санях – поездок, в результате которых она частенько оказывалась возле реки Перибонки, рядом с Тошаном. Впрочем, это была всего лишь привязанность, а не то странное чувство, похожее на страсть, которое она испытывала к гигантскому водопаду Уиатшуан.

– Посмотри на озеро, куколка моя. Вскоре мы будем плавать на большом белом судне – таком, как вон то, что виднеется вдалеке.

Эрмин несла на руках свою маленькую Катери, которая держалась за ее шею ручками и сонно покачивала головой: она только что проснулась. Жослин тем временем помогал Лоре спуститься из вагона на перрон: его супруга надела туфли на очень высоком каблуке и боялась оступиться.

– Аккуратнее, Жосс, – потребовала она. – Я знаю, что тебе не терпится усесться в свое любимое кожаное кресло, но это отнюдь не повод для того, чтобы заставить меня упасть.

– А мне вот кажется, что ты специально медлишь ради того, чтобы продемонстрировать всем свою новую шляпку! – пробурчал Жослин.

Мадлен, все еще находясь в вагоне, терпеливо ждала. Она держала за руку Констана, слегка помахивавшего туда-сюда красивым плюшевым фокстерьером, которого он держал другой рукой.

– Быстрее, бабушка! – сказал он. – Мне нужно показать мою игрушку Фокси. У него теперь будет друг.

– «Быстрее, быстрее!» От вас только это и слышно… – проворчала элегантная фламандка. – Уж лучше бы я осталась еще на недельку в Квебеке.

– Если бы это произошло, мы бы обанкротились! – ухмыльнулся Жослин.

Лоранс, тащившая два чемодана, почувствовала, как у нее к горлу подступает ком. Она уже сильно скучала по своей сестре-близняшке. Они никогда раньше не разлучались, и теперь ей казалось, что от нее отрезали часть ее самой. Единственным ее утешением была предстоящая встреча с Кионой, которая наверняка сумеет помочь ей забыть то, что она воспринимала не иначе как дезертирство Мари-Нутты. Несмотря на свой робкий характер, она уже обещала себе, что будет ходить одна в кино, совершать прогулки на велосипеде и купаться в озере – в общем, предаваться развлечениям, которые позволят ей дождаться отъезда в Большой рай, расположенный на берегу Перибонки.

Перрон постепенно заполнялся другими пассажирами. Эрмин попыталась заставить своих родственников встать тесной группой.

– Мама, перестань расхаживать туда-сюда! Папа, держи за руку Констана: Мадлен нужно взять один чемодан у Лоранс. Надеюсь, персонал поезда выгрузил из багажного вагона оба моих чемодана. В них – ваши подарки.

– Эти пресловутые подарки! – вздохнула Лора. – Ты вообще-то могла показать их нам в Квебеке! Все то, что привозится сюда из Франции, для меня очень интересно.

– Там, бабушка, есть и подарки, привезенные из Лондона, – вмешалась в разговор Лоранс. – Мама, мне можно будет посмотреть подарки Нутты?

– Нет, твоя сестра откроет свои пакеты сама, после того как приедет к нам вместе с отцом.

Эрмин приняла твердое решение, что Мари-Нутта пробудет в Квебеке у Бадетты не дольше трех недель, то есть до возвращения Тошана.

– Хорошо, – кивнула Лоранс, оглядываясь по сторонам. – Киона могла бы прийти нас встретить.

– Ты права. Я вообще-то думала, что она будет ждать нас здесь, – сокрушенно покачала головой Эрмин. – Ну что же, пойдемте! Дом, к счастью, недалеко.

– А Оны здесь нет? – вдруг спросила Катери, слушавшая, как разговаривают взрослые.

– Нет, малышка моя, Киона не пришла, – ответила ее мать ласковым голосом.

Они все наконец зашагали прочь с перрона. Первой шла Лора. Она с наслаждением смотрела на виднеющуюся вдалеке крышу нового жилища. Ей не терпелось показать своей знаменитой дочери последние нововведения по части комфорта. Это жилище представляло собой небольшой особняк «во французском стиле» (именно так говорила о нем сама Лора). Она каждый день восторженно разглядывала шесть маленьких башенок, венчавших суживающиеся кверху крыши, а также многочисленные окна. В распоряжении обитателей этого дома имелось десять жилых комнат и две ванные. Внешние стены были покрыты дощатой обшивкой, состоящей из прочных досок, которые перекрашивались раз в десять лет. Сейчас они были выкрашены в красно-коричневый цвет, который удивительно красиво контрастировал с белыми рамами окон и пастельными тонами цветов на цепляющихся за стены растениях.

– Когда ты увидишь свою комнату, моя дорогая, ты будешь приятно удивлена, – сказала Лора, обращаясь к Эрмин. – Я заказала в Шикутими великолепные обои и шторы из красивого бархата. Твоя кровать теперь украшена балдахином из такого же материала. Обо всем остальном я тебе рассказывать не стану: пусть это будет для тебя сюрпризом.

Они уже подходили к калитке, встречаемые неистовым лаем собаки, бегавшей туда-сюда вдоль белой ограды. Пространство возле дома, ограниченное этой оградой, содержало в себе так много красивых деталей, что невольно радовало глаз, тем более что чуть поодаль виднелось величественное озеро Сен-Жан. Лужайка возле дома была аккуратно подстрижена. За одной из лип виднелась кованая садовая мебель, выкрашенная в белый цвет.

– Home, sweet home![10] – сказала, засмеявшись, Лора.

Но тут все заметили, что под передней частью навеса сидит старая служанка с носовым платком у лица.

– Моя дорогая Мирей! – воскликнула Эрмин.

Она передала Катери Мадлен и побежала обнимать милую пожилую женщину с покрасневшими веками и наполненными слезами глазами, которая позволила проявить к себе знаки внимания, прежде чем начала громко причитать.

– Моя бедная Мимин, если бы ты только знала, что на нас свалилось! О господи, это настоящее несчастье! Несчастье для всех, а особенно для мсье Жослина!

Жослин, услышав это, замер в ожидании дальнейших объяснений. Лора по привычке тут же попыталась взять ситуацию под свой контроль:

– Что тут еще произошло, моя бедная Мирей? Ты разбила одну из моих фарфоровых ваз? Нет, я знаю, ты упомянула Жослина – а значит, ты по оплошности перевернула его макет корабля. Перестань стонать, и давайте зайдем в дом! Мы только что протряслись десять часов в поезде, а потому нам хорошо бы сейчас отдохнуть и выпить чаю. Где Киона?

– Да-да, где Киона? – забеспокоился Жослин.

Мирей, ничего не отвечая, плакала. Эрмин, встревожившись, взяла ее за плечо.

– Да говори же ты наконец! Она попала в аварию?

– Я предпочла бы, чтобы она сломала себе ногу, Мимин. Наша Киона поступила по отношению к нам очень нехорошо. Она уехала.

– Уехала? То есть как это – уехала? – воскликнула Лоранс.

Жослин, не выдержав, заставил Мирей зайти в дом. Его раздирали гнев и неверие.

– А я еще мечтал о спокойствии в уютном доме! – проворчал он. – Что ты говоришь, Мирей?! Киона уехала? Куда она уехала, почему и на чем?

– Расскажи-ка нам все подробно! – рявкнула Лора, красивое лицо которой перекосилось от гнева.

Мирей задрожала всем телом. Эрмин, почувствовав к ней жалость, подвела ее к одному из кресел.

– Мама, пожалуйста, не кричи на нее. Если Киона и совершила глупый поступок, то Мирей тут ни при чем. Насколько я помню с ваших слов, это Киона должна была присматривать здесь за Мирей, а не наоборот.

– Ты, конечно же, будешь, как всегда, защищать свою Киону! – огрызнулась Лора. – А минут через десять за нее начнет заступаться и твой отец.

– Да ты ничего не понимаешь, – возмутилась Эрмин. – Я не защищаю Киону, мама, я защищаю Мирей от твоих несправедливых вспышек гнева, как мне часто приходилось делать и раньше.

Испугавшись криков и напряженности, воцарившейся в комнате, Катери широко раскрыла рот и издала громкий жалобный возглас. Она была вообще-то удивительно спокойным ребенком, но довольно быстро впадала в панику.

– Я поднимусь с детьми наверх, – решила Мадлен. – Они утомлены. Я переодену их и останусь с ними там, наверху.

Индианка хорошо ориентировалась в этом доме. Она жила в нем с Эрмин в начале и в конце лета на протяжении вот уже трех лет, что было связано с учебой детей Эрмин в школе и их каникулами.

– А я приготовлю чай, – объявила Лоранс угрюмым тоном.

Она была удивлена меньше других. Из своих откровенных разговоров с Кионой она знала, что та готова отправиться за Делсеном хоть на край света – тот знаменитый край света, о котором мечтали все влюбленные и который являлся символом идеального уединения и бесконечно долгого медового месяца.

Жослин снял свою льняную куртку и засучил рукава рубашки. Стараясь выглядеть спокойным, он уселся в свое любимое кожаное кресло и достал курительную трубку.

– Ну так что, Мирей? – спросил он, стараясь говорить как можно более добродушно.

– Киона уехала вчера из дому на велосипеде Луи, – стала тихо рассказывать Мирей. – Перед этим приехал сын Онезима, Ламбер, и сообщил ей, что ее коня украли. Когда она уезжала, то пообещала мне, что вернется так быстро, как только сможет. Однако прошел целый день, а ее все не было. Вечером, в семь часов, она позвонила мне по телефону.

Все затаили дыхание. Воцарившаяся тишина так смутила Мирей, что она и сама замолчала.

– И что дальше? – не выдержала Эрмин.

– Она сказала мне: «Не беспокойся, моя дорогая Мими, я не могу вернуться немедленно, но я нашла Фебуса. Со мной все в порядке, я в безопасности. Я отправила письмо папе и Мин. Если у тебя возникнет какая-нибудь проблема, вызови домработницу. Прости меня! Целую тебя». Как только она сказала это, сразу же положила трубку. О господи, я так переполошилась!

– Но тебе следовало немедленно сообщить нам об этом! У тебя ведь был номер телефона нашего отеля в Квебеке! – рявкнула Лора.

– Я не решилась вам об этом рассказать, я была потрясена, мадам, – призналась несчастная служанка, теребя свой платок. – Да и что вы могли бы сделать, находясь так далеко отсюда?

– Разумные слова! – закивал Жослин. – Мне бы в течение всей поездки было не по себе. А письмо? Ты его получила?

– Да, месье. Не сердитесь, я позволила себе его вскрыть, потому что изнемогала от охватившей меня тревоги. Я, черт возьми, все время плакала!

Мирей протянула вскрытый конверт. Лора схватила его резким движением и вытащила сложенный вчетверо листок бумаги. Развернув его и не дожидаясь, что скажет по этому поводу ее муж, она стала громко читать:

Дорогой папа, моя драгоценная Мин!

Мне жаль, что я, по всей видимости, доставляю вам немало беспокойства – а может, и вызываю у вас гнев. Я уехала с Делсеном работать на строительной площадке, расположенной посреди леса очень далеко от Роберваля. У меня не было выбора. Поверьте этим моим словам и доверяйте мне. Мне не угрожает никакая опасность. Я это знаю точно. А вот ему, Делсену, угрожает опасность. Я уже достигла того возраста, в котором могу уехать с человеком, которого люблю, – прежде всего ради того, чтобы его защитить.

От всего сердца, смиренно и со всей любовью, которую я к вам испытываю, прошу вас отнестись к моему решению с уважением и не пытаться меня найти.

Крепко обнимаю вас, а также Лоранс, Мари-Нутту, Мадлен, малышей и Лору. Я еще вернусь.

Киона

– Это все? Она написала только это? – воскликнула Эрмин. – Боже мой, да она сошла с ума!

Лоранс слышала все это, находясь на кухне. Принеся затем поднос с чаем, она разочарованно искривила губы.

– А что тут такого? – хмыкнула она. – Это можно было предвидеть. Делсен, опять Делсен!

Жослин с приоткрытым ртом смотрел на тюлевую занавеску, колыхаемую дующим с озера ветром. Его как будто поразила молния. Вскоре он задрожал всем телом и спрятал лицо в ладонях. Его трубка упала на ковер.

– Папа, мой дорогой папа! – простонала Эрмин, опускаясь перед отцом на колени, чтобы нежно его обнять. – Не бойся, она сильнее и опытнее всех нас, вместе взятых. Я ужасно разочарована поступком Кионы и не одобряю ее поведение, но мне кажется, что ей ничто не угрожает. Я ведь и сама ушла с Тошаном точно в таком же возрасте.

– Этот тип воспользуется в своих целях ее наивностью! – взревел Жослин. – Муки небесные, ну неужели она не могла влюбиться в серьезного юношу, встречаться с ним здесь, в городе, познакомить его с нами? Эрмин, нет смысла пытаться закрывать нам глаза: этот Делсен запудрил ей мозги. Доказательство тому: она уезжает с ним, не думая о последствиях. Это все равно что плюнуть нам в лицо!

– Жосс, успокойся, – вздохнула Лора. – Твоя дочь всегда пренебрегала условностями. Она считает, что может поступать так, как ей вздумается, и это началось не вчера. Ты пожинаешь то, что посеял, когда относился к ней как к принцессе и не устанавливал для нее никаких ограничений. Я ведь тебя неоднократно предупреждала! Я очень люблю Киону, однако она зачастую бывает дерзкой, упрямой и эгоистичной – что она и подтвердила, удрав от нас.

В этих ее заявлениях было так много правды, что Жослин не осмелился сразу же что-нибудь возразить.

Лоранс, погрузившись в мрачное молчание, подавала чай. Эрмин встала и подошла к ней.

– Моя дорогая, если тебе что-то известно, ты должна нам рассказать. Киона в последнее время встречалась с Делсеном? Она встречалась с ним тайно?

– Насколько я знаю, нет. В последний раз она видела его прошлой зимой, на берегу Перибонки, и, насколько я помню, она рассказывала об этом нам – то есть тебе, Нутте и мне.

– Да, это верно. Боже мой, я не могу прийти в себя! Я не могу смириться с тем, что Киона уехала неизвестно куда, – сокрушенно покачала головой певица. – А Тошана, как назло, здесь нет. Он бы ее нашел. Он ведь сохранил свои связи в местных сообществах индейцев.

Лоранс села возле своего дедушки на табурет. Начав грызть сухое печенье, она добавила загадочным тоном:

– У Овида Лафлера тоже имеются такие связи. Делсен был его учеником. Лафлер дает вечерние уроки возле Пуэнт-Блё. Он даже попросил меня приехать и показать мои рисунки и картины детям из резервации. А еще – научить их основам рисования.

– Ты встречалась с месье Лафлером? – удивилась Эрмин.

– Да, и довольно часто. Здесь, в Робервале. Во время пасхальных каникул и совсем недавно, до нашего отъезда в Квебек. Я восхищаюсь его заботой о нашем народе. Мама, не напускай на себя такой изумленный вид. Все, похоже, забывают, что и в моих жилах течет индейская кровь. Я согласна с тем, что это не так уж очевидно. Однако лично я думаю об этом довольно часто. Тала была моей бабушкой. Мне жаль, что мне не довелось узнать ее поближе.

Упоминание имени Талы было в данном случае не совсем уместным: обстановка в гостиной и так уже накалилась.

– Давайте не будем преувеличивать! – вспылила Лора. – Да, индейская кровь, конечно, но ее ведь очень мало. Твой отец и сам не чистокровный индеец, а метис. Эти разговоры о наследственности меня утомляют. В тебе, кстати, есть и бельгийская кровь, если тебе хочется вспомнить обо всех своих предках, Лоранс.

Лоранс пожала плечами, не осмеливаясь перечить бабушке. Эрмин смотрела на нее, думая о том, что сама она осталась за пределами того маленького сообщества, которое образовали эти три девушки – ее дочери-близняшки и Киона. В течение примерно года Акали – сирота-индианка, удочеренная Мадлен, – уже не входила в это сообщество: Акали, проигнорировав возражения близких ей людей, стала послушницей в монастыре конгрегации Нотр-Дам-дю-Бон-Консей, расположенном в Шикутими.

«Какая Лоранс красивая! – подумала Эрмин. – Она, кажется, похожа на меня, однако у нее, по-моему, более тонкие черты лица, а в глазах порой видны зеленые отблески».

– Завтра я попытаюсь позвонить Тошану во Францию, – громко заявила Эрмин. – Ему следует вернуться сюда как можно скорее. Я не собираюсь позволять Кионе совершать поступки, идущие вразрез со здравым смыслом.

– А как твой муж ее найдет? – спросил Жослин. – Он же не обладает даром ясновидения. Это все равно что искать иголку в стоге сена! Если бы только я остался здесь, а не поехал в Квебек! Малышка тогда не решилась бы удрать черт знает куда.

– Папа, ты об этом ничего не знаешь, – сказала Эрмин. – Мама права в том, что Киона частенько вела себя недисциплинированно, причем и у нас, и в школе, и все из-за того, что она следует своей интуиции.

Лоранс поспешно поднялась. Ее светлые глаза вдруг заблестели.

– Если ты разрешишь мне, мама, то завтра утром я наведаюсь к месье Лафлеру. Съезжу к нему на велосипеде, это недалеко отсюда. Он, возможно, что-то знает.

– Нет, моя дорогая! Если необходимо, я поеду на машине с твоим дедушкой. Одна ты в Пуэнт-Блё не поедешь, нет.

Лоранс сразу же поднялась в комнату, в которой она обычно жила со своей сестрой и Кионой. Усевшись на краю своей кровати, она стала вытирать слезы, навернувшиеся ей на глаза от нервного напряжения.

– Мне это уже надоело, надоело! – прошептала она. – Я буду теперь поступать по-своему. Как это делают Нутта и Киона.


Франция, городок Монпон в департаменте Дордонь, четверг, 13 июля 1950 года

На церкви городишка Монпон семь раз ударили в колокол. Как часто бывало в те времена, когда Тошан участвовал в движении Сопротивления, он пересчитал, какое сейчас время в Квебеке. Сидя на террасе бистро с сигаретой в углу рта, он только что заказал бокал белого вина.

«Сейчас там час пополудни. Солнце, должно быть, уже вовсю светит над озером Сен-Жан. Эрмин, наверное, уже вернулась в Роберваль. Тем лучше: она сможет немного отдохнуть в гнездышке своих родителей. А может, позвонить ей?»

Он слегка улыбнулся, радуясь одной мысли о том, что услышит голос Снежного соловья (как называли его супругу канадские и европейские газеты). Затем его мысли переключились на Эстер Штернберг, которую он ждал, чтобы пойти вместе с ней поужинать. Следует ли ему упоминать об этой молодой женщине в телефонном разговоре с Эрмин? Он очень быстро пришел к выводу, что делать это смысла нет и что он расскажет жене об этой встрече уже после своего возвращения в Канаду, когда будет разговаривать с ней с глазу на глаз. «Мин ведь становится все более и более ревнивой! – мысленно сказал он сам себе. – Зачем беспокоить ее, сообщая ей, что я познакомился с сестрой Симоны?»

Он встал и вошел в полутемное помещение кафе. Будучи одетым в белую рубашку с открытым воротом и коричневые льняные штаны, он удивлял своей внешностью других посетителей. Официантке же он показался очаровательным. Со своей бронзовой кожей, еще больше потемневшей на июльском солнце, с темными глазами, с черными как смоль и необычно длинными волосами, закрывающими сзади шею, Тошан Дельбо не остался незамеченным в этом городишке департамента Дордонь.

– Подскажите, можно ли позвонить от вас в Канаду? – спросил Тошан у хозяина заведения, стоящего за оцинкованной стойкой. – Или же мне придется идти на почту?

– Оператор телефонной станции скажет вам, можно или нет, но я думаю, что, в принципе, можно. В прошлом году один желтолицый хвастался, что смог дозвониться с моего телефонного аппарата до Пекина, и…

– Вы, наверное, хотели сказать «один китаец», – сказал Тошан, смерив своего собеседника холодным взглядом.

– Ну да, конечно!

Произнеся эти слова, хозяин заведения прокашлялся и посмотрел на метиса с пренебрежением. Тошан задумался, что за человек сейчас перед ним и, в частности, какую позицию он занимал во время войны. Возможно, это был бывший коллаборационист – один из тех, кто, не задумываясь, выдавал евреев. Тошан инстинктивно сжал кулаки и мысленно пообещал себе, что никогда больше не будет заходить в это заведение. Тем не менее он решил все же воспользоваться телефонным аппаратом, который находился в глубине зала и был огражден лишь простеньким металлическим колпаком.

Его соединили с Робервалем через десять минут, которые показались ему бесконечно долгими. Трубку взяла Эрмин. Услышав голос мужа, она издала возглас радости и облегчения.

– Тошан, я звонила сегодня утром в твой отель – ну, то есть тот отель, в котором ты забронировал себе номер из Парижа.

– Я находился за пределами отеля, на террасе кафе, Мин! Значит, ты уже под крылышком драгоценной Лоры и своего почтенного папы?

– Да. Они устроили мне сюрприз: приехали на мой концерт в «Капитолии». Но мы поговорим об этом как-нибудь потом. Мне необходимо сообщить тебе нечто ужасное.

Несмотря на тысячи километров, разделяющие этих двух людей, потрескивание и бульканье в телефонной трубке, Тошан почувствовал, как сильно встревожена его супруга.

– О чем идет речь? Произошел какой-то несчастный случай?

– Киона сбежала с Делсеном – юношей, в которого она влюблена. Я в отчаянии, Тошан, я не могу в это поверить. Как она посмела поступить подобным образом? Она даже не дождалась меня, хотя мы не виделись с ней целых два месяца!

Эрмин заплакала. Тошан, растерявшись, не знал, что и сказать.

– Ну и нагнала ты на меня страху! – в конце концов стал упрекать он ее. – Я уж подумал, что произошла трагедия, что кто-то серьезно заболел или при смерти.

Эрмин, всхлипывая, кратко изложила содержание полученного от Кионы письма.

– Ты должен поскорее вернуться, мой дорогой. Прошу тебя, садись завтра на самолет. Только ты один способен найти ее и вернуть домой.

– Мин, дорогая, мне очень жаль, но я не могу отменить все свои планы из-за какого-то каприза Кионы. На следующей неделе в Париже меня должны будут представить аббату Пьеру. Ты ведь сама выписала мне чек на сумму, которой ты хочешь поддержать его общество «Эммаус»[11]. Мне очень хочется встретиться с этим человеком. Это для меня очень важно. Не расстраивайся и не порти себе нервы. Наша сестра просто уже стала взрослой. Если она решила поискать себе приключений вместе со своим возлюбленным, то зачем же им мешать? Вспомни, как девятнадцать лет назад сбежали на санях и мы с тобой. Я, по сути дела, тебя украл, и ты об этом потом никогда не жалела.

– Делсен очень отличается от тебя. Я этому юноше не доверяю. Тошан, у меня складывается неприятное впечатление, что мне приходится переносить жизненные невзгоды одной, без какой-либо помощи с твоей стороны. Послушай, можешь ты хотя бы раз в жизни немедленно приехать ко мне, если я тебя зову?

– Я позвоню тебе позднее из своего отеля. Не переживай так сильно, Эрмин. Киона, возможно, вернется еще раньше меня. Целую тебя, дорогая моя.

Тошан, обрывая разговор, положил трубку. Эстер уже стояла на террасе и искала его, Тошана, глазами. Он сидел в углу, в котором было довольно темно, а потому она увидела его не сразу. Она была одета в красное платье в белую горошину, а на голове у нее красовалась маленькая белая соломенная шляпка. Ее глаза были скрыты за темными солнцезащитными очками, а губы накрашены ярко-красной помадой.

– Извините меня, я звонил по телефону своей супруге, – сказал Тошан, подходя к Эстер. – Лучше бы я от этого воздержался. Давайте пойдем в какое-нибудь другое место.

Тошан швырнул на металлическую стойку деньги за выпитый им бокал вина и, взяв Эстер за локоть, повел ее прочь. Она, растерявшись, поначалу позволила ему это сделать, но, пройдя несколько шагов, высвободила свою руку.

– Я не выношу, когда со мной обращаются подобным образом, – пояснила она. – Что сейчас происходит? Вы получили плохие известия от вашей семьи?

– Достаточно и того, что я позволил себе немного свободы и уже кусаю себе из-за этого локти. Но мне совсем не хочется докучать вам своими семейными проблемами.

– У меня больше нет на свете никаких близких людей, а потому я вполне могу разделить ваши семейные проблемы, – вежливо сказала Эстер.

– Ну хорошо! Моя шестнадцатилетняя сводная сестра убежала с молодым повесой, к тому же индейцем. Моя супруга требует, чтобы я отправился обратно домой на самолете уже завтра, разыскал эту девчонку и привел ее за ухо в отчий дом. Но кто сможет разыскать Киону?

– Киону? – переспросила Эстер, останавливаясь в тени церкви.

– На языке индейцев это означает «позолоченный холм», и никогда еще имя не было таким подходящим. Представьте себе очаровательную девушку, похожую на пламя, с длинными рыжевато-золотистыми волосами, с янтарными глазами, с кожей цвета меда и с незаурядными интеллектуальными способностями. Кроме того, у нее имеется удивительный природный дар.

– Какой лестный портрет, невольно вызывающий к себе интерес! – подняла брови Эстер. – Расскажите мне о ней поподробнее, но уже за столом. Мне хочется есть. Где вы намереваетесь поужинать?

– Да где угодно, лишь бы не в этом бистро, в котором, должно быть, подают прогорклый салат и черствый хлеб. Я предпочитаю отсюда уйти. Я не переношу никаких форм расизма. Простите, если я вызвал у вас недовольство тем, что потянул вас за локоть.

Эстер сняла темные очки и внимательно посмотрела на Тошана. Затем она слегка улыбнулась и сказала:

– У меня нет явных шрамов на теле после моего пребывания в концентрационном лагере, но в душе я развалина! Я стала болезненно чувствительной и боюсь людей. Вчера утром, когда вы подошли ко мне, мне показалось, что меня охватил ужас – ужас, как я сама осознаю, необъяснимый. Но давайте лучше поговорим о вашей сводной сестре. По правде говоря, Тошан, то немногое, что вы рассказали о своей семье, меня очень заинтересовало.

Получасом позднее они уселись в беседке, обвитой густо разросшейся жимолостью. Они заказали жареную гусятину, жареный картофель и – в качестве десерта – пирожки с клубникой. В конце ужина Эстер Штернберг знала уже очень много о Кионе – дочери Талы и Жослина Шардена. Ее удивили и позабавили сложные родственные связи, существующие между Эрмин, Кионой и Тошаном. Метис в ходе этого разговора рассказал ей обо всех своих детях – начиная с самого старшего, Мукки, и заканчивая самой младшей, Катери. Он также поведал о нелегких условиях жизни индейцев монтанье – субэтнической группы индейского племени инну, проживающей в регионе Лак-Сен-Жан, причем большей частью в резервации. Мрачным голосом он в завуалированной форме рассказал о порядках, царящих в школах-интернатах, которые были учреждены церковниками и в которые отправляют индейских детей, чтобы те научились хорошим манерам и забыли свой родной язык.

– Делсен – ну, тот парень, которого, как кажется моей сестре, она любит, – подвергся в этих позорных школах жестокому обращению. Следы такого обращения остались и на его теле, и в его душе. Я не особо надеюсь на то, что он когда-либо полностью излечится. Я с ним никогда не встречался, только видел его издалека, но, по-моему, он кипит ненавистью.

– Поэтому тревога вашей супруги вполне объяснима, – сказала Эстер.

– Если кто-то на этой земле и может спасти его от демонов, так это Киона. Как я вам уже говорил, у нее часто бывают видения, которые, как потом выясняется, соответствуют действительности. Всегда соответствуют действительности. Она медиум и даже может переносить часть своего сознания из одного места в другое. Я только что наблюдал за вами, когда рассказывал о ее прошлых подвигах, и вид у вас был ошеломленный.

– Да, я ошеломлена!

– Мне, в частности, вспоминается один вечер. Летний вечер. Я едва не погиб здесь, в Монпоне, и после долгого пребывания в больнице вернулся к родным в свой дом, находящийся в глубине леса. После всего того, что мне довелось вынести, я уже не мог жить, не мог любить, я стал закрытым для ласки, сострадания, нежности. Киона тогда пришла ко мне поговорить и сумела подобрать слова, в которых я нуждался. Я обнял ее и смог начать дышать свободно, смог исцелиться. Она же тайно страдала. Она с изможденным видом легла на доски веранды из-за того, что увидела мысленным взором много ужасного, и это подействовало на нее удручающе. Мне кажется, она увидела то, что происходило в концентрационных лагерях. Она заверила меня, что Симона и Натан теперь находятся там, где свет, и что они не испытали мучений.

Тошан замолчал, почувствовав, что к горлу у него подступает ком. Эстер, сильно разволновавшись, едва сдерживала слезы.

– Самое прекрасное в Кионе – это ее улыбка, – продолжал Тошан. – Она лукавая, ослепительная. Улыбка ангела. Некоторые считают Киону юной ведьмой, но моя супруга и ее отец считают ее ангелом. Ну да ладно, давайте сменим тему разговора. Вы уезжаете завтра, да?

– Да, мне здесь больше делать нечего. Я получила ответы на все свои вопросы у мадам Мерло и – особенно – у вас. Вчера вечером вам удалось воскресить Симону. Я благодарю вас за это от всей души. Теперь я знаю, что она пожила несколько месяцев спокойной жизнью у своих друзей в городишке Руффиньяк и что ей повезло встретиться с вами.

– Или, наоборот, не повезло, – вздохнул Тошан. – Кто-нибудь другой на моем месте сумел бы успешно справиться с этим заданием. Как я вам уже говорил, в то утро я допустил ошибку, задержавшись в бистро и тем самым подставив вашу сестру под немецкие пули.

– Не терзайте себя, Тошан, – прошептала Эстер. – Слушая вас вчера вечером, я поняла, что вы готовы были умереть ради того, чтобы спасти Симону и ее сына. Бог сохранил вам жизнь – только и всего. После окончания войны у вас родилось двое детей. Нам – то есть тем, кто выжил, – следует теперь наслаждаться жизнью. Мы с вами расстанемся хорошими друзьями, не так ли?

Эстер прикурила сигарету, слегка откинув голову назад. Ее иссиня-черная шевелюра поблескивала в лучах солнца, проникающих сквозь листву.

– Вы обоснуетесь в Нью-Йорке? – спросил Тошан. – У вас там есть какие-нибудь связи? В начале войны очень много евреев покинули Европу и уехали в Америку.

– Я знаю. Могу разыскать там парижских знакомых, но вообще-то не хочу. Я предпочла бы завязать новые знакомства и отгородиться от своего прошлого.

– А почему бы вам не поехать в Квебек? – предложил Тошан, проникнувшись состраданием к молодой еврейке. – Вы ведь медсестра. В Робервале есть санаторий, и там постоянно нуждаются в квалифицированном персонале.

Тошан тут же пожалел об этом своем предложении: Эрмин может устроить ему сцену, когда она увидит, что в Лак-Сен-Жан приехала эта красивая женщина, похожая на Симону. Но затем ему стало стыдно за то, что он так плохо подумал о своей жене. «Эстер – мученица, выжившая в лагере смерти. Она имеет право на мирную жизнь вдали от этого старого континента, на котором произошло доселе невиданное массовое истребление евреев. Холокост. У Мин очень доброе сердце, она обладает восхитительной широтой души, а потому поймет меня и одобрит мой поступок».

Пока он так размышлял, Эстер достала из своей сумочки записную книжку и авторучку.

– Я запишу ваш адрес и номер телефона. Если в Нью-Йорке мне не понравится, я наведаюсь в ваш Квебек, однако я мерзлячка, а там, насколько я знаю, зимы суровые.

– В Нью-Йорке тоже.

– Вы упрямы. Я подумаю о том, как мне поступить, во время своего путешествия через океан. Тошан, я еще раз благодарю вас за все то, что вы сделали, за этот ужин и за этот разговор. Мы с вами могли бы переписываться. Я делала бы это с удовольствием.

– Тогда записывайте: «Тошан Дельбо, в середине леса, на берегу Перибонки – бурной реки, которая несет в своих волнах мелкий золотистый песок и которая на несколько месяцев в году покрывается льдом!» – сказал Тошан, смеясь. – Я шучу! Самое простое – это направлять письма моей теще, мадам Лоре Шарден, которая живет на бульваре Сен-Жозеф в Робервале. А она будет переправлять ваши письма мне. У нас имеется для этого свой особенный способ. Или нет, подождите, записывайте: «Постоялый двор в поселке Перибонка». Я там бываю часто. Это захолустный городок на берегу озера. Летом я езжу туда на мотоцикле, а зимой запрягаю своих собак в сани, которые сделал сам и которыми очень горжусь.

На его лице появилось меланхолическое выражение. Он скучал по своей земле, по своим деревьям, по своей реке и по тому уникальному чувству свободы, которое испытывал, когда оказывался наедине с природой.

– Вы в конце концов убедите меня остановить свой выбор на Квебеке и отказаться от Нью-Йорка, – покачала головой Эстер.

– Я добьюсь этого сегодня, поскольку приглашаю вас провести остаток вечера со мной. Сегодня ведь канун нашего расставания, и я настаиваю на том, чтобы вы согласились.

– Это было бы неразумно с моей стороны. Я намеревалась сегодня лечь спать рано. Мой поезд отправляется в семь часов утра. Отвратительный поездишка, который доставит меня в Перигё. Оттуда я поеду другим поездом в Париж.

– Мне вообще-то тоже здесь делать больше нечего. Вчера после полудня, как вам уже известно, я смог выразить свою благодарность местному полицейскому. Мы выпили с ним по три рюмки за мое воскресение. Я поеду в Париж вместе с вами. У нас будет время поболтать. Я вообще болтливый. Если хотите, я расскажу вам об особенностях квебекского диалекта. В нем много специфических словечек.

Тошан произнес несколько фраз на квебекском диалекте, так забавно имитируя акцент своих земляков, что Эстер прыснула со смеху. Тошану она казалась очаровательной, и, зачастую легко поддаваясь женским чарам, он впервые за время общения с ней почувствовал смущение.

– Вам нет никакой необходимости меня эскортировать, – шутливым тоном сказала Эстер.

– Несомненно, но поездка в Париж в вашем обществе покажется мне не такой длинной. Если я вам надоем, перейду в другой вагон. Обещаю.

– Я напомню вам об этом вашем обещании, если вы будете уж слишком болтливы, дорогой друг.

Глядя друг на друга заговорщицким взглядом, оба улыбнулись.

Находясь весьма далеко от Монпона, Киона только что заснула, положив голову на плечо Делсена. Она сильно вздрогнула от видения, которое предстало перед ее мысленным взором, прервав сон: ее сводный брат Тошан стоял, ярко освещенный солнцем, возле красивой женщины, лицо которой было Кионе знакомо.

– Что с тобой? – проворчал Делсен. – Ты меня разбудила.

– Ничего, ничего, – сонно пробормотала Киона.

– Ну, тогда спи. Нам на этом поезде еще ехать и ехать. Мы прибудем к месту назначения завтра.

– Хорошо, Делсен.

Однако Киона, разволновавшись, осталась лежать с широко раскрытыми глазами. Эта женщина, которую она только что увидела своим мысленным взором и которой было на вид лет тридцать, почему-то вызвала у нее чувство тревоги. «Я не хочу, чтобы она приехала к нам! – мысленно сказала Киона самой себе. – Этого допускать нельзя!»

Она не смогла бы объяснить самой себе почему. Чувствуя сильную тревогу, она уставилась на профиль Делсена. Затем мало-помалу успокоилась, и эта незнакомка отошла в ее сознании на второй план. Только ее возлюбленный имел для нее по-настоящему большое значение. Убаюкиваемая равномерным покачиванием вагона, она в конце концов снова заснула.

Расположившиеся на соседней полке вагона китаец и китаянка – семейная пара – снова принялись разглядывать Киону, задаваясь вопросом, будет ли для них хорошей работницей эта странноватая и красивая молоденькая девушка. Впрочем, назад пути уже не было, и им придется так или иначе с ней уживаться.


Роберваль, дом семьи Шарденов, пятница, 14 июля 1950 года

Лора величественно восседала в кухне за круглым столом, за которым она и ее родственники сейчас завтракали. Планировка этого ее нового дома и ухудшающееся здоровье ее пожилой служанки привели к появлению у нее новых привычек. Не отводя своих светлых глаз от пара, поднимающегося над чашкой кофе, она рассказывала об этом Мадлен.

– Эта кухня не имеет ничего общего с кухней, которая имелась у нас в Валь-Жальбере, – она, кстати сказать, больше походила на какой-то не очень удобный офис. Здесь я распорядилась установить самое современное оборудование, и теперь мы можем готовить пищу и есть в одном и том же помещении. Большую часть времени нас только трое, и поэтому…

Индианка с вежливым выражением на лице взглянула на холодильник (представлявший собой узкий и довольно высокий шкаф ослепительно-белого цвета), а затем посмотрела на блестящую электрическую плиту и кухонный рабочий стол из полированной древесины. На крючках на стене висели новые медные кухонные инструменты. Они висели под полкой, на которой стояли фарфоровые сосуды с геометрическим орнаментом. Яркий солнечный свет проникал сюда через два больших окна и наружную застекленную дверь, выходящую в сад.

– Это все и в самом деле очень комфортабельно и практично, мадам, – закивала Мадлен.

Сидя на высоком стуле, маленькая Катери ела кашу из овсяных хлопьев, подслащенную кленовым сиропом. На ее груди висел слюнявчик. Она очень ловко орудовала ложкой.

– Какая она милая! – воскликнул Жослин. Его лицо было осунувшимся и бледным. – Я пожил на белом свете достаточно долго для того, чтобы дождаться появления своих внуков. Так что жаловаться мне не следует. А куда запропастилась Эрмин?

– Она скоро спустится сюда, месье, – ответила Мадлен. – Констан не хотел одеваться. Он частенько капризничает. Особенно тогда, когда рядом нет Тошана и, следовательно, некому его поругать.

– Какое все-таки это тяжкое дело – воспитание детей! – пробурчал Жослин. – Я из-за Кионы ночью не сомкнул глаз. Она, можно сказать, вонзила мне нож в спину!

Лора подняла глаза к потолку, а затем намазала черничным вареньем свой бутерброд с маслом.

– Мой бедный Жосс, я не устану повторять: ты пожинаешь то, что сам посеял!

– Я это уже понял, а ты только и можешь, что твердить мне о моих ошибках. Самое же печальное – то, что ты получаешь от этого удовольствие. Мне даже кажется, что ты радуешься моему горю.

Катери посмотрела с недовольным видом на этих двух взрослых, которые, по ее мнению, разговаривали уж слишком громко. Мадлен успокоила ее поглаживанием по щеке. Лоранс в этот момент спустилась по лестнице. Она была одета в бежевые полотняные штаны и голубенькую кофточку. Ее волосы были собраны в хвост на затылке и завязаны синей ленточкой.

– Добрый день! – сказала она приглушенным голосом. – Бабушка, мне нужно отнести тарелку Мирей. Она жалуется на боли в спине.

– О господи, каким беспомощным становится человек, когда стареет! – посетовала Лора. – Но я буду заботиться о ней до конца ее дней, я в этом даже поклялась. Отнеси ей еду помягче, а иначе она, бедняжка, скоро еще и сломает себе какой-нибудь зуб.

Тут, в свою очередь, появилась Эрмин – в белом платье и с волосами, собранными в пучок. Она шла с измученным видом, держа за руку Констана.

– Этот гадкий мальчишка еще и дуется! Он отказывался расчесываться и надевать кофту. Все никак не могла его уговорить.

– Нужно было проявить твердость, дорогая моя, и шлепнуть его хорошенько, – покачала головой Лора.

– Но сама ты почему-то не использовала подобные методы по отношению к Луи, разве не так? – огрызнулась дочь Лоры. – Ты явно его баловала и выполняла его малейшие прихоти.

– Вовсе нет!.. Ну ладно, моя дорогая, давай не будем ссориться. Ты ведь не для этого сюда приехала. Я рада, что у меня будет возможность общаться с тобой в течение трех недель. Так что давай будем жить дружно.

Эрмин расположилась между своим отцом и Мадлен и налила себе чаю.

– Прости меня, мама, у меня просто сейчас не самое лучшее настроение. Вчера вечером мне еще раз звонил Тошан. Мы смогли поговорить с ним уже подольше. Он отнюдь не обрадовался, когда узнал, что Мари-Нутта осталась в Квебеке и что присматривать за ней будет одна лишь Бадетта. Тем не менее он отказывается приехать сюда раньше, чем планировал. Впрочем, ему, может быть, станет совестно, и он все-таки вернется поскорее.

– Моему зятю плевать на наши проблемы, – пробурчал Жослин. – Ну и ладно. Я отправляюсь на поиски Кионы! Нужно провести расследование – так, как это делает полиция. Она упоминает в своем письме о строительной площадке, расположенной посреди леса. Думаю, не придется прибегать к каким-либо особым ухищрениям для того, чтобы узнать, где в нашем регионе находятся такие площадки.

– Папа, а я думаю, что Киона уехала из нашего региона, – сказала Эрмин. – Она могла отправиться на поезде в Абитиби или даже в Соединенные Штаты.

– Без паспорта? – спросила Лоранс. – Киона взяла с собой все свои сбережения, я это проверила. Но у нее нет никакого удостоверения личности. Она и Делсен наверняка находятся на территории Канады.

– Сегодня во второй половине дня я пойду в полицейский участок, – заявил Жослин. – Моя дочь – несовершеннолетняя. Наверняка найдется какой-нибудь способ, при помощи которого ее можно будет найти. Я отнесу туда ее фотографию.

– Она на тебя за это рассердится, дедушка. В своем письме она просит вас всех ее не разыскивать.

– Ну и пусть сердится! Не вмешивайся в мои дела, Лоранс.

Лоранс быстро допила свой чай и с обиженным видом встала из-за стола. Выйдя из комнаты быстрым шагом, она бегом направилась в сарай, примыкавший к задней стене дома. Этот сарай использовался для хранения садового инвентаря, деревянных ящиков, набитых тряпками, и старых железных бидонов, а также двух велосипедов, на которых катались сестры-близнецы. «Я уезжаю, – мысленно сказала сама себе Лоранс. – Маме я оставлю записку! Я положу ее на свою подушку – так делают в фильмах».

В тот далекий декабрь, в который Тала узнала о рождении у ее дочери двух девочек-близняшек, она дала им индейские имена. Мари получила имя «Нутта», которое означает «мое сердце», а Лоранс досталось имя «Нади», означающее «благоразумная». Хотя никто другой девочек так не называл, Тала упрямо использовала эти имена на протяжении нескольких лет. И вот теперь под влиянием опрометчивого поступка Кионы «благоразумная» Лоранс начала терять свое благоразумие.

«Через полчаса я буду уже в Пуэнт-Блё и увижу Овида», – подумала Лоранс, беря один из велосипедов и осторожно направляясь с ним к ограде.

Едва не сломав одну из веток розового куста, девушка протолкнула велосипед сквозь живую изгородь и затем пролезла за пределы огороженного участка сама, оцарапав себе при этом левое предплечье. Увидев, как на ее перламутровой коже появилась капелька крови, она аккуратно ее слизнула. Эта капелька крови показалась ей символом отваги.

Вскоре Лоранс уже ехала на велосипеде по бульвару Сен-Жозеф. Она была опьянена свободой и гордилась своим бунтом. Она не знала, находится ли Овид Лафлер в данный момент в индейской резервации, однако это было не так уж и важно. Что было для нее по-настоящему важно и что вызывало у нее ликование – так это то, что она вырвалась из-под материнской власти. Мари-Нутта и Киона поступили так, как им самим взбрело в голову? Ну что же, ей есть с кого брать пример.

Ей повезло: прибыв в Пуэнт-Блё, она тут же узнала старый зеленый «шевроле» Лафлера, припаркованный возле деревянной постройки с крышей из листового железа. Это строение полностью соответствовало тому описанию, которое дал ему Овид во время одной из своих встреч с ней, Лоранс, в Робервале. Он сказал ей, что на стене его висит большой плакат, на котором под крупным заголовком «Бесплатные занятия» приводится расписание этих занятий. Его импровизированная школа находилась приблизительно в шестистах метрах от границы резервации. Лоранс этому обрадовалась, поскольку у нее не было ни малейшего желания подходить к жилищам индейцев монтанье, расположенным на берегу озера. Тошан всегда описывал ей эти места в мрачных тонах. С его точки зрения, было унизительно заставлять индейские семьи селиться строго в определенных местах и лишать их огромных пространств, на которых они когда-то жили.

– Странно, со стороны кажется, что здесь нет ни души, – прошептала Лоранс, не осмеливаясь слезть со своего велосипеда.

Сильно оробев, девушка едва не повернула назад, но затем, мысленно отругав себя за свою трусость, решила постучать в дверь. Однако не успела она дойти до двери, как та отворилась сама. На пороге появился Овид Лафлер в серой кофте. Вид у него был ошеломленный.

– Лоранс! Какой сюрприз! – негромко воскликнул он.

– Добрый день, месье Лафлер! Я решила прогуляться.

Чувствуя, что ее тело от волнения дрожит, а щеки зарделись, Лоранс прислонила велосипед к дереву.

– Решили прогуляться без Мари-Нутты? Разве Мари-Нутта уже не уделяет внимания физическим упражнениям? – усмехнулся Овид, пожимая протянутую руку Лоранс.

– Моя сестра проведет три недели в Квебеке. Она пройдет там что-то вроде стажировки в газете «Солей». Ей устроила это Бадетта, подруга семьи. Бадетта работает в этой газете.

– А-а, да, Бадетта, я ее помню. Заходите в тень. Легкий загар, конечно же, сделает вас еще красивее, однако вы будете лучше чувствовать себя в моей карманной школе. Сегодня у меня только один ученик.

Лоранс с колотящимся сердцем зашла вслед за Лафлером в здание. За столом, склонившись над книгой, сидел какой-то мальчик. Он бросил взгляд на вновь прибывшую и поприветствовал ее легким кивком.

– Вот тут я и обитаю во время каникул, – сказал учитель. – Я ненавижу праздность, поскольку она вызывает скуку у меня, вашего покорного слуги. Поэтому я предложил детям из резервации летом учиться читать.

В свои сорок лет Овид Лафлер выглядел намного моложе. В его светло-каштановой шевелюре еще не виднелось ни одного седого волоска, а кожа его лица, в выражении которого чувствовались ум и доброта, была гладкой и молочно-белой. Его зеленые глаза искрились неугасимым оптимизмом, и у Лоранс возникало желание потеряться в этом вечно молодом взгляде.

– Ну, и что вы думаете об этой моей школе? – спросил Лафлер. – Мало кто интересуется тем, чем я здесь занимаюсь, но у вас это, должно быть, вызвало определенный интерес. Да, Нади?

– Вы помните мое индейское имя?

– Конечно же! У меня феноменальная память, – ответил, подмигивая, Лафлер. – Смотрите, я смог забрать старые парты в школе, которая закрывалась. У меня даже есть классная доска. Ваша драгоценная матушка поучаствовала в приобретении этого застекленного шкафа, из которого я сделал книжный шкаф. Я написал ей о своем замысле в письме, и она прислала мне чек, чтобы помочь этой моей деятельности – деятельности очень скромной, однако камешек за камешком можно возвести и замок. Кстати, а как поживает ваша мама?

– После своего возвращения в Квебек – не очень хорошо. Месье, я прогуливалась отнюдь не без определенной цели. По правде говоря, я хотела с вами поговорить. Киона сбежала с Делсеном – одним из мальчиков, которые посещали вашу вечернюю школу.

– С Делсеном! Я не видел его с середины июня. А жаль, потому что он учился хорошо и усваивал материал быстро. Значит, Киона сбежала с ним, да? Что-то мне в это не верится.

– Она тем не менее сообщила об этом маме в письме. А еще она написала, что собирается устроиться где-то на работу. Мой дедушка от такого известия почувствовал себя плохо. Кроме того, мой отец сейчас находится далеко – во Франции. Мне пришла в голову мысль обратиться к вам. Может, Делсен упоминал в разговорах с вами о какой-то строительной площадке, где он рассчитывал устроиться работать этим летом?

Овид с ошеломленным видом жестом пригласил Лоранс сесть и предложил ей выпить стакан воды. Все это он сделал молча.

– Дайте-ка мне подумать, – сказал он наконец тихо. – Делсен большей частью рассказывал мне о своей мечте стать киноактером в Голливуде и ездить на роскошном автомобиле. Он, похоже, думает, что режиссеры только и ждут, когда же он к ним приедет. Я не отрицаю, что вестерны сейчас в моде и, чтобы придать им реалистичность, к съемкам привлекают индейцев. Кто знает? Вообще-то именно эта мечта и натолкнула его на мысль пойти ко мне учиться.

Лоранс слушала, завороженная его приятным голосом и манерой речи. Этот мужчина был образованным и обладал знаниями во многих областях. Она с восхищением представляла себе, что станет супругой такого человека, представляющего собой кладезь знаний, к тому же привлекательного внешне. «Я стану помогать ему на его вечерних занятиях, – мысленно сказала она сама себе с ласковой улыбкой. – Я буду преподавать рисование детям моего народа, потому что я тоже немного индианка. Он, Овид, это знает, и это его трогает. Мы будем жить в Сен-Фелисьене – там, где он преподает в течение учебного года. Мне наплевать на то, что он намного старше меня!»

– Лоранс, вы тоже мечтаете о кино?.. Извините меня, я шучу. Впрочем, а почему бы и нет? Вы девушка красивая и очаровательная.

– Спасибо! – пробормотала Лоранс, сильно смутившись. – Так что по поводу Делсена?

– Этот юноша не сидит на месте. Могу вам признаться, что он совершал мелкие кражи в Сен-Фелисьене и в Перибонке. Поскольку им заинтересовалась полиция, ему пришлось пуститься в бега. И если больше за ним ничего не числится…

– То, о чем вы рассказали, по моему мнению, само по себе ужасно.

– Я согласен с вами, Лоранс. Однако самая большая проблема Делсена, как и очень многих индейцев еще с давних времен, – это алкоголь. Когда он выпьет слишком много, он становится агрессивным. Поэтому желательно найти Киону как можно быстрее. Если бы я мог вам помочь! Увы, я не знаю, куда он мог ее увезти. Передайте, пожалуйста, своей матери и своим бабушке и дедушке, что я им искренне сочувствую. Я обещаю вам, что, если мне станет что-нибудь известно, я приеду в Роберваль и поставлю вас в известность. Однако должен сказать, что с вашей стороны было неблагоразумно приезжать сюда одной, даже если вам и разрешили это сделать.

– Я не вижу здесь для себя никакой опасности, месье Лафлер. Вы ведь и сами предлагали мне приезжать и показывать свои акварели детям во время каникул!

– Я имел в виду, что приезжал бы за вами к вашим бабушке и дедушке и привозил сюда на своем «шевроле», пусть даже эта моя машина и старенькая. По правде говоря, Лоранс, злонамеренные люди есть везде – и среди белых, и среди индейцев, живущих в Маштеуиатше. Опять же, из-за алкоголя. Я понимаю их язык, и мне известно, что некоторые из них испытывают чувство ненависти и горечи – особенно те, которые учились в школах-интернатах в 1920-е годы. Самые печально известные из этих учреждений были уже закрыты властями, но ничто не стирает последствий перенесенного насилия. Делсен – тому пример. Однажды вечером, напившись, он хвастался, что разыскал монаха Марселлена и перерезал ему горло.

Лоранс задрожала от охватившего ее ужаса. И тут она заметила, что маленького мальчика в помещении уже нет. Он, должно быть, выскользнул в узкую дверь в дальнем конце комнаты.

– Вы меня пугаете, – сокрушенно покачала головой Лоранс. – Прошу вас, не отчитывайте меня, если я скажу вам правду. Сегодня утром я уехала из дому без разрешения, потому что мама запретила мне приезжать сюда.

Лоранс неуклюже поднялась и посмотрела на Овида с умоляющим видом.

– Ну и дела! – воскликнул тот. – Меня заподозрят в том, что я сбил вас с верного пути.

Он вздрогнул, потому что в этот момент послышались звуки захлопываемых автомобильных дверей. Несколькими секундами позже в класс стремительно вошла Эрмин.

– Добрый день, Овид, – сказала она, подходя к своей дочери и давая ей с размаху пощечину.

Вслед за Эрмин появился Жослин – бледный, с осунувшимся лицом. Учитель, растерявшись, закашлялся.

– Не было никакой необходимости ее бить, Эрмин, – наконец решился сказать он.

– Воспитание моих детей – это дело только мое и моего мужа! На чем они все трое остановятся? Мари-Нутта требует независимости, Киона убегает с каким-то проходимцем, а Лоранс позволяет себе покинуть дом, несмотря на мой запрет. Боже мой, тут уж невольно вспомнишь добрым словом школу-интернат! Когда дети учатся там, я, по крайней мере, точно знаю, где они находятся и чем занимаются.

– Не совсем так, мама! – огрызнулась девушка, разъяренная тем, что ей дали пощечину на глазах у человека, которого она любит. – Если бы ты услышала, о чем разговаривают в интернате по вечерам, ты бы упала с небес на землю.

– Помолчи, Лоранс, и вообще, воздержись в общении со мной от такого дерзкого тона. Сожалею, Овид, что пришлось вторгнуться к вам без предупреждения, но как только я нашла записку этой ветреницы, я попросила моего отца немедленно привезти меня сюда.

– Вам что-нибудь известно о Кионе? – спросил Жослин, глядя на учителя с отчаявшимся видом. – Эта девчонка хотела навести справки у вас. Может, она и права!

Взволнованный голос этого стареющего человека тронул Овида за душу, и ему захотелось дать исчерпывающий ответ.

– Уважаемый месье, мне ничего не известно. Делсен ходил на мои вечерние занятия, однако вот уже более двух недель он на них не появляется. Я сказал Лоранс, что попытаюсь узнать что-нибудь в резервации. Я очень беспокоюсь за Киону. Как я уже сказал вашей внучке, Делсен не сидит на одном месте. Обратитесь в полицию – это будет разумнее.

– О господи, неужели дело дошло до этого? – запричитала Эрмин.

Овид всмотрелся в ее лицо и почувствовал, что у него ёкнуло сердце и что его охватило смешанное чувство ностальгии и горечи из-за несбывшихся надежд. Эту необыкновенно красивую женщину он любил уже давно. Однако Снежный соловей принадлежал Тошану Дельбо – грозному сопернику, для которого он, Овид, стал другом.

«Никогда еще она не была такой красивой, – с тоской подумал учитель. – Без румян, с наспех причесанными волосами, в этом простеньком белом платье, которое подчеркивает ее формы, она восхитительна».

Лоранс перехватила взгляд Овида, любующегося ее матерью, и почувствовала себя уязвленной и брошенной. Киона сказала правду: этот учитель влюблен в Эрмин. «Ну конечно же, Киона ведь никогда не ошибается. Никогда!» – подумала Лоранс, еле сдерживая подступившие к ее глазам слезы. Она с этого момента перестала обращать внимание на то, что говорят находящиеся рядом с ней люди. А говорили они о полицейском участке, об объявлении в розыск, о расследовании.

– Делсен частенько ездил послоняться по Шамбору, – сказал Овид. – Почему бы нам не наведаться туда прямо сейчас? Я знаю многих жителей, потому что учительствовал там. Что вы об этом думаете, месье Шарден?

– Я готов делать что угодно, лишь бы вернуть Киону домой, месье Лафлер, – ответил Жослин.

Он, глубоко уязвленный в отцовское сердце, был уже не похож сам на себя.

– Ну тогда поехали! – тихо сказал учитель.


Провинция Онтарио, тот же день

Киона разглядывала поверхность озера, простиравшегося перед ней до самого горизонта. Полотняная кепка почти полностью скрывала ее шевелюру и затеняла своим большим козырьком часть ее лица. Просторная рубашка из дешевой хлопчатобумажной ткани делала незаметной грудь, а великоватая для нее спецовка маскировала ее тонкую девичью фигуру и бедра. Ее вполне можно было принять за паренька, и она оделась так умышленно, чтобы ее было трудно опознать. Стоя босиком на песке, она позволяла проникать в себя благотворным силам природы, исходящим из земли, воды и свежего утреннего воздуха.

– Ты еще обширней, чем Пиекоиагами, еще красивее и лучезарнее, о Онтарио, что означает на прародительском языке «красивая блестящая вода», – прошептала она.

Здесь было полно птиц, в том числе чаек, уток и других видов, существование которых зависело от берегов, заросших камышами, и от рыбы, являющейся для этих птиц основной их пищей.

«Наша земля остается прекрасной, несмотря на весь тот ущерб, который причиняют ей люди», – подумала Киона.

Неподалеку от нее Делсен ставил их палатку чуть в стороне от остального лагеря. Голый по пояс, он весело насвистывал, потому что был доволен тем, что приехал сюда, где до него вряд ли доберутся полицейские Роберваля, да еще и не один, а с красивой девушкой, которая доверила ему кругленькую сумму денег. Он все еще никак не мог понять, за что она его любит и почему с ним поехала, однако жаловаться на это он, конечно же, не собирался. Ему захотелось ее обнять, и он окликнул:

– Эй, Киона, иди сюда! Тебе не станут платить за то, что ты любуешься водой.

Киона повернулась к Делсену с загадочным выражением лица, а затем подбежала и бросилась к нему на шею.

– Я разговаривала с озером, бандит, – призналась она. – Это не просто вода – это священный водоем. В этом регионе жили алгонские племена, а также ирокезы и гуроны.

– Но их отсюда вытеснили. Не осталось уже никого. И единственное, что я сейчас здесь вижу, – это прекрасная строительная площадка, которая на несколько месяцев обеспечит работой нуждающихся людей. Здесь нужно рубить деревья, выкорчевывать пни и строить дома. И лично тебе, Киона, следовало бы поторопиться, а то наши китайцы тебя уже заждались.

– Ну, тогда поцелуй на прощание, – потребовала девушка.

– Поцелуев будет сколько угодно, тем более что ни на что другое у меня права нет. А ну-ка…

Он обхватил ее руками и поцеловал в губы, поглаживая ладонями ее спину и поясницу. Киона стала слабо сопротивляться, раздираемая между желанием удрать и желанием лечь на траву и отдаться Делсену.

– Оставь меня, – вдруг сказала она. – Ты прав, меня ждут. А вот кое в чем другом ты не прав. Люди прошлых времен – здесь. Я чувствую их дух, их радости и горести.

Делсен пожал плечами. Он считал Киону немного чокнутой, но это его не очень-то смущало. Киона, улыбаясь, высвободилась и пошла прочь. Она стала подниматься по тропинке, которая была протоптана в траве и вела к огромной прямоугольной палатке цвета хаки. В одном из углов этой палатки была устроена кухня, оснащенная надлежащим образом.

– Добрый день, мадам! – сказала Киона, подходя к низкорослой женщине с кожей воскового цвета. Одета она была в широкую белую кофту, юбку и сероватую шапочку.

Киона сложила ладони вместе и слегка поклонилась.

– Откуда вам известна эта наша манера приветствовать друг друга? – удивилась Ли Мэй Фан, произнося французские слова не очень уверенно.

– Я прочла о ней в какой-то книге, мадам, – соврала Киона. – Чем я могу вам помочь?

– Для этого надо работать и быть серьезной, мадемуазель. Нужно помыть десять ящиков овощей и затем порезать эти овощи на кусочки.

– Киона. Меня зовут Киона.

Как только Делсен познакомил ее с этой китайской семейной четой, перед мысленным взором Кионы стали появляться виды огромной страны, богатой древними памятниками и необычной архитектурой. Люди в этой стране были облачены в одежду из разноцветного атласа и, когда встречались друг с другом, вели себя очень вежливо. Что касается мужа этой китаянки – повара по имени Чен Фан, – то он предстал перед мысленным взором Кионы в виде солдата, которого пытал другой солдат, одетый в совершенно иную форму, – похоже, японец. Все это, по-видимому, происходило во время Второй мировой войны, когда между Китаем и Японией велись ожесточенные боевые действия.

Весь остаток утра Киона трудилась в поте лица, выполняя самую разнообразную работу. Ей еще никогда не доводилось чистить и резать тонкими ломтиками так много моркови, репы, лука-порея и вдыхать запах неизвестных ей пряностей. Когда подошло время обеденного перерыва, было приготовлено три полных котла риса с легким приятным запахом.

Стали приходить рабочие. Каждый из них держал в руках что-то вроде алюминиевого солдатского котелка, в который следовало положить кусок вареной рыбы, овощи и рис. Делсен одним из первых пришел получить свою порцию. Киона хотела положить ему ее лично, однако Ли Мэй опередила ее и затем еще и упрекнула в том, что девушка уж слишком медлительна.

– Побыстрее, побыстрее! – протараторила она своим гнусавым голосом.

Делсен, усмехнувшись, подмигнул Кионе и исчез среди других рабочих, которые громко разговаривали на английском и французском, смеялись, толкались локтями, протискивались между столами, расставленными в этой большой палатке.

– Это твой муж? – поинтересовалась китаянка подозрительно.

– Да, – беззаботно ответила Киона. – Мы об этом вам сказали еще в поезде. Как только получим первую зарплату, Делсен купит нам обручальные кольца.

– Но ты же еще слишком юная!

– Моя старшая сестра вышла замуж в таком же возрасте, как и я. Я прошу вас не говорить больше со мной на эту тему, мадам Фан. Вам следует мне доверять.

Китаянка слегка поклонилась и отошла в сторону, бормоча что-то себе под нос на своем родном языке. Киона вздохнула. Она заглянула в мысли Ли Мэй и выяснила, что думает китаянка по поводу этого предполагаемого брака. Китаянка сомневалась в правдивости ее, Кионы, утверждений, причем была абсолютно права.

Когда обед закончился, Чен Фан подал ей тарелку с рисом и небольшим куском рыбы. Киона, уже успевшая проголодаться, съела эту еду с удовольствием. Китаец наблюдал за тем, как она ест, с загадочной улыбкой на своих тонких губах. Затем он подал ей два золотистых пирожка, поблескивающих от жира. По-французски он разговаривал плохо, но, по крайней мере, попытался что-то сказать:

– Внутри мармелад, ананас… Хороший фрукт…

– Ананас! Я никогда его не пробовала. Спасибо, месье Фан, спасибо.

Киона слегка поклонилась ему по-восточному, а затем одарила его одной из своих восхитительных улыбок. Китаец вздрогнул, почувствовав, что на душе у него вдруг стало удивительно легко. Он тоже поклонился, и в его узких глазах появилось выражение глубокого почтения.

Киона до самого вечера старательно помогала китайской чете. Она мыла и расставляла посуду, вытирала столы, очищала и измельчала следующую партию овощей. Когда пришло время ужина, Ли Мэй отпустила ее, протянув ей корзинку, прикрытую тряпкой.

– Иди отдыхать. Я положила две порции – для тебя и для твоего мужа. Я жду тебя завтра утром в семь часов. В термосе – зеленый чай.

Киона пошла к своей маленькой палатке спокойным шагом. Она сильно устала, а руки ее покраснели оттого, что она перемыла гору посуды и очистила превеликое множество овощей.

– Делсен! – позвала она, поставив корзинку на землю возле палатки.

Со стороны озера донесся какой-то шум. Киона, присмотревшись, разглядела над поверхностью воды чью-то голову. Затем там стали появляться руки, от движения которых по воде расходились концентрические круги, освещаемые лучами заходящего солнца.

Делсен плавал в озере. Киона поспешно стащила с себя всю свою одежду и бросилась в воду. Делсен успел заметить, как она бежит по берегу – абсолютно голая, с развевающимися на ветру волосами. Он тут же поплыл к ней: в нем снова проснулись его мужские желания. Однако когда Киона посмотрела на него своими большими янтарными глазами, поблескивавшими в пурпурном свете солнца, он решил к ней не прикасаться. Делсен сейчас впервые в полной мере почувствовал, какая эта девушка необыкновенная, почувствовал силу ее души и ее абсолютную чистоту. У него возникло смутное понимание того, что ему следует либо поклоняться этому неприкасаемому идолу, либо сломать его, чтобы не подчиниться ему полностью.


Роберваль, тот же вечер

Опершись локтями о подоконник, Эрмин смотрела тусклым взглядом на озеро Сен-Жан, по поверхности которого бежали золотисто-розовые волны. Она сегодня долго плакала. Отсутствие Кионы, Мари-Нутты и Тошана было для нее невыносимым. Вся остальная семья собралась на первом этаже в ожидании ужина, который обещал быть скучным, мрачным и молчаливым. Во время этого ужина не будет слышно смеха Констана и Катери, которых Мадлен уже уложила спать.

– Сестра моя, моя дорогая сестренка, ну почему ты поступила так, почему ты нас бросила, почему ты нас предала? – прошептала Эрмин, чувствуя, как у нее сжимается сердце. – Киона, без тебя мне все здесь кажется пустым.

Она смахнула последнюю слезу, сопровождая взглядом летящую чайку. Эта птица летала кругами, почти не маша при этом своими грациозными крыльями.

– Мы были бы здесь такими счастливыми все вместе! – сказала Эрмин тихо.

Почувствовав досаду, она повернулась спиной к великолепному пейзажу, который вскоре уже погрузится в ночную темноту, взяла усталым жестом носовой платок и вытерла им свои покрасневшие веки. В полумраке, возникшем от прикосновения материи к глазам, она вдруг различила силуэт, от которого исходил свет, а затем прорисовалось лицо – красивое и улыбающееся лицо Кионы.

«Прошу тебя, не грусти, сестра моя, – послышался в ушах Эрмин голос. – Разве ты забыла о невидимых дорогах, о которых тебе говорил Тошан и по которым мы должны идти?»

Затем это приятное видение исчезло. Эрмин показалось, что в небе что-то вспыхнуло и тут же погасло. Почувствовав облегчение, она поспешно вышла из комнаты и спустилась по лестнице.

– Папа! – воскликнула она, входя в гостиную. – Я ее видела! Я видела Киону! Она со мной разговаривала.

Никто не стал ей возражать, даже Овид Лафлер, которого пригласили на ужин: всем присутствующим в этом доме было хорошо известно об удивительных способностях Кионы.

– Вот это меня радует! – пробурчал Жослин. – Она собирается вернуться?

– Думаю, что нет. Она дала мне понять, что должна идти по своей невидимой дороге. Тошан говорил мне то же самое, когда я встретила его на лугу возле мельницы Уэлле и когда мне было столько же лет, сколько сейчас Кионе. Боже мой, она была прекрасна. Ну прямо ангел из чистого золота, наш ангел, ангел озера Сен-Жан.

Лоранс насупилась. Ее мать никогда не говорила таким восторженным тоном о своих собственных дочерях – о Мари-Нутте и о ней, Лоранс. Сидя возле нее на диване, Овид почувствовал, что ее охватила тоска и досада. Он легонько похлопал ее ладонью по руке.

– Вы сегодня тоже великолепно выглядите, – прошептал он ей, убедившись в том, что на них никто не смотрит.

– Не так великолепно, как моя мама, – едва слышно сказала Лоранс в ответ.

Она вызывающе посмотрела на него своими лазурно-голубыми глазами. Лафлер понял, что он имеет дело уже не просто с умненькой девушкой-подростком, а с быстро взрослеющей девушкой.

– Мое предложение остается в силе, – сказал он доверительным тоном. – На следующей неделе я заеду за вами, и мы покажем ваши творения моим ученикам.

Лоранс, одновременно приятно удивившись и успокоившись, в знак согласия кивнула. Ей вспомнилось, как она сегодня ехала в автомобиле своего дедушки. Она и Овид сидели на заднем сиденье. Овид несколько раз касался ее плеча своим плечом – как будто случайно, – и от этих прикосновений по ее девичьему телу пробегали приятные мурашки. «Я не отступлюсь, – подумала она. – Даже если он все еще любит мою маму, она замужем. А я – нет!»

А Лора тем временем негодовала по поводу того, о чем ей стало известно. Поездка в Шамбор принесла свои результаты. Начальник вокзала вспомнил, что видел молодую парочку: рыжеволосую девушку и парня-индейца. Они взяли билеты до Торонто.

– Подумать только: эти два идиота отправились в Онтарио! – сокрушенно вздыхала Лора. – Жосс, Мимин, завтра вы примете все необходимые меры. Нужно везде позвонить и навести справки на строительных площадках. О господи, наша Киона угодила в лапы к юному пьянице. Мне сказал об этом месье Лафлер.

– Моя бедная мадам Лора! – запричитала, вздрагивая всем телом, Мирей. – Знаете, лично я выпила бы немного карибу[12], потому что, по моему мнению, все еще только начинается.

Глава 4

Шарлотта и компания

Роберваль, суббота, 15 июля 1950 года

Лора пребывала в весьма дурном расположении духа. Уже в который раз события разворачивались совсем не так, как ей хотелось, и она никак не могла прийти в себя от охватившего ее горького разочарования. Киона своим поступком едва не вызвала у нее депрессию. Кроме того, Эрмин не сказала и слова ни про великолепные ситцевые шторы, висящие в гостиной, ни про очаровательный низенький столик красного дерева, украшенный мозаикой и хорошо гармонирующий с пианино – недавней покупкой, которой хозяйка дома очень гордилась. На этом прекрасно настроенном музыкальном инструменте стояла бронзовая лампа с абажуром из красного атласа, которая освещала гостиную мягким светом.

– Мне захотелось воссоздать обстановку нашего жилища в поселке Валь-Жальбер, и я постаралась, чтобы интерьер был очень красивым, но все над этим смеются, – заявила Лора слушающей ее Мирей. – Моя дочь даже и не взглянула на стоящую на камине в гостиной белую мраморную статуэтку, которая является точной копией статуэтки, имевшейся у нас в Валь-Жальбере.

Было еще довольно рано, и только эти две женщины уже поднялись с постелей. Они завтракали, сидя в залитой солнечными лучами кухне.

– Не расстраивайтесь, мадам! Вчера вечером Мимин сказала вам комплимент по поводу вашего ковра в восточном стиле.

– Неужели? Не надо мне об этом рассказывать! Если моя дочь и обратила внимание на качество этого ковра, то только потому, что чистила его после того, как его запачкал ее Констан. Этот ребенок делает все, что ему вздумается. Он бегал по гостиной со стаканом молока в руке! Это пятно не отмоется, можешь мне поверить.

– Я займусь пятном, мадам, я умею выводить пятна.

– Но ты ведь едва можешь наклоняться, моя бедная Мирей! Я попрошу заняться им приходящую домработницу.

Старая служанка тяжко вздохнула. Она так полностью и не пришла в себя после пожара, который уничтожил роскошный дом Лоры в поселке Валь-Жальбер четыре года назад. Врач в Робервале говорил, что у Мирей сильная психическая травма, которая ослабила весь ее организм.

Со второго этажа донесся топот ног по паркету, послышались крики. Эрмин, должно быть, бегала за Констаном, который, как и в любое другое утро, отказывался одеваться. Был также слышен ворчливый голос Мадлен.

– Видишь ли, Мирей, я была рада принять у себя мою дочь и ее малышей, но я уже устала от этого шума, от пререканий и различных неприятных споров. Кто виновен в такой напряженной атмосфере? Киона. Опять Киона. Если бы я до нее добралась, я бы заставила ее понять, по какой дороге она должна идти! А мой зять? Ну как можно было додуматься задержаться во Франции, причем без жены! Тошан и Киона – одного поля ягоды. Они – эгоисты и нарушители существующего порядка.

Фокстерьер, лежавший под столом у ног Лоры, вдруг затявкал.

– Это, наверное, пришел почтальон, мадам, – сказала Мирей.

– Несомненно. К почтовому ящику сходит мой муж. Лично я ничего особенного не жду.

Лоранс сбежала вниз по лестнице в прелестную прихожую, стены которой были покрыты панелями цвета слоновой кости. Одетая в розовое платье с «крылышками» (как того требовала мода), она, заглянув в кухню, пожелала доброго утра обеим женщинам и выскочила в сад.

– Ты обратила внимание на то, что Эрмин совсем никак не наказала ее за непослушание? – язвительно сказала Лора. – Боже мой, куда катится мир?

Словно бы в ответ на эти причитания на кухню торжественно вошел Констан, одетый в одни трусики. Вслед за ним появились Мадлен, державшая на руках Катери, и Эрмин, которая, казалось, находится на грани нервного срыва.

– Добрый день всем, – сказала с улыбкой Мирей. – Присаживайтесь. Я намазала маслом гренки, а молоко еще теплое.

– Что делает Жослин? – поинтересовалась Лора, бросая гневный взгляд на своего внука, розовая кожа и пухленькое тело которого казались ей проявлением недопустимой непристойности. – Констан, твоя мама может поступать так, как ей вздумается, но лично я не разрешаю тебе завтракать в таком наряде. Ты находишься в моем доме, и я – твоя бабушка. Поэтому я прошу тебя подняться наверх и одеться.

– Нет! – решительно ответил шестилетний мальчик. – Мне жарко. Я хочу пойти купаться в озере. Одежда мне не нужна.

– Оставь его в покое, мама! – вмешалась Эрмин. – Если бы мы находились в Большом раю, у себя дома, никого бы не смутило то, что кто-то ходит в одних трусах.

– Да это понятно, что там – логово дикарей, – пробурчала Лора.

– Что-что? – возмущенно переспросила Эрмин. – И тебе не стыдно такое говорить? Логово дикарей! Какая наглость! Ты раз сто говорила, что наш дом – великолепный и ухоженный. А если под дикарями ты имеешь в виду Одину и Аранк, которых я очень люблю, то прошу тебя взять обратно слова, которые ты только что произнесла!

– О господи, да беру я их обратно, беру! Уж слишком ты нервная, дорогая моя. Я ведь просто пошутила… – смущенно пробормотала Лора.

– Что-то я в этом сомневаюсь. По правде говоря, ты, мама, становишься невыносимой. Ну просто мегера какая-то!

Возвращение Лоранс из сада положило конец этой перебранке: Лоранс, широко улыбаясь, размахивала голубым конвертом.

– Новости от Шарлотты, и марка на этот раз не немецкая, а французская! – пояснила она. – Мама, письмо адресовано тебе.

– Ну наконец хоть что-то приятное! – обрадовалась Эрмин. – Я вскрою письмо и прочитаю его для всех вас вслух.

– В таком случае следовало бы предложить Жоссу спуститься к нам, – сказала Лора. – Он очень любит Шарлотту. Кроме того, всегда именно он отвечает на ее письма. К ее последнему письму прилагался рисунок маленькой Адели, на котором было написано: «Дедушке Жослину». Для семилетней девочки она рисует очень даже неплохо. А то, что она хромает, окружающие почти не замечают.

Эта девочка, родившаяся на берегу Перибонки, в доме Тошана, летом 1947 года заболела полиомиелитом. Лора и Жослин приютили ее на несколько недель, необходимых для ее лечения, поскольку Шарлотта тогда вот-вот должна была родить второго ребенка – ребенка, который едва не стоил жизни своей матери и которого назвали Томасом.

– Я схожу наверх за дедушкой, – сказала Лоранс, поспешно выходя из гостиной.

– Твоей дочери то и дело легко удается куда-нибудь удрать, Эрмин, – покачала головой Лора. – У нее как будто есть крылья.

– Просто ей не очень интересно находиться здесь одной, без своей сестры и Кионы.

– Хм! Видимо, именно по этой причине ты разрешила ей помогать Овиду Лафлеру в его школе для индейцев.

– Именно так, мама! – резко ответила Эрмин, начиная сердиться. – Овид приедет за ней в понедельник и отвезет ее туда. Она ничем не рискует, и к тому же такая деятельность заставит ее быть серьезнее и позволит ей позаботиться о тех, у кого есть гораздо больше оснований жаловаться на жизнь, чем у нас.

Лицо у Эрмин было осунувшимся, а взгляд – отсутствующим. В это утро она надела обтягивающую бежевую тенниску и штаны из джинсовой ткани – той голубой ткани, которая быстро завоевывала популярность в Америке. Что касается ее пышной светлой шевелюры, то она была частично скрыта под платком.

Жослин спустился по лестнице, ступеньки которой были покрыты цветным шерстяным ковром, удерживаемым тоненькими медными прутьями.

– Что, мисс Лолотта нам что-то написала? – проворчал он. – Если ее писанина сможет нас отвлечь от мрачных мыслей, то я с удовольствием ее послушаю. А если нет, то лучше вернусь в постель.

– Папа, ты что, намереваешься провести всю оставшуюся жизнь в постели? – негодующе воскликнула Эрмин. – Мы сделали в отношении Кионы все, что следовало. Полиция Онтарио поставлена в известность. Как только полицейские ее найдут, мы поедем за ней на поезде.

– Если этот маленький чертенок не удрал куда-нибудь еще дальше! Наша страна – огромная, – вздохнул Жослин.

– Итак, я читаю! – заявила Эрмин. – Пожалуйста, ведите себя потише. «Париж, 26 июня 1950 года».

– О господи, это письмо было написано больше двух недель назад! – покачала головой Лора. – А что, интересно, они делают в Париже?..

– Тихо! – перебил ее Жослин. – Она могла написать письмо в тот день, но отправить его не сразу.

– Я продолжаю, – нетерпеливым голосом сказала Эрмин. – Сейчас мы, возможно, все и узнаем.


Париж, 26 июня 1950 года

Дорогая Мимин!

Ты, несомненно, удивишься, когда прочтешь письмо подобного содержания. Мы – Людвиг, дети и я – собираемся вернуться и поселиться в Маленьком раю. Родители моего мужа – очень милые люди, и, как я тебе уже сообщала в ходе нашей переписки, они отнеслись ко мне с уважением и добротой. Однако я уже больше не могу выносить ни эту страну, ни людей того города, в котором я работаю по утрам. Хотя леса здесь похожи на наши, зимой тоже выпадает много снега, а многие дома, как и у нас, построены из древесины и красиво украшены, я не перестаю тосковать по моей родной земле и особенно по всем вам: по тебе, моя дорогая Мимин, по маме Лоре, по папе Жоссу, по Мадлен и по детям. Вот уже два месяца меня терзает что-то вроде меланхолии: я почти ничего не ем и плохо сплю. Поэтому Людвиг решил отвезти меня в Канаду, на берега озера Сен-Жан – мою единственную родину.

Маленький рай принадлежит мне на правах собственности. Мы будем жить там так, как и раньше. У нас будет большой огород, куры, свинья, и Людвиг даже надеется найти там работу, чтобы у нас имелись наличные деньги.

Мы сейчас находимся в Париже, в скромном семейном пансионе. Я также написала Иветте, чтобы предупредить ее о своем приезде. Поскольку она – моя невестка, она не сможет отказать мне в моей просьбе проветрить дом, заправить постели и подготовить шкафы. Кроме того, так как твои родители часто приезжают туда по воскресеньям, я уверена, что там чисто и прибрано. Что меня заботит – так это то, что в зимние месяцы дом не отапливался. Влага могла проникнуть в конструкции дома и нанести им ущерб.

Я возвращаюсь исключительно по своей собственной воле и вопреки огорчению, которое я вызываю этим решением у моего свекра и моей свекрови. Если бы я и дальше оставалась в Германии, я не выдержала бы этого и зачахла.

Если бы ты знала, Мимин, как твоя Лолотта будет рада снова тебя увидеть и обнять! Я нуждаюсь в общении со своими близкими родственниками, и мне нравится осознавать, что я рожу своего третьего ребенка в Валь-Жальбере – там, где родилась и я сама. Думаю, что это будет мой последний ребенок. Но пока что это тайна. Я забеременела совсем недавно, и об этом не знают даже мои свекор и свекровь. Я боялась, что если они об этом узнают, то не позволят мне уехать.

Мы сядем на судно послезавтра. В Квебек мы прибудем 14 или 15 июля, и, если на железной дороге все будет хорошо, мы приедем на железнодорожный вокзал Роберваля в воскресенье, 16 июля, в середине дня.

– То есть, получается, завтра! – воскликнула Лора. – Боже мой, ну почему мы не узнали об этом раньше? Шарлотта будет жить в Валь-Жальбере, она возвращается… Я не могу в это поверить.

– Да, они приезжают завтра, – закивала Эрмин, чувствуя одновременно и радость, и растерянность. – Ох уж эта Шарлотта! Вернуться жить сюда после того, как она настояла на переезде в Германию! Ну да ладно, я дочитаю письмо до конца. Может, в нем есть еще какие-нибудь новости.

Я горю желанием поскорее оказаться у себя дома и рядом со всеми вами. Расцелуй от моего имени маму Лору, папу Жосса, Тошана, детей, девочек, которые, должно быть, уже сильно подросли, Мирей, Мадлен. Я также целую тебя крепко-крепко.

Ваша Шарлотта

– Это письмо шло к нам очень уж долго! – посетовал Жослин. – А ведь теперь почту доставляют на самолетах.

– Они вообще-то могли бы и позвонить нам, – пробурчала Лора, вставая. – Шарлотта сообщает в этом письме, что она написала и своей невестке. Если Иветта получила письмо от нее раньше, чем мы, Онезим вполне мог бы приехать сюда и предупредить нас. Маленький рай не проветривался, и никто не наводил там порядок. Поэтому они пока будут спать у нас. Боже мой, я так волнуюсь! Я просто ошеломлена – не могу даже подобрать какого-нибудь другого слова.

Киона могла бы кое-что сообщить по поводу письма, присланного Иветте, однако этой беглянке не представилось возможности объявить о приезде Шарлотты. А еще, как ни странно, никто не явился в поселок Валь-Жальбер, чтобы допросить семейства Лапуант и Маруа относительно предполагаемого похищения Фебуса. Мирей, обратив внимание на данный факт, сообщила, что Киона, прежде чем взять велосипед Луи, сказала ей, что она знает, кто украл ее коня.

– Это, конечно же, был Делсен, – сделала вывод Эрмин. – Киона и он вернули Фебуса на луг возле дома Маруа, и затем они удрали.

Было решено наведаться в Валь-Жальбер в воскресенье и поговорить с бывшими соседями на эту тему.

– Я попытаюсь связаться с мэром Валь-Жальбера, поскольку у Онезима телефона нет, – громко заявила Эрмин. – Он предупредит Иветту. Завтра мы отвезем Шарлотту и Людвига туда. Им потребуется помощь для того, чтобы там разместиться. О господи, я так волнуюсь от одной только мысли о том, что снова ее увижу. Томас еще совсем маленький, ему всего-то три года. Адели уже семь лет. Она, должно быть, похожа на ту маленькую Шарлотту, которую я впервые увидела в спальне школы-интерната.

Произнеся эти слова, Эрмин смахнула слезу. Ей захотелось повернуть время вспять, снова стать подростком и возвратиться в те времена, когда ее мать, только что снова появившись в ее жизни, поселилась в красивом доме Лапуанта – доме с зеленой крышей и с просторной верандой с колоннами. Она, Эрмин, тогда уже «сохла» по Тошану – красивому юноше с длинными черными волосами и огненным взглядом. В поселке Валь-Жальбер тогда имелось еще немало жителей. «Мой водопад, ворчливый и могучий Уиатшуан», – подумала она, чувствуя, как у нее сжимается сердце.

– Да, мы поедем вместе с ними, и мы могли бы там даже заночевать, – добавила она. – Я схожу поприветствовать водопад и, чтобы набраться новых сил, поразглядываю его и послушаю, как он поет.

Все посмотрели на Эрмин и увидели, что ее красивая головка немного склонена в сторону, а в выражении блестящих голубых глаз чувствуется плохо сдерживаемая ностальгия. Эрмин и Шарлотта выросли в Валь-Жальбере в те времена, когда в этом рабочем поселке – образцовом поселении с современной концепцией застройки – жизнь била ключом. Те, кто обосновывался в нем, считали, что им повезло: им доставалось комфортабельное жилище с электричеством, водопроводом, множеством комнат, тогда как в соседних селениях их обитатели освещали свои жилища при помощи керосиновых ламп или свечей и ютились всей семьей в одной или двух комнатах.

– У меня с этим местом связано так много воспоминаний! – снова заговорила Эрмин. – Большей частью хороших.

Лоранс, растрогавшись, обняла мать.

– Не грусти, мама. У тебя ведь есть наш подарок на Рождество – то памятное Рождество 1946 года, на которое бабушка и дедушка приехали поужинать с нами на берегу Перибонки.

– Это замечательный подарок, моя дорогая, и я бережно его храню. Знаешь ли ты, что я частенько любуюсь теми акварелями, которые ты нарисовала, чтобы проиллюстрировать ими рассказы о прошлом моего поселка? Потрясающая работа, как говорит твой отец. Этот толстый альбом нужно будет показать Констану и Катери, когда они достигнут того возраста, в котором станут что-то понимать.

– Не переживай, Мин, все уладится, – сказала Мадлен своим приятным голосом. – Киона скоро вернется, Тошан и Мари-Нутта – тоже. Через месяц мы будем в Большом раю с бабушкой Одиной и тетей Аранк. Все вместе!

– Большой рай и Маленький рай племени Шарден-Дельбо! – воскликнул Жослин. – Черт побери, вы видите жизнь сквозь розовые очки. А ведь там, в лесу и в Валь-Жальбере, жизнь никогда не была похожей на жизнь в раю.

– Мы обязаны этими названиями детям, которые чувствовали себя в этих двух домах очень хорошо. Наш дом – то есть тот, который построил Тошан, – получил у них большее признание, потому они и назвали его Большим раем.

Этот ответ Эрмин вызвал у Жослина легкую улыбку. Он познакомился с этим местом еще в ту эпоху, когда Тала-волчица жила там одна и когда она выложила на поляне круг из белых камней, чтобы отпугивать им злых духов. Внутри круга эта красивая индианка разводила костер. Киона была зачата возле этого костра, на мягкой июньской траве. «Моя дочка, моя маленькая доченька, – мысленно запричитал Жослин, охваченный чувством горечи. – Ну как она могла связаться с этим проходимцем?»

Он был намного сильнее расстроен поступком Кионы, чем могло показаться со стороны. Его стала мучить бессонница, и он терзался мрачными мыслями каждый раз, когда представлял себе, что его дочь может поддаться мужским желаниям своего непутевого избранника. У него никогда не вызывала такого негодования и таких треволнений его старшая дочь Эрмин, которая, слава Богу, уже давно стала женой и матерью. С Кионой же все было по-другому. С возраста восьми лет она росла под его крылышком и, с его точки зрения, излучала необыкновенную чистоту – по-видимому, в силу того дара, которым наделили ее небеса или же какие-то таинственные силы. Он считал, что она очень отличается от простых смертных и что она подобна архангелам из святых книг – архангелам, которые спускались на землю, чтобы улучшать или направлять в нужное русло жизнь несчастных людей, представляющих собой неисправимых грешников. И вот теперь Жослин никак не мог примириться с мыслью, что Киона и днем и ночью находится рядом с этим Делсеном, который, как говорили, отличался агрессивностью и был склонен к пьянству.

Разговор продолжался, и в основном он был посвящен Шарлотте. Каждый из присутствующих, участвуя в этом разговоре, вспоминал о тех отношениях, которые связывали его с этой молодой женщиной, тяжелый характер которой уже даже стал постоянным предметом шуток.

– Я не удержусь и стану называть ее Лолоттой, – пообещала Эрмин. – Она и сама так называет себя в своем письме, чтобы меня подразнить. Это сильнее меня: я обожаю смотреть на разгневанное выражение, которое появляется на ее лице, когда я использую это прозвище.

– А что ее в нем так сильно раздражает? – поинтересовалась Лоранс, которую тоже радовало, что Шарлотта возвращается.

– В детстве она не возражала против этого прозвища, потому что жаждала ласки и нежности, – пояснила Эрмин. – Но как только стала красивой девушкой, это прозвище стало казаться ей стыдным. Симон дразнил Шарлотту, называя ее «мисс Лолотта», и это выводило ее из себя. Тогда он стал называть ее просто «мисс», и вот это ей уже нравилось.

Мирей, покачав головой, перекрестилась. Ей когда-то очень нравился Симон Маруа – красивый юноша, который любезно с ней здоровался, а иногда при этом еще и громко чмокал ее в щеку.

– Бедный молодой человек! – простонала она. – Месье Маруа пережил немало горя, потеряв двух своих сыновей из-за этой проклятой войны.

– Мирей, ты только и можешь, что об этом говорить! – возмутилась Лора. – Все пережили немало горя, в том числе и ты. Перестань наконец твердить одно и тоже! Что произошло, то произошло, и оно уже стало прошлым. Я, к примеру, перестала сетовать по поводу того, что потеряла в результате пожара, случившегося четыре года назад. Симон умер как герой, Арман – тоже. Я была с ними знакома, с этими мальчиками, я их высоко ценила, но сейчас нужно думать о живых. Эдмон, например, – вот кто идет по предначертанной ему дороге и не сворачивает. Он стал священником и счастлив им быть.

– Эх, жаль, что он стал священником, – вздохнула Лоранс. – Он ведь такой красивый!

Сидящие за столом в знак согласия закивали, оживившись из-за этой реплики. Эдмон Маруа, которому уже исполнилось двадцать пять лет, был широко известен в регионе Лак-Сен-Жан своими белокурыми локонами и светло-зелеными глазами – «козырями», унаследованными им от его покойной матери Бетти, когда-то приютившей у себя Эрмин. Он и в самом деле представлял собой красивого мужчину с тонкими чертами лица и стройной фигурой, очертания которой подчеркивались его черной сутаной.

– Вы, безусловно, были бы милой парочкой, – хихикнула Мирей, растроганная репликой Лоранс. – Но он, черт возьми, священник.

– И моя дочь пошла в монастырь, – посетовала Мадлен. – Акали могла бы сидеть сейчас здесь с нами, если бы не решила дать монашеский обет.

– Но она ведь, насколько я знаю, пока еще только послушница, – сказал Жослин. – Может, она изменит свое решение.

Индианка взяла маленькую Катери на колени, чтобы утолить свою жажду нежности и материнской любви. Ей, чтобы официально удочерить Акали, пришлось выполнить очень много формальностей, однако девушка, проучившись год в школе домоводства в Робервале, которой заведовали монахини, решила уйти в монастырь, находящийся в Шикутими. Только Мадлен была известна истинная причина такого ее решения. «Моя милая Акали сильно влюбилась в Людвига, который был женат, да к тому же еще и на Шарлотте, – подумала Мадлен. – Она сочла эти свои чувства нечистыми и постыдными, да! Она не смогла оправиться от этой влюбленности и не смогла приучить себя к мысли, что когда-нибудь встретит подходящего для нее мужа».

Как и Делсен, Акали подверглась сексуальному насилию в той ужасной школе, из которой когда-то удрала Киона.

– Мама, я предпочитаю остаться целомудренной и тем самым искупить вину за те плохие мысли, которые возникали у меня о Шарлотте, – как-то раз сказала Акали, объявляя Мадлен о своем решении стать монахиней. – Ты ведь тоже в моем возрасте вроде бы должна была уйти в монастырь.

– Да, это правда, но я стала няней. И я рада тому, что мне довелось вырастить Лоранс и Мари-Нутту, повозиться с малышами Эрмин и подержать тебя возле себя несколько лет. Не покидай меня, Акали! – взмолилась тогда Мадлен.

Однако все ее уговоры и молитвы оказались напрасными. Акали решила отойти от мирской суеты. И вот теперь Мадлен – похудевшая и неизменно одетая в серое платье с белым воротником – посвящала себя Констану и Катери. Именно она и подсказала Эрмин это имя для дочери через час после ее рождения, чтобы тем самым еще раз почтить ту святую Катери, которой она поклонялась.

– Ну ладно, давайте обсудим практические вопросы! – воскликнула Лора, вставая. – Нужно будет отпраздновать возвращение Шарлотты и продемонстрировать ей, как мы счастливы ее видеть – и ее, и ее семью. Надеюсь, им удастся зажить безбедной жизнью в Валь-Жальбере, даже если Людвиг не найдет себе работу.

– Обязательно найдет! – живо возразил Жослин. – Люди нас тут знают, и мы его порекомендуем. Я очень доволен тем, что Шарлотте разонравилось жить в Германии. Она ведь нам как дочка, не так ли, Лора? Мы могли бы заняться маленькой Аделью. Ей нужно будет пойти в школу здесь, в Робервале.

– Мы порекомендуем немца? – усмехнулась Лора. – Уж лучше нам говорить, что он финн или датчанин. Кто теперь стал бы хвастаться тем, что он немец, после того как немцы уничтожили миллионы евреев?

Эрмин, почувствовав усталость, стала убирать грязную посуду со стола. Ей не нравилось, что на подобные темы разговаривают в присутствии детей.

– А кто они такие, эти евреи? – спросил Констан, тем самым делая опасения Эрмин не напрасными.

– Я объясню тебе это чуть позже, мой дорогой, – сказала она. – А пока можешь пойти поиграть в саду. Я буду присматривать за тобой через окно.

– Поиграть в саду в таком одеянии? – вскипела Лора. – Нет, об этом не может быть и речи! Лоранс, отведи своего брата наверх и надень на него шорты, сандалии и футболку.

Лоранс подняла мальчугана и взгромоздила его себе на спину. Он попытался было сопротивляться, но тут же перестал: у него вдруг вызвало интерес такое средство передвижения.

– Поехали, озорник, я – дикая лошадь! – воскликнула Лоранс.

Мадлен пошла вслед за ними, держа на руках Катери. Оставшись наедине со своими родителями и Мирей, Эрмин сердито заявила:

– Мама, я с тобой кое в чем согласна. Во время войны мы толком не знали, что происходит в Германии, которой правит этот бесноватый Гитлер, и тогда на каждого немца смотрели как на опасного врага, которого нужно либо уничтожить, либо хотя бы обезвредить. Однако теперь пришло время признать, что далеко не все немцы были нацистами. Людвиг – самый вежливый, самый ласковый и самый преданный из всех людей, которых я когда-либо встречала. Хотя нам и известно сейчас о всех тех жутких злодеяниях, которые совершали эсэсовцы, нужно относиться с уважением к немецкому народу и, в частности, к таким людям, как родители Людвига, которые, как и многие другие немцы, тоже пострадали во время войны.

– Я поняла свою ошибку, моя дорогая, и постараюсь не повторять ее в будущем, – сказала в ответ Лора.

Эта мгновенная капитуляция удивила Эрмин. Она подошла к своей матери и обняла ее.

– Мы все нервничаем. Возвращение сюда представлялось мне гораздо более спокойным и обыденным! Нам бы нужно как-то развеяться. Может, устроим в полдень пикник на берегу озера?.. Дети будут купаться, а мы немного освежимся.

– В холодильнике лежит тесто, которое я замесила вчера, – сказала Мирей. – Я приготовлю пирог с ветчиной и картошкой. Его можно будет взять с собой.

– А я пока наведаюсь еще раз в полицейский участок, – объявил Жослин. – Полицейские, возможно, уже получили телеграмму из Онтарио. Мне нужно пройтись, это меня успокоит.

Он надел свою соломенную шляпу, взял трость с рукояткой из слоновой кости, надел куртку и вышел из дому.

Именно таким Жослина и увидела своим мысленным взором Киона, занимаясь очередной чисткой овощей. Перед этим, почувствовав легкое недомогание, она закрыла глаза на несколько секунд. Трагическое выражение на лице отца заставило ее сердце болезненно сжаться. Ей захотелось поехать к нему, предстать перед ним и успокоить, но тут раздался недовольный голос Ли Мэй:

– Ты слишком долго копаешься, поторопись!

Киона тут же заверила китаянку, что сделает все вовремя, и перестала думать о той части своей жизни, которая была связана с ее горячо любимыми родственниками.


Париж, тот же день

Эстер Штернберг и Тошан сидели на террасе «Кафе де Флор» – кафе, расположенного на углу бульвара Сен-Жермен и улицы Сен-Бенуа. Если в Монпоне они невольно привлекали к себе любопытные взгляды, то здесь, в Париже, никто не обращал на них ни малейшего внимания, тем более что они находились сейчас в том квартале на левом берегу Сены, в котором вот уже много лет собиралась парижская интеллектуальная элита.

Их защищала от солнца большая занавеска. Они сидели за столом, на котором перед ними стояло по бокалу пива, и наслаждались летним теплом.

– Вы собираетесь вернуться в Квебек раньше, чем предполагали? Ваша сестра еще не вернулась в отчий дом?

– Нет, не вернулась. Я только что звонил жене. У нее нет никаких новостей относительно Кионы, но вот одна семейная пара, с которой мы когда-то поддерживали тесные отношения, приезжает завтра в Роберваль. Их зовут Шарлотта и Людвиг. Я рассказывал вам о них, когда мы ехали в поезде.

– Они приезжают к вам в отпуск?

– Нет. Они собираются обосноваться в Валь-Жальбере – полузаброшенном рабочем поселке, о котором я вам тоже рассказывал. Думаю, Шарлотта опять заставила подчиняться своим капризам бедолагу Людвига, который из кожи вон лезет, лишь бы ей угодить. Эта очаровательная дамочка полностью захватила власть в своей семье. Я очень ее люблю, но следует признать, что она очень расчетливая, коварная, да к тому же еще и притворщица. Впрочем, в детстве она была прелестной девочкой, нежной и ласковой. Кроме того, она была слепой.

– Слепой? – удивилась Эстер.

– Я забыл вам об этом рассказать. Ей восстановили зрение еще в детстве благодаря щедрости моей тещи, которая выделила деньги на необходимую операцию. Эрмин относится к Шарлотте как к своей сестре. Она очень болезненно восприняла ее переезд в Германию.

Тошан замолчал, начав слегка нервничать. Он прикурил сигарету и поправил солнцезащитные очки, которые купил в то же утро.

– Вы курите слишком много, – заметила Эстер.

– Я чувствую себя виноватым из-за того, что устроил сам себе что-то вроде каникул. Я бывал в Париже только во время войны. Так приятно находиться здесь, не испытывая страха и не видя вокруг знамен со свастикой!

– Тс-с! Мы ведь с вами договорились: ни слова о войне, – взмолилась Эстер.

– Да, верно, простите меня, Эстер. Мне следовало бы быть более внимательным и не бередить ваши раны, а особенно после того, как мы пообщались с аббатом Пьером. Рядом с этим человеком мне казалось, что я маленький, но при этом намного лучше, чем я себя считал.

Эстер растроганно улыбнулась.

– Вы говорили мне об этом вчера за ужином. Я еще раз благодарю вас за то, что вы взяли меня с собой. Эта короткая поездка в Нёйи-Плезанс, к активистам общества «Эммаус», очаровала меня. Если бы я осталась во Франции, я бы с удовольствием стала одним из тех добровольцев, которые работают вместе с этим аббатом. Вы правы. Данная встреча надолго запомнится и мне. В глазах этого человека так много света, так много доброты и так много решительности! Он полон прямо-таки божественного желания побороть равнодушие богачей! Вы ведь помните, как он нам сказал: «Я страдаю от страданий страждущих»?[13] Я почувствовала себя готовой свернуть горы равнодушия.

– Да, совершенно верно. Я обязательно расскажу своей жене, как сильно его растрогал ее жест. Деньги и диск с записями ее песен – два прекрасных подарка. Музыка ведь тоже может быть источником утешения.

– Когда вы говорите о музыке, следует, несомненно, также упомянуть о великолепном голосе. С тех пор как я с вами познакомилась, вы не жалеете хвалебных слов, когда описываете необыкновенный голос своей супруги.

– Тем не менее как-то раз после одного из ее выступлений я не смог должным образом выразить свою гордость за нее и свое восхищение ею. Я слушал ее с раскрытым от изумления ртом, я вздрагивал от восторга, но когда концерт закончился, я сказал ей что-то банальное вроде: «Сегодня вечером ты пела хорошо».

Эстер прыснула со смеху, взглянув на раздосадованную физиономию метиса. Она немало забавлялась в его компании и с удовольствием слушала все те занятные истории, которые он ей рассказывал.

– Тошан, вам следовало бы побыстрее вернуться к себе домой. Что вас еще тут держит? Вы познакомились с аббатом Пьером и совершили паломничество в Монпон. Мне кажется, что ваша семья в вас очень нуждается. Это ведь так здорово – иметь свою семью!

Ее голос был полон тоски. Тошан, взволновавшись, ответил тихо:

– В таком случае поедемте вместе. Вы говорили в поезде, что у вас имеется достаточно средств для того, чтобы позволить себе полет на самолете, и что только необъяснимый страх перед этими летательными аппаратами вас удерживает. Чтобы пересечь океан на судне, вам потребуется около двух недель.

– Но я ведь мечтаю об этом! Ходить по мостику, жить в каюте, танцевать в большом салоне пассажирского судна – да, я об этом мечтаю. Кто знает, может, я встречу на этом судне мужчину, который мне приглянется.

– Подумайте тем не менее о моем предложении обосноваться в Квебеке. Вы найдете себе работу в санатории Роберваля. Я высоко ценю ваше дружеское отношение ко мне. Кроме того, первый раз в моей жизни у меня завязывается настоящая дружба с женщиной.

Эстер, польщенная, молчала. Тошан ей нравился, но он был женат, и если что-то, с ее точки зрения, и являлось непреодолимым барьером, так это священные узы брака.

– Буду с вами откровенной, – сказала она. – Я с удовольствием приняла бы ваше предложение, если бы была уверена, что это не доставит беспокойства вашей супруге. Мы с вами были весьма откровенны друг с другом – настолько откровенны, что я уже знаю о вашем прошлом буквально все. Эрмин рассердится, если в регионе, в котором она живет – Лак-Сен-Жан, – появится сестра Симоны. Вы ведь и сами считаете, что в глубине душе она вас еще не простила. Так зачем же будоражить ее моим появлением? Вы что, садист? Или глупец?

– Садист – нет, глупец – может быть! Но ведь моей бывшей любовницей были отнюдь не вы; а неверность, в которой я виноват, связана со стечением обстоятельств и охватившим нас тогда страхом смерти. Нам казалось, что мы вот-вот погибнем. Простите, я снова воскрешаю в памяти эти неприятные воспоминания!

– Эрмин может подумать, что вас очаровало мое сходство с Симоной, и станет ревновать вас ко мне. Это поставит меня в неловкое положение. Я ставлю себя на ее место! У меня бы такая ситуация вызвала раздражение, а то и что-нибудь посерьезнее.

– Мне нравится думать, что моя жена – человек неординарный и что она способна на великодушие и понимание. У нас пятеро детей и прекрасное будущее. Зачем бы я стал жертвовать этим счастьем, которое порой так трудно завоевать?.. Но я вас утомляю. Давайте сменим тему! Сегодня вечером мы будем наблюдать, как лучи заходящего солнца освещают фасад Собора Парижской богоматери. Эстер, я последую вашим советам и побыстрее отправлюсь домой. Думаю, в понедельник.

Тошан, произнося эти последние слова, слегка улыбнулся, а затем прикурил еще одну сигарету. За несколько прошедших дней эта медсестра стала значимой величиной в его жизни, и он, рискуя вызвать скандал в собственной семье, упорно пытался уговорить эту женщину поехать в Лак-Сен-Жан. Для него это был способ исправить свою оплошность, допущенную восемь лет назад, вернуть к жизни Симону и Натана, доказать им и самому себе, что он способен спасать людей.

Он делал это с чистым сердцем, поскольку не испытывал к Эстер ни физического влечения, ни каких-либо других зазорных чувств. Она стала для него подругой, стала его сестрой.


Провинция Онтарио, суббота, 15 июля 1950 года

Киона охотно выполняла ту физическую работу, которую ей давала Ли Мэй, потому что, выполняя ее, она могла спокойно размышлять почти в полной тишине. Ее хозяева не были болтливыми и старались тщательно выполнять те требования, которые предъявлялись здесь к ним как к поварам. Им ежедневно приходилось решать нелегкую задачу насыщения аппетита лесорубов, грузчиков, каменщиков и плотников.

«Завтра воскресенье, – подумала Киона, нарезая морковку тонкими кружочками. – Обычно по воскресеньям я вожу Мирей на богослужение, поддерживая под руку. Бывает, с нами ходит и мой папа. Хотя он и любит ругаться неприличными словами, он, насколько мне известно, добрый христианин». Несмотря на усилия воли, она часто видела огорченное лицо своего отца и страдала оттого, что заставила страдать его. В ее душу закрадывались сомнения относительно того, правильно ли она сделала, сбежав с Делсеном.

– Ты чем-то обеспокоена? – вдруг спросила Ли Мэй, перестав орудовать ножом.

– Нет, мадам.

– Почему же тогда ты плачешь? Рядом с тобой ведь нет лука!

Китаянка произнесла эти слова с таким смешным акцентом, что Киона невольно заулыбалась. Она прикоснулась пальцами к своей щеке и почувствовала влагу.

– Мне что-то попало в глаза, – пояснила она.

– Твой муж невежлив с тобой?

– Нет, мадам, очень вежлив.

– Ну да, конечно, муж должен быть вежливым с женой.

Ли Мэй отошла в сторону, пробурчав что-то себе под нос на своем родном языке. Киона, удивляясь, вытерла слезы. Она, похоже, так глубоко задумалась, что даже не заметила, что плачет.

«Возможно, когда я уезжала вместе с Делсеном, я представляла себе нашу жизнь совсем по-другому, – подумала она. – Он в этом не виноват. Я его люблю, но совсем не так, как женщина любит мужчину. Хотя нет, я лукавлю. Его поцелуи… очень приятны. Но я не могу пойти дальше».

Прошлым вечером, лежа в своей палатке, они долго обнимались. Делсен начал поглаживать ее поясницу, но не запускал при этом руки под ее рубашку. Киона вся судорожно сжалась: ей стало страшно от тех ощущений, которые она испытывала.

«Да дай ты самой себе немножко воли! – воскликнул Делсен. – Ты что, дурочка? Если бы я хотел, я взял бы тебя силой. Я пытаюсь тебя успокоить, пытаюсь сделать тебе приятно, а ты меня отталкиваешь».

Это было правдой, однако Киона, испугавшись, вскочила и убежала в кленовый лес, простиравшийся за строительной площадкой. Там она заснула у основания ствола непонятно как выросшей в этом лесу большой ели на мягкой подстилке из порыжевшей мелкой хвои. Она чувствовала, что ей угрожает опасность, поскольку Делсен и в самом деле мог взять ее силой.

– Мадам Фан, вы позволите мне сделать десятиминутный перерыв? – вдруг спросила Киона, вставая со своего складного стула. – Морковь уже готова, капуста – тоже. Я вернусь быстро.

Она по-прежнему носила на голове полотняную кепку, чтобы скрывать под ней свои волосы. В таком виде она с ее тонкой шеей и хрупкими плечами казалась всего лишь подростком.

– Хорошо, иди. Но поторопись.

Киона решила позвонить своему отцу и поговорить с Эрмин, которая, по всей видимости, уже вернулась в Роберваль. Ей, Кионе, нужно было объяснить им всё, нужно было рассказать, что она знает, что делает, и – самое главное – что она их любит. Единственный имеющийся на стройке телефонный аппарат находился в помещении, занятом канцелярией. Это помещение представляло собой дощатую пристройку, примыкающую к дому бригадира.

Кионе требовалось пройти около пятисот метров по грунтовой дороге, на которой виднелись многочисленные следы шин то и дело проезжавших по ней грузовиков и прочих автомобилей. Секретарша – кудрявая брюнетка лет сорока – приняла Киону без особой любезности, взглянув на нее абсолютно равнодушным взглядом. Разговор между ними состоялся на английском – языке, который Киона изучала в школе-интернате и которым владела довольно хорошо.

– Ты хочешь позвонить в Квебек, мой мальчик? А у тебя есть на это деньги?

– Какие еще деньги? – спросила Киона, мысленно усмехаясь тому, что ее приняли за подростка.

– За пользование телефоном нужно платить. Это не бесплатно.

– Я принесу вам деньги чуть позже, у меня их просто с собой нет. Прошу вас, мадам, это очень важно.

И тут вдруг произошло что-то странное. Киона почувствовала уже знакомое ей недомогание, ее охватила сильная дрожь. Она повернулась и поспешно зашагала к двери, на которой было написано «Туалет».

– Нет-нет, иди наружу, этот туалет – не для общего пользования, – запротестовала секретарша.

Однако Киона уже закрыла дверь изнутри на щеколду. Она была уверена в том, что над ней внезапно нависла опасность. Какая именно – этого она не знала. Не прошло, однако, и минуты, как послышались мужские голоса. Она узнала среди них низкий голос бригадира. Затем другой – неизвестный ей – голос заглушил все другие голоса.

– Мы разыскиваем девушку, которую зовут Киона Шарден. Она вроде бы прибыла на эту строительную площадку в компании с индейцем по имени Делсен. Эту девушку разыскивают ее родственники. Ей шестнадцать с половиной лет. Вот ее фотография!

– Пожалуйста, пройдите в мой кабинет, – сказал бригадир. – Вообще-то здесь у нас нет семейных пар и отдельных лиц такого возраста. И девушки с такой внешностью здесь тоже нет.

Раздался звук закрывающейся двери. Сердце Кионы бешено колотилось. Это, конечно же, приходили полицейские, и она уже мысленно представила себе, как ее принудительно отвозят обратно в Роберваль. У нее мелькнула мысль, что ей, возможно, следует удрать отсюда через окно, но она решила этого не делать.

«Пока они находятся в кабинете бригадира, мне следует выйти отсюда не спеша и с невинным видом, иначе секретарша потом расскажет, что здесь находился какой-то паренек и что появление полиции его напугало. А еще мне необходимо поставить в известность Делсена. Если папа дал полицейским фотографию, на которой я хорошо причесана и красиво одета, никто меня не узнает».

Она улыбнулась и засунула руки в карманы своей спецовки.

– Мадам, я иду за деньгами, – сказала она по-французски. – Извините, мне просто приспичило.

– Ты вполне можешь позвонить из близлежащей деревни! Там есть телефонная кабинка на почте.

Киона, почувствовав облегчение, вышла и отправилась на поиски Делсена. Она нашла его сидящим на пне. Его кирка валялась рядом с ним на земле. Он курил сигарету, а между его ступнями на земле стояла бутылка пива.

– Ты здесь один? – спросила Киона.

– Мой напарник скоро придет. Он пошел за инструментом. А тебе что здесь нужно?

– Сюда нагрянула полиция! Нам нужно спрятаться. Ненадолго, потому что полицейские скоро уедут. Меня разыскивают, Делсен. Они показали мою фотографию бригадиру. Также назвали твое имя, они знают, что ты индеец.

– Мне следовало бы предвидеть, что ты доставишь мне неприятности! – пробурчал Делсен, а затем разразился серией ругательств. – Но меня они не найдут, потому что я записался здесь под другим именем: Том Митчел.

– Но в твоих документах, удостоверяющих личность, написано твое настоящее имя, разве не так?

– У меня нет с собой документов, удостоверяющих личность. Только агент по найму, работающий в резервации, может сказать, кто я такой, – и никто больше.

– И все же давай укроемся в лесу, прошу тебя!

Киона почувствовала себя необычайно слабой. Ей показалось, что она уже не может использовать свой разум и свой природный дар. Ее сознание было захвачено одной одержимостью – не расставаться с Делсеном.

– Нет! – отрезал он. – Ты уж лучше пойди к этим полицейским и вернись к своему папочке в его красивый дом. Ты ведь все равно меня не любишь.

– Нет, я тебя люблю, я в этом уверена!

– Я поверил в это, потому что ты поехала со мной, дала мне денег и позволяла себя обнимать и целовать. Но этого мне недостаточно. Ты еще всего лишь девчонка!

– Делсен, ты пообещал мне быть терпеливым. Мы с тобой находимся вместе всего лишь пять дней. Я не готова. Если бы ты меня любил, ты бы меня понял!..

– Я тебя не люблю, я вообще никого не люблю! – проревел Делсен. – Впрочем, тебя я мог бы и полюбить. Прошлой зимой, когда я пришел на берег Перибонки, я был рад снова увидеть тебя там – ласковую, нежную. После этого часто думал о тебе. Но здесь ты меня разочаровала. Ты за кого меня принимаешь? Ты спишь рядом со мной, ты купаешься голой, и я при этом не должен к тебе прикасаться. Оставь меня в покое, уезжай, а иначе…

Делсен, сжав челюсти, посмотрел на Киону своим суровым, мрачным взглядом. Кионе показалось, что она слышит, как ее бабушка Одина твердит: «Делсен, дитя демонов, Делсен с черной душой…»

– Ты меня пугаешь! – прошептала Киона, начиная пятиться.

– И ты меня пугаешь – пугаешь своими желтыми глазами и рассказами о своих видениях, – сказал в ответ Делсен.

Чувствуя обиду, Киона внимательно посмотрела на того, кого она мысленно называла своим возлюбленным. Даже в таком виде – разъяренный, в грязной и рваной одежде, с растрепанными волосами – он был настолько красивым, что его красота почти гипнотизировала. Она вспомнила, как когда-то увидела его во дворе школы-интерната для детей индейцев – гордого, надменного, готового вынести какие угодно наказания ради того, чтобы не опускать головы и продемонстрировать свое мужество. В ту пору он казался ей жертвой, символом страданий их народа, постепенно истребляемого на протяжении вот уже нескольких столетий.

«Он кипит от ненависти, и этот яд отравил его тело и душу, – мысленно сказала она самой себе. – Я могу его спасти, я должна его спасти». А ведь за миг перед тем она была готова бежать сдаваться в полицию. Она уже представляла свое возвращение в Роберваль, где ее встретят с распростертыми объятиями ее дорогая Мин и отец. Ее ждут там радостный смех детей, тявканье Фокси, улыбки Мадлен, задушевные разговоры с Лоранс.

– Сегодня вечером, Делсен, сегодня вечером я сделаю то, что ты хочешь, – объявила она, нервно дрожа, – даже если ты меня и не любишь, я хочу остаться с тобой.

Делсен тут же изменил свое поведение: он одним прыжком оказался возле Кионы, обнял и нарочито страстно поцеловал ее.

– Ну что ж, буду с нетерпением ждать вечера, – прошептал он ей на ухо. – Не переживай, я просто разозлился, но вообще-то я тебя люблю, Киона, да, я тебя люблю. Ты такая красивая! Вот увидишь, мы с тобой будем очень счастливы.

Прижавшись лицом к плечу Делсена, Киона ничего не ответила. Делсен был одет лишь в облегающую кофту без рукавов, и Киона чувствовала под своей щекой его теплую шелковистую кожу. И вдруг она прикоснулась к этой крепкой мускулистой плоти своими губами – как будто в знак полного подчинения.


Провинция Онтарио, тот же день, двумя часами позже

Киона укрылась за большой палаткой, в которой находилась столовая. Закрыв глаза и сжав кулаки, она сконцентрировалась, пытаясь вызвать у себя видение. «Полицейские… они ушли? – спрашивала он сама себя. – Мне нужно это знать!»

Минут через десять в палатку должен был хлынуть поток проголодавшихся людей, а потому Кионе следовало срочно вернуться на рабочее место. Как она ни пыталась активизировать свой природный дар, перед ее мысленным взором не появлялось нужного ей видения.

«Они, должно быть, допросили Ли Мэй и Чена, показали мою фотографию, и те, возможно, сказали им, что я нахожусь здесь. Ну что ж, в таком случае меня отвезут домой насильно. Значит, меня не будет здесь сегодня вечером и мне не придется делать это…» Обещание, данное Делсену, вызывало у нее страх. Она уже собиралась поспешно обогнуть палатку, чтобы оказаться с другой стороны, но тут вдруг появилась китаянка. Выражение ее лица было разгневанным, и она жестом велела Кионе подойти к ней. Киона подошла, чувствуя, как от волнения у нее перехватывает дыхание.

– Ты, я вижу, прячешься, – прошептала Ли Мэй. – Я недовольна. Приходили полицейские, они задавали нам вопросы. Я ничего не рассказала, Чен тоже ничего не рассказал. Но я обо всем догадывалась. Это парень тебе не муж. Ты просто удрала из дому. Ты обманщица, бесчестная девушка. Как только я найду кого-нибудь серьезного, я от тебя избавлюсь.

– Я сожалею, мадам. А еще я благодарю вас. Да, я вас благодарю.

– Оставь свою благодарность при себе, – сердито пробурчала Ли Мэй, отчаянно пытаясь разговаривать на правильном французском. – Мне не нравится доносить на кого-то в полицию. Но мне следовало бы это сделать.

– Почему же тогда вы этого не сделали? – поинтересовалась Киона.

– Соломенный домик, в котором смеются, лучше дворца, в котором плачут, – сказала в ответ Ли Мэй. – Это есть такая пословица на моей родине. Если ты считаешь, что будешь счастлива с этим парнем, мне не нужно вмешиваться. Я подумала, что тебе было плохо у тебя дома, раз уж ты оттуда сбежала. А теперь иди работай. Опасность миновала.

– Иду, мадам. А вообще-то я у себя дома была счастлива. Проблема заключается лишь в том, что я люблю Делсена. Я люблю его уже давно, не первый год.

– Хороший меч из плохого железа не выкуешь, – ответила китаянка. – Это еще одна пословица! Подумай о том, что я хотела ею тебе сказать.

Киона, растерявшись, не нашла подходящего ответа. Ее больно кольнула правда, прозвучавшая из уст этой маленькой женщины, которая ходила бесшумно в своих причудливых черных мягких туфлях и белый фартук которой защищал ее бирюзово-синие атласные штаны, ее тунику из такого же материала, расшитого изящными изображениями птиц, цветов и лиан. Киона, сделав два больших шага, догнала уходившую прочь китаянку и положила ей ладонь на плечо. Сознание девушки тут же погрузилась в густой туман, а затем на его фоне она увидела старую китаянку, пребывающую в трансе и, похоже, исполняющую какой-то религиозный ритуал. Через пару мгновений перед мысленным взором Кионы появились яркий летний свет и пейзаж живописной страны.

– Ли Мэй, ваша мать была в вашей стране шаманом, – заявила Киона. – Женщины ведь выполняют эту роль, чтобы общаться со злонамеренными силами, с демонами, не так ли?

Ли Мэй резко обернулась. Приоткрыв рот от испуга, она окинула Киону взглядом с головы до ног и задрожала всем телом.

– Кто ты? – прошептала она, наклоняя голову набок.

– Тьен Хоу! Так звали вашу мать. Ее убили японские солдаты.

Киона, сама едва не впадая в транс, произнесла эти слова монотонным голосом. В ее мозг хлынуло гораздо больше сведений, чем она ожидала. Почувствовав изнеможение от тех сцен насилия, которые мелькали перед ее мысленным взором, она зашаталась.

– Ты – яомо, демон!

– Нет, вовсе нет!

– Ты ведьма, уходи отсюда!

– Прошу вас, Ли Мэй, выслушайте меня, я тоже шаман, и я могу видеть прошлое и будущее. Когда я была девочкой, мне казалось, что я сойду от этого с ума. У меня нет злых намерений, я вам в этом клянусь.

Китаянка юркнула в палатку. Киона пошла вслед за ней на кухню. Они больше не сказали друг другу ни слова, а вот Чен Фан их сурово отчитал. Рис был теплым, пиво не принесли, а овощи, тушившиеся на больших глубоких сковородках, уже слегка пригорели.

– Это я виновата, месье, – сказала Киона, с уважительным видом кланяясь. – Вашей супруге пришлось пойти меня искать. Я прошу у вас прощения.

– Я знаю, что происходит! – рявкнул китаец своим гнусавым голосом. – Тебе повезло в том, что ты здесь нужна. Тебе следовало бы поскорее отсюда уехать. Полицейские появятся здесь снова.

Киона молча кивнула, а затем с мрачным выражением лица надела свой фартук и надвинула пониже на глаза козырек своей кепки. Несмотря на зловещие заявления Ли Мэй и увещевания Чен Фана, сейчас она чувствовала себя в безопасности. Но вот когда наступит вечер, никто уже не станет защищать ее от неистового желания Делсена. Он хотел владеть ею полностью, и ей даже не приходило в голову удрать.

«Если это – единственный способ остаться рядом с ним, то я согласна!» – мысленно твердила сама себе девушка.

* * *

В шесть часов вечера Жослин Шарден поднял трубку зазвонившего телефона. До этого он отказался поехать вместе со всеми в Валь-Жальбер, чтобы не оставлять Мирей одну. Кроме того, он хотел остаться дома на тот случай, если Киона вдруг даст о себе знать. После оживления, царившего в доме во второй половине дня, в нем стало удивительно тихо. Поднося телефонную трубку к уху, Жослин тяжко вздохнул. Полицейский, родным языком которого, по-видимому, был английский, заговорил с Жослином на ломаном французском.

– Месье Шарден, вашу дочь найти не удается. Мы съездили на строительную площадку, находящуюся ближе всего к тому железнодорожному вокзалу, на котором она была замечена в компании с индейцем. Их там не оказалось. По-видимому, они уехали еще дальше. Мне жаль, месье Шарден. Мы, конечно же, будем продолжать поиски.

Жослин поблагодарил полицейского слабым голосом и положил трубку. Выражение его лица стало отчаянным.

– Моя малышка, мой ангелочек с золотыми крылышками, не делай глупостей! Вернись, Киона! Вернись!..

Глава 5

Такой красивый демон

Провинция Онтарио, в субботу вечером

Киона вышла из озера, закутанная в платок, который был достаточно большим для того, чтобы скрыть ее груди и нижнюю часть туловища. Материя платка, намокнув, прилипала к телу. Киона была одна в этой маленькой бухточке, по берегам которой росли камыши высотой в человеческий рост. Солнце заходило за горизонт, окрашивая своими лучами в оранжевый и золотой окружавший Киону великолепный пейзаж.

Девушка бросила жадный взгляд на воды озера, поблескивающие от яркого света. Вдалеке летали птицы. Их грациозные силуэты казались нарисованными черными чернилами на розовом небе. Киона почувствовала умиротворение: ее успокаивала необыкновенная красота заката.

«Благодарю тебя, о Верховный бог, благодарю тебя, Маниту!» – сказала она тихо.

На этой земле, когда-то населенной свободными племенами, живущими в гармонии с природой, Киону иногда охватывала глубокая меланхолия. У нее возникало смутное ощущение того, что где-то рядом находятся тысячи людей, блуждают духи – духи тех индейцев, которые здесь когда-то жили. Их плоть уже давно сгнила на берегах озера Онтарио, а души вознеслись к бесконечности и впали в вечный сон.

Идя неторопливым шагом, Киона подошла к палатке, в которой после Делсена остался легкий беспорядок. Тщательно вымывшись с мылом в озере, она теперь чувствовала себя гладкой и чистой.

«О еде беспокоиться не нужно: Ли Мэй дала мне то, что осталось от ужина», – подумала она. Сегодня вечером вместо уже надоевшего всем риса подавали картофель и салат. Киона натянула на себя платье, купленное ею в Шамборе в день ее бегства – простенькое хлопчатобумажное бежевое платьице без рукавов. Она принялась наводить порядок в их скромном жилище.

– Это должно быть праздником, – прошептала она. – Мы будем праздновать нашу свадьбу. Разве в древности люди, чтобы стать мужем и женой, приходили к мэру или к священнику? Нет, они просто соединялись воедино, потому что любили друг друга. Церемония бракосочетания заключалась для них в их первом совокуплении.

Эти ее слова вызвали у нее чувство тревоги и заставили слегка задрожать. Кионе не нравилось, когда она чего-то не знала. Она, когда-то читая украдкой романы определенного содержания, узнала добрую тысячу нюансов, относящихся к половым отношениям, чтобы ничему не удивляться и не вести себя как идиотка, когда придет ее час впервые отдаться мужчине. Тем не менее предстоящее первое в жизни соитие ее пугало.

«Почему принято говорить, что именно женщины отдаются мужчинам, а не наоборот? – вдруг подумала она. – Мужчины, получается, лишь берут и ничего не дают?»

Этот вопрос ее взволновал. Впрочем, она задумывалась над ним уже давно. «Если я отдамся, то есть отдам себя, я себя потеряю, я уже не буду полностью такой, какой была, – подумала она. – А если я забеременею, это будет еще хуже, потому что я стану пленницей любви, которую испытывают матери к своим детям».

Закончив наводить порядок в палатке, Киона стала настороженно прислушиваться, не донесутся ли звуки шагов по тропинке. Скоро уже должен был появиться Делсен: в субботу работа заканчивалась раньше. Киона, успокоившись, решила развести огонь в кругу из камней, который она поспешно соорудила, когда они с Делсеном приехали сюда. И тут вдруг со стороны камышей донесся едва слышный шум. Киона уставилась на камыши. Из них вышел большой серый волк. Он посмотрел на Киону своими желтыми глазами. Это было крупное и величественное животное. Оно застыло в красивой позе. Киона, не испытывая ни малейшего страха, заговорила с ним громко: «Эй ты, откуда ты пришел? Ты нас не боишься? Тебя не отпугивает запах строительной площадки?»

Животное не двигалось. Ветер, дующий с озера, слегка шевелил его шерсть, которая издали казалась шелковистой. Его пристальный взгляд в конце концов заставил Киону встревожиться. Ей вдруг показалось, что она видит прекрасную Талу, Талу-волчицу, причем в образе не человека, а волка.

– Мама? – пробормотала Киона. – Это ты?

Продолжая стоять на месте, волк повернул голову в сторону ближайших бараков и понюхал воздух.

«Мама, если ты пришла, если ты наконец пришла, то наверняка для того, чтобы предупредить меня о какой-то опасности!»

Киона, почувствовав, что к горлу у нее подступает ком, а голова начинает кружиться, опустилась на колени возле костра. Ей стало холодно, очень холодно, а ее взор затуманился.

«Я ничего не вижу – как в Валь-Жальбере, когда я шла к “сахарной хижине” Жозефа Маруа, – подумала Киона. – Но почему?»

Она легла на бок и прижалась щекой к земле. Ее сердце лихорадочно заколотилось, и ей даже показалось, что она вот-вот умрет. Перед ее мысленным взором предстала сцена неслыханной жестокости: Делсен наносил удары ножом священнику – лысому и очень худому старику, который сжимал в руке распятие, висевшее на цепочке на его шее.

«Нет, нет, нет! – запричитала Киона. – Нет, только не это!»

Затем она увидела этого священника лежащим на больничной койке. Его тело было перебинтовано, и над ним склонилась медсестра. Киона поняла, что раны не были смертельными.

Ужаснувшись увиденному, она стала всхлипывать. Однако к ней снова вернулось зрение, и ей уже не было холодно. Она поспешно протянула руку в ту сторону, где только что стоял волк. Но он уже исчез.

«У меня была галлюцинация, не более того. Или же это духи посылают мне такие видения, чтобы вызвать у меня страх. Но это все неправда, неправда!» – сказала Киона самой себе, вставая.

Уже поднявшись на ноги, она увидела, что по тропинке по направлению к ней идет Делсен. Он пошатывался из стороны в сторону и выглядел очень веселым. Киона догадалась, что он выпил спиртного. Она впервые видела его пьяным, и все ее существо возмутилось против этого. Гнев и негодование открыли ей глаза, и она увидела, что на самом деле представляет собой ее возлюбленный.

«Что я наделала? – мысленно спросила она себя. – Как я могла быть такой слепой, такой глупой?»

Делсен в этот момент окликнул ее сиплым голосом, не похожим на его собственный:

– Эй! Киона, я уже иду! Я думал о тебе весь день, красавица моя, и ты знаешь почему!

Делсен сбросил со своих плеч серый полотняный рюкзак Кионы, который он взял еще утром, и достал из него бутылку виски. Откупорив ее и бросив пробку в траву, он сделал большой глоток.

– Ложись, я сейчас приду, – сказал он, подмигивая.

– Нет, – резко ответила Киона. – От тебя воняет спиртным и потом. Лучше пойди проспись.

– А как насчет того обещания, которое ты дала мне утром? – усмехнулся Делсен. – Ты ведь мне кое-что обещала. Так что бегом в постель!

– Делсен, мне за тебя стыдно. Неужели у тебя была какая-то необходимость напиться именно в этот вечер? Мне нужно с тобой поговорить, это важно, и нужно, чтобы ты меня выслушал. У меня есть кофе. Он холодный, но от него ты, возможно, немножко протрезвеешь.

Делсен в ответ лишь обхватил девушку руками за талию и попытался поцеловать ее в губы. Киона стала яростно сопротивляться, не подозревая о той опасности, которой она себя подвергает.

– Когда-нибудь, возможно, и свершится то, к чему ты так стремишься. Когда-нибудь, но не сейчас, – сказала Киона суровым тоном. – Я считала тебя пострадавшим, считала тебя человеком, которого нужно спасать и о котором нужно заботиться, но теперь я понимаю, что ты этого не заслуживаешь. Делсен, ты ранил ножом священника, причем старика, да? Ты ведь вроде бы скрываешься от полиции из-за каких-то мелких краж, совершенных тобой в различных местах. А может, по какой-то иной причине? Рассказывай! Я тебя видела!

Ошарашенный данным обвинением, Делсен замер и посмотрел на Киону недоверчивым взглядом.

– Такого не может быть, ты не могла меня видеть, – пробормотал он. – Кто тебе рассказал об этом? Полиция узнала обо всем и рассказала китайцам?.. А я, может быть, даже горжусь тем, что совершил, понятно? Ты что, забыла о том, что монахи делали с нашими братьями в интернате?

Он посмотрел на Киону с угрозой. Ей следовало бы броситься наутек, поскольку он сейчас выпустил ее из рук, но она не могла этого сделать: ей очень хотелось узнать правду, хотелось победить в себе то чувство, которое она испытывала к этому юноше вот уже несколько лет.

– Этот старый священник – хороший человек, очень хороший, я это чувствую. Если ты хочешь отомстить за то, что тебе довелось пережить, нападай на того, кто действительно в этом виноват, то есть на монаха Марселлена, а не на первого попавшегося священника. Паршивых овец в большом стаде служителей церкви отнюдь не много. Среди священников нашей страны есть самые настоящие святые, и они не должны отвечать за грехи тех, кто нарушает свою клятву творить добро.

Делсен с туповатым видом посмотрел на нее своими оленьими глазами, а затем криво усмехнулся.

– Заткнись! – рявкнул он. – Хватит с меня твоих разговоров и твоих красивых слов!

Однако затем он, оробев от выражения лица Кионы, отступил на шаг назад. Ее изящные черты исказились, и она на какое-то время перестала быть самой собой. С ней происходило нечто такое, чему не раз доводилось быть свидетелями Жослину и Эрмин. Она сейчас совсем не была похожа на себя и казалась существом непонятно какого возраста, наделенным даром, происхождение и значимость которого были Делсену неведомы.

– Проклятая ведьма – вот кто ты такая! – наконец процедил сквозь зубы Делсен.

– Мне плевать на то, кто я такая! Я уже привыкла к тому, что ко мне относятся как к ведьме. А вот ты – обманщик и вор. Ты позоришь наших предков, наш народ. Твоя красота скрывает то, кем ты являешься на самом деле. Ты – демон, гнусный демон. А я еще, как какая-нибудь дура, тебе все прощала: и то, что ты украл собаку Тошана, чтобы ее продать, и то, что ты украл моего коня… Получается, ты просто пользовался моей наивностью и слепотой. Ты всегда ими пользовался.

– Да заткнись же ты наконец! – вспылил Делсен.

Его вдруг охватил неудержимый гнев, и он бросился к Кионе, схватил ее за левый локоть и несколько раз ударил по лицу. Киона от этих сильных ударов едва не потеряла сознание.

– Я тебе покажу, как я обращаюсь с девками вроде тебя, – проревел Делсен, заставляя Киону опуститься на колени.

Без особого труда он затащил ее в палатку, по-прежнему держа за локоть и ухватив другой рукой еще и за волосы. Швырнув ее на подстилку, служившую им матрасом, он стал бить ее по животу, лицу и груди. Его охватило бешенство: лицо перекосилось, взгляд стал обезумевшим, а губы растянулись в почти зверином оскале.

Киона от боли испытала такой ужас, что не могла произнести ни слова. Ей показалось, что она вернулась на восемь лет назад, в карцер школы-интерната, в котором она стала жертвой извращенной похоти монаха Марселлена, причем, как ни странно, именно один из индейских детей, тоже ставших там такими жертвами, теперь пытался ее изнасиловать. А может, даже убить.

«Его душа – черная, да, абсолютно черная, – подумала она. – Бабушка Одина была права».

Ей нужно было сейчас закричать. Да, нужно было закричать, причем погромче. Ее крики наверняка кто-нибудь услышал бы. И пришел бы ей на помощь. Перед ее мысленным взором снова появился волк, стоящий в камышах. Если в нем обитает дух Талы, этот зверь может прибежать сюда и спасти ее, Киону!.. Однако ей никто не поможет. Сегодня ведь суббота, и многие рабочие, покинув свои бараки и палатки на строительной площадке, отправились в соседнюю деревню выпить пива и развлечься игрой в карты. Те, кто остался в лагере, занялись тем же самым.

Делсен прижал Киону к земле коленом. Он уже больше не скалился – он был серьезным, спокойным и похожим на жреца какой-то древней цивилизации, собирающегося совершить жертвоприношение своим богам, жаждущим крови.

– Умоляю тебя, Делсен, не делай этого, – наконец сумела выдавить из себя Киона.

Ее дрожащий голос не только не остановил Делсена, а наоборот, подтолкнул того действовать активнее.

– Ты уже не такая гордая и не такая красивая после того, как я слегка обработал твое личико. Веди себя тихо, иначе прикончу. И еще кое-что: того старого священника я пырнул перочинным ножиком – маленьким перочинным ножиком, от которого никакого серьезного вреда быть не может. У этого старика, я думаю, просто останутся шрамы – только и всего… Да, я выпил алкоголя, я люблю пить, и если бы у меня была такая возможность, я выпил бы еще больше.

В хаосе, охватившем ее рассудок, Киона сумела рассмотреть, что Делсен охвачен одновременно и ненавистью, и страхом.

– Отпусти меня! – взмолилась она.

Она уже больше не хотела помогать ему и пытаться предотвратить тот несчастный случай, который, как ей казалось, должен был произойти с Делсеном и который она видела несколько раз и во сне, и в видениях, представавших перед ее взором, когда она бодрствовала. «Пусть идет по своей дороге, пусть следует своей судьбе!» – подумала она, постепенно приходя в себя и начиная мыслить уже более хладнокровно.

В палатке было темно, но она тем не менее увидела, как Делсен приспускает свои штаны. Он – с голым торсом и напряженным лицом – выглядел по-прежнему великолепно. «Демон, но такой красивый демон!» – подумала Киона, парализованная страхом. Если она станет сопротивляться, он снова начнет ее бить. Тогда она потеряет сознание и станет легкой добычей. Ей нужно было как-то перехитрить Делсена. Может, каким-либо образом его разжалобить.

– Мне плохо, – захныкала она. – Сжалься надо мной, убери колено с моего живота. Ты надавил на меня всем своим весом. Мне сейчас станет дурно.

Ей почти не нужно было притворяться: от полученных ударов тело болело, сердце сильно колотилось, и ее действительно могло вот-вот стошнить. Делсен лег на нее сверху. Его возбудившийся член коснулся ее бедер. Киона в отчаянии закрыла глаза: ей так и не пришло в голову, при помощи какой хитрости можно было бы остановить Делсена. В этот критический момент перед ее мысленным взором предстало еще одно видение, обрамленное тусклым свечением: Талу, ее мать, еще очень молодую и ослепительно красивую, насиловал очень крупный мужчина, одетый в лохмотья и угрожающий ей ножом. Лезвие этого ножа слегка касалось нежной кожи шеи. Этот бородатый мужчина в зимней одежде наслаждался совокуплением, по-звериному скалясь. Его лицо было похоже на физиономию демона.

«Что это означает? Этого не может быть, этого не происходило!» – мысленно сказала сама себе Киона.

Делсен, ободренный ее пассивностью, разорвал ее атласные трусики и попытался в нее войти. Киона вся встрепенулась и сказала слабым голосом:

– Я тоже этого хочу, позволь мне тебе помочь. Моей спине больно, под подстилкой, наверное, лежит камень. Будь нежным, Делсен!

Делсен, удивленный и слишком пьяный для того, чтобы что-то заподозрить, отодвинулся в сторону, но на всякий случай крепко схватил Киону за руку. Киона, внезапно высвободившись, с размаху ударила Делсена кулаком по носу, а затем, воспользовавшись его замешательством, выскочила из палатки и побежала к лесу. Она инстинктивно направилась в сторону, противоположную строительной площадке, потому что не хотела предстать в полуголом виде перед теми, кто вообще-то мог бы ее спасти. Уже темнело. Киона знала, что бегает быстрее многих мужчин. Ей, охваченной страхом, пришло в голову, что она побежит по следам волка – того волка, который, по всей видимости, был ее матерью, пришедшей ее предупредить.

Оказавшись под кронами больших деревьев, она почувствовала облегчение – как будто сама природа должна была теперь ее защитить и дать ей пристанище. Ее обоняние чувствовало едва уловимые запахи: запах теплой и влажной земли, запах моха, запах папоротников, запах спелых ягод черники, усеявших кусты с малюсенькими листьями.

– Мама, прости меня! – пролепетала Киона, как только осмелилась остановиться, чтобы перевести дыхание. – Ты не оставила меня одну. Раз я тебя раньше никогда не видела – а если и видела, то редко, – то это, несомненно, потому, что ты верила в меня. Мама, ты пыталась меня предупредить и ради этого дважды делала слепой. Я и в самом деле была слепа, хотя видела очень хорошо. Я ведь не смогла рассмотреть, какая черная душа у Делсена. Боже мой, как мне хочется вернуться домой, увидеться с Мин и папой!

Киона всхлипывала так сильно, что начала задыхаться. Она заставила себя успокоиться, чтобы можно было отдышаться, полностью восстановить дыхание. В ночной тишине до нее донеслись звуки поспешных шагов и ругань: похоже, приближался Делсен.

Разъярившись из-за того, что позволил этой девушке так легко себя одурачить, Делсен и в самом деле выскочил из палатки, допил виски из бутылки и бросился по следам Кионы, держа в руках топорик, которым срубал на строительной площадке мелкую поросль и который он в этот вечер принес в рюкзаке к своей палатке.

– Киона! – позвал Делсен. – Мерзкая метиска, а ну-ка вернись!

Киона поняла, что сама загнала себя в ловушку, убежав так далеко от строительной площадки, на которой ей могли бы прийти на помощь. Ли Мэй и Чен Фан наверняка бы за нее заступились. Один из них мог бы поставить в известность бригадира или кого-нибудь еще – почтенных отцов семейств, которые не поленились бы вырвать ее, совсем еще юную девушку, из когтей Делсена. Она, которую так часто хвалили за ум и сообразительность, только что совершила такую досадную оплошность.

– Ну почему я такая глупая? – тихо упрекнула она себя.

Ей от всей души захотелось, чтобы произошло какое-нибудь чудо. Хотелось испариться, исчезнуть из поля зрения этого безумца, которого она считала своим возлюбленным. Она даже попыталась мысленно предстать перед Эрмин и своим отцом, чтобы они узнали, что над ней нависла опасность. Однако у нее ничего не получилось, и она снова бросилась бежать. Ей казалось, что она видит какой-то кошмарный сон.

Вскоре она почти выбилась из сил и почувствовала, что не может бежать дальше. Ее икры и лодыжки были исцарапаны колючими растениями, а мышцы ног то и дело сводило судорогой. Киона остановилась и прислонилась к стволу клена. Делсен приближался. Он был похож на злобного демона-палача, наделенного сверхъестественной неутомимостью. Маленькую полянку, на которой остановилась Киона, освещала луна. Девушка так сильно устала, что ей было наплевать на свою судьбу. «Лечь на землю, отдохнуть, заснуть! – подумала она. – Пусть он делает со мной все, что хочет, только бы я могла закрыть глаза, прилечь и отдышаться».

Чувствуя, что горло и грудь у нее буквально горят, она капитулировала и стала робко ждать, чем это все закончится. Она осознала, что угодила в эту ужасную ловушку по своей собственной воле и что теперь ей придется за это поплатиться. Что ее удивляло больше всего – так это ее собственное неразумное поведение. С восьми лет она всегда тайно мечтала о Делсене. Она выдумала для себя иллюзорный роман, основанный на одном-единственном видении. «Когда ведут себя так глупо, всегда проигрывают, – подумалось Кионе. – Боже мой, вот он уже идет. Иисус, помоги мне, Иисус, спаси меня».

Делсен, тоже тяжело дыша, остановился. Он пыхтел так, как пыхтит во время гона американский лось, готовый броситься на своих соперников.

– Ты, мерзкая метиска, ты заставила меня бежать! – проревел Делсен. – Ты думала, что способна меня перехитрить? Теперь ты не уйдешь далеко, и я смогу добиться от тебя того, что мне нужно.

Делсен снова зашагал по направлению к Кионе. В правой руке он держал топорик с блестящим лезвием. Киона попыталась найти для себя какое-либо укрытие и, ничего не найдя, подумала, что попытается разжалобить Делсена и ради этого попросит у него прощения. Может, тогда он не станет ее бить. Однако ее гордость тут же отмела мысли о подобном пресмыкании. Охвативший ее ужас неожиданно сменился гневом.

– Не оскорбляй меня! – крикнула она Делсену. – Ты сделаешь то, чего ты хочешь от моего тела, но моя душа и сердце останутся для тебя недоступными. И имей в виду, что, если ты осмелишься ко мне прикоснуться, я обрушу на тебя гнев наших предков!

– Прекрати нести тарабарщину, Киона! – заорал Делсен, снова останавливаясь.

Киона увидела, как он взял поудобнее свой топорик и бросил его в ее направлении. Топорик вонзился в ствол дерева в нескольких сантиметрах от ее головы. Киона попыталась было схватить этот топорик, но Делсен, бросившись на нее, не позволил ей этого сделать. Вытащив топорик из ствола, он обхватил Киону за талию, крепко поцеловал в губы и затем больно укусил ее за нижнюю губу. Горьковатый вкус крови вызвал у нее отвращение.

– Ты отдашься мне или нет, а? – проревел Делсен. – Вот тебе, получи, получи.

Он обрушил на ее голову целый град ударов. Она упала на живот, но сознания, однако, не потеряла. Земля под ее лицом слегка поблескивала в лунном свете. Прямо перед ее глазами какое-то насекомое ползло между двумя травинками. Делсен отбросил топорик и навалился на Киону всем своим весом.

– На этот раз ты от меня не уйдешь, – проревел он, охваченный неконтролируемым сексуальным исступлением, – хотя тебе, курочка моя, я думаю, не очень понравятся те гнусные шалости, которые так любил монах Марселлен.

– Нет! Только не это!

Киона, заорав пронзительно, стала изгибаться и вырываться. Протянув в ходе этой борьбы руку в сторону, она случайно нащупала топорик. Ее пальцы прочно обхватили его рукоятку. Затем она, ничуть не колеблясь, изо всех сил нанесла топориком наугад удар назад, изогнув при этом свою руку так сильно, что ее мускулы и сухожилия едва не затрещали. Делсен, издав какой-то животный хриплый звук, повалился на бок и замер, вытянувшись на темной земле во весь свой рост.

– Боже мой, я его, наверное, убила, – пробормотала Киона, поспешно вскакивая.

Она посмотрела ошалелым взглядом на представшую ее взору сцену. Делсен лежал неподвижно, а на его черных волосах и вокруг головы виднелась кровь.

«Я его убила! Господи, прости меня, я его убила! Я не хотела этого делать! Я хотела его спасти, я поехала вместе с ним, чтобы его защитить, и я его убила! Только я виновата в его смерти, только я одна. Он меня хотел, он сходил из-за этого с ума».

От своих всхлипываний она едва могла дышать. Она стала кричать и царапать себе лицо. Мир вокруг нее рушился, она не понимала, что происходит, ее приводила в ужас непоправимость того поступка, который она совершила. Порядки, существующие в человеческом обществе, потеряли для нее смысл. В данный момент понятие необходимой обороны ничего для нее не значило.

«Я его убила, убила Делсена, дитя демонов, Делсена с черной душой!»

Она не решилась наклониться над ним или хотя бы прикоснуться к нему носком стопы.

– Я сделала это не нарочно, – простонала она. – Мама, мама, забери меня отсюда, я тоже хочу умереть.

Дрожа всем телом и не отводя глаз от ужасной сцены, которая уже представала перед ее мысленным взором, Киона медленно попятилась. Да, это была именно та сцена, которую она видела ранее.

«Мне следовало поступать наоборот, мне следовало избегать его, держаться от него подальше! Я боялась, что произойдет какой-то несчастный случай, какая-то массовая драка, а угроза, оказывается, исходила от меня самой. Я стала причиной его смерти!»

Эта мысль не давала ей покоя. Ею завладело только одно желание – удрать отсюда, удрать с этого места, где только что произошло такое ужасное событие. Она, шатаясь, словно пьяная, повернулась и пошла в сторону лагеря, расположенного на берегу озера Онтарио. Однако вскоре у нее начались видения и галлюцинации. Вокруг появились какие-то полупрозрачные силуэты, шагающие, словно похоронная процессия. В ее ушах зазвучали заклинания – зазвучали в ритм с лихорадочным биением ее сердца.

Она снова увидела того самого волка. Он бежал трусцой рядом с ней – мощный, молчаливый. Иногда Киона пыталась шепотом убедить саму себя, что ей все это только кажется: «Здесь нет никого, кроме меня. Все, что я сейчас вижу и слышу, мне всего лишь кажется. Всего этого не существует, я просто больна, я стала такой же чокнутой, как Делсен!»

Даже мысленное упоминание имени этого юноши едва не вызвало у нее тошноту. Она порылась в своей памяти и извлекла из нее обрывки воспоминаний о том, как Делсен – «дитя демонов» – улыбался ей, как он разговаривал.

«Никогда, никогда ты не будешь киноактером! Никогда у тебя не будет красивой машины! Боже мой, я тебя убила, Делсен. Как я могла тебя убить?»

Она взвыла от охватившего ее отчаяния. Окружавшие ее призраки исчезли, и она увидела вокруг себя лишь устремившиеся ввысь деревья. Волк тоже исчез.

«Кризис миновал!»

Киона прошептала эти слова, сама не понимая, почему она это делает. К ней вернулась ясность сознания, а вместе с ней и усилившееся до невыносимости чувство собственной виновности.

– Я пропала, – обреченно сказала она. – Я должна исчезнуть с лица земли. Да, исчезнуть.

Она вернулась в свою палатку в середине ночи. Получалось, что у нее еще есть время подготовить побег. Сначала она развела небольшой костер, разделась догола и сожгла свою одежду, которая была кое-где порвана и испачкана кровью. Затем она залезла в ледяную воду озера и тщательно вымылась при помощи тряпки и кусочка мыла. При этом девушка не испытывала ни приятных, ни неприятных ощущений и не чувствовала ни тепла, ни холода. Она казалась самой себе лунатиком.

Однако она, по крайней мере, четко осознавала, что ей нужно покинуть строительную площадку еще до наступления рассвета. Усевшись возле костра в своей мужской одежде, она написала на листке, вырванном из маленькой записной книжки, короткую записку, адресованную бригадиру: «В лесу на поляне, по направлению на северо-восток, лежит труп молодого человека».

Перечитав написанное, Киона с надеждой подумала о том, что Делсена, наверное, найдут утром, что он не останется валяться в лесу, где его глаза, похожие на глаза оленя, выклюют вороны, а лицо обезобразят насекомые и грызуны. Все еще пребывая в состоянии транса, она приготовила свой рюкзак, забрала свои деньги и навела порядок внутри палатки.

Затем она взяла охотничий нож, который ей подарил Тошан. Когда она вытащила нож из ножен, его клинок блеснул в свете пламени костра. Проверив остроту лезвия, она обрезала свои рыжевато-золотистые волосы так, чтобы они стали короткими – как у юношей. Собрав отрезанные волосы, она бросила их в догорающий костер. Запах горелых волос заставил ее поморщиться, но она тем не менее почувствовала облегчение.

«Ну вот, теперь все в порядке», – сказала Киона сама себе.

Ей оставалось только найти для себя какое-нибудь средство передвижения и добраться на нем до ближайшего железнодорожного вокзала. Десятью минутами позднее она осторожно подошла к хижине, в которой жили китайцы.

– Мне жаль, что приходится так поступить, простите меня, – прошептала она.

У Чен Фана имелся старенький велосипед, рама которого была выкрашена в блестящий зеленый цвет и на котором он ездил в деревню. Откуда у китайца взялся такой велосипед? Киона об этом ничего не знала, но велосипед этот раньше путешествовал с его владельцем и на поезде, и, возможно, на корабле. Киона взяла этот велосипед и доехала на нем по дорожке до здания, в котором жил бригадир. Там она засунула свою записку под его дверь.

Когда рассвело, Киона уже отъехала на велосипеде от строительной площадки на много километров. Как ни странно, чем больше она удалялась от этой площадки, тем менее уставшей чувствовала себя. «Передо мной открыт весь мир, – думала она, крутя педали. – Мне всего лишь нужно все время двигаться вперед. Впереди у меня – тысячи дорог и тропинок. Я могу даже пересечь озера и океаны. Отныне я буду жить в мире, в котором нет Делсена, нет Мин, нет Тошана. Я предала тех, кого любила. Я уже не смогу появиться перед моим отцом и Лорой и – главное – не смогу обнять Констана и Катери».

Она отогнала на задний план своего сознания мысли об ужасе совершенного ею преступления, о своем горе и о перенесенном унижении. На ее теле и лице остались следы ударов, синяки и кровоподтеки, которые усугублялись тем, что она еще и исцарапала сама себе лицо. Эти постыдные следы скоро исчезнут, однако у нее имелись и гораздо более ужасные раны – раны в душе.

Размышляя над этим, Киона поняла кое-что такое, что уязвило ее очень больно: она поняла, что была введена в заблуждение двумя видениями, которые предстали перед ее мысленным взором с промежутком в восемь лет. Результат этого заблуждения был катастрофическим: она убила Делсена.

«Наше купание в реке вовсе не было удивительным, хотя мы и целовались! Я боялась, что меня постигнет банальная судьба большинства женщин. Я жаждала любви, я жаждала объятий, которые считаются опьяняющими, и, приходя в отчаяние от уверенности в том, что он этим летом умрет, я спровоцировала катастрофу. Стоит мне только подумать о том, что его убила именно я, как…»

Она в отчаянии засыпала саму себя вопросами, пока наконец ей не пришла в голову разгадка мучившей ее тайны. «А может, это было предопределено свыше? Может, я была частью трагической судьбы Делсена? Его уже поджидала смерть, и я стала ее орудием. Не более чем орудием».

К полудню Киона съехала на какую-то лесную тропинку. Ей очень хотелось спать. Вскоре она заметила справа от себя строение, похожее на заброшенную хижину лесника. Дверь этой хижины, пространство перед которой изрядно заросло травой, была распахнута настежь. Киона, изнемогающая от голода и усталости, оставила велосипед у входа и зашла в хижину.

Пол в ней был усыпан сероватой соломой. Киона улеглась на ней, положив себе под голову вместо подушки руку, и с каким-то животным удовольствием погрузилась в сон. Недалеко от этого ее убежища заржали лошади, и ветер донес оттуда запах конюшен: во владениях Патрика Джонсона пришло время раздавать лошадям овес.


Роберваль, воскресенье, 16 июля 1950 года, три часа дня

– Поезд явно опаздывает, – заявила Лоранс, держа фокстерьера на поводке.

– Да, уже на целую четверть часа, – кивнул Жослин, только что побеседовавший с одним из служащих вокзала.

– Мы ждем уже целых двадцать минут, – посетовала Лора, защищаясь от солнца цветастым зонтиком. – Я сейчас сварюсь.

– Иди сюда, мама, здесь не так жарко, – сказала Эрмин.

Она укрылась под деревом вместе с Мадлен и детьми. Почти все родственники и просто близкие люди собрались, чтобы встретить Шарлотту и ее семью. Даже Мирей пришла. Эта старая служанка, нарядившаяся в праздничное платье, сидела сейчас на скамейке. Чувствовалось всеобщее нетерпение: все были рады, но напряжены. Три года – это долго. К радости предстоящей встречи примешивались какие-то неясные опасения.

Кроме того, напряжение усилилось при появлении на перроне Онезима Лапуанта, старшего брата Шарлотты. Этот рыжеволосый великан, можно сказать, выставил напоказ свои мускулистые – как у борца-тяжеловеса – ноги молочно-белого цвета: он в последнее время завел привычку ходить в коротких шортах. Этот бывший сосед семьи Шарденов по Валь-Жальберу, известный тем, что не стеснялся в выражениях и говорил с сильным акцентом, громко со всеми поздоровался:

– Привет всем! Ну и жарища! Неужели моя сеструха и в самом деле возвращается сюда со своим немчиком? Черт бы его побрал!

Он пожал руку Жослину и приподнял свою соломенную шляпу, приветствуя дам.

– Друг мой, следите за своей речью, а то здесь дети, – сказал ему Жослин. – Моя внучка повторяет все, что слышит, поверьте мне.

– Но я ведь не сказал ничего плохого! – возразил Онезим.

Тем не менее он слегка смутился. Эрмин встала и, подойдя к нему, поцеловала его в щеку. Такого она прежде никогда не делала.

– Мой дорогой Онезим, мы с вами благодаря Шарлотте являемся в некотором смысле родственниками. Я уверена, вы очень довольны тем, что находитесь сейчас здесь, и я должна вам сказать, что вы были очень хорошим соседом, всегда готовым прийти на помощь. Я частенько по вам скучаю. Как поживают ваши дети? И как поживает Иветта?

Гигант – ошеломленный, но польщенный – поначалу не нашелся что ответить. Он весь напрягся, чтобы подобрать подходящие слова для разговора с этой женщиной, красота и приветливость которой впечатляли его уже много лет.

– Ламбер ищет себе работу на каком-нибудь заводе, на котором он мог бы быть механиком. Танкред после окончания каникул пойдет в колледж. Иветта в поселке скучает, тем более что мадам Андреа – не из тех женщин, с которыми ей нравится общаться.

– Теперь она сможет болтать с Шарлоттой, – сказала Эрмин. – Мы приедем сегодня вечером в Валь-Жальбер. А назавтра мы приглашаем вас к нам на обед. Мы накроем возле дома большой стол.

– Это будет замечательно, мадам!

– Мадам? Онезим, ты дразнил меня, когда я приходила навестить твою бедняжку маму. Я все еще вижу ее, Аглаю, прикованную к постели и очень радующуюся возможности поболтать! Я приносила ей глазированные оладьи, которые пекла Бетти. Ты часто называл меня Мимин. Поэтому давай обойдемся без этих «мадам»!

Онезим Лапуант засмеялся, а затем сказал:

– Но ты же первая обратилась ко мне на «вы». Меня это даже испугало! Кроме того, ты в нашей стране – знаменитость, и даже поешь во Франции и в Штатах.

– Извини, я просто во время своих недавних турне привыкла говорить «вы» людям, которых встречаю. Забудь поскорее о моей оплошности.

– Это пустяки, Мимин! – усмехнулся Онезим. – А как там малышка Киона? Никаких новостей? О ней здесь сейчас столько разговоров! Моя жена вся извелась, потому что она видела, как Киона уходила со своим индейцем, а Иветта ее не удержала.

– Она вряд ли смогла бы это сделать, Онезим. Мы держим этот удар судьбы, но нам тяжело, очень тяжело.

– Еще бы! Уж лучше иметь сыновей, чем дочерей, черт бы их побрал! – пробурчал Онезим.

Раздавшиеся хорошо знакомые звуки – шипение и скрежет – заставили его замолчать. Приближался поезд. Лора проверила, правильно ли лежат ее светлые, точнее, платиновые локоны; Мирей встала, опираясь на свою трость; Мадлен взяла Катери на руки, опасаясь, что малышка может побежать по перрону; Жослин выпрямился, пригладил усы и поправил соломенную шляпу; Эрмин почувствовала сильное волнение, и ей показалось, что сердце в ее груди вот-вот разорвется.

Поезд, невыносимо медленно проехав вдоль перрона, наконец-то остановился. Те пассажиры, которые не выходили в Робервале, спокойно смотрели в окна, но из вагонов доносился нарастающий шум, вызываемый суматохой, которую устроили те, кто, держа в руках свой, зачастую громоздкий, багаж, ринулись к выходу.

– Они, наверное, находятся в хвосте поезда, – предположила Лора. – Я их не вижу.

– Да нет же, вот они, вот моя Лолотта! – воскликнула Эрмин, бросаясь куда-то в сторону.

Темноволосая женщина, увидев Эрмин, стала махать ей рукой. Это была Шарлотта Бауэр. Одетая в очень скромное розовое платье, нижняя часть которого колыхалась вокруг ее худеньких икр, она побежала навстречу Эрмин. Ее темные волосы были повязаны белым платком.

– Мимин! Мимин! – закричала она.

Эти две женщины бросились в объятия друг друга. Расплакавшись от волнения, они не могли произнести ни слова и лишь наслаждались этим радостным и счастливым моментом.

– Не забывай и о нас! – запротестовала Лора, поспешно подошедшая к Шарлотте вместе с Жослином.

– Мама Лора, папа Жосс! – простонала Шарлотта, устремляясь к ним и начиная обниматься уже с ними.

Мадлен, стоя поодаль, терпеливо ждала. При этом она наблюдала за Людвигом, который медленно приближался, держа двух своих детей за руки. Его дочь прихрамывала.

Онезим пошел прямо ему навстречу, глядя на него недоверчивым взглядом.

– Добрый день, месье Бауэр! – сказал он мрачноватым тоном. – Где ваш багаж? Я погружу его в свой грузовичок.

– Добрый день, месье Лапуант. Вон там, посреди перрона, стоят чемоданы, и еще три больших чемодана выгрузят из товарного вагона. Мне пришлось показывать им, какие чемоданы наши. Поэтому я и пришел сюда позже Шарлотты.

– Хм! – хмыкнул гигант, направляясь к чемоданам.

– Онезим! – позвала своего брата Шарлотта. – Иди сначала меня поцелуй – ты, плохо вылизанный медведь!

Онезим, нахмурившись, повернулся и пошел назад. Эта красивая тридцатилетняя женщина, сильно похудевшая, как ему показалось, когда-то была слепой девочкой, которой он помогал делать первые шаги. Она была его кровной родственницей, однако ему было за что на нее сердиться.

– Я не могу находиться одновременно в нескольких местах! – пробурчал он.

Но когда Шарлотта бросилась ему на шею, он, схватив за талию, приподнял ее и начал кружить в воздухе.

– Черт возьми, ты вообще ничего не весишь! Тебя там, в Германии, не кормили досыта?

Ее дети – Адель и Томас – со страхом наблюдали за этой сценой. Их страх был вполне объяснимым: Онезим Лапуант представлял собой гиганта с массивными плечами, красной физиономией и зычным голосом.

– А вот и наши милые малыши! – воскликнула Лора, слегка склонившись. – Не бойтесь, этот мужчина – ваш дядя. Дядюшка Онезим. Ты меня узнаешь, Адель?

Адель, одетая в очаровательное желтое платье, посмотрела своими голубыми глазами на эту женщину с певучим голосом. В ее памяти ожили далекие и смутные воспоминания.

– Да, мадам, мне кажется, что узнаю…

– Как я рада! А ты, Томас, каким красивым мальчиком ты стал! Блондин с карими глазами – это оригинально. Ты знаешь, что я видела тебя еще младенцем?

Мальчик опустил голову и начал всхлипывать, а затем стал звать свою маму тоненьким голоском. Онезим отпустил сестру и заявил, что отвезет багаж прямиком в Маленький рай.

– Путешествие на поезде утомило детей, – пояснила Шарлотта, лаская своего сына. – А на пароходе мы плыли, как нам показалось, вообще бесконечно долго. Нам довелось пережить шторм. Мне даже стало казаться, что мы вообще никогда больше не увидим берег.

Эрмин, слушая Шарлотту и разглядывая ее, слегка взволновалась из-за того, что «ее Лолотта» очень худа, лицо у нее осунувшееся и бледное, а скулы сильно выпирают.

– Ну, теперь ты отдохнешь, – заявила Эрмин. – Мирей приготовила пироги. Ты отведаешь их дома у мамы.

– Ой, да это же твой Констан – вон там, рядом с Мадлен. Он так вырос с тех пор, как я видела его в последний раз! Ух ты, вы похожи с ним как две капли воды! А это – Катери, да? Она еще красивее, чем на фотографиях. О-о, Лоранс! Какая красивая девушка!.. Мирей, моя дорогая Мирей, дай-ка я тебя поцелую!

Мирей беззвучно заплакала. Когда Шарлотта стала ее целовать, она прикрыла глаза и зашмыгала носом.

– Я все время тосковала по твоим глазированным оладьям и пирогам с изюмом и патокой, моя дорогая Мирей, – сказала Шарлотта. – А откуда взялась эта собачка?

Лоранс, державшая Фокси на поводке, поспешно ответила:

– Эта собака принадлежит Луи.

– А где он, Луи? И где Мари-Нутта, Киона, Мукки? – удивленно спросила Шарлотта.

Ей все объяснили. Узнав о бегстве Кионы, она удрученно воскликнула:

– Боже мой, какая история! Поступок Кионы меня очень удивляет. Она заставила вас сильно переживать!

– Мы надеемся, что нам удастся разыскать ее уже в ближайшее время, – вздохнула Эрмин. – Подождите-ка, я еще не обнялась с Людвигом…

Она подошла с любезной улыбкой к этому красивому немцу. В свои тридцать три года он сохранял внешность вечного юноши. Его очень светлые волосы были коротко подстрижены, а темные зрачки голубых глаз были такими маленькими, что иногда создавалось впечатление, будто их вообще нет. У этого высокого худощавого мужчины сохранялось такое же ангельское лицо, какое пленило сердце Шарлотты восемь лет тому назад. Находясь в лагере для военнопленных, расположенном на севере провинции Квебек, он сбежал оттуда и забрел во время сильного снегопада в Валь-Жальбер. Там он спрятался в каком-то подвале и умер бы от голода и холода, если бы его не спасла Киона. Затем ей «на смену» пришла его будущая жена, которая даже отдала ему свое девичье тело и одарила его своей беззаветной любовью.

– Я очень рад снова видеть вас, Эрмин, – сказал Людвиг, старательно выговаривая французские слова. – Я никогда не забуду те годы, которые провел там, на берегу Перибонки. Празднование Рождества…

– Спасибо, Людвиг, это очень любезно.

Их перебила Лора, щеки которой казались розоватыми в желтой тени ее зонтика от солнца:

– Давайте поскорее пойдем в дом. Малыши смогут освежиться, а мы перекусим в саду, в беседке.

Дорога была недлинной, однако все шли очень медленно, продолжая разговаривать. Нужно ведь было поговорить о Тошане, все еще находящемся во Франции, о ревматизме Мирей, о последних шалостях Луи, о замечательных успехах Мукки в учебе. Шарлотта, слегка ошеломленная громким гулом голосов и таким количеством внимания, уделяемого ее особе, радостно посмеивалась.

– Как здесь хорошо! – воскликнула она, входя в дом Лоры. Эти слова она произнесла в характерной квебекской манере.

Людвиг усмехнулся: его жена давно уже не говорила с таким квебекским акцентом.

– Теперь она, по крайней мере, выйдет из депрессии! – тихонько сказал он Жослину.

– Черт побери, ее тоска по родине достигла такой степени?

– Да, она ничего не ела и почти не спала.

– Мальчик мой, вы правильно сделали, что привезли ее сюда, к родным.

– Несомненно, месье Шарден, но у меня и не было другого выбора.

– А-а, ну да, ваша женушка с характером! Мы ее хорошо знаем, нашу Лолотту: если она не получает того, что хочет, жизнь останавливается.

– Именно так, – кивнул Людвиг.

Шарлотта пошла вверх по лестнице вслед за Лорой, чтобы взглянуть на жилые комнаты. За ними увязались Эрмин и Лоранс. Мадлен осталась стоять в окружении четырех детей – Томаса, Катери, Констана и Адель. Они настороженно разглядывали друг друга.

– Я угощу маленьких шалунов лимонадом! – весело крикнула Мирей из кухни. – Идите сюда.

Жослин и Людвиг отправились на кухню. Людвиг повел за собой Томаса, а вслед за ним пошла, прихрамывая, Адель.

«Господи, как она несчастна! – подумала индианка, еще крепче прижимая Катери к своей груди. – Инвалид на всю жизнь».

Четвертью часа позже все собрались в саду и расселись в беседке. Посреди стола из вскрытого лаком металла стоял пирог с изюмом и патокой – произведение кулинарного искусства с поблескивающей аппетитной коричневой корочкой из жженого сахара. Это был любимый десерт Эрмин, которая научила готовить его и своих дочерей. Глазированных оладий в тот день не подавали, потому что это лакомство было одной из зимних традиций.

– Я испекла два больших пирога с засахаренными фруктами, – сообщила Мирей. – Малыши тоже могут их есть, потому что я не добавляла в них ром.

– Твои вкусненькие пироги! – вздохнула Шарлотта. – Мимин, скажи, ты споешь для нас? Я рассказала Адели, что ты – великая артистка. Ты прислала мне одну из своих пластинок, но она – я сама не знаю, каким образом – куда-то запропастилась.

– Ты ее разбила, – подсказал Людвиг.

– Нет-нет, ну что ты такое говоришь? У меня ее, скорее всего, украли. Твой двоюродный брат Герман…

– Ничего страшного, я подарю тебе другую и дам проигрыватель. У меня их тут целых два, – сказала Эрмин.

Она почувствовала, что между Шарлоттой и Людвигом есть какие-то трения. Они оба старались не встречаться друг с другом взглядами и не выказывали по отношению друг к другу нежности. Это заметила и Лора.

– Нервы у вас взвинчены, – сказала она с улыбкой. – Несколько дней отдыха в Маленьком раю – и вы поправитесь. Это, конечно, нелегко – совершить такое долгое путешествие вместе с детьми сначала на пароходе, а затем еще и на поезде. Я в этом кое-что понимаю, потому что я вообще-то иммигрантка, и в ту эпоху, когда я покинула Бельгию, условия путешествий были еще менее комфортными.

– Да, я устала, – призналась Шарлотта. – Мне вообще-то не следовало переезжать жить в Германию. Я чувствовала себя намного лучше в лесу, среди индейцев.

– Боже мой, среди индейцев! – возмущенно воскликнула Мадлен. – Это были мои близкие родственники, а не просто какое-то индейское племя. Мой брат Шоган принял вас в своем лагере. Он игнорировал законы, насаждаемые властями, и жил так, как жили наши предки.

– Прости, я не хотела тебя обидеть, – стала извиняться Шарлотта. – Кстати, а где Акали? Ее тоже здесь нет.

– Моя дочь решила уйти в монастырь. Я пишу ей письма раз в неделю. В следующем письме я сообщу ей о вашем приезде.

– Акали стала монахиней? – удивился Людвиг. – Но она ведь еще совсем юная!

– Я, как ни пыталась, не смогла ее отговорить, – призналась Мадлен.

Последовало недолгое молчание, во время которого каждый уплетал свой кусок пирога. Вскоре разговор был продолжен, но уже не в такой оживленной манере, как раньше. Когда пирог был съеден, Лоранс спросила:

– Можно, я свожу детей на берег озера? Я буду внимательно за ними смотреть, так что можете не беспокоиться.

Ей дали разрешение, и вскоре она пошла на берег во главе маленькой группы. Адель, с восторгом глядя на волны, начала бросать в воду камешки. Констан, поначалу слегка оробев от вида такого огромного водоема, последовал примеру Адели. Эти двое когда-то несколько месяцев играли вместе на берегу Перибонки, и Лоранс показалось, что они «признали» друг друга и снова подружились.

То и дело видя перед собой мысленным взором Овида Лафлера, Лоранс несла Катери на своей спине, частенько поглядывая на Томаса – маленького мальчика, который для своего возраста был уж слишком молчаливым. В августе ему исполнялось четыре года, но он вел себя как девочка двух с половиной лет.

«В понедельник Овид заедет за мной, и мы будем в машине одни, – подумала Лоранс. – Это неправильно. И как это моя мама допускает такое? Впрочем, я знаю: она полностью доверяет Овиду. Я тоже. Господи, как любовь может перевернуть человеческие жизни! Киона бросила нас ради Делсена, а Акали отрешилась от мирской жизни из-за красавца Людвига. Я уверена, что она сделала это именно из-за него и что она в него влюблена. Мы с Мари-Нуттой обе в этом уверены, хотя Акали всячески это отрицает. Я же и не собираюсь становиться мученицей. Я сумею завоевать того, кого люблю».


Валь-Жальбер, Маленький рай, тот же вечер

Перед домом Шарлотты поставили стол – поставили перед дверью его бывшего входа, которая уже едва держалась на петлях и которую подперли при помощи досок, предоставленных Онезимом. В качестве скатерти на стол положили белую простыню.

– Нужно будет поставить свечи, – сказала Лоранс, расправляя эту простыню. – Ой, мама, не хватает одной вилки.

– Ты в этом уверена? – удивилась Эрмин. – Я вроде бы насчитала десять человек. Андреа с Жозефом, Иветта, Онезим, Шарлотта, Людвиг, мама, Мадлен и мы с тобой. Дети уже ужинают. Затем они будут играть тут, рядом с нами. Я имею в виду Констана и Адель, потому что Катери и Томаса уже уложили спать.

– Да, они устали, бедные малыши. Они так много бегали!

– Боже мой, как бы мне хотелось, чтобы Киона была здесь, рядом с нами! – сокрушенно покачала головой Эрмин. – Каждый вечер, когда темнеет, я думаю о ней и мое сердце сжимается.

– Я знаю… Ты забыла о Ламбере, – пробурчала Лоранс, которой уже надоело слушать причитания по поводу отсутствия Кионы.

– Нет, не забыла. Иветта сказала, что Ламбер уехал в Роберваль к своим двоюродным братьям, – возразила Эрмин. – Лоранс, я тебя не понимаю. Тебе, похоже, поведение Кионы кажется нормальным.

– Она всего лишь последовала твоему примеру!

– Я попрошу тебя не дерзить мне. Последовала моему примеру! Ты ошибаешься, малышка моя. Господи, поскорей бы уже Тошан приехал сюда! Без него я просто не знаю, как мне поступать.

– Я вовсе не хотела тебе дерзить, мама. Но все только и говорят, что о побеге Кионы, об опасности, которой она себя подвергает, о тяжести разлуки с ней. А вот о Мари-Нутте и обо мне – ни слова! Дедушка даже не целует меня утром, а у бабушки очень часто ни с того ни с сего вдруг резко меняется настроение. Как хорошо, что Шарлотта вернулась!

С порога Маленького рая донесся громкий радостный голос.

– Спасибо, Лоранс! – крикнула хозяйка дома. – Я знала, что мне следует вернуться. А ну-ка, быстренько поцелуй меня, красотка. Хорошо бы мне поскорее увидеть твои произведения. Говорят, ты стала рисовать еще лучше.

Лоранс, польщенная, с сияющим лицом пошла целовать Шарлотту, подумав, что хоть эта женщина проявляет к ней, Лоранс, какой-то интерес.

– Ну что же, – сказала затем Шарлотта, – у меня просто невероятная новость: я хочу есть. Господи, я уже много недель не испытывала такого желания чего-нибудь покушать, как сейчас. Мимин, ну ты даешь! Когда я увидела, что ты купила, я от радости чуть не подпрыгнула до потолка. Пирожные, жареное мясо, вареная ветчина и копченый лосось. Кроме того, наш местный вкусный хлеб.

– Мне очень хотелось хорошо отпраздновать нашу встречу, моя Лолотта, – сказала Эрмин. – Я заполнила твои шкафы. Думаю, это вполне нормально. У нас ведь не было времени готовить, а потому пришлось купить продукты в магазине.

Она в Робервале не пожадничала. Лора – тоже. Машину Жослина – великолепный черный «Линкольн Континенталь» – доверили вести Людвигу. Хотя салон этого автомобиля и был очень просторным, он не мог вместить всех. Понимая, что может возникнуть подобная проблема, Онезим приехал за Мадлен, Констаном и Аделью на своем грузовичке. Мадлен совместно с Иветтой, которая с ней почти не разговаривала, постаралась сделать Маленький рай как можно более уютным.

Теперь, чтобы сесть ужинать, ждали лишь, когда прибудут Иветта с Онезимом и Андреа с Жозефом. Лора отправилась за ними, надев очень элегантное льняное платье безупречного покроя.

Шарлотта обошла длинный стол, рассматривая еду, разложенную по большим тарелкам и салатницам.

– Корнишоны! Я иногда ела их там, в Германии, – сказала она. – Уксус укрепляет мне нервы. Я возьму сейчас один.

Эрмин посмотрела на нее обеспокоенным взглядом. Веселость ее подруги показалась ей фальшивой, а ее энтузиазм – показным.

– А что делает Людвиг? – спросила она.

– Он кормит десертом Адель и Констана. Ну хоть разок он проявил заботу о них!

Эти слова были произнесены резким тоном. Наружный блеск становился тусклым, и сквозь него проглядывали трещины в отношениях этой семейной пары, которая еще совсем недавно считалась счастливой.

– Лоранс, тебе следовало бы наведаться к Маруа, – посоветовала Эрмин. – Твоя бабушка вполне способна выпить какой-нибудь аперитив и поболтать с ними, не глядя на часы.

– Хорошо, мама, я к ним наведаюсь.

Лоранс зашагала прочь. Ей очень понравилась идея съездить в Валь-Жальбер. Ее здесь не пугали ни сгущающиеся сумерки, ни пустота за стеклами окон заброшенных домов. Она то и дело представляла себе, что рядом с ней находится Овид Лафлер, ее верный рыцарь. Она особенно часто думала о нем, когда оставалась наедине с собой.

Увидев, что Лоранс отошла на достаточно большое расстояние, Эрмин взяла Шарлотту за руку и увлекла ее вслед за собой на бывший огород.

– Шарлотта, ты что, чем-то заболела? Или у вас с Людвигом начались серьезные проблемы? А может, и то и другое?.. Ты так сильно похудела! Я вижу, что ты напряжена, чувствуешь себя как-то неловко. Ты много смеешься, пытаешься выглядеть довольной, но меня не обмануть: я чувствую, что ты что-то скрываешь.

– Я даже не сомневалась, что ты это заметишь, Мимин. Мне хотелось поговорить с тобой об этом позднее, но можно и прямо сейчас.

– Неужели это так серьезно? Что произошло? Твои свекор и свекровь были с тобой невежливы?

– Нет. По крайней мере вначале. Да, поначалу все шло хорошо… Эрмин, прошу тебя, не осуждай меня, попытайся меня понять. У меня там не было друзей, я была одна, совсем одна…

Шарлотта подавила рвущийся из горла стон, прислонившись лбом к плечу Эрмин, которая, почувствовав неловкость, прижала ее к себе.

– Да рассказывай же! И поскорее, а то ты нагоняешь на меня страху!

Эрмин уже мысленно представила себе бесконечные ссоры и словесные перепалки. Она была знакома с капризным характером Лолотты и ее ничем не обоснованными вспышками гнева. Однако она разинула рот от изумления, когда услышала, как Лолотта – едва слышным голосом – сказала:

– Я изменила Людвигу. И я не знаю, кто является отцом ребенка, которого я ношу сейчас в животе. Вот так!

– Нет, такого не может быть! Ты говоришь глупости! Ты не способна на такой поступок, Шарлотта! Не способна! Людвиг ведь главная любовь всей твоей жизни, твоя большая любовь. Вы не спасовали ни перед какими препятствиями, вы даже жили в горах под крылышком у Шогана и Одины, и после восьми лет брака ты поставила свое семейное счастье под угрозу? Но почему?

– Я тебе уже сказала, что была одна – все время одна с утра и до вечера. Людвиг очень много работал, и я его за это не упрекаю. Однако он находился у себя на родине, в Германии, и после приезда встретил своих школьных друзей и двоюродных братьев и сестер. Когда все его близкие родственники собирались за одним столом на семейный обед или ужин, я не могла принимать участие в разговоре, потому что все болтали по-немецки и я почти ничего не понимала. Вообще-то я сама была в этом виновата, потому что, хотя и прожила там три года, не удосужилась выучить местный язык и войти в тамошнее общество. Я вела себя так, как будто в глубине души желала только одного: вернуться сюда. В общем… Когда свекровь стала возиться с моими детьми, я нашла себе работу в близлежащем городе. Мне приходилось ездить туда на автобусе, но меня это устраивало. Я, по крайней мере, больше не умирала от скуки. В конце концов я познакомилась с французом, который женился на немке. Он тоже был бывшим военнопленным. Его звали Венсан. Он, так же как и я, чувствовал себя в Германии не в своей тарелке, поскольку не мог привыкнуть к новой жизни. Мы стали хорошими друзьями, и чуть больше шести месяцев назад я уступила его домогательствам и отдалась ему. Он так этого жаждал! Он говорил, что обожает меня. Я встречалась с ним раз в неделю, не чаще. Самое странное, Эрмин, заключается в том, что я не переставала любить Людвига даже и на миг. Я клянусь тебе в этом. Мои отношения с Венсаном были лишь мимолетным увлечением, забавой, но в конце концов нас кто-то выдал. Я уверена, что это сделал Герман, двоюродный брат Людвига. Гнусная личность.

Эрмин машинально выпустила из своей руки руку подруги, которую этот жест больно уколол.

– Я вызываю у тебя отвращение? – спросила Шарлотта со слезами на глазах.

– Нет, но…

– Ты почти оттолкнула меня от себя!

– Мне жаль, Шарлотта, но я возмущена. Да, возмущена. У меня, кстати, есть на это право! Изменить такому человеку, как твой муж, всего лишь ради забавы? Я никогда еще не слышала ни о чем более жестоком, более грубом. Ваш приезд сюда имеет какое-то отношение к этой истории?

– Конечно! Мне хотелось доказать Людвигу, что я люблю только его, что Венсан не имеет для меня никакого значения. Я стала для семьи Бауэр паршивой овцой. Мать Людвига испепеляла меня взглядом, а его отец перестал со мной разговаривать. Между нами – то есть мною и Людвигом – состоялся долгий и тяжелый разговор по поводу ребенка, которого я сейчас жду. Людвиг в конце концов меня простил, и мы уехали, не сообщая никому, что я беременна. Через несколько месяцев мы объявим, что у нас здесь, в Валь-Жальбере, родился ребенок, и он будет считаться символом примирения и прощения.

– Но ведь это же совсем не так! Господи, мне теперь понятны и замешательство в глазах Людвига, и твое встревоженное выражение лица. Он заставляет себя улыбаться нам и шутить, но я чувствую, что его мысли где-то далеко и что мысли эти горестные…

Шарлотта, нахмурившись, посмотрела на Эрмин сердито.

– Мне, представь себе, тоже есть на что жаловаться, – процедила она сквозь зубы. – Людвиг иногда возвращался домой в полночь, причем изрядно навеселе. Он проводил вечера с деревенскими девушками. Мне рассказывали, что он танцевал с ними и пел. Можешь быть уверена, он не простил бы меня, если бы у него самого совесть была чиста.

– Единственное, в чем я уверена, моя бедная Лолотта, – так это в том, что вы должны сохранить свою семью и снова стать счастливыми друг с другом. Что касается ребенка…

– Я вполне могла бы обойтись без него! Я не хотела еще одного ребенка. Роды – это тяжкое, изнурительное событие для женщины, и меня отнюдь не радует, что мне придется пережить его еще раз.

Они услышали, что Лора зовет их в дом очень веселым голосом:

– Пожалуйте за стол, дорогие мои! Куда вы запропастились?

– Не говори никому ни слова! – потребовала Шарлотта с отчаянным видом. – Людвиг знал, что я поговорю об этом с тобой, но все остальные не должны узнать правды. И не напускай на себя такой возмущенный вид. Ты ведь сама спала с учителем!

– Ты что, рехнулась? Я никогда не спала с Овидом. Никогда! Я слишком сильно люблю Тошана. Он бы меня не простил.

Они, стоя лицом к лицу, затараторили шепотом, каждая оправдывая саму себя. Первой сдалась Шарлотта.

– Мимин, прошу тебя, не отталкивай меня. Это как раз тот момент, когда ты можешь доказать, что ты для меня и в самом деле немножко сестра, что ты моя настоящая подруга и по-прежнему любишь меня так, как любила, когда я была маленькой. Я сожалею о том, что совершила, и я пожертвовала бы чем угодно ради того, чтобы вернуться в то время, когда родился Томас, на берег Перибонки. Если бы мы не уехали, между мной и Людвигом ничего бы такого не произошло.

Они услышали, что кто-то приближается к ним легкими шагами. Это была Лоранс.

– Я услышала ваши голоса. Бабушка вас зовет, а вы даже не откликаетесь! Что вы делаете здесь, среди сорняков?

– Мы разговариваем, дорогая моя, – сказала Эрмин.

– Все уже готово, пойдемте.

Атмосфера за столом была довольно мрачной. Лоранс с наступлением темноты зажгла свечи, но Шарлотта настояла на том, чтобы включить также и наружную лампу, чтобы та отвлекала на себя комаров. Вопреки усилиям Лоры и Онезима, рассказывавшего различные истории про Валь-Жальбер, всем было как-то тягостно – главным образом из-за мыслей о Кионе. Жозеф Маруа вообще не переносил того, что он называл «драмой».

– Когда я подумаю о ситуации, в которой оказался Жослин, мадам Лора, у меня пропадает аппетит! – заявил он в тот момент, когда Мадлен принесла пирожные. – Если бы мне раньше сказали, что Киона осмелится сбежать с каким-то там парнем, я бы над этим заявлением просто посмеялся. Мне все еще не верится, что это правда. Не верится. Этот индеец ее просто похитил – так, как это произошло однажды с Луи, когда тот был маленьким. Вы помните, мадам Лора?

– Ну конечно! Какая мать смогла бы забыть о таком трагическом событии? Я думала, что его найдут мертвым. Такое вполне могло произойти. Если бы не Тошан, который не побоялся добраться до пещеры Феи, мой сын был бы обречен.

– Вовсе нет, бабушка! – возразила Лоранс. – Там были люди, которые прятались, чтобы их не призвали в армию. Они не допустили бы, чтобы маленький ребенок погиб.

– У них имелась вполне серьезная причина для того, чтобы прятаться. Они не отправились на эту бойню и не погибли на ней! Проклятая война! – пробурчал Жозеф Маруа. – Она забрала у меня двух сыновей.

– Успокойся, – сказала Андреа.

– Не трогай меня, Андреа. Ту рану, которая у меня вот здесь, в сердце, не вылечить никому. Моя маленькая колдунья сделала эту рану менее болезненной, но полностью не исцелила.

Нежность и уважение, которые чувствовались в словах этого бывшего рабочего о Кионе, заставили всех снова вспомнить о ней.

– Она сыграла прекрасную роль в ту эпоху, появляясь в снах нашего бедного маленького Луи, – отметила Эрмин. – Она чувствовала недомогание, потому что ему угрожала опасность, и утешала его, как могла. Она повторяла ему, что ее брат Тошан его спасет.

– Киона всегда казалась мне похожей на ангела, – сказал Людвиг с задумчивым видом.

– Странный она ангел, если взяла и удрала с парнем, да еще и с проходимцем, – возразила Иветта. – Послушать вас – так ее хоть сейчас в рай возьмут, но на самом деле она такая же, как и все остальные девчонки ее возраста.

Эти слова вызвали у присутствующих замешательство. Лора смущенно откашлялась, Лоранс улыбнулась какой-то загадочной насмешливой улыбкой, а Мадлен воспользовалась воцарившимся молчанием для того, чтобы изложить свою точку зрения.

– Что бы там ни говорилось в святых книгах, нам известны далеко не все ангелы. Индейцы верят скорее в добрых духов, которые могут помочь людям и утешить их, а Киона – ангел она или нет – обладает удивительной способностью утешать других людей. Не так ли, месье Маруа?

Жозеф в знак согласия кивнул и что-то пробурчал. Шарлотта почти не слушала разговор. Прежде она думала, что расскажет о своих несчастьях Эрмин не раньше, чем через несколько дней после своего возвращения, и теперь, поторопившись, она лишь с трудом заставляла себя делать вид, что у нее в семейной жизни все хорошо. Сидя рядом с Людвигом, она тайно ждала какого-нибудь проявления нежности с его стороны (может, он положит ладонь на ее бедро или плечо), однако он на нее даже не смотрел.

Констан и Адель, игравшие под навесом возле дома, вдруг сбежали вниз по ступенькам со встревоженным видом.

– Мама, в кустах какой-то зверь! – воскликнула девочка.

– Да, и я думаю, что это злой зверь! – добавил мальчик.

Онезим тут же встал и стал всматриваться в темноту.

– Вообще-то тут в округе бродит лось, – сказал он. – Самец. Если он и дальше будет подходить так близко к домам, я шандарахну по нему дробью из ружья.

Людвиг посадил дочь себе на колени, а Констан бросился в объятия своей матери. Затем все увидели, как из колючих кустарников появилось маленькое четвероногое существо, которое тут же бросилось, тявкая, в сторону стола.

– Да это же Фокси! – удивилась Лоранс. – Вот так злой зверь! Иди сюда, мой песик. Как ты здесь оказался?

Пару мгновений спустя на краю светового пятна, в центре которого находился стол, появился Жослин, про которого все думали, что он находится в Робервале. Следом за ним шел Овид Лафлер.

– Боже мой, что случилось? – воскликнула Эрмин испуганным голосом. – Какие-то плохие новости?

– Черт побери, опровергать это твое предположение я не стану! – прогремел ее отец. – В противном случае я бы сюда не приехал.

Оба мужчины, вид у которых был мрачный и встревоженный, быстро со всеми поздоровались.

– Я приехал в Роберваль, как только смог это сделать, – стал рассказывать учитель. Лоранс смотрела на него не отрываясь. Ее привело в восторг его такое эффектное – как в театре – появление. – Мне хотелось рассказать вам о том, что удалось узнать в резервации, но я нашел там только месье Шардена. Поскольку он заявил, что ему нужно к вам приехать, я повез его сюда. К сожалению, в моей машине на региональной дороге закончился бензин, и нам пришлось преодолеть остаток пути пешком.

– Жосс, у тебя ужасное выражение лица. Садитесь оба за стол и расскажите нам побыстрее все то, что вам известно! – прошептала Лора, хватая своего мужа за руку.

– Да-да, садитесь за стол, Овид. Мадлен, тебе, наверное, уже пора пойти уложить детей спать. Они устали.

– Хорошо, Мин, я поднимусь с ними на второй этаж, – сказала индианка с озабоченным видом. – Я буду молиться за нас всех, пока они будут засыпать.

Овид сел на стул, который освободили для него рядом с Лоранс, а та в глубине души этому очень обрадовалась. Жослин сел на деревянную скамью рядом с Лорой.

– Нужно что-то предпринять, черт побери! – сдавленно сказал он.

– Из-за детей частенько приходится сильно нервничать и портить себе кровь, да? – проворчал Жозеф Маруа.

Этих двоих мужчин уже давно связывали крепкие узы дружбы.

– Да. Просто ужас какой-то! – признался несчастный отец.

– Муки небесные, – не выдержал Онезим, – вы собираетесь рассказать нам, что произошло, или не собираетесь?

Шарлотта, которую подобное появление здесь Жослина и Овида заставило на время позабыть о собственных горестях, поддержала своего брата:

– Да рассказывайте же вы, в конце концов.

– Расскажите им сами, Овид. У меня не хватает мужества, – сказал Жослин.

Лора, сильно побледнев, перекрестилась. Она морально подготовилась к самому худшему, хотя поведение мужа убедило ее по крайней мере в одном: Киона не погибла, потому что в противном случае Жослин не мог бы ни стоять на ногах, ни даже дышать. Его сердце, как ей казалось, не выдержало бы.

– Итак, – начал рассказывать Овид, – я пообещал навести справки, и я это сделал. Для индейцев, живущих в Пуэнт-Блё, характерна солидарность. Они никогда не выдадут никого из своих, однако Делсена они своим, в общем-то, не считают. Его дядя, хотя он тоже индеец монтанье, пользуется очень дурной репутацией, потому что частенько мошенничал в делах с соплеменниками и обманывал их. Короче говоря, когда я сообщил, что Киона, дочь Талы и правнучка уважаемого шамана, удрала с Делсеном, языки развязались. Киону в этой округе знают и относятся к ней очень хорошо, хотя многие ее ни разу не видели. Так вот, я еще раньше говорил Лоранс, что этот Делсен совершил много мелких правонарушений, в том числе краж, и, возможно, участвовал в драках. Однако оказалось, что он виновен и кое в чем похуже. Прошлой зимой один старый священник приехал в резервацию, чтобы давать уроки Закона Божьего тем индейским детям, родители которых приняли крещение и стали католиками. Делсен в тот вечер выпил много спиртного и набросился на этого милого старика, стал наносить ему удары ножом. Раны, правда, были неглубокими, поскольку его сутана ослабила силу ударов. Полиция, конечно же, стала подозревать в содеянном всех индейцев, но никого конкретно, а реальный виновник, как принято говорить, испарился. Делсену нет смысла снова появляться в Пуэнт-Блё. Его там встретят весьма недружелюбно, потому что он доставил неприятности всем обитателям резервации.

– Боже мой, какой ужас! – воскликнула Эрмин. – Овид, как получилось так, что вы не знали ничего этого раньше?

– Я же вам сказал: у индейцев действует своего рода закон молчания! Кроме того, прошлой зимой я находился в Сен-Фелисьене.

– Полицейские, которых я видел в участке, мне тоже ничего не сказали! – сердито пробурчал Жослин.

– Они не смогли выяснить, что данное правонарушение совершил именно Делсен. Он, кстати, часто меняет свое имя. Я думаю, что на строительной площадке в Онтарио он поступил точно таким же образом и записался под другой фамилией.

– Но Киона так поступать не стала бы, – заявила Лора. – Если она все еще рядом с ним, они должны были ее узнать! У нее ведь довольно специфическая внешность. Овид, вы, похоже, колеблетесь. У вас есть какие-то еще новости такого же рода и такие же неутешительные?

Учитель смущенно покосился на Лоранс, которая делала из хлеба маленькие шарики и раскладывала их на скатерти.

– К сожалению, есть! – признался он. – Мне было бы неудобно говорить об этом в присутствии юной девушки, но Лоранс вообще-то уже взрослая. Думаю, это не вызовет у нее шока.

Эрмин данное заявление Овида очень не понравилось: он, получалось, обратил внимание на то, что Лоранс в своем физическом развитии уже перестала быть всего лишь подростком. «Нет, это все глупости, у меня просто сильно напряжены нервы. Он произнес эти слова просто так, без какой-либо задней мысли. Господи, какие еще испытания ты для меня приготовил? Шарлотта предала любовь Людвига, Киона убежала с каким-то вспыльчивым безумцем, который к тому же еще и алкоголик, а Тошан так до сих пор и не приехал».

Все смотрели на учителя с любопытством, смешанным с тревогой. Жослин, которому все уже было известно, стал набивать трубку дрожащими пальцами. Овид стал объяснять тихим голосом:

– Одна крещеная индианка, назвавшаяся Марией, сообщила мне в завуалированной форме, что Делсен совершил… э-э… порочные действия по отношению к тринадцатилетней девочке. Малышка рассказала об этом лишь этой женщине, отличающейся незаурядной мудростью. У девочки нет родителей, и она живет у своего дяди. Данное признание вызвало у меня серьезное беспокойство и даже ужас, и я подумал, что обязан поставить вас в известность. Киона не сможет оказать сопротивление этому мерзкому типу, если он вдруг напьется и начнет действовать безрассудно. Думаю, он подговорил ее сбежать с ним отнюдь не из любви к ней.

Эрмин побледнела и привстала было со стула, но затем снова опустилась на него. Ей, похоже, как и восемь лет назад, захотелось немедленно помчаться спасать свою сводную сестру.

– Овид! – воскликнула она. – Мы не можем сидеть сложа руки и болтать о прегрешениях, которые совершило это дитя демонов, как его называла бабушка Одина. Прошу вас, помогите мне. Давайте позаимствуем у моего папы автомобиль, который находится в прекрасном состоянии, и поедем в Онтарио. Мы обследуем те же самые места, которые обследовала полиция, то есть железнодорожные вокзалы и строительные площадки. Тошан вернется не раньше чем через две недели. Я так долго ждать не могу. Мы когда-то уже спасали Киону. Давайте попробуем сделать это еще раз.

Овид посмотрел на нее ошеломленным взглядом. Его смутило, что Эрмин напоминает ему о поездке, которую они совершили вдвоем осенью 1942 года и в ходе которой они искали Киону, отнятую у ее матери представителями местных властей. Перед его мысленным взором предстала комната на постоялом дворе в поселке Перибонка. Когда они находились в этой комнате, Эрмин, ничуть не стесняясь, прижалась к Овиду. Она, видимо, вдруг возжаждала тогда нежности и физического наслаждения. Но он оттолкнул ее, проявляя тем самым уважение к ее статусу замужней женщины и матери семейства и опасаясь, что станет любить ее еще больше, если они соединятся физически.

– На этот раз поиски ни к чему не приведут, – ответил он натянутым тоном.

– Вы отказываетесь! А ты, Онезим, ты мне поможешь? Я тебе потом за это заплачу. Ты согласишься отвезти меня в Онтарио? – умоляющим тоном спросила Эрмин.

– Я не смогу этого сделать, – отрицательно покачал головой гигант. – Будет лучше, если ты поедешь туда вместе со своим мужем, когда он вернется. У меня ведь полно работы на поле. Уже давно пора окучивать картошку.

Людвиг хотел было вызваться помочь Эрмин, но тут же передумал, чтобы не вызывать неудовольствия у Шарлотты, которая могла бы усмотреть в этом пренебрежительное отношение к ней с его стороны. Лоранс начала испытывать угрызения совести по отношению к Кионе, на которую раньше злилась из-за ее побега. Ее юная тетя имела полное право удрать со своим возлюбленным и жить с ним, избавившись от всех препятствий к этой своей любви, но вот подвергать себя опасности – это уж, извините, нет. Лоранс сказала громко:

– Но ведь Киона является нам, когда она страдает или боится. А сейчас она до сих пор никому еще не явилась. Мама, ты со мной согласна? Вполне может быть, что у нее все хорошо, что Делсен ее действительно любит и не причинит ей никакого вреда.

– По правде говоря, я считаю, что она способна подчинить своей воле кого угодно, – заявила Лора. – Я, конечно, тоже очень переживаю, но вообще-то Киона – умная и осмотрительная. Если она уехала с этим парнем и ничуть его не боится, она, видимо, знает, что делает. Или я неправа, Жосс? Эрмин?

– Любовь может творить чудеса! – сочла уместным добавить Шарлотта.

– Чудеса! – пробурчал Жослин. – Муки небесные, моя малышка стала слепой и глухой! Мне кажется, мы ее не уберегли. Она последовала за Делсеном, полагая, что об этом бедняге нужно заботиться… Лично я еду с тобой, Эрмин. Если необходимо, то хоть этим вечером.

– Нет, Жосс, ты сейчас не в состоянии вести машину, – резко возразила Лора. – Ты весь дрожишь, у тебя неровное дыхание. Давайте не будем терять голову! Нужно снова съездить в полицейский участок. Овид может рассказать там о том, что он узнал. А ты, Эрмин, поставь в известность Тошана. Ему следует вернуться побыстрее, на самолете. Просто сесть на один из ближайших рейсов и прилететь. Может, даже завтра. И веди себя немножко серьезнее. Ты собираешься рыскать по всей провинции Онтарио? Ну-ну! Но это ведь не такой регион, как Лак-Сен-Жан. Онтарио – провинция немаленькая. Это будет все равно что искать Киону в нескольких странах Европы, не имея никакого адреса.

Эрмин – нехотя и с тяжелым сердцем – согласилась с доводами Лоры, но пробормотала, что не может пытаться связываться по телефону с Тошаном, потому что во Франции сейчас три часа ночи.

– Тем более что в Валь-Жальбере телефон имеется только у мэра, – добавила она.

– Ну и что? Он ведь спать еще не лег, – пожал плечами Онезим. – Я поеду с тобой в мэрию, Мимин.

– Но я не уверена, захочет ли дежурный администратор в гостинице в Париже будить Тошана. Ну да ладно, поехали! Я, к счастью, взяла с собой записную книжку, где есть нужный номер телефона.

Шарлотта с раздосадованным видом посмотрела вслед уходящим Онезиму и Эрмин. Она надеялась, что эта вечеринка пройдет совсем по-другому. «Я рассказала бы про Германию, мы поели бы с аппетитом, а Мимин нам бы спела. Ну почему Кионе обязательно нужно было так поступить по отношению к своим близким?»

Овид, поддавшись настояниям Лоранс, согласился съесть кусок холодного жареного мяса. Лоранс подала ему блюдо с очень любезной улыбкой, а затем еще положила на край тарелки Овида лист салата, корнишоны и немножко горчицы. Ее сердце трепетало от радости – так, как, наверное, трепещет сердце птицы при наступлении весны. Колено Овида касалось ее колена под скатертью, покрывавшей стол. Вообще-то их колени встретились совершенно случайно, однако они не стали отодвигать их. Их обоих охватили волнующие чувства от этого телесного соприкосновения.

Мэр с удовольствием согласился оказать содействие Соловью из Валь-Жальбера, являющемуся, по его словам, национальной гордостью. Предложив Онезиму бокал карибу (коктейля, который жена мэра готовила не только зимой, но и летом), он увел его в кухню.

Оставшись в одиночестве в уютной и обставленной дорогой мебелью гостиной, Эрмин прождала довольно долго, прежде чем ее соединили с Парижем. Когда наконец трубку взял дежурный администратор, она попросила его разбудить ее мужа.

– Будить его не придется, мадам, потому что месье Дельбо находится в нашем баре. Я пойду скажу, что вы ему звоните.

Администратор, будучи неболтливым и осмотрительным, не стал уточнять, что Тошан пьет ликер в обществе очень красивой особы.

– Мин? – удивился Тошан, взяв трубку и услышав голос своей жены. – Что-то случилось? Ты вообще знаешь, который час?

– Час, в который ты уже давно должен был бы спать, – огрызнулась Эрмин. – Но это даже хорошо, что ты не спишь. Тошан, дорогой мой, прошу тебя, вернись сюда как можно скорее. Кионе угрожает опасность, можешь мне поверить. Я не могу сейчас рассказать тебе, в чем заключается эта опасность, потому что рассказ займет уж очень много времени, но я просто умоляю тебя: возвращайся немедленно. Нам с тобой необходимо поехать вдвоем в Онтарио, чтобы разыскать Киону.

Слова Эрмин вызвали у Тошана такое замешательство, что он ответил не сразу. Он почувствовал по дрожащему голосу своей жены, что ее охватило отчаяние и что ситуация и в самом деле серьезная.

– Не переживай, Мин, я решил сесть на самолет в понедельник утром. Я уже купил нам билеты.

– Вот и замечательно! – пробормотала Эрмин. – Но не оставайся на два-три дня в Квебеке, как ты планировал, чтобы пообщаться с Мари-Нуттой. Сразу пересаживайся на другой самолет и лети в Роберваль. Поверь мне, события развиваются так бурно, что мне без тебя не обойтись.

Эрмин даже не обратила внимание на то, что Тошан упомянул о билетах во множественном числе. Тошан же, поняв, что допустил досадную оплошность, стал кусать себе губы.

– Мин, дорогая, мне необходимо поговорить с тобой кое о чем важном. Я перезвоню тебе завтра утром.

– Поговори со мной уж лучше сейчас. Мы находимся в Валь-Жальбере, и я звоню тебе от мэра. Сегодня мы будем ночевать в Маленьком раю, и я пока даже не знаю, в какое время вернусь в Роберваль.

Тошан столкнулся с трудной дилеммой. Как сообщить Эрмин, что он привезет в Квебек сестру Симоны, тем более что она, Эрмин, находится сейчас, похоже, в состоянии паники? Однако, если он умолчит про эту встречу и приедет с Эстер, не сообщив о ней Эрмин заранее, это может привести к семейному скандалу. Тошан решил отложить принятие решения на следующий день.

– Мин, дорогая, в таком случае я позвоню завтра вечером в дом твоих родителей. Не переживай уж слишком сильно по поводу Кионы. Она такая же сильная, какой была моя мама. Я тебя люблю, моя маленькая женушка-ракушка.

– Тошан, любовь моя, когда ты приедешь сюда, я уже не буду ничего бояться.

Они обменялись еще несколькими ласковыми фразами, а затем Эрмин, успокоившись, положила трубку. Она настояла на том, чтобы мэр принял у нее деньги, необходимые для оплаты этого телефонного разговора, а затем, еще раз его поблагодарив, вернулась вместе с Онезимом в Маленький рай.

«Какой прекрасный вечер! – подумала она. – На небе светит луна, а воздух такой нежный, как хлопок. Киона, моя маленькая Киона, прошу тебя, будь сильнее Талы. Да, ты должна быть намного сильнее Талы-волчицы. И вернись к нам, Киона, вернись!»


Роберваль, понедельник, 17 июля 1950 года

Эрмин, изнывая от нетерпения, ждала звонка Тошана. Она сидела в плетеном кресле под молодой липой, растущей в углу сада и возвышающейся там над всеми другими растениями. Понимая, что, скорее всего, и сама услышит, сидя в этом кресле, металлическое треньканье телефона, она тем не менее попросила Мирей немедленно позвать ее, если телефон зазвонит. Рассеянно листая лежащий на коленях журнал мод, она терзалась мрачными мыслями.

День клонился к вечеру, и было очень тихо. Со стороны озера доносился тихий плеск волн, которые непрерывно накатывались на берег и там со всем знакомым шелестом умирали.

«Тут, в общем-то, нет ничего особенного, – едва слышно сказала сама себе Эрмин, – но тем не менее это место мне нравится».

Она посмотрела на великолепные розовые кусты, которые тянулись длинной полосой вдоль границы леса и вдоль стен дома, выкрашенных в коричневый цвет. Легкий бриз доносил до нее опьяняющий запах их цветов. Коротко подстриженная ярко-зеленая трава, устилавшая землю плотным ковром, казалось, так и звала поваляться и покувыркаться на ней – так, как кувыркаются маленькие дети.

«Ну чем там занят Тошан? – начинала злиться Эрмин. – Если он не позвонит до шести часов, я позвоню ему сама».

Лоранс и Лора отправились прогуляться вместе с детьми по бульвару Сен-Жозеф, намереваясь выпить лимонада на террасе «Шато-Роберваль» – большого отеля, в котором Эрмин дебютировала на сцене. Жослин, сославшись на то, что ночь в Маленьком раю была тяжелой, устроил себе долгий дневной отдых. Только Мирей хлопотала по хозяйству. Она заявила, что чувствует себя лучше и что ноги у нее снова стали такими, как в молодости, благодаря таблеткам, которые ей дала Лора.

Радуясь тому, что может теперь без затруднений ходить куда угодно, Мирей частенько выходила на порог за наружной застекленной дверью кухни и, держа в руках тряпку, вдыхала свежий воздух. Ветер дул со стороны озера. И вот старая служанка в очередной раз появилась на пороге с широкой улыбкой на устах.

– Ты все еще отдыхаешь, Мимин? Да, ты и в самом деле нуждаешься в отдыхе после всех тех неприятностей, с которыми столкнулась вчера вечером в Валь-Жальбере.

– Да, я спала там очень плохо. Я даже не сходила к водопаду. Иди сюда, Мирей, тебе следует посидеть и отдохнуть возле меня вот в этом кресле. Береги себя, даже если тебе и полегчало. Мы поболтаем вдвоем.

– Нет, мне нужно кое-что сделать. Мне хочется, чтобы всем тут, в моем маленьком мирке, было уютно. Я готовлю большой и вкусный пирог со свининой. Вышла подышать свежим воздухом, потому что до этого резала лук и у меня стало щипать глаза. А еще я прислушиваюсь, не зазвонит ли телефон.

– В таком случае я тебе помогу. Время будет тянуться для меня не так медленно, если я займу чем-нибудь руки.

Эрмин – с распущенными светлыми волосами, ниспадающими на плечи, – пошла вслед за Мирей легким шагом. Эрмин была одета в голубое шелковое платье, широкая юбка которого колыхалась в такт ее движениям.

– Хм, пахнет аппетитно! – сказала она.

– Я варю курятину, свинину и говядину порезанными на маленькие кусочки. В этом случае они варятся быстрее… Мимин, мне никто ничего не рассказал. Наша Лолотта, она хорошо устроилась?

– Лучше всех. Шкафы у нее набиты. В них там еды недели на две. В Маленьком раю чисто, его хорошо проветрили.

Мирей, будучи женщиной проницательной, всмотрелась в лицо Эрмин, однако его выражение не сказало ей практически ничего. Тон ее голоса тоже был необычно бесстрастным.

– Мимин, у Шарлотты какая-то проблема? – спросила Мирей. – Я тебя хорошо знаю. Ты сейчас разговариваешь как-то смущенно.

– Нет, никаких плохих новостей. Я просто очень встревожена. Только и думаю, что про Киону. Мне без нее нет жизни, моя дорогая Мирей, я хочу ее найти, хочу привезти ее сюда, к нам. Вчера вечером было то же самое, я потеряла аппетит. Мне было грустно, очень грустно! По правде говоря, я не смогла в полной мере порадоваться возвращению Шарлотты. Когда все снова станет так, как должно быть, я смогу вздохнуть спокойно и съездить снова в Валь-Жальбер.

Мирей покачала головой, помешивая большой ложкой поджаривающиеся кусочки мяса. Ничего больше не говоря, она стала подбрасывать тонко нарезанный лук.

– Хочешь, я замешу тесто? – предложила Эрмин.

– Я уже замесила его сегодня утром, когда ждала вас. Я разнервничалась из-за того, что провела ночь одна. Здесь, кроме меня, не было никого, даже собаки! Сейчас, черт возьми, так много тревог и волнений, и все из-за Кионы! Да, из-за нее. Впрочем, она хорошая девочка. Если бы ты только знала, как она обо мне заботилась! Я, Мимин, молюсь утром и вечером о том, чтобы с ней не произошло никакого несчастья. Твой отец просто с ума сходит. Он уже по полдня проводит в постели.

Эрмин, чувствуя, как к горлу у нее подступает ком, ответила шепотом:

– Да, именно так, Мирей. Мадлен тоже молится и вкладывает в свои молитвы всю душу. Она сейчас в церкви… Но давай сменим тему. Что я могла бы сделать? Шоколадный торт?

Мирей с лукавым видом разгладила ладонями свой фартук с узором из фруктов и овощей и сказала:

– Десерт уже стоит в холодильнике! Ванильные сливки, политые карамелью.

Эрмин, растрогавшись, обняла Мирей, жаждая утешения и нежности. Эта крепкая низенькая женщина, родом из Тадуссака, в течение многих лет заботилась о ней, как мать заботится о своей дочери.

– Крепись, малышка, – тихо сказала Мирей. – Твой муж уже завтра будет здесь. А на Тошана вполне можно положиться.

В этот миг зазвонил телефон. Эрмин чмокнула Мирей в щеку и побежала в гостиную.

– Тошан? Тошан, это ты?

Из телефонной трубки раздавались какие-то жуткие звуки, свист, треск и бульканье – как будто на другом конце провода вопила целая орава каких-то горластых зверей. Эрмин показалось, что иногда слышался и голос Тошана, но она не была в этом уверена. После нескольких минут подобной какофонии ей пришлось положить трубку.

– Черт возьми! – ругнулась она. – Наверное, где-то сильная гроза.

На лестнице, ведущей в прихожую, появился Жослин. Он спускался в домашнем халате, бледный, непричесанный. В общем, вид у него был жалкий.

– Есть какие-нибудь новости? – поинтересовался он, когда Эрмин, испытывая сильное разочарование, подошла к нему.

– Нет, ничего не было слышно. Как назло! Думаю, это звонил Тошан… Папа, смотри, полицейские.

Поскольку погода стояла очень жаркая, передняя дверь была распахнута настежь. Эрмин и ее отец могли видеть часть сада и дорожку, окруженную желтыми розами и ведущую к калитке в форме арки.

– Входите, господа! – крикнула Эрмин полицейским, чувствуя, что сердце у нее сжимается от дурных предчувствий.

У обоих полицейских было мрачное выражение лица – как у тех, кто пришел сообщить плохие новости. Жослин уперся дрожащей рукой в стену.

– Начальник полиции! – пробормотал он. – Моя бедная Мин, я чувствую себя совсем уж плохо.

Эрмин, которая предпочла бы устремиться навстречу полицейским, была вынуждена подойти к отцу, чтобы его поддержать.

– Добрый вечер, господа, – сказала она слабым голосом. – Проходите в гостиную.

Тот из полицейских, у которого было более высокое звание, показал жестом, что в гостиную они заходить не станут. В руке он держал листок бумаги.

– У нас есть некоторые новости, – сказал он. – Нам позвонили коллеги из Онтарио. В лесу неподалеку от строительной площадки компании «Редфорд» было обнаружено тело молодого человека. Бригадиру сообщили о том, что там лежит это тело, в записке, которую подбросили под дверь его кабинета. Было проведено расследование, и выяснилось, что тело принадлежит некоему Делсену, внешность которого соответствует тому описанию, которое дано в вашем заявлении, месье Шарден. По словам китайской семейной пары, фамилия которых Фан, у них на кухне работала молодая девушка, говорившая, что ее зовут Киона. Они наняли ее на железнодорожном вокзале в Шамборе. Так что все сходится.

– Получается, ваши коллеги из Онтарио плохо выполнили свою работу, когда ездили на эту строительную площадку! – проворчал Жослин.

Он вздрагивал, рот его был приоткрыт, а глаза – вытаращены. Эрмин попросила его сохранять спокойствие.

– А этот молодой человек… Вы упомянули о его… теле. Он что, мертв? – спросила Эрмин, чувствуя, что у нее перехватывает дыхание.

– Нет. Его доставили в больницу в коматозном состоянии. Медики, осмотревшие его, полагают, что он выживет. У него в черепе глубокая рана – по-видимому, от удара топором, который валялся на земле в том месте, где произошел данный инцидент.

– А Киона? Где она? – снова задала вопрос Эрмин.

– Судя по первым результатам расследования, она украла у своих хозяев велосипед и пустилась в бега. Именно она и написала ту записку, о которой я упомянул. Девушку сейчас активно разыскивают. Мы будем держать вас в курсе. Если эта девушка появится здесь у вас, вы должны сообщить нам, чтобы мы могли ее задержать. Она рассматривается как подозреваемая и как важный свидетель в данном деле, потому что эти двое молодых людей утверждали, что они муж и жена.

Эрмин и Жослин, оторопев от изумления (но при этом и чувствуя некоторое облегчение), молча слушали начальника полиции Роберваля. Из кухни к его словам прислушивалась и Мирей. Сообщив все, что намеревались, полицейские ушли.

– Боже мой! – вздохнула Эрмин. – Что там произошло? Папа, иди-ка лучше присядь. Мы теперь, по крайней мере, знаем, что Киона жива и здорова. Она вернется, вот увидишь.

– Иисусе милосердный, у меня от такого известия аж во рту пересохло! – заявила Мирей, заходя в прихожую. – Это тем не менее хорошая новость. Да, месье? Да, Мимин?

– Даже и не знаю, – процедил сквозь зубы Жослин. – Вполне возможно, что череп этому проходимцу раскроила моя малышка. Ее посадят в тюрьму.

– Нет, папа, ты ошибаешься. Делсен, должно быть, подрался с каким-то другим рабочим на этой стройке. Киона вряд ли смогла бы совершить подобный поступок. Лично я в этом уверена. Как только сюда приедет Тошан, мы отправимся в Онтарио и разыщем ее. Она не могла исчезнуть бесследно. Я даже уверена в том, что она позвонит нам либо сегодня вечером, либо завтра.

Она закрыла на пару мгновений глаза. Очень скоро они узнают правду, и очень скоро она обнимется со своей сводной сестрой.

Глава 6

Боб

Провинция Онтарио, понедельник, 17 июля 1950 года

Проснувшись, Киона почувствовала, что у нее все тело затекло. Она еще не знала, что проспала как убитая, не видя никаких снов, более суток. В щели между бревнами хижины проникали оранжевые лучи солнца, свидетельствующие о том, что день клонится к вечеру. Птицы устроили в близлежащей мелкой поросли настоящий концерт, и их пение – разноголосое, но гармоничное – заставило Киону вспомнить об Эрмин и о различных вечерах из ее прошлой жизни, которые в большинстве своем были очень приятными.

«Мне нужно отречься от своего прошлого», – решила Киона.

Все ее тело ныло и болело, а разбитая нижняя губа распухла. Она прикоснулась к ней пальцем и нащупала ранку. Затем она почувствовала, что ей хочется пить. Очень хочется пить. Ее рюкзак лежал рядом с головой. Не приподнимаясь с пола, она нашарила маленькую металлическую флягу, которую, покидая стройку, наполнила водой из имеющегося на кухне крана.

«Мне нужно сесть на поезд сегодня вечером или завтра утром. Но я все еще чувствую себя такой усталой! – мысленно сказала она самой себе, делая жадные глотки из фляги. – Интересно, сколько я проехала миль?»

Отец когда-то говорил ей, что велосипедист со средним уровнем подготовки может преодолевать за час расстояние от пятнадцати до восемнадцати километров. Поэтому она подумала, что отъехала от места совершенного ею преступления на довольно приличное расстояние. Впрочем, этого все равно было мало. Нужно было уехать еще дальше. Намного дальше. Причем она не боялась полиции – она спасалась бегством от своих родственников, потому что страшилась тех упрекающих взглядов, которыми они станут на нее смотреть.

– Я ведь наверняка доставила им немало беспокойства! – вполголоса посетовала она. – Меня считали ангелом, а я ступила одной ногой в ад. Я едва не провалилась в бездонную пропасть и едва не сгорела в пламени стыда.

Она приподнялась и села на полу, морщась от боли. Перед ее мысленным взором вдруг предстал Делсен, лежащий на поляне, с забрызганными кровью красивыми черными волосами. Киона почувствовала, как к ее горлу подступает ком, и ей очень захотелось плакать.

– О Иисус, несущий людям свет, о Иисус милосердный, которому я так много молилась, которого я любила всей своей душой, ну почему это произошло? Ну как я могла совершить самый ужасный из всех возможных поступков – лишить другого человека жизни?

Она произнесла эти слова шепотом, но ей вдруг показалось, что они отразились от леса эхом. Мгновением позже она поняла, что это просто откуда-то поблизости донесся громкий лай. Судя по его зычности, собака была немалых размеров. Чуть позже Киона услышала, как эта собака ходит вокруг хижины и нюхает почву. Скорее всего, она нюхала след от велосипедных колес. Животные никогда не вызывали у Кионы страха, поскольку ей неизменно удавалось наладить с ними контакт при помощи своих удивительных способностей по части общения с другими живыми существами. Даже если у животных и не было своего языка, они легко понимали телепатические послания.

«Надеюсь, эта собака прибежала сюда одна», – подумала Киона, глядя на приоткрытую входную дверь, у которой отсутствовал один петельный крюк, и из-за этого она висела немного криво. Однако в тот самый момент, когда Киона увидела в дверном проеме коричневый силуэт с желтыми глазами, со стороны близлежащей тропинки донесся топот лошадиных копыт.

«Уходи, ты, уходи отсюда!» – прошептала Киона.

Собака в ответ залаяла глухим и равномерным лаем.

– Ко мне, Гризли, ко мне! – позвал молодой пронзительный голос по-английски.

Топот копыт стих, затем раздалось короткое ржание и характерное лошадиное фырканье. «Там кто-то есть. Похоже, девушка, которая прогуливается на лошади с собакой!» – с тревогой подумала Киона.

Она поправила свою кепку, надвинув ее до бровей, и проверила, застегнуты ли все пуговицы рубашки с длинными рукавами, которую она носила под своей полотняной спецовкой. «Если меня здесь обнаружат, мне следует сделать вид, что я парень, и – самое главное – говорить по-английски», – решила она, радуясь своему многоязычию: она ведь умела говорить на французском и английском, а также на языке монтанье.

Собака, которую, как выяснилось, звали Гризли, замолчала. Она, видимо, засомневалась, как ей следует поступить. Ее коричневато-желтые глаза смотрели прямо в глаза беглянки.

«Да уходи же ты, уходи и уведи отсюда свою хозяйку, не выдавай меня!» – попыталась Киона пообщаться с собакой телепатически.

– Гризли, ко мне! Ты почему меня не слушаешься? – снова раздался голос всадницы. – Что там, в этой хижине? Енот? Или лиса?

Киона невольно сжалась. Собака завиляла хвостом и заскулила, чтобы продемонстрировать свою симпатию. Вдруг она переступила порог и, подойдя к Кионе и обнюхав сначала ее полотняные туфли, затем лицо, лизнула ее в щеку. Снаружи донеслись звуки легких шагов, а потом в эту маленькую полуразрушенную хижину заглянула с заинтригованным видом девушка-подросток.

– А-а, теперь мне все понятно! – воскликнула она. – Велосипед там, снаружи, – он твой?

– Да, – ответила Киона. – Я тут просто немножко отдохнул. В этом нет ничего плохого.

Она старалась говорить низким хрипловатым голосом. Поскольку Киона раньше часто одевалась в индейскую одежду – тунику и штаны – и вела себя как мальчишка, она, натянув на себя мужскую одежду, легко могла ввести в заблуждение тех, кто не был с ней знаком.

– Это вообще-то частная собственность! – сухо заявила незнакомка.

– Извините, но здесь нет ни замка, ни ограждения.

– Верно, нет, – согласилась незнакомка, с любопытством разглядывая Киону.

Киона, в свою очередь, тоже разглядывала свою собеседницу. Та представляла собой девушку из зажиточной – может быть, даже богатой – семьи, и было ей от роду лет четырнадцать или пятнадцать. Она была одета в белую кофту, брюки галифе, предназначенные для верховой езды, и черные кожаные сапоги. Фигура ее была худощавой и изящной, а вьющиеся волосы собраны на затылке в пучок. На фоне ее молочно-белой кожи отчетливо выделялись серо-зеленые глаза, которые были довольно узкими, но при этом удивительно ясными.

– Я отсюда уйду, так что не переживайте, – сказала Киона.

– Вот и хорошо! Как тебя зовут?

– Боб. А для некоторых – Бобби.

Киона, долго не раздумывая, назвала первое мужское имя, которое пришло ей в голову, – самое простое, самое обычное.

– А я – Эбби. Эбигейл Джонсон. А ты, я вижу, с кем-то подрался!.. Я никогда не видела тебя в нашей округе. Ты откуда?

Не зная, как избавиться от этой назойливой девушки, Киона на ее реплику о драке пробурчала «да» и пожала плечами. Все еще чувствуя в своем теле оцепенение и усталость, она не осмеливалась подняться на ноги. Вопреки присущей ей проницательности, она не заметила одной важной детали: Эбби Джонсон начинала проявлять симпатию к этому пареньку с очаровательными янтарными глазами и лицом со следами побоев. Боб был одет аккуратно и вел себя вежливо. Для подростка это был большой плюс.

– Откуда ты? – снова спросила Эбби.

– Из Ошавы[14]. Я ищу себе в сельской местности работу на лето. Я долго ехал на велосипеде и сегодня утром должен сесть на поезд.

Киона и в самом деле рассчитывала найти какой-нибудь вокзал железнодорожной компании, один из поездов которой привез их – ее и Делсена – в маленький городок, находившийся ближе всего к строительной площадке. Если она поедет дальше на северо-запад, ее не найдут.

– Я могла бы спросить у своего отца, нужен ли ему еще один работник на конюшнях, – сказала Эбби. – Мы разводим лошадей для скачек и конного спорта. Ты любишь лошадей?

– Да, очень! – импульсивно воскликнул «Боб». – Я и собак тоже люблю. Твой ньюфаундленд просто великолепен!

– О, ты знаком с этой породой? Это хорошо. Ты умеешь ездить верхом?

– Нет, не умею, но мне уже доводилось ухаживать за лошадьми.

В мозгу Кионы, к которой вернулась ясность сознания, возникла идея: возможно, было бы целесообразно укрыться у этих людей и устроиться у них на работу. Во всяком случае, ей сейчас лучше держаться в стороне от оживленных дорог и не появляться на железнодорожных вокзалах.

– Иди посмотри на мою кобылу, хватит уже сидеть в этой дыре, – сказала Эбби непринужденным тоном.

– Хорошо, я выхожу отсюда, но к твоей кобыле подходить не стану. Если она не привязана, она может испугаться и ускакать.

– Не ускачет, я приучила ее всегда меня дожидаться, когда повод лежит у нее на шее.

Киона с облегчением увидела, что Эбби выходит из хижины, а вслед за ней и ее собака. Чувствуя ломоту во всем теле, Киона кое-как поднялась на ноги, задаваясь вопросом, как сейчас выглядит ее лицо. «Оно сейчас, наверное, не очень-то красивое!» – с усмешкой подумала она.

Когда она вылезла из своего убежища, ее поразила красота деревьев, кроны которых в лучах клонящегося к закату солнца приобрели золотистый оттенок. Местность была равнинной, и со всех сторон возвышались дубы и ели. Киона едва не изменила свое решение: ей захотелось попрощаться с юной и красивой Эбби, сесть на велосипед и снова отправиться в путь по этому прекрасному лесу. «Пребывание в лесу в одиночестве вернет мне душевный покой и немного утешит меня. Мне следовало бы укрыться где-нибудь в лесу, на природе, а не здесь, у этих людей. Спать под звездами…»

Эбби тем временем не сводила с Кионы своих светлых глаз.

– Вот она, моя кобыла Камелия, чистокровка, – сказала она. – Мой отец собирается вскоре отправить ее на скачки.

Киона невольно залюбовалась изящной лошадью гнедой масти с длинными мускулами и темно-коричневыми гривой и хвостом.

– Какая она красивая!

Польщенно улыбнувшись, Эбби легко и непринужденно вскочила в седло.

– Я возвращаюсь домой. Поговорю о тебе со своим отцом. А ты поезжай за мной на своем велосипеде. Я буду ждать тебя во дворе конюшен.

– Пока! – сказала Киона, пытаясь подражать жестам и мимике Мукки, который сейчас был для нее своего рода образцом по части того, как ведут себя юноши.

Старший сын Эрмин и Тошана обладал способностью вести себя непринужденно в любых ситуациях и завоевывать симпатии представительниц слабого пола всех возрастов – от маленьких девочек до седовласых бабушек.

– Секундочку! – вдруг сказала Эбби. – Раз ты хочешь получить работу, должна тебя кое о чем предупредить. Если работаешь на моего отца, то нельзя пить ни капли алкоголя, даже пива, нельзя курить и нельзя ввязываться в драки.

– А я и не люблю драться! Поверишь ты или нет, но я просто упал вчера с велосипеда.

«Боб» опустил голову и посмотрел на свою обувь.

– Прости, я обвинила тебя понапрасну, – ответила Эбби. – Я объясню это своему отцу, иначе он тоже заподозрит, что ты любишь драться.

Эбби улыбнулась своей ребяческой улыбкой и, повернув лошадь на сто восемьдесят градусов, поскакала рысью прочь. Кионе вспомнился ее собственный конь – красавец Фебус. После того как Эбби уехала, у нее, Кионы, появилась возможность беспрепятственно отправиться туда, куда ей самой захочется. Ничто не обязывало ее следовать за этой девушкой-подростком по аллее, которая виднелась чуть поодаль и была обсажена подстриженными декоративными кустами, жимолостью и самшитом.

«Я стану для полицейских подозреваемой сразу же после того, как они допросят Ли Мэй и Чен Фана. Даже если я и отъехала на расстояние в несколько десятков миль, полиция все равно может нагрянуть в любом месте, – стала тихонько рассуждать вслух Киона. – Возможно, было бы проще сдаться полиции и честно рассказать о том, что произошло. У меня ведь будет право на адвоката, он докажет, что я находилась в ситуации необходимой обороны, и если меня и упрячут в тюрьму, то ненадолго. Но ведь я все-таки убила человека, а потому, наверное, проведу за решеткой далеко не один месяц!»

Мысль о том, что ей придется оказаться в темной и тесной тюремной камере, в четырех стенах, заставила ее задрожать от отвращения. Киона всегда жила на открытых пространствах – как в Валь-Жальбере, так и на берегу Перибонки. Учась в школе-интернате, она всегда первой выбегала на переменке во двор. А еще она там выбрала для себя кровать, стоящую возле окна.

«Что же мне делать? – мысленно спросила она себя. – Я убила Делсена, я – злая и чокнутая, я – ведьма! Не было никакого волка и никаких призраков, которые, как мне показалось, меня окружали. Я не хочу видеть ни отца, ни Мин, ни кого-либо другого из моих родственников».

Уверенность в этом оказалась сильнее всех ее сомнений, ее печали и того ужаса, который вызывал у нее совершенный ею поступок. Она восстановила силы благодаря тому, что проспала очень и очень долго (хотя пока еще не знала об этом). Теперь, после того как она немного успокоилась, тихий внутренний голос иногда начинал нашептывать ей, что она всего лишь защищалась. «Делсен хотел причинить мне зло, большое зло», – мысленно сказала она себе.

Не зная, какое решение принять, она неторопливо надела рюкзак на спину и взяла велосипед за руль. Так как же ей поступить? Стоит ли ей в течение некоторого времени побыть «Бобом»? На конюшнях наверняка имеются другие работники, причем мужчины. Ей придется работать рядом с ними, и они могут ее раскусить. Любая оплошность выдаст ее.

«Было бы, наверное, лучше найти какой-нибудь женский монастырь и попросить в нем пристанища и защиты настоятельницы. Я понимаю Акали. Она правильно сделала, что отошла от мирской жизни и посвятила себя Богу. Акали, моя милая Акали!»

Киона, чувствуя, как у нее сжимается сердце, закрыла глаза и напрягла всю свою волю. Ей хотелось увидеть эту юную индианку, которая была ее подругой по играм в течение многих лет и которая, как и Делсен, когда-то стала жертвой сексуального насилия. Акали, несмотря ни на что, сумела пойти по пути чистоты и света, пусть даже и ради того, чтобы спастись от своей любви к Людвигу.

«Акали, Акали!» – забормотала Киона.

Она не почувствовала ничего – ни недомогания, ни головокружения, ни ощущения легкости, которые обычно предшествовали ее билокации – одновременному присутствию в двух разных местах. Киона попыталась представить себе свою подругу в одежде послушницы, мысленно оказаться с ней рядом, однако ее усилия были тщетными. Словно бы пытаясь найти этому объяснение, Киона обратила лицо к бескрайнему бледно-голубому небу, по которому плыли розоватые облака.

«Меня наказали! – подумала она. – В конце концов, только у ангелов имеются крылья!»


Роберваль, вечер, дом семьи Шарденов

Эрмин ходила взад-вперед по гостиной, скрестив руки на груди и тем самым как бы пытаясь защититься от терзающих ее волнений. Лора, сидя за пианино, нервно нажимала на клавиши.

– Дорогая моя, ты причиняешь мне боль. Присядь и выпей бокальчик хереса, – сказала Лора своей дочери.

– Мама, уже больше шести часов, и Тошан должен был бы находиться здесь, рядом со мной. Самолет, на котором он летел, наверное, разбился. Такое иногда случается.

– А ты не забыла о том, что Квебек и Франция находятся в разных часовых поясах? – спросил Жослин, куривший свою трубку.

– Нет, папа, не забыла. Согласитесь, что это странно! Вчера вечером он так и не позвонил. Я заждалась этого проклятого звонка. Сегодня уже понедельник – то есть тот день, в который, как он мне обещал, он должен сюда вернуться. Он, возможно, передумал, или же у него возникли какие-то проблемы в аэропорту. Но, что бы ни случилось, ему следовало бы мне позвонить. Он ведь, в конце концов, знает, как сильно я переживаю из-за Кионы.

Лора встала и положила на клавиши накидку из черного бархата, защищающую музыкальный инструмент от пыли.

– Но он ведь знает еще не все, – сокрушенно покачала головой она. – Того парня – печально известного Делсена – обнаружили с разбитым черепом… Боже мой, когда вы сообщили мне эту новость, я была просто в шоке!

– Эти господа из полиции что-то больше не появляются, и нам пока неизвестно, кто едва не убил этого проходимца, – сказал Жослин. – Меня никто не заставит поверить, что это сделала Киона! Я не могу больше заснуть, и…

Его голос дрогнул, и он замолчал. Закрыв себе глаза ладонью, несчастный отец отчаянно всхлипнул.

– Папа, ты видишь все в черном цвете, – запротестовала Эрмин. – Только ты один делаешь различные жуткие предположения. Не говори мне больше об этом, пощади меня!

Жослин и в самом деле провел весь этот день, выдвигая ужасные предположения: на Делсена напали или же он подрался с таким же, как и он сам, бандитом, а тот, убив Делсена, мог изнасиловать, убить и закопать в землю Киону. Эрмин и Лора, с испугом и негодованием выслушав эту версию, категорически ее отвергли.

– Жосс, надейся на лучшее! – вздохнула Лора. – Не забывай о том, что под дверь кабинета бригадира сунули записку и что у китайцев, которые наняли Киону, украли велосипед. Лично я уверена в том, что Делсен попытался наброситься на Киону и что твоя дочь сумела себя защитить. Я ее с этим даже поздравлю, когда мы снова увидимся. А увидимся мы уже скоро – в этом я не сомневаюсь.

Эрмин, наклонившись к Жослину, поцеловала его в лоб и ласково погладила его седеющие волосы.

– Два раза – это уж слишком много, – ответил Жослин. – Когда какой-то мерзкий тип похитил нашего Луи, мне показалось, что я схожу с ума. А теперь еще исчезла Киона. Это все равно как если бы с неба навсегда исчезло солнце!

Эрмин так растрогало то отчаяние, которое охватило ее отца, что у нее потекли слезы. Быстренько вытерев их, она возобновила свое хождение взад-вперед. «Господи, сделай так, чтобы Тошан приехал. Господи, не оставляй нас наедине с нашими опасениями и нашими горестями. Господи, сделай так, чтобы мой муж, мой возлюбленный остался жив, а не разбился в какой-нибудь летающей железке». Она ходила от одного окна к другому в надежде увидеть, как подъезжает такси или к дому подходит человек, держащий в руке чемодан. Но ничего такого она не увидела.

Ее мать с наступлением теплого сезона установила на окна москитные сетки, и это позволяло держать окна открытыми, не опасаясь, что залетят какие-нибудь насекомые. Ветер, дующий с озера, небрежно теребил эти тонкие сетки и наполнял комнаты свежим воздухом.

– А Лоранс? – вдруг поинтересовался Жослин. – В котором часу ее привезет Овид? В сложившейся ситуации, Эрмин, тебе не следовало бы разрешать своей дочери даже приближаться к Пуэнт-Блё.

– Папа, я полностью доверяю Овиду. И не нужно считать опасными всех индейцев, живущих в резервации. Делсен – это ведь особый случай. Всем это понятно.

– Дорогая моя, не говори о нем в прошедшем времени, он ведь – слава Богу – жив! – укоризненно покачала головой Лора. – Крайне необходимо, чтобы этот парень выжил, чтобы мог дать показания и чтобы его осудили, если он совершил что-либо противоправное по отношению к Кионе. Вы понимаете, что я имею в виду?..

Она замолчала, потому что со стороны кухни донеслись шаркающие шаги. Вскоре появилась Мирей. Она держала в руках поднос, на котором стояли стаканы.

– Мадам, я принесла то, что можно выпить в качестве аперитива. Если Тошан приедет, он тоже с удовольствием это выпьет. Ой, Мимин, ты плакала?

– Это все нервы, Мирей. Мне очень хочется увидеть, как мой муж заходит в калитку. Без него я чувствую себя брошенной на произвол судьбы, а особенно в такой ситуации, какая сложилась сейчас.

– Он не позвонил ни вчера вечером, ни сегодня. Вот беда! – посетовала старая служанка. – А ведь обещал… Ты так разоделась!

Лора подняла глаза к потолку: ее раздражали причитания Мирей, произносимые к тому же еще и с дрожью в голосе.

– Прошу тебя, Мирей, я уже больше не могу! – сказала Лора тихо. – Иди-ка лучше приготовь ужин для детей, раз уж ты теперь снова можешь ходить. Мадлен повела их на прогулку, и они вернутся с нее проголодавшимися. Нам нужно не терять надежды. Все в конце концов уладится.

– Хорошо, мадам, я возвращаюсь на кухню.

Мирей, сутулясь, ушла. Лора протянула руки к Эрмин.

– Иди сюда, моя дорогая, дай я тебя обниму. Уж что я знаю совершенно точно, так это то, что ты в этом платье и с распущенными волосами выглядишь великолепно.

Эрмин позволила себя приласкать, но затем снова стала ходить от пианино к камину, от камина – к окнам, от окон – к пианино. Комплимент, сделанный матерью, не принес ей никакой радости, ибо ее внешность в данный момент для нее значила мало. Начиная со второй половины дня она без особого энтузиазма готовилась к приезду Тошана: приняла горячую ванну, нанесла легкий макияж, надела одно из платьев, купленных по совету ее мужа в Париже. Верхняя часть этого платья, с вырезом в форме буквы V, подчеркивала очертания ее груди и ее размеры. Лиф был сшит из легкой атласной ткани и на талии соединялся с юбкой из более плотной двойной шелковой ткани.

«Мне нравится, когда ты носишь одежду голубого цвета, – говорил ей Тошан. – Твои глаза от этого кажутся еще более голубыми. Вообще-то ты одеваешься зачастую уж слишком скромно. А в этом платье твои плечи и спина будут открыты».

Эрмин вспомнился тот вечер, когда Тошан произнес эти слова. Они тогда поужинали на террасе ресторана, с которой был виден Лувр, прогулялись, держась за руки, по набережным и, вернувшись в отель, вдруг почувствовали неудержимое взаимное физическое влечение и провели добрую половину ночи в любовных забавах.

Воспоминание об этом приободрило Эрмин. Они ведь так сильно друг друга любили! Ничто не могло их разлучить.

«Люди никогда не наслаждаются в полной мере теми моментами настоящего счастья, которых немало в их жизни, – подумала она. – И поэтому они никогда не чувствуют себя по-настоящему счастливыми. Я только что получила тому доказательство… Отсутствие Кионы и ее молчание приносит мне не только душевные, но и физические страдания. Возможно, опасения папы вполне обоснованны. А вдруг она уже мертва?!» Разозлившись на саму себя за то, что ей в голову пришли такие мысли, она сердито покачала головой.

– Что с тобой? – удивилась Лора.

– Я уже больше не могу, мама, – вот что! Думаю, Тошан задержал свой отъезд из Парижа. Я вообще-то уже приготовила дорожную сумку, потому что хотела выехать сегодня вечером или же завтра рано утром в Онтарио, чтобы разыскать там мою сестру. Без нее я, наверное, сойду с ума.

– Муки небесные, мы сойдем с ума оба! – пробурчал ее отец. – Ой, прислушайся, какой-то автомобиль притормаживает на бульваре. Хоть бы это приехали Лафлер и Лоранс! Мы пригласим учителя на ужин. В прошлый раз он обыграл меня в шахматы, а потому должен дать мне возможность взять у него реванш. Игра в шахматы отвлекает меня от мрачных мыслей.

Эрмин его уже не слушала: она бросилась в прихожую и сбежала по ступенькам крыльца. На улице ее встретили золотистый свет заходящего солнца, сладкий запах розовых кустов и свежий ветерок. И вдруг она прислушалась: из-за ограды донесся мужской голос. Это был голос Тошана. Да, именно Тошана, она не могла ошибиться. Нужно было побежать к нему, броситься ему на шею, обнять и поцеловать. Ее повелитель лесов, как его прозвала их подруга Бадетта, был уже совсем рядом. Вдвоем они разыщут Киону, и весь этот кошмар закончится.

Поддавшись охватывающему ее страстному порыву, она выбежала за калитку. Какой-то автомобиль уезжал прочь. Тошан и в самом деле стоял на тротуаре, а рядом с ним – его чемодан. Однако Тошан был не один: возле него Эрмин увидела красивую темноглазую женщину, черные волосы которой ниспадали на ее хрупкие плечи. Эта женщина выглядела очень элегантно в своем сером льняном дамском костюме с красными вставками и улыбалась, однако улыбка ее была какой-то сконфуженной.

– Тошан, что происходит? – пробормотала Эрмин.

– Я тебе все расскажу, – ласково ответил Тошан. – Мин, дорогая, мне жаль, но я так и не смог поговорить с тобой по телефону. На линии был ужасный треск и шипение. Но я, как видишь, приехал.

Он раскрыл свои объятия. Если бы в этот самый момент не появилась Лора, Эрмин позволила бы себя обнять и отложила бы все объяснения на потом, ибо для нее сейчас было вполне достаточно и того, что она почувствовала сильное облегчение. А вот ее мать повернула ход событий совсем в другое русло.

– Мой зять! Ну наконец-то! – воскликнула она. – Мы уже начали переживать, не случилось ли с вами чего-нибудь. А кто эта дама?

– Познакомьтесь: это Эстер Штернберг. Она устроилась работать медсестрой в санатории в Робервале. Мы приехали вдвоем. Мин, я хотел с тобой о ней поговорить, но мне не представилось такой возможности. Эстер – сестра Симоны. Мы встретились в Монпоне.


Провинция Онтарио, тот же вечер

Киона только что вселилась в выделенную ей комнату, представляющую собой квадратное помещение размером три на три метра, расположенное над складом седел в конюшне. Мебель – узкая кровать с потрепанным матрасом, шкаф без дверец, но с полками, маленький шкафчик и табурет. Еще тут имелись спиртовка на железной подставке, маленький умывальник и прикрепленное над ним маленькое зеркало. Такая незатейливая обстановка Киону вполне устраивала. Она поставила свой рюкзак на пол, сняла кепку и пошла поглазеть на себя в зеркало.

– О-о, меня прямо-таки трудно узнать!

Ее волосы, подрезанные при помощи ножа и довольно грязные, торчали короткими прядями. С такой странной прической, распухшей губой, синяком на подбородке и еще одним синяком на лбу она показалась самой себе просто ужасной. «Я и вправду похожа теперь на парня – бестолкового парня, который свалился то ли с велосипеда, то ли откуда-то еще», – с облегчением подумала она.

Она открыла окно, довольно узкое, и растянулась на сероватом матрасе. В шкафу лежали две простыни и одеяло, но Кионе не хотелось приводить в порядок свою постель: для нее было намного важнее привести в порядок свои мысли.

Календарь, который она увидела в кабинете мистера Джонсона, дал ей возможность узнать, какое сейчас число и какой день недели. «Сейчас понедельник, вечер. Получается, что я проспала больше суток. Я, наверное, была в трансе, когда крутила педали, потому что озеро Онтарио находится в сорока милях отсюда. Интересно, это достаточно далеко?» – мысленно спросила она себя.

Ей вспомнился ее разговор, проходивший на английском, с отцом Эбби – джентльменом, выглядевшим элегантно даже в одежде фермера. Он представлял собой мужчину высокого роста, с коротко подстриженными светлыми волосами, с суровыми чертами лица, с тонкими губами. Киона, конечно же, стала ему врать, стараясь при этом говорить низким голосом.

– Ты вроде бы из Ошавы, да? – спросил Джонсон. – Чем занимаются твои родители?

– Они погибли от несчастного случая. Я живу у своих дяди и тети. Летом я нахожу себе какую-нибудь работу, чтобы поддержать их. Денег у них совсем не много.

– А сколько тебе лет? И как твоя фамилия?

– Меня зовут Боб Тэйлор. Мне скоро исполнится восемнадцать лет.

Патрик Джонсон внимательно разглядывал Киону – так, как хищная птица разглядывает свою потенциальную жертву.

– Мне вообще-то очень нужен третий конюх. Его обязанностью будет чистить стойла и подметать конюшни. Моя дочь сказала верно: это немного разгрузит старого Джека, который работает у нас уже сорок лет. Однако эта работа – только на лето. Понятно? У нас еще есть Моррис, он работает на полную ставку. Но живет не здесь, а со своей семьей в деревне неподалеку. Кстати, никакого алкоголя и никаких сигарет! Я также требую внимательности и послушания. Надеюсь, ты не соврал моей дочери, когда сказал, что упал с велосипеда. Если выяснится, что ты забияка и драчун, я тебя сразу же уволю. Впрочем, ты такой тощий, что мне трудно даже представить, чтобы ты полез на кого-то с кулаками…

– Я все понял, сэр.

– Вот и хорошо. Джек отведет тебя в твою комнату. А скажи-ка мне, мальчик мой, тебя что, не научили снимать головной убор, когда это требуется правилами вежливости?

– Простите, сэр. В следующий раз я обязательно это сделаю.

Разговаривая с этим богатым землевладельцем и главой семейства, Киона сумела вести себя хладнокровно. Когда она подъехала вслед за Эбби к конюшням, то увидела луга, огороженные забором из досок, покрашенных в белый цвет, и племенных кобыл с жеребятами, которые щипали красивую густую траву. Чтобы убедить Джонсона в своем намерении работать добросовестно, она заявила:

– Я люблю лошадей. Да, я их очень люблю.

Патрик Джонсон в ответ лишь с рассеянным видом кивнул. Он сказал своему новому конюху, какая у того будет зарплата, и отвел его в одну из своих двух конюшен, представлявших собой длинные строения, отличающиеся просто образцовой чистотой. Один из коней – черный со светлой полосой на морде – заржал, когда Киона проходила мимо него. Киона тайком погладила его морду кончиками пальцев.

«Он мучается! – констатировала она. – У него начинаются колики».

На табличке, прикрепленной к дверце стойла, было написано его имя: «Винтернайт». «Зимняя ночь», – мысленно перевела Киона это имя с английского языка на свой родной. Ее удивило то, как отчетливо она ощутила, что этот конь чувствует себя плохо. Впрочем, животные всегда очень быстро проникались к ней доверием и симпатией. Она еще с детских лет могла общаться с ними телепатически, однако это относилось чаще всего к тем животным, которых она хорошо знала, – к ее собственному коню и к собакам Тошана. Здесь же, на конюшне, произошло нечто совсем иное.

Киона раздумывала над этим, лежа на матрасе и уставившись своими янтарными глазами в потолок. «Он позвал меня, когда я проходила перед его стойлом, как будто бы почувствовал, что я его понимаю. Это для меня нечто новенькое!»

Она сконцентрировала свои мысли на настоящем моменте, на Эбби и ее отце, на конюшнях, на своей роли Боба Тэйлора. Ей не хотелось даже думать о той трагедии, которую она совсем недавно пережила. Она напрягала все свои душевные силы для того, чтобы не взвыть от ужаса и не начать терзать себя мрачными мыслями и раскаянием, чтобы не осуждать себя. Если бы она не занимала свой рассудок безобидными мыслями, к ней снова вернулись бы подробные воспоминания о полученных ею ударах, об оскорблениях, о боли, причиненной ее никудышным возлюбленным, вдруг превратившимся в какого-то изверга, жаждущего быть жестоким и насильничать. Она еще не решалась оценивать, насколько сильно пострадала, потому что была уверена, что утратила свою чистоту и те невидимые крылья, которые, как считалось, у нее есть в силу того, что она обладает удивительными способностями.

«Винтернайт! – мысленно повторила она, стараясь думать о чем-нибудь безобидном. – Интересно, кто дал ему такое красивое имя? Его наверняка так назвали потому, что он черный, но с белым пятном на морде, которое похоже на луну».

Джек, пожилой конюх, сообщил Кионе, что работники могут ужинать на кухне, расположенной в полуподвальном этаже. Туда можно было попасть через дверь, находящуюся с тыльной стороны хозяйского дома.

– Я вполне могу поужинать и в своей комнате, – сказала в ответ Киона. – На сегодняшний вечер у меня есть все, что нужно. А затем я, наверное, буду ходить есть в деревню. Я стесняюсь…

– Ешь где хочешь, хозяевам на это наплевать. Они не станут интересоваться, приходишь ли ты на их кухню или нет. Я два раза в неделю беру грузовик и еду в бакалейный магазин покупать себе сладости. Я, паренек, могу свозить тебя туда завтра.

– Договорились! – пробормотала в ответ Киона.

Джек – низкорослый и щуплый мужчина – уставился на нее пристальным взглядом, и это вызвало у нее дурные предчувствия. Долго ли она сможет водить его за нос? Этот вопрос вызывал у нее немалое беспокойство. «Я в любой момент могу себя случайно выдать. Так что необходимо играть свою роль идеально. Мне хочется остаться здесь, с лошадьми», – мысленно сказала себе Киона, приподнимаясь и садясь на своей постели.

Ее мучило еще одно желание – каким-либо образом мысленно связаться с Акали, которая сейчас находилась в монастыре. Впрочем, для Кионы было очевидно, что, если ей удастся связаться с Акали, об этом рано или поздно узнает Мадлен – а следовательно, и Эрмин.

«Я должна от всех от них отвернуться, – сказала она очень тихо. – Я не заслуживаю ничего лучшего. Я их утратила, я утратила саму себя».

Она в отчаянии закрыла глаза и прикрыла лицо ладонями, надеясь, что перед ее мысленным взором предстанет какое-нибудь видение. Причем не важно какое. Сейчас она нуждалась в том, чтобы успокоиться, узнать, как обстоят дела у ее отца, у ее дорогой Мин, у Лоранс, у Мари-Нутты, у детей. Но никакого видения она так и не вызвала! Вообще никакого! Как она ни молилась и сколько ни думала о каждом из этих людей, она не почувствовала никакого недомогания, являющегося предвестником очередного случая билокации.

– Что со мной?

Она, которая так часто желала стать обычной девочкой, теперь сожалела о том, что больше не обладает своими экстраординарными способностями. Она снова открыла глаза и, уставившись с удрученным видом куда-то в пустоту, сидела неподвижно, даже не прикасаясь к еде и питью, до тех пор, пока не наступила ночь.


Роберваль, дом семьи Шарденов, тот же вечер, но немного ранее

Лора с превеликим удовольствием играла свою роль гостеприимной хозяйки. Она беспрестанно расхваливала Роберваль очаровательной Эстер Штернберг, которая чувствовала себя очень неловко здесь, в провинции Квебек, среди незнакомых людей. Что касается Эрмин, то она, сидя в гостиной между своим отцом и Тошаном, все еще дулась, напуская на лицо бесстрастное, граничащее с равнодушным выражение. Ей снова и снова вспоминался тот момент, в который она услышала из уст своего мужа эти жуткие слова: «Эстер – сестра Симоны».

Поначалу она была ими шокирована и буквально окаменела. Лора, присутствовавшая при этой сцене, решила взять ситуацию под свой контроль. Несмотря на свой тяжелый и взбалмошный характер, она умела искусно навязывать окружающим свою волю и заставлять их соблюдать приличия.

– Это замечательно, что вы наконец-то прибыли сюда, дорогой зять! – воскликнула она. – Мадемуазель, добро пожаловать в Роберваль. Входите поскорее в дом, отдохните и чего-нибудь перекусите. Поездки всегда так утомляют!

Тошан с тревогой поглядывал на напряженное лицо Эрмин. Он ее перед этим поцеловал, но только в щеку, потому что она отвернулась в тот момент, когда он стал искать губами ее губы. Эстер, идущая вслед за Лорой, ничего этого не заметила.

«Не бойся ничего, дорогая моя, я тебе все объясню, – прошептал Тошан жене. – Не надо устраивать скандалов, прошу тебя».

Жослин изумленно приподнял брови, когда Тошан представил ему Эстер как сестру Симоны. Все взрослые члены семьи знали это еврейское имя, поскольку о короткой связи Тошана с молодой женщиной, носившей такое имя, в конце концов стало известно. Поначалу о ней узнала одна лишь Лора, затем Мадлен и, наконец, Жослин и Мирей. Только лишь «молодежь» – Мукки, Луи и Лоранс с Мари-Нуттой – ничего об этой истории не слышали.

Мирей, сразу же встав на сторону своей Мимин, посмотрела на чужачку весьма недружелюбно и поджала губы. Все сели в гостиной за круглым столом красного дерева, на котором стояло множество хрустальных бокалов, бутылка хереса и графин с лимонадом.

– В вашем интерьере чувствуется изысканный вкус, – сказала Эстер, внимательно разглядывая каждую безделушку, лишь бы только не встречаться взглядом с Эрмин.

«Сестра Симоны! – мысленно твердила себе Эрмин, бросая на Эстер пристальные и все более и более яростные взгляды и мысленно негодуя по поводу поступка своего мужа. – И как он только осмелился привезти эту женщину в дом моих родителей, даже не предупредив нас об этом? Ну да, конечно, он утверждает, что не смог связаться с нами по телефону и что ему пришлось принимать безотлагательные решения, но я-то знаю, что он просто предпочел поставить меня перед свершившимся фактом».

Как раз в этот момент Тошан давал объяснения в свойственной ему манере. Он прибегнул к хитрости, которую считал неотразимой и которая заключалась в том, чтобы рассказать все не своей жене, а кому-нибудь другому и постараться при этом доказать свою благонамеренность, а также продемонстрировать, какой коварной иногда бывает судьба. На роль этого «кого-нибудь другого» лучше всех подходил Жослин.

– Согласитесь, тесть, что наша с ней встреча в Монпоне – нечто весьма странное. Мы приехали туда с одной и той же целью в один и тот же день одного и того же года. Удивительно, не так ли, Мин, дорогая?

– У меня это вызвало ошеломление, – сказала Эрмин притворно-слащавым тоном.

Лора и Жослин всем сердцем сочувствовали дочери, но при этом старались вести себя цивилизованно и любезно по отношению к своей гостье.

– Затем события как бы сами по себе выстроились в одну цепочку. Возвращение в Париж, перелет в Канаду на самолете… Само собой разумеется, что после трагических событий, которые здесь произошли, я постарался поскорее вернуться. Так и не было найдено никаких следов?

– Любовь моя, мы вообще-то занимаемся сейчас не тем, что охотимся на лису или лося! Мы хотим побыстрее найти твою сводную сестру! – воскликнула Эрмин, уже готовая дать волю своему гневу. – Мадемуазель Штернберг, я думаю, в курсе того, что здесь произошло, да?

– Да, мадам, и я вам искренне сочувствую, – ответила Эстер, чувствуя себя еще более неловко.

Ей было вполне понятно раздражение этой горделивой женщины, красивое белокожее лицо, светлые волосы и объемные формы которой удивительно гармонично сочетались с ее большими голубыми глазами. «Я же говорила Тошану, что глупо привозить меня в этот дом сразу же после моего прибытия сюда, в эту местность! Мне следовало остановиться в отеле, а не являться немедленно сюда, к этим людям!» – подумала Эстер.

– Мне не хочется продолжать стеснять вас и дальше, – вдруг громко сказала она. – Не могли бы вы порекомендовать мне какой-нибудь хороший отель? Когда я начну работать медсестрой в санатории, я сниму небольшой домик или квартиру.

– Отель «Шато-Роберваль» будет для вас, пожалуй, дороговат, – вежливо сказала в ответ Лора. – Жосс, ты должен сопроводить мадемуазель и подобрать для нее подходящий отель. Туризм в нашем регионе развивается активно, и есть уже немало весьма уютных гостиниц.

Эрмин слушала этот разговор с угрюмым видом, стараясь не смотреть в сторону своего мужа. Тошан обнял ее за плечи, надеясь, что она не станет отталкивать его, когда на них смотрят столько глаз.

– Дорогая моя, не переживай, я ведь уже приехал и нахожусь теперь рядом с тобой. Киона наверняка скоро даст о себе знать и появится перед нами – перед тобой и мной.

– Почему-то до сих пор она этого не сделала. Кроме того, ты еще не всё знаешь. Мы поговорим об этом позже, когда останемся в кругу своей семьи, без посторонних.

Она произнесла эти слова нарочито холодным тоном. Эстер, даже не пригубив бокал с лимонадом, который подала ей Мадлен, встала.

– Мадам Дельбо права, – сказала она. – В той ситуации, которая сложилась, вам и в самом деле необходимо поговорить в кругу своей семьи, без посторонних. Я очень рада тому, что познакомилась со всеми вами, но мне хочется поскорее остаться одной и лечь спать.

– Да не торопитесь вы так, Эстер, – возразил Тошан. – Мин, а где малыши? И где Лоранс?

– Мадлен повела малышей на прогулку, но она давно должна была вернуться, – ответила Эрмин уже более теплым голосом, в котором чувствовалось вдруг охватившее ее легкое беспокойство. – Лоранс тоже опаздывает. Ее должен привезти сюда Овид Лафлер. Она пробыла целый день на его бесплатных занятиях, которые он проводит рядом с резервацией.

Тошан, вдруг сердито нахмурив брови и повысив голос, сказал:

– Час от часу не легче! Правильно ли было отпускать Лоранс в Пуэнт-Блё, тем более что Мари-Нутта все еще развлекается в Квебеке? И что там взбрело в голову Мадлен? Уже ведь почти ночь. Обычно к этому времени Констан и Катери уже заканчивали ужин, купались и отправлялись спать.

Эрмин выслушала эти упреки с враждебным и насупленным видом и затем холодно сказала:

– Если бы ты не задержался во Франции, то всех этих неприятностей, вполне возможно, и не было бы! Если уж требовать от кого-то дисциплины и уважения к установившимся порядкам, то начинать нужно с себя, Тошан Дельбо. Послушать тебя, так ты один имеешь на все право и обладаешь свободой действий. Насколько я помню, мне частенько приходилось заниматься нашими детьми без какой-либо помощи с твоей стороны. А еще я могу сказать, что в отношении детей я полностью доверяю Мадлен. И Овиду тоже.

Она решилась посмотреть на Тошана, и взгляд ее был ледяным, в нем чувствовались горечь и обида. К всеобщему удивлению, этот красивый метис вдруг потерял терпение. Он резко поднялся и, встав посреди комнаты, заговорил язвительным тоном:

– Ты меня разочаровываешь, Эрмин! В тот день, в который я собирался рассказать тебе, что встретил Эстер, ты думала только о Кионе. Ты едва не бросила трубку после того, как узнала, что я подчиняюсь твоим настоятельным просьбам и возвращаюсь сегодня. Киона, опять Киона. Однако она уже достигла того возраста, когда уже можно любить, причем того, кого хочется, – даже такого типа, как Делсен. И что такого ужасного он совершил, не считая того, что он индеец монтанье без образования и без денег, обреченный пьянствовать и воровать? Если Киона выбрала Делсена, то для того, чтобы спасти этого парня, помочь ему и найти в нем свою любовь. Вот что я об этом думаю. Зачем нужно пытаться любой ценой вернуть ее сюда?

Жослин, в свою очередь, поднялся на ноги и встал перед своим зятем.

– Замолчите, Тошан! Вы тут разглагольствуете, а сами не знаете, что в действительности произошло.

– Нет, я не замолчу! – воскликнул Тошан. – Мне не в чем упрекнуть ни вас, Жослин, ни вас, Лора, а вот ты, Мин, как ты смеешь устраивать мне сцены перед моей гостьей и подругой? Эстер собиралась в Нью-Йорк. Я посоветовал ей отправиться не в Нью-Йорк, а сюда, в Роберваль, потому что здесь она, по крайней мере, не будет чувствовать себя одинокой. Мы будем рядом с ней. Мы. Вам известно, где ей пришлось побывать? В концентрационном лагере. Да, в лагере смерти. Пока ты жила в безопасности в Валь-Жальбере, она пыталась выжить в аду. Понимаешь? В аду.

– Прошу вас, Тошан, вам не нужно об этом говорить, – взмолилась молодая еврейка.

– Вы, мой дорогой зять, похоже, кое о чем забываете, – стала возражать Лора. – Эрмин помчалась во Францию в самый разгар войны, чтобы с вами увидеться и спасти вас. Она отнюдь не была в безопасности ни в самолете, в котором летела, ни во французской столице, где ее приняли в одной из ячеек движения Сопротивления.

– Ну и что из того? – кипятился Тошан. – Эстер – сестра Симоны, а не воскресшая Симона!

Эстер, не выдержав, надела пиджак своего костюма и направилась в прихожую, где Тошан оставил ее чемодан. Ей захотелось поскорее покинуть этот дом и никогда больше не встречаться с этими людьми. Она решила, что утром следующего дня сядет на поезд, идущий в Квебек, а оттуда направится в Нью-Йорк. Однако дорогу ей вдруг преградила небольшая компания: Мадлен и Лоранс поднимались вверх по ступенькам крыльца и несли каждая по ребенку. За ними по пятам следовал черно-белый терьер.

– Добрый вечер, мадам! – воскликнула Лоранс, удивившись тому, что видит незнакомую женщину в доме своих бабушки и дедушки.

– Добрый вечер! – ответила Эстер тихо, едва не плача.

За несколько секунд перед взором Эстер промелькнул целый калейдоскоп изображений: красивая девушка-подросток, очень похожая на Эрмин Дельбо и несущая на руках маленькую сонную девочку; индианка лет тридцати с длинными темно-каштановыми косами в сером платье с белым воротником; светловолосый голубоглазый мальчик, висящий у нее на спине и весело улыбающийся.

– Извините, но я ухожу, – сказала Эстер, волоча свой чемодан.

И тут кто-то схватил ее за плечо. Даже не оборачиваясь, она, подавив всхлип, сказала:

– Нет, Тошан, мне здесь делать нечего. Оставьте меня.

– Мадемуазель, подождите!

Обернувшись, Эстер увидела, что ее схватила за плечо Эрмин. Обе женщины впились друг в друга взглядом. Обе дрожали от нервного напряжения.

– Мне жаль, что так получилось. Вы стали свидетельницей семейной ссоры, и я об этом сожалею. Сомневаюсь, что лично вы в чем-либо виноваты, потому что я хорошо знаю своего мужа. Если бы он меня предупредил, у меня было бы время привыкнуть к мысли о том, что вы появитесь здесь. Однако он прав в том, что вы – не Симона, и мне стыдно за свое поведение. Мне и должно быть стыдно, потому что вашу сестру и вашего племянника расстреляли. Извините меня.

– Не извиняйтесь, вы ведь прошли через суровое испытание, и я вполне могу себе представить, что вы могли почувствовать, когда узнали, кто я такая. Мадам, я не хотела приезжать в Роберваль и уж тем более – к вам. Однако ваш муж обладает невероятной силой убеждения. Ему следовало бы заняться политикой… или стать агентом туристической фирмы. Он так искусно расхвалил Роберваль и регион Лак-Сен-Жан, что я не удержалась перед соблазном открыть для себя эту местность. Ваша семья показалась мне очаровательной. Но это была ошибка. Прощайте, мадам. Я не хочу и дальше доставлять вам неприятности. Я ухожу. Мне нравится ходить пешком. Я сама смогу найти какой-нибудь отель.

Не зная, как поступить и что сказать, Эрмин прислушалась. Из гостиной доносились веселые возгласы и взрывы смеха. Тошан радовался встрече с тремя из своих пяти детей. Эстер Штернберг сходила уже по самым нижним ступенькам лестницы. Она, оглянувшись, снова посмотрела на Эрмин и сказала ей:

– Я тоже терзалась бы ревностью, если бы была связана с таким мужчиной, как он, однако в данном конкретном случае я могу вас заверить, что вам беспокоиться не о чем. К тому же вы такая красивая…

– Спасибо, это очень любезно!

В этот момент выбежала на лестницу Лора. Она обхватила свою дочь рукой за талию и зашептала ей на ухо:

– Дорогая моя, у меня пять свободных комнат. Мне понятен твой гнев и твое негодование, но мне жаль эту молодую женщину. Она ведь пережила депортацию, сумела выжить в лагере смерти. После того как я прочла, что нацисты делали с евреями, я задаюсь вопросом, как все остальное человечество могло бы исправить эту гнусность.

И тут в рассудке и сердце Эрмин что-то произошло. Хотя она и не простила Тошана за то, как он по отношению к ней поступил, ей, однако, вдруг показалось, что сейчас представляется замечательная возможность продемонстрировать всем свою доброту и величие своей души. Кроме того, у нее возникло смутное чувство, что если она проявит в данном случае доброту и снисходительность, то у нее появятся шансы спасти Киону.

– Мадемуазель Штернберг, Эстер, прошу вас, не уходите, – сказала она. – Вы – наша гостья.

* * *

Эстер Штернберг согласилась остаться, однако почти сразу же удалилась в комнату, которую ей выделила и уже показала Лора.

– У вас здесь имеется отдельный санузел, а из окна открывается вид на озеро, – сказала, широко улыбаясь, Лора. – Кровать уже застелена, и воздух в комнате свежий, потому что я проветриваю эту комнату – как и все другие помещения – каждый день. Если вы чувствуете себя усталой, Мирей приготовит для вас еду на подносе, а моя внучка вам этот поднос принесет. В общем, всё как в отеле.

Медсестра поблагодарила хозяйку дома, по-прежнему чувствуя себя неловко. Ей казалось, что она попала в какую-то ловушку, и она все никак не могла понять, почему Эрмин вдруг так резко изменила свое поведение.

– Это очень любезно с вашей стороны, мадам. Но по поводу подноса с едой прошу вас не беспокоиться, я не голодна. Я предпочла бы растянуться на кровати и заснуть.

Лора не решилась настаивать. Поскольку совесть ее теперь была спокойна, она удалилась, мысленно пообещав самой себе, что наутро предложит своей гостье вкусный завтрак.

На первом этаже царило относительное спокойствие. Мадлен и Лоранс следили за тем, чтобы дети хорошенько поели. Мирей наблюдала за ними задумчивым взглядом со стороны. Увидев свою хозяйку, она воскликнула:

– Наша бедная Мимин! Вам не следовало бы оставлять эту чужачку здесь, мадам!

– Помолчи-ка ты лучше! – тихо сказала Лора. – Я поступаю так, как сама считаю нужным. Я у себя дома. Эта молодая женщина и так уже немало настрадалась в прошлом. Мне очень захотелось приютить ее сегодня вечером у себя.

– Бабушка, а кто она? – поинтересовалась Лоранс.

– Бывшая узница концлагерей, решившая приехать сюда, в Канаду. А по профессии она медсестра. Она устроилась на работу в санатории.

– Но что она делает у нас? – не унималась Лоранс.

– Тошан встретил ее во время своей поездки, и ему очень захотелось нас с ней познакомить. Кстати, а где твои родители?

– Они пошли погулять на берег озера, – ответила Мадлен.

– Ага, понятно! – воскликнула Лора. – А где шлялись вы обе? Это с вашей стороны что-то новенькое – возвращаться с наступлением темноты.

– Меня провожал Овид. Когда мы ехали по бульвару Сен-Жозеф, я увидела на тротуаре возле пристани Мадлен с малышами. Солнце уже садилось, и погода была хорошей. Овид вызвался угостить нас лимонадом на террасе ресторана, который находится на пристани.

– А что ты делала на бульваре возле пристани, Мадлен? – удивилась Лора.

– Я ходила на почту. Мне нужно было отправить письмо. На обратном пути Констану захотелось посмотреть на корабли, и он поиграл там с мальчиком его возраста. Кроме того, я никогда не отчитывалась перед Мин, поскольку она мне полностью доверяет. Когда мы были во Франции, я поступала так, как сама считаю нужным – впрочем, точно так же, как и тогда, когда мы находимся в Квебеке.

– Я знаю, знаю! – вздохнула Лора. – Я ни в чем тебя не упрекаю, Мадлен.

– Кроме того, мы очень приятно провели начало вечера, – сказала Лоранс. – Овид рассказывал нам о том, что он недавно прочел, и о своей профессии.

Лора хотя и была взбалмошной фламандкой, но при этом обладала немалым жизненным опытом, а потому заметила, что голос ее внучки вибрирует от восторга, и это ее встревожило, тем более что Лоранс называла учителя по имени – Овид – и произносила это имя довольно ласково. «Господи, да она влюблена в Лафлера! – подумала Лора. – Эрмин следовало бы относиться к нему настороженно! О чем она, в конце концов, думает? О Кионе, конечно! О ком же еще? Мне нужно навести во всем этом порядок».

Однако в действительности Эрмин думала сейчас больше об Эстер Штернберг, и Тошану пришлось столкнуться с настоящим ураганом ревности. Когда ее мать вела сестру Симоны на второй этаж, певица направилась в сад. Муж догнал ее на берегу озера, но все никак не решался ни коснуться ее, ни заговорить с ней.

– Не подходи ко мне и даже и не пытайся со мной заговорить! – твердила Эрмин, изнемогая от ярости и дыша так тяжело, как будто задыхалась.

Тошан следовал за ней, а она шла прочь почти бегом. Ее волосы развевались на ветру. Наконец Тошану надоело это безрезультатное преследование, и он, догнав Эрмин несколькими быстрыми шагами, схватил ее за руку. Эрмин плакала.

– Ты всегда издеваешься надо мной, – пробормотала она жалобно. – Ты обманываешь, ты живешь так, как тебе вздумается. Ты можешь представить себе тот шок, который я пережила, когда ты представил мне сестру своей бывшей любовницы? Она ведь очаровательная и элегантная женщина, ты, похоже, с ней довольно близко подружился! Ты ведь вполне мог рассказать мне о ней, когда звонил из Монпона! Или из Парижа! Признайся, что ты не осмелился этого сделать, ты предпочел воспользоваться предоставленной тебе свободой и избежать моих упреков. Ты проявил ко мне неуважение! Оставь меня, я хочу еще пройтись, мне нужно пройтись пешком!

Тошан не решился удерживать ее силой. Эрмин снова пошла вдоль берега, на который с шелестом накатывались волны.

– Мин, дорогая Мин! – позвал Тошан. – Я сожалею, что так получилось.

Тошан осознавал, что он был неправ. Злясь уже на самого себя, он стал медленно скручивать папиросу. Его жена неожиданно повернулась и пошла к нему.

– Я хочу, чтобы ты знал, что мы – мама и я – приютили Эстер из жалости и сострадания к ней из-за тех тяжких испытаний, через которые ей пришлось пройти. В глубине души я на нее не сержусь. Я почувствовала, что она порядочная женщина и что сложившаяся ситуация угнетает ее так же, как меня. Я из-за тебя повела себя как какая-нибудь мегера. Эстер, наверное, почувствовала себя ужасно неловко. У тебя пусто в голове, Тошан Дельбо. У тебя даже не голова, а пустая ореховая скорлупка. Понимаешь ли ты, что я пережила? Ты обнимался с сестрой Эстер, ты спал с ней. И не говори мне, что эта женщина тебе не нравилась. Если бы она тебе не нравилась, ты никогда бы мне с ней не изменил. Судьба свела тебя вместо нее с ее сестрой – более молодой и, наверное, не менее красивой женщиной. Вы проводите время вместе, вы ужинаете вместе, гуляете вместе, приезжаете сюда из Франции вместе… Согласись, я вполне обоснованно могу заподозрить, что между вами произошло и кое-что еще. Или ты полагал, что я стану прыгать от радости?

– В моих отношениях с Эстер нет никакой двусмысленности. Она всего лишь мой друг. Если бы она была моей любовницей, то, как подсказывает здравый смысл, я не стал бы привозить ее сюда, в дом твоих родителей.

– Вот тебе, вот тебе, вот тебе! – затараторила Эрмин, начав бить Тошана по груди кулачками. – Ты достаточно хитрый для того, чтобы придумать какой-нибудь коварный план и попытаться с его помощью заставить меня поверить, что она для тебя не более чем друг.

Тошан морщился под градом получаемых им безобидных ударов. Если бы он не осознавал, что его жена сейчас пребывает во взвинченном состоянии, эти удары вызвали бы у него смех.

– Ну хватит, хватит, успокойся, моя дорогая. Я вообще-то подозревал, что ты будешь огорчена моим поступком. Я прошу у тебя прощения. Да, мне следовало бы тебя предупредить, однако я опасался, что если стану говорить об этом по телефону, то не смогу тебе ничего объяснить, и ты попросту бросишь трубку. Признай, что все твои мысли тогда были заняты только Кионой. Если бы эта своенравная девчонка не сбежала, я бы наверняка смог поговорить с тобой об Эстер.

Имя их сводной сестры, прозвучавшее в ночной темноте, возымело свой эффект. Эрмин перестала барабанить кулаками по груди своего мужа и отступила от него на шаг.

– Боже мой, Киона! Тошан, она сейчас уже, возможно, мертва.

– С какой стати? Прошу тебя, не говори глупостей!

– Но ты же ничего не знаешь! Вообще ничего! – воскликнула Эрмин. – Мы не успели тебе рассказать о том, что произошло.

– Так ведь ты сама в этом виновата – взяла и удрала на берег озера!

Эрмин обессиленно покачала головой. Ну какое значение могли иметь Эстер Штернберг и поступок Тошана по сравнению с тем, что случилось с Кионой?

– Полицейские нашли Делсена тяжело раненным в лесу неподалеку от строительной площадки, на которой он и Киона устроились на работу, – стала рассказывать, вздохнув, Эрмин. – Кто на него напал, пока неизвестно. Может, какой-то мужчина. Может, несколько мужчин. Неизвестно и то, что эти звери могли сделать с Кионой. Мама полагает, что Делсена, возможно, ранила сама Киона. Полицейские в провинции Онтарио разыскивают ее, чтобы выяснить, что же произошло на самом деле.

Эта новость ошеломила Тошана. Он уставился на поверхность озера, переливающуюся серебряными отблесками. На небе виднелся месяц, освещавший весь пейзаж блеклым светом.

– Мин, я сожалею, прости меня. Я не знал, что все так серьезно. Прошу, позволь мне тебя обнять. Мы отправимся завтра вместе на поиски Кионы.

Эрмин резко отпрянула назад. Она была еще слишком сердита для того, чтобы позволять Тошану прикасаться к себе. Тошан хотел было схватить ее и обнять силой, но не решился этого сделать.

– Моя маленькая женушка-ракушка! – воскликнул он. – Я люблю тебя всем своим существом. Не отстраняйся от меня.

– Не называй меня так только для того, чтобы задобрить.

– Для меня ты всегда будешь той шестнадцатилетней девушкой с перламутровой кожей, которая отдалась мне, дрожа от страха, на поляне среди лиственниц. Мин, я тебя так сильно люблю! Никто не сможет вытеснить тебя из моего сердца.

Эрмин ничего не отвечала, но эти его слова ее все-таки утешили. Почувствовав это, Тошан добавил:

– А теперь давай забудем хотя бы на время об этой нашей ссоре. Нам нужно сосредоточиться на Кионе. Забудь об Эстер, прошу тебя. Она устроилась на работу в санатории и будет жить в городе. На этом и закончатся дискуссии. Я признаю, что именно я предложил ей приехать сюда. Знаешь почему? Это была для меня возможность искупить свою вину. Я должен был доставить Симону и ее сына в безопасное место и помочь им отплыть в Англию, но я с этой задачей не справился. Всю свою жизнь я буду упрекать себя за то, что оставил их одних в то утро и задержался в бистро в Монпоне. Протянуть Эстер руку дружбы после того, как я признался ей, что не смог спасти ее сестру и племянника, – это был поступок, который я попросту не мог не совершить. Я, возможно, идиот, но я даже подумал, что и ты могла бы стать для нее другом. У тебя ведь нет подруг, если не считать Мадлен. Я же для Эстер не настоящий друг, хотя я и открыл для себя, что дружба между людьми противоположного пола вполне возможна. Например, как дружба между тобой и Овидом Лафлером.

Эрмин, почувствовав, как у нее похолодело в груди, прикусила губу. Лишь она одна знала, что это весьма неудачный пример.

– Да, такая дружба возможна… – пробормотала Эрмин. – Хочешь, поедем завтра утром?

– Разумеется. Но уверена ли ты сама в том, что мы должны поступить именно так? Киона никак о себе не заявляла? Ты пыталась вступить в контакт с ней?

– С тех пор как она исчезла, я только это и делаю. Как-то раз вечером я видела ее в своей комнате. Она улыбнулась мне, и я услышала в голове ее голос. Он упомянула о невидимых дорогах, о которых когда-то говорил ты, и сказала, что должна идти по такой своей дороге. В общем, что-то в этом роде. После этого она ни разу больше не появлялась – как будто ее больше нет, как будто она умерла.

Эрмин начала всхлипывать. Тошан притянул ее к себе.

– Ну ладно, ладно! – прошептал он. – Мы поедем на ту строительную площадку и встретимся с полицейскими, которые проводят расследование. Киона не могла заехать куда-то очень далеко и, самое главное, вряд ли она погибла. Не такой она человек. Если бы она погибла, то ее призрак, я думаю, уже нас бы «навестил». По правде говоря, я разделяю мнение твоей матери. Если Киона нанесла серьезные телесные повреждения Делсену, она вполне могла испугаться последствий и пуститься в бега.

– Нет, она никогда бы не стала причинять ему никакого вреда. Мне припомнилась одна важная деталь. Когда я звонила ей из Квебека и сетовала по поводу того, что она не приехала на мой концерт, она мне сказала, что Делсену угрожает какая-то серьезная опасность. У Кионы, наверное, было видение о той трагедии, которая затем произошла на берегу Онтарио, и именно поэтому она уехала вместе с этим парнем. Она хотела его защитить.

Эрмин прижалась к Тошану и расплакалась. Тепло его мужского тела ее успокаивало. Тошан стал гладить ей спину и бедра и целовать ее щеки, лоб и волосы.

– Надеюсь, твой отец даст нам свой «линкольн», да? – сказал он. – Нам нужно вернуться в дом и подготовить багаж.

– Мой чемодан уже готов, твой – тоже. Тебе нет смысла его даже открывать: ты же только что приехал.

Она посмотрела ему в глаза. Он наклонился и поцеловал ее в губы.

– А давай помиримся немедленно, пока мы тут одни! – прошептал он ей на ухо. – Завтра мы почувствуем себя сильнее и сплоченнее и нам будет легче искать Киону.

– Нет! Я все еще сержусь. Это было бы для тебя уж слишком легко. Ты скрыл от меня существование Эстер и провел с ней вдвоем немало дней. В поезде во Франции вас принимали, наверное, за семейную пару. Я не могу заставить себя не ревновать. Я тебя очень сильно ревную!

– Но это же глупо! – запротестовал Тошан, отстраняясь от Эрмин. – Мин, мы с тобой не виделись довольно много дней. Я по тебе скучал. Иди сюда, не отталкивай меня.

– Если мы с тобой были в разлуке, то по чьей, скажи, пожалуйста, вине? Тебе следовало вернуться в Квебек вместе со мной. Но ты предпочел отправиться в Монпон и, словно бы по воле случая, встретился там с сестрой Симоны. Чем ты можешь мне доказать, что у тебя не была назначена там встреча с ней и что ты не знаешь ее уже давным-давно?

– О господи!.. – сокрушенно покачал головой Тошан. – Если ты продолжаешь так упорно мне не верить, то давай просто прекратим эти дискуссии. Разыскивать Киону со мной может поехать и Жослин. Мы с ним сумеем действовать более эффективно. Раз уж ты продолжаешь меня подозревать и обвинять в том, что я тебя обманывал, то мне с тобой ехать разыскивать Киону не хочется.

У Эрмин мелькнула мысль, что если она будет продолжать упорствовать, то, пожалуй, может получиться так, что она и в самом деле не поедет вдвоем со своим мужем разыскивать Киону.

– Ты меня шантажируешь? – сухо спросила она. – Я должна переспать с тобой прямо здесь, иначе ты не возьмешь меня с собой? Это недостойно ни тебя, ни нашей любви.

Тошан в отчаянии поднял руки к небу. Ему показалось, что они разговаривают с Эрмин на разных языках.

– Черт побери! – ругнулся он. – Ты моя жена, и я не совершил ничего зазорного и уж тем более я тебя не шантажирую. Мне хотелось снова обрести тебя и положить конец твоей холодности.

Эрмин, не зная, как ей поступить, пошла к озеру и, остановившись неподалеку от воды, стала смотреть на его огромную поверхность, по которой двигались небольшие волны. Дувший со стороны озера ветер осушал ее слезы и теребил юбку платья. Тошан наблюдал за ней со стороны. Охвативший его гнев мало-помалу прошел. Гнев этот, по правде говоря, был направлен на него самого. Как и очень многие люди, он, чувствуя себя виноватым и пытаясь защититься, предпочел перейти в нападение и дать волю своему гневу. Неожиданно рванувшись с места и подбежав к Эрмин, он крепко обнял ее сзади и прижался животом к ее спине. Затем он стал покрывать страстными поцелуями ее затылок и обхватил ладонями груди, которые теперь, после нескольких беременностей, были более объемистыми, чем в молодости.

– Я тебя так сильно люблю! – произнес он хриплым голосом. – Моя невидимая дорога вьется вокруг тебя вот уже двадцать лет. Ты – центр моей вселенной, смысл моего существования. Я частенько доставлял тебе неприятности, и в очередной раз – сегодня вечером. Прости меня, любовь моя.

Эрмин повернулась и посмотрела на Тошана. Тусклый свет луны освещал столь знакомые ей черты лица и отражался от его черных глаз. От этого света его кожа медного цвета казалась не такой темной. Тошан был похож сейчас на языческое божество, которое явилось побродить по берегу озера и которое наделено неслыханным могуществом. А еще он был похож на бога-мужчину, способного снисходительно отнестись к проявлению ее слабости – слабости женщины, матери и сестры.

– Тошан, побожись, что у тебя не было никакой интимной связи с Эстер Штернберг! – взмолилась Эрмин.

– Я никогда в своей жизни не божился, Мин. Это привычка истинных католиков, которые причиняют кому-то зло и затем хотят выпросить себе отпущение грехов. Я мог бы побожиться и тем самым тебя успокоить, но я не такой. Даже в той больнице в Бордо, когда я находился между жизнью и смертью, если я и не сразу рассказал тебе про Симону, то это из-за страха, что заставлю тебя страдать. Ты должна мне верить, потому что, если бы у меня были какие-то интимные отношения с этой женщиной, я не осмелился бы привозить ее сюда – в дом, в котором спят наши дети, – и не осмелился бы тебя с ней знакомить. Нет, я не стану божиться, но могу поклясться душой моей матери Талы и именем Кионы, которая без труда читает наши мысли. Между мной и Эстер ничего нет – ничего, кроме недавно зародившейся дружбы и взаимного уважения. Мы с тобой не можем себе даже представить того, что она пережила в концентрационных лагерях, и уж лучше бы нам этого и не знать. От того, что я прочел о зверствах, совершенных там нацистами, и от фотографий, которые я видел, мне становилось дурно – так же как и тебе, и твоим родителям. Эстер пришлось побывать в этом аду. Я попытался убедить ее приехать в нашу страну – страну огромную и прекрасную – в надежде на то, что здесь у нее заживут ее душевные раны. Она не хочет о них говорить и не хочет примиряться со своей ролью жертвы. Между нами не было ни малейшей двусмысленности. Я желаю ей лишь одного – чтобы она встретила мужчину, который сделает ее счастливой. Это ты понимаешь?

– Да, теперь я поняла.

Она прижалась лицом к груди Тошана, рубашка на которой была расстегнута. Не удержавшись от соблазна, она прикоснулась губами к его теплой бархатистой коже. Он издал едва слышный возглас радости и облегчения, задрал край ее платья и скользнул рукой между ее бедер. Им овладело непреодолимое желание.

– Моя дорогая, моя милая! – пробормотал он. – Пойдем вон туда, под дерево. Нас там никто не увидит.

Они пошли, целуясь в губы и пошатываясь на ходу, как пьяные. Тошан первым прилег прямо на каменистую землю. Эрмин опустилась на колени. Ее ошеломила вдруг возникшая у нее настоятельная потребность дать волю своим чувствам и предаться физическим наслаждениям. Она быстренько стащила с себя атласные трусики, и Тошан притянул ее к себе.

– Да, вот так, садись на меня, моя красивая, моя драгоценная, моя любимая!

Эрмин нравилась эта поза, в которой она доминировала во всем и была свободна в движениях. Тошан это знал, и это было своего рода маленьким подарком с его стороны, которым он как бы компенсировал доставленные ей неприятности. Тошан в такт ее движениям ласкал руками ее груди и спину. Когда длинные волосы его прекрасной партнерши касались его тела, он слегка постанывал от удовольствия. Соединяясь, они вдыхали запах своей родной земли и прозрачных вод большого озера. К этому запаху примешивались запахи скошенной травы, цветов и их разгоряченных тел. Полностью сливаясь с окружающей природой, твердой почвой под своей спиной и свежим воздухом, Тошан то и дело поглядывал исступленным взглядом на небесный свод, на котором месяц и звезды, казалось, стали светить гораздо ярче. А еще он разглядывал свою великолепную супругу, которую подарила ему судьба. Эта женщина сейчас пребывала в расцвете лет, была чувственной и – когда нужно – бесстыдной. Ее исступленное выражение лица в эти минуты еще больше усиливало его возбуждение. Она дышала очень часто, приоткрыв рот и полуприкрыв глаза. Вскоре ее тело настигла долгая судорога. Эта судорога отдалась эхом в его плоти, и он, ликуя и тяжело дыша, сосредоточился на своих чувствах.

Через полчаса, помирившись, они пошли, держась за руки, ко входу в дом семьи Шарденов.


Провинция Онтарио, вторник, 18 июля 1950 года

Патрик Джонсон поднялся с постели в полшестого утра. Он выпил в пустом помещении столовой чая с бергамотом. Этот чай ему подал Питер, который во время войны был его ординарцем. Затем Джонсон съел яичницу с беконом, мечтая о будущих призах на скачках и о рождении у его породистых кобыл новых жеребят. После завтрака он, уже в своей рабочей одежде и сапогах, отправился на конюшни, чтобы убедиться, что работа там выполняется должным образом и что его лошади абсолютно здоровы.

В это утро, зайдя на конюшни, он сразу же заметил необычное оживление, сопровождающееся громкими возгласами.

«Хозяин, возможно, будет недоволен!» – сказал кому-то Моррис, старший конюх, своим хрипловатым голосом.

Поспешно подойдя ближе, Джонсон увидел, что один из его лучших жеребцов – Винтернайт – стоит посреди центрального прохода и что его держит за повод паренек, которого он, Джонсон, нанял на работу днем раньше.

– Что здесь происходит? – рявкнул Джонсон. – Зачем вы вывели этого жеребца из стойла?

– Хозяин, не сердитесь! – сказал старый Джек. – Боб спас вашего коня. Если бы не Боб, Винтернайт умер бы сегодня ночью от колик.

«Боб», стоя с опущенной головой, разглядывал носки своей полотняной обуви. Козырек кепки скрывал верхнюю часть его лица.

– От колик? – удивился Джонсон. – У этого коня никогда не было колик.

– А сегодня ночью были, мистер Джонсон, – ответила Киона спокойным тоном. – У меня возникло такое подозрение еще вчера, когда я увидел его в стойле, и поэтому я позже спустился за ним понаблюдать. Он поглядывал на свой живот, вертелся и хотел лечь на землю и покататься по ней. Поскольку он очень сильно мучился, я сделал то, что необходимо делать в подобном случае: я вывел его из стойла и устроил ему прогулку. Через два часа он смог опорожнить кишечник, при этом из его живота доносились громкие звуки. Это был хороший признак. Затем я снова вывел его на прогулку.

– Я поступил бы точно так же и даже лучше, хозяин, – заволновался старый Джек, – но вчера вечером я не заметил ничего подозрительного, а ночью спал как убитый. Моррис же, наверное, пришел бы слишком поздно.

Хозяин конюшен долго молчал. Поначалу ему пришла в голову мысль, что Боб все это выдумал и что он вывел жеребца из стойла просто для того, чтобы полюбоваться им или же – кто знает? – его украсть. «Нет, животное либо воруют, либо не воруют. Если бы он задумал его украсть, он сейчас был бы уже далеко, – стал мысленно урезонивать Джонсон самого себя. – Кроме того, ему потребовался бы сообщник с грузовиком».

– Объясни-ка мне одну вещь, Боб. Ты заявляешь, что у тебя возникло подозрение еще вчера, когда ты зашел на конюшню. А какими внешними признаками оно было вызвано? Я ведь находился недалеко, причем я знаю своих лошадей достаточно хорошо – лучше, чем кто-либо другой, – и что-то я не заметил, чтобы Винтернайт мучился.

– Тем не менее он страдал. Я это почувствовал. Вы мне не поверите, но он сам мне об этом сказал. Дело в том, что я, сам того не желая, еще с детства могу общаться с животными. Они разговаривают со мной в своей манере, и я их понимаю[15].

– Он тебе сам об этом сказал, – ухмыльнулся Моррис – крепкий сорокалетний мужчина с взлохмаченной седеющей шевелюрой и красноватым лицом. – Хозяин, вы же не станете воспринимать эту чушь всерьез?

Патрик Джонсон, однако, внимательно осмотрел жеребца и пощупал его бока и спину. Затем он открыл ему рот и всмотрелся в цвет его слизистых выделений.

– У него, похоже, и в самом деле были колики, – закивал он. – Его шерсть слиплась, он много потел, а бока слегка впалые. Мне непонятно только, чем это было вызвано.

– Это произошло потому, что вы поставили его позавчера в стойло, а ему хотелось остаться на лугу. Кроме того, сено, которое ему дают, – не очень хорошее. Это я, кстати, заметил и сам.

Джонсон посмотрел ошеломленным взглядом на того, кого он считал просто мальчишкой.

– Это сено привезли по моему заказу позавчера. Может, ты насчет него и прав. Моррис, принеси мне пучок этого сена, чтобы я на него посмотрел.

– Хозяин, а я ведь вас уже предупреждал о том, что Винтернайт не любит стоять взаперти, – сказал Моррис.

– Я поступаю с ним так, как это предусмотрено программой его подготовки! – резко ответил Джонсон. – В воскресенье ему предстоит участвовать в скачках.

– Он будет скакать не менее быстро, если позволять ему находиться днем на лугу, – тихо возразила Киона. – Я даже думаю, что он выиграет скачки.

– Damn it![16] – воскликнул хозяин. – Ты что, ясновидец?

– Нет-нет, я просто хорошо разбираюсь в животных, особенно в лошадях. А этот жеребец – нечто особенное. Это сразу видно.

«Мой природный дар изменился! – подумала Киона. – Я больше не могу общаться на расстоянии с теми, кого люблю, но зато теперь я читаю мысли лошадей, как в какой-нибудь книге».

В этот момент появилась Эбби Джонсон, одетая в белую блузку покроя мужской рубашки и в брюки галифе, предназначенные для верховой езды.

– Добрый день, папа! Я собираюсь проехаться на Камелии.

Она улыбнулась в знак приветствия Бобу и старому Джеку, стоявшим рядом.

– Кто вывел Винтернайта из стойла? – спросила Эбби. – Ты собираешься его тренировать?

– Нет, не сегодня. Ему нужно отдохнуть. Боб, отведи его на луг. Я благодарю тебя за твою старательность, малыш, но в следующий раз, если какая-нибудь лошадь заболеет, разбуди Джека и немедленно вызови ветеринара. Тебе повезло. Если бы этот мой жеребец-производитель умер по твоей вине, у тебя начались бы серьезные проблемы. Ты не можешь делать то, что тебе вздумается. Это тебе понятно?

– Да, мистер Джонсон, – ответила Киона. – Простите, я этого не знал. Я думал, что поступаю правильно.

– Я не одобряю проявление инициативы, пусть даже, по всей видимости, ты и спас Винтернайта. Не забывай о том, что я тебе сказал, если хочешь остаться у нас. При малейшем отклонении от обычного ставь в известность Джека или ветеринара. Его номер телефона написан на двери аптеки. Если бы он пришел, он тоже смог бы спасти жеребца.

Эбби напряженно пыталась понять, что здесь происходит. Она посмотрела с заинтригованным видом на Боба, который, пожав плечами, пошел прочь, ведя под уздцы черного коня. Моррис вернулся, держа в руках охапку сена. Качество этого сена не понравилось Джонсону, и он поспешил позвонить по телефону фермеру, поставившему ему такое сено.

– Бобби, подожди меня! – крикнула Эбби, побежав вслед за Кионой.

Новый конюх даже не обернулся. Эбби, догнав его, широко ему улыбнулась. Это была обольстительная и лукавая улыбка, которая вполне могла бы очаровать Боба. Да, именно Боба, но отнюдь не девушку, которая совершила убийство и была вынуждена скрываться.

Глава 7

Сердечные истории

Пуэнт-Блё, среда, 26 июля 1950 года

Лоранс сидела за столом в первом ряду в том помещении, в котором Овид Лафлер давал уроки детям индейцев, проживающих в резервации. Она рисовала акварельными красками. Очертания ее грациозного стана были скрыты широкой голубой блузкой. Она молча и старательно работала кисточкой, очаровывая своим мастерством двух детей монтанье, стоящих позади ее стула. Прямо у них на глазах на бумаге появлялось большое озеро Пиекоиагами, по зеркальной поверхности которого бежали волны и над которым кружили белые чайки.

– Ты научишь меня делать это? – спросила девочка с очень смуглой кожей. Нос у нее был с горбинкой, а одета она была в разноцветную тунику.

– Да. Начиная с завтрашнего дня я буду давать вам бумагу и акварельные краски.

Стоявший рядом с девочкой мальчик лет семи прямо-таки задрожал от радости, услышав это. К ним подошел, держа книгу в руке, Овид.

– У вас и в самом деле есть талант, Лоранс, – вздохнул он. – Завидую вам, поскольку не смогу ничего нарисовать даже карандашом на бумаге.

– Но ведь учителя обычно умеют рисовать, – усмехнулась Лоранс.

– Значит, я представляю собой исключение! – пошутил в ответ Овид.

Лоранс ослепительно улыбнулась, подумав о том, что ее дорогой Овид представляет собой исключение очень во многих отношениях. Он галантный, остроумный, образованный, терпеливый и испытывающий сострадание к обездоленным людям. Например, к этим маленьким монтанье, обреченным расти на огороженной территории и лишенным возможности наслаждаться теми просторами, которыми их племя когда-то владело. Лоранс проводила рядом с Овидом уже шестой день, и он окончательно ее очаровал. Влюбившись в него по уши, она мысленно сравнивала себя с красивым кораблем, готовым поплыть по океану счастья, как только решится признаться в романтических чувствах избраннику своего сердца.

– Ну вот, я закончила, – сказала она громко. – Вам нравится этот рисунок, дети?

– Да, мадемуазель, – ответила девочка, которая была не такой робкой, как стоявший рядом с ней мальчик. – Нужно прикрепить его к стене рядом с другими рисунками. Можно я это сделаю, прежде чем уйду?

– Да, если хочешь.

После того как рисунок был прикреплен к стене, оба ребенка выбежали из класса на улицу, соскучившись по солнцу и свободе.

Лоранс поднялась, вытерла тряпкой испачканные краской пальцы и сняла свою куртку. Овид, смотревший на нее, отвел взгляд в сторону. Он, однако, успел увидеть под тонкой шелковой материей блузки выпирающую девичью грудь, а также тонкие предплечья с молочно-белой кожей. В глубине души он часто сравнивал Лоранс с розовым бутоном, от которого исходил прелестный запах и лепестки которого уже вскоре должны были распуститься, превратив бутон в великолепный цветок. Овид теперь не обращал внимания на внешнее сходство Лоранс с Эрмин, поскольку в красоте и манере поведения Лоранс имелось много и того, что было присуще лишь ей одной. Иногда у него возникало желание погладить ее золотисто-каштановые кудри и прикоснуться губами к ее пухленькой – как у маленьких детей – щеке; однако он удерживался, понимая, что намного ее старше, и стараясь не предавать доверия Эрмин – женщины, которую он когда-то обожал и к которой до сих пор испытывал нежные чувства.

– Что-то я сомневаюсь, что от меня здесь много пользы, – посетовала Лоранс. – У вас ведь так мало учеников! Они приходят сюда, когда им нечего больше делать.

– Сейчас лето, а потому они хотят удить рыбу или же играть на берегу. Однако то немногое, чему мы их научим, даст свои плоды. Алфавит, цифры и рисование – все это их интересует.

– Спасибо, вы меня переубедили. А может, пообедаем? Бабушка, как обычно, дала мне корзинку с едой.

– Я это знаю, поскольку вы каждое утро выходите из дому с этой корзинкой. Поблагодарите бабушку. Я еще никогда в жизни так вкусно не ел.

Лоранс тихонько рассмеялась. Ее смех был похож на птичий щебет. Она постелила небольшую скатерть на один из столов и разложила на ней съестные припасы. Овид пошел налить воды в графин из крана, установленного в глубине помещения над небольшой раковиной.

– Исчезновение Кионы – это нечто очень странное! – сказал он, вернувшись. – Ваши родители находятся в Онтарио уже неделю и до сих пор не обнаружили ни малейшего ее следа. Эта провинция, не стану отрицать, огромная, но Киона ведь, скорей всего, не уехала очень далеко.

– Как это можно знать? У нее есть деньги, поэтому она может купить себе билет на поезд и поехать на нем, куда ей захочется. Мой дедушка в отчаянии. И мне его так жалко! Он лежит в постели почти весь день, пока не стемнеет, а ночью встает и бродит по дому или по саду. Он думает, что Киона погибла.

– А что думаете вы? Но только честно.

– Я думаю, что вряд ли она погибла. Я даже уверена в том, что она жива, потому что, если бы она умерла, я бы это почувствовала. Мы все это почувствовали бы. У меня такое впечатление, что мир без нее изменился. Странно, что я так думаю, правда? Как сказала бабушка, мы не отдавали себе отчета в том, какое место она занимает среди нас. Впрочем, мне кажется, что мама себе в этом отчет отдавала. Она звонила сегодня вечером и плакала. Мне хотелось поговорить об этом с вами сегодня утром в автомобиле.

– А я затеял разговор о Леонардо да Винчи, величайшем гении всех времен, и о его «Джоконде» с таинственной улыбкой.

– Иногда очень нужно поговорить о чем-нибудь другом, – заметила Лоранс. – Я сильно встревожена, хоть и пытаюсь быть оптимисткой. У меня, к счастью, есть вы.

Произнося эти слова, она пристально посмотрела на него. В ее светлых глазах засветился настойчивый призыв – призыв такой же древний, как само человечество. Ни один мужчина не смог бы ошибиться насчет того, что означает этот взгляд, и Овид, конечно же, понял, какие чувства и желания одолевают эту юную красавицу.

– Безусловно, и я приложу все усилия для того, чтобы утешить вас во время этого сурового жизненного испытания, – сказал Овид, стараясь не глядеть в глаза Лоранс, смотрящей на него столь откровенно.

Несмотря на свою чувствительную натуру и привлекательность для противоположного пола, Овид Лафлер очень мало общался с женщинами. Он концентрировался на своей работе, вел почти монашеский образ жизни и оставался глух к своим инстинктам. Однако в этот июльский день, в то время как в близлежащих зарослях вовсю щебетали птички, у него появился жуткий соблазн – прикоснуться своими губами к этим полным розовым губкам, которые сейчас находились так близко, поцеловать затем округлую белую шею и потом начать обнимать, тискать и ласкать эту девушку, наслаждаясь прикосновениями к ее юному телу…

Овид, отпрянув, поспешно подошел к входной двери и открыл ее. Эта дверь выходила на порог, и ее плотно прикрыли, уходя, его ученики.

– Нужно впустить сюда немного свежего воздуха, – сказал учитель.

– И комаров, – добавила Лоранс.

От ее внимания не ускользнули те сомнения, которые только что охватили Овида. Ей даже показалось, что он вот-вот ее поцелует, и теперь она с трудом скрывала свое разочарование. Поцелуй, подумала она, стал бы подтверждением их зарождающейся взаимной любви. Ей, начитавшейся любовных романов, уже казалось, что Овид ее тоже любит. Доказательств тому у нее имелось немало. Он, например, предложил ей помогать ему в этой бесплатной школе, которой он руководил и которую финансировал с согласия уполномоченного по делам индейцев. Приезжая за ней, он никогда не опаздывал, а вот когда приходило время отвозить ее обратно, частенько оттягивал момент расставания, начиная рассказывать о литературе или живописи.

– Знаете, а я ведь больше не ребенок, – сказала Лоранс тихим голосом.

Она только что села за стол и стала разворачивать пакет с хлебом, нарезанным тонкими ломтиками. Овид тоже сел за стол. Внешне он казался спокойным, однако это отнюдь не соответствовало его реальному состоянию.

– Я заметил это, моя дорогая, но зачем вы говорите мне об этом сейчас? – спросил он шутливым тоном.

– Чтобы вы поняли это в полной мере, пусть даже уже и заметили. В моем возрасте моя мама вышла замуж. Я вспоминаю об этом каждый раз, когда мои бабушка и дедушка пытаются обращаться со мной как с ребенком.

– Времена меняются, Лоранс. Общество развивается. Лично я считаю, что не следует жениться и выходить замуж в очень юном возрасте – в этом возрасте нужно пользоваться своей независимостью и тратить свое время на получение образования, особенно если растешь в обеспеченной семье. Кушайте! Этот паштет, по-моему, удивительно вкусный.

Лоранс разочарованно вздохнула. Она не осмеливалась сказать, что для нее уже пришло время любить и что любит она его. Овид, опасаясь нежелательного для себя поворота в ходе разговора, попытался сменить тему.

– В общем, про Киону нет никаких новостей?

Лоранс подняла взгляд к потолку:

– Да, про нее – никаких новостей.

– Тогда расскажите мне немного о Шарлотте и ее семье.

– Бабушка и Мадлен в воскресенье ездили к ней в гости. Онезим Лапуант приезжал за ними, потому что мои родители забрали машину дедушки. Констан играл с Аделью, а Катери – с Томасом. Людвиг копал что-то в огороде, перекрашивал входную дверь и ремонтировал ступеньки крыльца. Шарлотта уже пришла в себя после долгого и утомительного путешествия.

Произнеся эти слова унылым тоном, Лоранс надолго замолчала, а затем, посмотрев на Овида, сказала с надеждой в голосе:

– А может, съездим к ним в гости сегодня во второй половине дня? А затем вы, как обычно, отвезете меня в Роберваль. Хорошо?

Овид засомневался, чувствуя на себе взгляд больших светлых глаз, который сильно напоминал ему взгляд других голубых глаз. Перед его мысленным взором замелькали различные картины, но на всех фигурировала только лишь эта девушка, юбка которой развевалась на ветру, когда она выходила из машины, а шелковистые волосы, освещенные солнцем, приобретали золотистый оттенок.

– Думаю, это было бы неуместно, – сказал Овид. – Мне жаль, Лоранс, но я договорился с вашими родителями, что буду привозить вас сюда утром и отвозить домой вечером, и я не могу взять на себя смелость оправиться с вами без их разрешения на прогулку по какому-то другому маршруту. Понимаете, малышка, после того как овдовел, я стал закоренелым холостяком. Если нас увидят вдвоем на местной автодороге, причем вы ведь еще так юны…

Слова, которые употребил Лафлер, вызвали у Лоранс сильное раздражение. «“Малышка”… “Вы ведь еще так юны”… Он что, считает меня младенцем?» От охватившего Лоранс негодования ее лицо стало еще красивее.

– О господи, да не называйте вы меня малышкой! Я, между прочим, уже достигла того возраста, когда можно обручаться и выходить замуж. Кроме того, ваши аргументы звучат неубедительно. Нас вот уже неделю каждый день видят вместе – и в Робервале, и здесь. А еще вы сами сказали, что общество развивается. Мужчина, которого хорошо знают и уважают в регионе, вполне может повезти куда-нибудь на своем автомобиле дочь одной из своих хороших подруг… Я просто вам не нравлюсь – только и всего!

Лоранс резко поднялась со стула – так резко, что стул опрокинулся. Выскочив из здания наружу, она побежала к елям, чтобы спрятаться где-нибудь среди них. Найдя укромное место, она остановилась и дала волю слезам. «Боже мой, ну зачем я это сказала? – мысленно спрашивала она себя, всхлипывая. – Он не захочет, чтобы я и дальше приезжала, и прекратит все то, что приносит мне столько радости. Мне следовало бы помалкивать, хитрить, изображать из себя серьезную холодную девушку, неспособную испытывать желание и любовь».

Овид разыскал ее и подошел, чувствуя большое смущение. Она сделала вид, что собирается снова бежать прочь, но он удержал ее, схватив за руку.

– Мне очень жаль, – прошептал Овид. – Не плачьте, ничего ужасного не произошло. Лоранс, прошу вас, возьмите себя в руки! Мне следовало предвидеть, что такое может произойти. Я, возможно, сам это спровоцировал, пусть даже и неумышленно. Если говорить откровенно, вы мне нравитесь, и даже очень. Однако мне уже сорок лет, а вам – всего лишь шестнадцать с половиной. Это, с моей точки зрения, – непреодолимый барьер, настоящая гора. Я ведь вам в отцы гожусь.

– Но вы же мне не отец! – возразила, фыркнув, Лоранс. – Есть очень много семейных пар, в которых муж и жена прекрасно уживаются друг с другом, хотя между ними очень большая разница в возрасте. Правда заключается в том, что вы все еще влюблены в мою маму. Киона меня об этом предупреждала.

Лоранс заплакала еще сильнее: она вдруг очень сильно – до боли в душе – затосковала по Кионе и Мари-Нутте. Они ведь росли все втроем и очень сильно сблизились. Особенно тогда, когда находились в школе-интернате.

– Влюблен в вашу маму… – пробормотал учитель. – Какой смысл это отрицать? Да, я был влюблен в нее. Во время войны. Она была одинока и пыталась побороть горе, вызванное потерей новорожденного. А ее голос – голос Снежного соловья! Это ведь настоящее чудо! Как-то раз она спела песню «Голубка» – и я не выдержал, я сделал из нее своего идола. Кто мог бы не влюбиться в вашу маму? В нее влюбились Пьер Тибо (один из бывших приятелей вашего отца), я, ваш отец и множество других – неизвестных нам – мужчин по всей нашей стране. А в скором времени все начнут влюбляться и в вас, Лоранс. Если Эрмин обладает от рождения удивительным голосом, то ваш талант заключен в ваших пальцах. Кроме того, вы очень красивы. Я же должен закрывать глаза на вашу красоту и стараться не слышать ваш плач, даже если это стоит мне больших усилий.

Лоранс в ответ закивала. Ее восхитили комплименты Овида в ее адрес и опьянил его вкрадчивый голос, который, казалось, ласкал ее. «Он меня любит, я в этом уверена, но боится того, как отреагируют на это другие люди, в особенности мои родители. Мне нужно ждать и дальше находиться рядом с ним, общаться с ним побольше».

– Простите меня, Овид, я глупая. Думаю, в моем возрасте девушки мечтают о том, чтобы нравиться мужчинам, быть соблазнительными и чувствовать, что они уже превращаются в женщин. Я сегодня утром что-то разнервничалась, да еще вы разозлили меня тем, что стали обращаться со мной как с маленькой девочкой.

Овид не поверил ее словам, но сделал вид, что верит, чтобы наконец-то завершить этот разговор, который казался ему слишком уж интимным.

– Я вас прощаю. В наше время всё уже перестало быть простым. Ваши родственники очень взбудоражены исчезновением Кионы и возвращением Шарлотты. А вы к тому же сейчас разлучены со своей сестрой-близняшкой.

– Да, ее отсутствие действует мне на нервы, но эта моя привязанность к ней – отнюдь не взаимная. Она прекрасно обходится и без меня, и без нас всех. Она регулярно звонит нам, чтобы узнать, нашли ли мы Киону, но вот возвращаться в Роберваль не собирается. Эта мадемуазель использует в качестве отговорки свою работу. Ей наплевать на то, что я тут чувствую себя несчастной – как и многие другие.

Лоранс посмотрела глазами, полными слез, на Овида и медленно пошла в сторону дома, в котором он проводил свои занятия.

– А вот мне на вас не наплевать! – крикнул он ей вслед. – В доказательство этому я прямо сейчас повезу вас на прогулку в Валь-Жальбер.


Роберваль, дом семьи Шарденов, тот же день, шесть часов вечера

Лора разглядывала искусный рисунок на своей чашке из китайского фарфора. На этом рисунке была изображена темно-красной и темно-зеленой красками какая-то местность. Лора провела взглядом по ветвям дерева и по силуэту женщины, одетой в восточном стиле. Ее успокаивало «погружение» в этот маленький мир, в изображения страны, куда она никогда не поедет. Затем Лора допила свой чай, который помутнел от нескольких капелек молока, добавленных в него несколько минут назад.

– Я не могу допустить даже мысли о том, что Киона умерла, – пробормотала она. – Однако дни проходят один за другим, а полиция все никак не может ее найти. Если бы только этот Делсен вышел из комы! Он мог бы рассказать, что произошло там, в лесу. Вам не кажется, Эстер, что нам всем лучше было бы узнать правду, какой бы она ни была? Ожидание, неопределенность… Я больше этого не перенесу.

– Однако еще есть надежда, мадам, – тихо ответила Эстер.

– Я без устали успокаиваю моего мужа, но надежду потеряла уже и я сама. Я ведь хорошо знаю Киону. Даже если она заболела, столкнулась с какими-то серьезными проблемами, осталась без денег или даже потеряла дар речи, она вполне могла бы вступить в контакт с кем-нибудь из нас благодаря своему дару.

Эстер посмотрела с меланхолическим видом на бронзовые часы, стоявшие на каминной доске возле белой мраморной статуэтки, изображающей полуголое и крылатое древнегреческое божество.

– Прошу вас, мадам, не теряйте мужества. Киона для меня – настоящая тайна. Все, что мне о ней рассказывали, меня ошеломляет! Я видела по ее фотографии, что она представляет собой блистательную молодую девушку, и мне попросту не верится, что она могла погибнуть.

– Как здорово, что вы находитесь здесь, Эстер! – воскликнула Лора, растроганная до слез. – Я правильно поступила, что убедила вас остаться и пожить в одной из комнат моего дома, пусть даже вы и настаиваете на том, что будете мне за нее платить, хотя я отнюдь не требую с вас никаких денег. Без вас мне было бы так тоскливо! Эрмин и Тошан, похоже, решили обшарить всю провинцию Онтарио, а Жослин не встает с кровати. Точнее говоря, он встает с нее только ночью и бродит в одиночку по дому. И еще все время курит свою проклятую трубку. А ведь он когда-то болел туберкулезом! Но вы здесь, и это подарок судьбы. Давайте поговорим о каких-нибудь пустяках, хорошо? Мы с вами понимаем друг друга прекрасно, потому что обе обожаем моду и красивые вещи. Когда вы рассказываете мне о Париже, я просто на седьмом небе.

– Благодарю вас. Я тоже рада тому, что общаюсь с вами, что я встретила вас, Лора… ой, извините, мадам.

– Нет-нет, не извиняйтесь. Давайте не будем использовать это слово – «мадам». Называйте меня просто Лора.

Они обе улыбнулись. После того как ее дочь и зять уехали, Лора предложила гостье пожить у нее – по крайней мере до тех пор, пока та не подыщет себе подходящее жилье в Робервале. Эстер, прежде чем дать ответ, довольно долго думала, поскольку ей не хотелось докучать Эрмин. Однако Эрмин наверняка будет отсутствовать несколько дней, а вместе с ней здесь не будет и Тошана.

– Ну хорошо, Лора. Хотите, пойдем погуляем на берег озера? Может, встретим там Мадлен и детей.

– Нет, только не сегодня вечером. Сейчас как раз такое время, когда может позвонить Эрмин, и поэтому я не хочу выходить из дому. Конечно, трубку могла бы взять и Мирей, но я предпочитаю первой услышать новости, если они будут.

– Тогда подожду вместе с вами. Вообще-то я закоренелая любительница пеших прогулок. Я даже отношусь к таким прогулкам как к универсальному средству от многих недугов – как телесных, так и душевных. К сожалению, санаторий расположен далеко от вашего дома. Если бы я решила ходить туда пешком, мне пришлось бы выходить уж очень рано и возвращаться слишком поздно. Мне повезло, что вы дали мне велосипед.

Мирей, не удержавшаяся от того, чтобы побродить по дому поблизости от гостиной, осторожно заглянула в нее.

– Мадам, могу я унести поднос с чашками?

– Да, хотя мы с Эстер можем сделать это и сами. И приготовить ужин мы тоже можем сами.

– О господи, а зачем вам этим заниматься? С тех пор как я стала принимать ваши антисептические таблетки, я уже даже не хожу, а бегаю. Ноги несут меня сами.

– Не антисептические, а болеутоляющие, Мирей, – поправила ее Лора, усмехаясь.

– Эти таблетки ослабляют мучающие вас боли, но не устраняют их причины, – сказала Эстер. – Вам нужно быть с ними осторожнее. Я вполне способна приготовить ужин и навести порядок в доме, тем более что сегодня вечером не работаю.

– Если у вас выходной, то воспользуйтесь им для отдыха! – ответила Мирей.

Эстер сумела завоевать симпатию этой женщины благодаря тому, что в общении с ней сделала ставку на максимально возможную откровенность. Как-то раз утром она принялась уверять ее в своем исключительно дружеском отношении к Тошану, упоминая о своем статусе человека, вынужденного покинуть родину.

«Я вернулась из лагерей смерти. У меня не осталось на этой земле ни одного родственника, но я, по крайней мере, жива. Я сейчас хочу только одного – наслаждаться маленькими радостями жизни, – и я никогда не стану разбивать эту семейную пару», – заявила Эстер, глядя своими темными глазами в лицо Мирей.

Этого оказалось достаточно. Мирей вскоре прониклась симпатией к этой красивой женщине – жизнерадостной, услужливой, разносторонне образованной и исключительно вежливой. Польщенная тем, что Эстер охотно вступает с ней в разговор, Мирей с благодушным видом сказала:

– Мне, похоже, очень повезло. Если вам хочется мне помочь, мадемуазель, то вообще-то еще нужно взбить яйца и порезать сало.

– Иду прямо сейчас, – сказала Эстер.

– Я тоже! – воскликнула Лора, вставая и беря в руки поднос, на котором стояла ее драгоценная посуда. – Я умею неплохо готовить.

В этот момент зазвонил телефон, и все три женщины вздрогнули. Лора быстренько поставила поднос обратно на стол и побежала брать трубку. Мирей и Эстер, затаив дыхание, услышали, как она несколько раз сказала «Да!», «О господи!» и «Боже мой!». Она произносила эти слова без трагического пафоса в голосе, а значит, ей вряд ли сообщали сейчас какие-то очень плохие новости. Со стороны лестницы донеслись звуки тяжелых шагов: это шел вниз Жослин, внимание которого привлекло металлическое треньканье телефона.

– Когда вы вернетесь? – спросила Лора. – А-а, вы будете продолжать поиски… Понятно… Да, я все поняла.

Подрагивая от нервного возбуждения, она положила телефонную трубку. Ее муж дошел уже до середины лестницы.

– Ну что там, мадам? Рассказывайте! – не выдержала Мирей.

Эстер из вежливости помалкивала, но в ее взгляде тоже чувствовалось нетерпение.

– Жосс! – позвала Лора, прижав ладони к своей груди – там, где находится сердце. – Киона не сделала ничего плохого. Твоя дочь защищалась. Она находилась в ситуации необходимой обороны. Так сказали полицейские.

Жослин переступил порог комнаты. Лора с восторженным видом бросилась ему на шею.

– Делсен пришел в себя и во всем признался! Господи, какое счастье! Этот парень напился и попытался изнасиловать Киону. Он угрожал ей топором, но она, обезумев от страха, как-то умудрилась ударить его по голове тем же топором. Боже мой, невольно поверишь, что наши молитвы были услышаны. Этот проходимец вполне мог соврать и наговорить на Киону, но он сказал правду и подтвердил, что она ни в чем не виновата.

Мирей перекрестилась, а Эстер дружески обняла ее за плечи. Жослин, пока еще не решаясь радоваться, спросил:

– Это все хорошо, но где она, моя доченька? Где Киона?

– Эрмин уверена в том, что она жива и прячется, поскольку думает, что убила Делсена. Но полиция уже воспринимает ее совсем в другой роли, понимаешь? Раньше она была подозреваемой, теперь – нет.

Жослин, задрожав так, как дрожит дерево при сильном ветре, направился к креслу. Он за последнее время похудел и еще больше поседел. На него было больно смотреть.

– Я хочу, чтобы Киона вернулась, – пробормотал он. – Мой ангел, мой маленький ангел.

– Жосс, подумай немного: мы теперь наконец-то можем вздохнуть спокойно. Твое предположение о том, что те, кто напал на Делсена, убили Киону, не подтвердилось. Ты увидишь свою малышку, Жосс.

Предыдущие дни, полные тревог, изменили Лору: ее характер стал более мягким. Кроме того, стремясь произвести хорошее впечатление на Эстер, которая с самого начала вызвала у нее большую симпатию, она даже перестала быть капризной и уже не попрекала своего мужа, как раньше, с утра до вечера.

Лора обняла Жослина, поцеловала его влажный лоб и потерлась своей напудренной щекой о его щеку, кожа на которой была жесткой и покрытой колючей щетиной. Услышав, однако, как перед домом затарахтел мотор, она тут же бросилась в сад.

– Иисусе милосердный, мадам побежала вприпрыжку! – удивилась Мирей. – Это ведь всего лишь Лафлер привез Лоранс.

Эстер покачала головой. В промежутках между ее работой в санатории и прогулками по берегу озера ей еще ни разу не доводилось встречаться с этим учителем, хотя тот и приезжал в Роберваль каждый день, кроме субботы и воскресенья.

– Я думаю, что мадам Шарден просто захотелось поскорее сообщить последние новости месье Лафлеру и Лоранс, – сказала Эстер, улыбаясь Мирей.

Жослин, как ему и советовала его супруга, решил «немного подумать». Если Киона размозжила череп Делсену, когда он попытался изнасиловать ее, то, значит, этому мерзавцу не удалось овладеть ею. «Черт побери, если он к ней хотя бы прикоснулся, я его прикончу!» – мысленно пообещал Жослин себе.

Лора, стоя с Овидом и Лоранс перед домом, подробно рассказывала им обо всем, что она узнала от Эрмин.

– Это хорошая новость, – одобрительно закивал учитель. – Делсен сказал правду. Можно предположить, что его стали мучить угрызения совести или же что он не нашел в себе сил врать полиции.

– Однако еще нужно найти Киону, – добавила Лоранс. – Сегодня вечером я попытаюсь сконцентрироваться и позвать ее изо всех сил. Она в конце концов появится.

– Мы все станем это делать! – загорячилась Лора. – Овид, зайдите к нам выпить бокальчик хереса, чтобы отметить это событие. Что теперь ясно – так это то, что именно Киона оставила ту записку и украла велосипед у китайцев. Значит, она жива. Пойдемте, Овид, заглушите свой мотор.

Лафлер согласился. Он тоже почувствовал облегчение, хотя его и терзало чувство собственной вины. По дороге в Валь-Жальбер, когда они с Лоранс ехали навестить Шарлотту, он по просьбе Лоранс остановил машину на обочине региональной автотрассы, чтобы поглазеть на прыгающих с ветки на ветку белок. Их так сильно позабавили акробатические прыжки этих зверюшек, что они начали хохотать – хохотали до опьянения. И тут он, Овид, поцеловал сидящую рядом с ним молоденькую девушку в губы и наконец-то осмелился погладить ее волосы. Он не сделал ничего, кроме этого, но этот его поступок ее так восхитил, что она даже порозовела от радости. «Простите! – воскликнул Овид после. – Я просто идиот! Простите!» Однако Лоранс даже не слышала его извинений: она, чувствуя себя на седьмом небе, еще больше уверилась в своих предположениях относительно того, что Овид ее любит.

Теперь же, направляясь вслед за Лорой и Лоранс в дом, Овид терзался из-за этого своего зазорного поступка. Проходя через калитку с аркой, украшенной маленькими розами, он низко опустил голову и смотрел куда-то в пустоту. Подойдя к ступенькам крыльца, ведущим к двери в прихожую, он невольно поднял голову – и увидел незнакомку в сером платье с золотистым поясом. Незнакомка была очень красивой женщиной с кожей цвета лепестков лилии, с блестящими карими глазами и черными как смоль волосами.

– Овид, позвольте познакомить вас с Эстер Штернберг, нашей гостьей. Эстер, это месье Овид Лафлер. Близкие друзья называют его просто Овид, – стала разглагольствовать хозяйка дома.

– Добрый вечер, мадемуазель, – поздоровался Овид слабым голосом. – Лоранс рассказывала мне о вас, но… но у меня еще не было возможности поприветствовать вас и пожелать вам приятного пребывания в Квебеке.

Эстер протянула ему свою тонкую изящную руку, и он осторожно пожал ее. Эстер улыбнулась, заметив удивление во взгляде этого мужчины с тонкими чертами лица и зелеными глазами, внешность которого – вьющиеся волосы, тонкие светло-каштановые усы и изящная бородка – делали его похожим на парижского артиста, ведущего слегка фривольный образ жизни.

– Добрый вечер, месье, – сказала Эстер своим ласковым низким голосом.

Лоранс, бросившаяся в гостиную, чтобы обнять своего дедушку, не присутствовала при этой сцене. Опьяненная охватившей ее радостью и парящая на облачке, сотканном из радужных надежд, она обняла Жослина, к которому возвращался оптимизм, а затем помогла Мирей подать аперитив в беседку, заросшую цветущим сиреневым ломоносом.

Лора вела себя как гостеприимнейшая хозяйка. Ей очень нравилось видеть, что ее муж снова сидит с ней рядом и что он уже не так молчалив, как был в последние дни. Разговор вращался главным образом вокруг Кионы и признаний Делсена. Эстер старалась не смотреть на Овида, и тот тоже старался на нее не смотреть. Учитель, храня молчание, собирал в своей памяти те немногие сведения, которые имелись у него об Эстер. От Лоранс он уже слышал о прибытии этой молодой женщины в Квебек и о том, что она поселилась в одной из комнат в доме семьи Шарденов. Судя по отдельным фразам, услышанным им от Лоранс, Эстер была сестрой какой-то еврейки, которую Тошан вроде бы пытался спасти во время войны. Тошан встретил Эстер во Франции. Овид также знал, что эта женщина устроилась работать медсестрой в санаторий и что она сумела избежать гибели, находясь в лагерях смерти. Этих сведений было одновременно и мало, и много. Ее статус пострадавшей и с трудом избежавшей смерти вызывал у Овида сострадание.

– Все очень быстро станет таким, каким было прежде, – заявила Лора, держа в руке бокал с белым вином. – Ой, слышите эти веселые возгласы? Мадлен возвращается с нашими двумя маленькими шалунами!

Некоторое время спустя в гостиную и в самом деле зашла Мадлен с детьми. Катери выглядела очень усталой, а Констан, одетый лишь в полотняные шорты, измазанные в земле, недовольно дулся.

– Этот мальчик меня сильно утомляет, – призналась Мадлен. – Внешне он похож на ангелочка: светлые кудри, голубые глаза… Но это только внешне. Он не слушается, балуется, ведет себя очень шумно и все время чем-то пачкает свою одежду – вот какой он, Констан.

– Что я слышу? – пробурчал Жослин. – Конфет ты больше не получишь, несносный мальчишка.

– Уложите его в постель прямо сейчас, без ужина, Мадлен, – сердито сказала Лора. – Его нужно наказать.

– Но сначала я должна его искупать, – вздохнула индианка. – Он играл в грязной луже. Ой, я забыла поздороваться. Добрый вечер, месье Лафлер.

– Добрый вечер, Мадлен. Мне жаль, что Констан доставляет вам так много хлопот.

Учителю пришла в голову одна мысль. Он вообще-то собирался отказаться от помощи Лоранс на своих бесплатных занятиях, чтобы отгородиться от опасных соблазнов. Ситуация ведь будет только ухудшаться, он был в этом уверен, а особенно после того, как он эту юную девушку поцеловал. Однако ему теперь захотелось и дальше приезжать в дом семьи Шарденов – и почаще, – чтобы иметь возможность видеть Эстер Штернберг.

– У меня имеется решение для этой проблемы, – заявил он. – Поскольку я приезжаю за Лоранс в течение всей рабочей недели, мы могли бы забирать с собой и Констана. Ему уже пришло время учить алфавит и цифры. Пока его родители в отъезде, я немножко облегчу вам жизнь. Полагаю, я сумею придумать, как угомонить этого нарушителя спокойствия.

– Да, правильно! – воскликнула Лора. – Нам следовало подумать об этом еще раньше. Работа и дисциплина – вот два замечательных лекарства от зловредного характера. Кроме того, Констан побаивается своей старшей сестры, которая умеет подчинять его своей воле. Я не упрекаю тебя, Мадлен, но ты с ним слишком уж мягка.

– Возможно, – не стала возражать индианка. – Впрочем, нужно было бы спросить у Эрмин и Тошана, придерживаются ли они такого же мнения.

Лоранс поначалу огорчилась (хотя и не подала виду), а затем, поразмыслив, пришла к выводу, что предложение Овида было очень разумным и уместным. Она вполне обоснованно побаивалась того, как может отреагировать Овид на страсть, которая, как ей казалось, зарождалась между ними двумя. Констан был бы идеальной преградой, не позволяющей им дать волю своим желаниям, а также гарантией того, что они и дальше будут проводить время вместе. В этом предложении Овида она узрела лишь его стремление сберечь их любовь.


Владения Патрика Джонсона, провинция Онтарио, тот же день

Киона заперлась в своей комнате, на двери которой имелась задвижка, правда, скорее символическая, чем настоящая. Кто угодно мог бы, резко навалившись плечом, сломать этот хрупкий механизм. Кионе частенько приходила в голову эта мысль. Ее теперь то и дело охватывал панический страх. Днем у нее было так много работы, что мысли оставляли ее в покое, а вот ночью начинали мучить с новой силой. Ей снова и снова казалось, что ее продолжает избивать, злобно ухмыляясь, Делсен и что она опять чувствует его неприятные прикосновения к своему телу.

Если бы не лошади мистера Джонсона, она убежала бы вглубь леса и стала бы там умолять Маниту и Иисуса избавить ее от этих кошмаров. Она не хотела покидать этих животных, которые проявляли к ней дружеские чувства, привязанность и даже нежность. Она знала о них все: что происходило с ними в прошлом, чего они боятся, от чего они страдают. Ее общение с ними так восхитило мистера Джонсона, что он решил, что, наверное, наймет этого удивительного конюха не на лето, а на целый год. Благодаря «Бобу» Джонсону удалось решить несколько проблем, которые возникали у него с его кобылами, жеребцами и его любимым скакуном – Винтернайтом. Этот черный конь, кстати, как и предсказывал юный конюх, одержал победу на очередных воскресных скачках.

– Этот парень меня изумляет, – снова и снова говорил Джонсон своей дочери, когда они завтракали или ужинали вместе. – Несколько веков назад его наверняка сожгли бы на костре, однако он оказывает мне очень ценные услуги. Да, этот парень меня изумляет!

– Я это вижу, папа, – кивала в ответ Эбби, тайно всей душой надеясь на то, что Боб проработает на конюшнях ее отца еще не один месяц.

Эбби, пользуясь отсутствием своей матери, предоставила сама себе полную свободу. Ее мать – Оливия Джонсон – находилась сейчас в Нью-Йорке, у своей старшей сестры. Эбби, будучи у своих родителей единственной дочерью, жила так, как ей вздумается, ибо ее отец был слишком занят для того, чтобы успевать присматривать за дочерью. Киону это очень расстраивало, поскольку она уже не знала, как ей избавиться от заигрываний этой юной девицы, уверенной в своей неотразимости и пленительной красоте.

За десять дней, которые прошли с момента появления на конюшнях «Боба», Эбби уже раз сорок меняла блузку и раз десять – прическу. Она вдруг стала сильно интересоваться нелегкой работой конюхов, хотя раньше относилась к ней с насмешкой и презрением. Эбби по любому малейшему поводу заглядывала на конюшни и неизменно ходила по пятам за «Бобом».

«Если она будет продолжать в том же духе, я отсюда уйду», – в конце концов решила Киона.

Впрочем, ей было жалко Эбби из-за того, что та увлекалась «Бобом», которого в действительности не существовало, – этим немногословным и даже замкнутым Бобом, который был попросту не в состоянии ответить ей взаимностью. Прошлым вечером Эбби удивилась тому, что у «Боба» почти отсутствует волосяной покров на теле и что у него уж очень милые черты лица. Похихикав по этому поводу, она шепотом сказала, что никогда еще не встречала такого красивого парня…

Киона разделась, с удовольствием стянув с себя полотняную спецовку и плотную хлопчатобумажную рубашку, в которой ей было очень жарко. Стоя в лифчике и трусиках, она посмотрела на свое изображение в зеркале. Синяки на лице исчезли, а разбитая нижняя губа зажила. На ее теле еще оставалось несколько желтоватых следов от синяков, которые тоже уже исчезали. Ей показалось, что ее мышцы окрепли и округлились оттого, что ей частенько приходилось на конюшнях толкать перед собой тяжелые тачки, нагруженные навозом. Что касается ее волос, то они напоминали теперь золотистый ореол, поскольку короткие пряди немного завивались.

Она стала грызть сухое печенье, прихлебывая из стакана воду. Ближайшие часы будут тянуться очень долго. Она это знала. Ей предстояло дождаться полуночи, чтобы затем спуститься в конюшню, в которой находились самые ценные лошади. Там она растянется на соломе ногами в сторону мерина рыжей масти, у которого было странное имя – Brother. В переводе с английского оно означало «брат». Когда поблизости никого не было, Киона его так и называла – Брат. Эта конюшня была единственным местом, в котором мучившие ее жуткие видения теряли свою силу и которое она поэтому считала своим убежищем.

Усевшись на край кровати, Киона мысленно произнесла свою обычную молитву, представлявшую собой перечисление тех, кого она любила и кого решила навсегда покинуть: «Мин, папа, мой братишка, Лоранс, Мари-Нутта, Мадлен, Катери, Констан, Тошан, Лора… да, и ты, Лора! Шарлотта, месье Жозеф, Луи, Мукки, простите, я вас забыла. Мама, Тала-волчица, Тала, Тала…»

Киона убаюкала себя этими двумя слогами, которые вызывали у нее мучительные воспоминания о матери. Она снова увидела ее иссиня-черные косы, рот с тонкими губами и высокие скулы.

«Это ведь ты явилась мне в тот вечер возле озера Онтарио, не так ли? В тот вечер, в который я утратила свои крылья, свой природный дар и способность получать радость от жизни… Ты явилась в образе волка – великолепного волка, – но ты меня не защитила и мне не помогла».

Задыхаясь от хлынувших из ее глаз горьких слез, Киона легла на кровать и прикрыла глаза ладонями. Она уже устала оттого, что ей приходится устраивать этот спектакль, заставлять себя говорить низким голосом, терпеть грубость Морриса, который не испытывал к ней большой симпатии, слушать откровения старого Джека, который, не стесняясь, рассказывал ей о своих давнишних любовных похождениях, поскольку был уверен, что разговаривает с молодым парнем, которого нужно учить одерживать победы над женщинами.

«Завтра я отсюда смоюсь, – подумала Киона, одолеваемая дремотой. – Возьму велосипед, куплю билет на поезд и отправлюсь на запад. И почему бы мне не позвонить домой, моему любимому папочке?»

Устроившись здесь на работу, она спрятала украденный у китайцев велосипед в глубине небольшого здания, заваленного уже не используемыми бочками, досками и ржавыми инструментами. А мысль о том, чтобы позвонить домой с помощью телефонного аппарата, который имелся в кабинете мистера Джонсона в одной из конюшен, преследовала ее уже давно. Лишившись своей экстраординарной способности вступать в контакт с родственниками, она долго сомневалась, написать ли им письмо или же позвонить по телефону, и в конце концов решила не делать ни того ни другого, поскольку считала саму себя преступницей.

Твердо решив отсюда уехать, но уже чувствуя тоску из-за предстоящей разлуки с лошадьми, которые позволили ей открыть в себе способность телепатического общения с животными, Киона и не заметила, как задремала. И тут вдруг у нее началось видение. Она увидела, как на краю ее кровати сидит Делсен. Вид у него был миролюбивый, а голова обмотана бинтами.

«Тебе лучше вернуться домой, Киона, – сказал он. – У нас с тобой никогда бы ничего не получилось. Ты для меня слишком умная, слишком скромная, слишком красивая».

Радуясь тому, что слышит французскую речь после того, как больше недели общалась только на английском, Киона стала улыбаться во сне. Однако Делсен вскоре исчез – его как будто стерли с листа бумаги резинкой, – и вместо него появилась Тала-волчица – молодая, красивая и одетая в тунику из красной кожи, расшитую жемчужинами и бирюзой.

«Дитя мое, неужели ты собираешься позволить умереть от горя своему отцу – отцу, зачавшему тебя внутри круга из белых камней, который я выложила вокруг нас, прежде чем соединиться с ним? Киона, моя любимая дочь, ты, бывшая моим единственным сокровищем на всей земле, ты должна вернуться к своим родичам. Делсен спасен – спасен и телом, и душой. Его спасла ты».

Тала протянула руку, стала делать такие движения, как будто гладит ей, Кионе, лоб, и затем тоже исчезла. Вместо нее появился большой волк, которого Киона уже видела возле озера и который теперь смотрел на нее, спящую, своими янтарными глазами. Этот пристальный взгляд заставил ее сильно вздрогнуть и проснуться. Ее сердце лихорадочно забилось.

«Мама… Делсен…» – прошептала она, уставившись вытаращенными глазами на стену комнаты, в которой находилась.

В ней никого не было, и ничего в ней не изменилось. Киона – ошеломленная и недоумевающая – поднялась с постели.

– Что это означает? – тихо спросила она.

Дрожа от нервного напряжения, она оделась. На часах было восемь вечера. Старый Джек, очень любящий вкусно поужинать и поболтать с прислугой, уже ушел, наверное, на кухню, расположенную в полуподвальном этаже хозяйского дома. Моррис отправился к себе домой. Киона поспешно спустилась по узкой лестнице, прошла через помещение, в котором хранились седла, и подбежала к стойлу коня по имени Brother.

– Мне придется тебя покинуть, Брат, – прошептала она, гладя его шею. – Я снова увижусь с Фебусом, моим конем! Ты знаешь его, я тебе много о нем рассказывала.

В центральном проходе конюшни царил полумрак. Киона сконцентрировалась на том, что передавал ей телепатическим образом конь. Она не услышала, как во дворе раздались чьи-то шаги. И тут вдруг кто-то включил электричество. В конюшне стало светло.

– Но кто… – начала было говорить Киона, поворачивая голову.

Она увидела Эбби, Джека и мистера Джонсона. Тот держал в руке газету, и лицо его покраснело от охватившего его гнева. Они все втроем таращились на нее, причем не без удивления, потому что она сейчас была без своей кепки, которую раньше никогда не снимала, и ее рыжевато-золотистые волосы красиво поблескивали в свете ламп.

– Я требую объяснений! – рявкнул Джонсон. – И я тебя предупреждаю, что не выношу, когда меня обманывают и держат за дурака! Ты не Боб Тэйлор, а Киона Шарден, не так ли? Тебя вот уже ровно десять дней разыскивает полиция.

Эбби беззвучно плакала, а ее щеки порозовели от охватившего ее волнения. Ей казалось, что она совершила ужасный грех, влюбившись, получается, не в парня, а в девушку.

– Это недопустимо – устраивать маскарад, лгать, злоупотреблять доверием людей, которые стараются помочь своему ближнему! – добавил Джонсон, который был ревностным католиком.

– Теперь мне понятно, почему тебе не хотелось ужинать на хозяйской кухне, – пробурчал старый конюх. – Ты старалась спрятаться, как только у тебя появлялась такая возможность. Мы с кухаркой, кстати, заметили, что для мальчика у тебя слишком уж красивое лицо.

– Мне жаль, что так получилось, – сказала Киона. – У меня не было другого выбора. Я спасалась бегством, и Эбби обнаружила меня в той хижине. Поскольку она приняла меня за парня, я решила побыть некоторое время парнем. Я прошу вас всех меня простить. И не переживайте, я отсюда уеду.

– Судя по тому, что написано в этой газете, тебя подозревают в попытке убить своего дружка.

Мистер Джонсон использовал слово boyfriend. Кионе вспомнилась Иветта Лапуант, которая – с накрученными на бигуди волосами – тоже когда-то употребила это слово. Девушка не смогла удержаться от улыбки.

– Тебе что, даже не стыдно? – возмутился Джонсон.

– Я находилась в ситуации необходимой обороны, – ответила Киона. – Кроме того, Делсен не умер.

– Да, это верно, он сейчас в коме. У него серьезная рана на голове.

Кионе захотелось крикнуть, что Делсен совсем недавно явился к ней во сне, что он точно не умрет и что он на нее не сердится. Однако эти люди ее не поняли бы.

– Да, у него есть серьезная рана на голове, но я его не убила, – сказала Киона. – Эбби, прости меня. Пожалуйста, не будь такой грустной.

Мистер Джонсон гневно нахмурил брови. Слезы его дочери раскрыли ему глаза на кое-что еще: Эбби испытывала к мнимому Бобу определенные чувства. Впрочем, это его не сильно встревожило: в таком возрасте, как у нее, она очень быстро оправится от этой своей маленькой несчастной любви.

– А можно мне прочесть эту статью, сэр? – осмелилась спросить Киона. – Пожалуйста…

Она, сделав над собой усилие, улыбнулась ему очаровательной улыбкой. Джонсон уставился на Киону, как будто видел ее впервые в жизни. Затем он, почти как загипнотизированный, протянул ей газету.

Киона увидела на первой странице большую фотографию и сразу же себя узнала: распущенные волосы до плеч, жемчужное ожерелье на шее… Под фотографией большими и жирными черными буквами было напечатано объявление о розыске. Киона, ничуть не пытаясь сконцентрироваться и не закрывая глаз, увидела мысленным взором, как Эрмин и Тошан заходят в кабинет главного редактора и просят его разместить фотографию и объявление о розыске на первой странице. «Они находятся в Торонто, и они делают все возможное и невозможное для того, чтобы меня найти, – подумала она, испытывая огромную радость, поскольку к ней возвратился ее природный дар. – Я исцелилась, исцелилась!»

– Ты ограничиваешься лишь разглядыванием фотографии правонарушительницы и не утруждаешь себя чтением того, что там про тебя написано? – громко возмутился мистер Джонсон. – Я тебя предупреждаю: даже и не думай отсюда удрать. Я вызвал полицию.

– Вы правильно поступили, месье, – сказала Киона по-французски. – Если позволите, я пойду соберу свои вещи.

Она повторила эти слова по-английски, хотя выражение лица Джонсона и подсказало ей, что основной их смысл он понял.

– Джек сделает это не хуже тебя. А я пока тут за тобой присмотрю. Иди, Джек.

Эбби, успокоившись, присела на табурет. Она прочла все, что было написано в газете про Киону, и история этой девушки показалась ей очень даже романтичной: юная парочка, решившая удрать, вспыльчивый индеец Делсен, совершавший нападения на людей и кражи, Киона Шарден – девушка с прекрасным образованием, выросшая в обеспеченной семье и являющаяся сводной сестрой знаменитой певицы Эрмин Дельбо по прозвищу Снежный соловей. «Мама, по-моему, купила одну из ее пластинок, – подумала Эбби. – Я идиотка. Да, настоящая идиотка. Я должна была догадаться, что это девушка. Странное имя – Киона…»

– Моя мама была индианкой из племени монтанье, – тут же сообщила Киона.

– Ты что, читаешь мои мысли так, как читала мысли лошадей? – удивилась Эбби.

– Может, читаю, может, нет. Раз уж вы узнали мое настоящее имя, оно вполне может показаться вам странным. Меня так назвала моя мама.

– Помолчи-ка лучше! – приказал мистер Джонсон. – Слава богу, что старый Джек поехал в город и увидел эту газету. Если бы этого не произошло, сколько еще времени ты водила бы нас за нос и скрывалась от правосудия на моих землях и в моих конюшнях?

– Да я вообще-то собиралась уехать, месье, – ответила Киона. – Я планировала сделать это завтра утром. Я пришла сюда попрощаться с вашими лошадьми. Мне особенно симпатичен Brother – настоящий брат. Сэр, не забывайте о том, что Винтернайту нужно позволять находиться на лугу в течение всего лета. Он не боится ни жары, ни мух, а вот стойла не выносит. У Уоллис будут тяжелые роды. Вызовите ветеринара, как только у нее начнутся схватки.

– Следует ли мне теперь следовать советам Кионы, а? – с усмешкой спросил Джонсон.

– Думаю, следует. У меня ведь тоже есть конь. Его зовут Фебус. И я умею ездить верхом.

– Ты всего лишь мерзкая лгунья! – воскликнула Эбби. – Я тебя ненавижу! Папа, я не хочу ее больше видеть! Я возвращаюсь в дом!

Кионе хотелось ее удержать и утешить, но она ограничилась лишь тем, что проводила Эбби взглядом, когда та выходила из конюшни во двор.

– А когда приедут полицейские? – спросила Киона у Джонсона. – Мне хотелось бы с вами поговорить. В присутствии Эбби я не могла этого сделать.

С лестницы спустился Джек, держа в руках рюкзак Кионы. Он нес его с таким видом, как будто ему было противно это делать. Когда он собирал вещи Кионы там, в ее комнате, он продолжал ворчать и ругать ее.

– Ты можешь пойти поесть, Джек, – сказал ему мистер Джонсон. – Молли, я думаю, оставила твою еду на плите, чтобы она не остыла. А я тут останусь в компании мадемуазель Шарден.

Старый конюх, продолжая сердиться, вышел из конюшни. Оказавшись во дворе, он плюнул на землю и в последний раз посмотрел презрительным взглядом на разоблаченного «Боба». Киона подошла к Брату, и тот нежно потерся о нее своим лбом. Затем Киона рассказала спокойным тоном мистеру Джонсону, как именно развивались на самом деле события – начиная с побега из Валь-Жальбера и заканчивая попыткой Делсена ее изнасиловать, в результате которой ей пришлось обороняться.

Неприязнь, которую испытывал к ней Джонсон, сменилась полным замешательством. Киона не произнесла ни одного слова, которое могло бы его шокировать, однако он живо представлял себе описываемые ею сцены, и ему, отпрыску аристократической английской семьи, показалось, что Киона проявила жуткое бесстыдство.

– Ладно, я больше не хочу этого слышать, – резко сказал он. – Тебе придется повторить все это в полиции. А я предпочитаю остаться в стороне. Если бы я был твоим отцом, то натянул бы повод посильнее.

Кроме разочарования и досады, которые он испытывал и которые не позволяли ему проникнуться состраданием к этой девушке, его также терзал один вопрос, который он не решался задать.

– Я не лгала насчет всего того, что касается ваших лошадей, мистер Джонсон! – заявила Киона, сама удивляясь тому, как легко она читает мысли этого человека. – Вам хотелось это узнать – вот я вам это и говорю. Они и в самом деле мысленно общаются со мной. Я этому удивилась первая, потому что эти лошади были мне незнакомы. Вот Фебус – совсем другое дело. Мы ведь с ним друзья!

– Но как ты узнала, о чем я думаю? – воскликнул Джонсон, чувствуя такой же страх, какой зачастую испытывают в своем большинстве простые смертные, когда сталкиваются с чем-то сверхъестественным – например, с неординарными людьми, наделенными способностями, выходящими за пределы человеческого понимания.

– Я Киона, дочь Талы-волчицы, внучка Алиетты, то есть доброй колдуньи, родившейся во Франции и умершей в Квебеке, и правнучка очень могущественного шамана Наку.

– А еще ты сестра Эрмин Дельбо, удивительной певицы сопрано, да?

– Да, мистер Джонсон. Я увижу ее завтра утром, и она меня обнимет.


Торонто, на следующий день, после обеда

Эрмин и Тошан, сгорая от нетерпения, ждали, когда подъедет нужный им автомобиль. Они стояли посреди тротуара, держась за руки. Шел дождь, но он был очень мелким и теплым, а потому они не обращали на него внимания. Им заранее сообщили, в какое приблизительно время Киону привезут сюда, в этот полицейский участок в городе Торонто. По улице медленно проезжали роскошные легковые авто, а также мотоциклы и грузовики.

– Тошан, это будет так замечательно – снова с ней встретиться! – воскликнула Эрмин. – Какое счастье! Кошмар закончился. Боже мой, мне хочется поскорее увезти ее в Роберваль.

Тошан со встревоженной улыбкой кивнул. Он ждал предстоящей встречи с большой настороженностью, хотя и старался этого не показывать.

– Мин, что-то у тебя слишком уж много энтузиазма. Я чувствую такую же радость и облегчение, как и ты, но мы должны быть готовы к худшему. Киона пережила тяжелое жизненное испытание, и она наверняка изменилась. У нас есть этому подтверждение: она ни разу не вступила в контакт ни с одним из нас. Делсен вполне мог ее уничтожить – и физически, и морально. Я боюсь, что она уже не та прелестная сестренка, которая очаровывала нас до этой печальной истории.

– Знаешь, Тошан, это самая маленькая из моих забот. Я сейчас хочу только одного: прижать ее к себе! – воскликнула Эрмин. – Я думала, что она погибла. Я говорила тебе об этом снова и снова в последние дни. Ты видел, что я плачу и вздыхаю. Я безмолвно молила Бога о том, чтобы он оставил ее в живых. Даже если у нее уже больше нет ее природного дара, я буду любить ее еще больше, и если то, что она пережила, оставило на ней след, я всячески постараюсь ее утешить и помочь ей об этом забыть.

Эрмин, скрестив руки на груди, посмотрела на Тошана тяжелым взглядом, полным упрека. В платке, защищающем волосы от дождя, в свитере с высоким воротником и в штанах, Эрмин казалась со стороны очень молодой и хрупкой. Тошан обнял ее и легко поцеловал в щеку.

– Прости меня! У тебя нервы на пределе, и я боялся, как ты отреагируешь, если увидишь, что Киона сильно изменилась. Я просто хотел тебя защитить. Я чувствовал, что ее исчезновение подействовало на тебя очень и очень сильно.

– Но не сильнее, чем на всех вас!

– Да нет же, намного сильнее, чем на нас, за исключением, пожалуй, твоего отца, который переживал так сильно, что начал вызывать у близких обеспокоенность.

Эрмин, задрожав и почувствовав, что к горлу у нее подступил ком, закрыла глаза. Ей вспомнился тот момент, когда она позвонила утром в Роберваль и сообщила сногсшибательную новость: «Мы нашли Киону. Она жива и здорова. Мы увидим ее сегодня после обеда».

Лора тогда начала всхлипывать. Затем она стала смеяться, чуть позже – снова плакать. Киона жива – это было главным. Все остальное не так уж важно. Выпустят ли Киону немедленно? У Эрмин не было ответа на этот вопрос, и она старалась о нем не думать.

– Дорогая, вон они едут. Я ее вижу, она нам улыбается! – воскликнул Тошан, беря свою жену за плечо.

Эрмин впилась взглядом в красивое лицо Кионы, виднеющееся за стеклом дверцы. Большой белый полицейский автомобиль «плимут» остановился возле тротуара. Из него вышли двое полицейских в форме, которые затем сказали Кионе, чтобы она следовала за ними. Киона даже в своей рабочей одежде и с растрепанными короткими волосами все равно была очень красива. В ее янтарных глазах светилась уверенность в себе. А еще Киона улыбалась. Да, она улыбалась!

«Свет мира! – подумала Эрмин, протянув вперед руки. – Наше солнце, которое светит нам и только нам!»

– Мин! – воскликнула Киона, уже прижимаясь к своей сводной сестре.

Они так и остались стоять, обнявшись и чувствуя себя безмерно счастливыми. Они так сильно обрадовались этой своей встрече, что все окружающие – и даже Тошан – перестали для них существовать, превратившись в нечеткие силуэты, скрытые густым туманом.


Роберваль, вторник, 1 августа 1950 года

Лора, чувствуя сильное волнение, еще раз осмотрела большой стол, установленный в беседке. Он представлял собой множество скрепленных друг с другом досок, положенных на козлы и накрытых белой скатертью. На том столе, который обычно использовали, когда ужинали во дворе, в этот вечер накрыли десерт – графины с компотом и напитками для детей, булочки и различные сладости.

«Превосходно, великолепно!» – сказала сама себе Лора, очарованная украшениями, подготовленными ею при помощи Эстер.

Маленькие букетики роз подчеркивали ровную линию, в которую были выстроены бутылки шампанского и фарфоровые тарелки с нарезанными колбасами и овощными салатами. Ужин пришлось делать «холодным», поскольку точное время приезда Эрмин, Тошана и Кионы известно не было. Однако они должны были приехать именно сегодня вечером: это пообещала Эрмин, когда звонила утром по телефону. После выполнения различных формальностей и общения с полицией, которые задержали их в Торонто на целых три дня, Эрмин, Тошан и Киона отправились в путь. Их ждал Роберваль.

«Наконец-то они возвращаются! Спасибо тебе, Господи, за твою милость к нам!» – прошептала Лора.

Она нарядилась в платье из серой переливчатой тафты, надела на себя свои самые красивые украшения и соорудила на голове тюрбан из черного шелка, с которым еще лучше смотрелись ее платиновые кудри.

Лора обратила к бледному небу свое лицо с искусным макияжем и посмотрела на быстро движущиеся облака. Гроза или обычный дождик – пусть даже и летний – могли все испортить. А ведь вечеринка должна была стать памятной.

– Бабушка, – раздался очень звонкий голос, – я несу цветные бумажные фонарики.

Мари-Нутта вышла из кухни через наружную застекленную дверь. Сразу же вслед за ней появилась и Бадетта, одетая в очаровательный льняной костюм бежевого цвета. Они вдвоем приехали из Квебека, чтобы принять участие в намечающемся торжественном событии. Приехали они на поезде, выпросив на работе кратковременный отпуск, который им, однако, предоставили с определенным условием, но об этом условии сдержанная Бадетта еще не решилась заявить. Ее главный редактор очень хотел напечатать статью о том, как вернулась в отчий дом сестра Снежного соловья, и сопроводить эту статью семейными фотографиями.

Лоранс тоже выбежала во двор. Она ликовала по поводу того, что рядом с ней снова находится ее сестра-близняшка. «Сегодня вечером Киона тоже будет с нами в нашей комнате. Спать нам, похоже, не придется. Мы ведь так много должны друг другу рассказать!» – подумала она, любуясь накрытым столом, за которым не стыдно было бы даже отпраздновать свадьбу.

Жослин гулял по берегу озера в компании с Мадлен и детьми. Они прохаживались там, откуда можно было видеть сад. Жослин, еще совсем недавно целыми днями лежавший в постели и самоизолировавшийся от остальных обитателей дома, не находил себе места с того незабываемого четверга, который стал для него знаменательным днем – днем, когда Эрмин позвонила из Торонто по телефону и сообщила, что полиция нашла Киону и что ее скоро передадут родственникам. К Жослину после этого вернулся аппетит, и он снова стал дышать спокойно и наслаждаться видами сада, пляжа, неба…

– Дедушку прямо-таки не узнать, – сказала Лоранс, показывая кивком на силуэты тех, кто гулял по берегу озера. – А раньше на него просто больно было смотреть! Не так ли, бабушка?

– Господи, я уже даже думала, что он зачахнет! – призналась Лора, тяжело вздохнув. – Как я на него ни ворчала, он упорно не заботился о себе самом. Однако сегодня утром он приводил себя в порядок так, как никогда раньше: принял ванну, тщательно побрился, надел воскресный коcтюм и даже свой позолоченный зажим для галстука.

– Как же вам всем пришлось помучиться! – посочувствовала Бадетта. – Нет ничего хуже, чем маяться в ожидании новостей. А особенно если исчезла именно Киона! Я все время думала о вас и много молилась.

– Да уж! Мы даже ходили молиться в квебекский собор, – присоединилась к разговору Мари-Нутта. – Я там поставила три свечки.

– И Господь услышал наши молитвы, – сказала Лора серьезным тоном. – Я в последние несколько дней очень часто ходила в церковь. Я пообещала Деве Марии, что отныне стану для Кионы настоящей матерью и не буду больше ни критиковать ее, ни ссориться с ней.

Бадетта с задумчивым видом села на плетеный из ивовых прутьев стул, на который – для большего удобства – была положена розовая подушечка.

– Нам повезло и в том, что ее признали ни в чем не виновной, – сказала Бадетта.

– Так она и в самом деле ни в чем не виновна, – возразила Лоранс. – Везение тут ни при чем. С какой стати полиция ее арестовала? Делсен искупил свою вину тем, что сказал правду.

– Его тем не менее посадят в тюрьму, – покачала головой Мари-Нутта. – Жаль, что у такого красивого мальчика такая мерзкая натура и что он изувер, подонок и извращенец.

– Следи за своей речью, малышка! – с негодованием воскликнула ее бабушка. – Такие слова – и из твоих уст! Имей в виду, что мне это очень не нравится.

– Мы с Лоранс уже больше не маленькие девочки! – сердито пробурчала Мари-Нутта.

В своих белых штанах и зеленой рубашке и с каштановыми волосами, собранными в хвост на затылке, она в этот вечер явно уступала в элегантности всем остальным.

– Я тебя поняла, мисс журналистка! – усмехнулась Лора. – Ты бы лучше поднялась в свою комнату и оделась приличнее. Если ты не привезла с собой платьев, то надень какое-нибудь из платьев своей сестры.

– Я останусь в том, во что одета сейчас. Кионе наплевать на то, как я выгляжу.

Бадетта, позабавленная строптивым характером своей подопечной, слегка улыбнулась. Пожив две недели с Мари-Нуттой в одной квартире, она перестала ее осуждать, поскольку пришла к выводу, что девушка унаследовала темперамент Лоры Шарден.

К ним подошла своими неслышными шагами Мирей. Она пыталась передвигаться почти бегом, однако получалось это у нее довольно смешно, потому что она сильно наклонялась вперед.

– Мадам, мне приготовить взбитые сливки «Шантийи» для клубники?

– Нет, еще рано, Мирей! Этим займется Эстер, я тебе говорила уже несколько раз. Такая работа слишком уж утомительная, и тебе не следует ею заниматься.

– Иисусе милосердный, я прочла рецепт и считаю, что вполне могу справиться. Будет жаль, если такую дорогую клубнику мы съедим без этих знаменитых сливок.

– Да будут у нас сливки «Шантийи», не переживай! Я тебе говорю, что Эстер сделает их, как только вернется из санатория, а вернется она минут через двадцать. Я пригласила к нам Овида, и он заедет за ней по дороге.

Лоранс недовольно поморщилась. Она не ездила в Пуэнт-Блё ни в этот день, ни накануне, потому что хотела побольше пообщаться со своей сестрой-близняшкой. В результате этого Констан присутствовал на занятиях Овида только в пятницу, и этот день оставил у Лоранс весьма неприятные воспоминания. Ее младший брат отнимал все внимание Овида, разбил стакан и даже заставил учителя выполнить два или три его каприза. Поездка в автомобиле с Овидом тоже оказалась для Лоранс уже не такой интересной: ее испортил этот шалопай в коротких штанишках.

«Овид поцеловал бы меня еще раз, если бы мы были с ним в машине только вдвоем», – утешала себя Лоранс, сосредотачиваясь на своей работе, которая состояла в том, чтобы расставить свечи в цветных бумажных фонариках.

– А что делает Шарлотта? – спросила Мари-Нутта. – Ты же ее тоже пригласила, бабушка?

– Да, моя дорогая, но она придет без своего мужа и детей. В роли ее кавалера выступит Онезим. Он оставит Иветту и своих сыновей в Валь-Жальбере. Мне хотелось бы увидеть Жозефа и Андреа, но они поехали в Дебьен, к родителям Андреа.

Произнеся эти слова, Лора вдруг замолчала и насторожилась: она услышала, что подъезжает какой-то автомобиль.

– Боже мой, это, наверное, они! – пробормотала она.

– Нет, не они, – возразила Лоранс. – Я узнала звук мотора автомобиля Овида.

– Месье Лафлера, моя дорогая! Я, несомненно, старомодна, но мне кажется очень странным то, что сорокалетнего мужчину ты называешь не по фамилии, а по имени. Бадетта, вы со мной согласны?

– Конечно, моя дорогая Лора. Девушке в возрасте шестнадцати лет следует соблюдать некоторые условности.

Лоранс, бросив на журналистку мрачный взгляд, сказала в ответ:

– Я помогаю Овиду уже дней десять. Помогаю его ученикам заниматься. Он называет меня «Лоранс», я называю его «Овид». В этом нет ничего плохого.

Мари-Нутта подошла к своей сестре-близняшке и увлекла ее за собой к калитке сада.

– Пойдем к дедушке и Мадлен. С твоей стороны очень глупо рассказывать всем о том, что у вас с Овидом якобы близкие отношения, – прошептала она ей на ухо.

– Почему ты говоришь «якобы»? – возмутилась Лоранс. – Он поцеловал меня в губы и погладил мои волосы. Мы скоро станем женихом и невестой, а значит…

– А значит, тебе следовало бы вести себя осмотрительно. Родителям не понравилась бы даже мысль о том, что ты оказалась в объятиях этого коварного соблазнителя.

Лоранс, разозлившись, прошипела в ответ:

– Никакой он не коварный соблазнитель!

– Да нет, я наблюдала за ним вчера вечером, когда он приехал узнать, нет ли каких новостей про Киону. Он начал заигрывать с мадемуазель Эстер.

– Ты врешь! Ты приехала сюда черт знает откуда ради того, чтобы врать мне прямо в глаза? Зря стараешься.

– Лоранс, я тебя люблю, ты ведь моя сестра. Пожалуйста, спустись с небес на землю! А ну-ка, пойдем обратно. Ты сможешь увидеть месье Лафлера в действии. Они все еще в автомобиле – Эстер и он.

Девушки, к этому моменту дошедшие уже почти до берега озера, повернули назад. Сердце в груди у Лоранс бешено заколотилось. Ей ужасно захотелось плакать. Мари-Нутта заставила ее спрятаться в зарослях молодых ив. Они обе увидели, как Овид открывает дверцу своего автомобиля и любезно протягивает руку сидящей в нем Эстер, чтобы помочь ей выйти. Затем Овид и Эстер направились, держась рядом, к калитке. Разговаривали они очень тихо, и девушки не смогли расслышать их слов. Вскоре эта парочка исчезла из их поля зрения.

– Я не увидела ничего экстраординарного, – процедила сквозь зубы Лоранс. – Овид вообще очень галантный и внимательный мужчина. Не станешь же ты его и в этом упрекать?

Ее сестра, смутившись, ничего не ответила. Со стороны бульвара Сен-Жозеф донесся громкий треск мотора, свидетельствующий, по-видимому, о том, что приближается на своем старом грузовичке Онезим Лапуант.

– А вот и Шарлотта! – воскликнула Мари-Нутта. – Я ее еще не видела. Пойдем быстрей.

Девушки устремились, посмеиваясь, на тротуар. Шарлотта, заметив их со своего сиденья в кабине грузовика, помахала им рукой через оконце с опущенным стеклом.

– Привет, мои красотки! – крикнула она им. Ее брат разразился звучным ругательством, потому что она попыталась громко посигналить. – Они едут сюда! Мы пересеклись с ними на углу улицы Сен-Альфонс. Мимин, Киона и Тошан едут сюда!

Лоре показалось, что она слышит громкие возгласы и шум еще одного мотора. Вдруг побледнев и слегка задрожав, она положила ладонь себе на грудь.

– Бадетта, мои ноги меня не держат. Вы могли бы пойти и позвать моего мужа? – попросила она. – Нужно, чтобы он пришел сюда: думаю, Киона уже вот-вот приедет.

– Уже иду, Лора!

Журналистка прикрыла свои волосы платком, чтобы их не растрепало ветром, и пошла быстрым шагом в сторону озера. На пороге кухни появилась Мирей.

– Иисусе милосердный, мадам, вы так сильно побледнели, что аж страшно!

– Я знаю, Мирей, я знаю. Я возьму себя в руки, не переживай.

Своенравная фламандка закрыла на несколько секунд глаза. Сегодня утром, когда Эрмин позвонила, чтобы поставить ее в известность о приблизительном времени своего возвращения в Роберваль, она сообщила ей, Лоре, кое-что еще. Это кое-что и вызывало у нее страх.

«Нужно предупредить всех, мама, что Киона уже не такая, какой была раньше, – сказала Эрмин. – Она изменилась. И самое главное, пусть никто даже не подает виду, что заметил это».

Едва Эрмин произнесла эти слова, как связь оборвалась. Но она, Лора, никого ни о чем не предупредила. Ей хотелось устроить замечательный праздник в честь своей падчерицы, а не сходку встревоженных людей вокруг ангела, который возомнил себя падшим.

«Господи, я поступила неправильно! Мне нужно было послушаться Эрмин, нужно было их предупредить… По крайней мере, Жосса. Моего беднягу Жосса. Что же теперь будет?»

Киона застала ее стоящей с закрытыми глазами, заломленными руками, побледневшей. Она сразу же прикоснулась к ее плечу и прошептала:

– Все будет хорошо, дорогая Лора. Ничего не бойся. Я вернулась.

Глава 8

Праздничный вечер

Роберваль, вторник, 1 августа 1950 года, тот же вечер

Киона сказала: «Я вернулась». Лора открыла глаза и посмотрела на эту девушку. Она показалась ей еще более худенькой, чем раньше, поскольку ее шею и щеки уже не скрывали длинные волосы. Волосы у нее теперь были короткими и, поскольку они слегка вились, напоминали что-то вроде короны из темного золота – идеальное обрамление для ее необычайно красивого лица. Одетая в очень модное платье из зеленого муслина, нижний край которого доходил ей до середины икры, она выглядела прямо-таки ослепительно.

– Боже мой, Киона! Наконец-то ты опять здесь! – воскликнула Лора. – Но ты что, прочла мои мысли?

– Неужели это так удивительно? В этом же нет ничего нового. Мой дар всего лишь ослабел, но не исчез.

Лора, кивнув, раскрыла свои объятия. Ей захотелось прижать к себе это юное и гибкое тело и прикоснуться щекой к щеке девушки. Однако раздавшийся хриплый возглас заставил ее отпрянуть. Словно эхо этого возгласа, послышался негромкий лай.

– Моя малышка, моя доченька, Киона! – воскликнул Жослин, устремляясь к Кионе и едва не наступая при этом на бегущего впереди него фокстерьера.

Этот несчастный отец перепрыгнул бы через преграждающий ему дорогу забор, если бы только был физически способен это сделать, но ему пришлось пройти вдоль ограды и зайти через калитку. Он шел, чувствуя сильное волнение и пошатываясь. Киона побежала навстречу и бросилась ему на шею, даже не замечая, что фокстерьер, тоже радуясь встрече с ней, встал на задние лапы и, опираясь передними лапами на ее ноги и прыгая, царапает когтями ее икры.

– Папа, папа! Прости меня, папочка!

– Я прощаю тебя сто раз и тысячу раз, потому что ты снова здесь! – сказал Жослин, плача. – Мой ангел, мой прекрасный ангел! Фокси, да не прыгай ты так! Оставь нас в покое! Киона, малышка, ну наконец-то…

Он обнимал ее так крепко, что она едва могла дышать, и гладил ее волосы дрожащими пальцами. Киона прижималась к своему отцу и не могла от него оторваться. Она ведь заставила его так много страдать! Именно это больше всего вызывало у нее угрызения совести, именно от этого у нее наворачивались слезы на глаза.

– Ну ладно, пойдем! – пробормотал Жослин наконец. – Смотри, все тебя ждут, все хотят тебя обнять.

Киона направилась к тем, кто ее ждал, – группе людей, тесно столпившихся в саду неподалеку от большого стола. Она увидела Бадетту, Мари-Нутту, Лоранс, всхлипывающую Мирей, держащихся за руки Лору и Шарлотту, Овида Лафлера и какую-то незнакомую ей красивую темноволосую женщину. Когда Киона ехала в Роберваль вместе с Эрмин и Тошаном, они оба – каждый по-своему – рассказали ей об Эстер Штернберг.

– Вообще-то я видела ее только накануне того дня, в который мы поехали тебя искать, – сообщила Кионе ее сводная сестра. – Я невольно почувствовала к ней симпатию, хотя меня и терзала ревность.

– Это очень хорошая, умная и культурная девушка. Ты и сама заметишь это, когда с ней познакомишься, – сказал Тошан.

– Мама предоставила ей комнату в своем доме, – добавила Эрмин. – Я узнала об этом вчера, когда звонила в Роберваль.

Киона слушала их, удивляясь тому, с какой легкостью она может проникать в мысли беседующих с ней людей. Если она и утратила свой дар билокации и если у нее уже не было больше видений, то ее способность к телепатии возросла до пугающего уровня. Она едва ли не со страхом призналась в этом Эрмин, когда они остановились на ночь в каком-то отеле.

– Я ничего не могу с этим поделать, Мин! Лично мне совсем не хочется узнавать мысли других людей. Такое иногда случалось со мной и раньше, но лишь от случая к случаю, когда я оставалась с кем-нибудь наедине. Я пытаюсь замкнуться в себе, подумать о чем-нибудь другом, но это ни капельки не помогает. Я уже рассказывала тебе, как неожиданно для себя обнаружила, что могу мысленно общаться с лошадьми мистера Джонсона. Как только мне явился Делсен – явился, по всей видимости, потому, что уже выходил из комы, – я почувствовала, что исцелилась. Однако затем я осознала, что запросто могу читать мысли других людей – тех людей, которые находятся рядом со мной. Знаешь, когда полицейские повезли меня в Торонто, я была в курсе всего того, что приходило им в голову. Абсолютно всего. И я не хочу, чтобы такое продолжалось со мной. Как это можно выносить? У меня складывается впечатление, что это какая-то небесная кара для меня!

Эрмин попыталась ее утешить, сказав, что это явление, возможно, временное и что оно вызвано шоком, который она, Киона, пережила.

– Меня нужно везти не в Роберваль, а в какой-нибудь монастырь, – заявила Киона.

– Об этом не может быть и речи! – резко возразила ее сводная сестра. – Мы скоро поедем в Большой рай, на берег нашей любимой реки Перибонки. Там ты придешь в себя. Мы будем жить там всей семьей.

Теперь же, когда на Киону были обращены радостные взгляды одновременно многих людей, ей показалось, что на нее нахлынули мириады путающихся друг с другом мыслей, которые вызвали у нее головокружение и от которых она едва не сошла с ума. Она схватилась за Жослина – так, как будто он мог стать для нее щитом.

– Добрый вечер. Я очень рада снова видеть вас, – негромко сказала она.

– Целоваться, целоваться! – воскликнула Мари-Нутта.

Киона стала целоваться с присутствующими и начала с самого пожилого человека среди них – Мирей. Та задрожала от волнения, а по щекам у нее потекли слезы.

– Иисусе милосердный, ну наконец-то ты опять здесь! Ты очень расстроила меня тем, что удрала и оставила меня одну! – запричитала Мирей.

– Прости меня, Мирей. Мне очень жаль, что так получилось.

Киона без труда прочла мысли этой женщины: «Надеюсь, что тот мерзкий тип ее не обрюхатил. Я бы не удивилась, если бы она родила нам через несколько месяцев ребеночка. Ох, как жаль, что у нее теперь такие короткие волосы!»

– Они еще отрастут! – прошептала Киона на ухо Мирей, коварно улыбаясь.

Как ей сказал Тошан, этот дар позабавит ее не раз и не два и даст возможность узнать, что в действительности представляет собой тот или иной человек. Тошан, кстати, почти не удивился тому, что у нее появились подобные способности: он заявил, что многие шаманы в индейских племенах могли читать чужие мысли. Кроме того, хотя Киона всей душой желала утратить эту свою странную способность – или, по крайней мере, уменьшить ее до приемлемых пределов, – ей все же нравилось использовать свой дар в благих целях. По выражению лица своего собеседника она могла понять, правильно ли она прочла его мысли или нет.

– Ну что же, посмотрим! – покачала головой Мирей.

Продолжая целоваться с родственниками, Киона собрала большой букет различных мыслей. Мари-Нутта, например, хотя и была рада встрече с ней, Кионой, но думала больше о том, удастся ли ей запечатлеть эту вечеринку на фотопленку и будет ли работать у ее фотоаппарата вспышка. Бадетта, наблюдая за этой трогательной встречей, жалела, что не завела своих детей и всецело посвятила себя работе. Лоранс думала в основном про Овида, снова и снова вспоминая о поцелуе, которым они обменялись на региональной автотрассе, ведущей из Валь-Жальбера в Роберваль. Онезим радовался тому, что отведает колбас, лежащих на тарелках на столе, и выпьет шампанского.

Что касается Шарлотты, которая обняла Киону с какой-то странной страстью, то ее мучили мысли о беременности. «Киона скажет мне правду, – думала Шарлотта. – Мне придется ей все объяснить».

Киона высвободилась из объятий сильной похудевшей Шарлотты и с успокаивающим видом улыбнулась.

– Ну конечно, я скажу тебе правду, – еле слышно прошептала она.

Овид всего лишь протянул ей руку, и Киона почувствовала было облегчение, но тут же – к своему разочарованию – осознала, что и мысли этого учителя ей тоже доступны. Он думал об Эстер Штернберг, собираясь пригласить ее на ужин на берегу озера завтрашним вечером. «Бедная Лоранс!» – подумала Киона, подходя уже к гостье Лоры – сестре Симоны.

– Рада с вами познакомиться, мадемуазель, – сказала Эстер своим бархатистым голосом с легким парижским акцентом.

Произнеся эти слова, она, по примеру Овида, хотела пожать Кионе руку: она ведь не входила в число родственников девушки, а потому сочла, что ей не следует рассчитывать на знаменитый квебекский поцелуй.

– Мне хотелось бы вас поцеловать и обнять, – вдруг сказала Киона. – Если вы не против.

– Ну конечно же, я не против! – пробормотала, растерявшись, Эстер.

Киона прикоснулась губами сначала к правой, а затем и к левой щеке Эстер, обняла ее одновременно и бережно, и нежно. Это стало для бывшей узницы лагерей смерти своего рода вторым рождением и проявлением сострадания и любви, которое стерло следы пережитого ею кошмара. Киона, со своей стороны, почувствовав величайшее потрясение, стала молча дрожать и плакать, не выпуская из своих объятий Эстер, которая тут же пустила слезу.

Лора, начав переживать, подошла к своему мужу.

– Боже мой, что происходит? – спросила она вполголоса. – Жосс, я должна была тебя предупредить, что Эрмин сказала мне, будто бы Киона уже не такая, какой была прежде…

– Может, и не такая, но она здесь, с нами, – ответил Жослин.

У Тошана хватило присутствия духа для того, чтобы попытаться отвлечь внимание присутствующих на что-нибудь другое: он громко заявил, что уже умирает от голода и жажды.

– Давайте воздадим должное угощению и отпразднуем, как полагается, – предложил Тошан, хлопая в ладоши. – Мин, пойдем, моя дорогая. Эстер, пойдемте к столу, это вас успокоит.

Психологическое напряжение, вдруг возникшее в этом сообществе, тут же спало. Эрмин пошла за своим мужем. Она последние несколько дней жила, разрываясь между надеждами и сомнениями, и ей все никак не удавалось ни расслабиться, ни спокойно заснуть. Ей хотелось только одного – поехать в свой настоящий дом, то есть в Большой рай, и пожить там подольше.

Киона выпустила из своих объятий Эстер, прошептав ей какие-то извинения, и снова подошла к Жослину, словно бы желая найти у него защиту.

– Все хорошо, моя маленькая, – нежно прошептал Жослин. – Лора, пусть открывают шампанское, и поскорее. Хочется выпить за мою дочь. За моих дочерей.

Бадетта, усевшись в беседке, наблюдала со стороны за этой сценой и старалась ничего не упустить и все запомнить. Она уже набрасывала в уме свою статью, подбирая лаконичные, но звучные фразы. Эта журналистка много лет занималась тем, что составляла информационные сообщения в разделах новостей, записывая при этом свои впечатления и мысли в обычных школьных тетрадках. В своих заметках она называла эту замечательную группу родственников «кланом Дельбо – Шарденов».

– Рассаживайтесь! – крикнула Лора.

Вечеринка началась. Онезим пристроил свое громадное тело на скамейку и, схватив Шарлотту за запястье, притянул поближе к себе.

– Садись рядом со своим старшим братом, Лолотта. Черт побери, я чувствую себя здесь неловко! Мне следовало бы надеть галстук.

– Не нужен тебе никакой галстук, дуралей, ты и так нормально выглядишь, – возразила Шарлотта.

Овид и Тошан открыли каждый по бутылке шампанского. Киона, решившись наконец отойти в сторону от своего отца, взяла на руки маленькую Катери.

– Милашка моя, О´на вернулась, О´на будет возиться с тобой, как и раньше, – прошептала она ей. – Я прочту тебе завтра сказку на ночь, чтобы тебе легче было уснуть. Сегодня вечером я пока еще занята.

Катери положила свою темноволосую голову на плечо Кионе, посасывая при этом пальчик. Констан же тем временем бросал лукавые взгляды на Бадетту.

– Эй, маленький принц! – сказала ему журналистка. – Ты, наверное, хочешь мне что-то сказать? Может, я забыла причесаться или напудрить свой носик?

Мальчуган расхохотался: слово «пудра» ассоциировалось у него с тальком, которым Мадлен присыпала ему попочку и ступни после купания.

– Знаешь, а ты похож на Маленького Принца из замечательной книги, которую написал для детей и взрослых Антуан де Сент-Экзюпери – некий месье, который летал на самолете, как летал твой папа, чтобы добраться отсюда до Франции. Думаю, ты тоже летал на самолете вместе со своими родителями и Мадлен.

– Да, и мне было совсем не страшно, – с гордостью заявил Констан.

– Лично я предпочитаю пароход…

– Мама тоже.

Киона слушала их разговор. Тут к ней подошла Мадлен и забрала у нее из рук Катери, поскольку эту малышку уже было пора укладывать спать.

– Спокойной ночи, моя красавица Катери, – сказала маленькой девочке Киона, целуя ее в лобик.

После этого она подошла к Бадетте и Констану.

– Я слышала то, что вы говорили, Бадетта, и вы правы в том, что Констан мог бы стать олицетворением Маленького Принца, однако при условии, что он станет послушным и откажется от своей любимой затеи – быстренько засунуть вам под кофту земляного червяка, которого он прячет за своей спиной.

Бадетта, испугавшись, поспешно прикрыла вырез своей кофты рукой. Разоблаченный Констан со смехом бросился наутек.

– Спасибо, Киона. Вы меня спасли. Если бы этому озорнику удалась задуманная им проделка, я стала бы громко кричать и перепугала бы всех вокруг.

– Это пустяки, – усмехнулась Киона, садясь на кованую скамью со спинкой и подлокотниками, которую недавно купила Лора. – Можно с вами поговорить, Бадетта? Это не займет много времени.

– Ну конечно, можно! – закивала журналистка, удивленная, впрочем, тем, что Киона то и дело поглядывает куда-то ей за спину – как будто ее внимание привлекла какая-то штуковина, зависшая в воздухе.

– По правде говоря, я никогда не пыталась познакомиться с вами поближе. Однако вы дружите с моими отцом и мачехой и Эрмин вот уже много лет. Безусловно, когда вы приезжали в Валь-Жальбер, я была всего лишь девчонкой, только то и делавшей, что игравшей с Лоранс и Мари-Нуттой. Вы были там на Рождество, в которое Лора воссоздала в одном из складов целлюлозного завода библейскую сцену рождения Христа?

– Да, конечно, я была там. Какие приятные воспоминания! Вы были настоящим ангелочком – вся белая, с крылышками из настоящих перьев. Прямо-таки архангел Гавриил.

– Это имя перекликается с именем одного человека, которого вы очень любили и которого вспоминаете с нежностью до сих пор, – вашей тети Габриэль.

Бадетта вздрогнула от вдруг нахлынувших на нее эмоций и посмотрела на Киону ошеломленным взглядом.

– Как вы об этом узнали? – прошептала она.

– Точно так же, как я узнала о земляном червяке, которого Констан надеялся засунуть за вырез вашей кофты. Я немного погодя поговорю со своими родственниками и нашими друзьями и расскажу им о том, что со мной произошло. Однако мне очень хочется сначала поговорить лично с вами. Я до сего момента была не очень-то внимательна по отношению к вам – человеку, который много страдал в прошлом. Бадетта, не делайте такое изумленное лицо. Я просто читаю ваши мысли. Только что, когда вы упомянули об архангеле Гаврииле, я знала, что вы думаете о своей тете – милой и восхитительной женщине. Если бы не она, вас сейчас на этом вечере не было бы, не так ли?

Журналистка удивленно таращилась на Киону. К ее золотисто-зеленым глазам подступили слезы.

– Да, я с любовью вспоминаю о ней, – тяжело вздохнула она, чувствуя, как к горлу подступает ком. – Мне иногда даже кажется, что она по-прежнему рядом со мной.

– Отчасти это так.

– Господи, что вы хотите этим сказать?

– Бадетта, те люди, которых мы утратили, которых не можем забыть и которые нас любили, – все они находятся рядом с нами и смотрят на нас. Вашу тетю Габриэль, которую коротко называли Габи, я сейчас вижу такой, какой она была в возрасте тридцати с лишним лет. Возраст Иисуса Христа, когда он принял смерть. Она была очень красивой изящной женщиной со светлыми глазами и ангельским лицом!

В этот момент Киону вдруг стала звать Мари-Нутта, но ее заставила замолчать Эрмин.

– Оставь их в покое! Киона больше не поступает безрассудно. Если она решила поговорить с Бадеттой, то на это, значит, имеется серьезная причина. Лучше принеси-ка им по бокалу шампанского.

– Хорошо, мама!

Бадетта взяла предложенный ей бокал, а вот Киона решительно отказалась пить шампанское.

– Я предпочла бы стакан воды, Нутта, – сказала она, улыбаясь. – Я сама себе его налью чуть позже.

Эта коротенькая передышка дала журналистке возможность прийти в себя. Как только они с Кионой снова остались вдвоем, она прошептала:

– Вы и в самом деле сейчас видите мою тетю Габи?

– Да. Она даже улыбнулась мне, когда я подошла к вам. Я этому и сама рада, потому что уже очень давно не видела никого из потустороннего мира.

– Боже мой, от ваших слов у меня голова идет кругом!

Бадетта инстинктивно обернулась и впилась взглядом в темноту сада за своей спиной, хотя прекрасно знала, что ничего там не увидит. Вздрагивая всем телом, она взяла свою сумочку и открыла ее.

– Подождите, у меня есть при себе фотография моей тети. Я вам ее покажу. Она на ней сфотографирована еще молоденькой девушкой вместе с Луизой, своей сестрой-близняшкой, а также их матерью и братом. Вот, смотрите!

Киона долго смотрела на пожелтевшую фотографию, прежде чем отдать ее обратно журналистке. Та тут же спросила:

– Так вы видели именно ее?

– Да. Она ваш ангел-хранитель с самого вашего рождения. Мне даже не пришлось закрывать глаза для того, чтобы увидеть картины вашего детства. У вас была серьезная болезнь. Я вижу, что вы лежите в больнице и ваша тетя борется за то, чтобы вас спасти. Она уносит вас к себе закутанной в одеяло, поскольку не верит врачам, которые сказали, что вы обречены. Бадетта, вам нужно как-то почтить ее память. Вы ведь хорошо владеете пером. Напишите о ней статью или роман. Вы могли бы также упомянуть о своей большой любви, которая была у вас в возрасте двадцати лет. Любви, которую вы до сих пор оплакиваете и которая помешала вам полюбить кого-то еще…

На этот раз Бадетта начала рыдать едва ли не навзрыд. Несмотря на свой пятидесятилетний возраст, она стала очень похожа на маленькую девочку, которая потерялась и, испугавшись, расплакалась.

– Вообще-то у меня было много любовных увлечений, – призналась она тихим голосом, – но я так и не смогла ни выйти замуж, ни создать семью. Я всецело посвятила себя работе. Только что, находясь здесь, среди вас, я сожалела о том, что одинока, что у меня нет спутника жизни и детей. А у Эрмин все сложилось по-другому: она сумела совместить карьеру с личной жизнью.

– Но не без ударов судьбы, неприятностей и жертв, – сказала Киона.

– Знаете, а я вот задаюсь одним вопросом… Те дорогие нам люди, которые уже ушли из жизни и которых вы благодаря своему удивительному дару можете видеть, – они всегда рядом с нами?

– Нет, они время от времени приходят и уходят, поскольку им надлежит заботиться не только о нас, но и о других душах. Ваша тетя Габи находится посреди божественного света. Она время от времени навещает вас, когда вам грустно, или когда вы напуганы, или когда вас одолевает меланхолия – как, например, сегодня вечером. (Янтарные глаза Кионы, произносившей эти слова, поблескивали каким-то странным блеском.) Я могу привести вам яркий пример. Как вам известно, восемь с половиной лет назад ушла из жизни моя мама. Я полагала, что она отказывается являться мне, чтобы меня утешить и защитить. Иногда я приходила от этого в отчаяние. Я даже вслух упрекала ее за молчание. Будучи ребенком, я погрузилась в свой особенный мирок, масштабов которого не знала. Мертвые являлись мне и передавали какие-то сообщения, но меня это ничуть не тревожило. Мне явилось очень много усопших, а вот моя мама, Тала-волчица, – ни единого раза. И вот наконец она захотела явиться мне в моем сне. Это произошло как раз перед рождением Томаса, сына Шарлотты. Она предупредила меня об опасности, нависшей над этой молодой матерью: она могла умереть во время родов. А совсем недавно я осознала, что моя мама никогда не оставляла меня на произвол судьбы. Как раз в тот момент, когда я уже вот-вот собиралась броситься в опасную западню, передо мной появился великолепный серый волк. Моя мама спасла меня, а я спасла того парня, пусть даже и рискуя при этом его убить… Простите меня, все это, конечно же, очень сложно!

– Но при этом трогательно и удивительно! – воскликнула Бадетта так громко, что Тошан и Эрмин обернулись.

Киона звонко рассмеялась, а затем, наклонившись к Бадетте, тихонько сказала:

– Если мой отец и моя сводная сестра не станут возражать, то я, со своей стороны, тоже разрешаю вам написать задуманную вами статью и сопроводить ее фотографиями. Я имею в виду ту статью, которую вам заказали, когда давали разрешение приехать сюда, в Роберваль. Вы размышляете над этой статьей со вчерашнего вечера.

– Ну вы даете! – изумилась журналистка. – Это правда, мой главный редактор очень хочет напечатать большую статью о вас, поскольку вы сестра знаменитой Эрмин. Однако я постараюсь быть благоразумной, моя дорогая Киона. Если я разболтаю в статье о вашем удивительном даре, у вас больше не будет ни одного спокойного дня. К вам станут приезжать отовсюду – со всего Квебека, из Европы… Люди – и прежде всего те, кто оказался в беде, – легко верят во все сенсационное, а особенно паранормальное. Они тянутся к ясновидящим, и те – как настоящие ясновидящие, так и обманщики – зачастую пользуются этим в своих интересах.

– Я это знаю, Бадетта. А теперь давайте-ка лучше вернемся к столу. Вы проголодались.

– Да, верно. Это вы тоже прочли в моих мыслях?

– Нет, я просто предположила – не более того, – ответила, весело улыбнувшись, Киона.

Никто не смог бы догадаться, что она, пытаясь казаться веселой, всего лишь притворяется. Хотя она никоим образом не упрекала свою мачеху за то, что та организовала вечеринку в ее честь, но вообще-то в глубине души считала себя недостойной подобного мероприятия. «Я не заслуживаю того, чтобы меня так ценили! Не нужно было праздновать мое возвращение, – думала она, подходя к столу, уставленному яствами. – Правда, как мне рассказывала Мин, они уже даже полагали, что утратили меня навсегда, что я, возможно, погибла и что меня закопали где-нибудь в лесу, но страдали-то они по моей вине, из-за моей глупости».

Она взяла с тарелки и съела – без малейшего аппетита – редиску и кружочек огурца. Сидя между Овидом и Жослином, Эстер наблюдала за ней, все еще испытывая волнение и восхищение. «Она красива, как ангел, – подумала молодая еврейка. – Она обладает превеликим множеством достоинств, а также душой и сердцем из чистого золота».

Почувствовав волнение Эстер, Овид решил тихонечко ее расспросить.

– Вы, похоже, растерялись, когда Киона повела себя так странно, да?

– Нет, это было какое-то уникальное чувство, – прошептала Эстер, – и я даже забыла, что все взгляды обращены на меня. Эта девушка за каких-то пару минут дала мне очень и очень многое. Однако мне не хочется об этом говорить. Во всяком случае, не сегодня вечером!

– Извините меня, – сказал учитель, чувствуя разочарование из-за того, что так ничего и не узнал.

Лора, стремясь поддерживать непринужденную обстановку, прилагала всяческие усилия к тому, чтобы разговор велся на самые безобидные и банальные темы. Отдавая должное угощению, все обсуждали июньские грозы, письма Луи, жаловавшегося на свое житье-бытье в летнем лагере, и последние шалости Констана. Онезим грубоватым голосом рассказывал о похождениях своего сына Ламбера, называя его «чертовым балбесом».

Наконец Мари-Нутта положила конец этой безобидной болтовне, посмотрев на Киону с заинтригованным видом и спросив ее:

– Мама сказала мне, что ты десять дней выдавала себя за парня. Лично я сразу же догадалась бы, что ты девушка. Те люди, наверное, либо подслеповатые, либо идиоты, да?

– Мари-Нутта, ну что за бестактность! – возмутилась Эрмин. – Я же просила тебя про это никому не говорить!

– Ничего страшного, Мин, – пожала плечами Киона. – Я и сама собиралась поговорить об этом. Да, Нутта, я носила мужскую одежду и кепку. Ее я никогда не снимала. Я старалась говорить грубоватым голосом и подражала манере поведения Мукки и Луи. Я смогла бы ввести в заблуждение и тебя, если бы ты не была со мной знакома и никогда меня раньше не видела. Меня даже на строительной площадке частенько принимали за парня. Я ведь купила себе спецовку на пару размеров больше, чем нужно, а еще мужскую рубашку. Свои волосы я скрывала под кепкой.

– Иисусе милосердный, но зачем же тогда ты их обрезала? – удивилась Мирей.

– Это чтобы саму себя наказать, чтобы чем-то пожертвовать, – призналась Киона. – Думаю, пришло время рассказать вам всем о моих невеселых приключениях. Мне не хотелось портить эту вечеринку такого рода рассказами, но, я думаю, это необходимо.

Ее лицо приняло самоуверенное выражение, благодаря которому она выглядела намного взрослее и становилась похожей на неземное существо, явившееся на землю, к людям, чтобы заставить их поверить в то, во что они упорно не верили. Со времен ее детства ее родственники были свидетелями этого явления, которое становилось теперь уже не таким очевидным, поскольку Киона уже превращалась во взрослого человека, но которое тем не менее не могло не привлекать к себе внимания.

– Мне хотелось бы многое вам рассказать, – продолжала Киона. – Начнем с самого важного. У мистера Патрика Джонсона, у которого я работала, выдавая себя за некоего Боба Тэйлора, я почувствовала, что лошади – лошади, которых я раньше никогда не видела, – мысленно общаются со мной, и я могу понимать их телепатически. Благодаря этому я также могла ослаблять их тревогу и боль или же попросту успокаивать их. Меня это восхищало. Мистера Джонсона – тоже. Он разводит беговых лошадей, некоторые из них очень дорогие. Самая красивая из них – жеребец по имени Винтернайт. Я поняла, что у него колики, потому что он не терпит стойла. Мистер Джонсон прислушивался к моим советам и, я думаю, нанял бы меня на работу на целый год, но, когда он узнал, кто я на самом деле, – узнал накануне того дня, когда я собиралась удрать оттуда, – он пришел в ярость. Я рассказала ему о том, что со мной произошло, и вдруг обнаружила, что могу читать его мысли и мысли его дочери Эбби. Когда я приехала сюда и оказалась среди вас, я осознала, что могу читать и ваши мысли. Простите меня, я всеми силами пыталась не проникать в сознание других людей, но, как выяснилось, ничего с этим поделать не могу. Эрмин и Тошан уже знают об этом. Именно поэтому мне не хотелось сюда возвращаться. Прошу вас, старайтесь рядом со мной думать всего лишь о каких-нибудь пустяках.

Снова став девушкой-подростком всего лишь шестнадцати с половиной лет, Киона еле удерживалась от того, чтобы не начать всхлипывать.

– Мне кажется, я за что-то покарана – вот что я обо всем этом думаю! – добавила она.

– Это происходит только тогда, когда ты прикасаешься к нам, да? – спросила Лоранс. – Или когда ты просто находишься рядом с нами?

– Расстояние играет определенную роль, но не очень большую, – сообщила с обеспокоенным видом Эрмин.

– Но такое ведь попросту невозможно! – воскликнул Овид Лафлер.

– Это должно быть невозможным, – ответила Киона. – Я сама никогда не хотела обладать подобными способностями. Если я не исцелюсь, то уйду в монастырь и попрошу там, чтобы меня держали взаперти в какой-нибудь келье.

– А может, у тебя что-то не в порядке с нервами? – предположила Лора. – Это вполне может быть после всего того, что ты перенесла. Не бойся, Киона, я уверена, что это продлится недолго. Рядом с тобой находимся мы, и мы готовы тебе помогать и тебя оберегать.

– Лора, прошу, не относись ко мне как к жертве. Вы все уж слишком добры ко мне. Я этого не заслуживаю. Папа, тебе следовало бы оттолкнуть меня, когда я бросилась тебе на шею, и дать мне пощечину. Никто не стал меня ни в чем упрекать – ни ты, ни Мин, ни Тошан. А вот бабушка Одина отругала бы меня, наказала бы или же перестала бы со мной общаться. Она ведь предупреждала меня насчет Делсена, а я ее не послушала. Я предала ваше доверие ко мне, я сочла себя способной оказаться сильнее обстоятельств, и обстоятельства обратились против меня. Демоны очень сильны.

Констан, сидя на коленях у Тошана, начал плакать, испугавшись напряженного выражения лица Кионы и слов, которые она только что произнесла. Мадлен тут же стала извиняться:

– Ой, простите, мне следовало уложить его спать одновременно с Катери. Пойдем, мой мальчик, я спою тебе колыбельную. Ты поел достаточно и наверняка уже хочешь спать.

Как только индианка увела Констана, Лоранс продолжила прервавшийся разговор.

– Киона, обладать способностью читать мысли других людей – это никакая не кара. Мне бы это понравилось. Я благодаря такому дару узнала бы очень много интересного.

Произнеся эти слова, она покосилась на Овида.

– Много интересного из числа того, чего тебе знать совсем не обязательно, – фыркнула Лора. – Я согласна с Кионой: это неприлично и гнусно! У каждого есть право на свой тайный сад. Бадетта, вы со мной согласны?

– Представляю себе, как это стеснительно и для того, кто читает чужие мысли, и для того, кто знает, что его мысли уже не являются больше его личной тайной.

Шарлотта, сидящая молча, поняла, почему Киона пообещала ей сказать то, что она, Шарлотта, хотела узнать. Это имело отношение к плоду, который она носила в своей утробе. «Господи, сделай так, чтобы этот ребенок был от Людвига! Умоляю тебя! Я не смогу любить этого малыша, если он родится как результат моей ошибки – очень большой ошибки», – подумалось Шарлотте. Она впилась взглядом в лицо Кионы, ожидая от нее немедленного ответа.

Однако Киона только что усадила себе на колени фокстерьера и стала его гладить. «Ты, Фокси, мечтаешь вернуться на берег озера, побегать по песку и гальке и поймать одного из тех маленьких грызунов, которым все время удается от тебя улизнуть. У тебя это получится!»

– Ну и о чем, черт возьми, думает твой зверек? – насмешливым голосом спросил Онезим.

– О своем секретном саде, – ответила Киона. – Но я о нем ничего говорить не стану.

– А что там происходило дальше с Делсеном? – поинтересовалась Мари-Нутта. – Ты навещала его в больнице в Торонто?

– Нет, я не хочу его больше видеть! – с горячностью ответила Киона. – Он будет жить, но далеко от меня.

– Ну все, хватит! – неожиданно воскликнула Эрмин. – Для Кионы уж слишком болезненны воспоминания о том, что ей пришлось недавно пережить. Поэтому, чтобы удовлетворить любопытных, я сейчас сама кое-что расскажу. Киону освободили в прошлую пятницу, после того как она провела ночь в полицейском участке. Мы встретились с судьей, которому были сообщены все обстоятельства дела и который счел, что Киона находилась в ситуации необходимой обороны. Прежде чем отправиться в обратный путь, мы поехали на строительную площадку, чтобы вернуть чете Фан велосипед. Ли Мэй Фан не стала подавать заявление в полицию: она решила, что Киона одолжила велосипед. В общем, этот злополучный эпизод в жизни Кионы закончился. Делсена, как только он выздоровеет, посадят за решетку.

Прежде чем произнести эту короткую речь, Эрмин встала. В мягком свете фонарей она – светловолосая и розоволицая – выглядела великолепно, а решительное выражение лица придавало ей высокомерный вид.

Жослин, позволив себе поаплодировать, громко сказал:

– Браво, моя дорогая, больше нет нужды вспоминать те ужасные дни… А может, ты споешь нам арию из какой-нибудь оперы?

– Но не прямо сейчас! – вмешалась в разговор Киона. – Я еще не закончила. Вы должны меня выслушать. Когда я удрала со строительной площадки, украв при этом велосипед, я была уверена, что убила Делсена. Мысль об этом доставляла мне мучения, поскольку я уехала вместе с ним только потому, что полагала, будто ему угрожает опасность. Серьезная опасность. У меня было видение, что он лежит на земле, а под его головой – лужа крови. Я отправилась вместе с ним в Онтарио только ради того, чтобы ничего подобного не произошло, чтобы спасти его. Я предполагала, что он может подраться с кем-нибудь или же что с ним может произойти несчастный случай. Однако в действительности главной угрозой для него оказалась я, потому что именно я ударила его топором. Я все никак не могла свыкнуться с этой мыслью. Я чувствовала себя погубленной и – самое главное – недостойной того, чтобы снова появиться перед вами, обнять Катери и Констана, опять стать частью вашей жизни. Я, когда уезжала с Делсеном, взяла с собой все свои сбережения, а потому решила, что отправлюсь на поезде куда-нибудь далеко, на Аляску, и устроюсь там где-нибудь на работу. Однако усталость сыграла со мной забавную шутку: я, сама того не желая, проспала целые сутки в хижине, стоящей на участке, принадлежащем мистеру Джонсону. Там я, убедив всех и саму себя в том, что теперь я Боб, а не Киона, смогла восстановить свои силы. Знаешь, Мари-Нутта, мне так хотелось быть парнем, что я, наверное, сумела изображать парня очень убедительно. Эбби ни в чем ни разу не усомнилась.

Последовало долгое молчание, когда все думали о том, что так терзало Киону, а именно – о ее отношениях с Делсеном, ее страхе, ее боли и реальных причинах того, почему она ударила Делсена топором.

– Ну хорошо, дебаты закончены! Жосс, еще шампанского! – потребовала Лора.

– У вас завтра утром наверняка будет болеть голова, мадам Шарден, – пробормотал Онезим, который и сам уже опорожнил немало бокалов с шампанским.

– У тебя тоже, приятель, – усмехнулся Жослин. – Даже и не думай сегодня садиться за руль своего драндулета! Ночевать тебе придется здесь.

– Нет, я должна буду вернуться сегодня домой, я это обещала Людвигу! – запротестовала Шарлотта.

– Знаешь, твой немчик сможет подтереть задницы вашим шалопаям не хуже тебя! – замотал головой ее брат.

Эстер громко расхохоталась. Она уже привыкла к местной манере выражаться, и та уже не вызывала у женщины никаких эмоций, но вот высказывания Онезима легко могли поколебать ее невозмутимость.

– Простите меня! – сказала она, смутившись. – Может быть, все дело в шампанском, но я так не смеялась вот уже несколько лет.

Овиду она показалась еще более красивой с ее белоснежными, как фарфор, зубами и маленькой морщинкой у краешка тщательно накрашенных губ.

«Господи, сделай ее счастливой! – подумала, глядя на Эстер, Киона. – И как только одни люди могут совершать зверства по отношению к другим людям? Кто из присутствующих может в полной мере представить себе все то, что перенесла Эстер? Она не хочет об этом рассказывать, и я ее понимаю. Мне вот захотелось рассказать о своих злоключениях, но какой в этом был смысл? Это ведь самая обычная житейская драма. Одна из тех драм, которые неоднократно случались на протяжении многих веков: пьяный парень пытается изнасиловать девушку, которая, как он считает, принадлежит ему… Впрочем, нет, наши предки не пили спиртного. Это бледнолицые, прибыв сюда, на эту землю, приучили их употреблять алкоголь. А моя мама полагает, что я спасла Делсена!»

– Тала сказала мне, что Делсен спасен! – громко заявила Киона. – Наша мама, Тошан, подарила мне мужество, необходимое для того, чтобы дать отпор Делсену.

Все присутствующие знали, кто такая Тала, – даже Эстер, которой Лора рассказала про детство Кионы.

На Тошана нахлынула огромная волна эмоций. Он резко поднялся из-за стола и направился широкими шагами в глубину сада – туда, куда не доставал свет от фонариков. Ему вспомнилось то время, когда Тала ждала ребенка от Жослина и когда он, Тошан, невольно проникся неприязнью к ней. Она скрывала свою беременность, но Тошан обо всем догадался.

«Как же я ее презирал, эту необыкновенную женщину – женщину, которая родила меня на белый свет! – подумал Тошан. – Я пересек озеро Сен-Жан на санях. Была жуткая снежная буря, и от сильного ветра у нас едва не застыла кровь в жилах. Тала ни разу не пожаловалась, а ведь она была беременна Кионой – ребенком, о котором я и слышать ничего не хотел. Киона, живое чудо!»

Он закурил американскую сигарету и стал ходить из стороны в сторону, задаваясь вопросом, почему некоторые люди – как, например, его сводная сестра – обладают способностью видеть тени усопших, открывать двери в прошлое и приподнимать завесу над будущим. «По сравнению с ней мы все слепые и глухие, – мысленно сказал сам себе Тошан. – Но стоит ли ей завидовать? Она с детства проходит то через одно, то через другое жизненное испытание. Ей приходится испытывать все муки и ужасы, какие только бывают во вселенной».

Тошан вздрогнул: кто-то положил ему руку на плечо. Это была Киона.

– Возвращайся. Мин без тебя тоскливо. Мне жаль, Тошан, что так получилось. Вы были рады тому, что нашли меня и привезли домой, а я все испортила своим сумасшествием.

– Никакая ты не сумасшедшая! – возразил Тошан. – Ты не сумасшедшая и не больная, а просто другая. Не такая, как мы. И это очень хорошо.

– Ну ладно, пусть так… Пойдем, Эрмин сейчас будет петь.

– Еще кое-что, Киона. Ты очень красива в этом платье, которое мы купили тебе в Торонто.

– Мерси, Тошан.

Они, взявшись за руки, направились в сторону беседки, освещенной фонариками. Эрмин смотрела на них, чувствуя, что очень любит обоих этих отпрысков Талы-волчицы.

– Быстренько присаживайтесь! – сказала Лора. – К черту все разговоры и пересуды! Наш соловей сейчас осчастливит нас своим пением.

Эстер с нетерпением ждала того момента, когда золотой голос певицы сопрано зазвучит в ночной темноте. Вопреки настоятельным советам хозяев дома, в котором она расположилась, она отказывалась слушать пластинки, записанные в течение последних трех лет. «Возможно, ваша дочь когда-нибудь споет для нас, – говорила Эстер. – Мои впечатления тогда будут еще сильнее».

– Мама, в первую очередь – песню про радугу, – попросила Лоранс, которую тут же поддержала Мари-Нутта.

– «Где-то над радугой» из фильма «Волшебник страны Оз»! – уточнила с улыбкой Бадетта. – Я видела этот фильм аж два раза. В нем снялась очаровательная Джуди Гарленд.

– Да, мама, ты пела нам эту песню, когда мы были маленькими, – добавила Мари-Нутта.

Эрмин согласилась, хотя ей и хотелось начать с «Арии колокольчиков» из оперы «Лакме», чтобы тем самым почтить память Талы. Она вложила огромную нежность в свою интерпретацию песни «Где-то над радугой», предлагая публике целую палитру очень высоких нот, которые, однако, звучали очень мелодично. Ее голос был нежным, переливчатым, чистым и пленительным.

Когда она замолчала, Шарлотта достала носовой платок и вытерла глаза.

– Боже мой, какая она красивая, эта песня! – пробормотала она.

– Не плачь, Лолотта, иначе я больше не буду петь, – пригрозила Эрмин с улыбкой, показывающей, что эта угроза лишь шутка. – Эту песню выбрали мои дочки. Я предлагаю и вам сделать то же самое и сказать мне, что вы хотели бы услышать. Папа?

– Спой то, что сама хочешь спеть. Мне все доставит удовольствие.

– Мама?

– Нет, сначала спроси у наших гостей.

– Эстер, у вас есть какие-либо предпочтения?

– «Набукко» Верди. Вы ведь знаете «Хор рабов»? – робко поинтересовалась Эстер.

– Да, конечно.

Выбор ее не удивил. Эрмин подумала даже, что такой выбор придет сам собой, если пережить смертоносное безумие нацистов. Начав исполнять это произведение, она вложила все свое сердце в его исполнение, поскольку оно неизменно производило на нее сильное впечатление каждый раз, когда она слушала его или исполняла сама.

Овид не смог удержаться от того, чтобы не зааплодировать. Его примеру последовал Онезим, а затем стали хлопать и Жослин с Шарлоттой. Эстер же воззрилась на Эрмин восторженным взглядом.

– Спасибо, мадам! – воскликнула она. – Я благодарю вас от всей души. Это было и в самом деле великолепно, тем более что вы пели без музыки – а капелла!

– Я привыкла петь на репетициях именно так. Отсутствие музыки меня отнюдь не смущает. Кстати, зовите меня просто по имени – Эрмин. Так будет проще.

– Хорошо, – пробормотала Эстер, растрогавшись из-за такой любезности певицы.

– А может, споешь нам «Три колокола» из репертуара Эдит Пиаф? – предложил Жослин.

– Боюсь, что я забыла слова, папа. Я не пела это произведение уже давным-давно. Но я попытаюсь после того, как выпью большой стакан воды.

Тошан поспешно налил ей воды. Однако тут все услышали, что поблизости затормозил автомобиль. Мотор заглох, и затем хлопнула дверца.

– Похоже, кто-то приехал, – насторожилась Лора.

Киона резко поднялась и с радостной улыбкой побежала к калитке, крикнув:

– Это Мукки!

– Мукки! – повторила Эрмин, устремляясь вслед за Кионой.

Несколькими минутами позже в слабом свете фонариков появился молодой человек, рядом с которым шли его мать и его юная тетя. Его встретили восторженными криками, а сестры бросились ему на шею.

– Боже мой, какой приятный сюрприз! – воскликнула Лора.

Мукки представлял собой очень красивого юношу, которому в сентябре исполнялось восемнадцать лет. Он был чуть выше Тошана и унаследовал от своего отца густые черные волосы, смуглую кожу и темные глаза. Однако его стройная фигура, массивные плечи и квадратная челюсть свидетельствовали о том, что в его жилах течет и ирландская кровь. После обычных для такого случая рукопожатий и объятий Мукки усадили за стол.

– Я не мог не прийти на вечеринку, посвященную возвращению Кионы, – заявил он, смеясь. – Благодаря бабушке я был в курсе событий, даже находясь в Ла-Бе. Завтра у меня выходной, и тут еще совершенно случайно получилось так, что один из моих приятелей смог одолжить мне свою машину – «бьюик». Думаю, что куплю у него этот автомобиль в конце лета.

– Купишь автомобиль?! Ничего себе! И что ты будешь с ним делать, мальчик мой? – удивился Жослин.

– Ну как это что? В нем мне будет намного удобнее ездить, чем на поезде, дедушка!

Мукки расплылся в широкой улыбке. Ему дал такое имя Тошан. На языке местных индейцев это слово означало «ребенок». Мукки обвел взглядом всех собравшихся в беседке.

– Наша Лолотта вернулась на родину! – воскликнул он. – Мне очень хотелось тебя увидеть. Как здорово, что мама и бабушка часто писали и звонили мне!

– Иисусе милосердный, ты правильно поступил, что приехал! – воскликнула Мирей, сидящая рядом с Мукки. – Да ты поешь, поешь. Тут полно еды, и все хоть чего-нибудь да отведали.

– Я собираюсь наброситься на все эти яства, но нужно будет попробовать и сыры, которые я привез.

– О-о, квебекские сыры! – оживилась Эстер. – Я с момента своего приезда сюда еще ни разу не попробовала ни одного. Я смогу сравнить их с французскими сырами, которые считаются очень вкусными.

– Готов поспорить, что вы отдадите предпочтение моим сырам, мадемуазель, – улыбнулся Мукки. – Если хотите поближе познакомиться с нашим регионом, вам следует посетить сыроварню моих хозяев. Это симпатичное местечко.

– Да, Эстер, это неплохая идея, – поддержал внука Жослин. – Мы с Лорой могли бы вас туда свозить.

Киона тем временем разглядывала Мукки. Она почувствовала какое-то странное облегчение из-за того, что он находится сейчас здесь, в кругу ее ближайших родственников. Мукки всегда был ее товарищем по играм и настоящим задушевным другом. Ее очень растрогало то, что он приехал сюда ради нее одной. Это подтверждали его мысли, которые она сейчас читала.

Все так увлеклись разговором, что забыли о том, что Эрмин вроде бы должна для них петь, и это ее даже порадовало. Она любовалась своим старшим сыном, наслаждалась его присутствием здесь, его хрипловатым голосом и его улыбками. «Все мои дети здесь, рядом со мной», – подумала она, чувствуя, что на душе у нее становится значительно легче. В число своих детей она инстинктивно включала и Киону. «Я видела ее еще младенцем, когда она висела на спине Талы, примотанная куском разноцветной материи. Ей было пять-шесть месяцев, но уже тогда она улыбалась удивительной улыбкой, которая меня очаровывала и успокаивала».

Ее вывел из задумчивости хриплый голос Онезима Лапуанта: гигант потребовал, чтобы включили музыку.

– Нам всем нужно потанцевать, черт возьми, чтобы лучше переварились пироги!

– Ну да! – живо поддержала его Лоранс, тут же представившая себе, как будет танцевать с Овидом. – Мама, можно было бы включить проигрыватель на кухне и поставить громкоговоритель на пороге!

– Почему бы и нет? – согласилась с ней Лора. – Но если уж и танцевать под какую-то музыку, то под венские вальсы.

– Мы сейчас все устроим, – сказала Мари-Нутта. – Пойдем, Лоранс.

Бадетта, украдкой разглядывая то одного, то другого из присутствующих, слегка улыбнулась. Она никогда не танцевала с тех самых пор, как умер горячо любимый ею мужчина. Ее охватил озноб, поскольку вообще-то было уже довольно прохладно, но тут она, к своему удивлению, почувствовала, что кто-то укрыл ее плечи шалью.

– Вам немного холодно, да? – прошептала ей на ухо Киона. – Мин это заметила и решила одолжить вам свою шаль.

– Большое спасибо! Вы обе – ну просто настоящие ангелы!

– Мин, возможно, и ангел, а вот я – нет, – пробормотала Киона.

– Скажите, вы еще видите мою тетю Габи? – тихонько поинтересовалась Бадетта.

– Нет. Мне жаль, но я ее не вижу.

Произнеся эти слова, Киона пошла помогать Тошану и Мадлен, которые стали заменять уже почти сгоревшие свечи в фонариках новыми. Четвертью часа позже на газон сада начали выходить первые танцевальные пары. Мукки поспешил пригласить Киону. Он испытывал настоятельную потребность прикоснуться к ней, чтобы удостовериться, что она действительно находится здесь, в кругу своих родственников, живая и здоровая.

– Если бы ты знала, как я за тебя переживал! – признался он, вальсируя с ней под красивую музыку Иоганна Штрауса. – Я тоже хотел отправиться тебя искать, но мама запретила мне оставлять работу.

– Я доставила серьезные неприятности тем, кого люблю, и сама на себя из-за этого очень сильно злюсь, Мукки!

– Скажи мне, этот Делсен не слишком сильно тебя обидел? Если слишком, то я его когда-нибудь найду и ему придется за это дорого заплатить!

– Он и так уже достаточно дорого заплатил. Я ведь его едва не убила.

– Киона, как ты – при твоем уме и твоем природном даре – могла бездумно броситься в пасть к этому волку?

Киона посмотрела на Мукки грустным взглядом и твердо сказала в ответ:

– Делсен никакой не волк. Это животное – тотем моей матери и твоей бабушки, Талы-волчицы. Я, должно быть, натолкнулась на демона, притаившегося в теле бедного индейского юноши, которому примерно столько же лет, сколько и тебе, и который представляет собой алкоголика и несчастного человека. Я долго думала, Мукки, прежде чем согласилась уехать с ним. Я объясню тебе, как это получилось, но только не сегодня вечером.

– Хорошо, – тихо сказал Мукки. – Но то, что ты сделала со своими волосами, – это какое-то зверство! Я, когда сюда приехал и увидел тебя, ничего по этому поводу не сказал, но вообще-то мне это очень не нравится.

– Знаешь, Мин водила меня в парикмахерскую в Торонто. До этого было еще хуже, потому что я отрезала себе волосы вслепую своим ножом. У меня они тогда вообще торчали клочьями во все стороны.

Они оба тихонько рассмеялись. Неподалеку от них Овид кружился с Эстер под огорченным взглядом Лоранс. Лора грациозно вальсировала с Онезимом, который, несмотря на свою неуклюжесть и массивность, оказался очень ловким партнером. Жослин пригласил Шарлотту, и со стороны теперь казалось, что та – миниатюрная и изящная – не танцует, а летает, потому что ее туфли на высоких каблуках едва касались земли.

– Вам тоже следовало бы потанцевать, моя дорогая мадам, – посоветовала Мирей Бадетте, когда зазвучали звуки уже второго вальса. – Если бы у меня сейчас были такие ноги, как в молодости, то меня уговаривать бы не пришлось. Вы только посмотрите: нашей Мимин удалось заставить танцевать своего мужа!

– Они великолепная пара! – восторженно заявила журналистка. – Повелитель лесов и его Снежный соловей! Скажу вам по секрету, Мирей, я уже начала писать о них большую статью.

– Иисусе милосердный, мне хотелось бы ее прочесть, когда вы ее напишете.

– Договорились, я дам вам ее почитать.

Их разговор был прерван Жослином. Шарлотта танцевала теперь уже с Мукки, и хозяин дома подошел пригласить на танец свою давнишнюю подругу. Бадетта, посомневавшись, согласилась. Тошан стал вальсировать с Мари-Нуттой, а Эрмин закружилась в танце с Овидом. Им в последние дни почти не предоставлялось возможности поговорить, и Эрмин воспользовалась этим танцем, чтобы поболтать с учителем.

– Может, я ошибаюсь, но у меня складывается такое впечатление, что вы заинтересовались Эстер. Она, я должна признать, очень красива.

– Я должен воспринимать ваши слова как упрек, как проявление ревности? – пошутил Овид.

– Вовсе нет! Просто как констатацию факта.

– Я готов признаться только в одном: она вполне может потеснить вас в моем сердце.

– Значит, я была права.

– А я, скажем так, был неправ в том, что так долго оставался холостяком. В этом, в общем-то, нет ничего хорошего. Однако виноваты в этом вы, Эрмин, – прошептал он ей на ухо.

– Овид, поскорее решайтесь создать для себя семейный очаг, ибо вы этого заслуживаете. Я имею в виду не одну лишь Эстер, а вообще любую женщину, которая будет любить вас всей душой. Я была кое в чем неправа относительно вас, я это признаю. Но теперь мы хорошие друзья, и вам следует найти для себя родственную душу – супругу, которая сделает вас счастливой.

– Поживем – увидим, – пробормотал Овид.

Вальс закончился, и они разошлись в стороны. Несколько секунд спустя зазвучали звуки вальса «На прекрасном голубом Дунае». Лафлеру хотелось пригласить на танец Эстер, но тут он натолкнулся на Лоранс, которая едва ли не бросилась ему на шею. Эта девушка выпила два бокала шампанского и теперь была готова на любые смелые поступки.

– Вы позабыли обо мне, месье Лафлер, – усмехнулась она. – Один поцелуй – и ничего больше.

– Тише, не говорите так громко! – пробормотал учитель. – Вы думаете, ваши родители стерпят, если узнают о том, что произошло между нами?

– А-а, значит, между нами все-таки что-то произошло!

Овид попытался переместиться с Лоранс в сторону и танцевать чуть поодаль от всех остальных.

– Прошу вас, Лоранс, ведите себя сдержаннее, а иначе я оставлю вас и уйду. Тот поцелуй был ошибкой. Я прошу у вас прощения, я потерял голову. Вы, мне кажется, тоже.

– Вовсе нет. Я ждала этого поцелуя. Я люблю вас всей своей душой, Овид. Я готова отдаться вам тогда, когда вы этого захотите – хоть завтра, хоть сегодня ночью, – прошептала Лоранс.

На этот раз Овид, сильно разволновавшись, стал увещевать девушку суровым тоном:

– Вы пьяны и потому говорите глупости, бедный ребенок! Мужчины, которые относятся к вашей молодости не так уважительно, как я, могли бы этим воспользоваться. Прошу вас, Лоранс, будьте благоразумны. Имейте в виду, что, хотя я вами восхищаюсь и высоко вас ценю, я не собираюсь делать вас своей любовницей.

– Ну тогда женитесь на мне, – чуть слышно сказала Лоранс.

– Дорогая малышка, не говорите глупостей, тем более что на нас сейчас смотрит ваш отец.

– Вы ведь приедете за мной завтра утром, не так ли? Вот мы и поговорим по дороге в Пуэнт-Блё. Пообещайте мне это, Овид.

– Я вообще-то полагал, что завтра вы останетесь здесь со своей сестрой и Кионой. Так будет правильнее. Никто не поймет, с какой стати вы вдруг куда-то едете в такой момент. Лоранс, здравый смысл подсказывает, что вам лучше прекратить приезжать и помогать мне.

Лоранс, не желающая прислушиваться к этим доводам и намеренная и дальше жить в мире своих грез, увидела в увещевании Овида его желание сохранить свои отношения с ней. Она ответила ему тихо:

– Значит, в четверг. Я приеду в четверг. Бадетта и Нутта сядут на поезд рано утром. Вы правы: нам следует быть осторожными.

– Ну хорошо, в четверг, – вздохнул Овид, решив, что в долгом и обстоятельном разговоре еще сумеет переубедить эту девушку.

Лоранс, успокоившись, полуприкрыла глаза и переключила свое внимание на музыку и на ощущения, которые вызывали у нее пальцы Овида, прикасающиеся к ее ладони и к ее талии. Ее кожа в местах этого прикосновения, как ей казалось, буквально горела (она даже была готова в этом поклясться), и от них расходилось приятное тепло.

Киона больше не танцевала. Усевшись в кресло из ивовых прутьев, она гладила запрыгнувшего ей на колени фокстерьера. Лапы у песика были грязными, и он испачкал ими ее платье из зеленого муслина, однако она не обратила на это ни малейшего внимания, поскольку намеревалась вскоре переодеться в свою любимую одежду – штаны и рубашку. К ней подошел, завершив танец, Тошан. Он слегка наклонился и прикоснулся к ее плечу.

– Как ты себя чувствуешь, сестренка? Тебя все еще донимают наши мысли?

– Это настоящая какофония идей, сожалений, надежд… – призналась Киона. – Однако Фокси – это очень хорошее средство от моей проблемы.

– Вот этот песик?

– Да. Я пытаюсь сконцентрироваться исключительно на его мыслях. В них тоже есть своя пикантность. Он думает о разрытой земле, об изгрызенных деревяшках, о противных грызунах, которым удается от него удрать… А еще он думает о том, что ему дадут остатки еды.

– Ты шутишь, Киона?

– Да нет, я говорю серьезно. Если бы я могла, я держала бы Фокси на руках целыми днями. Тошан, когда мы отправимся на берег Перибонки? Бабушка Одина, возможно, сумеет меня исцелить! Там ведь есть твои ездовые собаки. Я буду прогуливаться с ними большую часть дня, и тогда у меня уже не будет возможности читать ваши мысли.

– Я могу дать тебе один совет. Ты говорила о каре, но лично я сильно сомневаюсь, что тебя кто-то покарал. Мне кажется, что ты скорее покарала себя сама. Когда мы возвращались сюда, я слышал, как вы спорили – ты и Мин. Ты повторила несколько раз, что бросила нас, предала. То явление, от которого ты страдаешь, может быть вызвано твоими угрызениями совести. Ты читаешь наши мысли, как будто тебе хочется узнать, какие чувства мы испытали на самом деле за время твоего отсутствия и действительно ли мы были несчастны.

Киона уставилась на Тошана ошеломленным взглядом. Тошан, почувствовав сострадание к ней, погладил ее по щеке.

– Хотелось бы мне, чтобы твои слова были правдой! – сказала Киона.

– Разберись в себе самой, сестренка. Меня ведь, между прочим, тоже родила на свет Тала-волчица. Так что моя интуиция может оказаться правильной.

Тошан, улыбнувшись, выпрямился. К нему подошла Мари-Нутта.

– Папа, мне хотелось бы потанцевать буги-вуги или чарльстон, но никто на это не соглашается. А у бабушки вообще-то есть такая пластинка. Танцевать вальс – это ведь не очень интересно.

Отец тут же поддержал свою дочь, но это не помогло: все остальные и слышать не хотели о том, чтобы танцевать под подобную музыку. Лора и Жослин объявили, что они устали и уже идут ложиться спать. Их примеру последовала Мадлен. Онезим, слегка протрезвев после танцев, решил, что ему пора ехать домой. За ним увязалась Шарлотта.

– Надеюсь, черт побери, что мой драндулет сможет завестись и поехать прямо, и я доведу Лолотту до отчего дома. Всем пока!

– Пока, мой малыш! – ответила ему первой Мирей.

Шарлотта подошла к Кионе и, обняв ее, прошептала озабоченным тоном:

– Приезжай поскорее в Валь-Жальбер. Ты мне нужна.

– Хорошо, приеду.

Эстер и Бадетта разошлись по своим комнатам, а вслед за ними ушли Эрмин и Тошан. Овид Лафлер тоже решил поехать домой, в Сен-Фелисьен. Его терзали угрызения совести и сомнения. Он пожал руку Кионе и зашагал к своему автомобилю, чувствуя на себе взгляд ее янтарных глаз – взгляд, который был полон упрека и в котором не ощущалось ни капельки жалости.

Мирей осталась, как она сама выразилась, «наедине с молодостью».

– А ну-ка все по кроватям, детишки! – шутливым тоном сказала она, глядя на Киону, Мукки и сестер-близняшек, сидящих за столом под фонариками.

– Ты сама ложись-ка поскорей спать, – ответила ей Мари-Нутта. – Я помогу тебе подняться по лестнице, и затем мы тут всё уберем. Завтра утром тебе делать будет нечего.

– Я и сама могу подняться по лестнице, милашка, а завтра утром домработница придет в семь часов. Мадам ее об этом попросила! Однако, если вам хочется спокойно поболтать друг с другом, поступайте, как сами считаете нужным. А теперь подойдите и поцелуйте меня все…

Молодые люди радостно повиновались. Когда они остались одни, Мукки сказал девушкам:

– Я доволен: Мирей чувствует себя намного лучше. Когда я видел ее в прошлый раз в конце июня, у нее сильно болели ноги и спина.

– Врач прописал ей таблетки, которые ослабляют боль, – угрюмо сказала Лоранс.

– А может, пойдем на берег озера после того, как тут уберем? – предложила Мари-Нутта. – Разведем небольшой костер и станем вчетвером ждать рассвета. У нас, кстати, еще осталось шампанское.

– Костер – это здорово, но давайте без шампанского! – сказала Киона. – Кстати, тебе, Лоранс, не следовало пить так много.

– Я делаю то, что хочу! И уж кому-кому, но не тебе поучать меня, как нужно себя вести.

– Почему это? Ошибки, совершенные людьми, учат их уму-разуму!

– Господи, куда подевалась моя ласковая сестренка? – покачал головой Мукки. – Что с тобой случилось, Лоранс?

– Она влюблена! – заявила, усмехнувшись, Мари-Нутта. – У нее на все одна причина!

Лоранс сердито поднялась и пошла в направлении озера. За ней побежал фокстерьер.

– Иди успокой ее, Нутта! – потребовала Киона. – А мы с Мукки тут все приберем.

– Тогда шевелитесь побыстрее и затем принесите на берег все то, что нужно для костра.

Воцарилась тишина, нарушаемая лишь периодическим монотонным уханьем совы, сидящей на вершине ели. Мукки, слегка встревожившись, стал расспрашивать свою юную тетю:

– Как, по-твоему, Лоранс и в самом деле любит Лафлера? Мне помнится, вы посмеивались над ней во время каникул, но она тогда в ответ тоже смеялась. Потому я не воспринял это серьезно.

– Я ничего не знаю. В течение нескольких лет – еще с тех пор, когда была совсем еще девчонкой, – я была уверена в том, что люблю Делсена. Я представляла себе, что выйду за него замуж, рожу от него детей и буду жить счастливо. Я наделена экстраординарными способностями, но они, эти способности, привели меня к катастрофе. Так что получается, я ошибалась, Мукки. Поэтому – ну что определенного я могу сказать тебе по поводу Лоранс?..

– Однако папа сегодня сказал мне, что ты вот уже несколько дней можешь читать чужие мысли.

– Да, это правда. Однако это не дает мне в данном случае никакого определенного ответа, потому что Лоранс думает только про Овида. А ты, кстати, уже забыл Акали? Ты прошлым летом вообще-то был в нее влюблен.

– Я не настолько силен, чтобы соперничать с Богом, – сказал Мукки с обреченным видом. – Вообще-то это все было ребячеством. Она казалась мне красивой, и я вбил себе в голову, что она мне очень нравится. Однако в Ла-Бе я встретил очаровательную девушку, которая мне действительно понравилась. Ее зовут Эмилия. Светлые волосы, курносый носик…

Они стали тихонько что-то обсуждать друг с другом с заговорщическим видом, курсируя между кухней и беседкой. Наконец, закончив свою работу, они смогли пойти к сестрам-близняшкам на берег озера. Ночь была спокойной и ясной. Над поверхностью озера дул легкий ветер, поднимавший небольшие волны, поблескивающие при свете луны.

Близняшки сидели на берегу. Мари-Нутта обнимала свою сестру. Киона, быстро собрав сухих веточек и еловой хвои, развела небольшой костер. Вскоре уже заплясали золотистые языки пламени, свет которых отражался на лицах молодых людей.

– Нам недостает Луи, – посетовал Мукки. – О нем есть какие-нибудь новости?

– Бабушка получила от него на прошлой неделе открытку, – ответила Лоранс. – Месье Луи скучает в летнем лагере и хочет вернуться домой. Дедушка позвонил туда и посоветовал воспитателям присматривать за ним получше.

– Но он тем не менее вернется раньше, чем предполагалось, – сообщила, ни на секунду не задумавшись, Киона.

– У тебя опять видение, да? – предположил Мукки, прикуривая сигарету – на это он не отваживался в присутствии своих родителей.

– Нет, видения у меня не было. Я просто это предчувствую. Я полностью изменилась с тех пор, как едва не погиб Делсен. Я могу читать ваши мысли, однако уже не могу ни с кем вступать в контакт на расстоянии. У меня больше нет дара билокации, нет видений, нет ничего! – посетовала Киона.

– Киона постепенно становится обычной девушкой – обычной до банальности, – усмехнулась Мари-Нутта. – В таком случае, ты не знаешь ничего о том, о чем мне поведала Лоранс?

– Может, и не знаю…

– Ну так вот, я теперь в курсе кое-каких событий из ее жизни, и я убедила ее вам о них рассказать. Представьте себе, месье Лафлер, которому целых сорок лет, осмелился ее поцеловать, причем в губы! А еще он погладил ей волосы и шею.

– Что-что? – возмущенно переспросил Мукки. – Какая наглость!

– Но я сама этого хотела! – воскликнула Лоранс, едва сдерживая слезы. – Кроме того, он потом попросил у меня прощения.

– Он тебя попросту использовал, – резко заявил ее брат. – Лоранс, ты слишком молода для того, чтобы встречаться с этим мужчиной. Я скажу папе, чтобы он запретил тебе видеться с Лафлером.

– Прошу тебя, Мукки, не делай этого. Я уверена, что Овид меня любит. Он, конечно же, говорил мне о нашей разнице в возрасте, но это все глупости. Я подсчитала: дедушка старше бабушки на тринадцать лет, но они тем не менее были очень счастливы друг с другом. Они счастливы друг с другом и теперь.

Киона молчала. Она могла бы очень многое рассказать по поводу счастья Лоры и Жослина, а также о том, кто настоящий отец Луи Шардена, которым, насколько она знала, был пианист Ханс Цале, погибший в Европе во время недавней войны. Она также могла бы многое рассказать про Овида Лафлера, к которому она не испытывала большой симпатии, потому что он в свое время мог расколоть такую замечательную пару, какой являлись Эрмин и Тошан. Да, Кионе следовало молчать, следовало хранить тайну о тех катаклизмах, которые случались в отношениях даже самых устойчивых семейных пар. Мукки, Лоранс и Мари-Нутта не знали, что у их отца была любовница по имени Симона, и они даже не заподозрили бы, что их мать когда-то загорелась желанием отдаться Овиду.

– Лоранс, Мукки прав, – сказала Мари-Нутта. – Тебе следует держаться подальше от этого твоего драгоценного учителя, который, кстати, сегодня вечером строил глазки Эстер. Если она решит его соблазнить, то ты с ней тягаться не сможешь. Она женщина очень очаровательная.

– Ну и что? – пожала плечами Лоранс. – Овид несколько раз говорил мне, что я очень красивая. Вы ничего не понимаете. Вообще ничего. Я предупреждаю вас всех троих: если вы завтра расскажете о том поцелуе папе или маме, я вас возненавижу. Пообещайте мне, что никогда об этом не расскажете!

Лоранс начала всхлипывать, приходя в отчаяние от одной только мысли о том, что прекратятся ее поездки в Пуэнт-Блё и что она выдала человека, которого очень любит.

– Я обещаю! – заявила Киона.

– Я тоже, хотя мне это и нелегко, – сказала Мари-Нутта. – Ты тоже пообещай, Мукки.

Мукки засомневался, но в конце концов уступил и тоже пообещал ничего не рассказывать, подумав при этом, что его родители скоро уедут вместе с близняшками на берег Перибонки и что благодаря этому Лоранс окажется достаточно далеко от этого Лафлера. Лоранс, успокоившись, переключилась в разговоре еще на одну тему, которая ее интересовала.

– Киона, я призналась насчет того поцелуя. А может, ты теперь расскажешь нам о том, что у тебя произошло с Делсеном? Ты ведь так сильно его любила! Ты спала рядом с ним несколько ночей…

– Ничего такого, о чем ты сейчас думаешь, не произошло! – ответила Киона с меланхолической улыбкой. – Ты не одна такая любопытная, Лоранс, – сегодня вечером буквально все задавались этим вопросом. Мы с Делсеном целовались и обнимались в реке Уиатшуан, а также в поезде, когда ехали в Торонто. Делсен хотел большего, но я не смогла. Я попросту побоялась, хотя мне и самой этого хотелось. Я не боялась потерять девственность, нет, – я боялась потерять свою свободу. Как бы это вам объяснить? Пока что у меня не получается… А еще я была одержима той опасностью, которая ему угрожала. Чтобы его спасти, я намеревалась пожертвовать собой и уступить его настояниям. Но он в тот вечер пришел пьяным, стал вести себя агрессивно, и мне пришлось защищаться. Однако об этом вы уже знаете достаточно много.

Киона задрожала, вспомнив об ужасах, пережитых ею на берегу огромного озера Онтарио.

– Ну ладно, ладно! – вздохнул Мукки, обнимая ее за плечо. – Все уже позади, ты вернулась, и Делсен остался жив. Давайте, девочки, поболтаем немного обо мне и Эмилии…

В три часа утра Эрмин проснулась от звуков шагов, которые были, в общем-то, негромкими и доносились из коридора на втором этаже. Она услышала, как кто-то перешептывается и как осторожно закрываются двери. Усмехнувшись, она придвинулась к спящему Тошану и, прижавшись щекой к его торсу, поцеловала. Они, улегшись в постель после вечеринки, занялись любовью и занимались ею как-то так молча, по-животному, но у нее осталось от этой их близости приятное ощущение благополучия и пресыщенности.

«Мне уже больше нечего бояться. Всем нам уже больше нечего бояться. Киона – рядом с нами!» – подумала Эрмин, снова засыпая.

Глава 9

Ангел озера Сен-Жан

Валь-Жальбер, четверг, 3 августа 1950 года

Жослин припарковал свой шикарный «Линкольн Континенталь» неподалеку от Маленького рая, но мотор глушить не стал. Оглянувшись на двух своих дочерей, расположившихся на заднем сиденье, он посмотрел на них лукавым взглядом. На переднем пассажирском сиденье стояла большая корзина, наполненная съестными припасами, предназначенными для Шарлотты и ее семьи.

– Я очень доволен этой поездкой, – сказал он. – Мне не так уж часто доводится общаться с вами обеими одновременно.

Обменявшись растроганными взглядами, Эрмин и Киона улыбнулись своему отцу. Они обе были одеты в почти одинаковые летние платья из цветной материи, купленные в Торонто – как и то платье из зеленого муслина, в котором Киона красовалась на вечеринке.

– Я первым делом навещу моего старого приятеля Жозефа! – сказал Жослин. – Раз уж я сейчас без супруги, мы сможем покурить и поболтать спокойно.

– Ты забыл об Андреа, – сказала Эрмин.

– Я отправлю ее к вам, чтобы она могла поцеловать малышей и поболтать с вами. Я приду позже.

На часах было три часа дня. Бадетта и Мари-Нутта еще рано утром сели на поезд, едущий в Квебек. Мукки вернулся в Ла-Бе в среду вечером. Что касается Лоранс, то Овид Лафлер, как обычно, приехал за ней, но настоял на том, чтобы взять с собой еще и Констана, хотя тот всячески сопротивлялся, поскольку ничуть не хотел учиться читать.

– Ну ладно, папа, пока! – сказала Киона, выходя из машины. – Не пей слишком много карибу, тем более что у Жозефа он уж очень крепкий. Подожди-ка минутку, я возьму корзину.

Эрмин, тоже вышедшая из «линкольна», наклонилась над дверцей водителя и легонько поцеловала Жослина в щеку.

– Спасибо, папа, ты прекрасно водишь автомобиль.

Он в ответ сделал такое движение, как будто приподнимает кепку, которой в действительности на его голове не было, и затем медленно поехал по поселку, изнывающему от жары и залитому ослепительным солнечным светом. Эрмин и Киона неторопливо направились к дому Шарлотты.

– Ты использовала свою способность читать наши мысли, чтобы устроить эту поездку только для нас двоих? – поинтересовалась Эрмин.

– В определенной степени – да, использовала, – ответила Киона. – Я знала, что у Лоры болит голова и что она не согласится ехать. Мысли Тошана мне и читать не пришлось: он еще вчера в обед объявил, что поедет сегодня во второй половине дня в аэропорт Роберваля. Он все еще мечтает обзавестись собственным самолетом!

– Он теперь только о гидросамолете и думает! Боже мой, я вот уже три года не могу исполнить его самое заветное желание. Он меня не упрекает, потому что я все-таки отложила денег на эту покупку, причем довольно приличную сумму. Но я стараюсь быть благоразумной. Я не решаюсь инвестировать в такие аппараты, про которые даже не знаю, благодаря какому чуду они летают.

– Мин, Тошан по меньшей мере десять раз объяснял тебе, каким образом функционируют самолеты, а особенно самолеты небольших размеров.

– Я неисправима: у меня в одно ухо влетает, а в другое – вылетает. Смотри, а вот Адель. Какая она милая!

Адель, игравшая в тени навеса, увидела их и пошла им навстречу. При ходьбе она подпрыгивала, едва не падая, потому что старалась скрыть от этих красивых женщин свою хромоту. «Бедняжка, она уже начала стыдиться своего недостатка!» – подумала Киона, чувствуя, как у нее сжимается сердце. Эрмин тоже почувствовала жалость, но, целуя ребенка, широко улыбнулась.

– Добрый день, Адель. Ты узнаешь эту девушку, которая приехала со мной?

Малышка, оробев, опустила голову и засунула указательный палец в рот, как будто это освобождало ее от необходимости отвечать на вопрос немедленно.

– Добрый день, Адель! Лично я узнаю твои темные локоны, твой красивый носик и твои глаза небесного цвета, – заявила Киона. – А еще я помню о том, что у тебя скоро день рождения. Тебе исполнится семь лет, и я принесу тебе подарок.

– Спасибо, мадемуазель!

– Это Киона, – сообщила Эрмин. – Она возилась с тобой, когда ты жила в лесу, на берегу реки.

– Нет, у Кионы были длинные волосы, – возразила Адель.

– Я их отрезала. Иди сюда, дай мне руку.

На пороге дома появилась Шарлотта – босоногая, в простенькой блузке из розового ситца и в юбке. Увидев, как элегантно одеты ее подруги, она едва удержалась от вздоха.

– Если бы я знала, что вы приедете, я бы постаралась привести себя в порядок, – сказала она бесцветным голосом. – Господи, не выношу такой жары. Скорей бы наступила зима, выпал бы снег! Заходите, заходите. Адель, ты тоже зайди в тень. Твой отец мог бы захватить тебя с собой!

– Людвига нет? – удивилась Киона. – А где Томас? Мне не терпится его увидеть. Ты ведь понимаешь, что, когда вы отправились в Германию, ему было лишь несколько месяцев от роду.

– Мне жаль, но Томас выводит меня из себя, – сказала Шарлотта, садясь за кухонный стол, заваленный немытой посудой. – Он здесь становится капризным. В общем, Людвиг пообещал продержать его возле себя до вечера. Они на берегу реки. Я наготовила им еды.

Эрмин осмотрелась по сторонам с мрачным видом. Царящий вокруг нее беспорядок и выражение лица Шарлотты свидетельствовали о том, что эта молодая женщина пребывает в мучительной депрессии.

– Какой это все-таки тяжкий груз – брак, дети! – прошептала Шарлотта.

– Лолотта, не говори так! Если ты устала, тебе нужно нам об этом сказать. Дашь мне какой-нибудь фартук? Мы с Кионой наведем тут порядок.

– Нет, давайте лучше поболтаем. Тут навел бы порядок Людвиг, если бы я не попросила его пойти на реку вместе с Томасом.

– Мы поболтаем позже, – возразила Киона. – Адель, может, ты поиграешь возле дома, в тени яблони? Я дам тебе миску с водой, чтобы ты постирала одежду своей куклы. Это ведь твоя кукла там, на крыльце?

Девочка в ответ кивнула. Ее глаза заблестели от радости при мысли о том, что она сможет поиграть с водой и мылом. Она поспешно направилась к выходу.

– Ты хотя бы взгляни на то, что мы тебе принесли, – вздохнула Эрмин, обращаясь к Шарлотте.

– Вы очень любезны. Мне все это пригодится. Однако лично я уже не могу ничего есть – как там, в Германии. А еще меня тошнит.

Киона наполнила миску водой и пошла отдавать ее девочке. Шарлотта тут же спросила:

– Если ты пришла вместе с Кионой, это означает, что ты рассказала ей о том, что я натворила. Или же ты передала ей, что я хочу ее видеть. Так что же ты ей сказала?

– Не было никакой необходимости что-либо говорить ей: она и сама это уже знала. Успокойся, Лолотта, а то ты вся дрожишь. Со стороны даже кажется, что ты выпила. Взгляд у тебя какой-то блуждающий.

– Да ничего я не пила, но если тот ребенок, который у меня в утробе, – не от Людвига, то я сойду с ума, Мимин.

Ласковые прозвища, которыми они называли друг друга в детстве, и сейчас легко слетали с их губ, свидетельствуя о том, что их по-прежнему связывают тесные узы дружбы.

– Ты должна выдержать этот удар ради Адели и Томаса. Они нуждаются в тебе и в твоей нежности. Ну же, не вешай нос! Я тут, рядом с тобой, Киона тоже.

– Я вскипячу воду.

К ним вернулась Киона. Она посмотрела на Шарлотту, облокотившуюся на стол, а затем на Эрмин, надевшую на себя фартук и возившуюся возле кухонной раковины. Все три женщины слышали, как за окном тихонечко что-то напевает Адель.

– Давайте поторопимся, – сказала Киона. – Пойдем в гостиную, Шарлотта. Мне нужно побыть с тобой наедине. Не обижайся, Мин!

– Поступай так, как считаешь нужным, моя дорогая.

Киона и Шарлотта вошли в гостиную, где царил полумрак. На окне, выходившем на какие-то густые заросли, висела москитная сетка. В комнате было прохладно. На всей мягкой мебели лежали старые покрывала.

– Если уж тебе отдыхать, то здесь, – сказала Киона. – Ты не будешь страдать от жары.

– Нет, не стоит устраивать кавардак везде и всюду. Если тут побывают мои малыши, порядка уже не будет.

– Его и так нигде нет! Шарлотта, я поняла, что тебя беспокоит, но я не обещаю тебе какого-то чудесного избавления от твоих проблем.

Киона усадила эту будущую роженицу на диван, на котором лежало льняное покрывало.

– Ты можешь узнать, кто отец этого ребенка, или нет?

Голос Шарлотты был полон отчаяния. Кроме того, она выглядела сильно похудевшей. Она положила ладони на свой живот, который только начинал округляться.

– Я на себя злюсь. Боже мой, как я на себя злюсь! Поначалу я буквально обезумела и думала только о том, как бы уехать из Германии, подальше от родственников мужа. Но с тех пор, как я вернулась к себе домой, в Валь-Жальбер, меня терзает стыд, Киона. Поверь мне, я никогда не переставала любить Людвига – ни на одну секунду. Я даже могла бы умереть от любви к нему.

– Я знаю. Но не говори громких трагических слов. Тебе необходимо жить и растить детей.

– Да, конечно, у меня на это мужества хватит, если ребенок, которого я жду, – от Людвига, моей любви. Киона, сжалься надо мной, скажи мне правду.

Киона села на диван рядом с Шарлоттой и взяла ее за руки. Она хотела дать себе самой время подумать о том, каким образом ей следует сейчас поступить. Еще во время вечеринки в Робервале, когда она обнималась с Шарлоттой, у нее возникло ощущение, что малюсенькое существо, формирующееся в утробе этой женщины и еще не превышающее по размерам земляничку, было зачато не Людвигом Бауэром. «Но ведь я могу и ошибаться, – мысленно сказала сама себе Киона, встревоженная тем, какое большое значение будут иметь слова, которые она скажет. – Если бы я не прочла в рассудке Шарлотты признание в том, что у нее имелась любовная связь с одним французом там, в Германии, я могла бы ничего и не заметить. И если на меня повлияло такое важное обстоятельство, то могу ли я дать правильный ответ?»

– Ну так что? – изнывая, спросила Шарлотта.

– Тише, имей терпение! – сказала Киона, сидя с закрытыми глазами.

– Нет, скажи мне, скажи поскорее! Я уже не могу больше терпеть! – выпалила Шарлотта, которую вдруг охватил гнев. – Я хочу заявить своему мужу, что ему не придется растить ребенка, зачатого другим мужчиной, я хочу спасти нашу с ним семью. Людвиг делает вид, что он меня простил, но я себя простить не могу. Я была глупой, зловредной, распутной, и меня постигла за это небесная кара! Богу вообще следовало бы испепелить меня молнией за такой грех.

Шарлотта начала судорожно всхлипывать. Киона притянула ее к себе и обняла.

– Поплачь, поплачь подольше, Шарлотта, и не втягивай Бога во все это. Прежде чем испепелять тебя молнией за твои грешки, он должен был бы сначала заняться теми, кто виновен в преступлениях, в тысячу раз более тяжких. Некоторым нацистским палачам удалось скрыться, и они остались безнаказанными. По сравнению с ними ты заслуживаешь только того, чтобы снова начать радоваться жизни, оберегать свой семейный очаг и доказывать своему мужу, что ты любишь только его одного. Перестань удручать его, мучить своими сомнениями и заставлять его чувствовать на себе тяжесть твоих угрызений совести!

Шарлотта, перестав всхлипывать, отстранилась от Кионы и посмотрела на нее одновременно испуганным и зачарованным взглядом. Может, она грезила наяву? Ей казалось, что от этой девушки исходит едва заметное сияние. Ее золотистая кожа была как бы освещена изнутри, а глаза ярко блестели. Голос Кионы, когда она только что говорила, был тихим и низким и действовал на нее, Шарлотту, умиротворяюще.

– Скажи мне, кто ты? – пробормотала, полностью успокоившись, Шарлотта.

– Если бы я это знала! – ответила Киона. – Мне и самой пришлось пройти через тяжелое испытание. Послушай меня, Шарлотта, послушай меня внимательно. Я обнаружила нечто удивительное в те несколько ужасных дней, когда была уверена, что я – убийца, что я совершила грех, который, с моей точки зрения, был непростительным. У меня исчезли мои неординарные способности, в том числе и дар билокации. В былые времена любой вождь ирокезов мог мысленно перемещаться в пространстве и появляться перед взором тех, перед кем хотел появиться, хотя ему ранее довелось убить немало своих врагов. Почему же тогда у меня вдруг пропала такая способность? Я этого не знаю и по сей день, однако Тошан помог мне понять нечто очень важное: я, несомненно, наказывала сама себя, пытаясь подавить свой дар и суя свой нос в мысли всех окружающих. Сейчас я постепенно исцеляюсь. Более того, я решила искупить свои грехи и ради этого полностью сконцентрироваться на помощи другим людям. Мой отец и Мин часто говорят обо мне как об ангеле, однако это весьма далеко от действительности: ангел никогда бы не совершил такую глупость, как я, когда поехала вместе с Делсеном. Однако я все-таки попытаюсь вернуть свои крылышки, пусть даже они и не настоящие.

Киона почувствовала, что Шарлотта слушает ее все менее внимательно, потому что она, Киона, уж слишком сильно углубилась в свои собственные наваждения и навязчивые идеи.

«Ребенок, к сожалению, не от Людвига, – подумала Киона. – Могу ли я сообщить ей то, чего она боится больше всего на свете? Она тогда погибнет от гнева и ненависти к себе самой. Ее детям это причинит страдания, ее мужу – тоже. Значит, нужно решиться на благонамеренную ложь! У меня нет другого выхода. Ее спасти может только благонамеренная ложь!»

– Шарлотта, отец этого твоего ребенка – Людвиг. Я почувствовала это, когда прижала тебя к себе.

– Ты уверена? Ведь если ты утратила свой дар… – забормотала Шарлотта, не решаясь обрадоваться услышанному.

– Да, я в этом уверена, не бойся ничего.

– Господи, благодарю тебя! Спасибо, Киона, спасибо!

Шарлотта крепко обняла Киону, дрожа от охватившего ее облегчения.

– А теперь мне хотелось бы, чтобы ты оказала мне одну услугу, если она тебя не слишком затруднит, – сказала Киона твердым тоном. – Сегодня вечером мне хотелось бы забрать с собой Адель. Она чувствует себя несчастной. Она тебя боится, потому что вчера вечером видела, как ты била себя по животу и кричала, что не хочешь этого ребенка. Представь себе, какое негативное впечатление может вызвать подобная сцена у девочки ее возраста, нуждающейся в душевном покое и веселом времяпрепровождении!

– Боже мой, она меня видела! Бедная Адель, у меня случился нервный срыв, когда Людвиг был вместе с Томасом у Маруа. Да, я разрешаю тебе забрать ее, но только на три-четыре дня, не дольше. Мне также нужно будет поговорить об этом с ее отцом.

– Разумеется! Я сумею о ней позаботиться, поверь мне.

– Я в этом даже не сомневаюсь.

Они вернулись на кухню, где Эрмин уже успела навести удивительный порядок: она аккуратно разложила все съестные припасы по полочкам, вытерла стол и накрыла его чистой желтой скатертью, вымыла посуду и поставила ее сохнуть возле окна на специальной подставке, а паркетный пол тщательно подмела.

– Ты просто настоящая добрая фея, – сказала Киона, улыбаясь. – Я пойду нарву роз. Их тут рядом, в заброшенных садах, полно. А затем мы выпьем чаю.

Шарлотта проводила взглядом направившуюся к выходу Киону, которая выглядела очень грацизной в своем разноцветном платье, а затем бросилась в объятия Эрмин.

– Как это замечательно, что вы обе пришли ко мне! Я чувствовала себя как никогда плохо, а теперь у меня вдруг возникло ощущение, что я оживаю. Мимин, Киона заверила меня, что этот ребенок – от Людвига. Я тоже убеждала сама себя в этом… С тем другим мужчиной я ведь встречалась не так уж часто!

– Замолчи, ни слова больше о нем! Забудь об этом событии, раз уж теперь все выяснилось. Ты должна сама себя спасти, Лолотта. Моя дорогая Лолотта, стань такой, какой я знала тебя в старые добрые времена. А может, ты наденешь сейчас что-нибудь красивое и причешешь волосы?

– Хорошо. Я постараюсь сделать это быстро.

Когда Жослин приехал на своем автомобиле к Маленькому раю, перед его взором предстала очаровательная сцена: три красивые женщины пьют чай, сидя в тени яблони за маленьким столом. Они начали ему улыбаться и махать руками.

– Ты как раз вовремя, папа! – крикнула Эрмин. – У нас еще осталось несколько кусков пирога. Иди скорей сюда.

Жослин подошел к ним. Он выглядел очень элегантно в костюме из серой саржи.

– А почему ты не отправил к нам Андреа? – спросила Киона.

– Дело в том, что мадам Дамасс все еще в Дебьене. Но мой приятель Жозеф был на месте. Мы с ним славно поболтали – как два старых хрыча. Добрый вечер, Шарлотта. Ты очень красивая!

– Спасибо, папа Жосс, – жеманно сказала Шарлотта, одетая в то розовое платье, в котором она была в день своего возвращения в Лак-Сен-Жан. Ее исхудавший стан сжимал белый пояс. Она подкрасила ресницы тушью, а губы – ярко-красной помадой. – Адель, может, отложишь ненадолго свою куклу и поцелуешь папу Жосса?

Девочка не заставила себя долго упрашивать, хотя лишь смутно помнила этого высокого бородатого мужчину, улыбающегося ей сейчас доброжелательной улыбкой.

– Я предложила Шарлотте отдать нам Адель на несколько дней, – сообщила Киона. – Я лично за ней присмотрю.

– Вот так новость! – воскликнул Жослин. – Готов поспорить, что Констан запрыгает от радости. Эй, он тебе нравится, твой товарищ по играм?

– Да, папа Жосс, – робко ответила девочка, радуясь тому, что снова увидит того светловолосого мальчика.

– Я сейчас же приготовлю сумку с ее вещами, – заявила Шарлотта. – Но мне все-таки хотелось бы поговорить с Людвигом. Заодно Адель с ним попрощается.

Эрмин бросила взгляд за пределы огорода – в сторону реки Уиатшуан, которая текла между берегов, заросших травой и кое-где усыпанных большими валунами.

«Я до сих пор не сходила к водопаду, – подумала Эрмин. – Может, схожу сегодня вечером, прежде чем поехать обратно в Роберваль».

Она прислушалась, чтобы получше различить непрерывный шум падающей воды, который казался ей музыкой, сочиненной природой для того, чтобы убаюкивать полузаброшенный поселок с дремлющими домами, в которых уже не было ни огня в каминах, ни освещения, ни детских криков, ни влюбленных вздохов.

– Людвиг и Томас уже идут сюда, – вдруг сказала Киона.

На нее последние пару минут не смотрели, а потому никто не увидел, что она закрыла глаза, пытаясь сконцентрироваться на молодом немце и его сыне. И она увидела их, озаренных золотистым светом клонящегося к горизонту солнца. Трехлетний малыш сидел на шее своего папы, свесив ноги и держась руками за его голову.


Пуэнт-Блё, тот же вечер

Лоранс мыла свои кисточки в маленьком умывальнике, примыкающем к классной комнате. Она смотрела задумчивым взглядом на воду, приобретающую красноватый цвет оттого, что с ней смешивалась гуашь. Сегодня у Овида было шесть учеников, а вместе с Констаном – семь. Ее маленький брат, немного подувшись, вдруг заинтересовался занятиями, которые проводил Лафлер. Индейские дети вели себя сегодня тише, чем обычно, слегка оробев от присутствия рядом с ними мальчика, молочно-белая кожа и светлые кудри которого казались им очень забавными.

«Вообще-то это был неплохой день, – подумала девушка. – Констану необходимо больше общаться с другими детьми, играть с мальчиками. А у Овида прекрасное чувство юмора».

Она заулыбалась, подумав о том, что вечером, когда она ляжет в постель и станет, как обычно, вспоминать события прошедшего дня, перед ее мысленным взором промелькнет немало сцен: Овид, стоящий возле доски в своей длинной серой рубашке; Овид, сидящий на ступеньках крыльца и внимательно наблюдающий за парочкой птичек, сидящих на высокой ветке молодой ели… Несмотря на предостережения своих сестры и брата, Лоранс позволяла себе отдаваться во власть этой великолепной любви, от которой взволнованно колотилось ее сердце. Она верила, что Овид скоро поцелует ее еще раз, но уже более крепким поцелуем, и это вызывало у нее огромную радость.

– Вы закончили? – спросил учитель, выводя Лоранс из мечтательной задумчивости.

– Почти.

– А я уже навел тут порядок и могу отвезти вас домой. Я дал Констану шарики, и он играет на лужайке. Сегодня вечером я вообще-то немного спешу.

– Мне осталось только высушить кисточки, и я готова ехать. Овид, вам понравился мой последний рисунок – тот, который еще сохнет на столе?

– Простите меня, но я его еще не рассмотрел.

– А-а, ну так взгляните на него! Мне захотелось изобразить грозу на озере. Завтра я нарисую то же самое, но уже масляными красками и на холсте. Я покажу, как это делается, вашим ученикам.

Овид смущенно смотрел на красивый профиль этой девушки. Он не мог и дальше позволять ей на что-то надеяться.

– Лоранс, мы должны были сегодня серьезно поговорить, но у нас не было такой возможности. Мне, однако, хотелось бы сказать вам нечто важное: вам больше не нужно сюда приезжать.

– Ну почему вы все время чего-то боитесь? Мои родители ни о чем не догадываются. Если вас испугало то, что я глупо повела себя, когда танцевала с вами, то забудьте об этом. Мне не следовало ни предлагать вам на мне жениться, ни говорить все прочее, что я вам сказала. Я поступила необдуманно и даже неприлично. Овид, если я перестану приезжать в Пуэнт-Блё, я начну чахнуть, буду страдать, почувствую себя мученицей и…

– Пожалуйста, не надо так говорить, моя бедная девочка. Вы даже и понятия не имеете, что такое настоящие страдания и в чем заключается смысл слова «мученица». А еще прошу вас проснуться! Кроме того поцелуя, за который я не перестаю себя упрекать, между нами не было никаких серьезных отношений. Я повторяю вам, что никогда не злоупотреблю вашей девичьей наивностью. Через год-другой вы встретите красивого парня, который подойдет вам во всех отношениях. Буду с вами откровенным: я испытываю к вам лишь большую симпатию и дружеские чувства. Вы, безусловно, восхитительная, красивая, очаровательная и талантливая девушка, но я в вас не влюблен и – самое главное – мне очень не хочется причинить вам какое-либо зло.

Лоранс с напряженным выражением лица и с отсутствующим взглядом вытерла руки тряпкой. Ее ошеломило то, что она только что услышала.

– К сожалению, вы уже причинили мне зло, – ответила она слегка дрожащим голосом. – Зачем вы меня тогда поцеловали?

Набравшись мужества, она посмотрела ему прямо в глаза. Ее лицо стало очень бледным и приобрело отчаянное выражение. Овид, которого этот ее вопрос застал врасплох, растерянно пожал плечами.

– Это была глупость. Безрассудный порыв! Не стану отрицать: вы мне очень нравились в тот момент. Да и раньше тоже. Но затем ко мне вернулось благоразумие, и я понял, что поступал неправильно. Кроме того, я не хочу злоупотреблять доверием ваших родителей, которые являются моими очень близкими друзьями, а также ваших бабушки и дедушки.

Овид не решился сказать Лоранс правду: после того поцелуя, оставившего у девушки такое сильное впечатление, он повстречал Эстер Штернберг, и та – очень красивая женщина – очаровала его и вызвала у него желание установить с ней очень близкие отношения. Кроме того, он был уверен, что данное желание было взаимным.

– Лоранс, прошу вас, не будьте такой печальной! – умоляющим тоном сказал Овид. – В вашем возрасте люди очень легко поддаются различным наваждениям.

– Перестаньте беспрестанно напоминать мне о моем возрасте! – вскипела Лоранс. – Если бы вы любили меня так, как я люблю вас, мой возраст не имел бы для вас значения.

Она, тяжело дыша, уставилась на Овида, очень надеясь в душе, что сейчас в его поведении вдруг произойдет резкий поворот в желательную для нее сторону. Он казался ей еще более привлекательным – с его худощавым лицом, прической поэта и зелеными глазами, полными сочувствия.

– Овид, – сказала она с отчаянным видом, – мое индейское имя Нади означает «благоразумная», но я даже и не собираюсь быть благоразумной…

В этот момент она заметила, что в дверях появился Констан. Учитель не мог видеть мальчика, потому что стоял к нему спиной. Лоранс вдруг охватило желание отомстить.

– Тогда поцелуйте меня в последний раз, поцелуйте на прощание, – прошептала она, обхватывая шею Овида руками и целуя его в губы – неуклюже, но страстно.

Учитель, ошеломленный ее поступком, тут же отстранил ее от себя – решительно, но не грубо.

– Перестаньте, это уже несерьезно! – пробурчал он. – Вы окончательно убедили меня в том, что вам не нужно больше сюда приезжать, хотя я и высоко ценю ту помощь, которую вы мне здесь оказывали.

– Вы без нее запросто обойдетесь! Не переживайте, я больше не стану вам докучать.

Лоранс поискала взглядом своего младшего брата. Однако он из ее поля зрения исчез. «Констан наверняка расскажет кому-нибудь о том, что он видел! Овиду придется давать объяснения, в том числе и о том, настоящем поцелуе. Тогда ведь он сам меня поцеловал!» – со злорадством подумала девушка.

– А теперь давайте поторопимся, – пробормотал учитель.

Лоранс вышла из здания первой, умышленно не взяв с собой коробку с красками, свои кисти и альбом с рисунками. Констан стоял в ожидании возле старенького «шевроле» Лафлера. Он сосал при этом свой палец, что ему было запрещено и свидетельствовало о том, что его что-то тревожит.

На обратном пути в машине царило напряженное молчание. Лоранс сидела на заднем сиденье рядом с братом и смотрела в окно с сердитым видом. Когда учитель остановил автомобиль рядом с домом семьи Шарденов, девушка поспешно вышла из машины, увлекая за собой Констана.

– До свидания! Передайте от меня привет своим близким, – сказал ей вслед Овид.

Разворачивая свой «шевроле» на широком бульваре, чтобы поехать назад, он пребывал в полном смятении. События последних нескольких дней уж слишком сильно разбередили его душу.

«Ну и наломали же мы дров! – качал он головой, чувствуя при этом, что во многом виноват сам. – Мне хотелось убедить Лоранс в том, что у нее есть талант, помочь ей поверить в себя, дать ей возможность приобщить моих подопечных к искусству, а закончилось все тем, что я ее поцеловал. Но вообще-то я же чувствовал, что тут есть некая опасность, чувствовал, что я ей нравлюсь. Мне, сорокалетнему мужчине, следовало знать свое место и держать девочку на расстоянии».

Он терзался этими невеселыми мыслями, пока не подъехал к санаторию – огромному строению современной конструкции, расположенному возле самого озера. Эстер уже ждала его, сидя на одной из скамеек парка, предназначенного для отдыха пациентов. Как только он ее увидел, все его мрачные мысли сразу же улетучились. Он помахал ей рукой, она встала со скамейки и направилась легкой походкой к автомобилю. Подол ее юбки развевался на ветру.

– Вы опоздали! – воскликнула Эстер, подойдя к машине.

Она, однако, при этом улыбалась и выглядела радостной. Овид сегодня утром пригласил ее поужинать вместе в одном скромном ресторане, находящемся возле набережной в Робервале. Там можно было отведать филе уананиша. Так на языке индейцев монтанье назывался пресноводный лосось, мясо которого было очень вкусным. Овид и Эстер пожали друг другу руки, и это простенькое прикосновение вызвало у них обоих приятное ощущение.

– Вы, похоже, чем-то обеспокоены, – сказала Эстер, усаживаясь на переднее сиденье.

– Я опасался, что приеду, а вас здесь нет, – ответил Овид.

– Почему же? Секретарь санатория передала мне ваше письмо, как только я приехала сюда сегодня утром. Но вообще-то вы могли бы отправить это письмо на адрес Лоры…

– И рисковать тем самым, что вы прочтете мое приглашение лишь сегодня вечером?

– Да, вы правы, я выхожу из дому очень рано – еще до того, как приходит почтальон. Вам, похоже, очень хотелось пригласить меня на этот ужин!

– Сильнее, чем вы можете себе представить.

Эти слова были своего рода признанием, констатацией серье