Book: Глаза ребёнка



Глаза ребёнка

Ричард Норт Паттерсон

Глаза ребенка

Фреду Хиллу и Сонни Мента

КОШМАР

15 октября

1

На лице Рикардо Ариаса отразились страх и недоумение.

— Если хочешь свести счеты с жизнью, — вкрадчивым голосом повторил незваный гость, — надо оставить записку.

Рики как завороженный смотрел на пистолет, который долгие годы провалялся в темном сыром углу, так что гость сомневался: сработает ли он. Но Ариас не мог знать об этом.

Он принялся шарить по столу в поисках ручки.

Его движения отличались медлительностью, словно он проделывал их под водой, а взгляд был прикован к пистолету. Казалось, в полутемной комнате для него не существовало других предметов: вытертых дивана и кресла, дешевого кофейного столика, выцветших плакатов, компьютера и автоответчика, с помощью которого Рики отсеивал нежелательных кредиторов. В мертвенном свете хромированного торшера лицо Ариаса выглядело особенно бледным. От напряжения у него из носа потекла кровь.

У Рикардо были тонкие черты лица, а черные глаза (то мягкие, то злые — в зависимости от обстоятельств) никогда не утрачивали выражения болезненной подозрительности, как у иного перспективного студента-выпускника, злоупотребляющего кофе и пренебрегающего сном.

— Я не пишу. — Он кивнул в сторону компьютера. — Каждый скажет, что я пользуюсь вот этим.

— Самоубийство — совсем другое дело. — В голосе визитера появилась усталость. — Почерк должен быть узнаваем.

Медленно, с исказившимся лицом Рики взял ручку дрожащими пальцами.

«Я ухожу из жизни, — диктовал незнакомец, — потому что увидел себя в истинном свете».

Не сразу, преодолев инстинктивный протест, Ариас начал писать. Выходило неуклюже, коряво, как у ребенка, который выводит прописи и отрывает руку, не дотянув до конца буквы. Одни получались толстые, другие — тонкие и были похожи на паучков.

«Я понял, — наставлял голос, — что я всего-навсего жалкий эгоист».

Рики остановился, в глазах его были обида и негодование.

— Пиши, — последовал приказ.

Рики вытер кровь под носом и уставился на бумагу. Рука его на мгновение замерла: слова «жалкий эгоист» дались особенно тяжело.

«Единственное, в чем я преуспел, — это вымогательство. Я алчно и без зазрения совести использовал жену и ребенка, потому что сам — ничтожество».

Рики зарделся от гнева и, убрав руку с листка, впился взглядом в уже написанные им слова.

Гость замешкался, потом его внимание привлекла стоящая на книжной полке фотография темно-русой девочки.

Продолжая держать Рики под прицелом, он достал карточку и поставил ее на стол так, чтобы взор серьезных карих глаз ребенка был обращен на жертву незнакомца.

Он понял, что это намного лучше, чем просто записка: последний всплеск дешевой сентиментальности, отличавший Рики Ариаса. Это будет ключ к тайне его самоубийства.

Рики посмотрел на фотографию и все понял.

— Вот видишь, — тихо произнес гость, — я тебя знаю.

Словно повинуясь инстинкту, Рики поднялся.

— Подожди, — он почти кричал. — Я не могу совершить самоубийство из другого конца комнаты.

Их взгляды встретились. Незнакомец не произносил ни слова.

— Ты можешь просто уйти, — слезно увещевал его Рикардо. — Я ничего никому не скажу. Забудем об этом, хорошо?

— Только ты, — тихо произнес гость, которому вдруг показалось, что инсценировать самоубийство не имеет смысла, — только ты мог подумать, что я способен забыть.

Рики уставился на пистолет. Его палач подошел ближе.

Теперь их разделяло чуть больше метра.

Лицо Ариаса вытянулось от страха, в то же время он лихорадочно пытался спастись. Подался вперед, видно, забыв, что там стоит кофейный столик, устремил взгляд в холл, за которым находилась спальная комната.

— Если ты сейчас застрелишь меня, это будет убийство, — судорожно сглатывая, выдавил он.

Незваный гость остановился. Рука с пистолетом поднялась выше.

В глазах Рики появилось новое выражение. Казалось, в этот момент он готов был признать — вопреки тайному инстинкту, — что между двумя людьми возможна настоящая любовь.

— Я отдам ее, — прошептал он.

В ответ гость лишь покачал головой.

Ариас решился.

Гость вздрогнул от неожиданности, когда Рики в панике бросился к двери. На пути оказался столик, и несчастный со всего маху налетел на него.

От внезапной боли Рики пронзительно вскрикнул.

Дальнейшее прокручивалось, как при замедленной съемке: Ариас, взмахнув руками, складывается пополам и летит, точно с трамплина, при этом голова у него трясется, словно у куклы из папье-маше. Виском ударяется об угол стола, так что слышен какой-то отвратительный треск. В следующую секунду мужчина рухнул на ковер, и все, казалось, кончилось. Он лежал неподвижно, вперив потухший взор в потолок, вокруг него разлилось пятно света.

Сжимая пистолет дрожащей рукой, гость опустился на колени.

Висок у Ариаса был рассечен. Из носа продолжала сочиться кровь. Незнакомец взглянул на часы на его руке: те показывали 10.36.

Нерешительно, даже бережно он дулом раздвинул ему губы.

Ствол легко проскользнул в горло, и Рикардо стал давиться. Слышно было его слабое дыхание и легкое шуршание кондиционера.

Визитер закрыл глаза и, затаив дыхание, спустил курок.

Лязгнул металл. Секунду спустя, заставив себя взглянуть на жертву, незваный гость понял, что древняя штуковина дала осечку.

Рики моргнул — к нему возвращалось сознание. Еще в полузабытьи он ощутил во рту металлический привкус, а через мгновение до него, казалось, дошло, что происходит. Убийца прочел это в его глазах и молил об одном — чтобы пистолет выстрелил.

Еще четыре пули.

Осененный чудовищной догадкой, Рики вытаращил глаза и попытался поднять голову. Губы, сомкнутые вокруг дула, дрогнули.

— Прошу…

2

Девочку сотрясала дрожь.

Она была вся в испарине. Хотелось бежать, но ноги не слушались. Девочка не могла даже плакать. Свернувшись калачиком, она лежала в кромешной тьме, тревожно прислушиваясь.

В дверь постучали, потом все сильнее и сильнее.

Наконец дверь распахнулась, и малышка… с беззвучным криком проснулась, избавленная от своего кошмарного наваждения.

Она не могла ничего понять. Но ей приснилось, что в комнату вот-вот ворвется свирепая собака со сверкающими клыками и черной жесткой шерстью и будет высматривать ее.

Приближалась какая-то тень.

Задрожав, девочка подавила вопль и с такой силой обхватила руками свои плечи, что пальцы впились в кожу. Но тут она услышала ласковый голос бабушки, обращавшейся к ней по-испански, и дрожь унялась.

— Это всего-навсего сон, — успокаивала бабушка Елену Ариас, привлекая ее к себе. — Тебе нечего бояться.

Елена, прижавшись к бабушке всем телом и уткнувшись лицом ей в шею, с облегчением зарыдала. Девочка сразу узнавала бабу Розу по запаху духов — от ее нежной кожи исходил аромат свежесрезанных цветов. Она бережно уложила на подушку голову девочки, и та, ощутив на лбу прикосновение бабушкиных пальцев, закрыла глаза.

Но и с закрытыми глазами Елена хорошо представляла себе бабу Розу, ее черные, воронова крыла, волосы, тонкие черты лица, по-прежнему привлекательного, почти как у Терезы (Елениной матери, которая раньше занимала эту комнату).

Теперь девочка могла разобрать звуки, доносившиеся с Долорес-стрит: испанскую речь прохожих, визг тормозов останавливающихся на красный сигнал светофора машин. Там, на улице, было страшно, а в парке Долорес, куда Елену не пускали, по ночам торговали наркотиками. Когда-то ее мать могла открывать окно настежь — сейчас же ставни забиты гвоздями. Но здесь, рядом, была бабушка, и никакой черной собаки девочка в этот момент не боялась.

— А где мама? — спросила она.

Накануне вечером бабушка достала старый глобус и провела пальцем линию от Сан-Франциско, наглядно показав Елене маршрут, по которому на следующий день должна была отправиться ее мать. Теперь она как по-писаному повторила то, о чем уже рассказывала внучке.

— Мама пока здесь, у себя дома. Завтра она полетит в одно такое место, которое называется Италия, а через десять дней вернется. Утром, когда ты встанешь, мы еще раз найдем Италию на карте.

Малышка на минуту задумалась.

— Но ведь папа с ней не поедет? Мама поедет с Крисом?

— Верно. — Голос бабушки Розы стал еще тише. — Мама поедет с Крисом.

Елена открыла глаза. В ночном сумраке бабушка казалась усталой и печальной.

Повернув голову к окну, девочка прислушалась к звукам, доносившимся из незнакомого мира.

— А я увижусь завтра с папой? — едва слышно спросила она. — Когда мама с Крисом уедут?

Бабушка посмотрела на нее, все еще не отнимая пальцев со лба.

— Нет, Елена. Не завтра.

Даже завтра представлялось девочке чем-то очень далеким. Она снова посмотрела на Розу.

— Прошу тебя, бабушка, останься спать со мной. Одной мне страшно.

Роза уже было покачала головой, но что-то во взгляде девочки заставило ее остановиться.

— Бабушка, помнишь, о чем я тебе говорила? Чего я боюсь?

Женщина не отрываясь смотрела в детские глаза.

— Да, — ласково произнесла она. — Конечно, помню.

Обе замолчали. Роза поднялась, сняла через голову платье и, оставшись в комбинации, легла в постель.

Елена, уютно устроившись в объятиях бабушки, уснула под ее мерное дыхание, от которого исходили любовь и покой.

БЕГСТВО

18–24 октября

1

Три дня спустя, ближе к вечеру, Тереза Перальта и Кристофер Паже были в Венеции. Шесть месяцев назад они стали любовниками, и в этот момент Тереза испытывала восторг и страх одновременно. Восторг, оттого что оказалась в Италии, и страх, потому что вскоре им предстояло расстаться.

В одних шортах Крис стоял на балконе, купаясь в лучах полуденного солнца. Они снимали апартаменты в отеле «Даниели», который размещался в палаццо[1]. Терри наблюдала за Крисом из гостиной, в руке она держала телефонную трубку.

На другом конце света, в комнате Рики, снова раздался звонок.

На протяжении последнего часа Терри звонила уже в третий раз. И прислушиваясь сейчас к гудкам, она живо представила себе маленькую квартирку Рикардо Ариаса. Немного подождав, медленно опустила трубку.

Тереза была стройной молодой женщиной с темными волосами и нежной оливковой кожей. Крис не уставал повторять, что ее точеное лицо, с идеальным по форме носом (казавшимся ей самой чересчур выдававшимся вперед), высокими скулами и маленьким подбородком, — прекрасно. Мимолетная улыбка Терезы полностью преображала ее, хотя выражение зеленовато-карих глаз, наблюдательных глаз профессионала, почти всегда оставалось серьезным. Ростом она была едва по плечо Крису.

Тереза только что приняла душ и, обернувшись полотенцем, молча разглядывала мужчину.

Тот не замечал ее, задумчиво созерцая панораму Большого канала. Сосредоточен, руки в карманах, голова чуть откинута назад — Терри не раз видела его таким.

Она неслышно подошла к Крису и проследила за его взглядом.

При иных обстоятельствах открывавшийся взору вид непременно очаровал бы ее. По широкой каменной мостовой фланировала досужая публика, к услугам которой были многочисленные продовольственные ларьки, сувенирные киоски и ресторанчики под открытым небом. Газовые фонари обрамляли набережную, к которой лепились гондолы и лодки с кормчими, мирно беседующими в ожидании клиентов. А дальше, за всем этим простирался Большой канал.

Венеция, с ее серым и грязно-розовым мрамором, с раскинувшимся над ней синим небом, словно вырастала из лазурных волн, плещущихся у стен города сверкающей рябью. А впереди оранжевой сферой, белоснежным мраморным куполом, величественным пантеоном вставал над водой остров Сан-Джорджо — вечный символ слияния Византии и Ренессанса. Мягкий бриз приносил прохладу и неуловимый запах моря. Машин не было и в помине (если не считать моторных лодок), и сквозь чугунную решетку балкона город представал перед взором Терри таким, каким он был пять столетий назад.

— Это вечность, — не оборачиваясь, произнес Крис. — Сам не знаю почему, но все вокруг как-то успокаивает. Такое ощущение, что мы в конце концов переживем Рики.

Какое-то мгновение Терри молчала.

— Как ты догадался, что я здесь?

— Потому что на тебе почти ничего нет. Шестое чувство.

По губам Терри пробежала улыбка. Наконец Крис повернулся к ней.

Он выглядел лет на десять моложе своего возраста: лицо практически без морщин, медного отлива волосы без единого намека на седину, поджарое мускулистое тело атлета — результат спартанской самодисциплины. Нос с горбинкой, чуть-чуть грубоватый, придавал ему мужественности. Однако сейчас Терри больше всего поразил взгляд его удивительно синих глаз, в котором она прочла, что небезразлична Крису.

— У него выключен автоответчик, — произнесла Терри.

Крис озадаченно нахмурился.

— Что, если их нет дома?

— Это невозможно. Сейчас в Калифорнии восемь утра. Рики забрал Елену у моей матери вчера вечером, на неделе девочка ходит в школу. — Она заговорила быстрее: — Меня нет всего два дня, а я уже не могу связаться с ней. Это очередной ход в психологической партии, которую Рики разыгрывает с дочерью: «Твоя мама не любит тебя так, как я». Рики слишком умен, чтобы не давать ей общаться со мной. Но если он не будет отвечать на мои звонки, Елена никогда не узнает, что я вообще звонила.

Крис внимательно посмотрел на нее.

— Понимаю, что это непросто, — наконец произнес он. — Но надо попытаться хотя бы на несколько дней забыть о нем. — Губы его тронула улыбка. — В конце концов, двое людей, которые любят друг друга и которым до сих пор не удавалось уединиться, тем более в таком красивом месте, просто обязаны что-то предпринять.

Его тон, как всегда, был серьезно-ироничным. Терри уже понимала, что таким образом он оберегал их обоих. Для Криса открыто выразить свои чувства означало показать свою уязвимость, а он не хотел, чтобы другие переживали за него. Несколько дней свободы — единственное, что он мог подарить ей.

— Не лучше ли отложить эти разговоры о Рики, о детях до Портофино? — тихо сказал Крис, поцеловав ее в лоб. — Там у нас будет достаточно времени, в том числе и для того, чтобы подумать о нашем будущем.

Терри без слов взяла его руки в свои.

Как и в то утро, два дня назад, когда Крис забрал ее, чтобы ехать в аэропорт, кисть его правой руки по-прежнему была опухшей и неестественного цвета.

— Терри? — в его голосе сквозила нерешительность.

Подняв глаза, Терри встретила его вопросительно-испытующий взгляд. Затем она чуть отступила, и полотенце упало на пол.

— Крис, я хочу тебя.

Он взглянул на нее уже по-другому.

Терри отвела Криса в комнату, и теперь, лежа в постели и ощущая его всем телом, смотрела в лицо любовнику. Его рука медленно скользила по ее спине: Терри задрожала.

Глаза ее закрылись. В последнее мгновение, перед тем как всем своим существом раствориться в Крисе, Терри вспомнила о том дне (это было полгода назад), когда их с дочерью жизнь навсегда изменилась.


Началось все довольно неожиданно. Завершались слушания по делу Карелли, и Терри повела пятилетнюю Елену на пляж. Вечерело. Они шли, взявшись за руки; прибрежные волны сверкали на солнце, и шум прибоя был ровным и успокаивающим. Тогда она еще не была любовницей Криса — всего лишь его коллегой, и мысли ее безраздельно занимала дочь.

Они нашли укромное место в скалах, защищенное от ветра. Терри задумчиво смотрела вдаль, туда, где были «Золотые ворота», Елена играла у нее в ногах, по-детски важно и сосредоточенно занимаясь с кукольными человечками и набором игрушечной мебели. Видимо, это была семья, догадалась Терри: отец, мать и маленькая девочка. Она пожалела, что не может проникнуть в мысли Елены.

Девочка разговаривала со своими человечками.

— Ты будешь сидеть здесь, — распоряжалась она. — А папа сядет здесь.

— С кем это ты говоришь? — спросила Терри.

— С тобой. Ты сядешь рядом с папой.

— А ты где?

— Вот здесь, — с торжествующим видом объявила Елена, усаживая девочку-куклу между ее пластмассовыми родителями.

«Ребенок командует миром взрослых», — с грустью подумала Терри. Она была уверена, что ей до сих пор удавалось оградить Елену от семейных проблем, бремя которых ощущала сама. Вечные скандалы из-за денег, из-за того, что Рики сидит без работы, из-за его фантастических проектов, в которые он вкладывал ее деньги. Раздражали ухищрения мужа, к которым он прибегал (никогда, разумеется, в этом не признаваясь), чтобы искусно изолировать их всех троих от окружающего мира и чтобы уничтожить ее собственное «я». Однако Елена, должно быть, интуитивно что-то чувствовала; она провела целый час, играя в семью. Терри редко видела ее такой самозабвенно увлеченной.

— Тебе нравится, во что ты играешь? — спросила она дочь.



— Угу. — Елена пристально посмотрела на свою воображаемую семью, затем перевела взгляд на Терри. — Почему ты такая злая с папой?

Казалось, она спрашивала и обвиняла одновременно. В ее голосе была зловещая безапелляционность, словно девочка изрекала не подлежащую сомнению истину.

На мгновение Терри словно лишилась дара речи.

«Не подавай виду, — твердила она себе. — Веди себя так, как будто тебя интересуют только факты». И уже вслух спросила:

— С чего ты взяла, что я «злая» с папой?

Елена ответила уклончиво, но вполне убежденно.

— Папа плакал, знаешь?

— Ты что, сама видела?

Елена покачала головой.

— Нет. Он не хочет, чтобы я видела, как он плачет. Папа плачет один, когда ты делаешь ему больно.

Терри вся внутренне сжалась. Стараясь сохранять внешнее спокойствие, она задала вопрос:

— Так откуда тебе это известно?

— Потому что он рассказывает мне, — с некоторой гордостью сообщила Елена. — Вечером, когда никого нет, он накрывает меня одеялом и мы разговариваем о нас.

Терри наконец определила эти нотки, которые уловила в голосе дочери: нотки мнимой детской мудрости, взлелеянной на напускной доверительности взрослого манипулятора. Больше она себя не сдерживала:

— Папе не следовало бы говорить тебе такие вещи.

— Нет, следовало. — Елена начинала злиться. — Папа говорит, что я уже большая и должна кое-что знать.

Терри поняла, что сглупила. Нельзя было допускать этого разговора. Но она также понимала, что не стоит, пока Елена не забыла, говорить на эту тему с Рики. Иначе девочка могла бы установить своеобразную причинно-следственную связь между событиями.

— Можно мне с тобой поиграть? — спросила Терри, переводя разговор.

— Давай. — Улыбнулась девочка, сменив гнев на милость.

С полчаса Терри старательно напоминала себе, что пришла сюда, чтобы заниматься со своей дочерью. Они играли и болтали обо всем и ни о чем, пока не стало прохладно.

По дороге домой Елена о чем-то говорила ей, но Терри, погруженная в собственные мысли, почти не слушала: на душе у нее было так же холодно, как за окнами машины.

Рики сидел на кухне. Завидев Елену, он изобразил ослепительную улыбку и наклонился к ней.

— Как моя деточка?

Он едва не мурлыкал. Возможно, все дело было в ее подавленном настроении, но это еще больше вывело Терезу из себя.

— Неужели нельзя убрать за собой игрушки? — раздраженно выговорила она Елене.

Девочка тотчас засеменила по коридору. Терри показалось, что дочь как-то неожиданно покладиста: уж не желание ли это — пусть подсознательное — угодить родителям, чтобы они были довольны и веселы.

— Как прошел день? — спросил Рики. — В суде все нормально?

— Превосходно, — холодно ответила Тереза. — А что у тебя? Или ты весь день проплакал?

Рики замешкался, затем попробовал примерить вопросительную полуулыбку, которую моментально стерло, как только он увидел взгляд жены.

— Самое забавное в том, — произнесла она, — что ты не умеешь плакать. Иначе, может, я чувствовала бы себя лучше. Но единственное, на что ты способен, — это вызывать жалость к самому себе и лишь для того, чтобы манипулировать мной. Разумеется, Елена этого пока не понимает.

В окно заглянул луч заходящего солнца. Смеркалось. Стоя рядом с Рики, Терри ощущала, как вокруг сгущается тьма.

— Оставь этот оскорбительный тон, — наконец произнес он. — Люди, знаешь ли, по-разному выражают свои эмоции.

— О чем ты говоришь с дочерью?

От женщины не ускользнуло, как напружинилось его упругое тело, а в черных настороженных глазах мелькнул радостный огонек.

— Я всего-навсего выполняю родительский долг, — спокойным тоном вымолвил он. — Я хочу, чтобы Лейни поняла разницу между подлинной любовью и безотчетной пылкой влюбленностью.

Было что-то зловещее в том, как Рики старался использовать пятилетнего ребенка для достижения собственных целей.

— Вон как! — воскликнула Терри. — И что же, по-твоему это такое, подлинная любовь? А то я не уверена, способна ли распознать ее.

— Так позволь мне объяснить. — Рики выдержал паузу и с нарочитой размеренностью продолжал: — Подлинная любовь — это когда человек берет на себя определенные обязательства по отношению к своей семье и выполняет их, невзирая ни на какие обстоятельства. Это прямая противоположность той безрассудной страсти, которая связывает тебя с Кристофером Паже, чувству поверхностному, лишенному внутреннего содержания…

— В таком случае у меня, видимо, недостаточно тонкая натура, и я не заслуживаю тебя. — Терри осеклась. То, что она чувствовала, было слишком важным, чтобы позволять себе быть саркастичной. — Неужели ты не понимаешь? Мне нравится работать с Крисом. Обстоятельства, говоришь? Он не имеет — и никогда не имел — к этому никакого отношения. И это не я хотела, чтобы ты стал величайшим в мире антрепренером. Это была твоя мечта. А я желала одного — чтобы мы жили подлинной жизнью.

Он покачал головой.

— Тебе не угодишь. С одной стороны, ты хочешь, чтобы я был хорошим отцом для Лейни, а с другой, недовольна именно тем, что я стал для нее хорошим отцом. У тебя никогда не выиграть.

— Ты всегда в выигрыше, Рики, — тихо возразила Терри. — Но на сей раз я не дам тебе выиграть. — В горле у нее пересохло. — Я не позволю, чтобы Елена посвятила свою жизнь тебе.

Рики уперся ладонями в разделочный столик.

— Лейни совсем не то что ты, и она смотрит на меня совсем другими глазами. У нее, как и у меня, богатое воображение. Тебе недоступен тот уровень, на котором мы с ней общаемся. — Голос мужа звучал все более весомо: — Ты должна подняться над своей ревностью и признать, что лучшего отца не найти.

Терри не могла вымолвить ни слова. Ей оставалось лишь принять горькую правду: Ариас свято верил в то, что он незаменим. Он всегда рассматривал Елену в контексте собственных желаний, и если ему требовалось использовать ее для оказания давления на Терезу, он не колеблясь шел на это, искренне считая, что действует в интересах дочери. Терри поняла, что эта правда, возможно, и есть самая страшная. Муж был не просто себе на уме, в глубине души он верил, что счастье Елены неразрывно связано с тем, насколько счастлив он сам.

— Я ухожу от тебя, — сказала Терри.

Рики как будто оцепенел. Погруженные в полумрак, они наблюдали друг за другом.

— Ты не сделаешь этого. — Он старался говорить как можно более ровным тоном. — По крайней мере, не посоветовавшись с консультантом-психологом. Я договорюсь о приеме. Давай дадим друг другу полгода сроку.

Терри не сразу осознала смысл сказанного, а в следующий момент с губ ее сорвались слова, в которых она уже не сомневалась:

— Тебе не поможет никакой консультант. Как, впрочем, и мне.

Рики казался уязвленным:

— Что между нами такого, чего мы не могли бы поправить?

В его голосе вдруг обнаружились жалобные нотки, и на какое-то мгновение Терри даже захотелось утешить мужа. Но было слишком поздно.

— Ты не воспринимаешь людей отдельно от себя самого, — тихо произнесла она. — И в первую очередь Елену. Я бессильна изменить это и не хочу бороться с тобой.

— Но ты можешь помочь мне, Тер. В этом и есть смысл брака.

Рики стоял понурившись. «Какой же он одинокий», — подумала Терри, но тут же вспомнила о дочери.

— Нет, — резко ответила она. — Только ты сам можешь помочь себе. Слишком поздно, а мне надо заботиться о Елене.

— Если бы ты заботилась о ней, то не стала бы разрушать крепкую семью. — В его голосе прибавилось уверенности.

Тереза ощутила тесноту в груди.

— Об этом-то я всегда и мечтала — о семье. Только вот есть разница между «крепкой» и «здоровой семьей». Мы для Елены оказались плохой семьей.

Уже совсем стемнело. Рикардо подошел ближе.

— Не тебе решать, что хорошо, а что плохо. Для этого существует суд, и там будут слушать меня.

Терри поняла, что муж давно готовился к этому разговору.

— И что же ты собираешься сказать «суду»? — выдавила она из себя.

— Что я был заботливым родителем, пока ты пропадала на работе с человеком, который вполне может оказаться твоим любовником. Скажу, что Елена нужна мне. — Он помолчал, самодовольно улыбаясь. — Еще скажу, что, для того чтобы обеспечить дочери надлежащие условия, мне требуется шестьдесят процентов от твоих доходов.

— Ты сошел с ума.

— Это закон, Тер. — Рики торжествовал. — Я все проверил. И даже если ты получишь опекунство, думаешь, легко найти мужчину, который захочет воспитывать чужого ребенка? Ты останешься одна. — Теперь тон его стал вкрадчивым. — Терри, ты не можешь не понимать, что я нужен тебе.

— Я не люблю тебя, — ответила женщина, стараясь, чтобы голос не выдал ее волнения. — Я считаю, что ты плохой отец. И уверена, наша «семья» не даст Елене ничего хорошего. Так что если мне суждено остаться одной, что ж… И если предстоит воевать с тобой за дочь, я буду воевать.

— Ты проиграешь, — произнес он и добавил тише: — Но ты можешь не расстраиваться, Тер. Раз в две недели я позволю тебе видеться с моей дочерью.

Теперь все предстало в подлинном свете: она боялась Рики, и этот страх связывал их прочнее любви. Он не мог позволить Терри оставить его, а следовательно, не даст и Елене уйти вместе с ней. Какой-то чужой человек станет решать, может ли она воспитывать дочь, и от этого решения будет зависеть дальнейшая судьба ее дочери. Рики, конечно, начнет гладко и убедительно врать. А вот сможет ли она объяснить судье, каково истинное положение вещей? От одной этой мысли можно было прийти в уныние.

— Я забираю Елену к моей матери. — Терри старалась говорить размеренно и спокойно. — Следует решить, как сказать девочке об этом.

— Мы ничего не будем ей говорить, — отрезал Рики, приближаясь к Терезе.

— Но мы должны это сделать, причем вместе.

Теперь он буквально нависал над ней. Его лица почти не было видно в темноте.

— Мы ничего не будем ей говорить, — повторил Ариас, — и ты никуда отсюда не уйдешь.

Никогда еще Терри не видела мужа в таком гневе. Она хотела пройти мимо него, но он встал у нее на пути.

— Прошу тебя, не усложняй. — Голос ее задрожал.

— Тер, ты просто не понимаешь. Я не позволю тебе сделать это.

С бешено колотящимся сердцем она попробовала оттолкнуть его.

— Ты сучка, — вырвалось у Рики.

Терри отпрянула, увидев занесенную над ней руку.

— Не смей!

— Ну что, Тер, ты по-прежнему хочешь уйти? — Возрази она сейчас, и он бы ударил ее. — Или ты все-таки готова говорить?

Рука поднялась выше. Тереза испуганно оглянулась, нащупала выключатель и зажгла свет.

Рикардо стоял в каком-нибудь полуметре от нее с занесенной для удара рукой и моргал, ослепленный неожиданно ярким светом.

— Ну же, Рики, давай, ударь меня, — тяжело дыша, вымолвила Терри. — На суде это тебе зачтется.

Краска разлилась по его лицу, но руку он не опускал.

Она посмотрела ему в глаза.

— Я всегда говорила себе, что ты, по крайней мере, не распускаешь рук — не то что мой отец, который избивал мать. — Женщина перевела дыхание. — Теперь я знаю, почему. Я была приучена к покорности, задолго до того как познакомиться с тобой.

Рики молчал, вперив в нее пристальный взгляд, лицо его горело. Слушая себя словно со стороны, Терри не понимала, откуда берутся эти слова.

— Но с этим покончено. Ударишь ты меня или нет, я все равно уйду. Но если ты и впрямь ударишь меня, я позабочусь о том, чтобы ты уже никого никогда не смог ударить.

Он смотрел на нее не отрываясь, как вдруг на смену гневу пришло выражение замешательства, незащищенности. Рука Рикардо безвольно повисла.

«Только не показывай страха», — твердила себе Терри. Он знала, что это еще не конец. Когда дело касалось Рики, он не успокаивался, пока не брал верх. Сейчас важно было забрать Елену.

Терри держалась подчеркнуто прямо.

— Я подумаю сама, что сказать Елене, — произнесла она и, не оглядываясь, вышла, чтобы забрать дочь.

2

Уйдя от Рики, Терри две ночи не могла сомкнуть глаз в страхе за себя и Елену. А потом ноги сами принесли ее к дому Криса.

Тот ничего не подозревал о случившемся с ней. По одной простой причине. Терри сама верила в то, что сказала Рики, а именно: Крис не имеет никакого отношения к их семейным проблемам.

Иначе и быть не могло, слишком они с Крисом разные. Даже его просторный эдвардианского стиля трехэтажный особняк в Пэсифик-Хайтс, пригороде Сан-Франциско, зримо напомнил ей о том, что Крис занимает совсем другое положение в жизни. Он обрел известность шестнадцать лет назад, в возрасте двадцати девяти, благодаря успешно проведенному делу Ласко — это был шумный скандал, связанный с уличенным в коррупции президентом некой компании. Терри только исполнилось двадцать девять, а ее профессиональная карьера была в самом начале. Семья Кристофера владела железной дорогой. Он рос в мире богатства, рано осознав свою избранность, о чем Терри не могла даже помышлять; один раз был женат на известной балерине, которую отличали грациозность и изысканность манер. Терри вышла из семьи латиноамериканских иммигрантов; она была прилежной студенткой, но даже окончив колледж и школу права при университете, ощущала некоторую неуверенность в себе. Ее отец, автомеханик, крепко пил и жестоко обращался с ее матерью, Розой, которая, как порой казалось Терезе, была единственным в мире человеком, понимавшим ее.

Стоя сейчас под дверью Криса, Терри вдруг задумалась: как же получилось, что она ищет защиты не у своей матери Розы Перальты, а у Кристофера Паже?

Когда она начинала работать с Крисом, ей бы такое и в голову не пришло. Было в этом человеке нечто скрытое глубоко внутри, казавшееся ей непонятным и недоступным. Терри тогда еще не знала, что всем смыслом жизни для Криса был его пятнадцатилетний сын Карло (как для нее — Елена). А потом телевизионную журналистку Мэри Карелли, мать Карло, с которой у Паже была мимолетная связь, обвинили в убийстве известнейшего американского писателя.

Крис и Терри взялись защищать ее. Кристоферу было крайне неприятно то обстоятельство, что Карелли, несомненно, лгала (а могло статься, что убила действительно она). Карло же хотелось верить всему сказанному его матерью. В итоге это привело к натянутости в отношениях Криса с сыном.

Что касается Терезы, то дело Карелли стало для нее своеобразным экзаменом и заставило увидеть Криса таким, какой он есть. Когда Крис привлек ее к работе по делу Карелли и открыл перед ней ту сторону своей жизни, о которой никто не догадывался, Терри поняла, что у этого человека, внешне ироничного и сдержанного, внутри бушевали страсти, пугавшие, как ей казалось, его самого.

Но вместе с этим открытием Терри обрела уверенность в себе, так недостававшую ей. Она рассказывала Крису о том, о чем никогда не решилась бы рассказать никому другому. Он участливо, без нравоучений, выслушивал ее и только задавал вопросы, пока наконец ее эмоции и поступки не становились ей понятнее. Этого было не высказать словами, но интуитивно Тереза Перальта чувствовала, что именно Кристофер Паже помог ей разобраться в ее собственной душе. Вот за это Рикардо Ариас и ненавидел Криса. И за то, что последний просто был тем, кем был.

«Но ведь это несправедливо, — убеждала себя Терри. — Я имею право на дружеское участие. Особенно теперь».

И, расправив плечи, она постучала в дверь.

Когда Крис открыл ей, на лице его отразилось недоумение. Это было так не похоже на Паже, что Терри смутилась.

Словно спохватившись, он улыбнулся.

— Дело Карелли уже два дня как закончилось, — произнес он нарочито беспечным тоном. — Теперь ты можешь спокойно идти домой. И даже выспаться.

Терри была в замешательстве, не зная, что сказать.

— Я чувствую себя как-то не у дел.

— Такое случается после процесса. — Он помолчал, посмотрев на нее пристальнее. — Я был на крыше. Хочешь, пойдем со мной?

Они поднялись в мансарду. Ярко светило утреннее солнце; по заливу скользили яхты; на переднем плане были видны нарядные белые и розовые особняки. Терри подошла к ограждению и оперлась ладонями — впереди простиралась водная гладь. Легкий бриз играл в волосах.

Крис стоял рядом с ней и тоже смотрел вдаль. Затем он повернулся к Терри с тревогой в глазах.

— Что с тобой? Что-то случилось?

Женщина почувствовала, что не может смотреть ему в глаза.

— И да и нет, — произнесла она наконец.

Крис стал задавать какие-то вопросы, но вдруг осекся…

— Я ушла от Рики, — чуть слышно объявила Тереза.

Крис словно оцепенел. Терри хотела было спросить, что с ним, но, увидев его взгляд, все поняла: на ее собственном залитом румянцем лице отражалась истинная причина ее прихода. Для нее самой это было как озарение. Она пришла не за помощью или советом — она пришла, потому что любила его.

— Но, Терри… — робко начал Крис.

Внезапно она почувствовала себя одинокой.



— Может, мне не стоило приходить?

Кристофер покачал головой, он как будто думал о чем-то своем. Тереза не сводила с мужчины униженного взгляда.

— Мне сорок пять лет, — начал он. — У меня взрослый сын. А ты еще молодая женщина, только что порвавшая с мужем. И ты работаешь у меня. — Ей было мучительно видеть его таким растерянным. — Любой семейный консультант скажет, что, выбрав меня, ты совершаешь ошибку и что со временем сама поймешь это.

Тереза не могла отделаться от ощущения, что Крис, не желая причинять ей боль, в то же время пытается найти какой-то выход из создавшейся ситуации.

— Но что подсказывает тебе сердце? — жалобно спросила она.

Она видела — он подыскивает нужные слова и, казалось, не может найти. Потом Паже тихо спросил:

— Значит, ты хочешь, чтобы я сменил Рикардо?

Словно теплая волна накрыла Терри. Она, не веря своим ушам, не могла вымолвить ни слова. Но в следующий миг увидела улыбку на губах Кристофера.

— Прошу тебя, — выдохнула Тереза. — И чем скорее, тем лучше.

Теперь уже она сама не могла сдержать улыбки. Крис что-то говорил, она что-то отвечала, при этом отчетливо слыша, как стучит ее сердце.

Терри обдало теплом его губ.

Внутри нее что-то дрогнуло, словно проснулось желание, дремавшее на протяжении всех этих лет одиночества. Раздираемая тревогой, связанной с мыслями о Рики и Елене, и внезапно охватившей ее страстью, она закрыла глаза и приникла к Крису.

Неожиданно он отпрянул от нее.

— Я должен был догадаться, — сказал Кристофер, с трудом переводя дух. — Ты, конечно, устала, все это бегство от Рики…

Его слова повисли в воздухе. Взглянув на него, Терри увидела в его глазах ответное желание.

— Я не нуждаюсь в снисхождении, Крис.

Он покачал головой, давая понять, что это совсем другое. Тереза отошла в сторону и встала лицом к заливу, стараясь собраться с мыслями.

— Тогда скажи, почему ты ушла от него, — услышала она мягкий голос мужчины. — Я хочу понять, хотя бы отчасти. Скажи мне как другу.

Она угадала иронию в его тоне, и это подействовало на нее успокаивающе. Спустя какое-то время Терри начала медленно говорить, а потом ее словно прорвало.

Она рассказала все.

Паже внимательно слушал, прислонившись к перилам. Он стоял рядом, но не касаясь ее. Когда же Терри заговорила о том вечере, когда она ушла от Рики, Крис погладил ее по щеке.

— Он бил тебя? — спросил он.

— Никогда, если не считать, что позавчера готов был ударить. Возможно, в этом просто не было нужды. Не знаю почему, но я все время испытывала перед ним страх.

Крис пристально посмотрел на нее.

— И ты до сих пор боишься его, верно? — спросил он.

Терри вдруг поняла, как трудно выразить словами свои страхи.

— Он как будто инстинктивно чувствует слабые места других, — наконец ответила она. — И что бы он ни причинил людям, для него не имеет значения. И я не исключение.

— Продолжай, Терри, я — твой друг, я могу представлять твои интересы в суде, могу одолжить денег.

Она повернулась к нему, чувствуя внезапный безотчетный страх.

— Я пришла к тебе не за этим. Я вовсе не хочу, чтобы ты связывался с ним.

— Но почему? Ведь для меня Рики совсем не то же самое, что для тебя. Он ничего не может мне сделать.

Женщина покачала головой.

— Я не желаю, чтобы он становился частью твоей жизни. Хватит того, что он является частью моей. — Теперь ее голос окреп. — Как бы я ни относилась к тебе, Рики здесь ни при чем, так же как и Елена. В этом деле я должна полагаться лишь на себя.

Тереза видела, что Крис не хочет с ней спорить. Уголки его губ тронула улыбка.

— В таком случае мне не остается ничего другого, как заняться с тобой любовью. Пока ты не передумала.

Чувство неловкости прошло.

— Не расстраивайся, — ответила она великодушно. — У тебя еще будет шанс. Если, конечно, поверишь, что утром я готова пойти навстречу твоему желанию.

Не в силах скрыть изумления, Кристофер одарил ее по-детски непосредственной улыбкой. Терри снова подошла к нему. На этот раз он обнял ее и долго не отпускал.

— Устала?

— Иссякла, — ответила Терри, поняв, что сказала даже больше, чем правду.

Крис проводил ее к выцветшему от солнца дивану. Тереза легла, положив ноги ему на колени. Она закрыла глаза и ощутила, как в нее проникает его тепло.

— Каким бы ни было твое чувство, — произнес Крис, — я рад, что ты пришла.

Терри улыбнулась, не открывая глаз. Ее чувство казалось слишком глубоким, чтобы она могла выразить его словами. Оно было подобно тому, испытываемому в детстве, когда мать вечерами прижимала ее к груди, стараясь защитить, а возможно, и самой укрыться от буйных припадков отца. Мысли ее стали путаться, и, пригреваемая лучами солнца и убаюкиваемая легким бризом с залива, Тереза Перальта уснула — впервые с тех пор, как ушла от Рики Ариаса.

3

Через час Терри, улыбаясь про себя, вышла из дома Криса и в следующее мгновение увидела на противоположной стороне улицы сидящего в машине Рики.

Он как будто ждал ее, чтобы подвезти. Взгляд его был легкомысленным и каким-то отсутствующим, и женщина интуитивно почувствовала скрытую угрозу.

— Привет, Тер. — В голосе его звучали нарочитое любопытство и дружелюбие. — Как дела?

Оцепеневшая Терри подошла к машине.

— Что ты здесь делаешь?

— Жду, пока вы с ним закончите. — Он вел себя по-прежнему непринужденно. — Чистая случайность. Не заскочи я к Розе, чтобы поговорить с тобой, мы бы не встретились.

Терри догадалась, что это ложь. Рики был небрит, и, видимо, с самого утра поджидал ее у дома матери, рассчитывая увидеть, как она направляется к Крису.

— Понимаю, ты немного смущена, — благожелательно сказал Рикардо, протягивая ей какие-то бумаги.

Это оказалось исковое заявление о разводе. «Рикардо Ариас против Терезы Перальты», прочитала она на первой странице.

С профессиональной отстраненностью юриста Терри бегло просмотрела основные положения заявления: имя и дата рождения дочери; пенсионная страховка — ее единственный капитал — и требование мужа взыскать половину в его пользу; длинный перечень долгов, в которые влез Рики, но за которые по закону она тоже несла ответственность; суммы жалованья Терри и предполагаемых расходов Рикардо; наконец, его требование установить ему содержание. В самом низу бумаги, удостоверенной подписью мужа, находилось примечание, гласившее, что истец Рикардо Ариас будет сам представлять в суде свои интересы.

— Ты неважно выглядишь, Тер, — вкрадчивым голосом произнес Рики. — Что-нибудь случилось?

Терри повернулась к нему.

— Ты что, будешь защищаться сам?

— Я не могу позволить себе нанять лучшего адвоката, — сказал он, не скрывая самодовольства. — Если, конечно, не попрошу суд заставить тебя оплатить его услуги. А ведь я имею на это право. Здесь предусмотрена даже специальная графа.

Она смотрела на него как завороженная. Казалось, весь мир для Терри вращался сейчас вокруг этого человека и тех бумаг, что находились у него в руках.

— Ну а что насчет Елены? — тихо спросила она.

Он криво усмехнулся, давая ей понять, что она действует точно по его сценарию.

— Читай дальше, — вымолвил Рикардо. — Здесь действительно предусмотрено все.

В разделе «Сторона, принимающая опекунство над детьми» Рики отметил графу «Истец».

— Разумеется, я не смогу содержать ее, не имея денег, — добавил он, протягивая ей еще одну бумагу.

Она содержала просьбу назначить пособие на содержание ребенка, взимаемое с ответчицы, Терезы Перальты, путем исполнения денежного поручения: часть жалованья, причитающегося ей в юридической конторе Кристофера Паже, должна удерживаться в пользу Рикардо Ариаса.

— Твой приятель Крис сам подписывает чеки? — спросил Рики. — Может так случиться, что один мне уже понадобится.

«Сколько же времени, — подумала Терри, — он все это готовил? Решал, в какой последовательности будет вручать ей бумаги. Репетировал, что говорить, когда она будет читать их. Возможно, улыбался удачно найденному слову, набирая текст на компьютере».

— Кончай ломать комедию, — сказала она. — Мне доводилось видеть представления и получше.

— Я не ломаю комедию. Ты вынудила меня пойти на это. — Его голос окреп. — Я всего лишь защищаю свою дочь, которая оказалась в критическом положении. Ты слишком поглощена собственными делами, и у тебя не остается времени ни на дочь, ни на меня.

У Терезы застучало в висках.

— У меня есть время, Рики. Сейчас.

— Тогда присаживайся, поговори со мной, Терри. Мы же не чужие друг другу. Ты еще не забыла, что мы муж и жена?

Женщина медленно обошла вокруг машины и села на переднее сиденье рядом с Ариасом. В салоне его потрепанной машины было жарко и тесно. Она прислонилась к двери.

Рики положил руку ей на колено.

— В самом деле, Тер, несправедливо, что этому типу достается такая женщина, как ты.

Терри осторожно сняла его ладонь с колена.

— Чего ты хочешь, Рики?

От гнева и обиды лицо его пошло пятнами, губы скривились в подобие улыбки.

— Предлагаю развлечься, как в старые добрые времена. Если у тебя еще найдется для меня местечко. — Рикардо вопросительно вскинул брови. — Или ты и без меня сыта?

Тереза была слишком потрясена, чтобы оборвать его. Ей оставалось лишь догадываться, во что превратило извращенное воображение Рики ее отношения с Крисом. Затем она сказала:

— Тебе не нужна Елена — тебе нужна помощь.

— Помощь? — Он сделал вид, что не понял ее, и лицо его приняло оскорбленно-недоумевающее выражение. — Ты поступила так из любви ко мне, Терри. Уверен, даже твой новый дружок это понимает.

— Оставь Криса в покое, — отрезала она ледяным голосом. — Он не имеет к этому никакого отношения, а у нас и без него достаточно проблем.

И снова на лице Рики появилась та же змеиная улыбка.

— Это ты оставь его в покое. Потому что, пока ты видишься с ним, он имеет отношение к благополучию моего ребенка. Работа и связь с ним отнимают у тебя слишком много времени, и ты не в состоянии уделять должного внимания дочери.

Муж говорил словно по писаному, отдельные слова звучали как цитаты из учебника по брачному законодательству. Терри всегда поражало в нем это хамелеонство. Если Рики требовалось произвести впечатление сострадательного родителя, он мог перечитать дюжину книг на эту тему, чтобы использовать прочитанное для создания подходящего ситуации образа. Пугало Терри то, с какой легкостью ему это удавалось.

— Тебе следует прекратить всякие отношения с твоим приятелем, — спокойно продолжал он. — Именно этого требуют интересы нашей дочери и твои собственные. По-моему, это очевидно. Разумеется, если ты еще не погрязла настолько, что перестала понимать очевидные истины.

С чего бы вдруг наша дочь? Видимо, этой фразой Рики пытался подольститься к ней и в то же время напомнить о ее долге. Это было равнозначно напоминанию о «нашей семье». В данное понятие Рикардо вкладывал свой смысл, методично добиваясь изоляции Терри от ее собственной семьи, от друзей, чтобы, кроме мужа, у нее никого не осталось.

— Для меня очевидно одно, — возразила Тереза. — Елена еще ребенок, и ей нужна мать. И не надо использовать ее в своих интересах.

— Я не использую ее, Терри. Я спасаю ее. — Рики протянул руку и достал с заднего сиденья еще одну бумагу. — Прочти-ка вот это, — властным тоном произнес он. — Любой юрист, занимающийся вопросами опекунства, скажет, что это правильно. Со многими из них я уже консультировался.

— Разве ты можешь позволить себе раскошелиться на юристов? — удивилась Терри.

— Нет, конечно. Я представил счета в суд в качестве твоих платежных обязательств, — заявил он со зловещей безмятежностью в голосе. — Надеюсь, тебе не понадобится судебного предписания, чтобы оплатить их. Я не допускаю мысли, что ты будешь в суде оспаривать разумность моего решения обратиться к специалисту по поводу нашей с тобой дочери, ведь сама ты чересчур занята, чтобы позаботиться о ней.

Опять наша дочь. Терри с грустью подумала, что Рики связал ее по рукам и ногам и так будет продолжаться до тех пор, пока Елена не вырастет. Именно в этом и состоял для него главный смысл появления дочери на свет.

Она взглянула на протянутый ей документ.

— Что здесь?

— Только то, что отвечает интересам ребенка. — Без этой фразы не обходился ни один бракоразводный процесс, и Рики, похоже, было приятно сознавать, как быстро он освоил данную лексику. — Назначение меня опекуном с установлением соответствующего содержания мне и ребенку, чтобы мы с Еленой не чувствовали себя обездоленными. На это пойдет сорок процентов твоего годового дохода. А чтобы я мог всегда оставаться при ней, ты примешь на себя ответственность за наши общие долговые обязательства. Так мне не придется искать работу вне дома.

— Да, это настоящая жертва с твоей стороны. Особенно учитывая твою тягу к работе. — Терри пыталась сдерживать гнев. — Кстати, любопытно, когда же мне будет позволено видеться с ней? Может, в перерывах между двумя работами, на которые мне придется устроиться, чтобы содержать домашний детский садик в твоем лице?

— Раз в две недели, на выходные, — произнес Ариас голосом человека слишком рассудительного, чтобы его можно было вывести из равновесия. — Кроме того, при соблюдении определенных условий тебе будет разрешено ужинать с девочкой раз в неделю.

Его спокойствие обезоруживало.

— Каких условий? — спросила Терри.

Рики кивнул на документ.

— Ты будешь жить не далее трех миль от нашего с дочерью дома. Так чтобы она возвращалась после свиданий с тобой не очень поздно. — Он снова положил руку ей на колено. — Да и тебе самой это будет лучше. Если по вечерам у меня возникнут какие-то дела, я смогу оставлять Елену с тобой, вместо того чтобы нанимать сиделку. Я буду только приветствовать такие неформальные отношения, разумеется, если они не повлияют на размер моего содержания.

Он едва не сиял от удовольствия. Тереза вдруг отчетливо увидела свое будущее глазами Рики? Чтобы обеспечить ему гарантированное содержание и самой добиваться опекунства, она будет вынуждена слишком много работать, а он получит удобную возможность держать ее на коротком поводке, спекулируя на ее материнских чувствах. У самого же Рики на воспитание дочери просто не будет времени, и Терри останется уповать лишь на то, что, когда Елена начнет мешать ему, он будет изредка оставлять дочь у нее.

— Я мог бы предоставить тебе еще больше времени для встреч с дочерью, — тихо добавил он. — Но для этого ты должна выполнить еще одно условие. — Рикардо выдержал многозначительную паузу. — Ты не будешь видеться с Кристофером Паже вне работы. Если это трудно, можешь подыскать другую работу.

Терри почувствовала, что задыхается, и хотела было открыть дверь, но Рики схватил ее за руку.

— Через десять дней нам назначена встреча в примирительной камере[2]. — Теперь он говорил более просто и доверительно. — Может быть, нам удастся решить с опекунством без суда. Терри, тебе достаточно подписать бумаги, и нам не придется проходить через весь этот ад.

Он обращался к ней так, словно она уже на все согласилась. За пять лет, прожитых с Терезой, Рикардо Ариас привык, что всегда может сломить ее. Он взял ладонь жены в свою и заглянул ей в глаза с неожиданной теплотой.

— Тер, или он или я. Прошу, откажись от него, хорошо? — Он сильнее стиснул ее руку. — Может быть, тогда у нас появится еще один шанс.

Терри распахнула дверь.

— Наш единственный шанс, — медленно произнесла она, — заключался в том, чтобы я никогда не прозревала, дабы не увидеть тебя в твоем подлинном свете. И в каком-то смысле мне даже жаль, что я упустила этот шанс.

Она вышла из машины и намеренно плавно закрыла за собой дверь.

4

Когда Терри, по-прежнему сжимая в руке документы о разводе, вошла в дом матери, Елена поджидала ее.

— Ты ходила мириться с папой? — спросила девочка.

— Я видела твоего папу. — Терри положила бумаги на каминную полку в гостиной. Она не хотела, чтобы дочь заметила свое имя, напечатанное там.

— Папа все еще расстроен? — Терри не ответила, и Елена прошла за ней к камину. — О чем вы говорили?

— Так, разные взрослые дела. — Она опустилась на колени и обняла дочь. У Елены были глаза отца, только тревога и неуверенность, которые прочла в них Тереза, шли из глубины чистого детского сердца.

— Ты была добра с ним? — продолжала расспрашивать девочка. — Вы собираетесь снова жить вместе?

Терри инстинктивно отвела от девочки взгляд и посмотрела в коридор, откуда за ними наблюдала ее мать, глаза у которой были такие же темные и исполненные печали, как и у Елены. Терри снова взглянула на дочь, мучительно подбирая слова, предназначенные ей одной.

— Я понимаю, как тебе нелегко, душа моя, и я знаю — ты бы хотела, чтобы мы с папой не расставались. — Казалось, в глазах девочки сверкнула надежда. Терри осторожно продолжала: — Елена, мы с папой оба любим тебя и всегда будем любить. Но мы больше не любим друг друга, а я совсем не хочу, что ты когда-нибудь видела наши ссоры.

Девочка на мгновение оцепенела, а потом начала плакать, и все ее тело сотрясалось от сдавленных рыданий. Тереза привлекла дочь к себе и услышала, как та произнесла сквозь слезы:

— Я помогу вам. Я поговорю с папой.

Терри подняла глаза на Розу. Казалось, обе они в этот момент с одинаковой ясностью вспомнили тот вечер, когда много лет назад в этой же самой гостиной Терри стояла между отцом и матерью, умоляя прекратить ссору. Теперь вот Елена…

— Тебе ни к чему об этом беспокоиться. — Тереза старалась говорить твердо. — Не детское это занятие устраивать взрослые дела, и тебе не стоит переживать из-за нас. Это нам с папой следует заботиться о тебе.

— Но ты не можешь заботиться обо мне. — Елена отпрянула, в ее голосе звучало негодование ребенка, которому заведомо говорят неправду.

Терри насторожилась.

— Кто это тебе сказал?

— Папа. — Девочка выпрямилась. Терри показалось, что она по-детски гордится своей причастностью к миру взрослых. — Он говорит, что я стану помогать ему по хозяйству, а когда подрасту, буду даже готовить ему ужин. Когда мне исполнится семь или восемь.

«Проклятый выродок!» — едва не вырвалось у Терри.

— Мы с папой еще не решили, с кем ты будешь жить. — Она старалась говорить ровно. — Но в любом случае ты будешь видеть нас обоих. Потому что мы оба очень любим тебя.

На глазах у Терри дочка, забыв о своей роли взрослой барышни, снова стала перепуганным ребенком, дав волю слезам.

— Тогда почему ты не можешь любить папу? — В глазах девочки была мольба. — Папа хороший. Если бы не Крис, вы бы снова стали друзьями.

— Ты что, говорила с папой обо всем этом? — недоумевая, спросила ее Тереза.

Елена кивнула в ответ.

— Да, когда ходили ужинать в ресторан вдвоем. В «Ла-Кантину» — это мое любимое место, — призналась дочь.

Терри никогда не была в «Ла-Кантине». Она рассеянно подумала, когда же этот ресторан успел стать любимым местом Елены. Потом ее осенило: Рики водил туда дочь в те самые вечера, когда она занималась делом Карелли. Вслед за этой догадкой Терри с глубокой грустью констатировала про себя, что ни суд, ни даже собственная дочь никогда не поймут главного. Ее одержимость работой вовсе не результат того, что она как женщина пожертвовала семьей ради карьеры, просто ей как матери муж не оставил другого выбора.

Тереза смахнула волосы со лба девочки.

— Душенька, я понимаю, что тебе сейчас грустно. Но ты не должна бояться. Я постараюсь, чтобы все было хорошо.

Елена пристально смотрела на мать, словно совершая внутреннее усилие, чтобы поверить ее словам.

Подошла Роза и, коснувшись ее плеча, сказала:

— Пойдем наверх, моя кроха, в старую мамину комнату. Я приготовила тебе альбом для раскрашивания. Раскрась для меня какую-нибудь картинку, а я повешу ее на холодильник.

Елена колебалась в нерешительности. Наконец, отдав предпочтение миру детства, отправилась с Розой искать свои карандаши.

Терри сидела на диване, взгляд ее рассеянно скользил по старому дому, где она выросла. Небольшая квадратная гостиная с низком потолком; еще меньше была столовая, где Тереза и ее младшие сестры обычно сидели и разговаривали с матерью, украдкой наблюдая за тем, чем был занят отец; в глубине темная лестница, ведущая в спальные комнаты. Все было прежним и в то же время другим. После смерти отца Терри и Роза перекрасили стены в доме. Они не обсуждали, зачем это делают, — они вообще избегали говорить об отце. Просто выбрали краску бледно-желтого цвета, который терпеть не мог Рамон Перальта.

Были и другие перемены. Из дома исчезли вещи отца: католическое распятие, семейная фотография, которую он заказал как-то в период просветления между запоями. На снимке Рамон (с натянутой улыбкой, в новом костюме, который никогда больше не надевал) был запечатлен в кругу жены и дочерей. Отец повесил фотографию на стену, как будто втайне надеялся, что эта картинная идиллия станет реальностью. Терри сама сняла ее и молча протянула матери. Больше этого снимка она не видела.

Прошло уже шестнадцать лет, как отца не стало. И все же, попадая в этот дом, Тереза всегда испытывала безотчетный, как в детстве, страх — не совершила ли она нечто такое, что могло бы прогневать его? Казалось, сама тишина напоминает ей о временах, когда она не могла пригласить домой школьных друзей, когда о некоторых вещах они с сестрами не смели упоминать за пределами дома (например, о звонких оплеухах, которые отец отпускал их матери).

От размышлений Терри отвлек звук шагов по лестнице.

Роза прошла через гостиную и присела рядом с дочерью, скрестив руки на груди. Терри подумала, что в какой-то период ее мать утратила привычку улыбаться: ее лицо было проникнуто печалью, напоминая полотна Веласкеса. Но, к счастью, она сохранила живое чувство юмора и оставалась привлекательной женщиной с завораживающим взглядом зеленовато-карих глаз, мягким очертанием рта и правильным овалом лица. Терри знала, что она похожа на свою мать, хотя никогда не считала себя такой же красивой. И сейчас, как всегда, иссиня-черные волосы Розы были гладко зачесаны назад, аккуратно нанесен макияж. Она тщательно следила за собой, это поднимало ее в собственных глазах.

На лице матери застыло скорбно-вопросительное выражение. Она не спускала глаз с дочери.

— Я не могу вернуться к нему, — произнесла Терри.

— Нет? — Возможно, потому, что английский не был для нее родным языком, Роза выговаривала слова отчетливо, следя за правильностью своей речи и произношения (что никогда не было свойственно ни Терри, ни Елене). — Все действительно обстоит настолько плохо?

— По-моему, да. — Тереза старалась найти нужные слова. — Возможно, он еще хуже, чем я о нем думаю, просто я этого никогда по-настоящему не понимала.

У Розы был неестественно застывший взгляд. Терри почувствовала, что в этот момент они обе подумали об отце. В следующую секунду мать неожиданно задала вопрос, который своей прямотой поставил ее в тупик:

— Не понимала до сегодняшнего дня?

Было совершенно очевидно, что подразумевала Роза. Не в первый раз Терри поймала себя на мысли, что мать слишком хорошо ее знает.

— Трудно сказать, — промолвила она наконец. — Может быть, и так.

— А что Рики?

— Сегодня утром он оформил все документы. — Тереза посмотрела в сторону лестницы, ведущей в комнату, где находилась Елена. — Он добивается опекунства.

— Где ты была? — спросила Роза, откидываясь на спинку дивана.

Терри почувствовала на себе испытующий взгляд.

— У Криса, — ответила она. — Рики ждал меня в машине.

— Это на него похоже, — изрекла Роза мрачным тоном. — И что он сказал? — Казалось, мать совсем не удивлена. Терри вспомнила, что таким же был Рамон Перальта, ее отец.

И Тереза лишенным всякого выражения голосом в мельчайших подробностях рассказала матери о своей беседе с Рики.

Роза слушала молча, глядя куда-то в сторону, словно хотела облегчить задачу своей дочери. Только после того как та закончила рассказ, Роза снова посмотрела на нее.

— Заставить тебя заплатить за связь с Крисом — вот что у него на уме. Это будет стоить тебе Елены. — Слова Розы звучали как приговор.

Терри покачала головой.

— Все гораздо сложнее. Дело не только в Крисе. Или в ревности. Рики хочет получить меня всю целиком, чтобы в моей жизни не было никого, кроме него. Вот чего он всегда добивался.

— В таком случае надо отдать ему должное. Он неплохо в этом преуспел, — невозмутимо заметила Роза, однако от Терри не укрылось, что мать почувствовала себя уязвленной. (За годы своего замужества, скрывая от всех, как, впрочем, и от самой себя, истинное лицо Рики, Тереза постепенно отдалилась от матери и сестер.) — Я мечтала о лучшей участи для тебя, Терри. И для Елены.

Последнюю фразу она выделила особо. Терри предпочла промолчать.

— Рикардо пугает меня, — медленно продолжала Роза. — И мне кажется, что ему не следует заниматься воспитанием Елены. Поэтому я должна спросить у тебя: может быть, тебе не торопиться уходить от него? По крайней мере, попробовать потерпеть какое-то время?

— Не думаю, что я еще в состоянии терпеть. В нем есть какая-то патология. Вдвоем с ним мы сделаем Елену еще несчастнее, — проговорила Терри, подумав вдруг о Крисе. И добавила в сердцах: — Мне ненавистна одна мысль о том, что Рики будет прикасаться ко мне.

— Но ведь дело не только в Рики, верно? — Роза подалась вперед. — Ты моя дочь, и я люблю тебя больше, чем ты можешь себе представить. Долгие годы именно в тебе был весь смысл моей жизни. Но сегодня ты тоже мать, у тебя есть Елена. А мать не может быть свободна.

«Вот оно, — подумала Терри, — то невысказанное, что еще оставалось между нами». А вслух холодно ответила:

— Я знаю, что семья — это очень важно. Именно поэтому я и ушла от него.

Мать и бровью не повела.

— В таком случае тебе следует знать, как поступить, — нравоучительно произнесла она. — Держись подальше от Кристофера Паже, чего и добивается от тебя Рики. Если потребуется, уходи с работы.

Внутри у Терри что-то словно оборвалось.

— Не уверена, смогу ли я на это пойти. — Упрямо стояла она на своем. — Кроме того, сомневаюсь, что так будет лучше для Елены, да и для меня тоже.

— Елене не интересны твои любовные похождения, — возразила Роза. — Несколько лет назад, когда ты сделала свой выбор, ты еще не знала этого человека и сознательно отвела главное место в своей жизни дочери. Елена — это новая жизнь, юная и неиспорченная, и она вверена под твою защиту. Хочешь или нет, но ты должна это признать.

Тереза на минуту задумалась. Долгие годы Роза Перальта оставалась ее единственной опорой, человеком, по которому она сверяла истинную любовь. Ссориться с ней было мучительно для Терри.

— Я не знаю, что из всего этого выйдет. А ты не знаешь Криса, — выпалила она, сдерживая волнение.

— Я знаю достаточно, — отрезала Роза. — В конце концов, наблюдала за судебным процессом по телевидению. Я слышала, как ты отзывалась о нем. Но вопреки тому, что было написано на твоем лице, я втайне надеялась, что у моей дочери хватит ума не влюбиться в него.

— Что ж, — тихо произнесла Терри, — выходит, не хватило.

— И я могу понять это. Он преуспевающий адвокат, умен и довольно привлекателен как мужчина. Возможно, и он любит тебя. — Роза заглянула в глаза дочери. — Но только в твоем возрасте можно считать, что этого достаточно.

— Что ты хочешь сказать?

— Твоя любовь к Крису будет стоить тебе Елены. Неужели ты уже забыла, что за человек Рики? Как только лишишься дочери, ее лицо будет стоять перед глазами всякий раз, когда ты будешь видеться с Крисом.

— Я вовсе не желаю жертвовать Еленой ради Криса. — Терри заметно волновалась. — Мама, он прекрасный отец. Если бы ты видела Карло…

Мать взяла ее за руку.

— Ты должна спросить себя: «Действительно ли Крис любит меня? А быть может, он, который намного старше меня, больше влюблен в свою юность?» — Роза отняла руку. — Сколько, ты говоришь, ему лет, Тереза? Сорок пять?

— Да.

— Всего на три года моложе меня. Вот на кого ему следовало обратить внимание. — Мать улыбнулась, но Терри уловила горечь этой шутки: интерес Розы к мужчинам умер вместе с Рамоном Перальтой, словно его смерть запечатлелась несмываемым клеймом в ее памяти и душе. Когда Роза снова заговорила, голос ее был тих и печален: — Тереза, ради Елены, ради себя не принимай опрометчивых решений.

Терри встала.

— Я не позволю отнять ее у себя, с Крисом или без него, но, мама, Крис — это, возможно, мой шанс стать счастливой. Если мы с ним будем вместе, то только по одной причине — теперь я знаю, что это значит: быть вместе.

Роза пристально посмотрела на дочь.

— Ну и что же это станет означать, если с тобой не будет Елены? — произнесла она наконец. — Только то, что, когда умрет Кристофер Паже — может быть, еще и не скоро, но намного раньше тебя, — ты будешь вспоминать, как когда-то любила его, да?

Тереза помолчала, а потом тихо спросила:

— А что вспоминаешь ты?

Роза ничего не ответила. Терри повернулась и вышла из комнаты, сгорая от стыда за эти свои слова и не в силах взглянуть матери в глаза.

5

На следующее утро Терри вместе с Еленой пришла к Крису.

Карло, в надвинутой — козырьком назад — на черные волнистые волосы бейсбольной кепке, с томно-скучающей миной, которую мог изобразить только подросток, жевал за кухонной стойкой кукурузные хлопья. Елена направилась к нему.

Он смотрел на нее, ошарашенно улыбаясь, как если бы на кухне вдруг появился персонаж из мультфильма. Уже потом, вспоминая этот эпизод, Тереза не могла сдержать улыбку.

— Привет, малявка, — небрежно обронил Карло. — Помнишь меня?

Терри знала ответ. За две недели до этого, когда дочь, познакомившись с ним, играла в карты, Карло поддался и позволил Елене выиграть. А такие события, как выигрыши, девочка не забывала.

— Ты Карло, — ответила Елена. — Я обыграла тебя в дурака. Я чемпион этого дома.

Карло взглянул на нее искоса и притворно сварливым голосом изрек:

— Ты чемпион, нету слов, но до тех пор, пока это меня устраивает.

Впервые за прошедшие дни в глазах девочки загорелся азартный огонек.

— Я тебя обыграю, — дразнила она Карло. — В любое время, когда хочешь.

Карло посмотрел на Криса и Терри и закатил глаза:

— Ребенок, ты меня с кем-то путаешь. Может, с моим папой?

Почувствовав подвох, Елена повернулась к Крису.

— Нет, — задумчиво протянула она. — Он слишком старый.

— Вот это ты верно подметила, — сказал Карло с плутоватой улыбкой, которая так забавляла Терри, а потом устремил на отца любящий, но одновременно сокрушенный взгляд. — Хотя, как знать. Может, ты еще не слишком стар, если находится кто-то, дающий тебе шанс потерять голову.

Терри догадалась, что своим двусмысленным замечанием Карло давал ей понять: ему все известно.

— Почему бы и нет, — спокойно отозвался Крис. — Ведь дома у меня нет никаких шансов.

— Папа, ты же сам говорил, что я эволюционирую. — Подросток повернулся к Елене, которая в некотором недоумении наблюдала за взрослыми. — Послушай-ка, — обратился он к ней, — дай мне только доесть, и мы с тобой сыграем еще раз. Если ты попросишь папу найти карты. А я угощу тебя пастилой — вкусная штука, поверь мне.

Крис с Еленой направились в библиотеку. Карло снова принялся за хлопья, при этом заговорщицки поглядывая на Терри.

— Надо полагать, папа что-то рассказал тебе, — рискнула предположить она.

Не переставая жевать, Карло кивнул:

— Так, кое-что.

Женщину это тронуло. Дети — даже подростки — по-своему самые высоконравственные люди в мире. За время процесса по делу Карелли они с Карлом стали добрыми друзьями, и сейчас она не хотела, чтобы он разочаровался в ней.

— Знаю, тебе могут показаться мои слова странными, — начала Терри. — Но я чувствую, что должна их сказать. Твой отец не имеет отношения к моему уходу от Рики. Для него было, в общем-то, сюрпризом обнаружить меня вчера. И я не вполне уверена, честно ли я поступила по отношению к нему. Или к тебе.

Карло едва заметно улыбнулся:

— Обо мне не беспокойся. Отец вчера пребывал в таком восторге — просто до неприличия. Наверное, мне стоит попросить его давать мне больше карманных денег.

Про себя Терри решила, что таким образом Карло старался разрядить обстановку.

— Может, тебя устроил бы радиотелефон? — в тон ему произнесла она. — Установишь его в салоне «мазерати», которую Крис приготовил на твое шестнадцатилетие.

— Точно, — сказал Карло, а потом кивнул в сторону библиотеки. — А Елена знает?

— Как тебе сказать, — Тереза запнулась. — Пятилетнему ребенку, который хочет, чтобы все оставалось как есть, трудно объяснить, что такое развод.

Карло понимающе кивнул:

— Да, еще какое-то время ей этого не понять. Она, вероятно, считает своего папу святым.

И снова его слова удивили Терри.

— Тогда уж великомучеником, — поправила она. — Это было бы куда проще.

Карло философски пожал плечами. Она почти читала его мысли: Рики никогда не имел и не будет иметь никакого отношения к его жизни. А взрослые — даже самые близкие — были для него в значительной степени безразличны, если только они не затрагивали интересов мальчика.

— Я не стану слишком докучать тебе, — пообещала Терри.

Карло ухмыльнулся:

— Меня все устраивает. Я имею свой круг, к нему принадлежат люди, уже достигшие половой зрелости. Но готов сделать исключение для «детей развода», если это твои дети. — Он посмотрел на Терри. — У тебя ведь их немного?

Терри рассмеялась:

— Только Елена.

— Идет! — Карло налил в миску молока и взял пастилу. — Пойду-ка лучше займусь с малявкой.

Вскоре вошел Крис и, полуобернувшись, сказал:

— Беседовали о странной парочке. На Карло это не очень-то похоже.

— Он славный. И у него славный папа. — Терри бросила мимолетный взгляд в сторону библиотеки. — Может быть, прогуляемся? Не хотелось бы, чтобы Елена услышала.

Крис согласно кивнул. Пройдя через несколько комнат с высокими потолками и прекрасными картинами на стенах, они вышли на улицу. Терри поймала себя на том, что озирается в поисках машины Рики.

Они завернули на Пасифик-авеню, а затем по Пирс-стрит вышли к пологому парку Альта-Плаза, протянувшемуся более чем на милю вдоль жилых кварталов к заливу Сан-Франциско. Слева, на покатой лужайке, играли в мяч дети, сзади, с четырех теннисных кортов, доносились ритмичные удары, прямо перед ними открывалась синяя водная гладь. Они сели на деревянную скамеечку, лицом к заливу.

— Ты, должно быть, чувствуешь себя очень одиноко, — после долгой паузы произнес Крис.

Терри казалось, что еще несколько простых слов участия — и она разрыдается.

— Мне не следовало приходить вчера, — только и смогла сказать она. — Рики рассматривает тебя как угрозу лично для себя.

— Не сомневаюсь, что он хочет заставить тебя поверить в это, — заметил Крис со сдержанным гневом в голосе. — Я все понимаю. Окажись я на твоем месте, и моим первым побуждением было бы защитить Карло — чего бы это ни стоило. Если ты на самом деле считаешь, что, встречаясь со мной, можешь потерять Елену, тогда тебе не следует встречаться со мной. По крайней мере, вне работы.

У Терри перехватило дыхание.

— Мне не нужна твоя рассудительность, — сухо ответила она. — Мне просто нужна твоя поддержка.

Его взгляд смягчился, и он привлек ее к себе.

— Однажды кто-то сказал, — пробормотал Кристофер, — что у мужчин ответов больше, чем у женщин вопросов. Я должен об этом помнить.

Тереза прижалась к его груди.

— Я не могу взять у тебя деньги, которые ты мне предложил, — произнесла она. — И ты не можешь быть моим адвокатом.

— Почему?

— Сегодня утром Рики представил суду сведения о моих доходах. — С этими словами она посмотрела Крису в глаза. — Ты же понимаешь: если я возьму у тебя деньги, муж заявит, что я в состоянии платить ему еще большее содержание. Ко всему прочему он представит все таким образом, что получится, будто ты соблазнил молодую, впечатлительную сотрудницу и склонил ее к тому, чтобы она оставила счастливую семью. Едва ли это пойдет мне на пользу, когда дело коснется Елены.

— Терри, умоляю тебя! — воскликнул Крис. — Мы же не совершаем прелюбодеяния — мы вообще еще ничего не совершили. А даже если и не так, это не имеет отношения к вопросу об опекунстве.

— Он добьется, чтобы это имело отношение. Какими бы ни были наши с тобой отношения, Рики постарается доказать, что они пагубно отражаются на Елене. Поверь мне. — Ее голос окреп. — Крис, мы с тобой юристы — нам ли не знать, какой оборот может принять процесс. И это дело будет проигрышным. Рики пойдет на все — он это умеет: на грязные уловки, подтасовку фактов, психологическую обработку. И это исключительно из-за моего ребенка.

— Но должен же быть какой-то способ откупиться от него.

— Елену он не променяет ни на что. Слишком она нужна ему, — с горечью продолжала Терри. — В этом весь Рики. Он будет изображать из себя мученика, лгать на мой счет, носиться с дочерью как с маленькой феей. Он видит себя глазами девочки, и ему нравится этот человек. И еще — Елена для него предлог, чтобы не работать.

Крис презрительно поморщился.

— Миллионы людей работают. Чем он лучше других?

— Не думаю, что Ариас в состоянии на кого-то работать, — сказала Тереза. — До того как он полностью прекратил работу, он потерял три места в юридических фирмах. А может, сам ушел: я никогда толком не знала причину. Всегда был виноват кто-то, только не он. По словам Рики, его окружали либо дураки, либо бесчувственные, непонимающие эгоисты. Но поскольку я имела деньги и мы встречались с новыми людьми, каждый вечер был точно премьера — великодушный отец семейства со своей верной женой. — В голосе Терри послышались нотки самоуничижения. — И Елена во всем этом принимала участие. Если Рики готовил ужин, то мы обе должны были восхищаться, словно он совершил нечто из ряда вон выходящее.

— Какого же черта ты жила с ним?

Терри задумалась: как объяснить то, чего она сама еще до конца не понимала?

— Я твердила себе, что, возможно, Рикардо приходится трудно, — сказала она, — но что он не так уж плох. А он без конца повторял, что мы семья и как это важно для Елены. Именно этого, Крис, я хотела всю жизнь: настоящей семьи, в которой родители любят друг друга, а дети чувствуют себя под защитой. И он знал это. Иногда мне кажется, что Рики знает обо мне нечто такое, чего я и сама не знаю. Он, оказывается, всю жизнь ждал меня, в полной уверенности, что однажды я достанусь именно ему.

Крис испытующе посмотрел на Терри. Было ясно: он хотел бы расспросить поподробнее, но потом, очевидно, решил, что время для выяснений неподходящее.

— Что же ты будешь теперь делать? — поинтересовался он.

Мысль о предстоящей схватке — один на один — с Рики внезапной тяжестью свалилась на Терри.

— Следующие две недели будут решающими, — медленно произнесла она. — Во-первых, нам предстоит встреча с посредником. Если это ни к чему не приведет, суд будет решать, кого назначить временным опекуном. По крайней мере, на девять месяцев, до бракоразводного процесса. Рики постарается произвести хорошее впечатление, хотя бы в начале — это он умеет, — продолжала Тереза. — Две недели недостаточный срок, чтобы раскусить его. Если мне не удастся показать им Ариаса в его истинном свете, у него будет шанс забрать Елену себе. — Терри снова посмотрела в глаза Крису. — Увидишь, он пойдет на все, чтобы не допустить иного исхода. И твоя карга уже фигурирует в его списке.

Кристофер лишь пожал плечами, давая понять, что ему наплевать.

— Меня беспокоит только, — заметил он, — что ты не хочешь, чтобы я представлял тебя в суде. Если, конечно, в твои планы не входит защищаться самостоятельно.

Терри покачала головой.

— Я плохо знакома с семейно-брачным законодательством. А кроме того, насколько мне известно, окружной судья в Аламеда-каунти терпеть не может, когда в деле об опекунстве фигурируют родители, защищающиеся без адвоката. — Тут голос ее дрогнул. — Крис, я не могу пойти на это. Я не хочу, чтобы ты принимал участие в процессе. Так будет лучше — для тебя и для Елены.

Крис встал и, упершись в бока руками, посмотрел вдаль.

— Может, ты еще заключишь с Рикардо мировую, а я толкаю тебя в пекло. Может быть, вообще не следует давать ему повода…

Терри поднялась и подошла к Паже.

— Я хочу добиться опекунства. А кроме того, мне нужно иметь возможность видеть тебя, просто я должна быть осторожной, вот и все. До тех пор, пока не закончится процесс.

Крис прищурился, о чем-то раздумывая. Его молчание напугало Терри.

— Ты с этим не согласен? — спросила она.

— Я просто думаю о том, что случилось вчера. Эта сдержанность, за которую все равно приходится платить. — Он улыбнулся. — Две недели жить с мыслью, что ты идиот, — это слишком долго.

Терри, почувствовав облегчение, рассмеялась.

— Два часа, проведенные с Еленой, если не добиваешься опекунства, — это тоже долго. Нам надо спасать Карло.

Вернувшись, они нашли Карло и Елену в библиотеке. Девочка устроилась у Карло на коленях; на полу были разбросаны вещи. Мальчик нетерпеливо взглянул на часы, давая понять, что он занятой человек и у него куча дел.

— Мы путешествовали в прошлое, — отчитался он. — Она выудила у меня все секреты и все забавы моего детства — с семи лет до тринадцати. — Карло взглянул на отца. — Ты бережешь все это для моих детей или как? А может, собираешься выставить в Смитсоновском институте[3]?

— Нет, в Куперстауне[4]. В Зале бейсбольной славы, — с улыбкой парировал Крис. — Вместе с твоей бейсбольной рукавицей и суспензорием[5], который ты носил в Младшей лиге[6].

— Что такое суспензорий? — спросила Елена у Карло.

— Пап, ну ты даешь, — с ухмылкой произнес Карло и повернулся к Елене. — Мой папа и сам не знает, что это такое, а я не скажу, пока тебе не исполнится шесть лет. Так, барышня, у вас будет хоть какая-то цель в жизни.

Обхватив его за плечи, Елена принялась бодаться, приговаривая:

— Скажи сейчас же, а то я за тебя замуж не выйду. Никогда.

Крис и Терри с улыбкой переглянулись.

6

Офис посредника по семейным спорам — невзрачная прямоугольной формы комната — располагался в здании окружной администрации в Окленде. Посредник Алек Кин — мужчина сорока с лишним лет, в роговых очках и с бородкой с проседью, — развернувшись из-за стола вполоборота, разглядывал с добродушной иронией сидевших поодаль, у голой стены Терезу и Рикардо.

Терри нервничала, раздумывая о том, какое первое впечатление могло сложиться у Кина. В сером костюме и белой блузке она была похожа на ту, кем, собственно, и являлась, — на женщину-юриста, только что пришедшую с работы. А Рики — в вельветовых брюках, клетчатой рубашке и свитере с закатанными рукавами — напоминал благодушного директора детского садика с творческим уклоном для детей, чьи родители разбирались в керамике и ценили свободную игру воображения. Он смотрел на Кина мягким, выжидающим взглядом. Нужно было быть телепатом, чтобы догадаться о том, что уже знала Терри: Рики так скрупулезно изучил все местные судебные процедуры, относящиеся к брачно-семейному законодательству, что вполне мог сказать вступительное слово вместо Кина.

— Итак, моя главная задача, — резюмировал Кин, — постараться, чтобы вопрос об опекунстве был решен здесь, без передачи дела в суд.

Он сделал паузу, внимательно посмотрел на Терри, затем перевел взгляд на Рики.

— Не сомневаюсь, что мы оба хотели бы этого, — произнес Ариас дрожащим голосом, исполненным осознания ответственности. — Я очень люблю Елену, и я знаю, что и Терри любит ее.

Тереза поняла, что Рики старается войти в роль, чтобы его позиция выглядела безупречной.

— У нас есть тринадцать дней, — сообщил Кин, — до начала слушаний о назначении содержания и временного опекуна. Если вы не придете ни к какому соглашению, я направлю свои рекомендации суду, чтобы способствовать достижению вами согласия, или же суд вынесет решение о назначении постоянного опекуна.

Из его глубокомысленного замечания следовало, что компромисс между ними был бы предпочтительнее.

— Но разве вы можете давать какие-то рекомендации, не зная, что кроется за словами кого-то из нас? — спросила Терри.

Посредник понимающе кивнул.

— Именно поэтому мы и предпочитаем, чтобы родители, которые действительно знают своего ребенка, урегулировали вопрос между собой. — Он взглянул на Рики и снова обратился к Терри: — Но в случае, если они не в состоянии, кто-то должен это сделать за них, причем быстро, чтобы защитить непосредственные интересы ребенка.

Тереза подалась вперед.

— Но не слишком ли большой вес придается одной этой встрече? Насколько мне известно, временный опекун, как правило, потом становится постоянным.

Кин посмотрел на нее с обезоруживающим простодушием.

— Совсем не обязательно. Но я должен признать, что, если существующее положение вещей всех устраивает, суд с неохотой идет на его пересмотр. Особенно в отсутствие неотразимых доводов.

— Каких именно? — оживился Рики. — Не могли бы вы пояснить?

— Среди наиболее безотказных аргументов, — произнес Кин, поглаживая бородку, — я бы назвал отсутствие родительской заботы о ребенке, ущемление его материальных прав, психическую неуравновешенность одного из родителей, а также свидетельства физического насилия или сексуального домогательства. — Он говорил все более назидательным тоном. Такого рода обвинения — обычное дело для бракоразводных процессов. Когда родители начинают действовать наверняка, бывает трудно отличить правду от ловкого расчета.

Рики энергично затряс головой, словно показывая, до какой степени он возмущен, что люди позволяют себе такое.

— У нас совершенно другая ситуация. Между мною и Тер такое невозможно, — уверенно заявил он и посмотрел на Терри, рассчитывая на ее поддержку. — То есть я хочу сказать, мы можем не соглашаться друг с другом, но я убежден, наша искренность не подлежит сомнению.

Тереза встретила его взгляд и иронически ухмыльнулась. Оставалось надеяться, что Ким сам поймет: ее муж — актер, она же достаточно тактична, чтобы прямо сказать об этом. Ариас снова обратил свой страдальческий взор на посредника. Терри вдруг осенило, что Рики играет в какую-то чудовищную игру, где на кон поставлено будущее ее ребенка.

Кин не сводил с них глаз.

— Давайте-ка проясним кое-что, чтобы покончить с формальной стороной дела, — предложил он, обращаясь к Терри: — Итак, где вы работаете?

Посредник Алек Кин производил впечатление человека слишком воспитанного, чтобы выказать скуку от того, что ему приходится заниматься этой рутиной. Более того, инстинкт юриста подсказывал Терри, что для себя он давно определил их ситуацию, как чреватую судебной тяжбой по вопросу об опекунстве, и теперь пытался решить, с кем из родителей Елене будет лучше. Она также поняла, что, задав ей несколько вопросов, Кин мог сокрушить ее.

— Я защитник в суде, — спокойным, ровным тоном сообщила Тереза. — Работаю в юридической конторе Кристофера Паже.

От ее глаз не скрылось, как вздрогнул вдруг Рики. Кин метнул в него стремительный взгляд, затем, как будто припомнив что-то, наклонился в сторону Терри.

— Так это вы выступали от защиты на процессе Карелли?

— Да, я представляла сторону защиты. — Терри кивнула.

— Должно быть, непростое дело. — Кин замолчал, словно в голову ему пришла другая мысль. — Скажите, по какому графику вы обычно работали последний год?

— С девяти до половины шестого. — Не было никакого смысла водить его за нос. — Иногда задерживалась и дольше.

— Наверное, и по выходным? — участливо осведомился Кин.

— Случалось. Правда, в основном когда шел процесс.

— Когда вы задерживались на работе или были в суде, с кем оставалась Елена?

— До шести она в детском саду «Дискавери-скул». Иногда по выходным я брала ее с собой на работу. — Она бросила взгляд на Рики. — Двенадцать дней назад, когда мы с мужем расстались, я сказала своему деловому партнеру, что не могу ездить в командировки и работать по выходным и что должна уходить ровно в полшестого. Так что я готова обеспечить Елене нормальный режим и проводить с ней достаточно много времени, когда она не посещает сад.

Ким недоуменно поднял брови.

— И ваш шеф на это пойдет?

Рики внимательно наблюдал за ее реакцией.

— Он отец-одиночка, — ответила Терри.

— Ну хорошо, — сказал Кин и обратился к Рики: — Мистер Ариас, помнится, когда вы звонили мне, то сказали, что работаете дома.

— Так оно и есть. — Рики просто просиял от удовольствия. — Я работаю над новой компьютерной программой «правовой поиск». Она рассчитана на тех, кто занимается исследованиями в области юриспруденции. Это будет революцией!

Тереза надеялась, что муж совершит оплошность и, изображая из себя великого подвижника прогресса, переборщит, не оставив места для отцовства. Однако Рики, точно читая ее мысли, тут же добавил:

— Это неплохой компромисс.

Его тон заставлял предположить, что смысл последнего замечания должен быть очевиден, по крайней мере, для Терри. Но как Рики и рассчитывал, Кин спросил:

— Компромисс между чем и чем?

Ариас откинулся назад и театрально развел руками.

— Между работой и родительскими обязанностями, — с чувством собственного превосходства заявил он.

В глазах Терри жестикуляция мужа, как и его богатая мимика, всегда несли в себе элементы позерства, словно выражали те эмоции, неизвестные ему на самом деле. Обращенный на Кина взгляд Рики горел святой убежденностью.

— Нам с Терри всегда были неприятны родители, пораженные синдромом йаппи[7]. Вы понимаете, о чем я говорю: все эти одержимые карьерой супруги, которые приходят домой совершенно измочаленные, когда ребенку уже пора спать, на ходу что-нибудь выпивают и спрашивают у няньки, как прошел день. — С этими словами Рикардо одарил Терри доверительной улыбкой, словно согретый теплом воспоминаний об их совместных хлопотах. — Какое-то время мы оба работали вне дома, а потом решили, что это неправильно. Тогда мы договорились, что на первое место поставим карьеру Терри, а я буду сидеть дома с Еленой. Это разумно, потому что из нас двоих я наиболее предприимчив. Выяснилось, что мне к тому же здорово повезло. За то время, что я провел с Еленой, я был сторицей вознагражден, наблюдая за тем, как девочка растет. — Он замолчал, явно растроганный собственными словами, затем ласковым голосом обратился к Терри: — Тер, что бы между нами ни произошло, я испытываю настоящую гордость за то, чего мы с тобой добились.

Терри поняла, что это для нее своеобразный экзамен. В том заговоре, каким являлся их брак, она всегда отвечала за обеспечение тылов, и Рики до сих пор рассчитывал на это.

— Я тоже испытываю гордость кое за что, — ответила она Рики. — Единственная проблема заключается в следующем: ничего из того, что ты здесь живописал, на самом деле не было. — В это мгновение лицо Рикардо было обращено в сторону жены, поэтому Кин не мог заметить выражения рефлекторного гнева и изумления в его глазах. Терри не умолкала: — Так что давайте лучше говорить о том, что было на самом деле. Когда мы еще не поженились и я забеременела, то сказала тебе, что вовсе не уверена, следует ли нам связывать себя семейными узами. Ты возразил, заявив, что хочешь иметь семью, столпом которой будет наш ребенок. Тогда я спросила, как ты отнесешься, если я буду сидеть с ребенком. По крайней мере какое-то время. — Увидев пылающие негодованием глаза Рики, Терри по выработанной за пять лет замужества привычке почувствовала себя клятвопреступницей. Усилием воли она заставила себя смотреть ему прямо в глаза и продолжать: — И что ты ответил? «Разумеется, я не возражаю против того, чтобы ты сидела дома с ребенком. Отчасти и для этого мы должны пожениться». — Так мы и сделали. — Ее голос звучал монотонно. — А как только Елена появилась на свет, ты, не сказав мне ни слова, ушел с очередного места и решил, что будешь учиться на магистра управления. Чтобы обеспечить, по твоим словам, будущее Елены.

— Все было не совсем так…

— Все было в точности так. — Терри вся подалась вперед. — Мне пришлось возобновить занятия на юридическом, когда Елене было шесть недель от роду, а потом ухватиться за первую попавшуюся работу в полицейском управлении, в то время как ты взял ссуду в банке и поступил в аспирантуру. Я до сих пор выплачиваю по твоей ссуде. А потом ты ушел из аспирантуры и в тот же год оставил — а может, тебя уволили? — еще два места. Оказавшись не в состоянии оплачивать твои счета, я ушла с работы, которая мне нравилась, и поступила в юридическую фирму Криса. Когда в тот вечер я пришла домой и сообщила тебе, сколько буду зарабатывать, ты заявил, что гордишься мной. Потому что с того момента ты мог спокойно «работать на дому». Помню, я разрыдалась, поскольку чертовски устала, а ты разозлился и убежал вон из дома. Но я даже не могла пойти следом, чтобы спорить или, наоборот, умолять тебя. Мне надо было укладывать Елену. Что я до сих пор и делаю каждый вечер. — Терри перевела взгляд на Кина. — У Елены есть один настоящий родитель — это я. И я требую, чтобы опекуном нашей дочери назначили меня.

Кин разглядывал их, полураскрыв рот. На его лице, казалось, застыло все то же выражение добродушной иронии.

С видом, выдававшим глубочайшую скорбь, Рики сокрушенно покачал головой.

— Зачем ты говоришь все это, Терри? Мы вместе принимали эти решения. Вспомни наши долгие разговоры за ужином. Боже мой… — Он растерянно обернулся к Кину, словно умоляя его о поддержке. — Я слышал, люди становятся другими во время развода, но я просто не мог поверить, что такое произойдет с нами. — Он уронил голову и поднял руку в знак необходимой передышки. — Простите… — Терри видела, что сейчас не стоит обрывать его. Рики наконец выпрямился, будто к нему возвращалось чувство собственного достоинства, и, обращаясь к Кину, заговорил: — Все дело в том, что последние полтора года нам с Еленой было очень хорошо вместе. В нашей семье именно я тот человек, к которому она тянется. Мы говорим с ней обо всем, о чем она пожелает. — Рики выдержал паузу. — Она смысл моей жизни, понимаете?

— А не скажешь ли, сколько раз мне приходилось уходить с работы, чтобы забирать Елену, потому что тебе было некогда? — спросила его Тереза. — А если ты и говоришь с ней, то только о своих личных проблемах. Елена — ребенок, а не маленький старичок. — Терри осеклась, поняв, в чем преимущество Рики: Кин не представлял истинного положения дел, поэтому правда резала ему слух. — Быть отцом — это больше, чем просто слоняться по дому и выколачивать денежное содержание. Ты тоже должен помогать в обеспечении ребенка.

— Что это, Тер? Тебя не устраивает, как я живу? Ты хочешь опорочить меня? — тоном оскорбленной добродетели произнес Рики. — По-моему, учитывая некоторые нынешние обстоятельства, я вел себя более чем сдержанно.

— Ну хорошо, — перебил его Кин. — Кажется, я уловил суть ваших разногласий. А вы пробовали найти выход?

— Я пытался, — тут же встрял Рики и, сбавив тон, продолжал: — Ведь я прекрасно знаю Терри. Она хорошая мать. Елена любит ее, и они должны видеться. Просто я считаю, что воспитывать дочь должен я, вот, собственно, и все. — И еще тише добавил: — Мне кажется, и ты так думаешь, Тер. Как-нибудь в другой раз, когда ты разберешься со своими чувствами к Крису, уверен, мы сможем все решить, исходя из интересов ребенка. Нам просто нужен испытательный срок, три месяца, например.

Кин снял очки и, поднеся дужку к губам, произнес:

— Я, видимо, что-то упустил. Эти «чувства к Крису»…

— Мне неприятно, а по правде говоря, просто тяжело обсуждать это, — не поднимая глаз, промолвил Рики и глубоко вздохнул. — У Терри роман с ее шефом, Кристофером Паже. С тех пор как это началось, я оказался уже не таким. У Криса привлекательная внешность, он богат. И Терри подчеркивает, что у меня ничего этого нет. Словом, мне не под силу конкурировать с ним.

Кин не спускал с Рики глаз.

— Этот вопрос выходит за рамки моей компетенции, — вежливо заметил он.

В тот же миг Ариас устремил на посредника пронзительный взгляд.

— Послушайте. Я понимаю, что мне не следует смешивать мои переживания с позитивной оценкой Терри как матери. — Голос его окреп. — Но дело вот в чем — я не могу отделаться от ощущения, что это увлечение мешает жене здраво осмыслить ситуацию, в которой оказалась Елена. Для девочки не будет ничего хорошего, если она останется с матерью, раздираемой противоречивыми чувствами, и ее любовником. Вместо того чтобы быть с отцом, на глазах у которого она выросла и который любит ее.

— Это ложь, — заявила Терри. — Мы с Крисом друзья, и я имею право видеться с ним. Но пока мы были женаты, я не имела…

— Мы до сих пор женаты, — оборвал ее Рики. — Еще две недели назад мы жили вместе. И ни разу даже не обращались за помощью семейного консультанта. Так что не надо убеждать меня, что Кристофер Паже не причастен к той трагедии, которую при нашем попустительстве переживает Елена.

— Единственное, к чему причастен Крис, — не сдавалась Терри, — так это к тому, что он позволил мне раньше уходить со службы, чтобы я имела возможность заниматься дочерью. И одно это гораздо больше всего, что сделал для меня ты.

Рики весь зарделся от гнева. В наступившей тишине Кин печально смотрел на обоих родителей.

— Что ж, наше время истекло, — сказал он. — К сожалению, если не произойдет никаких изменений, я буду вынужден представить суду рекомендации, которые кого-то из вас могут и не устроить. А возможно, и обоих.

Все было кончено. Беглое рукопожатие, несколько ничего не значащих слов утешения на прощание — и они с Рики оказались в холле.

Ариас стиснул ее руку:

— Терри, ты наговорила много гадостей. Все это чистая ложь. Но ты ничего не добьешься, потому что не знаешь, как можно пронять человека. — В голосе его слышалось спокойное презрение. — Поэтому дочь не достанется тебе. Вот это будет цирк!

Терри посмотрела ему в глаза.

— Ты сказал, что я хочу опорочить всю твою жизнь. Так вот, я забыла упомянуть про одно обстоятельство. — Она вся подалась вперед, пронзая его взглядом. — Ты дерьмовый любовник, Рики. В постели ты просто никакой.

Краска разлилась по лицу мужчины, но тут же губы его тронула улыбка, в которой, казалось, было сознание превосходства.

— Есть и другое обстоятельство, о котором я забыл упомянуть: мне сказал об этом юрист, у которого я консультировался. — Дальнейшее он произнес почти шепотом: — От Алека Кина только что ушла жена. К адвокату. До встречи в суде, Тер.

7

По соображениям безопасности — главным образом на тот случай, если обманутые в своих ожиданиях отцы, обезумев, вдруг начнут хвататься за оружие, — семейные дела рассматривались в том же здании, где размещался муниципальный суд. Это было мрачное, убогое строение, в которое вы попадали через облупившееся парадное с часовым и металлодетектором. Терри-юриста, занимающую уголовными делами, ничуть не смущала царившая вокруг тягостная атмосфера. Терри-мать, проходя между стойками детектора со своим адвокатом (специалистом по бракоразводным процессам) — элегантной, рыжеволосой Джанет Флагерти, — чувствовала, как ее охватывает ужас.

— Оставь надежду всяк сюда входящий, — раздался веселый голос у нее за спиной.

Терри обернулась. Это был Рики, на лице которого сияла улыбка, пожалуй, чересчур яркая, с учетом обстоятельств. Терри про себя отметила, что мужу втайне льстит то внимание, которое готовы были оказать его персоне.

— Ты что, прятался за углом, штудируя «Собрание цитат Бартлетта»[8]?

— Какой цинизм. — Продолжая улыбаться, он протянул руку Джанет Флагерти. — Джанет? Меня зовут Рики Ариас. Мы говорили с вами по телефону. Не могли бы мы минуту потолковать? Он покосился в сторону Терри. — Без вашей клиентки.

Терри сжалась: он безошибочно определил, что ей будет тяжело, если про Елену начнут говорить, минуя ее, через чье-то посредство. Флагерти с отсутствующим выражением окинула его беглым взглядом.

— А мы не могли бы минуту потолковать без вашего клиента? — парировала она.

— Рики простодушно рассмеялся.

— Думаю, на это способны только гусеницы или червяки. — Он вновь расцвел в улыбке.

На лице Флагерти не дрогнул ни единый мускул.

— Вот именно, — коротко отрезала Джанет.

Поднявшись на лифте на третий этаж, они стояли в выложенном зеленой плиткой холле. Не обращая внимания на Терезу, Ариас уперся в адвоката сосредоточенным взглядом.

— Я только хотел избежать лишних эмоций. Джанет, я рассчитывал, что вы поможете мне договориться с Терри. Вы же видите, у нас самих не очень хорошо получается.

Терри мрачно отметила, что Рикардо верен своим светским манерам. Но Флагерти по-прежнему была невозмутима.

— С вашей стороны, было бы разумным подумать об устройстве на работу, — сказала она. — Мы уже попросили суд вынести соответствующее определение.

Рики сокрушенно покачал головой.

— Сейчас, когда решается судьба моей дочери, она меньше всего нуждается, чтобы ее покинули оба родителя. Кроме того, я ведь работаю. Дома.

Флагерти едва не состроила презрительную гримасу.

— Не будем толочь воду в ступе. Какие у вас предложения? — поинтересовалась она.

— Комплексная сделка на основе взаимных уступок. Фиксированное содержание мне как супругу в размере тысячи долларов в месяц на протяжении трех лет. Содержание на ребенка — полторы тысячи в месяц…

— Это половина моего чистого заработка, — вмешалась в разговор Терри. — Не говоря уже о том, что я сама добиваюсь опекунства.

— Прошу тебя, позволь мне закончить. — Рикардо обратил к ней свой невинный ясный взгляд. — Тер, я все продумал. Так будет справедливо для нас обоих. Первый год в будни Елена будет со мной, а по выходным — с тобой. В конце года мы обсудим ситуацию. Если не достигнем взаимопонимания, можно будет еще раз обратиться в суд, который и установит окончательный порядок. — Он заговорил тише: — Пойми, это хорошо продуманное решение, которое вызовет в суде лишь уважение. И потом, я же снизил сознательно размер супружеского содержания, хотя уверен, что мне присудили бы больше.

— Я увеличу твое содержание, — сказала Терри. — Но я требую закрепления за собой права преимущественного опекунства над Еленой. То есть она будет со мной в будни и каждые вторые выходные.

— Ты же знаешь, что это не пройдет, Тер. — Он говорил размеренно и торжественно, словно репетируя свое выступление перед судом. — Дело ведь не в деньгах. Я готов пожертвовать собственной карьерой, если от этого зависит счастье Елены.

Флагерти нахмуренно взглянула на часы.

— Пора, — поторопила она. — Нам с Терри еще нужно поговорить.

Они удалились, и Терри, оглянувшись, увидела, что Рики, как заведенный ходит кругами.

— Ему не дает покоя мысль о денежном содержании, — вскользь заметила Терри.

Флагерти кивнула.

— Если ему установят фиксированное содержание, он избавится от необходимости регулярно отчитываться перед судом в поисках работы и избежит возможного снижения этого содержания, даже если будет просиживать штаны дома. Похоже, он неплохо в этом разбирается. — Флагерти оглянулась. — К тому же возомнил, что разбирается и в женщинах.

Терри охватило тревожное предчувствие.

— Так тебе понятен смысл его аферы?

Небрежным и в то же время нетерпеливым кивком Джанет дала понять, что видит его насквозь.

— Для Рики не секрет, что содержание на ребенка, в отличие от содержания на супруга, — это его талон на бесплатное питание. Потому что с его помощью он может кормиться до тех пор, пока Елене не исполнится восемнадцать. Не сомневаюсь, что в конце года Ариас не пойдет ни на какие уступки, даже если будет совершенно очевидно, что Елене с ним несладко. Напротив, он заявит суду, дескать, нельзя нарушать статус-кво. — Она замолчала, изучающе глядя на Терри. — С позиций семейно-брачного законодательства, год — это достаточно большой срок, чтобы суд согласился с его просьбой. Если его сделают главным опекуном, — продолжала адвокат, — каждый раз, когда тебе будут повышать жалованье, он будет добиваться увеличения размера содержания на ребенка. Насколько я успела понять Ариаса, он будет применять угрозы и тихий шантаж на протяжении последующих тринадцати лет. А если ты попытаешься вынудить его устроиться на работу, он будет тыкать тебе в нос неотъемлемыми интересами ребенка. И наконец, — заключила Флагерти, словно зачитывая приговор, — у него будут свободные выходные. Чем не идеальная жизнь для законченного паразита? Или я что-нибудь упустила из виду?

Взвешенная рациональность этого саркастического комментария еще больше обескураживала.

— Я ни при каких обстоятельствах не могу позволить, чтобы он взял на себя воспитание Елены, — категорически заявила Терри.

— Что ж, значит, у нас нет иного выбора, как дать ему бой. — Флагерти положила руку на плечо Терри. — Но я должна предупредить тебя. Судья Скатена — странная личность. За двадцать лет практики в качестве судьи по бракоразводным делам он научился в равной степени ненавидеть всех, включая юристов. Кого он будет ненавидеть в каждом конкретном случае, зависит не от обстоятельств дела, а скорее, от того, с какой ноги он встал. Возможно, нам и повезет. Едва ли Рик соответствует понятию Скатены о настоящем мужике. — Она еще раз взглянула на часы. — Осталось две минуты. Нам лучше войти.

Когда они приблизились к Рикардо, тот что-то тихо насвистывал.

— Елену я тебе не уступлю, — бросила Тереза.

На лице Рики отразилось раздражение. Он недоуменно пожал плечами.

— Ты совершаешь ошибку, Тер, и это печально. У меня нет другого выхода, кроме как отстаивать свои права.

Он повернулся на каблуках и вошел в зал суда. Флагерти проводила его задумчивым взглядом.

— Послушай-ка, Терри, ты можешь заплатить мне гонорар? — спросила она.

Терри могла ее понять. Тяжба с Рик обещала быть нелегкой; гонорары будут прибывать, и Флагерти, которая вела дела в одиночку, как независимый адвокат, не могла упускать из виду причитавшихся ей сумм. Но если Тереза выпишет чек, то останется без денег: пять тысяч долларов, взятые взаймы у матери, были последними.

— Ты хочешь, чтобы я выписала чек сейчас? — спросила она.

Флагерти покачала головой.

— Не надо, я тебе доверяю.

Они вошли в зал.

Кресло судьи еще пустовало. Стена за судейскими местами была оклеена обоями золотистого цвета; в углах по обе стороны высились флаги — национальный и штата Калифорнии. Самым диковинным был водруженный прямо над судейским креслом кованый железный орел. Перед судейской скамьей стояли два деревянных стола с медными дощечками; на одной было выгравировано «Истец», на другой — «Ответчик». Низкая перегородка (тоже из дерева) с навесными дверцами отделяла уже участвующих в процессе от тех, кто только ждал своей очереди, — это было пестрое скопление мужчин и женщин, явившихся сюда вместе со своими адвокатами и чувствовавших себя явно не в своей тарелке. Терри не могла припомнить другого такого зала суда, который производил бы столь безотрадное впечатление.

Оглядевшись, она заметила в первом ряду Алека Кина. Рядом сидел Рики и, держась вполне по-свойски, что-то рассказывал ему.

— О чем это он? — пробормотала Терри.

— Не волнуйся — Алек уже представил судье свои рекомендации. — От взгляда Флагерти не ускользнуло тревожное беспокойство, которое выдавал весь вид Терри. — Он, правда, не говорит мне, чью сторону занимает в вопросе о Елене, но я знаю, что Алек — это профессионал. И, насколько мне известно, информация Рики о его жене — это все чушь собачья.

Тереза слабо кивнула. Не желая видеть Ариаса, она посмотрела в другую сторону. Там, в дальнем конце зала, сидел помощник судьи, круглолицый человечек, который, казалось, умирал от скуки. Но когда в глубине распахнулась дверь и оттуда выступил судья Скатена, человечек вскочил и речитативом произнес:

— Всем встать! Заседание суда округа Аламеда по делам брака и семьи под председательством Его Чести Фрэнка Скатены объявляется открытым.

Присутствующие поднимались вразнобой — новички смущались и озирались по сторонам. Скатена, прямой как жердь седовласый старец с изборожденным морщинами лицом, крючковатым носом и изуродованными подагрой руками, неприязненно оглядел аудиторию, перебирая кривыми пальцами и часто моргая, и хрипловатым равнодушным голосом изрек:

— Ну хорошо, что мы там имеем?

Помощник, сверившись со списком назначенных к слушанию дел, объявил:

— «Дело номер девяносто четыре-семьсот шестнадцать. Рикардо Ариас против Терезы Перальты». Истец ходатайствует о назначении содержания для него и для ребенка, а также о признании его временным опекуном, встречное ходатайство ответчика о временном опекунстве и просьба к суду потребовать от истца, чтобы тот позаботился о своем трудоустройстве.

Рики встал и прошел за перегородку. Терри проводила его взглядом и вдруг подумала, что последний раз они вдвоем стояли перед судьей в день их свадьбы. С щемящей грустью она вспомнила, что уже носила в себе Елену и была напугана, но одновременно с надеждой смотрела в будущее.

— Я слушаю истца, — обратился Скатена к Рики. — Первым делом обратимся к вопросу о содержании на супруга и о том, намерены ли вы искать работу.

Рики с высоко поднятой головой подошел к кафедре и обратился к Скатене:

— Доброе утро, Ваша Честь. Я, Рикардо Ариас, перед лицом высокого суда…

— Довольно, мне это известно, — прервал его судья. — Однако нет ничего хуже, чем мужчина-юрист, представляющий собственные интересы на процессе об опекунстве. Почему вы не наняли адвоката?

Рики на минуту задумался, затем, простодушно улыбнувшись, сказал:

— Я согласен: как бы я ни старался всегда сохранять объективность, я принимаю все это слишком близко к сердцу. К тому же у меня нет опыта в такого рода делах. — Он беспомощно пожал плечами. — Если бы у меня были деньги, я бы сейчас здесь не стоял.

Терри, наклонившись к Флагерти, прошептала:

— Чего он не может допустить, так это адвоката, который сдерживал бы его.

Флагерти не спускала глаз с судьи, который, чуть подавшись вперед, объявил:

— Вы можете обратиться ко мне, чтобы я заставил вашу жену оплатить услуги адвоката. Себе же она наняла адвоката, так что у нее должны быть деньги.

Рики согласно кивнул.

— Это верно — у нее весьма высокое жалованье. Однако моя принципиальная позиция — чтобы все возможные средства в максимальной степени использовались во благо Елены. — Выдержав паузу, он смиренным голосом добавил: — Я могу лишь обещать, что перед лицом суда постараюсь вести себя как можно более профессионально.

— Его действия безупречны, — тихо заметила Джанет. — Этого судью, главное, не нервировать.

Скатена окинул Рики оценивающим взглядом.

— Мистер Ариас, а почему бы вам просто не устроиться на работу? Вы оставляете впечатление физически крепкого человека.

— Как вам сказать? Во-первых, в столь критический период, который переживает сейчас наша дочь…

— Да, об этом остается только сожалеть, — прервал его судья. — Но в наше время разводятся миллионы, и в большинстве семей работают оба родителя. Это может нравиться или не нравиться, но это так. — Скатена вновь принялся перебирать пальцами. — Ваш случай не уникален.

Рики потупил взор.

— Ваша Честь, по-моему, каждый ребенок для его родителей уникален. Поэтому так важно иметь семью. Но вы, разумеется, правы. — Он помолчал, задумчиво нахмурив брови. — Дело в том, что когда-то мы с Терри решили, что заниматься воспитанием Елены буду я. В результате мне пришлось забросить карьеру юриста, и сегодня я объективно не в состоянии заработать и половину того, что зарабатывает моя жена. Немалую часть придется отдавать за детский сад, а кроме того, вечерами или во время летних каникул Елену будет не с кем оставить. — Глядя судье в глаза, Ариас говорил с неподдельным чистосердечием, будто встретил в кафе доброго знакомого. — К тому же существует такое понятие, как справедливость. Я оказался здесь только потому, что в интересах ребенка согласился пожертвовать своей карьерой ради карьеры Терри. — Рики осекся и сконфуженно продолжал: — У Терри есть на что опереться: высокооплачиваемая работа и богатый ухажер, он же ее босс. У меня же, поскольку я не собирался разводиться, такой опоры нет. Было бы несправедливо — по отношению ко мне, да и к Елене — выгонять меня из дома.

Терри впилась ногтями в крышку стола. Эта, на первый взгляд, неожиданная ссылка на Криса была тщательно продуманным ходом. Всего лишь мимолетная фраза, но в ней сказано главное — Терри ушла от мужа к своему работодателю.

— Это будет зависеть от того, кого назначат опекуном, не так ли? — бесстрастно заметил Скатена.

Рики поднял голову, окрыленный последними словами судьи.

— Ваша Честь, когда я говорю о справедливости по отношению к Елене, то имею в виду и экономическую справедливость. Я намерен помогать моей дочери и материально — это неотъемлемая часть родительских обязанностей, как я их понимаю. Вполне допускаю мысль, что в конечном счете я буду главной опорой для Елены. Я не сижу без дела. Будучи привязан к дому и занимаясь ребенком, я не терял времени даром, а делал свое дело. Моя компьютерная программа находится на передовых рубежах научных исследований в области права. — Он немного помолчал, самодовольно улыбаясь. — Может, все получится, кто знает.

Это был еще один удачный ход, отметила Терри. Теперь Рики мог сойти за восторженного простофилю, но никак не за бездельника.

— Итак, сколько же вы хотите? — спросил его Скатена.

— Вы имеет в виду супружеское содержание?

— Да.

— Я ходатайствую о полутора тысячах в месяц, разумеется, исходя из размера жалованья жены на сегодняшний день. — И тихо добавил: — Полагаю, у нее есть основания рассчитывать на повышение.

Терри дернула Флагерти за рукав.

— Он намекает, что я сплю с шефом из-за денег. Что наш брак распался из-за Криса.

Флагерти покачала головой.

— Нам нет смысла оправдываться, — шепнула она. — В данном случае это несущественно. Все, чего мы добьемся, — привлечем ненужное внимание к фигуре Криса. Данные показания Рики не имеют отношения к предмету спора, даже если бы и оказались правдой.

Как юрист Терри не могла не понимать этого. Однако Рики незаметно удалось создать нужное впечатление, которое теперь, несомненно, навредит Терри, что бы она ни предпринимала.

— Хорошо, — сказал Скатена, — давайте выслушаем сторону миссис Ариас.

Рики повернулся спиной к судье и направился к своему столу, не в силах сдержать самодовольной ухмылки. Но потом, видимо, вспомнив о Кине, спохватился, и улыбка его исчезла.

Флагерти вышла к кафедре.

— Ваша Честь, интересы ответчицы Терезы Перальты представляет Джанет Флагерти.

— Да, да, — поправился Скатена. — Миссис Перальты.

Что-то в его тоне заставило Терри насторожиться, но Флагерти держалась невозмутимо.

— Позиция мистера Ариаса — по всем без исключения пунктам — основана на утверждении, что он оставил работу, следуя настойчивым просьбам Терезы Перальты. Его доводы могли бы иметь хоть какой-то вес, если бы это действительно было так. На самом же деле, Ваша Честь, миссис Перальта просила мужа, чтобы он работал, однако тот отказался. Истина же в следующем: мистер Ариас самоустранился от своих обязанностей — как по отношению к жене, так и по отношению к дочери. Кто, по-вашему, содержит мистера Ариаса? — Тереза. Кто содержит Елену? — Снова Тереза. Кто занимается с Еленой? — Флагерти выдержала паузу. — Отнюдь не мистер Ариас. Воспитанием Елены занимаются в детском садике, платит за который Тереза Перальта…

— Адвокат, что вы можете сказать о периоде летних каникул? — спросил ее Скатена.

Терри вдруг вспомнила, какими непростыми были отношения с Рики прошлым летом, когда с деньгами было туго и Елену пришлось оставить дома. Тогда она старалась уходить с работы пораньше и, придя домой, неизменно заставала девочку сидящей перед телевизором, голодной, потому что Рики и в голову не приходило покормить ее.

— Прошлым летом, — отвечала Флагерти, — мистер Ариас — из соображений опять же экономической целесообразности — в который раз отказался устроиться на работу. Каникулы Елены тем летом нельзя назвать удовлетворительными.

Скатена поморщился.

— Но ведь она оставила дочь с отцом, верно? Едва ли она согласилась бы на это, если бы жизнь ребенка подвергалась опасности.

Флагерти пристально посмотрела на судью.

— Ваша Честь, с нашей точки зрения, это не является критерием…

— Но мистер Ариас утверждает, — грубо оборвал ее Скатена, — что и он не сидел без дела.

— Это утверждает мистер Ариас, — в тон ему возразила Флагерти. — Однако его так называемое предприятие еще не принесло ни цента. Кто видел его программу или финансовый план? Где рынок для его пресловутого революционного открытия?

— Не имею понятия, адвокат. Возможно, и сам мистер Ариас этого не знает. Ведь, по его словам, это только начало. — Скатена чуть склонился вперед. — Адвокат, вот когда будет окончательное слушание, можете не оставить от этого дела камня на камне. Вызывайте экспертов, отправляйте его выкладки на анализ в экономическую школу Гарварда, мне безразлично. Но в данный момент наша задача — определить, что ему причитается сегодня.

Флагерти впервые за тот день показалась растерянной.

— Как мы считаем, мистеру Ариасу «причитается» одно — указание суда о трудоустройстве.

— Адвокат, вам должно быть известно, что миссис Перальта зарабатывает вдвое больше среднеамериканской семьи.

Терри видела, что дело принимает все более неблагоприятный оборот.

— Не следует забывать, что она живет в Сан-Франциско, — возразила Флагерти, — самом дорогом городе в Америке. Взгляните на финансовую декларацию моей клиентки. — Она подняла руку, призывая обратить внимание на это обстоятельство. — Арендная плата — полторы тысячи в месяц, и это за небольшую квартиру. Детский сад — более пятисот. Выплаты за машину — двести. Выплаты по счетам — шестьсот…

— Не нахожу в этом ничего удивительного.

— Удивительно то, что это счета мистера Ариаса. — Флагерти сбавила тон. — Ваша Честь, дело в том, что размер жалованья моей клиентки ограничен. Причина, по которой она оказалась в столь затруднительном положении, в том, что мистер Ариас не хочет работать.

Скатена театрально развел руками.

— Мистер Ариас утверждает обратное. Чему же я должен верить?

— Цифрам, — ответила Флагерти. — С цифрами не поспоришь. Чековая книжка миссис Перальты не резиновая.

Скатена с видом человека, который уже достаточно наслушался, скрестил руки на груди.

— Что ж, вашей клиентке придется ее слегка растянуть, мисс Флагерти. У мужа нет постоянной работы, и я намерен назначить ему временное содержание. Сколько — я решу после того, как мы разберемся с вопросом об опекунстве. — Он взглянул на Рики и не без сарказма добавил: — Будь мистер Ариас безработной женой, не было бы и речи о том, назначать или не назначать алименты, и нам не пришлось бы обсуждать это целых двадцать минут.

Рикардо всем своим видом старался показать, какое глубокое впечатление производит на него справедливая позиция судьи. Глядя, как Флагерти возвращается на свое место, Терри не могла побороть охвативший ее страх.

— Судья купился на его треп, — прошептала она.

— Посмотрим, — ответила Джанет. — Опекунство рассматривается как отдельный вопрос. Многое будет зависеть от мнения Алека Кина.

— Следующий пункт, — отрывисто объявил Скатена, — опекунство. Мистер Ариас?

Рики не спеша вышел к кафедре.

— Все обстоит именно так, — начал он, — как уже говорилось в этом зале. Я — дома, а Терри — нет. Это обстоятельство решающее — по крайней мере, в обозримом будущем, — для того чтобы опекуном назначили меня. Я знаю, у суда на очереди другие дела, однако позвольте мне вкратце объяснить, почему же я нахожусь дома. — Он помолчал, собираясь с мыслями. — Не берусь судить, хорошо это или плохо, но за последние двадцать лет в обществе произошли значительные изменения. Сегодня все больше женщин хотят работать, их заработки растут. Все больше семей, в которых работают оба родителя. И, разумеется, все больше разводов.

Подтекст его туманных, на первый взгляд, откровений был очевиден. Терри, наклонившись к Флагерти, сказала:

— Похоже, он догадался, что Скатена ненавидит эмансипированных женщин…

Рики тем временем продолжал:

— В подобных условиях процесс создания семьи все больше смахивает на некий эксперимент. В нашем эксперименте мне выпало сидеть с Еленой. Сегодня во мне она находит опору и поддержку. — Он весь подобрался и тихим, проникновенным голосом заключил: — Я люблю свою дочь, и мне кажется, довольно ей быть подопытным кроликом. — Устремив вопрошающий взгляд на судью, Ариас почтительно сел.

— Покажи ему, кто есть кто, — шепотом умоляла Терри адвоката. — Не дай Рики обвести его вокруг пальца.

Вид у Флагерти был сосредоточенный. Она встала, готовая представить аргументы в защиту позиции Терри.

— Как известно, — начала Джанет, — родительские обязанности охватывают целый круг сложных вопросов, не ограничиваясь одним только присутствием дома между девятью утра и пятью вечера. Между прочим, Елена Ариас в это время большей частью будет находиться в школе. — Адвокат продолжала: — Быть хорошим родителем означает любить и понимать своего ребенка, делать все, чтобы он чувствовал себя защищенным, и, что немаловажно, содержать его материально. Все это проистекает из одного и того же источника — родительского чувства ответственности. — Она повернулась в сторону Терри, которая не отрываясь смотрела на судью, пытаясь по выражению лица прочесть его мысли. — Тереза Перальта, — размеренно продолжала Флагерти, — обладает такой ответственностью. Именно она поддерживает контакт с воспитателями Елены, именно она заботится о ее здоровье и ходит с ней к врачам. Это она вечером укладывает девочку спать, а утром отвозит в детский сад. Наконец, это именно она содержит ее материально. Мистер Ариас уверял нас, что в нем девочка находит опору. На самом деле единственной опорой для нее является ее мать, миссис Перальта. Именно она тот человек в семье, который тащит на себе все. В том числе и собственного мужа, который по каким-то причинам не способен обеспечить не только свою семью, но и себя самого. — Адвокат продолжала свою речь: — Назначить мистера Ариаса опекуном значило бы повернуть все вспять. Тереза Перальта нуждается в помощи, а не в этом иждивенце. Ей и без него хватает забот. Миссис Перальта заслуживает уважения ее родительских прав, являясь по-настоящему ответственной матерью, которая нужна Елене и которую она имеет в лице Терезы Перальты.

Скатена поднял руку.

— Адвокат, вы снова за свое. Ну откуда же мне знать, в чем нуждается ребенок? — язвительно произнес он. — По правде говоря, мне кажется, что, будь вашим клиентом мистер Ариас, в ваших устах он предстал бы самим Уолтом Диснеем, точно так же, как миссис Перальта предстает Белоснежкой.

Краем глаза Терри заметила мимолетную улыбку на губах Рики. Не отдавая отчета в том, что делает, она поднялась со стула.

— Я только излагаю факты, Ваша Честь, — сухо заметила Флагерти.

— В вашей собственной трактовке, — перебил ее Скатена. — Для меня они не столь очевидны. У вас есть что-нибудь еще?

— Да, Ваша Честь, — неожиданно для самой себя объявила Терри и, стараясь не выдавать голосом своего отчаяния, продолжала: — Суд, ни этот, ни какой другой, просто не в состоянии принять справедливое решение в столь сжатые сроки, располагая такой незначительной информацией. Я прошу суд отложить рассмотрение этого дела и дать возможность мистеру Кину встретиться с Еленой…

— Сядьте на место.

Терри замерла, затем медленно села, подчиняясь рефлексу юриста.

Скатена вперил в нее свирепый взгляд.

— Здесь вас представляет мисс Флагерти, — сказал он. — Вам, как поверенному в суде, это должно быть известно не хуже моего. Если вы еще раз выскажетесь, я вынесу определение о вашем неуважительном поведении в суде. — Он откинулся в кресле и сцепил пальцы на животе. — Служащие — это сущее наваждение, и самые страшные из них юристы. Для них ребенок все равно что футбольный мяч. — Выдержав паузу, он добавил: — Если вы не договоритесь с мистером Ариасом, советую не забывать о моих словах.

В зале повисла зловещая тишина. Скатена повернулся к Флагерти.

— Мисс Флагерти, вы тоже можете садиться. Похоже, ваш клиент не очень нуждается в вашей помощи. Не дожидаясь, пока она займет свое место, судья отрывисто произнес: — Вот мое решение: временное опекунство истцу, мистеру Ариасу; временное супружеское содержание мистеру Ариасу — тысяча двести пятьдесят долларов ежемесячно, вплоть до окончательного судебного слушания этого дела; временные алименты на ребенка мистеру Ариасу — тысяча долларов. — Судья посмотрел в сторону Терри: его лицо еще не утратило сварливого выражения. — Свидания с ребенком для миссис Перальты — через выходные с вечера пятницы до вечера воскресенья. Детали обсудите с мужем — суду некогда заниматься этим, — заключил он и обратился к помощнику: — Давайте следующее дело.

Терри не шелохнулась.

Флагерти положила руку ей на плечо и тихо сказала:

— Ничего не поделаешь. Надо идти.

Скатена постучал по столу судейским молотком. Вздрогнув, Терри встала и, не видя ничего вокруг себя, словно робот, направилась к выходу.

Оказавшись в коридоре, Тереза прислонилась к стене. Она была как во сне.

— Мне очень жаль, — сдержанно произнесла Флагерти. — С ним невозможно иметь дела.

— Не переживай. Ты сделала все, что могла.

— Как ты себя чувствуешь? — спросила адвокат, держа ее за руку.

— Нормально. Я позвоню тебе попозже.

Флагерти топталась на месте, не зная, что сказать.

— Я не держу тебя, — произнесла Терри. — Тебя ждут другие дела.

Джанет молча кивнула, и в следующее мгновение Терри услышала, как застучали ее каблуки.

Тереза Перальта с горечью подумала, что потребовалось меньше месяца, чтобы лишить ее дочери.

Кто-то положил руку ей на плечо; она повернулась, рассчитывая увидеть Рики. Но это был Алек Кин.

— Этого нельзя было допускать, — произнес он.

— Нельзя?

— Нет. — Он явно нервничал. — Мне не следовало бы говорить вам этого, но мои рекомендации были совсем другие. Этот человек едва ли слышит и половину из того, что ему советуют.

— Этот человек, — гневно отрезала женщина, — ничего не знает о моей дочери.

— А ему этого и не нужно, — устало-брезгливым тоном заметил Кин. — Спросите его, и он расскажет вам о своем огромном жизненном опыте. Он как-то обмолвился в разговоре со мной, что достаточно ему увидеть, как ведут себя стороны в суде, и он расскажет о них гораздо больше того, что написано в наших отчетах.

Терри почувствовала тошноту.

— Значит, Рики выиграл. Он облапошил его. А я просто набитая дура.

Кин пристально посмотрел на нее и сказал:

— Подождите три-четыре месяца, а потом приходите ко мне.

Оставшись одна, Терри тяжело вздохнула и направилась к выходу, твердя себе, что надо поскорее уйти отсюда и не терзать себя мыслями о случившемся.

Спустившись на лифте на первый этаж и пройдя через стеклянные двери, она вышла на улицу и бросилась к своей машине.

Она подбежала с правой стороны и уже открыла дверцу, как вдруг ее согнуло и вырвало на тротуар.

8

Увидев затравленный, безутешный взгляд Елены, Терри с трудом сдержала слезы.

Они стояли посреди гостиной в доме Розы.

— Я не хочу жить просто с папой, — твердила девочка. — Я хочу жить с вами обоими.

Терри прижала девочку к себе, чтобы не видеть ее глаз. Рядом с ними, точно окаменев, стояла Роза. Потом она повернулась и, не произнося ни слова, вышла из комнаты.

— Это всего лишь на время, — говорила Терри. — Только на время, — как заклинание повторяла она, скорее уговаривая саму себя, чем Елену.

— Но почему? — С этими словами девочка отпрянула от нее. — Почему ты не хочешь быть со мной?

В ее голосе больше не звучала присущая Рики агрессивная настойчивость: она была просто ребенком, которому нужна мать. Но все, что Терри могла сделать, — это постараться не расплакаться.

— Честное слово, я хочу быть с тобой, — начала она, а затем произнесла давно заготовленную фразу: — Просто папа сейчас дома, а у меня много работы. И мы с ним решили, что он будет заботиться о тебе. Пока.

— А кто же будет заботиться о папе?

Терри оставалось лишь горько сожалеть, что судья Скатена не слышит этих слов и она не может потребовать у него ответа на этот вопрос. Но судебное разбирательство по поводу права преимущественного опекунства предстояло не раньше чем через девять месяцев, а после вчерашнего Терри даже мечтать не могла, что победа окажется за ней.

— Я по-прежнему буду помогать ему, — тихо ответила она. — Ты напрасно беспокоишься. Время от времени, по выходным, ты будешь жить у меня. Если хочешь, в следующие выходные мы можем пойти в зоопарк.

Ее слова, похоже, не убедили Елену, и Терри пожалела, что произнесла их. Она представила, как везет дочку и Рики в Тилден-парк, и вслед за этим подумала, что не хотела бы оказаться в роли тех родителей «на выходной», которых там встречала. Тереза не могла даже помыслить о том, чтобы променять постоянное и полноценное общение с ребенком (без всяких графиков и бесконечного поглядывания на часы) на краткие мимолетные встречи у детских качелей.

В дверь постучали.

— Это папа. — Терри вымученно улыбнулась. — Тебе пора.

— А вот и моя принцесса! — восторженно воскликнул Рики, сгреб Елену в охапку и, повернувшись к Терри, спросил: — Ты собрала ее вещи?

Не говоря ни слова, Терри протянула ему чемодан.

— Мне нужен чек, — сказал он. — На полную сумму.

— Но ведь сегодня еще не первое число, — попробовала возразить Терри.

— Неважно, мне нужны деньги, вот и все. — С этими словами он поцеловал Елену в щеку. — Я обещал Елене сходить с ней в кино, кроме того, у нас мало еды.

Девочка наблюдала за ними со смятением и страхом в глазах. Терри только подумала, что в аду должно быть уготовано специальное место для отцов, которые заставляют своих детей переживать за них.

Тереза взяла сумочку и выписала ему чек.

— Вот и чудно, — радостно произнес Рики. — Мы ушли.

Держа Елену на руках, он поспешно вышел за дверь.

Усилием воли Терри заставила себя подойти к окну, и только когда их машина исчезла из виду, поднялась в свою старую спальню и затворила за собой дверь.

На другой день вечером Тереза пришла к Крису. Карло уже спал.

Не включая света, они стояли, обнявшись, в темной комнате, потом Терри взяла его за руку, и они поднялись к нему в спальню.

Они разделись, не спуская глаз друг с друга, и легли под прохладные простыни. Их тела не соприкасались.

Потом он привлек ее к себе.

Казалось, Крис давно знал ее. Не было ни страха, ни торопливости, ни перевозбуждения. В последний момент, перед тем как окончательно слиться с ним, Терри с оттенком горечи подумала, что Кристофер Паже познал на своем веку слишком многих женщин, чтобы чувствовать так же, как чувствовала она.

Но потом все стало неважно.

Его губы и руки скользили по лицу Терезы, ее соскам и телу, останавливаясь, чтобы она открывала для себя собственное тело и у нее замирало сердце. Так продолжалось до тех пор, пока она не дела Крису понять, чтобы он вошел в нее.

Ощущение захватило и потрясло ее.

Время остановилось. Сознание атрофировалось. Терри хотела одного — чувствовать его в себе сильнее и глубже. Ее тело напряглось, неистово прижимаясь к телу любовника. Ее сотрясла дрожь. А потом из груди вырвался крик, которого она сама испугалась, — крик страсти и освобождения.

— Останься во мне, Крис, — прошептала Тереза, — останься. — А в следующее мгновение Крис тоже достиг вершины наслаждения.

Он молча обнимал ее.

Терри ни о чем не могла думать, она только ощущала — легкий ветерок из окон, шелест листвы и отдаленный городской шум. Звук сирены, предупреждающий суда о наступающем тумане, вернул ее на землю — у нее отняли ребенка, привычная жизнь кончилась, вдобавок она лежала в темной спальне в чужом доме. Словно прежней Терезы, жены и матери, больше не существовало, а эта другая женщина не знала, кто она и где оказалась.

— Я понимаю — ты чувствуешь себя потерянной, — прошептал Крис, как будто читая ее мысли.

— Да, это так, — просто ответила она.

Крис крепче прижал ее к себе. Уже близился рассвет, когда в его объятиях Терри заснула.

В дальнейшем Крис старался сделать все от него зависящее, чтобы в отсутствие Елены скрасить жизнь ее матери.

Тереза любила гулять. По выходным, когда она не встречалась с Еленой, они с Крисом катались на его кабриолете с открытым верхом, под льющуюся из стереомагнитофона музыку (тогда Терри с удивлением узнала, что Паже нравится «Джин Блоссомс», РЕМ и «Спин Докторс»). Проехав по мосту «Золотые ворота», отправлялись на пляж в Марин-каунти. Осматривали художественные галереи, расположенные на Хейз-стрит, поскольку оба были поклонниками современного искусства. В детстве Терри часто представляла себя балериной, и Крис повел ее на балет. Он отдавал ей свое время без оглядки на собственные дела и обязанности. Жила Тереза в фешенебельном районе Ной-Вэлли, где сняла светлую пятикомнатную квартиру, которую позволяли ее средства.

Что касается Карло, то он был слишком уверен в незыблемости собственного положения, чтобы присутствие в доме Терри раздражало его. А с Еленой у него сложились приятельские отношения. Временами Тереза настолько отдавалась своему чувству к Крису, что это пугало ее, однако Елена неизменно возвращала ее на землю. «Родительские» выходные она целиком посвящала девочке, с Крисом они проводили лишь несколько часов и только тогда, когда его сын был дома. В присутствии дочери Терри не позволяла себе даже прикоснуться к Кристоферу. Елена почти не разговаривала с ним, несмотря на то что тот отличался мягким и покладистым характером. Она злилась на мать, которая, даже оставшись без нее, не прервала связь с Паже. Это была работа Рики: он дал ясно понять Елене, что Крис — враг, причиняющий ему боль. С Карло же дело обстояло иначе: к вящему изумлению Рики, девочка обожала его.

— Карло! — пронзительно кричала она с порога и бросалась в дом искать его. Столь пылкое проявление чувств забавляло Карло и в то же время приводило его в недоумение, поскольку, как он признался Терри, считал, что перестал быть обаятельным ребенком, выйдя из детсадовского возраста.

— По-моему, это не совсем так, — с улыбкой возразила Терри. — Что касается Елены, у тебя есть все, что нужно, — лицо без морщин, деньги, чтобы покупать ей мороженое, и уйма времени, чтобы с ней играть.

— Это точно…

Карло относился к капризам Елены терпимо и снисходительно. Он носил ее на плечах, уступал в играх, знакомил со своими приятелями, которые заходили к нему, чтобы сыграть в пул[9]. Однажды, когда Карло и его рыжеволосая приятельница Кэти читали Елене книжку, девочка окинула Кэти взглядом собственницы, поудобнее устроилась на коленях Карло и объявила:

— Мы с Карло собираемся пожениться, когда мне исполнится двенадцать лет.

Карло взглянул на часы и сказал, обращаясь к Кэти:

— В твоем распоряжении осталось ровно пятьсот семь тысяч сто тридцать часов и восемнадцать минут.

Елену это вполне устраивало. Через несколько дней, когда Карло пребывал в особенно великодушном настроении, он повел Елену в парк, неподалеку от дома. Терри видела их из окна: высокого симпатичного подростка в бейсбольной кепке и девочку с растрепанными волосами, которая, едва достигая ему до пояса, старательно держала спутника за руку. Казалось, Карло, в отличие от Терезы, а возможно, и Криса, каким-то образом удается заставить девочку забыть о ее дурном настроении.

Терри наблюдала за ними с тихой радостью, поскольку в последнее время дочь (если не замыкалась в себе) была в таком озлобленном состоянии, что Терри теряла над ней всякий контроль.

Сначала это были лишь случайные вспышки гнева, как реакция ребенка на разрыв родителей. В другое время она всецело предавалась своим любимым занятиям: стучала по клавишам электрооргана, рисовала акварелью, бесстрашно карабкалась по всевозможным лестницам, установленным на детской площадке (лишь выражение безмятежной радости на лице девочки не позволяло Терри заставить девочку спуститься на землю). От матери Елена унаследовала отменную реакцию и удивительную цепкость. Когда они вдвоем играли в «джэкс»[10], девочка проявляла чудеса сноровки, умудряясь схватить металлические шарики еще до того, как мяч коснется земли дважды. Но временами этот обычно уравновешенный ребенок становился неуправляемым. Она не обращала внимания на уговоры и в ярости разбрасывала игрушки. Заявляла матери, что ненавидит ее квартиру, и требовала позвонить отцу, потому что тому одиноко. Словом, всячески давала понять, что в разводе виновата мать.

— Теперь ты обнимаешься с Крисом, — сухо бросила однажды Елена.

В этот момент они приклеивали на кухне аппликации на детские майки, и Терри как раз подумала о том, как хорошо они проводят время. Она порылась в памяти, пытаясь вспомнит, не сболтнула ли она чего лишнего при дочери за те три месяца после разрыва с Рики. И не смогла.

— С чего ты взяла?

— Мне сказал папа. — В голосе девочки звучало осуждение. — Он совсем один.

На мгновение Терри охватил гнев, ей захотелось крикнуть: «А ты не подумала обо мне? О той, которая любит тебя и платит по счетам твоего отца, вынужденная работать до тех пор, пока не потемнеет в глазах». Но вместо этого лишь тихо сказала:

— Елена, Крис — мой друг. Он просто хорошо ко мне относится. Неужели ты считаешь, что я не заслуживаю хорошего отношения?

Елена нахмурилась.

— Я хорошо отношусь к папе. — Она отложила в сторону свою майку. — Мне надоело все это.

Вечером, когда Елены уже не было, Терри позвонила Рики.

— Что ты там выдумываешь про Криса?

— Ну отчего же обязательно «про Криса»? — с притворной невинностью удивился тот. — Почему ты думаешь, что мне вообще есть до него дело?

— Есть или нет, мы должны все расставить по местам.

— Мы уже сделали это. В суде. — И мягким вкрадчивым тоном добавил: — Ну ладно, я не могу с тобой говорить — мы играем в «блокхед». Ну, ты знаешь, в эту игру, которую так любит Карло.

С этими словами он повесил трубку.

В десять вечера Тереза отправилась к нему домой.

Двери открыла Елена. Удивленная, Терри наклонилась, чтобы обнять ее.

— Душенька, тебе давно пора быть в постели.

— Нет, — вырываясь, возразила Елена. — Папа сказал, что сегодня можно не ложиться.

Терри заглянула в гостиную и увидела Рики — перед ним на кофейном столике стояла бутылка вина и горели свечи. Терри инстинктивно обвела комнату взглядом, ожидая увидеть гостей, но по вспыхнувшему румянцу Ариаса на щеках догадалась — тот пил один. В глазах его мелькнуло затравленное выражение, тут же сменившееся недобрым блеском.

— Мы сегодня полуночничаем — развлекаемся, — развязно произнес он. — Впрочем, как и ты. Ты ведь тоже пришла развлечься, верно, Терри?

Последние слова, произнесенные свистящим шепотом, и заключенный в них откровенно двусмысленный контекст напомнили Терри о Рамоне Перальте.

Не говоря ни слова, она взяла Елену на руки, уложила в кровать и принялась читать ей вслух. Потом Терезе показалось, что девочка уснула, и она хотела было выйти из комнаты, как вдруг услышала за спиной слабый шепот:

— Мамочка, ты не останешься? Мне нравится, когда ты здесь.

Когда Терри наконец вышла в гостиную, света там не было. В темноте на нее пахнуло вином, и женщину охватило чувство тоски и тревоги, которое преследовало Терезу еще в детстве — словно она попала в западню. Перед ней во мраке сидел некто, от которого можно было ожидать чего угодно.

— Скучаешь по мне, Тер? — Голос Рики звучал невнятно и вкрадчиво. — Мы здесь совсем одни. Никакого тебе Кристофера Паже. Как и должно быть.

Она заставила себя посмотреть на него.

— Если ты еще раз позволишь себе подобное в присутствии Елены, я убью тебя собственными руками.

Терри повернулась и вышла. Когда она закрывала дверь, ей послышался за спиной смех Рики.

9

— Вообще-то он не пил. По крайней мере, не злоупотреблял, — рассказывала она Крису на следующий день, когда они сидели в его кабинете.

— Может, он катится ко дну? — задумчиво произнес Крис. — Я бы на твоем месте начал вести дневник. Надо записывать все его поступки.

— При условии, что кто-то поверит моим записям. С Еленой что-то происходит, Крис. Видимо, пора идти к Алеку Кину.

Крис кивнул.

— Просто необходимо.

Когда Терри уже собиралась уходить, Крис жестом остановил ее.

— Подожди минуту, — попросил он. — У меня есть к тебе разговор.

Терри послышались незнакомые нотки в его голосе. Она села и, приготовившись слушать, внимательно посмотрела на Кристофера.

Скрестив на груди руки, Крис произнес:

— Терри, мне предложили подумать о том, чтобы через два года выставить на первичных выборах свою кандидатуру от демократов в Сенат.

— Сенат Соединенных Штатов? — явно ошарашенная, спросила она.

Крис кивнул.

— Смешно, верно? «Упадок западной цивилизации».

— Да я не о том, Крис. Просто удивлена.

— Я тоже. — Крис говорил об этом как о забавном недоразумении. — Когда мне позвонил Уолли Мэтьюз, я решил, что ему снова нужны деньги. Но ошибся. Ему по каким-то причинам потребовался я сам.

Терри некоторое время молча разглядывала его.

— Крис, а ведь ты будешь неплох в этой роли.

— То же самое сказал мне Уолли, — сухо произнес Крис. — По его мнению, я уже дважды знаменит: во-первых, дело Ласко, во-вторых — Карелли. Кроме того, он заметил, что для победы потребуется как минимум семь миллионов, а они у меня есть. Не правда ли, замечательная система? — Он говорил все более серьезно. — Отчасти это объясняется тем, что есть люди, которым нужен независимый кандидат от Джеймса Коулта-младшего. Коулту гарантирован пост губернатора.

В очередной раз удивившись, Терри вдруг ощутила какое-то беспокойство. Примерно одного возраста с Крисом, Джеймс Коулт был известен в политических кругах демократического толка. Богат, тщеславен, но существовало и еще одно обстоятельство, немало способствовавшее укреплению его авторитета. Его отец, сенатор, выходец из южной Калифорнии, обладал редким даром покорять людские сердца, он был фигурой, весьма почитаемой в обществе, и только смерть помешала ему выдвинуть свою кандидатуру на президентских выборах. Большинство местных политиков, таких, в частности, как честолюбивый окружной прокурор Маккинли Брукс, считались сторонниками Коулта, так что Крису не приходилось рассчитывать на легкую победу.

— А чем Уолли объясняет необходимость выдвижения независимого кандидата? — поинтересовалась Терри.

Крис пожал плечами.

— Тем же, о чем судачат в кулуарах и другие активисты-демократы. Тем, что у Джеймса Коулта за обаятельной внешностью скрывается существо, коварное, как змея, и начисто лишенное принципов. Уолли считает, что я мог бы стать своего рода противовесом.

Терри пыталась понять, откуда в ней зародились вдруг ощущение утраты и дурное предчувствие. До сих пор они с Крисом никогда не говорили о будущем. Пока суд окончательно не решит вопрос с опекунством, нечего было и мечтать о том, чтобы жить вместе, даже если бы они и захотели этого.

— И ты всерьез рассматриваешь такую возможность? — робко спросила она.

— Представь себе, да — к своему собственному изумлению. После дела Ласко я решил никогда больше не соваться в политику. Но когда позвонил Уолли, я вдруг понял: мне есть что сказать людям, и я знаю, как сказать, чтобы мои слова возымели некий эффект. И это может оказаться для меня последним шансом, понимаешь? Конечно, я не думаю, что Джеймс Коулт придет в восторг, узнав о моем решении. — Крис посмотрел в окно. — В мои годы начинаешь задавать себе вопрос: а для чего ты, собственно, живешь? Я всегда говорил себе, что у меня есть Карло, и ни о чем другом я всерьез не задумывался. Но пройдет еще два года, и Карло уедет учиться.

— А что он думает по этому поводу?

— Карло целиком «за», хотя я и беспокоюсь, что не смогу уделять ему достаточно времени. Кроме того, у меня есть ты. Политика может оказаться грязным делом, но даже если и удастся сохранить чистые руки, все равно тот, кто занимается ею, больше не принадлежит себе.

В глубине души Терри хотела, чтобы Крис отказался от этого шага. Но она толком не знала о его планах, касающихся их двоих, и вообще, какое место она занимает в его жизни. Обсуждать же перспективы совместной жизни не было смысла до вынесения судом окончательного вердикта.

— Может, и хорошо, что у тебя теперь появится хобби, — улыбнувшись, произнесла она. — Рики, вот кто не дает мне покоя. Он ревнует меня к тебе.

— Рики? Он-то что может мне сделать? — Крис внимательно посмотрел на нее, а потом заговорил о другом: — Каковы бы ни были его поступки сейчас, пока Елена с ним, его ничто не спасет, он, так или иначе, подставится. Без тебя он как без рук. Рано или поздно всем станет ясно, что он калечит ребенка. — Паже говорил уверенным и спокойным тоном. — Разумеется, тебе нелегко наблюдать все это. Зато в конечном счете ты получишь дочь.

Тереза понимала — это лучший совет, какой он мог ей дать. Но как матери ей нелегко было следовать такому совету.

Скорее всего, Рики понимал, что бывшая жена не оставит его в беде, если речь пойдет об интересах их дочери. Через четыре месяца после того как они расстались, в связи с неуплатой Рики «отказался» от прежней квартиры и сообщил Терри, что подыскивает другую, причем намеренно назвал район, про который ходила недобрая слава. Расчет его оказался точен: уже через неделю Тереза сама нашла подходящую квартиру, поближе к своей, а когда арендодатель выразил сомнение относительно платежеспособности Рики, ей пришлось поставить на договоре и собственную подпись. Она ненавидела себя за это. Как, впрочем, и за то, что, следуя некоей извращенной логике, связанной с тяжбой из-за опекунства, выбрала для Елены самую лучшую школу, так как скоро поняла — Рики не будет этим заниматься. Ариас до последнего момента ничего не подозревал, однако на первом же родительском собрании он ловко втерся в доверие к учительнице Лесли Уорнер, простоватого вида шатенке со стройной фигурой и широко посаженными глазами. В свойственной ему самодовольно-доверительной манере Рики живописал ей, как он «участвует во всех фантазиях Елены», чтобы «помочь девочке развить воображение». Уорнер не сводила с него восхищенного взгляда и только улыбалась да поддакивала. Терри с трудом вынесла это зрелище.

Но помочь Елене она, похоже, была не в силах.

Речь шла не о какой-то конкретной проблеме, а о целом ряде тревожных симптомов, которые Терри начала замечать через несколько месяцев после развода. Хотя дочь по-прежнему занимала сторону отца, она больше не спрашивала Терри, помирятся они или нет. Теперь девочка, замкнувшись в себе, часами просиживала одна в состоянии совершенной апатии. Она не могла уснуть и снова требовала, чтобы рядом зажигали ночник, от которого гордо отказалась еще год назад. Когда Терри позвонила в школу, учительница сказала, что Елену отличает неизменная вежливость, но ни с кем из детей она так и не подружилась. Рики между тем твердил, что ничего страшного не происходит.

Они стояли у Терри в кухне. Рики только что отвез Елену в школу.

— Со мной она ведет себя прекрасно, — сказал он. — Значит, все дело в тебе и твоем дружке. Тер, если бы ты не была такой черствой, то давно поняла бы, что твоя неразборчивость в связях пагубно сказывается на нашей дочери, и оставила бы его.

Терри старательно сдерживала гнев.

— Но и в школе Елена такая же безучастная ко всему окружающему. А ведь она так легко сходилась с людьми.

— Ну хорошо, хорошо, я прослежу. — Лицо Рики исказила недовольная гримаса. — Но Лесли и так держит меня в курсе дел, и я считаю, что загвоздка в тебе. По правде говоря, ты своим поведением еще раз доказываешь, насколько прав был судья Скатена. Не понимаю, как ты можешь надеяться, что он изменит свое мнение о тебе, особенно учитывая, что ты по-прежнему спишь с Паже.

Несмотря на свое раздраженное состояние, Терри не пропустила мимо ушей упоминания о «Лесли». Скорее всего, он не просто оговорился, а хотел заинтриговать ее. Терри только подумала, как это похоже на него: прикинувшись радетельным отцом, снискать расположение привлекательной особы.

— Это не состязание, Рики…

— Ты права, черт побери, — произнес он с тихой злобой. — Я разбит, у меня нет денег на мой проект, у меня ничего нет. Хорошо еще, что существуют женщины, которым я небезразличен. — Его глаза горели негодованием. — Мне остался один секс, в остальном, по твоей милости, я в полном дерьме.

— Мне очень жаль, — ответила Тереза, глядя ему в глаза. — По-своему ты прекрасно понимаешь меня. Беда в том, что ты абсолютно не понимаешь самого себя. Поэтому всегда будешь обвинять меня во всем происходящем с тобой. Ты катишься на дно, Ариас, и тащишь за собой Елену.

Теперь он был другим. Казалось, услышав ее мягкий голос, Рики перестал злиться. Он сел за стол и обхватил голову руками.

— Тер, мне плохо, — упавшим голосом произнес Рикардо. — С тех самых пор, как ты ушла от меня…

Он весь как-то обмяк. На мгновение в Терри проснулся инстинкт замужней женщины, и ей захотелось утешить его.

— Мне очень жаль. Я хотела бы, чтобы у тебя все сложилось. Правда.

Он посмотрел на нее и едва слышно вымолвил:

— Ради Елены…

— И ради Елены тоже. И ради тебя. Ради меня, наконец. — Она помолчала. — Если твоя жизнь превратится в руины, от этого никто не выиграет. Я не хочу все время переживать из-за тебя, думая о том, как помочь тебе выплыть.

— Оставшись без тебя, я иногда чувствую себя таким потерянным, — сказал Рики, глядя куда-то в сторону. — Иногда мне кажется, для меня все кончено.

Терри с грустью подумала, что Рикардо и сам, должно быть не знает, когда он искренен, а когда притворяется, стараясь казаться тонким и ранимым. Эта мысль удержала ее, когда она уже была готова дотронуться до его плеча. И в тот же самый момент Тереза почувствовала, что каким-то непостижимым образом, глубоко в подсознании, она продолжает оставаться женой Рики.

— У нас еще получится, Тер. Я знаю, у нас получится. И тогда ты снова будешь с Еленой.

Терри заметила, что он вот-вот расплачется. Терри не нашлась, что сказать.

Рики встал и взял ее руки в свои.

— Мы обратимся к консультанту. — Он на мгновение осекся, почувствовав, какие холодные у нее руки. Потом нервно улыбнулся. — Послушай, я знаю, что из-за этого дела с опекунством все пошло наперекосяк, так ведь? Но это не больше чем судебная тяжба, когда тебе приходится говорить то, что от тебя ждут. Не случилось ничего такого, о чем мы не могли бы забыть.

— Рики, я живой человек со своими собственными, а не выдуманными тобой чувствами.

Он часто замигал, и она увидела в глазах Ариаса пустоту, которую он еще не успел заполнить подходящей к случаю эмоцией. Что-то в этой ситуации пугало Терри даже больше, чем если бы Рики вел себя агрессивно.

— Я понимаю, крошка, — ласково произнес он. — Все это чертовски неприятно. Но мы пережили это. Все уже позади.

У Терри словно комок застрял в горле. Она стояла безмолвная и оцепеневшая, и тут он попытался обнять ее.

— Нет, — пробормотала она. — Нет.

Рики отступил в изумлении.

— Я никогда не смогу вернуться к тебе, Рики. — Тереза схватила его за плечи, как будто желая заставить понять. — Когда мы вместе, из нас лезет все самое низменное.

— Терри, но как же Елена? Как насчет ее чувств и желаний?

Женщина прислонилась к стене.

— Ее желания не отличаются от желаний любого ребенка — ей нужны родители, которые любили бы друг друга. Но этого иметь ей не суждено. — Она обернулась к нему. — А еще ей нужны родители, которые в первую очередь любили бы ее, а не самих себя.

Тень улыбки скользнула по Рикардо, глаза недобро блеснули.

— Мне все ясно, Тер, — очередные нападки на меня. Чтобы люди не поняли, что именно Кристофер Паже стоит между Еленой и семьей, которую ты отняла у нее…

— Прошу тебя, Рики, позволь мне на время забрать ее. Я позабочусь, чтобы ты ни в чем не нуждался. Я боюсь за нее.

— Елена нуждается во мне. — Рики посмотрел на нее так, словно давал понять, что видит ее насквозь. — Ты думаешь, что можешь лишить меня всего. Но тебе не удастся истребить любовь моей дочери ко мне.

С этими словами он повернулся и вышел.

Через минуту Терри услышала, как он разговаривает с Еленой в спальне.

— Девочка, мне тоже грустно, — говорил он. — Я вернусь за тобой, лишь только смогу.

Елена наблюдала из окна за отъезжающим от дома отцом. Ужинать она отказалась.

Вечером Терри обнаружила дочь сидящей в немом оцепенении на кровати. По щекам ее катились слезы.

Тереза прилегла к ней.

— Тебе снился плохой сон? — осторожно спросила она. Девочка молчала.

Наутро Елена встала с опухшими от бессонницы глазами. Мать снова попыталась узнать, что ей приснилось, но та в ответ лишь замотала головой.

Не приставай к ней, уговаривала себя Терри, попробуй оставить ее в покое. Займись чем-нибудь. Прими душ. Подумай о Крисе. Еще о чем-нибудь.

На какое-то время ей удалось отвлечься от мыслей о дочери. А потом, подводя карандашом глаза, она вдруг заметила стоящую рядом Елену.

Терри чуть не прыснула со смеху: в одной майке и трусиках, выпятив животик, девочка отчаянно тянулась, чтобы увидеть себя в зеркале, и с самым серьезным видом накладывала зубной щеткой воображаемую тушь на веки, старательно (отчего получалось особенно смешно) подражая матери.

— Что ты делаешь? — спросила Тереза.

— Я иду на работу, — небрежным тоном ответила дочь. — Я очень занята. Понимаешь, мне надо быть в суде.

Ее слова позабавили и одновременно взволновали Терри: она вспомнила, как ее мать всегда приходила к ней в суд.

— Для суда тебе нужен портфель, — сказала Тереза, направляясь к шкафу. Достав оттуда портфель, она вручила его Елене.

— Теперь я — это ты, — улыбаясь, заявила Елена, довольная своей выдумкой, и зашагала через комнату, как была — в майке и трусиках, — волоча по полу громоздкий портфель.

Терри с улыбкой смотрела ей вслед.

— Ты хочешь быть такой, как я? — спросила она.

Елена обернулась: улыбки и след простыл, взгляд был сосредоточенным и серьезным.

— Да, — ответила она. — Тогда я сама смогу позаботиться о папе.

Тереза обескураженно покачала головой.

— Душенька, я уже говорила, что это не твое дело — заботиться о взрослых. В том числе и о твоем папе.

— Нет, мое. — Девочка явно начинала злиться. — Ты же не хочешь больше заботиться о нем. Значит, это буду делать я.

Не зная, что сказать, Терри безмолвно наблюдала за попытками дочери удержать портфель и при этом не упасть самой. Под глазами у нее были синяки.

10

Солнечный свет проникал сквозь жалюзи в кабинет Алека Кина и полосками ложился на серый кафель пола.

— Терри изложила все предельно ясно, — сказал хозяин кабинета, обращаясь к Рики. — Беспокойство, чувство неуверенности, бессонница, а в последнее время постоянные кошмары.

Ариас сидел, скрестив на груди руки.

— Алек, я ничего подобного не замечал, — произнес он подчеркнуто вежливо и бесстрастно. — Мне неприятно говорить, однако создается впечатление, что все это имеет место, когда Елена находится в обществе Терри. Если вообще имеет место.

Тереза про себя отметила, что по сравнению с прошлым визитом, почтительности в его голосе явно поубавилось, он словно чувствовал незримую поддержку судьи Скатена.

— Вы хотите сказать, что Терри, все это выдумала? — спросил Кин.

— Я совсем не утверждаю этого. — В его голосе снова появились знакомые виноватые нотки. — Просто то, что говорит Терри, неожиданно для меня.

— Есть ли у вас какие-нибудь соображения? — поинтересовался посредник, глядя на него оценивающим взглядом.

Рики уставился в потолок с видом человека, которому не хотелось бы делиться своими мыслями, наконец произнес, старательно подбирая слова:

— Пожалуй, да. Для меня не секрет, что Терри хорошая мать. Но с тех пор как началась ее связь с Кристофером Паже, ей не дают покоя мысли о Елене. — Он обратился к Терезе: — Ведь ты не станешь отрицать, что состоишь в интимной связи с Паже?

— Нет, — произнесла Терри, стараясь не выдавать волнения. — Теперь не буду. Но это не имеет никакого отношения к Елене.

— Ну что ты, Терри. — Рикардо многозначительно улыбнулся. — Всякий специалист скажет тебе, что любая интрижка, особенно после того как в семье произошел разрыв, может вывести ребенка из душевного равновесия, а у тебя интрижка была еще до разрыва.

— Рики, придумал бы что-нибудь новое. Это уже старо…

— Слушай, Тер. Я в состоянии привыкнуть к мысли, что ты меняешь любовников быстрее, чем я могу поменять автомобильную шину. Но для Елены это совсем не просто. — Он повернулся к Кину. — Алек, я вынужден просить у вас прощения. Это довольно грязное дело. Но я стараюсь быть объективным. Все, о чем я прошу, — это чтобы Елена не находилась вместе с Терри в обществе Паже.

— Это случается не так часто, — попыталась возразить Тереза. — Кроме того, Елена души не чает в Карло, и было бы несправедливо сказать ей, что она его больше никогда не увидит.

— Терри, как знать? А может, это будет для нее облегчением. Родителям постоянно приходится нести бремя решений. — Теперь Рики увещевал ее. — На твоем месте я бы согласился с этим. Прошу тебя, подумай о дочери.

Терри обратилась к Кину:

— Всякий раз, когда я говорю о Елене, Рики переводит разговор на Криса. Он намеренно сбивает вас с толку.

— Вы могли бы выполнить просьбу Рики или это будет для вас тяжело? — угрюмо осведомился Кин.

— Не то чтобы тяжело, — ответила Терри. — Это бессмысленно. Причина кошмаров Елены — не Крис и не Карло…

— В самом деле? — перебил ее Рики. — В таком случае это ты.

Терри не обратила на него внимания.

— Наша дочь нуждается в помощи специалиста, — продолжала она. — В немедленной помощи.

— А кто будет оплачивать эту помощь? Кристофер Паже? — Голос Рики звенел от возмущения. — Я предлагаю простой выход, а ты, вместо того чтобы хотя бы попытаться, хочешь снова переложить ответственность за Елену на чужого человека.

Кин смотрел то на одного, то на другого.

— Так мы ни до чего не договоримся, — произнес он. — Слушания по вопросу об опекунстве состоятся через пять месяцев, а вы вдвоем даже не в состоянии согласованно охарактеризовать состояние вашей дочери. — Он подался вперед. — Я буду настаивать на экспертном обследовании членов вашей семьи.

— Это еще что? — На лице Рики отразилось недоумение.

— Это психологическая оценка обоих родителей и самого ребенка. Для этого вам двоим придется оплатить услуги детского психиатра или психотерапевта, который подробно побеседует с вами, с вашей женой, с Еленой, а также с теми, с кем общается ваша дочь. Кроме того, будут предложены интенсивные психологические тесты для вас и для девочки, соответствующие ее возрасту. — Кин посмотрел на Терри. — Во-первых, на основании этого психиатр вынесет рекомендации для суда, а во-вторых, это позволит вам понять, что же происходит с вашей дочерью.

Рики, похоже, был крайне озадачен услышанным.

— Для меня главное — не травмировать ребенка. Елена тяжело переживает наш разрыв, — заявил он.

— А мне казалось, — заметила Терри, — что с тобой она чувствует себя превосходно. С чего же ты тогда взял, что она тяжело переживает?

— Потому что она рассказывает мне. — Всем своим видом Ариас, казалось, умолял прекратить испытывать его терпение. — И между прочим, рассказывает о том, что это ты виновата в ее теперешнем состоянии. Хотя со своей стороны я и пытаюсь убедить девочку, что мама просто запуталась. — Тут он повернулся к Кину. — А возможно ли, чтобы в число обследуемых включили и Криса Паже?

— Пожалуй, да. Это вполне вероятно при условии, что Терри намерена жить с ним.

— Отлично. Я бы хотел, чтобы он тоже прошел тестирование.

Ни Тереза, ни Алек Кин не произнесли ни слова. Рики, казалось, был подавлен воцарившейся в комнате тишиной. Откинувшись на стуле, он глубоко вздохнул и уже более сдержанно произнес:

— Что ж, момент несколько напряженный. — Он как-то самоуничижительно улыбнулся. — Послушайте, я не меньше вашего хочу найти выход из этого положения. Дайте мне только немного поразмыслить.

Терри могла побиться об заклад, что это всего лишь очередная мастерская уловка. Рики сидел, прикрыв глаза ладонью, затем вдруг энергично тряхнул головой, словно пришел к какому-то решению.

— Итак, вот что я предлагаю, — начал он. — На мой взгляд, проблем, о которых говорит Терри, не существует, и я не вижу никакой сложности в сегодняшней ситуации с опекунством. Единственный камень преткновения, как я уже сказал, заключается в любовной связи Терри — я не хотел бы быть превратно понятым. Что касается всего остального, полностью отдаю себе отчет в том, что Елена действительно скучает по своей маме. И знаешь что, Тер. Я даже согласен, чтобы ты брала Елену к себе каждые выходные — посмотрим, что из этого выйдет. Если ей будет хорошо, возможно, мы все так и оставим. А в случае необходимости обследования, мы, по крайней мере, будем знать, как чувствует себя дочь, проводя с тобой гораздо больше времени, чем теперь. — Последнюю фразу Рикардо произнес особенно подчеркнуто.

Терри покачала головой.

— Я хочу, чтобы обследование провели безотлагательно…

— Через три месяца, если ты по-прежнему будешь настаивать, мы сделаем обследование. Всех нас, включая Кристофера Паже. — Рики картинно развел руками. — Я даю тебе дополнительное время для свиданий и в обмен не требую даже того, чтобы ты не появлялась в доме Паже вместе с Еленой. Хотя считаю, что тебе не следовало бы этого делать.

— Ты просто увиливаешь, Рики…

— Увиливаю? Я предлагаю тебе — и даже больше, чем ты заслуживаешь.

Тереза поймала на себе взгляд Кина, и тут ей стало ясно, что Рики загнал ее в угол. Если она рассчитывает добиваться опекунства, а Скатена узнает, что она отклонила предложение о дополнительных свиданиях, у нее не будет никаких шансов. В то же время, если она согласится на предложение Рики, за ним все равно останется право преимущественного опекунства, и ей по-прежнему придется оплачивать его счета. Вдобавок Ариас получит свободные от всяческих забот выходные — то, о чем он всегда мечтал.

Зато она сможет уделять Елене больше времени.

— Ну хорошо, — с тяжелым сердцем согласилась Тереза. — Попробуем. Хотя бы несколько недель.

Кин с улыбкой пожал обоим руки на прощание. Пока Терри шла с Рики через приемную, где было много народу, он все время беззаботно болтал. Наконец они оказались в вестибюле: вокруг не было ни души.

Здесь Рикардо взял ее под локоть и по-свойски, но вместе с тем твердо произнес:

— Я говорил тебе держаться подальше от Паже. Ты меня не послушала, поэтому на большее можешь не рассчитывать. Это и так гораздо больше того, что предложил бы тебе мой «приятель» Скатена, как ты его называешь. — И совсем тихо добавил: — Тебе никогда не обскакать меня, Терри. Лучше не связывайся.

С этими словами он повернулся и вышел.

Терри с неприязнью посмотрела ему вслед, благодаря в то же время судьбу за дополнительные свидания с дочерью, и решила следующие выходные целиком посвятить Елене.

Однако она совсем упустила из виду запланированный на субботу дебют Криса в качестве политика.

Терри не рассчитывала, что Елена будет с ней в эти выходные, а Роза как раз гостила в Лос-Анджелесе у другой своей дочери. Крис же очень хотел видеть Терезу на своем первом публичном выступлении. Он предложил заплатить Карло, чтобы тот посидел с Еленой, — тем более что парень копил на машину.

Елена была в восторге. Когда утром Терри привезла ее, она моментально помчалась разыскивать Карло, держа в руках кукольный домик и корзинку с игрушечными человечками.

Тереза наблюдала, как девочка карабкается по ступенькам.

— Бедный Карло, — сказала она Крису. — Ему не позавидуешь.

— Это за двадцать-то баксов в час? — Крис улыбнулся. — Карло мечтает о машине и ради этого готов играть даже с ручными гранатами.

Терри недоверчиво покосилась на него.

— Ты бесподобен. А Карло, должно быть, просто не знает, сколько стоят машины. Даже подержанные. Боюсь, долго ему придется быть сиделкой.

Крис усмехнулся:

— Он все прекрасно понимает. Надеется, что, если он продемонстрирует характер, я ему в конце концов помогу.

— Ты так и сделаешь?

— Разумеется.

Ярко светило солнце, предвещая прекрасный день.

Однако, как выяснилось по дороге, для занятий политикой это утро ничего хорошего не предвещало.

А ведь все складывалось прекрасно. Место для выступления было выбрано идеальное — ежегодный съезд Калифорнийского общества главных редакторов. Еще не будучи связанным никакими заявлениями о своем намерении баллотироваться в Сенат, Крис собрал небольшую команду консультантов и провел ряд встреч в редакциях центральных газет штата, не делая при этом никаких реверансов в сторону Джеймса Коулта-младшего. Тот дал всем понять, что поддержка Криса будет расценена как акт измены. Даже у Терри не было уверенности в том, не совершает ли Крис ошибку. Однако реакция на его действия оказалась по меньшей мере благожелательной: у Криса были деньги и прочная репутация, к тому же он представлял из себя слишком интересную и привлекательную фигуру, чтобы его можно было сбрасывать со счетов. Свое выступление Кристофер собирался посвятить реформе системы правосудия, то есть предмету, в котором разбирался как никто другой. И вдруг теперь, по дороге к Москонскому центру, они услышали по радио чудовищное сообщение: какой-то психопат, выведенный из равновесия судебной тяжбой об алиментах, с автоматом Калашникова в руках ворвался на территорию детского парка отдыха в Окленде и застрелил семерых детей, двое из которых были его собственными.

— Боже мой, — пробормотала Терри, которая вела машину. Крис молчал.

— Вот оно, хваленое право на хранение и ношение оружия, — наконец произнес он. — Наши свободы — это святое. Святое не тронь. А за ценой мы не постоим.

Терри показалось, что Паже произнес это как нечто обыденное, о чем говорил уже много раз.

— Однажды, — продолжал Крис, — мы с Уолли Мэтьюзом обсуждали тему моего выступления. Я предложил сосредоточить внимание на проблеме контроля за огнестрельным оружием. В ответ Уолли покачал головой. «Попробуй выдели это в выступлении, — сказал он. — Неприятностей не оберешься. Прежде всего со стороны производителей оружия и их лобби, а остальные скажут, что ты против законности и порядка». И, к несчастью, он прав.

Терри слушала его, не в силах вымолвить ни слова. Наконец они прибыли в Москонский центр.

В зале собралось около пятисот человек, преимущественно белых, среднего возраста. Не всех еще облетело страшное известие. Сидя в первом ряду, Тереза размышляла, когда Криса представляли аудитории, как он поведет себя в этой ситуации.

Повисла напряженная пауза, потом он начал говорить:

— Сегодня утром, как раз в то время, когда я корпел над текстом моего выступления, на территорию детского парка в Окленде вошел вооруженный автоматом человек и расстрелял семерых детей. Двое из них были его детьми, пятеро других просто подвернулись под руку. Все семеро мертвы.

По залу прокатился глухой ропот. Терри содрогнулась, услышав это сухое монотонное сообщение.

— Я подготовил неплохую речь, — продолжал Крис. — Это был вполне сдержанный обзор недостатков и пороков нашей системы уголовного права. Произнеси я сегодня эту речь, и моя цель была бы достигнута — я показал бы вам, что вполне гожусь на роль сенатора Соединенных Штатов. Как и большинство ораторов — даже из числа либералов, — затрагивающих тему преступности, я собирался лишь вскользь упомянуть о проблеме контроля над огнестрельным оружием. — Его голос выдавал скрытую иронию слов. — Уверен, это было бы лишним подтверждением моей политической зрелости.

Зал притих.

— У меня нет никакого оружия, — говорил Крис. — Кроме как в армии, я никогда не стрелял. Возможно, поэтому мне нетрудно заметить, что в Америке стрелковое оружие в основном применяют те, кто грабит бакалейные лавки или совершает преступления на бытовой почве. — Он помолчал, потом заговорил снова, впервые повысив голос:

— С каких это пор, осмелюсь спросить, АК-47 принято считать спортивным оружием? Если разрядить обойму в оленя, от того не останется даже рогов, чтобы повесить на стену. А правда заключается в том, что если в других странах автоматическое оружие применяется в ходе военных действий, то у нас его используют, чтобы убивать мирных людей — дома, на улице, в магазине. Сегодня утром мы снова применили такое оружие. Чтобы убить детей. В зале поднялся неодобрительный гул. Перекрывая его, Крис сказал: — Я не оговорился: это мы применили оружие. Большинство несет ответственность за это. Производители оружия лоббируют политиков, набивая деньгами их сейфы. Политики охотно принимают эти деньги и охмуряют остальных, устраивая пустопорожние дебаты в поддержку законодательства, которое превратило нашу страну во всемирный стрелковый полигон. А мы с вами не можем призвать их к ответу. Взять, к примеру, меня, который требует обуздать распространение оружия, только когда выступает на вечеринке, и за всю свою жизнь не сделал ничего, чтобы остановить трагедию, подобную сегодняшней, разве что сам никого не застрелил.

Терри хотела посмотреть вокруг, но не могла оторвать глаз от Криса.

— Полагаю, мое выступление аполитично, — продолжал Паже. — На самом деле мне наплевать. Потому что наша политика питается хохмами. Я знаю политиков, чьим лозунгом, похоже, стали слова: «Любите их, пока они не родились». Наша экономика все более и более опирается на людей, которые сами ничего не производят — в их числе и юристы, — а заняты лишь тем, что перекачивают деньги в карманы таких же непроизводителей и обратно. Мы несем какой-то вздор насчет информационного общества, игнорируя основополагающее правило компьютерного века: намусорил — убери. А все потому, что наша система народного образования лежит в руинах. И мы, видимо, окончательно смирились с тем, что бок о бок с нами существуют низшие слои — неимущие и нацменьшинства. Просто-напросто махнули на них рукой.

Короче говоря, наша политика — несерьезное занятие. Потому что она не затрагивает серьезных проблем. Если кому-то нужно доказательство — вот оно: семеро детей, погибших из-за того, что политическая система страны оказалась слишком труслива и равнодушна, чтобы защитить их. Такое выступление не требует особого труда. Смерть детей кого угодно подвигнет на гневные слова. Но в дальнейшем я рассчитываю заняться куда более трудным делом: я буду задавать серьезные вопросы и предлагать столь же серьезные ответы. Иначе нет смысла заниматься политикой. — Крис расправил плечи. — Я надеюсь быть услышанным. А если меня и не услышат, по крайней мере, я знаю, что уже не буду чувствовать себя хуже, чем сегодня утром. Спасибо.

Он сел. Спустя мгновение Терри вдруг увидела, что зал аплодирует стоя, сверху волнами накатывались овации.

Через час они возвращались домой. Терри сидела за рулем и казалась задумчивой.

— Ты молодец, — произнесла она, прервав затянувшееся молчание. — Больше чем молодец. Я слышала, вокруг говорили, что ты можешь выиграть, даже невзирая на происки Джеймса Коулта.

— Я просто подумал об этих несчастных родителях, — сказал Крис, отрывая взгляд от окна. — Знаешь, чего я хочу? Заняться чем-нибудь с детьми.

Но дома их встретила тишина. Прислушиваясь, они посмотрели друг на друга; Терри подумала, что в них сработал родительский инстинкт — когда умирают чужие дети, еще острее переживаешь за своих.

— Наверное, пошли в парк, — предположил Крис. — Видимо, Карло надоели куклы.

Терри улыбнулась. Сверху послышался приглушенный звук детского голоса.

Они поднялись в спальную комнату Криса. В ванной плескалась вода.

В огромной ванне барахталась Елена в окружении игрушечных человечков. Карло, сидя на полу у стены, наблюдал за девочкой и слушал приемник — передавали футбол.

— Я принимаю ванну, — радостно объявила она, — с Карло и моими друзьями.

— Это я вижу, — промолвила Тереза.

Карло сдвинул на затылок кепку и объявил:

— Она сказала, что хочет залезть в ванну. Даже от мороженого отказалась. Она купается, когда одна дома? Я толком не помню, как это было в мои пять лет.

— Я пригляжу за ней, — ответила Терри и обратилась к Елене: — Тебе нравится эта ванна?

— Да, огромная.

В подтверждение своих слов девочка изогнулась, раскинула руки и вытянулась во всю длину. Терри вздрогнула, шокированная этой позой, которая не очень вязалась с возрастом дочери.

— Я остаюсь здесь с Карло, — заявила та.

Как это часто случалось в последнее время, в голосе Елены слышался некий вызов, желание казаться самой себе взрослой. Терри повернулась к Карло и с улыбкой сказала:

— Я сменю тебя. Думаю, на сегодня с тебя довольно.

Карло с облегчением вздохнул.

— Пойду схожу к Кэти. Ничего? — спросил он отца.

— Валяй.

Провожая Карло, Крис рассказал ему о своем выступлении. Елена сверху наблюдала за ними. Остаток дня она была угрюма и замкнута.

Терри объяснила это ее привязанностью к Карло. А через две недели, в пятницу, Терезе на работу позвонила Лесли Уорнер.

— Мне не хотелось бы беспокоить вас, — сказала она. — Но боюсь, у Елены проблемы в школе.

— Я вас слушаю.

Уорнер смешалась, подыскивая слова:

— Елена очень… смущена происшедшим, и я вас прошу, когда будете говорить с ней, постарайтесь быть сдержаннее.

— Договорились. — Терри почувствовала раздражение. — Так о чем же я должна говорить с ней сдержанно?

— Это произошло на школьном дворе, где стоят несколько контейнеров для мусора. Иногда дети прячутся там. Сегодня Елену нашли за этими контейнерами с мальчиком, его зовут Мэттью. Она сняла трусики и показывала ему свои гениталии.

Терри обмерла.

— Что она говорила при этом?

— Ничего. — Уорнер снова запнулась. — Со слов Мэттью, она попросила посмотреть на нее.

— Что, по-вашему, мне следует предпринять?

— Думаю, ничего. В таком возрасте проявляется много подавленных желаний. — Учительница говорила теперь слегка покровительственно. — К тому же этот развод. Дети перевозбуждаются из-за подобных вещей. Новые связи и прочее…

Фраза повисла в воздухе. Терри поняла, что Лесли уже разговаривала с Рики.

— Вы уже сообщили Елениному отцу? — спросила она, стараясь не выдать волнения. Ей показалось, что вопрос застал Уорнер врасплох.

— В общем, да, — промямлила учительница. — Я знаю, что Елена живет с отцом. Но он сказал, что сегодня девочка останется у вас.

— Да, это так. Спасибо за звонок, — сказала Тереза и повесила трубку.

Она хотела найти Криса, но тот был в суде. Остаток дня у нее все валилось из рук, она думала о том, что скажет Елене.

Но разговор не получился. Перед ужином, когда Терри спросила, что случилось, девочка отвернулась к стене, обхватив руками плечи, и не произнесла ни слова.

— Душенька, я же люблю тебя, — уговаривала ее мать. — Ты можешь сказать мне все.

Елена только затрясла головой. Перед глазами Терри летали черные пряди ее волос. Она хотела обнять ее, но дочь вырвалась.

Той ночью Тереза не могла уснуть. Когда уже за полночь она подошла к кроватке дочери, та плакала. Ей снова снились кошмары.

11

— Ты действительно настаиваешь, чтобы обследование было проведено немедленно? — вопрошал Рики. — Но ведь прошло всего две недели, с тех пор как мы достигли соглашения! — Он раздражался все больше. — Терри, я пошел на компромисс, чтобы наконец покончить со всеми проблемами. Но тебе и этого мало.

Терри словно не слышала его.

— Елена по-прежнему нездорова, — сказала она Алеку Кину. — А теперь еще этот случай в школе.

Кин сидел, подперев голову рукой, и разглядывал их обоих.

— Я склонен согласиться с Терри, — наконец произнес посредник. — Похоже, пора обратиться за помощью к психологу. — Он взглянул на Рики. — Что в этом страшного?

— Это страшно для Елены, — возразил Рики. — Она достаточно натерпелась. — Он умолк, а потом заговорил более спокойным тоном: — Послушайте, я не хотел бы выглядеть безответственным, но не могу согласиться с тем, чтобы ребенка обследовали по методике, в объективности которой я сомневаюсь.

— В данном случае речь не идет о согласии или несогласии родителей, — сдержанно проговорил Алек. Было видно, что терпение его на пределе. — Если вы не пришли ни к какому соглашению, то психологическая оценка вашей семьи обязательна. Остается только договориться о методике, которая устраивала бы обоих родителей. Позвольте спросить, что вы подразумеваете под термином объективность.

— Все очень просто. — Рики весь подался вперед. — Я буду настаивать на том, чтобы помимо нас курс интенсивного обследования прошли Кристофер Паже и его сын.

Кин был явно озадачен.

— Возможно, в зависимости от того, каковы планы Терри, поговорить с мистером Паже действительно имеет смысл. Однако что касается его сына, то в данный момент он представляется фигурой второстепенной.

— Второстепенной? — Рики тупо воззрился на Кина, а потом обрушился на Терри: — Тер, давай-ка разберемся с этими дополнительными свиданиями, которые дал тебе я. Сколько времени из этих свиданий Елена проводит с тобой, а сколько — с Крисом и Карло Паже.

Терри почувствовала себя уязвленной.

— С ними практически нисколько, — ответила она.

— Определи-ка мне это «практически», — не унимался Рики. — Час? Два часа? Или больше?

— Я не могу сказать точно, но явно недостаточно для того, чтобы меня пытало Гестапо.

— Пожалуй, — вмешался Кин, — здесь все-таки беседа, а не перекрестный допрос.

Рикардо, вперившись взглядом в Терезу, поднял руку, словно умоляя, чтобы его выслушали.

— Ладно, тогда я скажу проще. Ответь мне, Тер, сколько времени Елена оставалась с Карло наедине в первый после нашей договоренности выходной?

— Не помню. — Терри нервничала. — У Криса было выступление, это продолжалось недолго. Я попросила Карло побыть с девочкой.

— И где же они провели это время? Елена и Карло.

— В доме Криса.

— В доме Криса, — повторил за ней Рики, сдерживая гнев. — А кто-нибудь еще был с ними?

— Никого.

Рики кивнул.

— Вот именно, Терри. Никого. Чем же они занимались? Рисовали? Играли в куклы? Или, может быть, в дочки-матери?

Только присутствие Кина сдерживало женщину.

— Меня там не было. Именно поэтому я и попросила Карло посидеть с ней, — холодно произнесла она.

— От тебя немногого добьешься. Но ведь ты знаешь, Тер, чем они на самом деле занимались, когда ты с твоим дружком вернулась домой.

Тереза взглянула на Кина; тот притих, поставленный в тупик зловещими шарадами Рики. Она почувствовала, как бешено бьется ее сердце.

— Елена была в ванной.

— Одна? — вкрадчивым голосом поинтересовался Рики.

— Карло присматривал за ней.

Рики в изумлении поднял брови и откинулся на спинку стула.

— А где расположена ванная комната?

— Наверху, рядом со спальной комнатой Криса. — Терри охватила апатия. — Ну, выкладывай, Рики, что у тебя на уме. Довольно играть в кошки-мышки.

— Еще один вопрос, Терри, — ровным голосом произнес Ариас, и лишь бегающие глаза выдавали его возбужденное состояние. — У тебя что, в порядке вещей доверять интимную сторону заботы о твоем ребенке подросткам? Или такой привилегией пользуется только сын Кристофера Паже?

— Довольно, — перебил его Кин. — К чему вы, наконец, клоните?

Рики посмотрел на него с любезной улыбкой, словно их только что представили друг другу.

— А вот к чему, Алек. Когда мы встречались у вас последний раз, Терри принялась перечислять различные тревожные симптомы и признаки: апатия, рассеянность, неспособность устанавливать контакты со сверстниками, боли в желудке, регресс, бессонница, отказы спать без зажженного ночника, кошмары. С тех пор как нашей дочери исполнилось четыре года, за ней не наблюдалось ничего подобного. Но тогда мы с Терри были вместе и наша дочь жила с нами. — Он ностальгически улыбнулся, потом тряхнул головой и продолжал: — Я был озадачен тем, что услышал от Терри. — Когда Елена находилась при мне, ничего этого не было. Но как отец, чувствующий ответственность за своего ребенка, я не хотел, чтобы оставались какие-то неясности. Тогда я взял в библиотеке кое-какие книги, и по мере их чтения во мне нарастала тревога. Я не хотел в это верить, ведь родителям свойственно гнать от себя дурные предчувствия. И вдруг этот случай в школе — проявление подавленных сексуальных желаний, так это называется. И тогда все, о чем говорила Терри, встало на место. — Рикардо взглянул на Терезу. Его взгляд не обещал ничего хорошего. — Это верные симптомы сексуального совращения, Терри. С нашей дочерью совершали развратные действия, и делал это сын твоего любовника.

Терри словно обухом по голове ударили.

— Это безумие…

— Так ли? — наседал на нее Рики. — Тогда откуда же мне известно об этом эпизоде в ванной? Елена, наша с тобой дочь, сама рассказала мне об этом.

— Но Карло всего лишь присматривал за ней, — начала было Терри, как вдруг страшная догадка осенила ее. Она вспомнила, как Елена, выгнувшись, лежала в ванной, и в позе дочери было что-то вызывающее и порочное — или это лишь плод ее расстроенного воображения? Внутри у нее все оборвалось. — Что тебе сказала Елена?

Рики посмотрел на нее широко распахнутыми глазами, в которых не было ни намека на фальшь:

— Спроси лучше, чего она мне не рассказала. Это объяснит тебе гораздо больше. Девочка выглядела замкнутой и словно остолбеневшей: налицо были все признаки психического расстройства, как ты и описывала. Когда я спросил у нее, что случилось, она повернулась лицом к стене и обхватила ручками плечи. — В голосе Рикардо звучала неподдельная тревога. — Терри, ты же прекрасно знаешь Елену, когда она не хочет отвечать, то лишь трясет головой, уткнувшись, например, лицом в мяч. — Рики обратился к Кину: — Алек, единственное, что девочка произнесла: «Я была в ванной с Карло».

Терри не могла в это поверить, тем не менее животный страх охватил ее.

— Почему же ты ничего не сказал мне? — в отчаянии спросила она.

Рики развел руками.

— Это очень серьезное обвинение, необходимо было все взвесить, ты поставила меня в трудное положение, и мне не хотелось, чтобы создавалось впечатление, будто я ломаю комедию. — Он подпустил капельку раздраженности. — В конце концов, Терри, ведь это я просил тебя держать Елену подальше от Карло.

— Что же заставило вас сейчас рассказать об этом? — спросил Кин.

— Этот неприятный инцидент в школе. По правде говоря, я рад, что Терри сообщила вам об этом. Я, кстати, тоже собирался представить все факты. Ради Елены.

— Вы когда-нибудь еще оставляли дочь с Карло? — поинтересовался Алек.

— Очень редко. — Тереза задумалась. — Может, раз или два. Однажды он водил ее в парк.

— Не уверен, с чем мы имеем дело в данном случае, — произнес Кин, потирая пальцами над глазами. — Такое поведение ребенка совсем не обязательно означает, что с ним были совершены развратные действия. Однако люди, предъявляющие подобные обвинения, как правило, не отказываются от своих слов. Это задевает интересы многих. — Он взглянул на Рики. — Включая Елену и этого мальчика.

— Я понимаю, — с печалью в голосе признал Рикардо. — Поверьте, я все это понимаю. Хорошо, хоть Терри не имеет к этому отношения. По крайней мере, в том смысле, что это не ее рук дело. — Он решительно повернулся к Терезе. — Я хочу сказать, что ты еще в состоянии все исправить. Надо только держать девочку подальше от Карло Паже.

— Это не так просто, — вмешался Кин. — У Терри близкие отношения с его отцом. — И, обращаясь к Терезе, спросил: — Существует ли вероятность того, что вы будете жить вместе?

Терри колебалась.

— Я, право, не знаю, — с дрожью в голосе произнесла она, но тут же взяла себя в руки. — Как мать я не имею права игнорировать сказанное Рики. Но я не верю, будто Карло мог что-то сделать с Еленой. А вот в чем я убеждена, так это в том, что Рики приберег эту историю в качестве козырной карты…

— Боже мой, Терри! — воскликнул Ариас. — Неужели после всего этого ты все-таки цепляешься за Паже?

— Я требую, чтобы Елену освидетельствовали…

— Это всего лишь уловка. — Рики вскочил. — Я требую гарантий.

Терри встала и, глядя ему в глаза, произнесла:

— Хорошо, ты получишь гарантию. Елена не будет видеться с Карло, это тебя устроит? Может быть, так лучше для них обоих. Но мы должны провести освидетельствование. Мы должны помочь Елене. Мы должны узнать, что с ней происходит.

— Ты права, черт побери, мы должны провести освидетельствование. Пусть психиатр вывернет Паже вместе с его сынком наизнанку. Мы обязательно сделаем это, раз ты настаиваешь.

Кин встал между ними.

— Прекратите, прошу вас. Довольно!

Терри послушно заняла свое место; Рики последовал ее примеру.

Глядя на Ариаса, женщина с удивлением обнаружила, что уже не злится — ей было просто невыразимо грустно. Она представила, как Карло и Елена идут рука об руку к парку и девочка улыбается ему.

Даже Рики, казалось, был несколько пришиблен.

— Мне жаль, что так все вышло, — пробормотал он.

— Мне тоже, — пожав плечами, произнес Кин. — Я сообщу вам имена трех психологов, на ваше усмотрение. Попытайтесь сойтись на ком-то одном. В противном случае его назначит судья Скатена.

Больше ему было нечего сказать. Они выходили из его кабинета, и посредник в последний раз пожелал им удачи.

В коридоре никого не было. Кивнув в сторону стоявших в холле кресел, Рики предложил:

— Давай обсудим.

— Обсудим? Да мне один твой вид невыносим.

— Я пошел на это в интересах нашей дочери. — Он многозначительно покачал головой. — Дело приобретает дурной оборот. Если мы не договоримся, будет хуже для всех.

Усилием воли Терри заставила себя оставаться на месте, хотя ноги сами несли ее к выходу.

— Хочешь сказать, что это ты сделаешь всем хуже. Чего же ты еще добиваешься?

— Чтобы ты приняла мое первоначальное предложение, которое ты отвергла, предоставив все решать судье Скатене. — И он выложил ей свои требования: — Ты выплачиваешь мне две с половиной тысячи ежемесячно. Будни Елена со мной, выходные — с тобой. Но это только в том случае, если дочь больше никогда не увидит ни Криса Паже, ни Карло. Только по данному пункту меня не устроит джентльменское соглашение, мы должны подписать формальный договор.

— Ты не меняешься, Рики, все те же мерзкие козни. Сначала подложишь бомбу, потом вставишь несколько слов насчет мирного урегулирования, а потом сделаешь все, чтобы загнать меня в угол. Сейчас, надо отдать тебе должное, ты нашел превосходный способ вбить клин в мои отношения с Крисом — использовать наших детей.

— Неужели этот тип настолько вскружил тебе голову? — Рики иронически хмыкнул. — Что ж, тогда учти и его интересы. Я слышал, твой дружок хочет баллотироваться в Сенат? Не думаю, что среди нравственных ценностей, почитаемых Дэни Куэйлом — или кто там будет соперником твоего Криса на выборах? — есть и такая, как совращение малолетних. А именно в этом могут обвинить сына Паже.

Терри почувствовала, как пальцы у нее сжимаются в кулаки.

— По-моему, тебе лучше высказать мне все, Рики. Все твои грязные намерения.

— Ба, так ты настроена меня выслушать. Отлично. — Улыбку его как ветром сдуло. — Дело все в том, что интересы Елены и интересы твоего дружка в конечном счете совпадают. Может быть, хотя бы это заставит тебя подумать о Елене.

— Ты хотел стравить Карло с Крисом, — сказала она.

Рики медленно покачал головой.

— Терри, ты неправильно поняла меня. Я сделаю не только это — я сделаю все, чтобы заставить тебя защитить нашу дочь.

Тереза повернулась, собираясь уйти.

— Послушай-ка, — остановил он ее. — Еще одна проблема.

— Что еще? — холодно бросила она.

— Мне нужны деньги. В счет моей доли нашего общего имущества. Я хочу, чтобы ты подписала заявку на ссуду в десять тысяч долларов. Мне необходимо поправить свое положение, которое несколько пошатнулось, пока я сидел с Еленой и так далее.

Терри не верила своим ушам.

— Но у нас нет никаких общих денег. Одна мебель.

Рики дернул плечами.

— Тер, можешь считать это юридической фикцией. Кстати, это не обязательно должна быть банковская ссуда. — Он умолк, словно обдумывая внезапно осенившую его мысль. — Ты бы могла поговорить со своим приятелем.

12

Выйдя из административного здания, Терри позвонила Крису. Тот говорил с ней мягким, спокойным тоном, и это напугало ее больше, чем его возможная ярость.

— Терри, ты не представляешь, что происходит. Карло снова произнес слова, которые говорил перед тем, как я взял его, семилетнего, к себе. Он сказал: «Я ненавижу себя. Я хочу покончить с собой». И он не шутил, хотя и смотрел на меня при этом с какой-то странной улыбкой, словно проверял, есть ли кому-нибудь дело до его жизни. Последние восемь лет главной целью всего моего существования было дать понять Карло — не столько словами, сколько самим своим присутствием рядом с ним, — что в мире нет человека, который значил бы для меня больше, чем он. Странно, но это у меня получалось. Но стараясь изменить его жизнь, я изменил еще одну. Свою собственную. Я люблю этого мальчугана так, как никакой Рикардс Ариас не сможет полюбить никого.

Терри пожалела, что не может быть сейчас рядом с ним.

— Мне очень жаль, Крис, что все так получилось, — устало вымолвила она.

— Что получилось? — жестко спросил Крис Паже. — Ты же сама все видела, Терри. Карло был с девочкой в ванной комнате, потому что это мы просили его присмотреть за ней.

— Я и сама не верю в это. Но Елена что-то сказала Рики. Я люблю Карло, к тому же я знаю, что представляет собой Ариас. Но моя дочь в беде, Крис, и я не могу сделать вид, будто ничего не было.

На другом конце повисло молчание.

— Я поговорю с Карло, — наконец произнес Паже и повесил трубку.

Когда Терри приехала в школу, девочка бросилась в ее объятия. Терри крепко прижала ее к себе. В следующее мгновение она заметила, что за ними настороженно наблюдает Лесли Уорнер. Взгляд ее был недобрым.

— Идем, душенька, — шепнула Терри. — Нас ждет доктор Нэш, на медосмотр. — Они вышли, не попрощавшись с учительницей.

Доктор Нэш, педиатр Елены, была энергичной, деловой женщиной тридцати с лишним лет. В кабинете девочка лежала, закрыв глаза и не произнося ни слова: Терри надеялась, что это ее уговоры подействовали успокаивающе. Наконец Нэш отвела Терри в сторону и сказала:

— Половой акт исключен. Что касается остального, то об этом трудно судить, пока ребенок молчит.

В этот момент Елена увлеченно рассматривала книжки.

— Значит, вы ничего не можете мне сообщить? — спросила Тереза.

— С точки зрения медицины, ничего. Для такой словоохотливой девочки она вела себя на удивление тихо. Возможно, за этим что-то стоит. С другой стороны, это ее первое обследование в области таза и брюшины — она могла просто испугаться.

Какой-то ребенок начал громко реветь.

— Послушайте, — сказала Терри, — мне необходимо знать, что с ней произошло.

Нэш помолчала, потом взяла Терри за руку.

— У меня пациенты. Мне очень жаль, но мне действительно больше нечего вам сказать. Если что, звоните.

Только сейчас Тереза вспомнила, что сегодня пятница, а значит, она могла забрать Елену к себе.

Они сидели вдвоем на ковре в гостиной и занимались с пластмассовыми человечками. Прежде девочка непременно придумала бы каждому собственную историю — теперь она казалась отрешенной и механически перекладывала фигурки с места на место. Когда Терри отодвинула игрушки в сторону, дочь даже не протестовала.

Тереза посадила Елену поближе.

— Помнишь, — сказала она, — мы говорили с тобой о том, что прикосновения бывают разные — хорошие и плохие?

Насторожившись, девочка исподлобья посмотрела на мать и едва заметно кивнула.

— Расскажи, что значит «касаться плохо»?

Елена отвела взгляд и тихо произнесла:

— Это если кто-то трогает меня… там.

— И больше ничего?

Внезапно Елена поднялась с пола и направилась в угол. Терри подошла к ней и, опустившись на колени, спросила:

— Ты хорошо себя чувствуешь?

Девочка кивнула и тут же взглянула на Терри, словно желая убедиться, поверила ей та или нет.

— Ты помнишь, как забралась в ванну у Криса? Когда с тобой сидел Карло? — задала Тереза очередной вопрос. Елена смотрела на нее ничего не выражающим взглядом. — Ответь мне, Карло прикасался к тебе? — Терри, стараясь сдерживать нетерпение, снова попыталась заглянуть в глаза дочери. — Ты что-нибудь говорила папе про Карло? Или про эту ванну?

Елена отвернулась. Она стояла, сжав губы, согнув в локтях руки, словно готовилась дать отпор. В глазах девочки появился неясный блеск: когда дети хотят солгать, они не умеют как следует скрыть ложь.

— Нет, — выдавила из себя Елена и снова отвернулась.

Тереза в отчаянии схватила ее за плечи.

— Ты можешь рассказать мне, Елена. Так же, как ты рассказала бы своему папе.

— Я не могу. — Елена тряхнула головой, и Терри прочла в ее глазах гневное осуждение. — Ты хочешь забрать меня у него.

— У кого? — ошарашенно спросила Терри.

— У папы. Я никогда не расскажу тебе.

С этими словами Елена бросилась в спальню.

Войдя туда, Тереза увидела, что девочка лежит на кровати и плачет. Она отказалась от ужина, и Терри, которая буквально не находила себе места, принесла ей вазочку с мороженым.

Через полчаса, держа в руках одеяло и книжку, Елена появилась в гостиной.

— Мамочка, почитай мне, — попросила она.

Та усадила ее к себе на колени.

— Мамочка, я тебя люблю, — призналась девочка, когда Терри закончила читать. Потом поцеловала мать и положила голову ей на плечо. — Я бы хотела, чтобы ты снова жила с нами.

Тереза подумала, что тот, кто придумал слова «разбитое сердце», должно быть, очень любил своего ребенка.

Через час позвонил Крис.

— Карло хочет поговорить с тобой. И я тоже.

— Я попробую пригласить мать, чтобы та побыла с Еленой, — ответила Терри.

В девять она была у Криса. Карло, на сей раз без традиционной бейсбольной кепки, ждал в библиотеке.

Она села напротив мальчика, Крис стоял рядом. Карло был бледен; его переполняла решимость вести себя, как подобает мужчине, но из-за нервного напряжения он казался моложе своих лет.

— Я не прикасался к ней. Не было ничего похожего.

Он говорил с легкой хрипотцой. Терри постаралась сохранить беспристрастность.

— Рики утверждает, что после того случая у Елены явно расстроена психика.

— Она сказала мне, что хочет залезть в ванну. — Слова давались ему с трудом. — Черт побери, ведь она всего лишь ребенок.

Тереза смешалась и посмотрела на Криса, который слушал их с невозмутимым видом.

— Ты помогал ей раздеться? — спросила она.

— Да нет же. Я не успел пустить воду, когда она уже разделась. Я только смотрел, чтобы она не захлебнулась, больше ничего.

— А как возникла эта идея насчет ванны?

— Детский каприз, вот и все. — Карло недоуменно пожал плечами. — А что еще она сказала?

— Ничего. Просто, как говорил Рики, вся сжалась и отказалась отвечать на вопросы. По-моему, он врет.

— Она неплохая девчонка, — произнес Карло, тяжело вздохнув. — Но лучше бы я с ней никогда не встречался.

Какова бы ни была правда, с щемящей грустью подумала Терри, но то хорошее, что связывало ее дочь с Карло, навсегда исчезло. А возможно, и ее добрым отношениям с этим мальчиком пришел конец.

— Я хочу сказать еще кое-что, — сухо промолвил Карло. — Не знаю, верит он сам в этот вздор или нет, мне плевать. Так или иначе, он хочет наделать мне кучу гадостей — все эти инспектора по работе с трудными подростками, психологи и прочее. Мне все равно. Но вы должны знать — я не делал этой мерзости.

Терри наклонилась к нему.

— Карло, будет разбирательство. Тебе придется беседовать с психологом. Он будет задавать самые разные вопросы…

— Плевать! Лишь бы покончить со всем этим. Чтобы я мог наконец вернуться к нормальной жизни… — Он осекся, как будто вдруг представил себя в кабинете психолога. — У меня есть знакомая девушка. Я не какой-то там извращенец. — Тут он повернулся к отцу: — Пап, это все?

Обращенный к сыну взгляд Криса был исполнен печали и нежности.

— Да, это все.

Мальчик вышел, не глядя в сторону Терри, и поднялся к себе наверх.

— Не часто мне доводилось переживать более гадкие минуты, — проронил Крис.

«Что же будет с нами, когда все это закончится?» — подумала Терри. А вслух спросила:

— Что с ним?

— Ты сама все видела — перепуган, озлоблен, сбит с толку. Я знаю Карло как свои пять пальцев. Если бы он действительно сделал то, в чем его обвиняют, он бы попробовал солгать, как, впрочем, и большинство, окажись они на его месте. Но Карло не лгал.

— Ты хочешь сказать, что это Рики склонил Елену ко лжи?

— Терри, подумай сама. Я разделяю твою тревогу. Но вспомни — во время вашего первого визита к Кину Рики попросил его перечислить все возможные случаи, которые дают суду основание лишить одного из родителей права опекунства. Сюда входит и обвинение в совершении развратных действий с детьми, опровергнуть которое, как, впрочем, и доказать, бывает весьма непросто. — В голосе Криса звучало нескрываемое презрение. — Две недели назад, когда Елена рассказала ему, как она с Карло была в ванной, Ариас, должно быть, чуть не подавился слюной. Ему оставалось лишь выложить все это Кину, присовокупив к твоему рассказу о ненормальном поведении ребенка.

— Но поведение Елены действительно ненормально. И потом, она отказывается говорить.

— Поэтому-то и необходимо провести обследование.

— Даже если в нем придется участвовать Карло? — Тереза вопрошающе посмотрела на Криса.

— Тогда оно тем более необходимо. Представь, каково ему придется, если он уклонится, — ведь мальчик не совершил ничего предосудительного.

Она подошла к окну.

— Рики еще упомянул о твоем намерении баллотироваться на выборах в Сенат. Он спросил меня, что подумают люди, если узнают, что Карло пытался совратить малолетнего ребенка. Крис, ему нужны деньги, он в отчаянном положении…

— Рики, — оборвал ее Крис, — просто не знает, что такое отчаянное положение. — Только по особенному блеску в глазах можно было догадаться, в каком гневе пребывает он в этот момент. — Я подожду, — тихо произнес Паже, — пока Елена не будет с тобой. А потом уничтожу его.

Терри попыталась угадать, что скрывается за его словами, потом подошла и взяла его за руку.

— А мы? Что же будет с нами? Кто бы он ни был, он отец Елены.

Лицо Криса было белым от гнева.

— Это не отец. Это всего лишь донор, отдавший свою сперму. Без него Елене было бы значительно лучше.

Терри пришла домой совершенно разбитая.

Роза ждала ее в гостиной.

— У Елены опять кошмары, — спокойно сообщила она, и в ее спокойствии Тереза почувствовала скрытый упрек.

Девочка лежала, разметавшись по постели. Сон застал ее в такой позе, как будто она до последнего момента от кого-то убегала.

Терри поблагодарила мать и побыстрее выпроводила ее.

Она тяжело прислонилась к двери, потом прошла на кухню, взяла вазу с цветами и швырнула ее о стену. Ваза разбилась вдребезги, и осколки посыпались на пол, тускло мерцая в свете лампы. Минуту Тереза стояла неподвижно, затем пошла прочь.

Утром Терри подмела осколки и принялась заполнять счета. В это время позвонил Рики.

— Ну что, Терри, мы договорились?

Терри практически не спала ночью и была слишком измучена, чтобы искать компромиссы.

— Ни о каком договоре не может быть и речи, — отрезала она. — Никаких денег. Никаких опекунских обязательств. Ничего, кроме медицинского освидетельствования.

Возникла долгая пауза. Наконец Рики тихо произнес:

— Я даже передать тебе не могу, как вы оба пожалеете об этом.

Тереза ждала, что он скажет что-то еще, но Ариас молчал, и его молчание точно заворожило ее. Наконец она услышала слабый щелчок и представила, как нарочито спокойно Рики кладет трубку.

«Умри, — взмолилась про себя Терри. — Прошу тебя, просто умри».

13

Терри не могла предположить, что все начнется со звонка репортера.

Она была на работе и только что говорила по телефону с психологом, которого порекомендовал Алек Кин. Задушевным голосом Денис Харрис (так звали психолога) сообщила, что может заняться Еленой не раньше чем через шесть недель. Терри была в отчаянии. В этот момент снова зазвонил телефон, и она рассеянно сняла трубку.

— Миссис Перальта? Это Джек Слокам. У вас найдется для меня минутка?

Тереза вспомнила, что Слокам работает в утренней газете; его голос выдавал присущую репортерам напористость.

— А вы по какому делу?

— По поводу заметки в «Инкуизиторе» на этой неделе. Не могли бы вы прокомментировать ее?

Терри не могла сообразить, какое отношение может иметь к ней эта бульварная газетенка, заполненная сплетнями.

— Похоже, я прозевала, — сказала она. — А что, неужели Элвис наконец умер?

— Так вам ничего неизвестно? — удивился Слокам. — На странице семь ваш муж обвиняет Кристофера Паже в том, что из-за него распался ваш брак.

Терезе на мгновение показалось, что это сон.

— Миссис Перальта?

— Позвольте и мне кое о чем спросить, — произнесла она. — Что, «Инкуизитор» платит даже за такую «чернуху»?

— Э-э. Мистер Ариас получил десять тысяч долларов.

— Но ведь это же не новости. Это грязное белье.

— Ну что вы, миссис Перальта. Кристофер Паже, того гляди, выставит свою кандидатуру на выборах в Сенат. Вам не кажется, что мы должны поднимать вопросы, касающиеся нравственного облика?

— Чьего нравственного облика? — оборвала его Терри и повесила трубку.

Крис был у себя. Когда она вошла, он не поднял головы, читая «Инкуизитор». Терри поняла, что Слокам и сюда уже позвонил.

На седьмой странице газеты, в самом центре, были помещены две фотографии: на одной Крис и Терри, запечатленные после слушаний по делу Карелли; на другой — Рики держит на руках Елену. Девочка явно смущена; у ее отца на лице выражение обиды и вместе с тем решимости, как у брошенного мужа, готового достойно сносить удары судьбы. Подпись под фотографией гласила: «Рики Ариас один воспитывает шестилетнюю дочь Елену». — «Кроме нее, у меня никого нет, — признается Рики. — Мы едва сводим концы с концами».

— Особенно трогательно, — произнес Крис, оторвавшись от газеты, — что все его достояние — это ложь и жалость к самому себе, и цена всему этому — десять тысяч долларов.

Терри почувствовала, что ее заливает краска стыда. Статья изобиловала вульгарной пошлостью, однако достигала своей цели. Складывалась этакая быль о муже, который не работает, вынужден сидеть с ребенком, вдобавок от него уходит жена, променяв его на своего состоятельного и могущественного босса. В статье приводились откровения Рики: «У нас было так много общего. Дети выходцев из Латинской Америки, мы оба были бедны и вместе строили лучшую жизнь. Когда родилась Елена, мы были счастливы, и мне казалось, что наш брак — это навсегда. А потом Терри захватил другой мир. Его мир. Однажды она потребовала у меня развода, а потом просто сбежала к нему».

Терри не знала, что больше выводит ее из себя: нелепый вздор Рики, на который купились газетчики, или та расчетливость, когда они косвенно намекают на «якобы» имеющий место ее роман с Крисом, не давая повода для возбуждения против газеты судебного иска.

— Похоже, — сказал Крис, — за все, что бы мы ни совершали, приходится расплачиваться.

— Кто-нибудь еще пустил этот бред? — спросила Терри.

— Пока нет. Но Джеймсу Коулту наверняка будет известно. Впрочем, ему не потребуется уговаривать журналистов, они и так падки на такого рода сенсации — где-то, в какой-то газете, некий репортер с моральными принципами эмбриона уже подумывает, как опубликовать это, избежав обвинений в клевете. «В политических кругах озабочены появившимися в „Инкуизиторе“ материалами, которые могут пагубно отразиться на результатах предвыборной кампании Кристофера Паже» — вот как приблизительно это будет звучать.

Он говорил так, словно обсуждал потенциального клиента. Терри воздержалась от извинений за действия Рики: они были бессмысленны и прозвучали бы слишком жалко.

— Может быть, мне стоит предъявить ему иск, — предложила она. — Я не являюсь общественным деятелем — мне это будет проще.

— Нет. По крайней мере, пока Елена с ним. Иначе может сложиться впечатление, что ты добиваешься опекунства только для того, чтобы досадить ему. — Крис посмотрел на нее с сочувствием. — Если бы не мои игры в политику, у Рики не было бы ни единого козыря.

— Просто не верится, что он способен на такое, — сказала Терри и пожалела о своих словах раньше, чем поняла — по выражению глаз Криса, — что сморозила глупость.

— В самом деле?

Почувствовав неловкость, она поспешила загладить ее.

— Что ты собираешься делать?

— Прежде всего играть по правилам. Я уже сделал, что было в моих силах. Издатель нашего друга Слокама согласен со мной в том, что это еще не сенсация — по крайней мере пока. Если все ограничится злополучной заметкой в «Инкуизиторе», об этом, скорее всего, забудут.

— Но ведь ты сам в это не веришь.

Крис встал и подошел к окну.

— Это будет зависеть, — рассуждал он, — от того, что еще скормит им Рикардо Ариас, что откопает пресса или кто-нибудь еще, вроде Джеймса Коулта.

— Ты имеешь в виду Карло?

— Вот именно. Думаю, мне пора встретиться с Рики — произнес Крис с холодной решимостью.

От этих слов Терри бросило в дрожь.

— Нет, Крис. Только не сейчас. Так будет еще хуже.

— Черт побери, Карло мой сын! — воскликнул Крис, давая выход своему гневу. — Этот мерзавец возомнил себя неуязвимым. Пока мы два юриста сидим здесь и рассуждаем о средствах защиты права, он калечит наши судьбы и измывается над моим сыном. Он смеется над нами.

Терри заставила взять себя в руки.

— Мы с Рики по суду оспариваем права на ребенка. Что бы он ни причинил Карло или тебе, ты не выступаешь в суде его оппонентом. Я тебе скажу, что предпримет Рики. Он сообщит судье Скатене, что ты пытался не допустить, чтобы суд узнал «правду» об инциденте с Еленой и Карло.

Похоже, ее слова подействовали на Криса отрезвляюще. Когда он снова заговорил, голос его был спокоен.

— По-своему Рики гениален. Он развел нас по разные стороны: любые мои попытки защитить Карло могут обернуться против Елены. И никто не сможет его пальцем тронуть, пока он будет заявлять, что Карло занимался развратом с девочкой. Особенно я.

Как-то Крис отмахнулся от Рики, заявив, что тот неудачник и ничтожество. Казалось, с тех пор прошла целая вечность. Самым ужасным было то, что в глазах Криса Рики, что называется, «обрел плоть». Начисто лишенному принципов Рики было нечего терять, поэтому те меры, которые мог применить против него нормальный человек, оказывались бесполезными.

— Мне очень жаль, — наконец произнесла Тереза, — но если он и дальше будет продолжать в том же духе, все поймут, что он из себя представляет. Я обязательно скажу ему об этом.

Крис равнодушно пожал плечами.

— Делай, что считаешь нужным. Я уверен — он тебя выслушает.

Терри поняла, что не имело смысла продолжать этот разговор. Она вернулась в свою комнату и набрала номер Рики.

— Рики Ариас, — бодро ответил он.

— Я прочитала эту заметку, — холодно сказала Терри.

— И как она тебе показалась? — Тот же бодрый тон.

— Мне показалось, в этом ты проявился полностью. Я даже рада, что ты сделал это. Обычно ты более тщательно скрываешь, кто ты есть на самом деле.

— И каков же я, по-твоему?

Рики старался казаться ироничным, но от Терри не могло укрыться, что в глубине души он чувствовал себя с ней неуверенно.

— Не буду тебя огорчать, — ответила она. — Тебе лучше пребывать в неведении относительно того, что могут подумать о тебе нормальные люди. Ты глух, Рики. Ты читаешь ноты, но не слышишь музыки.

— Что это, черт побери, значит?

— Я приведу тебе один пример. Если ты расскажешь прессе о Карло Паже, то будет совершенно очевидно, что ты используешь в своих интересах подростка и собственную шестилетнюю дочь. Ни один грамотный психолог не пройдет мимо этого обстоятельства.

— Послушай, я остался совсем без денег. — Он явно начинал нервничать. — Ты думаешь, мне самому приятно ставить себя в дурацкое положение? Это ты со своим дружком вынудила меня.

— Ничего подобного. Ты обязан только себе самому. Эта заметка — единственное дело в жизни, за которое тебе заплатили. Больше тебе похвастаться нечем.

— Зато ты теперь нашла идеального любовника, не так ли? Человека, который освободил тебя от пут этого чудовищного брака. — Чувствовалось, что Рики снова взял себя в руки. — Скажи мне, Терри, а почему ты думаешь, что, когда речь пойдет о выборе, он предпочтет тебя, а не Сенат?

— Что ты хочешь сказать? — не подумав, выпалила Терри. Именно на это Рики и рассчитывал.

Он тихо рассмеялся и повесил трубку.

14

Роза сидела на диване, словно обремененная грузом свалившихся на нее проблем.

— Итак, ты собираешься в Италию, — повторила она. — Вместе с Крисом, потому что не можешь отказать ему. Прошло полгода с тех пор, как ты ушла от Рики.

Роза не стала договаривать, что сын Криса подозревается в совершении развратных действий с дочерью Терри, что вопрос с опекунством еще не решен и что Рики приложит все силы, чтобы отомстить ей.

— Освидетельствование только через три недели, — сказала Терри. — Для нас с Крисом это время чрезвычайно важно. Нам нужно побыть одним, когда над нами не будет довлеть постоянное присутствие Рики, чтобы подумать обо всем.

Роза устало закрыла глаза, потом тихо произнесла:

— Несколько месяцев я ничего не говорила тебе. У тебя забрали дочь. От человека, который, как ты уверяешь, любит тебя, только одни проблемы. От ребенка, которого люблю я, осталась одна оболочка. И все равно я ничего не говорила тебе.

— Что же ты хочешь сказать мне, мама? — спросила Терри.

— Что все твои решения, Тереза, неправильны. Начиная с Кристофера Паже. И что расплачиваться за них приходится Елене.

— Крис здесь ни при чем. За все отвечаю я.

— Вот как? Тогда почему же, вместо того чтобы говорить о Елене, мы снова и снова говорим о нем? Терри, эта девочка дорога мне. Мне больно смотреть на нее. Я понимаю, что в ваших отношениях с Крисом нет ничего предосудительного, по крайней мере в том смысле, какими их представляет Рики. Однако с существованием этого человека связаны все твои решения, касающиеся интересов Елены. В том числе и решение оставить Рикардо Ариаса.

— Я оставила его ради Елены.

— Вот как? — с горькой иронией вопрошала мать. — И поэтому теперь Елена принадлежит Рики?

— Мама, я делаю все, чтобы изменить ситуацию.

Роза покачала головой.

— Не думаю, что это у тебя получится, Тереза. Во всяком случае, не таким способом. Рики — это непреложный факт. Крис же — совсем другое дело, и он слишком дорого тебе обходится. Прошу, скажи ему, чтобы он оставил тебя в покое.

— Как у тебя просто получается. — Терри повысила голос. — А когда тебе кто-то нужен — по-настоящему нужен? Когда просто хочется с кем-то посмеяться? Тебе известно это чувство?

— Нет. Но мне также неизвестно, что такое потерять ребенка. Твой смех дорого стоит.

В который раз Тереза испытала угрызения совести из-за того, что произошло.

— Именно поэтому мы и едем в Италию — чтобы все обсудить и понять, возможно ли построить совместное будущее, которое устроило бы и наших детей. — Она начинала нервничать. — Ты себе и представить не можешь, как полезно иногда бывает просто поговорить.

Лицо Розы оставалось таким же бесстрастным.

— Ты уверена, что Карло ничего не сделал твоей дочери?

Некоторое время они молча смотрели друг на друга.

— Я не могу поклясться, — произнесла Терри. — Но я не верю, что он способен на такое. Эксперт попытается установить, в чем дело.

— Эксперт, скажите на милость, — презрительно бросила Роза. — Что-то вроде того судьи?

— Это совсем другое. — Тереза почувствовала, что ей становится трудно говорить. — Этот человек профессионально разбирается в детских проблемах.

— И ты, разумеется, связываешь с ним свои надежды. — Лицо Розы по-прежнему ничего не выражало, и только глаза выдавали ее страдание. — Совращение ребенка — это чудовищно. Ты можешь обвинять меня в чем угодно, но я никогда бы не допустила, чтобы такое произошло с тобой или твоей сестрой.

Терри на мгновение показалось, что над словами Розы, особенно невысказанными, витает тень отца.

— А почему ты думаешь, что мы с тобой отличаемся друг от друга? — спросила она.

Роза уловила скрытый намек на Рамона Перальту и испытующе посмотрела на дочь. Но, как всегда, она ни словом его не помянула.

— Полагаю, — произнесла Роза усталым голосом, — ты уже сообщила Рикардо?

— Да.

Рикардо сдержанно отреагировал на известие об отъезде Терри — он просто аккуратно записал сроки и ее маршрут.

— Что случись, Рики должен знать, где меня искать, — объяснила Тереза. — Мама, если бы Елена проводила со мной не только выходные, я бы никогда не поехала. Если без меня ты заберешь Елену к себе на субботу и воскресенье, вам обеим будет хорошо.

Роза молчала — вид у нее был сокрушенный. Только теперь Терри заметила слезы на глазах у матери. Уходя, она поцеловала ее, словно предлагая забыть о размолвке.

Был одиннадцатый час, уже совсем стемнело. Поднимаясь по лестнице к себе, Терри подумала, что хорошо бы как следует выспаться.

Дверь оказалась открытой настежь.

Женщина помедлила и заглянула в гостиную. Из-за темноты Терри ничего не видела.

Она вошла, озираясь по сторонам: в комнате как будто ничего не изменилось. Вдруг у нее за спиной кто-то мягко закрыл дверь.

Тереза обернулась — и крик застрял у нее в горле. У двери она заметила чью-то тень.

— Нет, — дрожащим голосом вымолвила она. — Пожалуйста…

Тень шагнула к ней, и в тусклом свете уличных фонарей она увидела протянутую к ней руку.

Зажегся свет. У торшера стоял ухмыляющийся Рикардо Ариас.

— В чем дело, Тер? Помнится, раньше ты была не прочь испытать некоторое возбуждение.

— Что ты здесь делаешь? — спросила Терри, не в силах справиться с волнением.

— Ты сегодня какая-то нервная. — Он удивленно вскинул брови. — Что, поджидаешь своего приятеля? Вот было бы весело.

— Как ты вошел сюда?

— Помнишь, когда моя машина была в мастерской, я одолжил твою, чтобы отвезти Елену. — Он снова ухмыльнулся и показал Терезе ключи. — Не стоит оставлять запасные в бардачке. Кто-нибудь может воспользоваться ими.

С этими словами Ариас бросил ключи на пол. Там, на связке, были также ключи от дома матери и от дома Криса.

— Подонок, — тихо произнесла она.

— Ну, это нечестно с твоей стороны. Вообще-то, я пришел, чтобы лично ознакомить тебя с рядом ходатайств, которые касаются Елены. Ты еще не забыла ее? Это наша с тобой дочь.

Рядом, на ковре, валялся запечатанный конверт.

— Подними, — приказал Рики.

Он старался казаться уверенным в себе, однако не мог скрыть терзавшего его беспокойства.

— Сделай это сам, — отрезала Терри. — Меня тошнит подбирать за тобой.

Не отрывая от нее взгляда, Рикардо поднял конверт и протянул Терезе.

— Я не уйду, — заявил он, — пока ты не ознакомишься с его содержимым.

Она не могла взять в толк, что же такого здесь важного.

— Ну, если это так много для тебя значит, — сказала Терри, садясь в кресло и открывая конверт.

В нем находилось несколько заявлений с пометкой: «Выдано за печатью». Шапка гласила: «Ходатайство истца о предварительном судебном запрете». Ходатайство сводилось к простому требованию: ответчик Тереза Перальта должна пресечь всякие отношения между своей дочерью Еленой и своим любовником Кристофером Паже, равно как и с сыном последнего, Карло.

Истец, Рикардо Ариас, обращался к суду с просьбой вынести определение, рекомендующее ответчице воздержаться от совместных с дочерью визитов «в дом Паже, где царит атмосфера сексуальной распущенности».

Терри не оставалось ничего другого, как дочитать все до конца.

Прежде всего Рики, обосновывая свое требование, приводил выдержки из заметки в «Инкуизиторе»: «…Кристофер Паже разбил их брак и лишил Елену семьи». Затем ее внимание привлекли слова «Карло Паже».

Терри не могла поверить своим глазам.

— Значит, ты все-таки впутал в это дело Карло? — тихо спросила она. — Ничего не можешь поделать с собой, так?

— Я защищаю Елену. Я подумал, что судье Скатене пора узнать все обстоятельства дела.

— Будь твоя воля, ты бы всех затащил в зал суда. Включая Елену. — Тереза больше не скрывала своего гнева.

— Только если ты заставишь меня пойти на это, — самодовольно заявил Рики. — Могла бы заметить, что до сих пор я веду себя чрезвычайно ответственно. Все это пока скреплено печатью. Так что, если ты не вынудишь меня, никто ничего не узнает. Включая и прессу.

Она вспомнила, как спрашивала Криса, возможно ли, чтобы все это попало на страницы газет. В зависимости от того, ответил он, что им еще удастся раскопать.

— Ну вот, уже светает, — произнес Рики, кладя руку ей на плечо. — Терри, только представь себе, что бы сделал из всего этого по-настоящему мстительный человек, скажем, имеющий отношение к политике. Это было бы куда хуже, чем просто сорвать кому-то отпуск.

И тут Терри поняла.

— Так ты назначил слушания на то время, когда мы будем в Италии?

— В Портофино, если я правильно понял. Знаешь, я никогда там не был. — Он помолчал, по-дружески пожимая ей плечо. — В свете того кризиса, который переживает наша дочь, мне приходится действовать быстро. Но ты всегда можешь попросить судью Скатену отложить слушания. Можно сослаться, например, на то, что ты со своим боссом отдыхаешь на итальянской Ривьере.

Терри машинально оттолкнула его руку.

— Скажи, что тебе нужно от меня. Скажи и убирайся отсюда ко всем чертям!

В глазах Рики появился хищный блеск.

— Отмени освидетельствование, и я отменю слушания. Мне нужно постоянное опекунство, пособие — сумму я тебе уже называл — плюс пятьдесят тысяч долларов. Это больше, чем я просил у тебя в прошлый раз. Но готов спорить — ты знаешь, где их взять. И немедленно.

— А если я скажу нет?

— Тогда нам предстоят судебные слушания. — Рики кивнул на документы. — А это станет достоянием гласности. — И помолчав, добавил: — Терри, политика — это такое грязное ремесло.

Зазвонил телефон.

— Должно быть, твой дружок, — благодушно заметил Ариас. — Похоже, он уже ознакомился с копией, которую я любезно предоставил ему.

Терри взял трубку.

— Итак, Коулт вышел на Рики, — услышала она голос Криса, казавшийся чужим. — Как я и думал, это всего лишь дело времени.

Чувствовалось, что ему трудно говорить.

— Ты видел бумаги? — спросила Терри.

— Карло показал их мне. Нам необходимо встретиться.

Она вопросительно посмотрела на Рики.

— Да-да, ухожу, — сказал тот. — Не буду мешать двум влюбленным.

Он поцеловал Терри в лоб и вышел.

Тереза не могла собраться с мыслями, беспорядочно цеплявшимися одна за другую: любовные отношения с Паже; Роза и это странное выражение у нее на лице; самодовольная ухмылка Рики; Карло; Елена, растянувшаяся в ванной у Криса…

В дверь постучали. Терри открыла и увидела Криса. Вид у него был уставший и совершенно убитый.

— Заходи, — предложила она.

— У большинства бывают тяжелые минуты, — начал Крис. — Но это не становится достоянием гласности, и их дети ничего об этом не знают. Если только один из родителей не рвется к власти. Никогда мне не было так жаль наших детей. И тебя.

Терри понимала, во что ему может обойтись эта тяжба с Рики: политическая карьера была под угрозой, предстоял непростой разговор с сыном. Но в этот момент казалось, что больше всего он переживает за Терри.

— Если я не отступлюсь и не отдам ему дочь, а кроме того деньги, — устало произнесла она, — Елена окажется втянутой в процесс судебного разбирательства. А все газеты будут пестреть фотографиями, твоими и Карло. И тогда о Сенате можно будет забыть.

— А если ты уступишь Рики Елену, нам придется забыть о нас двоих. Так или иначе, он затеял все это, чтобы покончить с нами. Точно так же, как Коулт ввязался с целью покончить со мной.

— Ты считаешь, Рики осмелел благодаря ему?

— Отчасти да. Кто-то из людей Коулта увидел злосчастную заметку в «Инкуизиторе». С Рики связались и дали понять, что он не одинок.

Терри не смела посмотреть Крису в глаза.

— В таком случае у нас только один выход?

Сохраняя бесстрастное выражение, Крис произнес:

— Ты соглашаешься не встречаться со мной. Ни сейчас, ни в будущем. А я ради собственного спокойствия отказываюсь от участия в предвыборной гонке.

Отвернувшись и глядя в сторону, Терри слабо кивнула.

— Тогда слушания не состоятся. Его бумаги так и останутся запечатанными, а Елена и Карло будут избавлены от всего этого. Я постараюсь ускорить освидетельствование и добиться опекунства.

Крис сидел на диване, устремив взгляд в потолок.

— Только не надо делать это ради меня. Или ради Карло. Если ты на что-то и решилась, то прежде всего думай об интересах Елены.

Машинально Тереза раскладывала ходатайства Рики, словно юрист, наводящий порядок на рабочем столе.

— До слушаний остается три недели. За это время мы должны принять решение.

— Три недели вместе, — спокойно сказал Крис, стараясь не выдать бушевавшего в нем гнева. — Вполне достаточно, чтобы прокатиться в Италию.

Терри в замешательстве уставилась на него.

— Мы могли бы вернуться дня за четыре, — продолжал Крис, — чтобы успеть подготовиться к процессу. Что бы нам ни говорил Рики, мы не должны отказывать себе в этой маленькой радости.

— Мы не можем, Крис. Только не сейчас, — промолвила Терри, беря его за руку. — Я стану постоянно думать о Елене. Это будет кошмар…

— Возможно.

Он помолчал, склонив голову, потом продолжал:

— Возможно, нам не удастся быть самими собой. Но с нами не будет Рики. Вероятно, мы что-нибудь придумаем… Никогда, ни при каких обстоятельствах я не позволял, чтобы меня топтали ногами. Не позволю и теперь, никакому Рикардо Ариасу. И ты не должна позволить этого по отношению к себе.

Тереза не нашлась что ответить. Словно почувствовав ее замешательство, Крис нежно коснулся ладонью ее лица.

— Это наш последний шанс, Терри, — сказал он. — Если по возвращении из Италии мы не будем вместе, у каждого из нас появится уйма времени, чтобы заняться своими проблемами.

15

— Все в порядке, — сообщила Роза. — За Елену можешь не беспокоиться.

Было семь часов вечера, когда Терри собралась уходить. На следующий день они уезжали в Италию. Девочка готовилась ко сну и уже надела ночную рубашку. Терри привлекла ее к себе и, встретив застывший взгляд матери, почувствовала невыразимую тоску.

— Я надеюсь на тебя, — сказала она Розе и крепче обняла дочь.

Вернувшись домой, она внезапно поняла, что не должна никуда уезжать. Она не могла заставить себя складывать вещи — все валилось у нее из рук.

Зазвонил телефон.

Тереза знала — это звонил Крис: они собирались вместе поужинать. После ужина она должна была остаться у него. Иначе, чувствовала Терри, она бы не поехала ни в какую Италию.

— Привет, — услышала Тереза голос Криса. — Уже готова?

— Собираюсь. Что на ужин?

— По правде говоря, мне немного нездоровится. Ничего, если я заеду за тобой утром?

— Разумеется, — машинально произнесла Терри и вдруг почувствовала себя бесконечно одинокой. — Как ты себя чувствуешь?

— Слегка тошнит. Похоже, в последнюю минуту сдали нервы. Не хочу, чтобы ты видела меня таким. Мы и без того потащим с собой весь ворох проблем…

— Хорошо, — оборвала его Терри, но, повесив трубку, вдруг с ужасом подумала о том, как много времени ей еще предстоит провести в одиночестве и что она уже не в состоянии справиться с нахлынувшим роем мыслей, не имея возможности выговориться.

Прошел еще час, а она все еще не приступала к сборам.

Погруженная в раздумья, Тереза сидела на краю кровати. Она вспомнила вечер накануне свадебного путешествия, когда ее переполняло чувство надежды и одновременно тревоги. Тогда она уже носила в себе Елену. С ней в спальне был ее муж, Рикардо Ариас.

Она сняла трубку, собираясь позвонить ему.


…Посреди ночного безмолвия Терри стоит на коленях в исповедальне.

Священник молчит. За решеткой черной тенью маячит его профиль. В церкви холодно и темно.

Терри страшно. Но на душе у нее неспокойно и обратиться больше не к кому.

Вся трепеща, она исповедуется в содеянном.

Под церковными сводами повисает зловещая тишина. Священник поворачивается к ней.

Он выходит к Терезе, и она всем существом чувствует его гнев. Он ступает по каменным плитам, и звук его шагов гулким эхом разносится под сводами.

И вот священник тенью нависает над ней. Терри не в силах посмотреть ему в глаза. Она хочет бежать прочь, но он останавливает ее.

— Тереза…

* * *

Она просыпается: страшная картина все еще стоит перед ее взором.

Глаза женщины начинают привыкать к темноте. Из окна она слышит голоса и разносящийся над каналами церковный звон — убаюкивающие звуки древнего города. Она рядом со своим возлюбленным, но образ Рикардо Ариаса неотступно следует за ней.

Терри вспоминает, что она в Венеции, с Крисом.

— Что с тобой? — спрашивает он и гладит ее по щеке.

«Еще два дня, — твердит она себе, — вдвоем в Италии. Но от прошлого не скрыться».

Тереза попыталась вернуться к реальности. Они предавались любви, медленно и со сладостной страстью; потом она забылась беспокойным сном, и ее начали обступать видения. Женщина спала не более двух часов. За балконной решеткой догорали всполохи угасающего дня, с улицы, словно предупреждая о близкой ночи, доносилась отрывистая речь.

— Ты кричала во сне, — сказал Крис.

Терри охватила дрожь.

— Что я говорила?

— Ты кого-то боялась. Мне показалось, Рики, но я не уверен.

Она прикрыла ладонью глаза.

— Это был не Рики.

— Тогда что же напугало тебя?

Тереза откинулась головой на подушку. В темноте ей померещилось, что хрустальная люстра обрушивается на нее мириадами осколков черного обсидиана[11].

— Это мой старый кошмар, — произнесла она. — Последний раз он преследовал меня несколько Дет назад. — В этот момент она не могла посмотреть Крису в глаза и говорила, устремив безучастный взор в потолок: — Как будто я в церкви миссии Долорес, куда ходила еще ребенком. Только теперь исповедальня в каком-то темном алькове, и место это мне незнакомо. Я исповедуюсь, а в церкви нет ни души. Разумеется, я не вижу лица священника, одну лишь тень по ту сторону решетки. Но я узнаю его по профилю — это отец Анайя, приходской священник. На душе у меня остается последнее прегрешение, в котором я до сих пор не призналась ни единой душе. Я наклоняюсь как можно ближе, к отцу Анайе и шепотом сознаюсь в этом грехе. — Терри тяжело вспоминать об этом, она мучительно подбирает слова: — Тень отступает. Я слышу шаги; что-то из сказанного мной заставляет священника подойти ближе. — Терри закрыла глаза. — Меня так и подмывает бежать. Но я стою как прикованная и жду, пока тень не появляется из исповедальни. На священнике сутана с капюшоном. Я не вижу его лица. Но я точно знаю, что оно искажено ненавистью. Он воздевает вверх руку, чтобы указать на меня, и вдруг вступает в полосу света. — С этими словами Терри обращает на Криса широко распахнутые глаза. — Это вовсе не отец Анайя. Это мой собственный отец.

— И на этом сон обрывается? — вопрошает Крис, всматриваясь в ее лицо.

— Да. Все время на одном и том же месте. — Терри почувствовала раздражение. — Я думала, что давно избавилась от кошмара. Это так мучительно — все равно что мочиться в постель.

Кристофер молчал. Отвернувшись от него, Тереза лежала на спине, овеваемая струями ночного воздуха, проникавшего в окна, и наблюдала за движущимися по комнате призрачными тенями. На лбу у нее выступила испарина.

Он погладил женщину по щеке, смахнув влажный локон.

— В повторяющихся снах нет ничего необычного, — сказал он. — Непонятно только, почему ты увидела это именно сейчас.

— А ты помнишь свои сны?

— Пожалуй, нет. — Крис задумался. — Мне вспоминается лишь один: я еду в школу на автобусе, а в кресле водителя почему-то сидит Дэниел Патрик Мойнихан. Если это тебе о чем-то говорит, давай покончим со снами.

Терри недоверчиво посмотрела на него.

— Ты все это выдумал.

— Да нет же. Терри, ты разве не знаешь? Протестанты из числа англосаксов не смотрят сны — они смотрят комиксы.

Она едва заметно улыбнулась.

— Это потому, что они не признают категорию греха. Если только не принадлежат к числу религиозных фанатиков.

— А что это за страшный грех, который ты совершила? — спросил Паже.

— Не знаю. Однако мне всегда страшно, что отец объявит о нем во всеуслышание. Но тут сон обрывается.

— Ты хотя бы догадываешься, что за этим кроется?

— Все довольно просто, — торопливо ответила Терри. — Видимо, внутри меня гложет ощущение вины, каким-то образом связанное с отцом, с теми чувствами, которые я испытывала, когда он умер. Впрочем, я не придаю этому большого значения.

Казалось, Крис пытался прочесть по выражению ее лица нечто важное.

— Кошмар начал преследовать тебя после его смерти? — поинтересовался он.

— Да ничего страшного. — Терри отвела взгляд. — Если не считать того, что Елена, похоже, унаследовала от меня эту «любовь» к ночным кошмарам, словно какое-то семейное проклятие.

Кристофер достал из ведерка со льдом бутылку «Пино Гриджо», налил вино в бокал и протянул его Терри.

— Я думал, девочка не рассказывает тебе о том, что ей снится.

— Она и не рассказывает, — признала Терри. От пригубленного вина во рту у нее разлился терпкий аромат. — Просто называет это «сном». Влажная от пота, дрожащая, она прижимается ко мне, а я не знаю, как мне избавить ее от этого наваждения. Крис, иногда меня охватывает смятение, мне кажется, это я виновата в том, что происходит с Еленой.

— Почему бы тебе не позвонить ей еще раз? — спросил Паже, мягко поглаживая возлюбленную по щеке.

Тереза поцеловала его ладонь и прошла в другую комнату.

Набирая номер Рики, она наблюдала за Крисом, который включил ночник, собираясь наполнить ведерко льдом. В свете ночника было видно, какая стройная у него фигура.

Раздались гудки. На двенадцатом Терри повесила трубку.

«Довольно, — стараясь сохранить спокойствие, твердила она себе. — Радуйся, пока ты с Крисом».

— Не отвечает? — спросил он.

— Нет.

Крис вынул больную руку из ведерка со льдом. Терри показалось, что синева немного спала, однако при активных движениях Паже все еще морщился.

— Надо бы сделать рентген, — предложила Тереза. — Насколько я в этом разбираюсь, у тебя перелом.

— Едва ли, — возразил Крис. — К тому же мне пришлось бы весь вечер перед отъездом провести в отделении неотложной помощи, дожидаясь, пока какой-нибудь зеленый юнец-практикант не заявит, что в таком состоянии мне вообще не стоит никуда ехать. Я и без того потратил уйму сил, уговаривая тебя.

Терри снова посмотрела на его ладонь.

— Со мной такого никогда не было, чтобы на меня вдруг упало дерево. Как это тебя угораздило?

— Просто у тебя лучше реакция. Жаль только, что ты не помогла мне собраться.

Терри саркастически ухмыльнулась.

— Это же на тебя свалилось дерево. И это ты отказался от ужина со мной, оставив меня одну.

Крис посмотрел в окно.

— Я искуплю свою вину, — произнес он. — Прекрасный вечер для прогулки на вапоретто[12]. Еще я знаю хорошее место, где подают макароны с кальмарами.

— Именно это было в моем кошмаре, — сказала Терри. — Все остальное я просто выдумала.

Возле Даниэли они сели на вапоретто, направлявшееся в сторону моста Риальто.

Плавучий трамвайчик, натужно урча, рассекал темную гладь канала. Они миновали застекленный салон, в котором оказалось полно народу — туристов и самих венецианцев, — и вышли на корму. В лицо дохнуло морской свежестью. На небе догорал пурпурный закат; в черной воде отражались огни их вапоретто; казалось, они были одни в целом мире.

По обе стороны канала из воды поднимались величественные трехэтажные особняки. В некоторых горел свет, и можно было увидеть высокие потолки, хрустальные люстры, книжные полки, картины на стенах, другие представлялись заброшенными и почти призрачными. Крис, обняв Терри за талию, покачивался в такт волнам. И она вспомнила, какое неподдельное счастье и удивительное блаженство охватили ее, когда она вышла утром от Криса, впервые проведя с ним ночь. В то время ее еще не посещали темные мрачные мысли, в которых она желала Рики смерти.

Терри проняла дрожь.

Крис прикрыл ее полой своей кожаной куртки. Впереди замаячили очертания моста Риальто. Это было легкое, почти воздушное, сооружение с пятью серебристыми арками, вздымавшимися над мглой канала. У моста стояли пришвартованные вапоретто, гондолы и моторные лодки; тротуар был залит светом, и за столиками ресторанчиков под открытым небом сидела досужая публика — отдельные парочки и целые группы, — наслаждаясь едой и ароматным капучино. На левом берегу лениво бродили туристы и местные жители, переходя от одного уличного ларька к другому. Над водой разносились голоса и смех.

Внезапно Терри испытала какое-то неземное чувство, словно в мгновение ока она перенеслась из одной жизни в другую. И женщина, стоявшая в этот момент рядом с Кристофером Паже, уже не могла быть прежней Терезой Перальтой, которая шесть мучительных лет являлась женой Рики Ариаса. Она ощутила пронзительное желание навсегда раствориться в Италии, раствориться в Крисе. Терри не могла дождаться, когда они причалят.

Наконец они сошли на берег. И миновав мост, долго брели по лабиринту узких мощенных камнем улочек между средневековыми зданиями, пока не вышли к ресторанчику, о котором говорил Крис. Ресторан под названием «Мадонна» оказался вовсе не столь уютным и интимным, каким рисовало его воображение Терезы. Массивные деревянные двери вели в два просторных, залитых ярким светом зала, где на белых стенах висели современные гравюры. В ресторане было полно посетителей, официанты в белых накрахмаленных пиджаках сновали между столиками, с трудом перебрасываясь на ходу репликами в этой какофонии голосов. Обстановка напомнила Терри ее любимый ресторан в районе Миссии, где она выросла, — те же многодетные семьи, смех и споры, и так же дети, набрав в рот воды, поливают друг друга, и никому до этого нет дела…

Эти воспоминания вызвали у нее улыбку. Тут Крис поднял руку, и в следующее мгновение усатый официант-коротышка уже провожал их к стоявшему в углу столику. Терри огляделась. Несмотря на то что шел десятый час, в ресторане было довольно много темноволосых итальянских ребятишек вместе со своими родителями, а другие еще ждали у входа свободных мест. Терри невольно подумала о Елене: она и мечтать не могла о том, чтобы взять девочку с собой в такое путешествие.

— Желаете коктейль, синьорина?

Семь бед один ответ, решила она.

— Танкуэри мартини, пожалуйста, безо льда и поменьше вермута.

Крис улыбнулся: всего несколько месяцев назад, когда Терезе хотелось расслабиться, он предложил ей выпить, и она впервые попробовала мартини.

— Мне то же самое, — сказал он официанту.

Официант ушел. Тут внимание Терри привлекла девочка лет четырех, которая сидела на руках у матери и восторженно теребила ее золотые серьги. Елена, еще будучи грудным младенцем, проявляла живой интерес к подобным мелочам. Вообще дочь росла очень наблюдательной; ей было всего несколько недель от роду, а она уже могла подолгу разглядывать лицо матери, словно открывая для себя человека, чьим заботам она себя вверяла. Когда из-за нерадивости Рики Терри пришлось вернуться в университет, Елене не исполнилось и двух месяцев.

«Умоляю, — уговаривала себя женщина, — забудь о нем. Хотя бы на этот вечер».

Подали мартини. Они с Крисом сдвинули бокалы.

— За нас, — провозгласила Тереза. — За то, чтобы это подольше не кончалось.

С первым глотком она ощутила пряный, почти лекарственный, привкус, отличающий хороший мартини. Она пригубила еще, и по телу разлилось тепло — давал знать о себе джин. С третьим глотком пьянящая жидкость потекла плавно и ненавязчиво.

Терри с интересом наблюдала, как девочка за соседним столиком касается пальчиками лица матери, изучая его черты.

— Никогда бы не подумала, что тебе не хотелось иметь детей. — Она повернулась к Крису. — Судя по тому, как ты относишься к Карло, этого не скажешь.

Похоже, Кристофер не ожидал это услышать; с тех пор как они приехали в Италию, Терри впервые упомянула его сына.

— Пока Карло не стал жить со мной, — ответил он, — я и сам не знал, гожусь ли на роль отца. И потом ведь сыну уже было тогда семь, и мне, например, ни разу не приходилось менять ему пеленки, я не знаком с этим ужасным возрастом, когда дети особенно несносны, — два годика, четыре, шесть. — На губах Криса дрожала улыбка, но глаза при этом оставались печальными. — Мне кажется благодаря этому, наши отношения отличает некоторое достоинство. По крайней мере, он будет избавлен от моих рассказов его подружке о том, как маленький Карло срыгнул мне на смокинг.

Терри не могла сдержать смеха, потом она заказала еще один мартини.

К этому времени темноволосая девочка уже спала, положив голову матери на плечо. Тереза с удивлением обнаружила, как легко, по сравнению с первым, пьется второй бокал, и пожалела, что до сих пор пила не больше одного.

— Я люблю тебя, Крис. Крепко-крепко.

— Я тоже люблю тебя, Терри, — улыбнувшись, произнес он.

Когда они заказывали горячее, Тереза попросила красного вина. Крис не спорил, лишь недолго посовещался с официантом, и вскоре на столе появилась бутылка кьянти. Вино показалось Терри терпким, почти едким.

— Замечательно, просто замечательно! — Одобрила она выбор Паже.

За соседним столиком собирались уходить. Мамаша передала девочку на руки отцу, и тот пронес ее через оживленные залы и вышел на улицу, осторожно обходя людей у входа, ожидающих свободных мест. Голова девочки мерно покачивалась у него на плече, но глаз она так и не открыла; в такие минуты весь мир для ребенка сосредоточен в знакомых запахах и тепле тех людей, которым он дорог. От этой мысли Терри стало спокойнее на душе, но тут она вспомнила, как носила на руках Елену, и ей снова взгрустнулось.

— Очаровательная малышка, — сказал Крис, проследив за ее взглядом.

Терри было приятно, что и он обратил внимание на эту девочку. Она выпила еще кьянти.

Когда Тереза допивала второй бокал, у нее возникло ощущение, что со временем и пространством происходят странные вещи.

Она практически ничего и никого не видела вокруг — одного лишь Криса. Официант снова наполнил бокалы, когда подали горячее. Макароны с кальмарами ей понравились, и Крис довольно улыбался. Происходящее напоминало меняющиеся кадры на видеопроекторе — на смену одной картине внезапно приходила другая: официант держит в руке бутылку вина, и тот же официант уже подает счет. Все казалось Терри как в немом кино, реальным был только Крис. Прошлое, от которого они бежали, почти начисто стерлось из памяти. Здесь, в Италии, ей было хорошо.

Улица дохнула в лицо неожиданно прохладным ночным воздухом. На мгновение женщина почувствовала, что Кристофер смотрит на нее чересчур пристально и задумчиво.

— Теперь пойдем потанцуем, — предложила она. — Ведь мы с тобой ни разу не танцевали.

— Но я совершенно не умею танцевать. — Крис снова повеселел.

— Тебе надо просто двигаться, и все. — Терри не могла понять, что его так развеселило. Для нее было сейчас важно потанцевать с ним вдвоем. — Ну же, Крис, идем, я покажу тебе, как это делается.

Паже не сопротивлялся. По улицам гулял ветер, и они шли, взявшись за руки, пока не оказались перед зияющим провалом — это был вход в ночной клуб. Из усилителей неслись звуки американской музыки, в которой тонули голоса толпы; люди разевали рты, но тщетно — их никто не слышал. Прожектора подсветки расчерчивали фигуры танцующих лиловыми и алыми полосами; бренди лилось рекой. Терри отдалась на волю музыке, тело ее извивалось, над откинутой назад головой взлетали копны волос. На лбу блестели капельки пота, она была раскованна и чувственна, не видя перед собой никого, даже Криса. Ей было безразлично, о чем поют в этих песнях. Важен был лишь пульс музыки, как биение ее собственного сердца. Терри была свободна.

Внезапно музыка оборвалась. Зажглись яркие огни, и в них растворились лилово-алые полосы подсветки. Они очутились в зале, где пахло затхлостью, как в давно непроветривавшейся спальне; кругом стояли столы, а на них — бокалы с недопитым спиртным.

— Они закрываются, — сказал Крис, беря Терезу под руку.

На улице еще больше похолодало.

— Пойдем куда-нибудь еще, — попросила Терри. — Прошу тебя, я не хочу, чтобы это кончалось.

«Не поможет», — услышала она вдруг, или это ей только почудилось, и бросилась в ночную мглу.

Они оказались на пустынной площади: призрачные здания, голые мостовые, смутные очертания фонтана. Над пепельно-серыми в лунном свете камнями мостовой разносились гулкие удары каблуков. Скинув туфли, Терри бежит к фонтану и вступает в холодную воду; промокший подол платья прилипает к ногам. Крис, засунув руки в карманы, молча наблюдает за ней.

— Скоро три, — произносит он. — Мы исходили все, что можно, Терри. Это последний фонтан в Венеции.

От этих слов Терезе стало весело. Она взглянула на Криса — он стоял стройный и прекрасный, словно античная статуя. Терри подумала, представала ли она такой хоть раз в его глазах.

— Не беда, — успокоила она его, выходя из фонтана. — Мне хочется кое-чем заняться с тобой.

Опершись на его руку, женщина надела туфли. Движения ее были спокойны и точны.

— Идем, — сказала она. — Скорее.

Они пустились бегом по извилистым кривым улицам. Наконец впереди открылась панорама Большого канала.

Когда они вошли к себе в номер, время остановилось.

Терри погасила свет. Стало так тихо, что она услышала собственное дыхание.

Луна и тусклый свет газовых фонарей на улице смягчали ночной мрак.

Терри видела перед собой только лицо Криса.

— Оставайся там, — прошептала она.

Крис стоял у кровати. Терри сняла серьги и положила их на туалетный столик. Его отражение в зеркале было неподвижно, словно завороженное ее движениями. Тереза повернулась к нему.

Ничто не нарушало тишины.

— Я так ждала этого, — тихо произнесла она и медленно направилась к Кристоферу.

В голове ее ритмично и волнообразно продолжал биться пульс музыки. Платье соскользнуло с плеч и, на мгновение задержавшись на бедрах, легло к ногам. Она спустила бретельки бюстгальтера, думая о том, что он никогда еще не видел ее такой. Бюстгальтер упал на пол. Терри пошла медленнее; ей хотелось, чтобы Крис физически почувствовал ее, даже на расстоянии.

— Дьявольщина.

Его голос прозвучал глухо, но она слышала его так же отчетливо, как если бы это был ее собственный.

— Я хочу унестись с тобой далеко-далеко, чтобы забыть обо всем.

Раздевшись, Терри попросила Криса, чтобы тот смотрел на нее.

Текли секунды. Он наблюдал за движениями ее тела, залитого серебристым светом, и Тереза впервые почувствовала себя по-настоящему красивой.

Кристофер двинулся к ней, но она не останавливалась. Когда он подошел вплотную, ей показалось, что глаза у него темнее ночи…

— Прямо здесь, — произнесла Терри.

Они опустились на пол. Он все делал именно так, как ей хотелось. Даже молчал, с нужной «интонацией», когда вошел в нее.

Остальное было творением их обоюдной страсти и ничем не сдерживаемого желания. Потом они долго лежали молча.

— Спишь? — спросил Крис.

— Нет, — тихо ответила Терри. — Не сплю.

Она почувствовала, как его губы коснулись ее живота, и все остальное потеряло смысл. Глубокий покой освобожденной страсти снизошел на нее, позволив наконец Терезе забыть о Елене.

16

Когда Терри проснулась, немилосердно палило утреннее солнце. Комната представляла собой кошмарное зрелище: разбросанная по полу одежда, болтающийся на трюмо бюстгальтер, сползшие на пол простыни. В голове у нее гудело.

Крис протянул Терезе стакан воды и три таблетки аспирина. Она без разговоров выпила лекарство и косо посмотрела на Криса.

— А как тебе удается выглядеть таким бодрячком? — спросила она.

— Холодный душ, — улыбнувшись, объяснил Крис. — Иначе я бы уже рухнул из лона цивилизации в пучину варварства. Нечто похожее произошло с нами вчера.

Терри привстала — на ней ничего не было. Лопатки саднило, она не сразу вспомнила, что стерла их о ковер. Зардевшись, женщина спросила:

— Ты что-нибудь помнишь?

Крис присел на кровать рядом с ней.

— До мельчайших подробностей. До конца дней своих не забуду.

Терри покачала головой.

— Такого со мной еще не было.

— Я польщен. — Крис поцеловал ее в лоб. — Только надо было вернуться чуть пораньше. Не в половине четвертого.

Терри вымученно улыбнулась.

— Если я и дальше буду раздеваться в подобной манере, то, пожалуй, далеко зайду. — Она искоса взглянула на него. — И сколько же раз у нас получилось?

— Три. Но на ковре только два. — Крис вытащил из ведерка со льдом мокрое полотенце, отжал и протянул Терри. — Подержи на лбу и прикрой глаза. Мне это помогло.

Это была хорошая мысль. Все предметы в комнате имели слишком резкие очертания, а от яркого света болели веки. Темнота действовала успокаивающе, влажное же полотенце смягчало боль, которая, возникая где-то в затылке, пульсирующими толчками отдавалась в глазах.

— Кстати, — услышала она голос Криса, — ты вчера чем-нибудь пользовалась?

— Ты это серьезно? Или сам пользовался презервативом?

— Да я же дилетант — растерялся от страха.

Он приподнял полотенце и поцеловал ее в лоб. Терри взяла его за руку и положила ладонь себе на щеку.

— Передай мне, пожалуйста, телефон, — попросила она.

Внезапно помрачнев, Крис повернулся, чтобы взять аппарат.

Тереза рассеянно поблагодарила и набрала номер Рики.

Но никто не отвечал.

А вдруг, подумалось ей, Елена решит, что у нее больше нет матери. С удивительной отчетливостью, словно это было только вчера, Терри вспомнила, как скрывалась в то утро от отца в спальне, когда ее мать с синим от побоев лицом пошла к врачу. Как, поджидая возвращения Розы, она то и дело выглядывала в окно в страхе, что мать расскажет врачу правду, и тогда ей не разрешат вернуться домой. Когда же наконец Роза появилась и увидела в окне лицо дочери, Тереза испытала огромное облегчение и одновременно чувство вины и щемящую жалость к матери. Сейчас, вспоминая этот эпизод из собственного детства, Терри, как никогда, понимала Елену, ее желание, чтобы мать вернулась домой. Ведь Терри не могла продемонстрировать ей следы от побоев, нанесенных Рики.

Она посмотрела на Криса и снова набрала номер.

Телефон молчал. Терезе вдруг стало омерзительно состояние своего похмелья, в котором смешалось все: тошнота, чувство раскаяния и презрения к самой себе.

— Боже, — с горечью произнесла она, — как бы я хотела, чтобы он был мертв.

Эти слова, словно отраженное эхо, троекратно пронеслись в ее сознании. Крис, помолчав, сказал:

— Я должен позвонить Карло.

Терри протянула ему трубку. Отвернувшись, он набрал номер.

Он заговорил с Карло, и голос его заметно смягчился. Тереза вышла в другую комнату.

Когда он закончил разговор, она снова попробовала дозвониться до Рики. В голове у нее по-прежнему шумело.

— Никого? — спросил Крис.

— Нет. В это время Елена уже должна быть в постели.

Положив трубку, Терри прошла на балкон. Стояло ясное утро. На тротуарах было оживленно.

— Если до вечера не удастся связаться с Рики, — сказала она, — придется звонить в школу.

Кристофер ничего не ответил.

Некоторое время спустя, надев темные очки от солнца, они спустились вниз и направились на широкую, мощенную камнем площадь Святого Марка — там вполне могло разместиться два футбольных поля. С трех сторон возвышались двух- и трехэтажные здания с галереями и ажурными колоннами. Оглядевшись, Терри нашла площадь великолепной.

Они сели за столик в кафе под открытым небом, заказали круассаны и двойной «эспрессо». Долго сидели молча. Наконец Тереза произнесла:

— Мне очень жаль. И дело не только в моих переживаниях. — Она заглянула ему в глаза. — Иногда я думаю, простишь ли ты мне когда-нибудь то, что Рики сделал с тобой. Даже если нам и удастся выбраться из всего этого.

Крис сидел, отодвинувшись от стола и вытянув ноги, в ладонях он держал чашку с кофе.

— По-моему, дело, скорее, в том, простишь ли ты себе, если останешься с ним. Уже этого достаточно, чтобы остаться со мной.

— Ты все еще считаешь, что мне нужен психиатр?

— По-твоему, это тоже грешно? Как этот твой сон, который снова преследует тебя? Или твои переживания из-за отца или матери, с которыми ты не можешь справиться?

— Мне тяжело думать об отце, — произнесла Терри, глядя куда-то в сторону. — Когда я думаю о нем, мне становится страшно. — Внезапно ее охватил гнев. — Моего отца больше нет в живых, и довольно об этом.

Крис взглянул на нее поверх чашки с кофе.

— Терри, а как он умер? Ты никогда мне толком не рассказывала.

Она непроизвольно закрыла глаза.

Видение предстало перед ее глазами внезапно, словно яркий сноп света больно резанул по сетчатке: освещенная первыми лучами утреннего солнца голова отца у ее ног, засохшая струйка крови, вытекшей из виска… На мгновение сознание женщины померкло, потом все прошло.

Терри молчала. Тогда Крис тихо спросил:

— Терри, в чем дело? Ты почему-то чувствуешь себя виноватой?

Тереза открыла глаза, избавляясь от мучительного видения. Но на Криса она так и не взглянула.

— После смерти отца в доме стало спокойней, — наконец изрекла она. — Возможно, я чувствую себя виноватой за то, что мне нравилось это ощущение покоя, — продолжала женщина усталым голосом. — Иногда мне думается, Крис, что именно поэтому я всегда была одержима идеей стать юристом. Потому что там все по правилам: никто никого не бьет, и каждый имеет право сказать слово в свою защиту. Мне казалось, закон защищает даже детей.

Крис молчал, повернувшись в сторону площади, и это не было для Терри неожиданностью.

17

Тереза стояла в телефонной будке возле палаццо Дожей[13].

Телефон Рики молчал. Автоответчик с лицемерно-слащавой записью был отключен.

Крис мерил шагами тротуар, щурясь под полуденным солнцем. Он нетерпеливо отвернулся, когда Терри в очередной раз тщетно набирала номер.

Она распахнула дверь кабинки, впустив внутрь струю освежающего бриза.

Глядя, как Крис вышагивает, засунув руки в карманы, Терри подумала о том, насколько он подтянут и опрятен.

— В Сан-Франциско сейчас три часа ночи, — сказала она. — Рики должен быть дома. Он просто не подходит к телефону.

— В три ночи и я бы не стал подходить. Видимо, вместе с автоответчиком он отключил и звонок. — Его голос выдавал легкое раздражение. — Как знать, возможно, ему наскучило мучить тебя. Развлечения тоже приедаются.

«Вечером надо будет позвонить в школу», — подумала женщина, с трудом соображающая, где она и с кем.

— Как насчет обеда? — предложил Кристофер.

— Подождем. — Она взяла его за руку. — Не возражаешь, если мы немного пройдемся?

Они не спеша направились вдоль Большого канала. Дул свежий ветер, принося с собой нежный аромат моря. На просторной мостовой было не очень многолюдно. Пестрая смесь венецианцев и вооруженных фотоаппаратами туристов (прежде всего итальянцев), которые то и дело останавливались, чтобы поглазеть на ларьки с сувенирами или посидеть в уличных ресторанчиках. Терри поняла, что отдых здесь по карману лишь немногим американцам. В этот момент она была благодарна Крису и одновременно испытывала некоторое беспокойство: ведь Елена могла бы быть сейчас с ними, в Италии.

Кристофер остановился, увидев уличного художника, который писал тушью портреты прохожих. Явно подражая Сальвадору Дали, он носил красный шейный платок и длинные подкрученные вверх усы, хотя его творения (как не без иронии отметила про себя Терри) были куда более приземленными. Зато сам процесс творчества — с грациозными взмахами кисти и эффектными паузами, во время которых художник, прищурившись, вглядывался в позирующую крашеную блондинку средних лет, — отличала свойственная большому мастеру сосредоточенная торжественность, доведенная почти до гротеска. От взгляда Терри не могло ускользнуть, что эта сценка подействовала на Криса успокаивающе. Оказывается, он относился к людям — со всеми их маленькими слабостями и тщеславием — гораздо теплее, чем она вначале предполагала.

— Он неподражаем, — пробормотал Крис. Понятно, что восхищался он не портретом, а скорее, той энергией и чувством собственной значимости, которые заставляли художника каждое утро вставать, напомаживать усы, подхватывать этюдник и устремляться туда, где он неизменно превращался в Сальвадора Дали, хотя бы на своем крохотном пятачке.

Художник церемонно вручил рисунок позировавшей ему немке. По-видимому, та осталась не очень довольна его работой и, немного поторговавшись о цене, удалилась, не сказав ни слова благодарности. Оставшись один, портретист помрачнел и как-то сник, а затем с униженным видом принялся искать новых клиентов.

— Не желаешь оказать ему услугу? — спросил Крис.

— Кто, я? — удивилась Терри, которая вовсе не считала себя подходящей натурой.

— Мне на память, — веселился Паже. — С тех пор, как впервые увидел тебя, я мечтаю иметь твой портрет.

Художник к тому времени заметил их и пожирал Терезу взглядом, полным надежды.

— Что-то раньше это не приходило тебе в голову, — возразила Терри. — Кроме того, у меня ужасный нос. Если я соглашусь, дай слово, что я сама выберу темный чулан, в котором будет висеть эта мазня.

— В моей спальне, — бросил Крис, направляясь к художнику.

Положив сумочку рядом, она стала терпеливо позировать, а художник между делом отпускал ей комплименты и широко улыбался Кристоферу как человеку, способному разделить чужой успех. Терри и самой начинало нравиться все это; ей доставляло удовольствие видеть, как забавляется Крис.

Около них задержался какой-то досужий зевака — тщедушный юнец с курчавыми волосами, с виду итальянец. Он стоял за спиной Паже, переводя взгляд с рисунка на Терри и обратно, словно критически сравнивал копию с оригиналом.

— Замечательная схожесть, — заметил Крис. — Куда лучше, чем я ожидал.

Художник, прищурившись на свое творение, улыбнулся.

— Благодарю вас, сэр. Ваша жена необыкновенно красива.

Кристофер перехватил взгляд Терри. Невольная оговорка незнакомого человека показалась ей настолько нелепой в данных обстоятельствах, что она не смогла подавить язвительной ухмылки.

— Неплохо напомнить ему об этом, — обратилась она к художнику. — А то я уже который день не вижу ни малейшего знака внимания.

Крис отвернулся, боясь, что вот-вот расхохочется. Внезапно что-то промелькнуло у Терри перед глазами. Не успела она опомниться, как зевака-итальянец сцапал ее сумочку и пустился наутек.

— Крис… — вырвалось у нее.

— Жди здесь, — бросил тот на ходу, пускаясь в погоню.

Воришка был метрах в десяти от них, однако он явно не принял в расчет выносливость Паже.

Ноги сами понесли Терри вслед за ними.

Беглец врезался в толпу туристов, которые в испуге шарахались от него, выпучив глаза. Оглянувшись и увидев, что Крис не отстает, он прибавил ходу, припустившись по широкой панели. Паже следовал по пятам, воспользовавшись проходом в толпе, в недоумении расступившейся. Словно воплощение самого гнева, он мчался широкими пружинистыми прыжками, и было что-то зловещее в его беге. Фигуры бегущих становились все меньше.

У Терри бешено колотилось сердце.

— Крис! — выкрикнула она вслед. — Не надо!

Но он уже не слышал ее. Итальянец еще раз оглянулся на ходу — лицо его было искажено страхом. Тут он вильнул в сторону, туда, где раскинулись канапе уличного ресторанчика, и кинулся между столиками, опрокидывая посуду. Кристофер едва устоял на ногах.

Тереза побежала быстрее.

Миновав последний столик, воришка скользнул в узкий проулок между зданиями. Терри догадалась, что он надеялся оторваться от преследования в лабиринте венецианских улочек. В душе она и сама надеялась на это.

Следом за ним в том же проулке исчез Крис.

Терри не останавливалась, позади остались широкая панель тротуара, ресторанные столики под зонтиками, какая-то женщина, которая упала, опрокинув на себя еду. У Терезы в ушах стояли пронзительные крики, чей-то плач, звон разбитых тарелок.

Очутившись в проулке, она заметила метрах в двадцати от себя фигуру Криса, но он тут же свернул направо в проход. Тяжело дыша, Терри снова пустилась бежать. У нее кололо в боку, гудела голова и было чувство тошноты, преследовавшее прошедшим утром.

Она повернула за угол и на мгновение оторопела: такой Венеции ей еще не приходилось видеть. Переулок напоминал, скорее, щель, куда едва пробивался солнечный свет. Это был узенький проход между каменными зданиями и черным как смоль каналом, от которого в воздухе висел затхлый запах стоялой воды. Стены покрывала плесень, из окон свешивалось белье. Здесь, в этом мирке, было так неуютно и промозгло, что Терри почувствовала себя загнанной в западню.

Возле дома с заколоченными наглухо окнами и окованным железом парадным стояли двое.

Крис держал воришку за горло, стараясь прижать его голову к двери.

Терри бросилась к ним.

— Нет! — закричала она.

Кристофер словно не слышал. На лбу его блестели капли пота, казалось, он насилу мог дышать. Итальянец взирал на него с отчаянной злобой и страхом. На руке у вора по-прежнему болталась украденная сумочка.

Крис смотрел на беднягу так, точно перед ним было не человеческое существо, а дикое животное.

— Судя по одышке, — произнес он, — этот тип много курит. Иначе бы мне не догнать его.

Он как будто обсуждал охотничий трофей. Терри почти физически ощущала, в каком напряжении пребывают оба мужчины: богатый американец, распираемый гневом, истинная причина которого была ясна одной только Терри, и уличный воришка, должно быть, искренне презирающий своего преследователя. Курчавые волосы этого юнца напомнили ей о Рики.

И тут малый плюнул Крису в лицо.

Тот и глазом не моргнул, лишь слегка наклонил голову, как будто желая по физиономии мерзавца прочесть, насколько тот понял его слова.

— Отпусти его, — тихо сказала Терри. — Прошу тебя.

Крис только крепче сжал пальцы на горле незнакомца.

— Проверь сумочку, — приказал он. — Посмотри, все ли на месте.

Она взяла сумочку, и в этот момент Паже схватил бедолагу за ворот, который сдавил ему горло. Кадык у парня заходил ходуном. Тереза заметила, что отек на руке Криса еще не прошел.

— Все на месте, — поспешно произнесла она, даже не потрудившись заглянуть в сумочку.

Крис рванул итальянца за шиворот, а потом, точно непослушную партнершу в танце, протащил несколько метров и перегнул над перилами канала — ноги у того подогнулись, и он по пояс завис над водой. С искаженным от дикого страха лицом бедняга попытался сопротивляться.

— Если я сейчас отпущу тебя, — почти прошептал Крис, — думаешь, ты сможешь удержать равновесие?

Какие-то незнакомые интонации в его голосе заставили Терри содрогнуться. Затем итальянец дернул плечами, выражая непонимание.

— А жаль, — продолжал Паже. — Потому что, похоже, мы так этого и не узнаем. — С этими словами он легонько столкнул парня в воду.

Послышался всплеск, и Крис впервые за все это время посмотрел на Терезу.

Ее взгляд был устремлен мимо него, вниз, где барахтался незадачливый воришка, отчаянно колотивший по воде руками.

— Ну как, плывет? — спросил Кристофер.

— Да.

— Наконец-то свершилось правосудие. — Злость его прошла, и голос звучал устало. — Это лучше, чем обращаться в полицию или, как в данном случае, в «Америкен экспресс».

Терри в последний раз взглянула на беднягу, который в этот момент неловко взбирался на борт моторной лодки, причаленной к каменной набережной, и вытерла салфеткой Крису лицо. В глазах его стояла тревога, как будто он снова стал самим собой.

— Идем, — сказала она. — Мы не заплатили художнику.

Они двинулись назад, по тому же переулку. Остановившись у ресторанчика, Крис принес извинения и заплатил за нанесенный ущерб. Потом снова вышли к Большому каналу. Кроме банальных слов благодарности Терри не нашлась что сказать своему спутнику.

Завидя художника, Терри вытянула вверх руку, демонстрируя возвращенную сумку. Художник восторженно улыбался. Но когда он передал ей портрет, перед глазами у нее стояло совсем другое лицо — лицо Криса, искаженное гневом, которого он никогда прежде не выказывал при ней.

18

Вечером, поужинав в кабачке «У Гэрри», они возвращались к себе в отель «Даниели». Беззаботные влюбленные парочки прогуливались по освещенному газовыми фонарями променаду[14]. В душе Терри хотелось бы принадлежать к их числу, но она не могла успокоиться, пока не поговорит с Еленой.

Когда они дошли до отеля, Тереза оставила Криса и, миновав богато убранный холл, поспешила наверх. Войдя к себе, зажгла свет и принялась снова набирать номер.

Рики по-прежнему не отвечал.

Она положила трубку. С порога за ней наблюдал Кристофер. Затем он вошел, закрыв за собой дверь. Терри молчала.

Крис сосредоточенно зашагал по комнате: после этого случая с кражей сумочки она поняла, что его нервы каким-то образом связаны с ее собственными.

— Прости меня, — произнесла Тереза. — Возможно, с моей стороны было безумием приезжать сюда.

Ее слова, видимо, задели Паже.

— Возможно, — сквозь зубы обронил он, — тебе следовало бы оставить своего мужа в покое.

— Я не стану сейчас отвечать тебе на это, — сказала Терри, глядя ему в глаза. — Ты даже представить себе не можешь, как тяжело у меня на душе из-за того, что совершил Рики. Наверное, он получил то, к чему стремился, — мы сидим здесь и ссоримся из-за него, как будто, находясь от нас за семь тысяч миль, он управляет нами, дергая за невидимые ниточки. — Она замолчала, подбирая нужные слова. — Но сейчас, Крис, меня волнует только одно — я не могу найти свою дочь.

— Итак, что мы имеем? — отозвался Крис. — Сидим в Венеции у телефона в надежде услышать голос Рики.

Казалось, в самом взгляде и интонации сконцентрировалась вся его ненависть к Рикардо. Терри со сладкой горечью призналась себе, что с учетом всего того, что обрушилось на них с Крисом, они практически не сопротивлялись обстоятельствам.

— Иногда мне кажется, — произнесла она уже более спокойным тоном, — что он способен просто похитить ее.

На лице Криса отразилось недоумение.

— Киднэппинг? За две недели до слушания дела? Окажись он настолько глуп, нам можно было бы просто позавидовать.

— Через час я позвоню в школу, — помолчав, сообщила Терри. — Елена должна быть там… или ее там нет.

Взгляд Кристофера, отрешенный, живший как бы отдельно от терзавшей его боли, скользнул за окно, в ночь. Тереза в который уже раз подумала о его удивительном умении контролировать свои чувства и о том, что платой за это умение и была эта отрешенность.

— Может, тебе было бы легче, если бы ты дал волю чувствам и просто вспылил, — предположила она.

Словно в ответ на какие-то собственные мысли, Крис едва заметно покачал головой.

— Я видел, как скандалили мои родители. В пьяном угаре они швыряли друг в друга вазы из-под цветов и говорили друг другу такие обидные слова, которые невозможно простить. Я понял, что слова могут быть куда страшнее, чем битье посуды, — их брак подточили именно слова, которыми они бросались. Вот почему мы с тобой так похожи, помимо всего прочего. Ты веришь в то, что злоба — это грех. — Голос его звучал спокойно и размеренно. — Мы оба принадлежим к одной и той же породе. Только я не уверен, что ты догадываешься об этом, как и о том, насколько важно данное обстоятельство.

Терри посмотрела на его отекшую кисть — рана приобрела сизоватый оттенок. Тут она вспомнила о воришке.

— Случалось ли тебе раньше давать волю своему гневу, Крис? Я хочу сказать, испытывал ли ты когда-нибудь такой гнев, чтобы тебе больше не хотелось даже сдерживать его?

Словно не слыша ее вопроса, Крис продолжал:

— Я не могу заставить тебя остаться со мной, но прежде чем звонить в школу, выясни, по крайней мере, видела ли Елену твоя мать. Последнее дело предстать в глазах людей, вроде Скатены или Алека Кина, этакой озлобленной паникершей.

Взглянув на часы, Терри почувствовала у себя на плече руку Криса.

Она потянулась к телефону и набрала номер Розы.

Шесть гудков. Семь. Она ощутила, как постепенно напрягается его ладонь.

— Не отвечает? — спросил он.

— Нет. А автоответчика у нее нет.

— Попробуй еще раз, — минуту подумав, предложил Крис. — Возможно, неправильно набран номер.

«Мне ли не знать номера своей матери», — едва не огрызнулась Тереза. Но сдержавшись, позвонила еще раз. Плотно прижимая трубку к уху, она мучительно вслушивалась в гудки.

— Алло?

Связь была скверная; женский голос на другом конце провода звучал настолько слабо, что Терри с трудом узнала его.

— Мама?

— Это ты, Тереза?

— Слава Богу, ты дома.

Последовала пауза. Казалось, для ответной фразы требовалось время, чтобы преодолеть расстояние, разделявшее мать и дочь.

— Я была внизу, — послышался наконец приглушенный голос Розы. — Кое-что искала. Как у тебя дела?

— Я ищу Елену. Не могу понять, где она, и страшно волнуюсь.

Еще одна пауза, показавшаяся Терри вечностью.

— Кто, Елена?

— Ну да. Я хотела узнать, может, ты разговаривала с ней.

На другом конце снова повисло тягостное молчание.

— Она здесь, Терри.

— У тебя?

— Ну да. — На сей раз паузу заполнили какие-то помехи на линии. — Я только что отвезла ее в школу.

— Елена у моей матери, — закрыв глаза, пробормотала Тереза, после чего, словно не вынеся напряжения, привалилась спиной к Крису.

Роза молчала. Прошло довольно много времени, прежде чем дочь задала очередной вопрос. На сей раз ее тон был нерешительный и какой-то подозрительный.

— А где Рики?

Сквозь помехи она расслышала голос Розы.

— Он не появлялся.

Терри даже привстала.

— А ты пробовала связаться с ним?

Паже поднялся и отошел в сторону.

— Нет. — В голосе Розы сквозило легкое недоумение. — А зачем?

— Не знаю. Как Елена?

— Сначала немножко переживала. А вообще довольно весела.

Терри на секунду представила себе лицо дочери.

— Подожди минутку, мама. — Прикрыв трубку рукой, она обернулась к Крису, который стоял у окна, поэтому она не видела его лица. — Рики не появлялся. Как ты думаешь, что делать?

— Ничего, — пожал тот плечами.

Терри смотрела на него недоумевая.

— Общеизвестно, что преданные отцы просто так не отказываются от опекунства, — пояснил Кристофер. — Зачем мы будем напоминать ему об этом?

Терри нахмурилась.

— Я-то думала о Елене.

— Я тоже. Не стоит мешать ему совершать глупости.

— Бог с ним, — снова обратилась Терри к матери. — Объявится, когда сочтет нужным.

— Договорились. — Теперь она слышала Розу более отчетливо.

Тереза снова замолчала, не спуская глаз с Криса.

— Мама, что же ты не позвонила мне. Мне было чертовски не по себе.

— Извини, Тереза. Я как раз собиралась сделать это сегодня.

Возможно, это было лишь плодом ее воображения, но за скупыми словами извинения, оброненными Розой, Терри послышался скрытый упрек — дескать, не будь она сейчас в Италии, то не потеряла бы собственную дочь. Продолжать разговор не имело смысла: Терри была абсолютно уверена, что мать никогда не станет расспрашивать ее о поездке.

— Передай, пожалуйста, Елене, что я позвоню ей. И если узнаешь что-то о Рики, прошу, сообщи мне.

— Непременно. — Тон Розы заметно смягчился. — Но ты напрасно переживаешь, дорогая. Все чудесно.

Когда Тереза закончила разговор, Крис был на балконе. Внизу, на черной глади канала, в причудливом танце подрагивали уличные огни; под окнами гуляла праздная публика; направлявшаяся в сторону острова Санджорджо одинокая гондола растворилась в ночной мгле.

— Все же интересно, где он может быть, — сказала Терри.

— Я бы на твоем месте так не переживал из-за этого, — не оборачиваясь, произнес Паже.

Женщина подошла к нему.

— Просто я хочу сказать, что это не похоже на Рики. Конечно, на него нельзя ни в чем полагаться, но не в его правилах так вот вдруг исчезать.

Крис неуверенно пожал плечами.

— А сколько времени он отсутствует?

— Точно не знаю. Но если считать начиная с воскресенья, когда он не явился, чтобы забрать дочь, то уже два дня.

— Два дня, — задумчиво промолвил Паже, поворачиваясь к ней лицом. — Насколько нам известно, с Еленой все в порядке, так? Если остальное для тебя не столь существенно, я бы предпочел не тратить время на пустопорожние рассуждения о том, что приключилось с Рики. По правде говоря, мне не хотелось бы, чтобы мои надежды развеялись слишком рано.

Терри обняла его за талию.

— Что касается нас двоих, я чувствую то же самое, что и ты. Но это не имеет отношения к Елене. Хотим мы того или нет, Рики часть ее мира, и он придает девочке уверенности.

— Черт побери! — произнес Крис с тихой злостью. — Я отказываюсь идеализировать этого проходимца, называя его отцом, и я отказываюсь слушать, когда ты этим занимаешься.

— Но он ее отец, и она любит его. Я не могу притвориться, будто это не так, ради того, чтобы угодить тебе. — Терри помолчала, потом добавила, уже более спокойно: — Мы говорим о чувстве и не можем закрывать на это глаза.

— Было бы куда лучше, — отрезал Паже, — если бы Рики вообще не объявился. Потому что, когда отца нет рядом с ребенком, тот склонен наделять его воображаемыми добродетелями, как Бога или кинозвезду. Боюсь, Елена не исключение. — И прибавил язвительно: — Особенно если ты будешь попустительствовать этому.

Тереза не сводила с него глаз.

— Мы что, будем ругаться из-за Рики? Или ты хочешь сказать мне что-то еще?

Крис стоял, прислонившись спиной к балконной решетке. Светила луна. Терри чувствовала на лице свежее дуновение ветра, приносимого с канала.

— Ты в самом деле не понимаешь? — тихо спросил он.

Лицо Криса Терри не видела, но от его голоса повеяло холодком.

— Не понимаю чего? — Женщина насторожилась.

— В последние дни я десятки раз твердил себе, что должен отпустить тебя, — сказал Паже, глядя в пол-оборота. — Порой мне даже хотелось этого. Но так и не смог. — Ее напугали жесткие нотки его голоса, но, когда он заговорил снова, они исчезли: — В том, что причинил нам Рики, я иногда действительно виню тебя.

Терри отстранилась.

— Я все понимаю, Крис. Просто мне трудно жить с этим.

— Тебе и не нужно с этим жить. Возможно, у тебя получится с кем-то другим.

— Крис, но ведь дело не в нас. Дело в нем. И в состоянии ли мы выбраться из тупика, в который он нас загнал.

Кристофер медленно и устало покачал головой.

— Едва ли, если я оставлю тебя один на один с Рики. В этом ты права.

Он вышел из тени и наклонил голову так, что они касались друг друга лбами.

— Я сам во всем виноват, — пробормотал он. — Вот смотрю на тебя и не представляю, что делать, и не нахожу нужных слов. Причем так всегда. — Крис замолчал. — Это моя вина, что затащил тебя сюда. Прости меня за это, а еще за то, что заставляю тебя обсуждать данную тему.

Терри нежно коснулась губами его щеки.

— Я сама во всем виновата, — сказала она. — Хотя бы несколько дней давай попробуем жить своей собственной жизнью.

19

В середине следующего дня после неторопливой поездки по Тоскане они прибыли в Монтальчино. Терри ни разу в жизни не видела более очаровательного местечка.

Как и многие другие средневековые города-крепости, Монтальчино примостился на вершине высокого холма. Крытые грубым булыжником улочки были слишком тесны, и проехать по ним на машине не представлялось возможным, так что им пришлось припарковаться возле выложенного из серого камня замка с тремя осадными башнями и просторным внутренним двором. Очутившись в замке, Терри словно перенеслась в иную эпоху: глядя на зиявшие бойницами башни, она представила себя среди воинов и всадников. Из окруженного низкой каменной стеной сада с рядами фруктовых деревьев открывался захватывающий вид на окрестные холмы и живописную долину. Все здесь дышало покоем и безмятежностью вечности.

Причудливый городишко был, однако, довольно оживленным. Звонили колокола церквей; на ратушной площади детвора гоняла футбольный мяч, а вокруг на скамейках судачили горожане. Два согбенных старика, убеленных сединами, — супружеская чета — шли под руку. Казавшиеся со стороны чудаковатыми, они всем своим видом выражали приверженность истинных итальянцев добропорядочному консерватизму. Каждый их шаг и жест были подчинены традиции — не только в силу преклонного возраста, а скорее, потому, что их жизнь протекала в неподвластном суете и переменам месте. Наблюдая за этой сценкой, Терри преисполнилась умиротворения и вновь почувствовала себя с Крисом легко и непринужденно.

— Представляешь, мы тоже когда-нибудь станем такими? — сказала она.

— Точно. Только я буду в инвалидном кресле.

Тереза улыбнулась и взяла его под руку. Они остановились, чтобы купить минеральной воды, и пустились блуждать по городу. В конце одной из улиц Монтальчино внезапно обрывался. Внизу, под обрывом, стояла старинная церковь, вокруг которой росли деревья, а дальше, насколько хватало глаз, простирались поля, холмы и долины. Растворяющиеся в зыбкой дали, они казались бескрайними.

Крис с Терри, спустившись к церкви, сидели, сняв обувь, на лавочке под белым цветущим деревом, попивая из бутылок холодную минеральную воду. Перед ними лежали поля, убранные ковром диких цветов, а дальше, на холмах, виднелись сельские дома, к которым по склонам подступали со всех сторон виноградники. В лучах предзакатного солнца зелень холмов была особенно сочной, и оранжевый цвет домиков уже не казался столь кричащим. С полей тянуло ароматом цветов; трава приятно холодила босые ноги.

— Я обожаю заниматься с тобой любовью, — промолвил Крис, созерцая церковную колокольню.

Он обронил это как-то вскользь, не повернув головы, словно говорил о понравившейся ему архитектурной детали.

— Странные ассоциации возникают у тебя при виде колокольни, — заметила Терри.

— Пожалуй. На самом деле я думаю об этом все время — в зале суда, на бейсболе, где угодно. Так что обстановка не имеет значения. — Он чуть заметно улыбнулся. — Как, например, прошлой ночью.

Тереза откинулась на спинку, подставляя лицо солнцу. Она словно заново переживала свои ощущения.

— Это было неплохо, — признала она. — Ты просто создан для секса. Не то что я. — И, улыбнувшись, добавила: — Раньше.

Крис заинтересованно посмотрел на нее.

— Когда это «раньше»?

— Все время.

Он просиял ослепительной белозубой улыбкой, отчего показался ей удивительно молодым — лишь морщины в уголках глаз выдавали в нем человека, которому уже далеко не тридцать.

— Ты меня чертовски возбуждаешь, — сказала она.

Терри с удивлением размышляла о том, что после всего пережитого ими она продолжает испытывать потребность в любви. Была ли причиной ее страсть, такая глубокая, что она не хотела отпускать Криса от себя ни на шаг? Или что-то другое, куда более непостижимое, как, например, его манера упруго и стремительно ходить по комнате; или то, как менялось выражение его глаз, когда он прикасался к ней? Потом они просто лежали рядом, и она могла разглядывать черты его лица, и не надо было ничего говорить. Как прошлой ночью.

И Тереза подумала: рядом с Паже время для нее останавливалось.

— Знаешь, когда я впервые заметил, что ты очень сексуальна? — спросил Крис.

— Понятия не имею.

— Когда наблюдал, как ты допрашиваешь свидетеля.

— О Боже, я-то думала, ты серьезно.

— Вполне. Я часто повторяю Карло, что сексуальная привлекательность штука сложная.

Терри поняла, что упоминание о Карло вырвалось у него непроизвольно, но он больше не улыбался. Она вдруг подумала о Рики.

— О чем ты? — тихо спросил Крис.

— Я вспомнила свой сон, — помолчав, ответила Тереза. Только теперь до нее дошло, что два этих воспоминания — о Рики и страшном сне — непостижимым образом связаны в ее сознании. Она опустила голову на плечо Крису. — Мне кажется, я становлюсь похожа на миссис Рочестер из «Джен Эйр»[15]. Разве что я пока не сумасшедшая.

— Ну, положим, об этом ты узнаешь самой последней, — задумчиво произнес он.

Терри теснее прижалась к нему.

— Я надеюсь, ты сообщишь мне об этом.

— Когда ты видишь свой сон, что ты потом чувствуешь?

Это был непростой вопрос.

— Что-то вроде вины, — произнесла она. — Только еще хуже, потому что я не могу объяснить ее. Как будто я совершила нечто такое, о чем не хочется вспоминать.

Крис пристально смотрел в ее глаза.

— Терри, до нашей поездки когда ты в последний раз видела этот сон?

— Шесть лет назад. — Ей показалось странным, что она так хорошо помнила это. — Как раз накануне свадьбы с Рики.

Паже молчал. Терри встала и пошла к церкви.

Снаружи это было ничем не примечательное здание: стены белого камня, простой щипцовый[16] фронтон, колокольня. Она посмотрела вверх и услышала глубокий, тягучий звук колокола — один удар, второй. Завороженная этим звоном, Тереза подошла к церкви, в нерешительности задержавшись у порога, словно нарушала границу чужих владений, и толкнула тяжелую деревянную дверь.

Внутри, где было безлюдно и тихо, она обратила внимание на изысканный интерьер: стены голубого и розового мрамора, изображения серафимов под сводами трех нефов[17], богатые фрески, утонченная мраморная скульптура, любовно отреставрированная. При этом церковь выглядела уютной и интимной и скорее подходила для тихой молитвы, чем для пышных служб.

Терри села на одну из скамей, расположенных у самого алтаря. На какое-то мгновение ей вспомнилась похоронная месса по ее отцу в церкви Святой Долорес. И здесь, в зыбком полумраке, в ней причудливо соединилось прошлое и настоящее.

Терри подошла к алтарю, встала на колени и перекрестилась. Только теперь она поняла, что привело ее сюда.

Опустив голову, она просила прощения за свои грехи.

Прошло довольно много времени, прежде чем она вышла из церкви. Крис разглядывал окрестности, время от времени поднося ко рту бутылку с минеральной водой. Ей показалось, что рука у него почти зажила.

Он взглянул на женщину с нескрываемым любопытством. И сама она вдруг почувствовала необыкновенную легкость.

— Мне кажется, что я уже видела эту церковь, — сказала Терри. — Возможно, в другой жизни я венчалась здесь. Только это был не Рики, а кто-то другой.

Крис улыбнулся. Тереза сидела рядом с ним и больше не вспоминала о своем кошмаре.

— А ты когда-нибудь обращался к психиатру? — задала она ему вопрос.

Легкая улыбка скользнула по его губам, точно он угадал ее мысли.

— Угу. Спустя два года после того, как, став отцом, решил разобраться с теми чувствами, которые питал к собственным родителям.

Его слова были для Терри совершенной неожиданностью: Крис редко заводил разговор о своих родителях.

— Какие они были? — спросила она.

— Если ты хочешь узнать, кто они были, — не имею ни малейшего понятия, — ответил он, по-прежнему глядя вдаль. — Они пили, дрались и ничем больше не интересовались. Вся их жизнь отражалась на страницах светской хроники.

Тереза подумала о том, что почти никогда не представляла себе Криса маленьким мальчиком.

— А как жил ты? — поинтересовалась она.

— Жизнь складывалась из моих впечатлений о ней. Если тебе всего четыре года и до тебя начинает доходить, что родительская любовь вещь относительная, если она вообще существует, ты все равно лишен выбора, поскольку новых папу и маму взять негде. Подспудно начинаешь понимать, коль скоро родители равнодушны к тебе, значит, у них есть какие-то другие интересы. К счастью для меня, они верили в действенность пансионов. — Кристофер замолчал, потом язвительно заметил: — Разумеется, став взрослым, я выкинул все это из головы.

Терри улыбнулась тому, как он неуклюже пытается перевести разговор на ее проблемы.

— Ладно, Крис, — сказала она. — Я найму какого-нибудь профессионального врачевателя душ. Хотя бы потому, что тебя лучше иметь в качестве любовника, а не психоаналитика.

Он засмеялся и взял ее за руку.

Тереза подумала, что скоро они будут в Портофино. Заканчивалось их путешествие, а возможно, и что-то большее.

— Хорошо бы остаться здесь, в Монтальчино, — произнесла она. — Спрятаться от всего и всех.

Крис понимающе улыбнулся:

— И что бы мы тут делали? Представь себе — день изо дня?

— Как что? Спасались бы от реальности. Нашли какой-нибудь разрыв во времени между тринадцатым веком и сегодняшним днем. Там мы никогда не состаримся, а срок, отпущенный нам Рики, никогда не наступит.

— Слишком поздно, — промолвил он. — В реальном мире, в котором мы существуем, этот срок почти наступил.

20

Местечко Портофино на итальянской Ривьере с трех сторон обрамляли невысокие горы, крутые склоны которых сбегали к прозрачной зелени моря. Кругом росли пальмы и высокие вечнозеленые деревья с широкими листьями и яркими разноцветными цветами. Среди этого буйства флоры были разбросаны шикарные частные виллы, окруженные железными оградами, а на самом берегу Средиземного моря раскинулся просторный отель «Сплендидо», где и остановились Крис с Терри.

Они сидели за стеклянным столиком у себя на балконе. Вид с него открывался восхитительный: розовые и оранжевые фасады домов рыбацкой деревушки; купающаяся в лучах ослепительного солнца лазурная гавань с белыми мачтами лодок; а на противоположной стороне залива парит над холмами средневековый замок, обрамленный зеленью. Внизу во дворике вокруг бассейна росли пальмы, а в небольшом садике — диковинные цветы, привезенные сюда из самых разных уголков мира. Тишину нарушало только пение птиц на окрестных холмах.

«Как здесь прекрасно и как мучительно», — подумала Терри. Крис остался на балконе, а она прошла в спальню, к телефону.

В это время Елена вместе с бабушкой занималась рисованием.

— Мамочка! — воскликнула девочка. — Где ты?

Услышав голос дочери, Тереза почувствовала, как у нее отлегло от сердца, и невольно улыбнулась.

— Душенька, это место называется Портофино. — Она как могла описала его, добавив при этом: — Жаль, что тебя нет здесь.

— Я нарисую для тебя это место, — сказала Елена в ответ. — Возле бабушкиного дома на улице Долорес тоже растут пальмы.

Терри даже рассмеялась, представив себе изображение рыбацкой деревушки в исполнении дочери.

— Я очень скучаю по тебе, Елена.

— Мамочка, я тоже скучаю. Через сколько дней ты вернешься?

Она вспомнила о Крисе, и ей вновь сделалось грустно.

— Осталось всего три дня, — тихо вымолвила она. — И я вернусь домой.

Девочка минуту помолчала, а потом спросила вдруг изменившимся испуганным голосом:

— Ты не знаешь, где папа?

Тереза растерялась.

— Он так и не позвонил тебе?

Елена не ответила, и Терри представила, как та покачала сейчас головой, забыв, что мама этого не видит.

— Мамочка, может, он попал в аварию?

Девочка произнесла это так жалобно, что у Терезы по коже побежали мурашки.

— В аварию? Нет, душенька. Просто папа куда-то уехал.

— Но куда же? — вырвалось у Елены, и после долгой паузы она выговорила: — Мамочка, мне кажется, папа умер.

Терри бросило в дрожь.

— Нет, Елена, — сказала она как можно более спокойным тоном. — Папа не мог умереть.

— Но он умер. Я знаю.

На секунду женщина замешкалась.

— Почему ты так думаешь?

— Потому что ему одиноко. — Голос девочки дрожал от страха. — Папа ни за что не оставил бы меня.

Тереза почувствовала, что ей не хватает воздуха. Крис уже вышел с балкона и теперь наблюдал за ней, стоя у окна.

— По-моему, папа просто уехал, — ответила она, стараясь не выдать волнения. — Он говорил мне, что куда-то собирается.

— Честно?

— Честно. Так что не волнуйся, ладно? К тому же ты обещала нарисовать мне картинку.

— Хорошо, мамочка. — Откуда-то из глубины послышался голос, и Елена сказала: — Бабушка хочет поговорить с тобой.

Девочка спросила бабушку про карандаши, потом до Терри донесся приглушенный голос Розы:

— Тереза, мне позвонить в полицию?

Терри машинально взглянула на Криса. Он доставал бутылки из холодильника.

— Нет, — тихо промолвила она. — Не стоит, по крайней мере, пока Елена не будет приставать к тебе с этим.

— Как знаешь. Елена считает, что-то случилось. Не знаю, сколько еще я могу откладывать с этим.

Крис протянул Терри бокал джина с тоником.

— Завтра я перезвоню тебе, — сказала Терри и повесила трубку.

— Ну как она? — поинтересовался Крис.

— Она считает, что Рики нет в живых, — ответила Тереза, повернувшись к нему.

— Кто, твоя мать? — нахмурился он.

— Да нет, Елена.

Кристофер присел на краешек кровати.

— Девочка не объяснила почему?

— Он не приехал за ней. Елена считает Рики настолько зависимым от нее, что раз его нет с ней, значит, он мертв.

Крис на минуту задумался, затем произнес:

— Мир, в котором живет твоя дочь, крайне ограничен. В глазах ребенка все, что происходит вокруг, касается его самого.

Тереза прошла на балкон и, устремив взгляд на лазурную гладь гавани, промолвила:

— Моя мать давным-давно утратила веру в счастливый конец. Как знать, может быть, теперь то же самое случилось с Еленой.

Она почувствовала дыхание Криса у себя за спиной.

— И с тобой тоже? — спросил он.

* * *

После ужина они гуляли над Портофино по вымощенным камнем горным тропинкам. В лунном свете рыбацкие лодки в гавани казались серебряными призраками. Крис и Терри поднимались по извилистым дорожкам, пока не нашли увитую плющом и диким виноградом беседку. Они сидели на скамейке, вдыхая благоуханный аромат итальянской ночи и глядя на пробивающиеся сквозь густую листву деревьев огни, которые горели вдоль Лигурийского побережья.

Из-за большой высоты шума моря не было слышно. В темноте мерцали светлячки. Легкий бриз покачивал тюльпаны у их ног.

Тереза теснее прижалась к Крису.

— Давай поговорим обо всем завтра, — пробормотала она. — Только не сейчас.

Вернувшись в отель, они предались любви. Медленно, словно желая запомнить каждое мгновение.

Потом Терри долго не могла уснуть. Когда же, измученная тяжелыми мыслями, она наконец забылась беспокойным сном, кошмарное видение вновь посетило ее.

Это был все тот же сон, только на сей раз священником предстал не ее отец, а Рики.

Вздрогнув, она проснулась. Сердце бешено колотилось.

Крис во сне потянулся и положил на нее руку. Терри не стала будить его.

21

Она ничего не сказала Крису о своем сне.

— Если мы собираемся обсудить наше будущее, давай выберемся куда-нибудь, — предложила утром Терри. — Что мы сидим здесь, в отеле, как два психопата из какого-нибудь бергмановского фильма.

По извилистой дорожке они спустились к гавани. Вода ослепительно сверкала под первыми лучами солнца. При ближайшем рассмотрении рыбацкие домишки (на первых этажах которых располагались лавки, а на вторых жилые помещения) оказались украшены искусной имитацией лепнины и ставней. Купив в деревне сыр, фрукты, минеральную воду, Терри с Крисом наняли щербатого лодочника, и тот на своей лодке долго вез их вдоль изрезанной береговой линии, пока они не добрались до очередной деревушки рыбаков, которая примостилась в маленькой бухточке у отвесных скал. На каменистом пляже, где сушились сети, они попрощались со своим кормчим. Неподалеку виднелись несколько кафе и закусочных, а также маленькая церковь.

Путешественники выложили еду и сели лицом друг к другу. Терри вдруг подумала о том, что этим утром Крис ни разу не дотронулся до нее.

Она беспомощно всплеснула руками.

— Итак, с чего же мы начнем? С Елены, Карло, Сената, судебных слушаний? Как нам жить посреди всего этого хаоса? А главное, зачем тебе это нужно?

Крис машинально вертел в руках ракушку.

— Вот поэтому ты и работаешь адвокатом, — наконец произнес он. — Умеешь ставить правильные вопросы.

— И не знаю ни одного ответа.

— Тогда, может, я начну? Как бы тяжело для меня это ни было. — Кристофер заглянул в ее глаза. — Я люблю тебя, Терри. Ни одну женщину я не любил так, как тебя. И более того, уже никогда не смогу полюбить.

Его слова настолько тронули Терезу, что она не сразу нашлась, как на них ответить. Но сегодня они должны были сказать друг другу всю правду.

— Мне кажется, я не стою того, Крис. Сейчас ты веришь в сказанное мне. Но вряд ли ты останешься таким же, когда выяснишь, что тебе придется расстаться с мечтой о карьере политика, и когда Карло, при помощи Рики, окажется в грязи с головы до ног.

— Ты не можешь решать это за меня, Терри. Если, конечно, не хочешь выдать свое желание ретироваться за стремление спасти меня от меня же самого.

Терри почувствовала себя уязвленной.

— Послушай, я же не дура. Я понимаю, ты можешь завоевать любую женщину, какую только захочешь, причем не страдающую идиотскими кошмарами. И для этого тебе вовсе не потребуется выворачивать свою жизнь наизнанку. Я не знаю, как ты представляешь себе наше совместное будущее. Однако я хотела бы знать, как ты представляешь себе мою жизнь. В постоянном страхе, что в один прекрасный момент ты пожалеешь о своем решении остаться со мной? — Терри замолчала, пытаясь совладать с охватившим ее потоком эмоций. — Возможно, это произойдет через неделю, когда Карло будет вынужден давать показания в суде. Или через год — если мы, конечно, протянем так долго, — когда перспектива стать сенатором рассыпется в прах и ты окончательно разочаруешься в том, какой оборот приняла твоя жизнь…

— Как будто, если ты сенатор, женщин можно менять как перчатки, — резко оборвал ее Крис. — Просто выбираешь какую-нибудь посимпатичнее или более искушенную в любви, или же страстную путешественницу с дипломом магистра истории искусств, чтобы, когда Карло повзрослеет, отправиться с ней в Лувр, о котором она расскажет куда интереснее тебя самого. Черт побери! — пылко продолжал он. — Твоя мать права в одном — мне сорок шесть лет. В этом возрасте я уже могу трезво оценить свои чувства по отношению к тебе. — Паже сделал паузу. — Нас разделяет единственное обстоятельство, что шесть лет назад ты стала женой Рикардо Ариаса. И где же, скажи на милость, мне найти другую такую женщину. Которая понимала бы меня, когда я разговариваю с ней, и настолько искреннюю со мной, что каждое сказанное ею слово обретало бы особый смысл. Женщину, имеющую волю жить своей жизнью даже перед лицом таких невзгод, о которых большинство и не подозревает. Разделившую бы мою любовь к людям, небезразличным мне. К Карло, наконец. — Выражение лица Паже сделалось мягче. — От которой все переворачивалось бы внутри, достаточно лишь коснуться ее рукой или взглядом. С которой можно было бы родить ребенка.

Терри почувствовала, как на глаза у нее наворачиваются слезы.

— Я и не знала, что тебе этого хочется.

Крис сосредоточенно изучал ракушку, лежавшую на его ладони.

— Понимаю, — произнес он в ответ. — Мне следовало бы сказать тебе это раньше или вообще не говорить. Но пока ты борешься за Елену, какое значение имеют мои чувства? И следует ли придавать им какое-то значение?

Она взяла его за руку.

— По крайней мере, я бы знала, чего ты ждешь от жизни.

Крис не отнял своей руки.

— Терри, я сделал это вовсе не с целью изменить что-либо или вызвать твою жалость. Этого недостаточно даже для того, чтобы оправдать еще одну неделю, проведенную вместе. И тем более на этом невозможно построить жизнь.

— Тогда зачем же ты говоришь мне это?

Ей показалось, что Крис в замешательстве, затем она почувствовала, как он крепко сжимает ее ладонь.

— Потому что я хочу, чтобы, как только мы выберемся из этого болота, ты переезжала ко мне. И если от этого будет лучше и нашим детям — а я верю, что мы можем сделать так, чтобы им было лучше, — мы никогда не расстанемся.

Терри боялась перебить его неосторожным словом.

— Понимаю, ты можешь считать иначе, — глядя куда-то в сторону, продолжал Кристофер. — Тебе всего-навсего тридцать. Ты еще можешь встретить человека, своего сверстника, и он разделит с тобой надежды, которые ты питала, выходя замуж за Рики. Вы заведете много детей, купите дом, у вас будут друзья — ваши ровесники, наконец, вы одновременно состаритесь. — Он замолчал, словно неуверенный в том, какие чувства пробуждают в Терри его слова. — Мне казалось, что, когда тебе присудят опекунство, ты лучше поймешь меня и мои представления о нашей совместной жизни. Но, похоже, тебе придется понять меня сейчас. Чтобы ответить самой себе, сможешь ли ты — при условии, что нам удастся как-то урегулировать проблему с Рики, — жить той же жизнью, которой живу я, и желать от нее того же, чего я желаю. — Крис отпустил ее ладонь и снова подобрал ракушку. — Но если ты не уверена, что хочешь быть со мной, тогда какое для нас двоих имеет значение, кто такой Рики, что он делает с нами или где он в данный момент находится.

— Какой же ты глупый, честное слово, — произнесла Терри, прикрывая ладонью глаза.

Для Криса ее слова были неожиданностью. Он смотрел на Терезу с добродушной улыбкой, пытаясь понять, что она хотела этим сказать.

— Вот и Карло утверждает, будто я идиот, — промолвил он. — Что значит единодушие.

— Вот именно, Крис. И я бы с радостью родила от тебя ребенка.

Он казался совершенно потрясенным. Терри взяла его руки в свои.

— Крис, ты думаешь, почему мне так грустно? Боже мой, если бы ты просто стер Рики с лица земли, жизнь с тобой была бы для меня сущим наслаждением. — Она запнулась от неожиданно пришедшей мысли, которая была слишком мучительна, чтобы выразить ее словами. Потом продолжала уже не столь горячо: — Но чего нет — того нет. Знай я в то утро, что принесу с собой в твой дом, я бы никогда не вошла в него.

— Ты это серьезно? — спросил Паже.

— Разумеется, серьезно. Посмотри только, во что нам обходится возможность быть вместе. Карло подозревается в совращении малолетнего ребенка. Елене, возможно, придется давать показания против него в битком набитом газетчиками зале суда. И — вне зависимости от того, насколько обоснованы обвинения Рики, — если кто-то из наших детей пострадает в результате этих судебных разбирательств или же я навсегда потеряю Елену, то в происшедшем мы будем потом винить друг друга. Крис, я слушаю тебя, и мне кажется, что ты забываешь о самом существовании Рики.

Кристофер встал и отвернулся от нее. У самой кромки воды двое рыбаков укладывали сети в лодку. Кроме них, на пляже никого не было. Хотя крутые склоны защищали бухту от ветра, стало заметно свежее. На берег мерно накатывались тяжелые волны. Он поежился и скрестил руки на груди.

— Боюсь, ты не простишь себя, — сказал он, — если позволишь Рики решать за вас с Еленой.

Терри невольно подумала о том, что, возможно, Крис поможет дочери больше, чем она, ее мать. Но она тут же решительно покачала головой, отгоняя от себя прочь эту мысль.

— Крис, с Еленой нужно огромное терпение. Это не Карло — она слишком предана Рики, слишком рьяно защищает его. Не уверена, что ты отдаешь себе отчет, насколько она трудный ребенок.

— Таким же был и Карло, когда стал жить у меня, — произнес он, пряча руки в карманы. — Теперь мне предстоит вторая попытка, с твоей дочерью. И для меня это очень серьезно.

Тереза почувствовала инстинктивное желание прижаться к нему, но совладала с собой. То, что ей предстояло сказать Крису, что она должна была сказать, — страшно тяготило ее.

— Если подтвердится, что Карло виновен, все это будет невозможно. Мы с тобой будем невозможны.

— Я понимаю, — проговорил он, не сводя с нее глаз. — Но это еще одна причина, чтобы осадить Рики.

— Публично? А как это скажется на Карло?

— Трусость скажется еще хуже.

Терри задумчиво посмотрела на него.

— Не думаю, что ты вправе принимать за него подобные решения.

Крис снова сел напротив.

— Это решение самого Карло. Он принял его перед нашей поездкой в Италию.

Она представила их вдвоем и как сын объявляет о своем решении, потому что хочет видеть отца счастливым.

— И ты позволишь Карло пойти на это? — спросила Терри. — Ради нас?

— Ради нас и ради него тоже. — Он помолчал. — Елена ни разу не сказала, что Карло развратничал с ней, — она просто отказывается говорить об этом случае. Рики каким-то образом удалось внушить ей, что, выгораживая Карло, она предает отца. Но для нее сказать неправду значило бы предать Карло. Поэтому девочка нашла выход, единственно возможный для ребенка — хранить молчание. — Крис говорил все более уверенно. — Честно признаться, все это грустно. Ради них самих мы должны избавить Елену и Карло от этого наваждения. Но мы ничего не добьемся, если спасуем перед Рики.

Терри потерла пальцами виски.

— Рики считает судью Скатену своим приятелем, — произнесла она. — Если я добьюсь, чтобы Ариаса вызвали в суд, он пойдет. И потащит нас всех за собой. Вместе с твоими надеждами на кресло сенатора.

— Совсем не уверен в этом. Потому что на сей раз твоим адвокатом буду я.

Тереза не могла скрыть изумления.

— Ты шутишь…

— Ничуть. Скатена управляется с семейными делами, подобно сатрапу, считая, что никто этого не видит. Но когда я приду в зал суда и вызову Рикардо Ариаса для дачи показаний, это увидят все. И если Рики не одумается, то я его просто размажу, и никакой Скатена не соберет. Впрочем, — уже спокойнее закончил Крис, — думаю, он и не захочет этого делать.

Терри пребывала в замешательстве.

— Но сначала, — попробовала возразить она, — судья предоставит Рики удобную возможность разделаться с Карло и Еленой.

— Я сильно сомневаюсь в этом. Перед нашим отъездом я подготовил ходатайство с просьбой отложить всякое заслушивание показаний Карло и Елены в суде, пока не будут представлены официальные результаты психиатрического освидетельствования девочки и всех нас. Учитывая сложившиеся обстоятельства, даже такой отпетый идиот, как Скатена, не захочет выступать в роли судьи, который — перед Богом и людьми — подвергает подростка и шестилетнего ребенка унизительной процедуре публичного допроса. Поскольку любой здравомыслящий человек, за исключением, пожалуй, Рики, скажет тебе, что подобная процедура является прерогативой профессионального психиатра и должна проводиться сугубо конфиденциально.

Терри не сводила с Криса испытующего взгляда.

— Выходит, ты давно все обдумал, задолго до нашей поездки? — спросила она.

— А ты считаешь, что, глядя на выходки Рики, я только в отчаянии заламывал руки! — По его губам скользнула улыбка. — Я нежно люблю вас, Тереза Перальта. Но я не святой. И не великомученик. — Улыбка с лица исчезла. — Терри, твоя профессия — адвокат. Ты должна помочь психиатру понять всю подноготную Рики.

Она покачала головой.

— Ты забываешь, каким ягненком он может представляться. Даже если не будет обнаружено ни малейшего признака того, что Карло совершал развратные действия в отношении Елены, у Харрис все равно может сложиться впечатление, что Рики в качестве родителя выглядит предпочтительнее: ему все время удается опередить меня. Мне придется доказывать ей каждый случай пренебрежения интересами Елены со стороны Ариаса, каждый случай, когда он лгал, манипулировал ребенком, вымогал у меня деньги. Вплоть до того дня, когда я обнаружила его в своей квартире. Рики всегда вел себя крайне осторожно и все свои делишки обделывал без свидетелей. Харрис может и не поверить мне.

— Возможно. Однако вспомни о статье в «Инкуизиторе», вспомни, как Рики угрожал привлечь к судебным слушаниям Елену. Он делал все это, чтобы предотвратить встречу Харрис с Еленой. — Крис сосредоточенно нахмурил брови. — Он не хочет доводить дело до освидетельствования и не только потому, что Карло невиновен. Что-то неладно у самого Рики, и он об этом знает. Он боится, что завалит тест Роршаха[18]. И правильно делает, что боится. Потому что твой муж, Терри, душевно больной человек.

Тереза вздрогнула: такое не могло прийти ей в голову.

Крис коснулся ладонями ее лица.

— Терри, твоя мать не права. И дело не в Рики — его-то как раз она видит насквозь, но лишь потому, что в своей жизни знала только таких, как он. — Паже не спускал с нее пронзительного взгляда. — Терри, ты не должна допустить, чтобы ее жизнь стала твоей жизнью. Достаточно того, что ее прожила твоя мать.

— Но если нам суждено быть вместе, — произнесла женщина, глядя ему в глаза, — мне необходимо понять, способна ли я любить тебя всем сердцем, даже если потеряю Елену.

На этот раз Крис не нашелся что ей ответить.

Не выдержав его взгляда, она отвернулась:

— Прошу тебя, прервемся. Мне нужно немного подумать.

Они молча поели. Через час, вернувшись в Портофино, Терри попросила оставить ее одну.

Она гуляла в саду, размышляя о том, что все скажут, узнав о ее решении остаться с Крисом, что скажут Елена и Карло, что подумает Роза, как отнесутся к этому Алек Кин и судья Скатена. Потом она подумала о человеке, за которым была замужем, и о другом, которого любила сейчас, подумала, что из-за своей любви к ребенку она стравила их обоих.

В начале пятого Тереза нашла Криса в патио[19].

Когда она приблизилась к нему, он держался невозмутимо, стараясь не выказать своих опасений. Но теперь ее было трудно обмануть: Терри хорошо его знала. Как преданная жена знает своего горячо любимого мужа и ведает нечто такое, что известно лишь им двоим.

Она присела напротив за маленький круглый столик.

— Привет, — сказал он как ни в чем не бывало. Словно ничего не случилось.

Терри взяла его за руку.

— Крис, ты дорог мне, ты стал частью моей жизни. Боюсь, я до конца еще не представляю до какой степени.

Он хотел что-то ответить, но осекся, не понимая пока, к чему она клонит. Тереза на минуту задумалась, собираясь с мыслями.

— По правде говоря, я не знаю, зачем нам нужно было это путешествие. Если мы хотели доказать самим себе, что так сильно любим друг друга, что можем убежать от суровой реальности, то этого у нас не получилось. И не могло получиться, потому что нам обоим слишком тяжело сейчас. — Она потупила взор. — Но зато я узнала кое-что другое: как бы тяжело нам ни было, как бы мы ни метались, мы оба не сдаемся. И в конечном счете такая жизнь лучше прежней. — Она взяла его руки в свои и заглянула ему в глаза. — Я верю в тебя, Крис. Мы должны найти выход, должны помочь Елене и Карло. И если получится, станем жить вместе и у нас будет наш общий ребенок. Потому что этого ребенка и эту жизнь у нас уже никто не сможет отнять. Даже Рики.

Крис лишь закрыл глаза, не произнеся ни слова. Но в этот момент Терри не требовалось никаких слов, она внезапно поняла, насколько глубоко любит ее этот человек, Кристофер Паже. А потом он поднял взор, и лицо его засияло в улыбке, от которой сердце ее, казалось, вот-вот выскочит из груди. Да, это был именно тот человек, с которым Терри готова прожить всю жизнь, и в его глазах она прочла то же самое.

— У нас уже так много есть, — произнес Крис. — И так много еще впереди.

— Ты хочешь сказать, что впереди целая ночь. — Терри улыбнулась.

Крис рассмеялся. Ей показалось, что он готов смеяться над любой ее глупостью. Но вскоре его улыбка исчезла.

К столику церемонно приближался пожилой консьерж.

— Прошу прощения, — нерешительно начал он, — но у меня есть сообщение для миссис Перальты. Мы разыскиваем вас с самого утра.

Вздрогнув, Терри поблагодарила и взяла у него из рук лист бумаги.

— Что это? — спросил Крис.

— От мамы. — У нее дрожал голос. — Здесь написано, что срочно.

Крис насторожился.

— Может, объявился Рики. Ведь ты просила ее позвонить.

Но Терри, даже не ответив, бросилась искать телефон. «Все будет хорошо, — вспомнила она слова Розы. — Я позабочусь о Елене».

Тереза положила трубку.

Медленно встав, она направилась сквозь пышный итальянский сад к Крису, не видя перед собой ничего, кроме его лица.

Он смотрел на нее, и в его взгляде была тревога. Ей показалось это странным, но потом она вспомнила, как бросилась от столика к телефону в страхе перед тем неотвратимым, что вот-вот должно было перевернуть всю их жизнь.

Терри была не в силах сесть.

— Что случилось? — спросил Крис.

Она откинула волосы со лба.

— Рики мертв.

Глаза Криса лишь едва заметно расширились, в остальном же его лицо сохранило прежнее выражение тревожного ожидания.

Терри напряженно вглядывалась в его глаза.

— Прошу тебя, Крис. Скажи хоть что-нибудь.

Он встал и медленно подошел к ажурной металлической ограде, окружавшей патио Ей показалось, что он просто любуется видом гавани.

Терри приблизилась к нему и крепко сжала его руку у локтя.

— Что с тобой? Почему ты молчишь? — спросила она.

— Ты хочешь, чтобы я высказал свое отношение к происшедшему? Что ж, пожалуйста. Я рад, что он мертв, и надеюсь, что смерть его была долгой и мучительной. — Наконец Крис взглянул на нее; в его глазах под слегка вскинутыми бровями угадывалось какое-то подобие любопытства. — Между прочим, а как он умер?

— По-видимому, застрелился, — произнесла Терри, пытаясь побороть волнение. — Вчера вечером мать позвонила в полицию, и они его обнаружили. — Она все еще держала его за руку. — Крис, это не похоже на Рики.

Он задумчиво посмотрел на море.

— А на кого «похоже» убивать самого себя? Удивительно, как его на это хватило. — Лишь по его тяжелому вздоху можно было догадаться, что происходило у Криса в душе. Когда он снова обернулся к Терри, лицо его смягчилось. — Терри, твое состояние понятно. Но теперь Рики не сможет причинить боль ни тебе, ни Карло. А главное, что Елена отныне будет с тобой.

Терри постаралась сосредоточиться на этой мысли.

— Мне надо быть с ней. Боже, Крис, как сказать ей о том, что случилось?

Вместо ответа он крепко обнял ее.

Некоторое время они молча стояли, прижавшись друг к другу, и любые слова были бы сейчас излишни. Наконец Крис нарушил молчание и прошептал:

— По крайней мере, никто не может винить нас за это. Даже Елена.

Терри отпрянула и заглянула ему в глаза.

— Только в том случае, если это действительно самоубийство, — тихо произнесла она. — Если верить тому, что полиция сообщила моей матери, Рики, возможно, умер накануне нашего отъезда.

Какая-то мысль мелькнула в глазах Криса, но Терри не успела связать ее с чем-то конкретным и решила, что это ей только показалось.

— Давай собираться, — произнес Крис в следующую секунду. — Мы можем успеть на самолет из Милана.

ДОЗНАНИЕ

27 октября — 30 ноября

1

Кристофера Паже нисколько не удивило, когда вечером (на третий день после того, как Рикардо Ариас был найден мертвым) к нему домой пришли два инспектора полиции, занимавшихся расследованием умышленных убийств. Эта процедура была ему знакома и не вызывала беспокойства: они появились без предупреждения, вооруженные диктофоном для записи показаний — обычная полицейская рутина по выявлению обстоятельств самоубийства. Однако один из инспекторов был Чарлз Монк, что вряд ли могло быть простым совпадением, поскольку тот наверняка не забыл процесс по делу Карелли, на котором вопросы задавал Паже. Едва впустив инспекторов, Крис поймал себя на том, что рассуждает со свойственной адвокату подспудной подозрительностью.

— Заходите, — непринужденно встретил он Монка. — Мы как раз закончили ужинать.

Не произнеся ни слова, Монк вошел, а следом за ним его партнер — седоватый неразговорчивый ирландец по имени Деннис Линч. От взгляда Паже не ускользнуло, с каким каменным, бесстрастным выражением Монк осмотрел все вокруг: этот прием обычно нервирует подозреваемых. Монк обладал весьма внушительной внешностью — это был чернокожий ростом под два метра, с грубым изборожденным морщинами лицом, похожим на африканскую маску, в очках в золотой оправе, какие обычно носят ученые. Все это, если не принимать во внимание профессию Монка, придавало ему даже некоторую привлекательность, отличающуюся простотой и лаконичностью. Однако Паже не без оснований считал Монка своего рода роботом с глазами и мозгом, которые не забывали ничего. В свое время тому потребовался лишь час, чтобы обвинить Мэри Карелли — женщину чрезвычайно умную — в предумышленном убийстве первой степени.

— Почему бы нам не побеседовать в библиотеке? — предложил Паже, и они прошли в просторную, с высокими потолками комнату, где был камин и стояли два дивана.

Терри уже сидела там с чашечкой кофе.

— Вы, конечно, помните Терри Перальту? — спросил Паже у Монка.

Монк промолчал и руки не подал, но его вскользь брошенный тяжелый взгляд доставил Паже мимолетное удовольствие: Терри также являлась потенциальным свидетелем в этом деле, и Монку явно не хотелось, чтобы эти двое слышали показания друг друга.

— Вы можете поговорить отдельно с каждым из нас, — любезно предложил Паже. — Ведь Терри наверняка тоже фигурирует в вашем списке.

Монк колебался. Крису был понятен ход его мыслей: ни Тереза, ни он сам не находились под арестом, так что инспектор не мог настаивать, чтобы разговор шел с глазу на глаз.

— Мы как раз искали вас, — сказал Монк Терри.

— Меня весь день не было, — ответила она, оборачиваясь к инспектору. — Я занималась с дочерью. Непросто отвлечь ее от случившегося.

Даже не осведомившись о состоянии девочки, Монк лишь едва заметно кивнул. Терри уже говорила Паже, что Елена то горько плачет, то впадает в оцепенение и замыкается в себе, словно видит свою вину в смерти отца. Паже надеялся, что инспектор оставит девочку в покое.

— Где она сейчас? — спросил Монк.

— У моей матери. — Тереза мельком взглянула на Криса, но не стала объяснять своего присутствия в его доме. Печать усталости на лице, казалось, говорила сама за себя: у нее был вид человека, которому необходима поддержка друга. Монк поставил перед ней диктофон.

— Вы можете ответить на некоторые вопросы? — спросил он.

Терри кивнула. Монк посмотрел на Паже, недвусмысленно давая понять, что присутствие того нежелательно, однако Паже был твердо намерен остаться. Улыбнувшись инспектору, он сел рядом.

Деннис Линч запоздало представился Терри. Паже отметил, что он держится несколько скованно и нерешительно, так что они с Монком хорошо дополняли друг друга. Линч опустился на диван рядом со своим коллегой и, не обращая внимания на диктофон, взглянул на Терри с сочувствующей улыбкой. Их присутствие тяготило Кристофера: он много лет имел дело с полицией, но к нему домой она еще не заявлялась.

Монк поставил кассету, и это, как показалось Паже, возымело некий гипнотический эффект: все четверо уставились на диктофон точно завороженные. Монк заговорил первым.

— Мы начинаем расследование обстоятельств, связанных с гибелью Рикардо Пола Ариаса. — Он старался отчетливо произносить каждое слово. — Сегодня двадцать седьмое октября, сейчас семь часов тридцать пять минут пополудни. Опрос свидетелей проводит инспектор Чарлз Монк, со мной также инспектор Деннис Линч. Свидетельница Тереза Перальта. Мы находимся в доме присутствующего здесь же Кристофера Паже. — С этими словами Монк обратился к Паже: — Вы представляете миссис Перальту?

Крис понимал, что это не более чем игра.

— Нет, — спокойно ответил он. — Просто, когда вы пришли, мы находились здесь вместе с миссис Перальтой. Как вы уже заметили, это мой дом.

Скользнув по нему невидящим взглядом, Монк повернулся к Терри. Первым делом он кратко поставил ее в известность об ответственности за дачу ложных показаний; выяснил, что Тереза не состоит под опекой, а следовательно, он вправе задавать любые вопросы. Ему не потребовалось много времени, чтобы узнать ее возраст, рабочий и домашний адреса и номера телефонов. Инспектор установил, что Тереза готова давать показания следствию и представить сведения из банка. Кроме того, она перечислила всех своих соседей за последние пять лет. После этого Монк перевел разговор на Рики.

— Вы знакомы с Рикардо Ариасом?

Вопрос, казалось, удивил ее.

— Я была его женой, — ответила она. — Более шести лет.

— У вас есть дети?

— Дочь. Елена Роза.

— И сколько ей лет?

— Тоже шесть, — лишенным всякого выражения голосом отвечала Терри.

Монк не спускал с нее глаз.

— На момент смерти мистера Ариаса, жили ли вы по-прежнему вместе? — спросил он.

— Нет. — Терри предусмотрительно избегала смотреть в сторону Паже. — Мы разошлись.

— Как давно?

— Примерно с окончания процесса Карелли, — отвечала Терри, глядя прямо в глаза инспектору. — Точно не припомню, сколько времени прошло с тех пор.

Паже с трудом сдержал улыбку; он знал, что Монк не мог не помнить, когда закончился процесс. Инспектор продолжал монотонно задавать вопросы:

— До смерти вашего мужа с кем жила Елена?

— У Рики было преимущественное опекунство. — Чувствовалось, что Терри начала уставать. — Вы уже говорили с моей матерью. Так что это должно быть вам известно.

Монк пропустил ее замечание мимо ушей.

— Возникали ли какие-нибудь вопросы по поводу опекунства?

— У меня были вопросы. — Терри оживилась. — Я считала, что Рики не должен воспитывать ее.

Сложив руки на животе, Монк откинулся на спинку. Казалось, в комнате стало внезапно тише.

— Почему вы так считали?

Было отчетливо слышно дыхание Терезы, будто уже сама мысль о Рики мучила ее.

— Дело в его характере, — наконец ответила она. — На мой взгляд, он был человеком неуравновешенным.

— Вы обращались к семейному консультанту? Что-то пытались предпринимать?

Терри на мгновение замешкалась.

— Нет.

— Почему же? — спросил Монк, взглянув на Паже.

Терри задумалась, пытаясь найти ответ на этот вопрос.

— Долгие годы, — произнесла она, — я твердила себе: просто Рики не такой, как все. Потом, когда поняла, что он собой представляет, я решила, что уже ничего не поможет.

Монк с Линчем переглянулись.

— Терри, а в чем, по-вашему мнению, заключались его проблемы? — благожелательным тоном осведомился Линч.

— Окружающие не были для него реальными людьми. — Терри заговорила более сдержанно, словно почувствовав исходящее от Паже молчаливое предостережение. — Он воображал, что они такие, какими он хотел бы их видеть.

Линч понимающе кивал.

— А Рикардо обращался к кому-нибудь типа психиатра?

— Нет. — Тереза потупилась. — Рики считал себя вполне нормальным.

Инспектор прищурился — по его голубым глазам было видно, что он просчитывает какие-то варианты.

— А он собирался пойти к психиатру? — неожиданно спросил Крис.

Монк посмотрел на Линча, тот, повернувшись к Паже, недоуменно пожал плечами. Все замолчали.

— А вы сами когда-нибудь консультировались у врача, специализирующегося на расстройствах психики? — поинтересовался Монк у Терри.

— Только затем, чтобы поговорить о дочери, — ответила она, взглянув на Криса.

— В связи с чем?

Женщина слегка помедлила, и Паже догадался, что в этот момент она подумала о Карло.

— В связи с ее эмоциональной неустойчивостью.

— В чем это проявлялось?

— С тех пор как я оставила Рики, — медленно произнесла Терри, сложив руки на груди, — Елена была крайне возбуждена. И, по-моему, ее состояние ухудшалось.

Монк подался вперед.

— Мистер Ариас был согласен с этим?

От Паже не ускользнуло, что Тереза на секунду растерялась. Словно читая ее мысли, он тут же представил, как полиция опрашивает Алека Кина и роется в деле Терри о разводе. Он был рад, что Карло в тот вечер зашел к приятелю.

— Не знаю, был ли он согласен или нет, — невозмутимо проговорила Терри. — Когда речь шла о Елене, большого согласия между нами не было.

Паже понял ее расчет: признавая глубину своего семейного конфликта, она уходила от обсуждения деталей и тем самым отвлекала внимание от него и Карло. Но тут до него дошло, что ведь Монк, должно быть, конфисковал бумаги Рики. Видимо, о том же подумала и Терри, сосредоточенно ожидавшая очередного вопроса.

Однако Монк неожиданно переключился на другое.

— У вашего мужа имелось оружие? — спросил он.

Тереза только покачала головой.

— Вы хотите сказать — нет? — уточнил инспектор. — Запись вряд ли воспроизведет покачивания головы.

— Я хочу сказать — нет, — ответила Терри, глядя ему в глаза.

— Он когда-нибудь проявлял интерес к оружию? — Монк помолчал, потом добавил: — Видите ли, револьвер, который мы у него обнаружили, не совсем обычный.

— То есть как? — поинтересовался Кристофер.

— Пятизарядный «Смит энд Вессон» тридцать второго калибра с предохранителем, — говорил Монк, обращаясь к Терри и не обращая внимания на Паже. Теперь он тщательно подбирал слова. — Миссис Перальта, последний такой экземпляр выпущен в тысяча девятьсот девятом году. По сути, это коллекционная вещь.

На лице Терри отразилось недоумение.

— Рики не был коллекционером, — сказала она. — Не думаю, чтобы он хорошо разбирался в оружии. Если вообще хоть что-то понимал в нем.

— А у Вас есть оружие? — Инспектор пристально посмотрел на нее.

— Нет, — категорично отрезала Тереза. — И если бы я узнала, что у Рики есть револьвер, то потребовала, чтобы он избавился от него.

— Поскольку считали его эмоционально неуравновешенным человеком?

— Поскольку из оружия, случается, убивают. В том числе и детей.

— Вы верите, что Рики покончил с собой? — тихо спросил Монк.

Терри откинулась на спинку дивана и отрешенно уставилась в потолок. Лицо ее выглядело осунувшимся.

— Я вообще не могу представить человека, решившего наложить на себя руки, — сказала она. — Тем не менее иногда такое случается. Так что я не знаю, как ответить на ваш вопрос.

— Что вы можете сказать о Рики в этой связи?

Взгляд Терезы по-прежнему был устремлен вверх.

— Я и прежде не была уверена, что до конца понимаю его. А теперь еще меньше уверена в этом. Но, очевидно, с Рики творилось что-то неладное. — Она помолчала. — В последнее время он стал еще озлобленнее и безрассуднее, страдал резкими перепадами настроения.

— А вы не догадываетесь почему?

— Он остался один, — коротко ответила Терри, в упор глядя на Монка. — К тому же ему не хватало денег.

— Он не работал?

— Нет. — Голос ее снова звучал невозмутимо. — Рики не любил работать для кого-то. Он предпочитал, чтобы я работала на него.

— Он просил у вас деньги?

Терри заколебалась: Паже понял, что она вспомнила о тех злосчастных пятидесяти тысячах, которые требовал Рики в обмен на обещание оставить в покое Карло и самого Криса.

— Он получал от меня деньги, — ответила Терри. — Почти две тысячи триста долларов каждый месяц. В основном это были алименты на ребенка.

— Вы сожалеете о его смерти? — спросил инспектор, поправляя очки.

В его тоне не было ничего, кроме сдержанного любопытства. Однако Линч неожиданно начал ерзать; в движениях его появилась нервозность, свойственная оставшемуся без сигарет заядлому курильщику. Было видно, что терпение Терри на исходе.

— Только из-за Елены, — сказала она.

— Как она, кстати?

Женщина беспомощно пожала плечами, давая понять, что описать теперешнее состояние ее дочери не так просто.

— Надо ее знать, чтобы понять это, — устало произнесла она. — После того как мы с Рики расстались, Елена вообразила, будто несет за него ответственность. Так что теперь, когда Рикардо мертв, девочка, должно быть, усматривает в этом свою вину. Как будто она могла предотвратить трагедию.

Последние ее слова повисли в воздухе. Сгущалась темнота; черным провалом зияло окно за спиной Терри. Молчание становилось невыносимым.

Монк заговорил первым.

— Елена ждала его, верно?

— Да. В воскресенье вечером.

— А когда вам стало известно, что он за ней не пришел?

— Когда я звонила матери из Венеции. — Терри мельком взглянула на Паже. — По-моему, это было во вторник вечером.

— А вы не думали о том, чтобы поставить в известность полицию?

— Елена находилась под присмотром моей матери. — Тереза снова бросила короткий взгляд на Криса. — По правде говоря, я волновалась только за нее.

— Вы говорили об этом с матерью — о том, что он исчез?

— Да. Спустя несколько дней. И я сказала ей, чтобы она никуда не звонила.

Монк, вперив в женщину тяжелый взгляд, обдумывал некоторое время ее ответ.

— Случалось ли с ним раньше такое — чтобы он вдруг пропадал?

Терри пристально посмотрела на инспектора.

— Мне необходимо было получить опекунство, — сказала она. — И если Рики пропал, я была вовсе не намерена разыскивать его. Мне и в голову никогда не приходило, что он способен наложить на себя руки.

— Когда вы в последний раз говорили с Ариасом? — медленно произнес Монк.

Терри машинально посмотрела на Паже.

— Вечером, накануне отъезда в Италию. По телефону.

Для Паже это оказалось сюрпризом; ему она ничего не сказала. Он с радостью остановил бы этот допрос, но не мог этого сделать, а Терри теперь не смотрела в его сторону.

Тогда он обратился к Монку:

— Кстати, вы проверили его автоответчик? Когда Терри звонила из Италии, он был отключен.

Монк посмотрел на Паже с явным неудовольствием.

— Кто-то отключил, — сухо объяснил он. — Похоже, запись он стер.

И снова обратился к Терри:

— В котором часу вы звонили ему? Я имею в виду вечером перед отъездом.

— Не знаю. — Тереза пожала плечами. — Что-то около девяти. Мы говорили недолго.

Кристофер внутренне напрягся.

— О чем вы говорили? — продолжал Монк.

Терри рассеянно смотрела на диктофон.

— Я как раз укладывала вещи и вдруг вспомнила свой медовый месяц, какие мечты я тогда вынашивала и как грустно все обернулось. — Она подняла глаза на инспектора. — В общем, я позвонила и попросила его о встрече.

Паже почувствовал приступ гнева: этот человек хотел уничтожить Карло, хотел их всех стереть в порошок. И то, что Терри звонила ему, даже сейчас походило на предательство.

— Зачем вам нужна была встреча с ним? — спросил Монк.

— Я хотела попросить его, — Терри бросила беглый взгляд на Криса, — готова была буквально умолять о том, чтобы он отказался от Елены. Мне надо было выяснить, не могу ли я предложить ему что-то взамен.

— Например?

— Деньги. — Она покачала головой, точно обескураженная своей собственной глупостью. — Я понимала, что это бесполезно. Уже тогда. Людей, подобных Рики, даже купить невозможно.

«Почему же ты ничего не сказала мне», — прочла она немой укор в глазах Паже.

— И что он ответил? — продолжал Монк.

— Что у него назначена «встреча».

Паже с тревогой наблюдал за ней.

— Он не сказал вам — с кем?

На лице Терезы промелькнуло отвращение.

— Нет. Но судя по тому, что слово «встреча» он произнес, мерзко посмеиваясь, это была женщина. — Терри опять пожала плечами. — А может, вообще никакой встречи и не было. Это на него похоже: постараться произвести на меня впечатление или тянуть жилы, пока не доведет до отчаяния.

— Не выдавал ли его голос человека, готового покончить жизнь самоубийством?

— Нет, — начала было Терри, но осеклась. — Впрочем, я не уверена. В чем, в чем, а уж в искусстве бравады он преуспел — Рики было необходимо, чтобы вокруг считали, что у него все в порядке.

— А что вы делали после разговора? — немного подумав, спросил Монк.

— Собрала вещи. Потом легла спать.

— Одна?

Тереза кивнула:

— Одна.

— Кто-нибудь видел вас в тот вечер?

— Только мать и Елена, когда я отвозила ее. Это было около семи.

— А с кем вы еще разговаривали?

Терри перевела взгляд с Паже на Монка:

— Кроме Криса, больше ни с кем.

— Вы хотите сказать, кроме Кристофера Паже?

— Да.

— Когда это было?

— Не помню. — Терри замешкалась. — До разговора с Рики.

— И кто кому позвонил: вы мистеру Паже или он вам?

— Он мне позвонил.

— О чем вы говорили?

Терри снова задумалась.

— Мы договорились, что он заедет за мной утром.

— Это все?

Неожиданно внимание Терри привлекла рука Паже: он чуть приподнял ладонь, и она заметила, что ни синяка, ни опухоли уже не было.

— Это все, что я помню, — ответила она.

— А во сколько был ваш рейс? — спросил инспектор, рассеянно поглаживая подбородок.

— Довольно рано. Кажется, в восемь.

— И вечером накануне вы не видели мистера Паже?

— Нет.

— И мистера Ариаса тоже?

Терри смотрела на него в явном недоумении.

— Нет, — промолвила она наконец.

Монк встал, потянулся и небрежным взглядом окинул висевшие на стенах картины. При этом у него был вид собственника, осматривающего новые владения.

— Вы когда-нибудь были на квартире у мистера Ариаса? — спросил он.

Терри кивнула:

— Я и нашла для него эту квартиру.

— Вы часто бывали у него?

— Да нет. Только когда отвозила Елену.

— Когда вы заезжали к нему в последний раз?

Тереза на секунду задумалась.

— В воскресенье перед отъездом. Опять же я отвозила Елену.

— Вы заходили в квартиру?

— По правде говоря, не помню. — Женщина прищурилась. — По-моему, да.

Монк сунул руки в карманы.

— У мистера Ариаса был компьютер, не так ли?

— Да. — В голосе Терри снова послышались усталость и равнодушие. — Я до сих пор расплачиваюсь за него.

— Для каких целей он его использовал?

— Да для чего угодно — адреса, рецепты, счета, бизнес-планы. Все, что можно себе представить.

— Письма?

Тереза подозрительно покосилась на него.

— Да, и письма тоже, разумеется.

Монк принялся было расхаживать по комнате, затем внезапно остановился.

— Когда вы последний раз имели интимную близость с мистером Ариасом?

Терри взглянула на него с нескрываемым изумлением.

— Почему это вас интересует? — потребовал объяснений Паже, вскакивая с места.

Не моргнув глазом и по-прежнему обращаясь к Терезе, Монк невозмутимо объяснил:

— Потому что вы жили с этим человеком, миссис Перальта, а потом ушли от него. Мне хотелось бы понять характер ваших отношений.

Лицо Терри стало мертвенно-бледным. Она беспомощно взглянула на Криса и тихо произнесла:

— Ночью, накануне того дня, когда открылся процесс по делу Карелли.

— Скажите, а каковы ваши отношения с мистером Паже? — не унимался Монк.

— Отношения как отношения, — бросила женщина.

— Романтического свойства?

— Да.

Монк перевел взгляд на Паже и снова обратился к Терри:

— И когда же ваши отношения приобрели этот самый романтический оттенок? До, во время или после процесса Карелли? А может, все происходило одновременно?

Паже выступил вперед:

— Довольно…

— После, — перебила его Терри. — И после того, как я оставила Рики. Вы это хотели услышать?

Монк смерил Кристофера недобрым взглядом и вновь повернулся к ней:

— Именно это. И лишь потому, что такова моя работа. — Он вдруг обнаружил удивительную учтивость, которую, казалось, трудно было в нем заподозрить. — Поймите же, погиб человек, и мы должны выяснить причину его гибели. Насколько я понимаю, он решил свести счеты с жизнью именно из-за вас и мистера Паже.

Не в силах испытывать даже злость, Тереза откинулась на спинку. Однако Монк, прежде чем заняться Паже, поставил перед ней пропитанную черной краской подушечку и с той же неожиданной деликатностью снял отпечатки ее пальцев на белую карточку, имевшую специальные отделения для каждого пальца. Терри сидела молча, с недоумением разглядывая черные кончики пальцев. Для Криса эти мгновения показались унизительнее любых вопросов Монка.

Теперь инспектор обратился к нему:

— Не возражаете, если я задам вам несколько вопросов?

— А вы не будете возражать, если я сперва задам вам несколько вопросов? — с вызовом спросил Паже, отводя глаза от карточки с отпечатками пальцев Терри.

Монк сохранял невозмутимой вид. Только взгляд его, казалось, вопрошал: ты, Паже, должно быть, шутишь? Однако молчание инспектора предполагало, что он готов уступить человеку, у которого случайно оказался на положении гостя.

— Как именно умер Ариас? — спросил Крис.

Монк ответил, пожав плечами:

— Огнестрельное ранение.

— Я хочу знать куда.

— Пуля попала в ствол мозга. — Монк не спускал глаз с Паже.

— В какое место вошла пуля? — Крис смерил инспектора испытывающим взглядом.

Монк машинально повернулся к Линку, который снисходительно усмехнулся, давая понять, что Паже так или иначе узнает об этом.

— Похоже, он съел свой револьвер, — по-прежнему невозмутимо сообщил Монк.

При этих словах Терри вздрогнула: Монк позаимствовал эту фразу из полицейского жаргона, и подразумевала она весьма распространенный тип самоубийцы — полицейского, который стреляет себе в рот из табельного оружия. Словом, картина довольно зловещая.

Паже сцепил пальцы на груди.

— Вы обнаружили следы пороха в полости рта?

Монк кивнул.

— На языке, на нёбе и немного на стенке гортани, — безразлично констатировал он. — Дуло наверняка было во рту.

Тереза встала и подошла к окну.

— Он оставил какую-нибудь записку? — спросил Крис.

— Да, была записка, — бросил Монк и склонился над диктофоном. — Посидите, пока мы запустим эту штуковину.

Терри молча наблюдала за инспекторами. Лицо ее по-прежнему было бледным, отчего зеленые глаза казались еще ярче. Когда Паже сел, она подошла к дивану и положила ладонь на спинку, недалеко от его плеча. Словно подчиняясь условному рефлексу, который появляется у любовников. Компаньон Паже — Тереза Перальта.


Ей показалось, что Крис смотрит на Монка скорее глазами адвоката, нежели свидетеля, стремящегося снискать расположение следствия.

— Итак, — начал инспектор, — вы утверждаете, что вечером, накануне отъезда в Италию, вы не видели миссис Перальту?

Крис не спешил с ответом, взвешивая каждое слово.

— Совершенно верно, — произнес он. — Я говорил с ней по телефону.

— В котором часу это было?

— Точно не помню. — Кристофер задумался. — В половине девятого или около того. — Затем, наклонившись вперед, добавил: — Терри кое-что забыла. Тем вечером мы собирались поужинать, а потом поехать ко мне домой. И я позвонил ей прежде всего затем, чтобы сказать, что не смогу встретиться с ней.

На какое-то мгновение его слова привели женщину в замешательство: не в правилах Криса было по собственной инициативе выдавать информацию. Но потом до нее дошло: Паже давал понять, что она заранее не планировала ни звонить Рики, ни посещать кого бы то ни было, кроме самого Криса. Желая обезопасить ее, он посвящал ее в ход своих мыслей.

Монк слушал с тем же бесстрастным выражением.

— Скажите, почему вы отменили встречу с миссис Перальтой? — спросил он.

— Меня немного тошнило, — ответил Крис. — Должно быть, отравился. К утру я вполне оправился.

— В тот вечер вы видели кого-нибудь еще?

Паже поставил локоть на колено и оперся подбородком на руку.

— Карло, — подумав, произнес он. — Это мой сын.

— Карло был дома вместе с вами?

Крис покачал головой.

— У него было свидание. Он вернулся около полуночи. Я ждал его дома.

— Хотя вам и нездоровилось?

— Дело в том, что Карло только начинает водить машину. — Кристофер поднял глаза на Монка. — Инспектор, а у вас есть дети-подростки?

— Дочь, — после секундного замешательства произнес Монк.

— И сколько ей лет?

— Шестнадцать, — нехотя ответил тот.

— Тогда вам должно быть знакомо это чувство, когда ребенок где-то пропадает?

Монк сел и взглянул на Криса; казалось, он улыбался, хотя выражение его лица при этом не изменилось. Терри вдруг ясно представила, как инспектор то и дело подходит к двери и нетерпеливо поглядывает на часы, дожидаясь возвращения дочери. Атмосфера несколько разрядилась. На лице Монка появились первые признаки усталости.

— А что вы думаете о мистере Ариасе? — спросил он Криса.

— Судя по тому, что мне о нем известно, — задумчиво произнес Крис, откидываясь на спинку дивана, — это было весьма сомнительное существо. Я могу только позавидовать терпению Терри.

— На чем основаны ваши оценки?

— Оценки чего? Сомнительных свойств Рики или ангельского терпения Терри? Впрочем, в обоих случаях я исхожу из собственных впечатлений от их бракоразводного процесса. То самозабвение, с которым Рики стремился обеспечить себе безбедное существование за счет собственной дочери, сравнимо разве что с решимостью Терри избавить Елену от этой мерзости. — Он посмотрел на Терезу и добавил: — По правде говоря, меня изумляет ее выдержка.

Терри не могла не отметить расчетливости этого хода: представив ее в выгодном свете, Крис в то же время уклонился от объяснения причин собственной ненависти к Рики и не дал повода перевести разговор на Карло.

Теперь к Паже обратился Линч:

— У вас нет собственных предположений относительно мотивов самоубийства мистера Ариаса?

Кристофер недоуменно пожал плечами.

— Я не телепат, — ответил он. — И я не знал этого человека лично. Но его жизнь, похоже, стремительно катилась под гору: развод, финансовые трудности, проблемы с работой. Кроме того, над ним, возможно, тяготело ощущение, будто в глазах окружающих он совсем не такой, каким хотел бы казаться. Словом, все те факторы, которые можно указать в ряду десяти наиболее распространенных причин самоубийств. — Он посмотрел на Монка. — А что он написал в предсмертной записке?

Инспектор пропустил его вопрос мимо ушей.

— Значит, вы весь вечер были дома?

Крис молча кивнул, затем с вызовом посмотрел на Монка.

— Я сгораю от любопытства, инспектор, — заявил он. — Мы уже довольно долго толкуем об одном-единственном вечере, хотя Рики вы обнаружили только через неделю. За это время труп при комнатной температуре должен был измениться до неузнаваемости. — Паже оперся на спинку дивана, взирая на Монка с выражением вежливой заинтересованности. — Последний раз я видел нечто подобное с женщиной-японкой. Когда полиция обнаружила ее труп, он уже так раздулся, что походил на гигантского эскимоса, вымазанного зеленым гримом, с клешнями вместо рук. Можете себе представить, что осталось от этой несчастной — ее как будто пропустили через пищеварительный тракт. Будь судебно-медицинский эксперт хоть спиритом, он все равно не установил бы время ее смерти.

Терри поморщилась.

Монк снял очки и стал протирать стекла.

— Мистер Ариас любил свежий воздух, — медленно произнес он. — И у него был кондиционер.

— Кондиционер? Это при ноле-то градусов? — Крис удивленно вскинул брови. — Когда Рики перестал открывать свой почтовый ящик? По крайней мере, до субботы он это делал. Вот на что вам следовало бы обратить внимание.

Инспектор ничего не ответил. Но по выражению его лица, вернее, по отсутствию на нем всякого выражения Терри поняла, что в рассуждениях Криса есть рациональное зерно. Тот не хотел развивать свою мысль дальше, выдвигая гипотезу, что Рики мог умереть только утром, когда их самолет уже взял курс на Милан.

— Как бы там ни было, — беззаботно заметил Крис, — все это теперь относится к области теории, хотя вопрос и интересный. Ведь человек, в конце концов, оставил записку.

Монк испытующе посмотрел на него, затем заговорил в диктофон:

— Мы прерываем беседу. Время приблизительно девять ноль две. — С этими словами он выключил диктофон и повернулся к Терри: — У нас могут возникнуть новые вопросы к вам…

— Прекрасно. Только я просила бы, чтобы вы приходили ко мне на работу, а не домой. Не хочу, чтобы Елена расстраивалась лишний раз.

— Разумеется, — на ходу бросил Линч, когда Паже уже провожал инспекторов до дверей. Терри вдруг пришло в голову, что они почему-то не сняли отпечатки пальцев у Криса.

Вернулся Кристофер и обнял ее.

— Прости, — пробормотал он.

Тереза отстранилась, чтобы заглянуть в его глаза.

— А ведь они считают, что это совсем не самоубийство, верно? — тихо спросила она.

Мужчина смотрел на нее, чуть наклонив голову.

— Терри, у тебя был бракоразводный процесс. К тому же мы вместе. Монк должен задавать какие-то вопросы. — Он нахмурился. — Иначе газетчики этого ему не простят. В любом случае сэр Чарлз не даст нам расслабиться. Особенно после дела Карелли. Для него это шанс напомнить нам, что мы простые обыватели.

Терри недоверчиво покачала головой.

— Дело не только в этом, Крис. И ты сам знаешь. Иначе зачем бы тебе потребовалось так выгораживать меня.

Паже сохранял на лице невозмутимое выражение.

— Ты что, серьезно считаешь, что он не видел статьи в газете «Инкуизитор»? — спросила Терри. — Или эти бумаги насчет тебя и Карло, которые Рики подготовил для суда?

— Разумеется, Монк читал статью в «Инкуизиторе». Что касается этих бумаг, то почти наверняка он знает об их существовании. Просто мне не хотелось лезть из кожи вон, чтобы подвести его к разговору обо всем этом. — Кристофер равнодушно пожал плечами. — По крайней мере, пока пресса не проявила интереса к смерти Рики, хотя Джеймс Коулт, скорее всего, уже знает. Но рано или поздно Монк вернется к этому разговору, просто он не раскрывает полностью свои карты.

Тереза испытующе смотрела на него.

— Вот это меня и беспокоит, Крис. Мать говорит, что они особенно интересовались, где мы были вечером накануне отъезда в Италию и когда она последний раз видела меня.

— Монк не пытался побеседовать с Еленой?

— С Еленой?! Да моя мать даже близко их не подпустила, — сказала Терри и тихо добавила: — Я должна ехать домой. Елену снова донимает старый кошмар.

— А что твой сон? — мягко спросил Крис.

— Все по-прежнему. Хотя какое это теперь имеет значение?

— Для меня имеет. — Он поцеловал ее в голову. — Я бы так хотел что-нибудь сделать для вас обоих.

— Единственное, что ты можешь для нас сделать, — это любить меня. Потому что теперь с Еленой потребуется все мое терпение. Доктор Харрис уже назначила нам прием. Но я ума не приложу, каковы могут быть результаты и сколько все это займет времени.

— Ну, об этом ты можешь не беспокоиться. Чего-чего, а времени у нас теперь хватает.

Терри знала: Крис не меньше ее самой мечтал о том, чтобы для Елены тоже началась новая жизнь. К тому же он надеялся при помощи Харрис снять нелепые подозрения с Карло.

— Нам все время приходится чего-то ждать, — промолвила она.

— Лучше уж я подожду тебя, чем буду жить неизвестно с кем. — Он улыбнулся, словно вспомнив о чем-то. — Время от времени можем выбираться куда-нибудь потанцевать.

Тереза ответила улыбкой, затем сказала:

— Меня не будет завтра на работе. Ничего?

Крис посмотрел на ее перепачканные краской пальцы.

— Ну конечно, — согласился он. — Побудь с Еленой.

Они подошли к двери. Выйдя за порог, Терри подумала о том, что на сей раз Рики не шпионит за ней и уже никогда не сможет шпионить… На улице было прохладно и безветренно.

Она повернулась к Крису, стоявшему в дверях.

— Не знаю, интересно ли тебе это, — тихо произнес он, — но я не убивал твоего мужа. Я бы просто не смог так тщательно все спланировать. Это всегда было моим слабым местом.

Терри растерянно молчала. Тогда Крис наклонился к ней, привлек к себе и нежно поцеловал.

— Так что не переживай за меня, договорились?

2

Денис Харрис оказалась вовсе не такой, какой представляла ее Терри. При разговоре по телефону та произвела впечатление решительной и напористой особы. Теперь же она видела перед собой миловидную негритянку лет сорока, с приятными, обходительными манерами, тихим, спокойным голосом и живыми карими глазами. Их взгляд, казалось, говорил, что для Денис не существует ничего важнее, чем ее собеседник.

Офис Харрис располагался на втором этаже яркого, в викторианском стиле, особняка в районе Хейт-Эшбри. На первом, жилом, этаже бросалось в глаза причудливое сочетание традиционного африканского искусства, элементов арт деко[20] и выдержанных в викторианском духе деталей интерьера. Сама Харрис охарактеризовала дизайн дома как «мультикультурное недоразумение»; подразумевалось, однако, что стилистической выдержанности она предпочитает любимые вещи. В подтверждение на стенах были развешаны рисунки ее дочери, сделанные той в разном возрасте. Благодаря тому, что Денис не пыталась скрыть от посторонних глаз свою личную жизнь, Терри почувствовала себя более раскованно. Такая же теплая атмосфера царила и наверху, в офисе: яркая цветовая гамма комнат, мягкие кресла, на полках — игрушки для детей, просторный эркер и много света. Нигде — ни одного острого угла.

— Как прошло у вас с Еленой? — спросила Тереза. — Она ничего не рассказывает мне.

— Примерно так, как я и ожидала, — бодрым голосом ответила Харрис. — Мы просидели с ней на ковре пятьдесят минут, девочка не притронулась к игрушкам и отказывалась говорить со мной.

Хотя, казалось, Денис ничуть не обескуражена, Терри не могла скрыть волнения.

— Она так ничего и не сказала?

— Ни единого слова. — Харрис наклонилась вперед. — Терри, нам потребуется терпение. У меня сложилось впечатление, что Елена почему-то боится говорить.

— И вы ничем не можете помочь ей? Сейчас?

Харрис покачала головой.

— Это не экзамен, и нельзя утверждать, что Елена провалила его, — ответила она, стараясь быть как можно деликатнее. — Шестилетним детям недостаточно двух-трех сеансов у психотерапевта, чтобы они смогли внятно выразить свою душевную травму.

Тереза невольно улыбнулась: от нее не ускользнула мягкая ирония врача. Видимо, в глазах Харрис она принадлежала к той категории беспокойных мамаш, которые считают, что их ребенок, окончив детский садик, непременно должен уметь читать. Но здесь было другое. Елена больше не оплакивала отца — она просто часами сидела, замкнувшись в себе, и отказывалась разговаривать о чем бы то ни было. Терри не могла забыть, как через два дня после ее возвращения из Италии дочь произнесла: «Папа умер, потому что я бросила его одного». Это было последнее, что она сказала о Рики.

— Скажите, как она вела себя на похоронах Рики? — спросила Харрис.

— Все так же.

Как ее мать и бабка, девочка не пролила ни единой слезинки, когда шла мимо закрытого гроба в миссии-приходе Святой Долорес. При виде внучки пристальный взгляд Сони, матери Рики, чуть смягчился, но ненадолго. В следующее же мгновение той бросилось в глаза, насколько отрешенно и несообразно моменту выглядит Елена. Рики всегда являлся для Сони единственной отрадой, остальные — даже его старшие братья — интересовали ее лишь постольку, поскольку выражали свою преданность ее младшему сыну. Соня была одержима Рикардо и, видя теперь сухие, без единой слезинки, глаза Елены, почла это за оскорбление его памяти. У Терри же нежное очертание лица девочки — в профиль точная копия Розы — внезапно оживило в памяти утро шестнадцатилетней давности, когда в этой самой церкви шла похоронная месса по Рамону Перальте. В тот день, как и теперь, на лице Розы лежала печать спокойного и величественного достоинства женщины, чьи переживания слишком сложны, чтобы слезы или иные проявления скорби могли их выразить. В тот момент Терри подавила рыдания и не стала плакать, чтобы не оставлять свою мать в одиночестве. И сейчас рядом с ней точно так же, не проронив ни слезинки, стояла ее дочь, Елена.

Когда под холодным моросящим дождем они, взявшись за руки, уходили втроем с кладбища, Соня остановила Терри и сказала:

— Рикардо не наложил на себя руки — он не мог совершить такой грех.

В голосе свекрови было столько гнева и осуждения, что Терри, отведя ее в сторону, тихо произнесла:

— Соня, я сожалею о его смерти. Но если ты сделаешь что-то такое, что причинит боль Елене, то больше никогда не увидишь ее.

— Терри? — услышала она голос Харрис.

Встряхнувшись, словно освобождаясь ото сна, Тереза увидела обращенный на нее взгляд психиатра. Денис (ее лицо, губы, фигура) представляла собой нечто мягкое и округлое, а глаза ее выражали одновременно тревогу и любопытство, предупреждение и сочувствие, сострадание и удивление. Однако подсознательно Терри чувствовала, что по-настоящему ее трудно чем-либо удивить. По своему внутреннему складу Харрис напоминала талантливую актрису, чьим ремеслом было вывернуть человека наизнанку, но сделать это так, чтобы тот не понял, насколько хорошо она его изучила.

— Я вот о чем подумала, — прерывая затянувшееся молчание, произнесла Тереза. — Наш разговор останется между нами?

Минуту Харрис, казалось, обдумывала вопрос, оперевшись подбородком на руку. (Терри отметила про себя тонкость и изящество ее пальцев.)

— Елена мой клиент, — ответила психиатр. — Но помимо этого она еще и ребенок, а вы ее мать. Как бы я ни старалась помочь ей — или хотя бы понять ее, — у меня ничего не получится без вашей помощи. Но я не буду уверена, что вы готовы оказать мне эту помощь, пока вы не убедитесь в конфиденциальности наших встреч. За исключением двух случаев, о которых, полагаю, вы как юрист знаете.

Терри понимающе кивнула.

— Если вскроются факты насилия или совращения, вы будете обязаны сообщить о них. Кроме того, не подлежат утайке сведения о еще не совершенном преступлении или потенциальной угрозе третьему лицу. — Харрис не стала спрашивать, почему Терри подняла этот вопрос: по ее бесстрастному выражению было понятно, что они поняли друг друга, а все остальное было не ее заботой. — Итак, — продолжала она, — на чем мы остановились?

— Похороны Рикардо, — подумав, ответила Терри. — Елена могла услышать, как его мать сказала мне, что не верит в самоубийство Рики.

— Вы считаете, Елена поняла? — спросила Харрис, вскинув брови.

Терри попыталась собраться с мыслями. Вопрос психиатра можно было истолковать двояко: поняла ли Елена, что смерть ее отца не просто несчастный случай, или считает ли Соня, что ее сына убили. По вежливо-бесстрастному выражению лица Харрис она не могла понять, что именно та имеет в виду.

— Трудно сказать, — произнесла Тереза. — По дороге домой, да и потом, Елена ничего об этом не говорила. А когда мы сели в машину, она свернулась калачиком на заднем сиденье, обхватив себя руками. — Женщина откинула прядь волос со лба. — Ужасно то, что смерть Рики, будучи трагедией для Елены, некоторым образом устраивает остальных. Я получила Елену, Рики больше не может причинить зла Карло. Что касается Криса, то он — если рискнет — может даже выставить свою кандидатуру на выборы в Сенат. И я боюсь, что Елена интуитивно чувствует это.

— Разумеется, не следует вести себя так, будто все вы рады его смерти, — сказала Харрис, испытующе глядя на нее. — С другой стороны, притворяться, что вы убиты горем, тоже не стоит — дети весьма тонко чувствуют любую фальшь. Самое лучшее — это жить нормальной жизнью, чтобы Елена постепенно успокоилась. — Она говорила мягким, приятным голосом. — Этот ребенок выстрадал слишком много за последние примерно полгода: развод родителей, возможно, сексуальное насилие в той или иной форме, наконец, смерть отца. Отчасти она еще просто не в состоянии выразить все это словами, но проблема усугубляется и тем, что навязчивое желание Рики заставить шестилетнего ребенка почувствовать ответственность за отца еще больше укрепляло Елену в ее наивной вере: она несет ответственность за все. Хотя должна сказать, что суждения Елены по поводу смерти Рики были бы интересны по другим причинам.

— Какие же это причины?

— Возможно, девочка каким-то шестым чувством угадывала, когда ее отцу угрожала опасность. — Улыбнувшись, Харрис пояснила свою мысль: — Я вовсе не имею в виду, что она владела некими основами парапсихологии. Это чувство могло передаваться к ней от него самого.

— Но как заставить ее говорить?

— Постепенно. — Харрис наклонилась вперед, точно умоляя Терри понять ее. — От вас потребуется все ваше терпение. Первоначальным поводом вашего обращения ко мне были подозрения на развратные действия в отношении ребенка. Кроме того, вы хотели понять, почему Елена стала такой замкнутой. Некоторые особенности ее поведения, которые вы мне описывали: беспокойство, регресс, безотчетное проявление подавленных желаний, даже кошмары — все это вполне может быть истолковано как последствия совершенных с ней развратных действий. Но даже если подобное на самом деле имело место — я прошу понять меня правильно, — сейчас это уже не самое худшее из того, с чем столкнулась Елена. — Харрис помолчала и тихо добавила: — Погиб ее отец, и это последнее обстоятельство затмевает все остальное, что выпало на ее долю.

— Но что же вы намерены делать? — в отчаянии воскликнула Тереза.

Денис только пожала плечами.

— Возможно, мне потребуется не одна неделя, чтобы она согласилась хотя бы играть со мной. Может быть, при помощи игр мне удастся понять внутренний мир Елены, понять, что ее беспокоит. А ей будет проще выразить опосредованно свои переживания по поводу происшедшего. А это, в свою очередь, подразумевает необходимость правильно истолковать результаты наблюдений. — Она многозначительно посмотрела на Терри. — Здесь мне может потребоваться ваша помощь.

— Чем же я могу помочь?

— Я хочу иметь о Елене как можно больше информации. Разумеется, вы мне ее дадите. Но мне хотелось бы, чтобы вы рассказали также и о себе. Не только о вашем браке с Рики, но и о том, что, по-вашему, заставило вас заключить этот союз.

Терри занервничала.

— Все это довольно сложно. Не уверена, что до конца понимаю вас.

— Я не стремлюсь стать вашим психотерапевтом, да я и не могу им быть, — с улыбкой произнесла Харрис. — Но мне необходимо иметь представление о семье, в которой жила Елена. Например, что вы знали о Рики до замужества? О его родных?

— Не много. — Терри задумалась. — Рики не любил распространяться о своем детстве. — Вдруг ее осенило. — Правда, он говорил, что привык всегда и во всем быть первым и что мать — Сони — называла его своим маленьким принцем. И в ее глазах Рики был именно таким, достойным восхищения, а в его неудачах она всегда винила кого-то другого.

— А его отец?

Терри покачала головой.

— Его родители жили в Нью-Йорке, и Рикардо-старшего я видела всего раза два. Он был довольно крут: Рики говорил, что он частенько раздавал подзатыльники своим сыновьям.

Харрис провела ладонью по волосам: у нее была прическа из тугих завитков, типа «афро», кое-где уже начинала пробиваться седина. Терри вдруг показалось, что этим внешне невинным жестом Денис пытается сбить ее с толку.

— Как, по вашему, Рики увереннее чувствовал себя в обществе женщин? Или мужчин? — спросила Харрис.

— Ему казалось, что женщинами легче манипулировать, — минуту подумав, ответила Терри. — Возможно, потому что он нравился женщинам. По этой причине он и согласился, чтобы нашей семьей занимались вы. Два других психолога, которых рекомендовал Алек Кин, были мужчины.

Харрис прищурилась, словно обдумывая, стоит ли открывать Терезе некоторые обстоятельства.

— Алек устроил это намеренно, — сказала она наконец. — Он был уверен, что Рики обязательно выберет женщину. А кроме того, Алек хотел, чтобы я познакомилась с Рики.

— Он не сказал почему? — недоумевая, спросила Терри.

— Нет, он предоставил мне самой разобраться в этом, — ответила Харрис, в голосе которой послышалась легкая ирония. — Не думаю, что его решение вызвано какими-то особенными обстоятельствами. Возможно, все дело в том, что, как вы и говорили, Рики довольно хитер.

Тереза откинулась на спинку кресла: на какое-то мгновение она почти физически ощутила присутствие Рики.

Харрис смотрела на нее, небрежно положив голову на ладонь.

— Скажите, Терри, вы помните себя в возрасте Елены?

Подобного поворота Терри не ожидала.

— Помню ли я себя в возрасте шести лет?

— Да.

Терри замешкалась.

— По правде говоря, нет.

— Что, ничего не помните?

— Ничего существенного. — Тереза чувствовала себя микробом под микроскопом. — Разве так не бывает?

— По-моему, нет. — Харрис испытующе посмотрела на нее. — Обычно люди кое-что помнят. Расскажите мне о ваших воспоминаниях, самых ранних.

Терри взглянула на часы: у них оставалось еще десять минут.

— Честно говоря, Денис, я не совсем понимаю, какое это может иметь отношение к Елене.

Врач оставалась невозмутимой.

— Если вы поможете мне понять вас, то поможете понять и Елену, — сказала она. — Мы обе сумеем понять ее состояние. — Голос Харрис стал тише. — Постарайтесь сосредоточиться, закройте глаза и представьте, что счастье дочери находится в ваших руках. Попробуйте — хотя бы на минуту — поставить себя на ее место.

Терри язвительно улыбнулась, давая понять, что не верит в эти глупости. Но когда, пожав плечами, она закрыла глаза, перед ней повисла кромешная тьма.

— Хоть что-нибудь вспомните, — произнес где-то далеко голос Харрис.

Кругом была мгла, точно на голову ей набросили одеяло, как тогда…

Кричит ее мать. Терри не может помочь ей. Крик разносится в ночи. Она хватается за одеяло, натягивая его на голову. Ей кажется, что, если крик прекратится, матери станет легче. Крик стихает, стихает…

Терри открыла глаза.

— Ничего, я ничего не помню.

3

Карло отложил в сторону газету.

— Так что конкретно нужно было полиции? — спросил он.

Они сидели на крыше. Для этого времени года было необычно тепло. В заливе маячили многочисленные яхты под белыми парусами. Карло листал «Кроникл», Паже — «Санди таймс». Отец и сын почти не разговаривали, но молчание не тяготило ни того ни другого — так могли молчать только добрые приятели. Паже вдруг подумал, что, с тех пор как он отдал Карло свой старый автомобиль, они все меньше времени проводили вместе. Отец считал это в порядке вещей: сын открывает для себя большой мир, а он гордится за него и слегка грустит, хотя и не показывает виду. Крис был уверен, что Карло должен повзрослеть самостоятельно, не прибегая к его помощи в качестве личного оракула.

Он посмотрел на сына.

— Они пытаются выяснить, почему наш покойный приятель Рикардо покончил с собой. А по ходу дела убедиться, что его отставка была делом сугубо добровольным.

— Па, ты как-то своеобразно выражаешься, — с притворным недоумением сказал Карло. — На работе научился?

— Да нет, — улыбнувшись, произнес Паже. — Мне вообще свойственно тепло относиться к людям. Хотя должен признать, что в случае с Рики это мое качество подверглось серьезному испытанию.

— Это точно. — Карло сдвинул на затылок свою бейсбольную кепку. — Они что, считают, он этого не делал?

Паже пожал плечами.

— Они думают. Между прочим, это записано в их должностных инструкциях.

Теперь Карло был серьезен. Вглядываясь в лицо сына — худощавое, с правильным подбородком, темными ресницами над миндалевидными голубыми глазами, — Паже не переставал удивляться, насколько тот похож на мать. Правда, не во всем: Карло был начисто лишен расчетливости и самоконтроля, так отличавших Мэри Карелли.

— Они знают об этом нелепом случае с Еленой? — спросил Карло.

— Вроде бы уже должны знать.

— Слушай, па, — помолчав, задумчиво произнес Карло, — я бы на твоем месте не отпускал шуток насчет Рики. Особенно когда тебя могут услышать.

Паже был тронут. На его памяти это был первый случай, когда сын по-настоящему беспокоился за него.

— Не волнуйся. Ты единственный, с кем я могу забыть о правилах хорошего тона. Да пожалуй, еще с Терри. Хотя при ней я стараюсь не особенно распространяться на эту тему.

— А как она справляется со всем этим? — несколько оживившись, спросил Карло.

— Нормально. На самом деле хуже всех приходится Елене. Похоже, девочка вообразила, что виновата в смерти Рики, что это она убила его, выражаясь фигурально.

От Паже не ускользнуло, что Карло до сих пор становилось не по себе, когда при нем упоминали о Елене. Подросток устремил пристальный взгляд на залив и, казалось, целиком погрузился в собственные мысли.

— Зачем ей это? — удивился он.

— Кто знает? Причуды сознания — человек считает себя центром мироздания. Детям это особенно свойственно. — Паже решил, что пора разрядить атмосферу, и добавил: — Иначе как бы ты догадался, что я, рано или поздно, все равно куплю тебе машину?

Карло усмехнулся.

— Элементарное рациональное мышление, характерное для детей, — предсказывать поведение взрослых, склонных потакать своим чадам.

— Мог бы, по крайней мере, изобразить удивление, — со смехом парировал Паже.

— Давай остановимся на благодарности. — Карло неуклюже похлопал Паже по плечу. — Уверенность, что можешь на кого-то положиться, куда лучше простого удивления.

— Сын, ты всегда можешь положиться на меня, — сказал Крис, положив ладонь на руку Карло. — Только бензин покупай сам, договорились?

Карло улыбнулся, потом вдруг прислушался.

— Звонок?

Звонок раздался снова, резко и отчетливо.

— Должно быть, кто-то из твоих приятелей, — заметил Паже. — Меня бы не стали беспокоить воскресным утром.

Карло оторвался от кресла с медлительностью восьмидесятилетнего старца, разбитого артритом. С интересом наблюдая, как его сын — заядлый спортсмен — с «неимоверным усилием» встает с кресла, Паже невольно подумал, что в мире нет большего притворщика, чем мальчишка-подросток, которому лень произвести какое-либо движение.

— Еще один шаг, — подбодрил он Карло, — и ты научишься ходить.

— Не смешно, па, — недовольно огрызнулся Карло и с проворством легкоатлета бросился открывать дверь.

Вернулся он не один — с ним был Чарлз Монк. Следом, с диктофоном в руках, вошел Деннис Линч.

— Доброе утро, — дружелюбно поприветствовал Паже гостей. — Если бы я знал, что вы собираетесь зайти ко мне, я бы непременно вас пригласил.

Монк слегка вскинул брови. Паже про себя отметил, что в наборе его мимических средств это должно выражать удивление. Инспектор перевел взгляд с Карло на Паже.

— У нас к вам обоим есть кой-какие вопросы, — произнес он. — Я бы хотел поговорить с каждым в отдельности.

Крис мгновенно собрался и оценил ситуацию.

— Ну что вы, — холодно изрек он. — Тот факт, что мы вас не приглашали, вовсе не означает, что вы не являетесь нашими гостями. Хотите побеседовать с моим сыном — можете сделать это здесь и в моем присутствии. А потом вы поговорите со мной отдельно.

Монк молча уставился на него. Он явно сообразил, на что рассчитывает Паже — вынудить его сначала допросить сына в присутствии отца, чтобы не попасть впросак. Похоже, только оторопевший от неожиданности Карло не мог постичь внутреннего смысла этого диалога.

— Приступим, — сказал Паже, указывая на два парусиновых складных кресла. — Присаживайтесь.

Монк в нерешительности уставился на кресла, больше походившие на гамаки. Наконец два инспектора из отдела по расследованию умышленных убийств заняли свои места — вид у них был несколько растерянный и нелепый. Монк, у которого колени задрались до самого подбородка, не скрывал своего раздражения.

Карло молча наблюдал, как Чарлз возится с диктофоном, потом перевел взгляд на отца.

— Все нормально. — Стараясь ничем не выдать волнения, Паже положил ладонь на плечо сыну. Улыбнувшись, Крис кивнул Монку, давая понять, что они готовы. Карло заметно успокоился и повернулся в ожидании к инспектору.

— Постарайтесь говорить громко и внятно, — обратился тот к Карло, после чего завел свою нудную литанию[21] — что имя опрашиваемого Карло Карелли Паже, что беседа проводится в присутствии его отца, что время 10.45 и что сегодня воскресенье. Последнее обстоятельство еще несколько минут назад настраивало Паже на вполне приятный лад. Карло не отрываясь смотрел на диктофон.

— Вы готовы? — спросил его Монк.

Карло кивнул. Он держался невозмутимо, в то же время ничто не напоминало о его недавней апатичности. Инспектор по сравнению с ним казался каким-то заторможенным.

— Совершали ли вы в отношении Елены Ариас развратные действия на сексуальной почве? — спросил он.

Паже точно отвесили пощечину.

Карло весь напрягся.

— Нет, — ответил он.

Его ответ был прост и исполнен достоинства — он не протестовал, не пускался в объяснения. Паже на его месте ответил бы так же. Но это соображение не могло остановить приступа гнева. Монк по-своему, мелко, отомстил ему: он вошел в его дом, унизил его сына и заставил его самого безмолвно наблюдать за этим. Затем, почувствовав на себе взгляд Чарлза, внезапно понял его мотивы.

— Отличный ход, — словно между прочим сказал он Монку. — Это все или вы намерены расспрашивать у моего сына о тайне рождения младенца Линдберга?

Паже заметил, что по губам Карло пробежала тень улыбки. Недоуменно пожав плечами, Монк вновь обратился к Карло:

— Вы знали Рикардо Ариаса?

— Нет. — Карло покачал головой.

— Ни разу не говорили с ним?

— Нет.

— Были ли вы у него дома?

— Не имею представления, где это. — Карлоне не отводил взгляда от диктофона.

Испытующе глядя мальчику в глаза, инспектор задал следующий вопрос:

— Вы в курсе заявления, которое мистер Ариас подал в суд по делам семьи?

Карло старался держаться мужчиной.

— Что-то про меня и Елену. — Теперь он тщательно подбирал слова. — Чушь собачья!

Монк мельком взглянул на Паже, затем спросил:

— Вы с отцом обсуждали эту проблему?

— Угу, — Карло оперся на руку подбородком. — Он сказал мне, что муж Терри таким образом пытается сломить ее.

— Обсуждали ли вы план ваших действий на этот случай?

Карло задумался.

— Мы говорили только о том, что нам, возможно, придется давать показания в суде. Чтобы доказать, что все это ложь.

— Вы говорили о риске огласки?

— Да, — потупив взор, отвечал Карло. — Папа говорил, что там могут быть газетчики.

— Каково было его отношение к этому обстоятельству?

— Он был огорчен. — Карло краем глаза взглянул на отца. — И я тоже.

— Вы были готовы давать показания в суде?

Карло кивнул.

— Если бы это потребовалось. Я говорил об этом отцу.

— И что он вам на это сказал?

Карло перевел дух.

— Папа сказал, что ему жаль. И что он гордится мной.

Монк, казалось, изучал подростка с еще большим вниманием.

— Вы помните вечер накануне отъезда вашего отца в Италию?

Карло заерзал в кресле и глухо произнес:

— Угу.

— Где вы были?

Паже почувствовал, как Линч внутренне напрягся.

— С друзьями, — тихо ответил Карло.

Что бы это значило, терялся в догадках Паже: ведь не подозревают же они Карло. Лицо Монка сохраняло все то же безучастное выражение.

— С какого и до какого времени?

— Не могу вам сказать наверняка. — Карло пожал плечами. — Но обычно папа велит мне быть дома к половине первого. Возможно, часов с семи.

Паже не без удовольствия отметил, что даже в разговоре с инспектором Карло не преминул пожаловаться на «комендантский час», установленный для него отцом. Однако его размышления были прерваны очередным вопросом Монка.

— Был ли ваш отец дома, когда вы уходили? — спросил он.

— Да.

Паже обратил внимание, что Карло без конца кивает головой, словно у него нервный тик. Ему было мучительно наблюдать за сыном со стороны, точно за свидетелем на процессе, и не иметь возможности помочь ему.

— А когда вы вернулись, — спросил Монк, — ваш отец тоже был дома?

Карло снова кивнул.

— Пожалуйста, отвечайте вслух.

— Да. — Теперь его голос был, пожалуй, на полтона выше, чем нужно. — В это время он тоже был дома.

Линч устремил взор на Паже.

— А где были вы? — не отставал Монк.

Карло на мгновение замешкался.

— С друзьями. Я уже говорил.

— Их имена? — полуспросил, полуприказал Монк.

— Там была целая компания. — Карло умолк, затем с видимой неохотой продолжал: — Моя подружка Кэти, Кэти Блессинг. Дэнни Спеллман, Дарнелл Шитс, Дженни Хевилленд, Джоуи Арройо. Кажется, Рейчел Рубенстайн — точно не помню.

— Вы были с ними все время?

— В основном, — помолчав, ответил Карло.

Монк бросил взгляд на Паже.

— Вы отлучались на какое-то время? — спросил инспектор.

Снова кивок, быстрый и судорожный. Паже видел, что это тот случай, когда неопытный свидетель старается продемонстрировать свою искренность и пускается в пространные объяснения, отвечая не только на поставленный вопрос, но и на десяток других, которые никто не задавал. Поэтому, когда Карло, помедлив секунду, произнес короткое «да», это встревожило Паже.

— Когда это было? — не унимался Монк.

— Около половины девятого. — Карло начинал нервничать. Монк выдержал паузу, и мальчик добавил: — Ненадолго.

Монк не спешил, и ответ словно повис в воздухе.

— А при каких обстоятельствах? — наконец спросил он.

— Мы были у Дарнелла, а потом решили пойти в кино. Потом мы с Кэти собирались пойти в пиццерию. — Он украдкой взглянул на отца. — Только я забыл кошелек.

Паже замер.

— И что вы предприняли? — спросил Монк.

Карло сидел, глядя в пол, скрестив руки на груди.

— Я хотел занять денег.

Паже видел, что сын пытается тянуть время в надежде, что до развязки не дойдет. Но сердце подсказывало Крису, что вопрос последует, и впервые его осенило, к чему они клонят.

— И что же дальше?

— Ничего, — Карло сбавил тон. — Нам не хватало.

— Что вы сделали затем?

— Решили, что я встречу их у кинотеатра, — отведя взгляд, отвечал Карло. — Вы, должно быть, знаете «Эмпайр» в Уэст-Портал?

Паже видел, что Монку будет непросто вытянуть из мальчика то, чего он хочет. Инспектор буквально пожирал Карло взглядом. А Линч тем временем неотрывно смотрел на Паже.

— После того как вы покинули дом Дарнелла и до момента, когда присоединились к остальным у кинотеатра «Эмпайр», сколько времени прошло? — ровным голосом спросил Монк.

Карло наморщил лоб; казалось, он намеренно тянет время.

— Минут сорок пять.

— Вы были один?

Вид у Карло был жалкий. Он еле заметно кивнул; с губ его слетело беззвучное «да».

Монк весь подался вперед и, стараясь сдерживать нетерпение, спокойно поинтересовался:

— И куда вы направились, Карло?

Мальчик посмотрел на отца. Паже понимал, что Карло бессилен что-либо сделать, однако виду не подал.

Карло снова посмотрел на Монка и, как-то вдруг собравшись, взял себя в руки и кратко ответил:

— Я поехал домой.

— Что же вы делали дома?

— Прошел к себе и забрал бумажник, — произнес Карло, откидываясь на спинку кресла. — Потом уехал.

— Где вы поставили машину?

Карло замешкался. Паже видел, что смысл этого вопроса до него не дошел.

— На дорожке перед домом.

Монк, помолчав, спросил:

— Другой машины там не было?

Озаренный внезапной догадкой, Карло почувствовал, как к лицу его прилила кровь.

— Папа ставит машину в гараже, — ответил он. — Я там не был.

Внимательно следя за беседой, Паже вдруг подумал, что Монк выступает в роли загонщика, который травит дикого зверя.

— Видели ли вы кого-нибудь дома? — тихо спросил инспектор.

Теперь Карло не смотрел в сторону Паже. Если еще минуту назад его взгляд, казалось, взывал о помощи, то теперь Карло усилием воли подавил этот инстинктивный порыв. Паже мысленно умолял его не лгать.

— Нет, — ответил мальчик. — Я только хотел забрать бумажник. Я поднялся к себе, взял бумажник и снова спустился по лестнице. Это заняло не больше двух минут.

— Чтобы попасть на лестницу, надо миновать библиотеку и гостиную, верно?

Карло кивнул, на сей раз медленнее.

— Верно.

— Вы кого-нибудь видели там?

— Я не обратил внимания.

Лицо у Монка было совершенно непроницаемым; только вопросы он теперь задавал быстрее.

— Но оттуда могли видеть вас, так?

Едва заметный кивок.

— Так.

— Где находится комната вашего отца?

Карло моргнул. Паже сидел, не шелохнувшись.

— Рядом с моей, — сказал мальчик.

— И вас никто не окликнул?

Карло медленно покачал головой.

— Сынок, ты должен отвечать вслух.

Он тебе не сынок, едва не вырвалось у Паже.

— Я могу сказать только одно, — произнес Карло. — Я не слышал, чтобы кто-то звал меня.

— Доносился ли какой-нибудь шум из комнаты отца?

Карло откинулся назад. Паже вдруг показалось, что он стал неестественно бледным.

— Не помню, — ответил Карло.

Паже отметил про себя, что это похоже на правду; люди в большинстве своем склонны выбрасывать из памяти малозначительные эпизоды. Те же, кто выступает в качестве свидетелей, зачастую из самых лучших побуждений излишне полагаются на воображение, и нормальная забывчивость вызывает у них чувство вины. Но Карло пока не мог этого знать: он сидел, устремив тяжелый взгляд на диктофон, словно тот был его личным врагом.

— Скажи-ка мне, — мягко произнес Монк, — можно ли было по каким-либо признакам установить, что твой отец находился дома?

Паже замер, видя, как сын мучительно пытается собраться с мыслями, — он даже не заметил, что сидит, открыв рот.

— Помню, — выдавил он, — что вроде слышал звук шагов в мансарде над моей комнатой.

— Но ты не уверен?

— Нет, — уже взяв себя в руки, ровно ответил Карло. — Но это вполне вероятно. Мы храним там всякие чемоданы.

— А вы слышали Карло? — отрывисто спросил Монк.

До Паже не сразу дошло, что вопрос обращен именно к нему.

— Нет, — ответил он.

Монк взглянул на диктофон и почти безразличным тоном осведомился:

— А все же где вы были?

В обращенном к отцу взгляде Карло была мольба.

— Я затрудняюсь ответить наверняка, — спокойно произнес Паже. — Но Карло прав: мы держим наверху кое-какие вещи, и я заходил туда.

— Сколько времени вы там провели?

— Минут пять. Никаких особенных дел у меня там не было. — Паже посмотрел на Линча, затем обратился к Монку: — Если у вас больше нет вопросов к Карло, у него, полагаю, могут быть дела.

Карло бегло взглянул на него и сказал Монку:

— Если вы не возражаете.

Монк некоторое время взвешивал предложение Паже отпустить Карло и заняться им, потом молча кивнул.

Карло поднялся и посмотрел на отца, взгляд у него был тревожный и одновременно виноватый. «Нет, — пронеслось в голове у Паже, — это я должен просить у тебя прощения». Тут Монк, спохватившись, попросил Карло минуту подождать и снял у него отпечатки пальцев.

Наконец мальчик встал, уставившись на свои вымазанные краской пальцы. Паже вдруг вспомнил, что такие же были у Терри.

— Желаю приятно провести время, — как ни в чем не бывало сказал он сыну. — И не забудь вымыть руки.

Карло вымученно улыбнулся.

— Спасибо, па.

Карло старался говорить в тон отцу, чтобы не выдать голосом терзавших его чувств. Паже машинально подумал, куда пойдет Карло, у которого на самом деле никаких дел и не было. Мальчик вышел, и Паже обратился к Монку:

— Что ж, давайте закончим с этим.

4

— Вы когда-нибудь встречались с Рикардо Ариасом? — ровным голосом спросил Монк, и Паже понял, что теперь все иначе.

Теперь он оказался в неком силовом поле, где действовали такие величины, как улики, и их еще предстояло найти. Теперь все зависело от вопросов, на которые ему нужно было ответить, от фактов, в которых предстояло разобраться, от связей, которые только предстояло установить. Но все это будет сделано своим чередом: зададут вопросы — о Терри, о Карло, о людях, незнакомых Паже и о существовании которых он, возможно, даже не догадывался; установят связи — подобно тому, как в детской головоломке разбросанные в кажущемся беспорядке точки соединяются линиями, образуя в конце концов отчетливый и понятный рисунок. Кристофер пока не мог видеть этого рисунка, а вероятно, никогда и не увидит: ведь это Монк будет задавать вопросы и соединять точки линиями. Паже оставалось лишь наблюдать, как перед его взором сворачивается змеей магнитная пленка, и еще — думать.

— Нет, — ответил он.

— Видели ли вы его когда-нибудь?

— Да.

— Где?

Короткая пауза.

— На страницах «Инкуизитора». Под его фото была трогательная подпись: «За десять тысяч долларов разрешается покормить этого ребенка» — что-то вроде этого.

Монк вперился в него тяжелым взглядом; даже у Линча лицо стало суровым — было видно, что обоим не до шуток.

— Где вы находились в тот вечер? — спросил Монк.

— Здесь.

— Вы когда-нибудь были в его квартире?

Паже почувствовал тяжесть в висках, словно их зажимали в тиски.

— Нет, — ответил он.

Жестом человека, который решил ослабить галстук, чтобы слегка раскрепоститься, Монк протянул диктофон Линчу, а потом спросил:

— Вы сами верите, что ваш сын совершал развратные действия с Еленой Ариас?

— Абсолютно не верю.

— Вам известно, почему мистер Ариас выдвинул подобное обвинение?

— Да, — твердо произнес Паже. — Это был никчемный паразит, который хотел безбедно прожить за счет алиментов. Для него самым верным способом достичь цели было отравить жизнь Терри и всякому, кто мог вступиться за нее.

Монк слушал, развалясь в кресле. Паже вдруг обратил внимание на глаза инспектора — какого-то странного грязновато-желтого цвета.

— Мистер Ариас, — изрек Монк, — приобщил к своему делу об опекунстве некие бумаги, в которых обвиняет вашего сына в совершении развратных действий с несовершеннолетним ребенком, а вас — в прелюбодеянии. Вам это известно?

Паже прищурился — полуденное солнце начинало резать глаза.

— Разумеется, — ответил он.

— Займемся Терезой Перальтой. — Монк поправил очки на носу. — Итак, вы отбили ее у мужа?

Никогда прежде Паже не задавался мыслью, что должны чувствовать его клиенты, когда им лезут в душу, когда у них на глазах их судьбы препарируют и составляют заново таким образом, чтобы это устраивало полицию, когда копаются в самых незначительных поступках или самых сокровенных подробностях их жизни, чтобы потом использовать все это в суде.

— Отбил, вы говорите? — переспросил он. — Терри нельзя ни у кого отбить — как нельзя и владеть ею. А что касается наших с ней отношений, то они вышли за рамки чисто дружеских уже после того, как она оставила мужа.

— Я слышал, вы собираетесь участвовать в выборах в Сенат, это верно?

Последние слова Монка несли в себе некий скрытый подтекст, возможно, выражавший внутреннее недоверие полицейского к адвокату — его извечному оппоненту в мире, в котором извращенные представления о морали не оставляют места элементарной справедливости.

— Возможно, — ответил Паже, который теперь держался уже более непринужденно. — Но до предвыборной кампании еще целых два года.

Монк молча смотрел на Паже; взгляд его, казалось, говорил, что тому не стоит баллотироваться в сенаторы. Однако был ли этот взгляд вызван общим нерасположением к адвокатам или политическим деятелям, либо более глубокими и специфическими причинами, Паже не знал. Тщательно подбирая слова, инспектор спросил:

— Почему Рикардо Ариас оставил эти бумаги запечатанными?

У Паже, хотя он и ждал этого вопроса, екнуло сердце.

— Можно только догадываться, — ответил он. — Очевидно, стремясь, чтобы опекунство закрепили за ним, намеревался оказать давление на Терри. Используя и меня, в случае необходимости.

— Мистер Ариас шантажировал вас? — поинтересовался Монк, наклоняясь вперед.

Словно Рики и не умирал: полиция продолжала выстраивать за него интриги и козни, втягивая людей, против которых Рики их замышлял.

— Нет, — ответил Паже.

Монк, казалось, видит его насквозь. Небрежным тоном, словно выражая простое любопытство, он задал свой следующий вопрос:

— Скажите, Рикардо Ариас просил у вас деньги?

Это был очередной ловкий трюк. Коварство и прелесть этого вопроса заключались в том, что за ним скрывался совсем другой вопрос: имел ли когда-либо место разговор Паже с Рикардо Ариасом?

— Нет.

Монк откинулся в кресле. Он, очевидно, ждал, что Паже сейчас добавит, что никогда не говорил с Рики. Взглянув на диктофон, который Линч держал на коленях, Паже заметил, что пленка вот-вот кончится.

— Хотите кофе? — предложил он.

— Нет, благодарю вас, — подчеркнуто вежливо произнес Монк. — Вы когда-нибудь говорили с мистером Ариасом по телефону?

Раздался щелчок — пленка кончилась.

Монк полез в карман за новой кассетой. У Паже было немного времени, чтобы подумать, записал ли Рикардо Ариас телефонные разговоры. В следующее же мгновение его осенило, что Рикардо не мог этого делать.

Монк вставил кассету, повторил, что ведется опрос свидетеля Кристофера Паже, и передал диктофон Линчу.

— Говорили ли вы с мистером Ариасом по телефону? — снова спросил он.

— Нет, — ответил Паже.

— Таким образом, вечером накануне отъезда в Италию вы не говорили с мистером Ариасом по телефону?

— Нет.

— И не видели его? И не заходили к нему домой?

— Нет.

Паже чувствовал, что инспектор старается загнать его в угол.

— А Рики звонил вам домой? — продолжал тот.

Паже смешался:

— Не знаю. Теоретически это не исключено.

— Кто кроме вас подходит к телефону?

— Очевидно, Карло. Иногда Сисилья, горничная. Кроме того, есть еще автоответчик, когда он работает.

— Когда у вас бывает Сисилья?

— Пять дней в неделю, с половины третьего до половины седьмого. Она занимается стиркой, убирается по дому, иногда готовит нам ужин.

— У вас есть ее адрес? — спросил Линч.

Паже повернулся к нему:

— Вы можете поговорить с ней здесь. Когда я буду дома. Я должен предупредить ее — так будет удобнее. Иначе она до смерти перепугается.

Инспектора переглянулись.

— Давайте вернемся к вам, — предложил Линч.

Монк сложил руки на груди и спросил:

— У вас есть оружие?

— Нет.

— Когда-нибудь имелось?

— Только когда я служил в армии.

— Вам приходилось стрелять?

— Опять же только в армии. Я не люблю огнестрельного оружия.

— А что вы можете сказать в этом смысле о миссис Перальте?

— Терри уже говорила вам, — удивленно заметил Паже. — Она ненавидит оружие. Ее невозможно представить с оружием в руках, и я вообразить не могу, зачем оно ей нужно.

— А ее семья? — поинтересовался Монк, сохраняя то же непроницаемое выражение лица, так что было невозможно догадаться, что он имеет в виду.

— Вы хотите сказать, есть ли у них оружие? Отца Терри давно нет в живых, в Сан-Франциско живет только ее мать. И я как-то сомневаюсь, что она снабжает Терри оружием. Если вас интересует именно это.

Монк только пожал плечами.

— Вы когда-нибудь встречались с ее матерью? — спросил он.

— Нет.

— Знаете ли вы, какие отношения были у матери Терри с Рики Ариасом?

— Нет… Разумеется, она знала его. Этого, на мой взгляд, достаточно, чтобы предположить, что она не была от него в восторге.

Линч мрачно ухмыльнулся, Монк сохранял невозмутимость.

— А сама миссис Перальта? — спросил последний. — Как бы вы охарактеризовали ее отношения с мистером Ариасом?

— Как весьма натянутые. Хотя ради Елены Терри старалась не показывать виду.

— Считаете ли вы, что миссис Перальта могла желать зла мистеру Ариасу? — спросил Монк, при этом вид у него был таким, словно он утратил всякий интерес к предмету разговора.

Паже покачал головой.

— Инспектор, все время, пока мы были в Италии, Терри, невзирая ни на что, переживала из-за того, что Рики куда-то пропал. Разумеется, переживала она из-за Елены. — Паже решил бросить им кость и поведать кое-что из своей личной жизни, чтобы отвлечь их внимание от Терри: — В Италии мы долго и тяжело обсуждали, есть ли будущее у наших отношений в свете злобных происков Рики. Едва ли мы стали бы изводить себя этими разговорами, если бы знали, что Рики мертв.

— Если только один из вас не ломал при этом комедию. — В голосе Монка послышался металл.

Монк рассчитал правильно — для Паже оказалась полной неожиданностью такая трактовка итальянского эпизода: получалось, что убийца пытался заручиться своего рода алиби, играя на чувствах возлюбленного или возлюбленной, в надежде, что по разложившемуся трупу Рики будет невозможно установить дату смерти.

— А каково было ваше отношение к Рикардо Ариасу? — неожиданно поинтересовался Монк. — Вы были не очень-то словоохотливы, говоря о причинах, по которым могли недолюбливать его. Например, эта история с вашим сыном, а?

— Мне он был всегда неприятен. И теперь тоже. — Паже скрестил руки на груди. — Что касается моего сына, то вы спрашивали меня не о нем, а об обстоятельствах смерти Рики, о которых мне, увы, ничего неизвестно.

Монк испытующе посмотрел на него.

— Таким образом, вам нечего сказать по поводу возможных обстоятельств его смерти?

— Мне неизвестно ничего, за исключением тех сведений, которые обнаружились при разговоре с вами.

— И вам не приходило в голову, что это могло быть убийство?

— Нет.

— У вас нет даже такого предположения?

Некоторое время Паже с явным интересом разглядывал инспектора.

— Разрабатывать версии — эта ваша работа, а не моя. Хотя меня лично версия о самоубийстве вполне устроила бы. Будь я на вашем месте, то для меня его предсмертное послание послужило бы достаточным основанием верить в искренность его намерений.

Монк внимательно слушал.

— Чего только не сделаешь, — наконец произнес он, — под дулом пистолета.

— Но зачем же его глотать? — улыбнувшись, заметил Паже.

Монк не счел нужным отвечать; по его виду было ясно, что он удовлетворен. Он получил то, за чем пришел: записанные на пленку ответы Паже, от которых тот был не в силах уклониться. Отметив время окончания беседы, он выключил диктофон.

— Прошу извинить, что отняли у вас столько времени.

Эта лицемерная куртуазность взбесила Паже.

— Не стоит, — буркнул он, не выдав, однако, своего раздражения. Он вступил на неизведанную территорию, не имея ни карты, ни компаса. Он больше не знал, что следует говорить, не знал, как следует вести себя. Потребовалось всего два часа, чтобы нарушить естественный ход вещей.

Паже холодно проводил гостей до двери. Из окна в библиотеке он видел, как они сели в машину и уехали.

Черт бы побрал этого проклятого Рикардо Ариаса!

Кристофер сел в кресло, постарался взять себя в руки и попробовал рассуждать с позиций Чарлза Монка. Просидев так около часа, он почувствовал, что весь покрылся испариной, как после ночного кошмара.

Пройдя на кухню, он взял зеленый пакет для мусора и, мельком взглянув на входную дверь, поднялся к себе в комнату.

Стенной шкаф был битком набит костюмами. С годами у Паже выработалась привычка — чувствуя приступ хандры или просто усталость и скуку, он отправлялся в магазин и покупал очередной итальянский костюм. У него накопилось их штук двадцать пять, они висели так плотно, что теперь ему было непросто выбрать тот, который искал, — серый, с маленьким пятнышком на манжете.

Наконец он отыскал его и внимательно осмотрел. Химчистка, решил он, тут не поможет. Хотя костюм вполне еще можно было носить.

Паже снял его с плечиков и сунул в пакет. Только выйдя на улицу и подойдя к мусорному баку, он догадался, что здесь полиция может найти костюм.

Паже прошел в библиотеку и задумчиво посмотрел на камин. Нет, решил он, может вернуться Карло.

Он поспешно поднялся в свою комнату.

Наугад вытащил из шкафа еще три костюма, снова повесил серый на плечики и вместе с остальными тремя бросил на кровать; теперь нужны были туфли.

С этим дело обстояло проще. Паже был равнодушен к обуви: три пары туфель — больше у него не было — стояли внизу между непромокаемыми башмаками и спортивными тапочками.

Какие же из них?

Черные, простые — вспомнил он. Туфли были почти новые; он купил их, когда Терри заявила, что даже ей меньше лет, чем тому, что он носит на ногах. Он положил туфли в мешок. Ему вдруг стало грустно; мысль о том, что ему приходится воровато озираться в собственном доме, была мучительна, он остро ощутил собственное одиночество.

Выбора нет, размышлял Паже, он не мог оставить здесь этот костюм и ботинки.

Ярко светило солнце. Кристофер сел в машину и поехал к пункту благотворительной распродажи, который находился в помещении супермаркета. Но пункта приема там больше не было, зато висело объявление, из которого следовало, что сдать вещи можно в специальных благотворительных магазинчиках.

Он сидел в машине на стоянке перед супермаркетом, обдумывая свое положение. То и дело ему мерещилась сцена: Чарлз Монк внезапно наносит ему визит.

В расстроенных чувствах он подъехал к благотворительному пункту в округе Мишн. Где-то неподалеку отсюда, подумал он, в детстве жила Терри.

Приемный пункт представлял собой полутемную комнату с длинным прилавком, за которым обходительная латиноамериканка с ярким макияжем и красивыми круглыми глазами принимала пожертвования в виде различных предметов одежды и выписывала квитанции, дающие право на снижение ставки налогообложения. Паже встал в очередь, состоявшую из двух мужчин, и уставился в пол — на душе у него было неспокойно. Потом он поднял взгляд и увидел обращенную к нему улыбку приемщицы.

Паже выложил на прилавок вещи.

— Довольно приличные костюмы, — заметила женщина.

— Благодарю вас, — произнес Паже и, тушуясь, поставил зеленый мешок на прилавок. — У меня еще вот, туфли.

— Да они совсем новые, — сказала та, доставая их из мешка.

Паже кивнул.

— Они не очень удобные. Я в них все равно что на роликовых коньках.

Приемщица рассмеялась, кокетливо заглядывая ему в глаза.

— Не следовало бы так сорить деньгами.

Одна мысль не выходила у него из головы: «Что, если она запомнит и потом опознает меня?»

— Вот и моя приятельница говорит то же самое, — сказал он.

Женщина снова посмеялась, но вслед за этим занялась квитанцией, стопка которых лежала перед ней на прилавке.

— Может быть, не стоит… — неуверенно пробормотал Паже.

Она взглянула на него с некоторым удивлением.

— Ну что вы? Мне совсем не трудно выписать. А вам поможет с налогами. Ведь все это, верно, потянет на тысячу долларов, а то и больше — даже поношенное.

Разговор явно затягивался.

— Хорошо, — сказал Паже, — благодарю вас.

Та выписала квитанцию и спросила:

— Ваше имя?

— Паже.

Он увидел, как она аккуратно вывела «Падже», но не стал поправлять ее. Получая квитанцию, он заметил, как она машинально смахнула вторую копию в ящик.

Еще раз поблагодарив ее, Паже поспешно ретировался. Обернувшись, он увидел, что женщина улыбается ему вслед, и помахал ей рукой. Пройдя несколько шагов по улице, он еще раз оглянулся, скомкал квитанцию и бросил в урну.

По дороге домой ему хотелось только одного — чтобы та женщина в приемном пункте поскорее забыла его. Это вполне вероятно, ведь она занятой человек, уговаривал он себя; если только она не увидит его еще раз. Вслед за этим его охватил внезапный и суеверный страх: он допустил чудовищную оплошность, поправить которую был уже не в силах.

Прибыв домой, Паже был даже немного удивлен, обнаружив, что в библиотеке сидит Карло, а вовсе не инспектор Монк.

Это было для него до некоторой степени неожиданностью, потому что в последнее время Карло не часто появлялся там. Паже понял, что сын ждал его.

— Где ты пропадал? — в голосе Карло слышались тревожные нотки.

— Подрабатывал курьером, — ответил Паже, избегая смотреть Карло в глаза. Затем, уже серьезно, добавил: — Я должен попросить у тебя прощение за сегодняшнее.

Карло отвернулся.

— Я боялся, что скажу не то.

— Я же всегда учил тебя — говори людям правду. — Паже улыбнулся. — Это гораздо удобнее.

— Жаль все-таки, что я не видел тебя в тот вечер, — произнес Карло, искоса глядя на отца.

«Или хотя бы слышал», — добавил за него Паже про себя.

— Не волнуйся, — успокоил он мальчика. — Все это не более чем игра в полицейских. К каждому случаю смерти при невыясненных обстоятельствах они относятся с подозрением, и любой человек, который так или иначе был связан с покойным, должен рассчитывать на их визит. — Паже помолчал. — Ужасно только, что они стали ворошить этот вздор насчет Елены. Но ты держался молодцом, честное слово. Все время.

— Ты что-то чересчур спокоен. — Карло подозрительно посмотрел на отца.

Паже был уверен — его напускная беспечность выглядит довольно правдоподобно. Но он знал своего сына и не заблуждался на его счет. Знал достаточно, чтобы понять, что его слова — это скорее вопрос, нежели констатация; он знал его более чем достаточно, чтобы расслышать в голосе сына неподдельную тревогу. Но в конечном счете ведь не каждый подросток отличается подобной восприимчивостью.

— Карло, через пару недель все уляжется. Пока же не стоит говорить с ними об этом. Вообще ни с кем.

Паже всматривался в глаза сына и чувствовал, как тоска снова пробирается к нему в сердце, словно дом его стал обителью страха, который прежде он наблюдал только в глазах своих клиентов, — страха затравленного человека. Затем Карло равнодушно пожал плечами, однако Паже понял, что в душе его царило смятение.

Он ощутил острую потребность быть вместе с сыном, вести себя с ним, как обычно.

— Что ты делаешь сегодня вечером? — спросил он.

— Ничего особенного, — помолчав, ответил Карло. — Родители Кэти хотят, чтобы она присутствовала на семейном ужине, — счастливые лица за столом, ну и все такое.

Паже улыбнулся.

— Да, в некоторых семьях это принято. Особенно в таких, где есть мать.

Карло понимающе ухмыльнулся:

— Да ты и сам точно такой же. Ну ладно, а ты-то чем будешь заниматься?

— У меня по нолям: Терри занята с Еленой.

Карло посмотрел на него испытующе.

— Небось скучаешь по женщинам без детей?

— He-а. Скучаю исключительно по женщинам без мужей.

Карло рассмеялся:

— Ну-ну.

— Послушай, а почему бы нам не пойти в кино? — спросил Паже, откидываясь на спинку кресла.

— Есть конкретные идеи? — поинтересовался Карло.

— Не знаю. А ты что предлагаешь?

Карло на минуту задумался.

— Арнольд Шварценеггер?

— А может, сойдемся на Клинте Иствуде?

— Продано, — ответил Карло, широко улыбаясь. — Арнольда я предложил так, в качестве стартовой цены.

5

Паже целовал Терри в шею, в подбородок. Голова ее лежала у него на плече. Он вдыхал запах ее кожи, волос и слушал, как женщина что-то довольно бормочет.

После визита полиции прошло два дня. Они были в библиотеке. Крис растянулся на персидском ковре, прислонившись к кушетке и держа в объятиях Терри, которая откинулась навзничь у него на груди. В комнате было темно и тихо; в камине в оранжевых и синих языках пламени потрескивали дрова. Блики огня купались в стоящих на кофейном столике хрустальных бокалах с остатками недопитого ими коньяка. Паже чувствовал себя умиротворенным.

Это был их первый — за несколько дней — свободный вечер. Они ели сыр и копченую лососину и неторопливо разговаривали. Они знали, что впереди у них ночь любви, и никуда не спешили. Под их беседу неспешно текло время, и казалось, что его можно потрогать руками. Все было ясно и просто, и Паже подумал, что в этот вечер они ничем не отличаются от всех влюбленных.

— Эта доктор Харрис, — произнес Паже, — какая она?

Терри чуть приподнялась, оперевшись рукой о его грудь.

— Думаю, она прекрасный специалист, — ответила женщина. — В этой области мне просто не с чем сравнивать. Только непонятно, почему мы больше заняты моим детством, а не Еленой.

— Ну и почему?

— Понятия не имею. — Терри протянула руку за коньяком. — Крис, а что ты помнишь про свое детство? Скажем, когда тебе было примерно столько, сколько сейчас Елене? Помнишь ты хоть что-нибудь?

Паже задумался.

— Меня это как-то не особенно занимало последнее время. Но думаю, что помню довольно много. Как хорошего, так и плохого.

— А какие твои первые воспоминания?

— Самые ясные? Помню, когда меня отшлепали за то, что сказал неправду, как я разрывался между чувством обиды и желанием заняться большим игрушечным автомобилем, который мне подарили на Рождество. У него были педали, и на нем можно было кататься, как на трехколесном велосипеде. Мне казалось, это настоящий «роллс-ройс».

— Ну, это само собой. — Терри улыбнулась. — Сколько же тебе было тогда?

— Чуть меньше, чем Елене сейчас. Четыре или пять. — Паже пригубил коньяк из бокала Терри и почувствовал, как мягкое тепло разливается по жилам. — А что помнишь ты?

Терри помолчала, потом сухо произнесла:

— Как бьют мою мать.

Паже вздрогнул.

— С чего вдруг?

— На днях Денис Харрис спросила, помню ли я себя в возрасте Елены. Сначала у меня перед глазами не было ничего, кроме смутного пятна, и вдруг я вспомнила, как натягиваю одеяло на голову, стараясь не слышать криков матери. — Терри отхлебнула коньяка. — Как будто, если бы у меня в ушах перестал стоять этот крик, отец прекратил бы избивать ее. Разумеется, я защищала тогда только самое себя.

— Где же это происходило, если ты все слышала?

— В спальне. Рядом с моей комнатой. Мне почему-то кажется, что он даже хотел, чтобы я слышала.

Паже смотрел на огонь.

— Ты, должно быть, до сих пор ненавидишь отца?

По тому, как слабо шевельнулись ее лопатки, он скорее почувствовал, чем увидел, как Терри пожала плечами.

— У меня уже нет никаких эмоций, — сказала она. — Я просто не думаю о нем. Все нормально.

Кристофер знал, что обсуждать это дальше не имело смысла.

— Ну и что же это дало Харрис? — спросил он.

— Я не сказала ей, — помолчав, произнесла Терри.

— Почему?

— Я не смогла. — Женщина повернулась к нему лицом. — Мне трудно объяснить это, Крис. Как будто мне было страшно.

— Чего ты боялась?

— Не знаю — это больше на уровне подсознания. Словно я сижу за столом, наблюдаю за ним и хочу только одного — успеть покончить с ужином, пока не произошел очередной взрыв. — Она покачала головой, точно в ответ на какие-то свои мысли. — В школе я всегда была тихоней, всегда старалась угодить, думая, что, если я стану примерной девочкой и стану приносить хорошие отметки, все будут добры ко мне и никто не прогневается. Главное, что отец не прогневается.

— А что же твоя мама?

— Она любила меня, — ответила Тереза, и в ее голосе впервые за вечер прозвучали жесткие интонации. — Она не могла переделать его, только и всего.

— Но так нельзя жить, Терри.

Она устало пожала плечами.

— Так живут многие. И в конце концов, ведь со мной ничего не случилось.

Паже замолчал. Он подумал о том, сколько еще подобных воспоминаний теснится в ее голове.

— Ты еще пойдешь к Харрис? — спросил он.

Терри сделала еще один глоток и передала ему бокал.

— Когда я уходила от нее в последний раз, мне больше не хотелось ее видеть. Я ненавижу все эти разговоры. Разве что с тобой иногда. — Она помолчала. — Но я снова пойду к ней. Я должна довериться Денис. Боже мой, ведь я ничем не смогла помочь Елене. Я не имею права оставить все как есть.

В камине в причудливом гипнотическом танце извивались языки пламени.

— Терри, может, тебе как-нибудь рассказать Харрис об этом твоем сне. Будь что будет.

Терри помедлила с ответом:

— Возможно, я так и сделаю. Только мне больше не хочется говорить об этом. Сегодня по крайней мере.

Паже счел за лучшее промолчать: в ее голосе явственно угадывалось раздражение, словно она уже пожалела о том, что поведала ему о своем кошмаре. Но когда мгновение спустя он поцеловал ее, губы Терезы страстно ответили на поцелуй.

Они поднялись наверх в спальню Паже.

Терри разделась. В лунном свете ее стройное тело казалось отлитым из серебра, но едва он коснулся его, оно ожило.

Паже прижал ее к себе. «Так много женщин на свете, — думал он, — но только с ней одной возникает это удивительное ощущение домашнего тепла и уюта». Только вот ощущение это, доселе не испытанное, ждало его в местах, весьма отдаленных от дома, там, где он никогда не ожидал найти его. Он чувствовал, как бьется ее сердце.

— Я люблю тебя, — услышал Кристофер.

Постель под ними была прохладной и упругой. Больше не нужно было слов.

Потом она лежала, разметав волосы по подушке, отбросив в сторону руку, — женщина, внезапно настигнутая сном. Ее дыхание было глубоким и ровным.

Некоторое время он наблюдал за ней. Порой в такие минуты ему казалось, что он видит перед собой Терри-девочку, но эти детские черты только угадывались. Перед ним все же была та Тереза, которую он знал, которая умела превозмогать боль и которая даже не догадывалась, насколько он восхищается ею. Как знать, возможно, когда-нибудь у них будет ребенок, и тогда его любовь к этому дитя будет так же глубока, как и его чувство к Терри. И может быть, в этой любви к двум дорогим его сердцу существам он обретет то, чем прежде был обделен.

Отвернувшись, Паже взглянул на настольные часы — они показывали четверть двенадцатого. Он решил, что она может еще немного поспать. Самому ему было не до сна.

Кристофер встал и, не спуская глаз с Терри, надел шорты.

Выйдя в холл, он проверил, не горит ли свет в спальне Карло.

Паже прошел по притихшему дому и через кухню спустился в гараж.

Воздух там был тяжелый, пахло цементом, землей, деревом и сыростью. В дальнем конце гаража, как раз напротив переднего бампера его автомобиля, он спрятал это.

Паже опустился на колени и вытащил блок, за которым и был устроен тайник.

Он находился там, только немного испачканный землей. Паже нащупал вверху провод, на котором болталась простая электролампочка, включил свет и взял в руки дневник в добротном кожаном переплете.

Страницы его были исписаны мелким, монотонно однообразным почерком, характерным для женщин. Поднеся дневник к желтому свету, Паже прочитал последнюю запись. Он был задумчив и сосредоточен, хотя читал это не в первый раз.

Ему не верилось, что не существует копии. Однако с каждым прожитым днем в нем крепла уверенность, что это именно так.

Завтра, когда Карло отправится в школу, надо будет перепрятать дневник в более надежное место.

Паже положил дневник на место и незаметно вернулся в дом.

Войдя в спальню, он услышал сдавленный крик. Терри беспокойно металась в постели. Паже склонился над ней: глаза у нее были закрыты, губы судорожно подергивались.

Нежно коснувшись ее рта губами, Паже взял ее ладонью под голову и долгим взглядом посмотрел на Терезу.

Терри распахнула глаза и испуганно уставилась на мужчину.

— Это я, — тихо произнес он, — Крис. Твой белый рыцарь.

Она, казалось, наконец узнала его. По телу ее пробежала дрожь.

— Черт, — пробормотала Тереза, и в ее голосе была тихая ненависть к самой себе.

— Ты снова видела этот сон?

— Да. Прошу тебя, не говори ничего.

Он сел рядом на краешек постели. Она никак не могла отдышаться. А потом холодно и отчетливо произнесла:

— Мне действительно осточертело все это, Крис.

Паже взял ее за руку.

— Как ты себя чувствуешь?

— Уже нормально. — Терри повернулась, чтобы посмотреть на часы, словно в надежде зацепиться за что-то реальное. — Который теперь час?

— Около двенадцати.

Она вздрогнула.

— Бог ты мой, надо спешить домой. Мама без меня не ляжет спать.

Паже хмыкнул:

— Вот эту сцену я лично не очень люблю. То место, где ты превращаешься в важную шишку.

— Ничего не попишешь. — Ее голос по-прежнему звучал несколько отстраненно. По-видимому, сама подозревая это, она коснулась ладонью его щеки. — Зато все остальные места были восхитительны, Крис.

Минуту спустя Терри встала, зажгла ночник и начала одеваться. Наблюдая за ней, Паже вдруг поймал себя на мысли, что в душе он до сих пор находит их близость божьим даром. Его по-прежнему волнует ощущение их наготы, прикосновений, когда они лежат рядом. До сих пор он внутренне преображается, заслышав по телефону ее голос.

— Я тут подумал, — нерешительно начал он, — о наших разговорах по телефону.

Терри замерла, пальцы ее не успели застегнуть последнюю пуговицу на блузке.

— Монк? — Она вопросительно посмотрела на Паже. — Но они не имеют права подслушивать разговоры. В этом штате им никто не даст такого разрешения.

Словно под гнетом собственных страхов, Паже уронил голову на грудь.

— Знаю. Только не забывай, что теперь я окунулся в политику. Подслушивать можно и нелегально, и делать это может кто-то другой — не обязательно Монк. — Он заговорил тише. — Я просто считаю, что нам следует быть осторожнее. Не распространяться по телефону насчет Рики или Елены, даже насчет твоих встреч с доктором Харрис. Вообще не говорить ничего лишнего.

— Никогда бы не подумала, что кто-то способен пойти на такое. Да мы, впрочем, и не говорим ничего особенного.

Паже улыбнулся.

— Когда я говорю о твоем теле, то для меня это нечто особенное. И я не хочу лишней аудитории.

Терри наконец застегнула последнюю пуговицу.

— А тебе не кажется, что это смахивает на паранойю?

— Возможно. Однако в политике шпионаж вещь вполне заурядная. А у Маккинли Брукса есть множество приятелей, вращающихся в этой сфере. Один из них Джеймс Коулт, который всюду твердит о том, что наши политические цели не совпадают.

Терри надела туфли.

— Крис, да пошли они все… В конце концов, можем говорить и поменьше, коль на то пошло. Просто я люблю звонить тебе, когда Елена уже спит. Я чувствую себя девчонкой, которая из постели звонит своему мальчику.

— А мама тебе разрешает?

Терри улыбнулась.

— Пока я выполняю «домашнее задание», она притворяется, что ничего не замечает. Хотя на самом деле это не так.

Паже встал.

— Потерпишь еще чуть-чуть? Ладно? Еще недели две.

В тусклом свете ночника он не столько увидел, сколько почувствовал на себе ее пристальный взгляд.

— Ладно, — тихо произнесла она. — Я буду просто часто-часто дышать в трубку.


Терри сидела, прислушиваясь к дыханию дочери.

Была середина ночи. Примерно час назад Терри услышала, что Елена плачет. Она бросилась к ней и увидела, что та сидит на постели, оцепенев от ужаса; наконец девочка узнала ее и протянула к ней руки. В этот момент между ними не существовало больше никаких барьеров. Елена снова была просто ребенком, ищущим утешения у матери, кроме которой у него никого больше нет.

Лицо девочки было мокрым от слез.

— Мне страшно, мамочка, страшно. Мамочка, пожалуйста, обними меня.

Терри сжала ее в объятиях.

— Что с тобой, душенька? Скажи мне, что мучает тебя во сне?

Уткнувшись ей в лицо, Елена молчала.

— Останься со мной, мамочка. Я боюсь одна.

Терри знала, что Елена ничего не скажет ей. Но даже если бы и сказала — что толку?

— Конечно, я останусь, — произнесла она. — Ведь я твоя мама, я никогда не брошу тебя.

Она произнесла это автоматически, не задумываясь. И вдруг вспомнила, что именно эти слова по ночам снова и снова повторяла ей мать, когда еще жив был Рамон Перальта. Она поняла, что сейчас произнесла их голосом своей матери.

И вот теперь она, Тереза Перальта, охраняет сон своей дочери, Елены. «Я вспомню, — пообещала она девочке, вглядываясь в ее спящее лицо. — Я все вспомню. И придет время, когда я, быть может, все пойму».

6

Придя утром на работу, Терри увидела, что за ее столом, придерживая плечом телефонную трубку, сидит Чарлз Монк.

Он сосредоточенно слушал своего телефонного собеседника, то и дело что-то записывая. Лишь на секунду оторвался, смерил Терри пристальным взглядом и вновь обратился к своему занятию, точно ее и не было в комнате.

Было тихо. Казалось, Монк настолько погрузился в себя, что Терри подчеркнуто аккуратно прикрыла за собой дверь, как будто боялась вспугнуть его мысль. У него за плечом она увидела фотографию Елены. Потом она заметила Денниса Линча, который задумчиво сидел у окна, держа в руках диктофон и наблюдая за кораблями Шестого флота ВМС США, бороздившими воды залива.

По-прежнему не обращая на Терри никакого внимания, Монк произнес в трубку несколько скупых слов, напомнив ей адвоката, которому время чрезвычайно дорого, чтобы расходовать его по мелочам. Терри успела лишь понять, что он говорил с банком.

Только положив трубку, Монк снова взглянул на нее.

— Извините, что занял ваше место. Прошу вас.

— Благодарю.

Поднявшись, Монк принялся изучать фотографию Елены.

— Когда сделали эту карточку?

— В прошлом году. К школе.

Монк повернулся к ней лицом.

— Должно быть, вашему мужу она была особенно дорога?

Терри не нашлась, что ответить. Помолчав, она сказала:

— У него была точно такая же. Если вас это интересует.

Монк промолчал. Затем он вышел из-за стола и сел. Линч поставил стул рядом с ним.

— У нас есть ряд вопросов к вам, — начал Монк.

Терри улыбнулась.

— А я-то надеялась, вы хотите вместе со мной послушать «Битлз», там, где они поют: «Пол умер».

— «Дорога в аббатство», кажется? — заметил Монк. — Мне не нравится эта вещь.

Линч включил диктофон.

Сделав привычное вступление, Монк отрывисто спросил:

— Приходилось ли вам угрожать Рикардо Ариасу убийством?

Терри вздрогнула от неожиданности.

— Разумеется, нет. Кто-то утверждает обратное?

Инспектор оставил ее вопрос без ответа.

— Вы ссорились из-за Елены?

— Да. — Она вдруг почувствовала приступ гнева, словно кто-то ввалился к ней в дом без приглашения. — Именно поэтому дело и находится в суде.

— Однако вы никогда не грозили убить его? Даже во время скандалов по поводу Елены?

Терри почувствовала, что начинает дрожать.

— Я не помню, чтобы когда-нибудь говорила такое, — размеренно произнесла она. — И не помню, чтобы подобные мысли вообще приходили мне в голову.

— Кристофер Паже угрожал когда-нибудь мистеру Ариасу?

— Я об этом не знаю.

— Говорил ли он, что желает смерти мистера Ариаса?

Последовала короткая пауза.

— Нет.

— Есть ли у вас основания полагать, что мистер Паже способен совершить акт насилия?

Терри сложила руки на груди и отчетливо произнесла:

— Ни разу я не встречала человека с таким самообладанием, как у Криса. Он всегда думает, прежде чем сделать что-то.

— Я спрашиваю вас не об этом. — Терпению Монка, казалось, нет предела; невозмутимо и методично он продолжал гнуть свое. — Мой вопрос — способен ли мистер Паже на насилие. Меня не интересует, что он при этом думает.

Терри бросило в краску. Она чувствовала, что пора положить этому конец.

— Крис не способен на убийство, — холодно произнесла она. — Даже в гневе.

Инспектор и глазом не повел.

— А вы?

— У меня и в мыслях такого никогда не было — даже во сне.

Не отрывая от нее глаз, Монк тихо спросил:

— Вам известно, где Кристофер Паже был в тот вечер?

— Да, — ровным голосом ответила Терри. — Он был дома.

— А откуда, скажите, вам это известно?

— Он сам сказал мне об этом, — проговорила Терри, глядя ему глаза.

Монк подался вперед.

— Но вы не можете утверждать, оставался ли он дома весь вечер, ведь так?

— Нет, если следовать формальной логике.

— Как он себя чувствовал на следующее утро?

«Прекрасно», — подумала Терри. Потом, хотя Монк не мог об этом знать, она вспомнила о распухшей руке.

— Нормально, — ответила она. — Он, правда, выглядел немного уставшим, как будто не выспался. Когда у человека недомогание, такое бывает.

— Кто из вас предложил поехать в Италию?

Терри почувствовала, что ей необходимо собраться с мыслями.

— Я бы выпила чашечку кофе, — сказала она. — Как вы на это смотрите?

— Нет, благодарю вас, — произнес Линч.

Монк, не спуская с нее глаз, молча покачал головой.

Терри встала. Подойдя к двери, она глубоко вздохнула. Ладони у нее были влажные от пота.

Вернувшись, она подошла к окну и, не обращая внимания на двух полицейских, устремила взгляд на залив.

От земли их отделяло более двадцати этажей; внизу под ними на теннисном корте две крохотные фигурки в белом гонялись за невидимым мячом. Зато было отчетливо видно, как стальные громадины кораблей Шестого флота, словно ножи, разрезают гладь залива; издали эта картина точно олицетворяла неотвратимость судьбы. Терри подсчитала: крейсер, линкор, два эсминца; ей вдруг показалось странным, что она прекрасно помнила день, когда Рамон Перальта учил ее различать корабли.

Ей было тогда восемь лет. Корабли Шестого флота вошли в залив, где должны были простоять неделю. Отец, который еще до рождения Терри четыре года прослужил на флоте, взял ее с собой. Роза и две сестры Терри остались дома. На ее памяти это был единственный раз, когда она была с отцом одна.

В тот день, солнечный и ясный, он был трезв. С холма они наблюдали за кораблями; отец держал ее ладошку в своей шершавой руке и объяснял ей, как называется и какие функции выполняет каждое судно. Она поняла: он гордился тем, что когда-то сам являлся частью этого флота; днем он повел ее на экскурсию, они ходили по мрачному стальному кокону эсминца, и когда Рамон показал, в какой каюте ему приходилось спать, Терри не стала говорить, как там тесно и неуютно. В тот момент ничто не имело значения, кроме непередаваемого ощущения, которое она испытала, находясь в стальной утробе корабля, кроме голоса отца, ставшего совсем другим. Она посмотрела на него и увидела его черные усы и под ними обращенную к ней белозубую улыбку, по которой можно было прочитать, что он рассчитывает на ее сопереживание и одобрение. В тот момент Терри поняла, почему мать полюбила этого человека.

Несколько недель ее согревало тепло того дня. Пока отец в очередной раз не избил ее мать.

Она отвернулась от окна.

— Вы когда-нибудь наблюдали, как корабли заходят в гавань? — спросила Терри. — Показывали детям?

Монк молча покачал головой.

— Напрасно, — сказала она и снова села напротив Монка.

— Чья это была идея? — повторил Монк. — Отправиться в Италию?

Терри попробовала кофе. Чашка в ее ладонях была маленьким очагом тепла.

— Мы решили это вместе. — Ее голос был тверд и спокоен. — Нам нужна была передышка.

Монк минуту помолчал.

— Кто составлял маршрут?

— Крис, — на мгновение замешкавшись, произнесла Терри.

— И он же покупал билеты до Милана?

— Да.

Монк наклонился к ней.

— Расскажите мне, когда вы первый раз попытались позвонить Рикардо Ариасу и не нашли его.

— В понедельник утром. В Сан-Франциско был вечер воскресенья.

— Вы сказали об этом мистеру Паже?

— Да, конечно.

— И что он сказал?

— Сказал, чтобы я попробовала еще раз. Что я и сделала. В понедельник вечером и еще раз во вторник утром и потом звонила на протяжении всего дня.

— В это время вы еще не знали, что Елена находится у вашей матери, верно?

«Я бы знала это наверняка только в одном случае — если бы сама убила его», — подумала Терри. А вслух произнесла:

— Я не знала, где она.

— Вам не приходила мысль о том, чтобы позвонить в школу?

«Он совсем не глуп», — отметила про себя Терри. Выражение его лица было невозмутимое, почти скучающее — такое же, вспомнила она, бывает у Криса, когда он хочет скрыть свои мысли.

— Я думала об этом, — ответила она. — Потом решила сначала позвонить матери.

— Почему не в школу? Там бы вам точно сказали, была она в школе или нет.

— Мне не хотелось поднимать панику. — Терри постаралась заставить себя поверить в то, что действительно так думала. — Я решила, что мама, должно быть, говорила с Еленой.

Ее последние слова прозвучали не очень убедительно: этим ответом она оказывала себе медвежью услугу, но любой другой мог навредить Крису.

— Вы обсуждали это с мистером Паже? — подозрительно глядя на нее, спросил Монк. — Куда звонить — в школу или вашей матери?

«Неужели вам неизвестно, — думала Терри, — что я обсуждаю с ним все, что он и я — единое целое?» Поставив чашку кофе на стол, глядя Монку в глаза, она сказала:

— Я не помню.

— Значит, позвонив матери и убедившись, что Елена у нее, вы решили бросить поиски мистера Ариаса?

— Именно так.

— Это вы обсуждали с мистером Паже?

«Чтобы он сдох», — именно так выразился Крис по этому поводу.

— Кажется, да, — неуверенно произнесла Терри.

— Что конкретно вы говорили?

Терри осенило: ей стал ясен весь ход рассуждений Монка. Поездка в Италию, спланированная специально, чтобы замести следы. Подозрительный вечер накануне отъезда. А потом Рики просто оставили разлагаться в его квартире, чтобы невозможно было установить, что он умер до их отъезда.

— Это я сама решила, — сказала она, — не звонить Рики. Нам предстояло судебное разбирательство по поводу опекунства. В подобных обстоятельствах мне было даже выгодно представить его как нерадивого отца. Потому что у меня и в мыслях не было, что он мертв. — Терри молча взирала, как пленка с ее ответом наматывается на пластиковую катушку кассеты.

— Благодарю вас, — вежливо изрек Монк. — И извините за доставленное беспокойство.

В душе Терри предпочла, чтобы он обвинил ее. Все эти условности со словами благодарности в конце — притом что разговор записывался на пленку и в заключение Монк с точностью до минуты указал время окончания его — показались женщине ужасно неуместными и противоестественными, тогда как сам Монк не видел, казалось, в этом ничего удивительного. Как будто у людей принято общаться между собой именно таким образом.

Инспектора собрались и вышли.

Подождав, пока они сядут в лифт, Терри направилась к Крису.

Он только что кончил говорить по телефону.

— Звонили из телефонной компании, — сообщил он. — Полиция получила разрешение на прослушивание моих телефонных разговоров. Как и на проверку банковских счетов.

— Знаю. — Терри села напротив него. — У меня только что были. Крис, по-моему, они это серьезно.

7

— Обо мне заботилась моя мать, — говорила Терри доктору Харрис. — Заботилась, как могла. Я не понимаю одного: какое отношение мое детство может иметь к Елене?

— Как прямое, так и косвенное, — ответила Харрис. — Скажите, почему, по-вашему, мать не разводилась?

Терри поймала себя на том, что неотрывно смотрит на висевшую на стене репродукцию с изображением двух молодых оленей на фоне благоухающего красками африканского пейзажа с сюрреалистическими птицами и множеством солнц, невинное сияние которых лишь подчеркивало противоестественность такого сочетания. Этот художник, Джесси Аллен, нравился Крису. Терри почувствовала, что вид этих оленят действует на нее успокаивающе.

— Деньги, — машинально произнесла она. — Я хочу сказать, что именно это удерживает многие семьи от развода. Вы согласны? Женщинам просто некуда деться.

— Но ведь ваша мать, кажется, работает?

— Угу. Бухгалтером. — Терри на минуту задумалась. — Раньше она какое-то время работала, потом прекратила. Я до сих пор не знаю почему.

Терри увидела, что Харрис смотрит на нее, задумчиво улыбаясь.

— Кроме этого ничего не приходило вам на ум? — спросила она.

Секунду помедлив, Терри нерешительно произнесла:

— Не знаю. Наверное, я так считала, потому что у самой с деньгами было туго. Не потому что я не работала — просто Рики работать отказывался.

— Вы считаете, что во всем виноват Рики?

— Не знаю. — Терри вновь подняла глаза на африканский пейзаж. — Когда я согласилась выйти за него замуж, я твердила себе, что он совсем не такой, как мой отец: никогда не станет издеваться надо мной, всегда сможет держать себя в руках и будет ценить, если его жена чего-то достигнет в жизни. Словом, я не видела ничего общего между Рики и моим отцом.

— Для вас это было важно?

— Да, — твердо произнесла Терри. — Я хотела, чтобы Елена ничего не боялась. Ни отца, ни кого бы то ни было.

— Терри, а вы сами боялись? — поинтересовалась Харрис, подперев рукой подбородок.

Тереза сидела с отсутствующим взглядом.

— Терри?

Перед ее взором всплыло искаженное пьяным гневом лицо Рамона Перальты. У ее матери распухли губы, глаза влажные от слез. Но она молчит.

Он поднимает руку, чтобы ударить…

— Он бил вас, Терри?

Терри закрыла глаза и медленно покачала головой.

— О чем вы только что думали? — мягко спросила Харрис.

…Ночь.

Терри четырнадцать лет. Она больше не может прятаться под одеялом или в стенном шкафу, хотя сама научила этому младших сестер. Она выходит из спальни на крик матери.

Терри, крадучись, спускается вниз по лестнице. Не зная, что ждет ее там, она вся трепещет от страха. В одном лишь уверена: на этот раз она должна остановить его.

В тусклом свете единственной лампы Терри видит перед собой лицо матери. Оно кажется ей прекрасным, несмотря на печать горького отчаяния и разбитую губу.

Появляется Рамон Перальта.

Он поднимает руку. Роза отпрянула к стене. На глазах ее блестят слезы. Но Терри-то знает, что мать не проронит ни слезинки, поскольку научилась сносить все молча. Но когда он бьет ее, она не может подавить глухих стонов, идущих из самого сердца.

— Шлюха! — произносит Рамон.

Роза беспомощно качает головой. Она теснее прижимается к стене.

— Я видел, как ты смотрела на него, — со свистящим придыханием срывается с его губ обвинение.

Терри представляет, как отец дышит перегаром в лицо матери. Рамон подходит ближе.

Терри вся холодеет от ужаса.

Ее пробирает дрожь и становится стыдно собственной трусости. Ее никто не видит, еще есть время ретироваться.

У нее перед глазами мелькает рука отца.

Терри вздрагивает. Он наотмашь бьет Розу по лицу; та не в состоянии подавить вскрик; слышно его тяжелое дыхание. В глубине души Терри чувствует, что крики матери только распаляют Рамона. На губах Розы кровь.

— Нет! — из груди Терри вырывается вопль.

На глаза наворачиваются слезы; она не знает, слышат ли они ее. И вдруг Рамон Перальта медленно поворачивается к ней.

При виде нее глаза отца наполняются изумлением и яростью. Но Терри не отводит взгляда.

— Тебе это нравится, — говорит она отцу. — Ты думаешь, ты сильный. Только мы ненавидим тебя…

— Тереза, не смей! — Мать делает шаг вперед. — Это не твое дело…

— Но мы тоже живем в этом доме. — Не отдавая себе отчета в том, что делает, Тереза встает между ними. — Не смей больше бить ее, — произносит она. — Никогда. Или мы будем ненавидеть тебя до конца твоей жизни.

— Ах ты, маленькая сучка. Вся в мать. — Лицо Рамона багровеет от гнева.

— Я — это я, — говорит Терри, указывая пальцем себе в грудь. — Это я обращаюсь к тебе.

Он замахивается, чтобы ударить ее.

— Нет! — Мать обнимает ее за плечи и пытается оттащить от отца, но тот хватает Терри за руку и сжимает, как в тисках.

Терри чувствует острую боль в плече. Он заламывает ей руку за спину и толкает лицом на диван. Терри полна решимости не проронить ни звука.

— Ну что мне теперь с тобой сделать? — зловещим шепотом вопрошает Рамон.

Терри не уверена, к кому из них обращен этот вопрос. Потом мать обвивает его руками за шею.

— Отпусти ее, Рамон, — уговаривает она его. — Ты был прав. Мне не следовало так смотреть на него.

Все, что Терри видит, — это обращенное в мольбе к Рамону лицо матери, которая шепчет:

— Я больше не буду. Прошу, отпусти ее.

Терезе мучительно наблюдать, как отец поворачивается к Розе, как на лице матери застывает взгляд. Взгляд женщины, которая обречена жить с этим человеком. Рот матери полуоткрыт, в глазах безропотная подчиненность незавидной судьбе.

Рамон Перальта рывком отнимает свою руку, выпуская дочь.

— Иди, — приказывает ей Роза. — Ложись спать, Тереза.

Тереза встает и поворачивается к матери. У нее подкашиваются ноги, но Роза не хочет ее поддержать. Она стоит, прижавшись к мужу, и одной рукой обнимает его за талию. Терри чувствует, что сейчас ее родители вместе, а она — одна.

— Ступай, — повторяет Роза. — Прошу тебя.

Терри поворачивается и идет к лестнице. Интуитивно она догадывается, что отец согласился оставить ее в покое в обмен на Розу. У нее болит рука, а лицо заливает краска стыда. И она не может понять, за кого же ей стыдно.

Дойдя до верхней ступеньки, Терри останавливается. Она не в силах заставить себя вернуться в спальню и как вкопанная стоит на месте. Точно несет караул, пытаясь издалека защитить мать.

Снизу из гостиной до нее долетает слабый крик.

Терри ничего не может с собой поделать. Новый крик, скорее, даже глухой стон заставляет ее броситься вниз по лестнице.

На нижней ступеньке она замирает при виде двух фигур в желтоватом свете.

На отце только рубашка. Мать согнулась, уткнувшись лицом в кушетку. Платье на ней задрано, на полу валяются рваные трусики. Рамон Перальта остервенело толкает ее сзади, словно пытаясь пронзить насквозь, и Роза вскрикивает при каждом толчке.

Терри не в силах отвести взгляд. Обращенное к свету лицо матери — не более чем безжизненная маска. Лишь шевелятся ее губы, и с них слетает крик.

И тут ее замечает Роза.

Широко распахнутыми глазами она смотрит на дочь, и Терри видит во взгляде матери невыразимую боль и муку. Губы ее беззвучно приоткрываются, словно умоляя: «Уходи».

Роза замолкает, и Рамон Перальта еще сильнее наваливается на нее.

«Уходи!» — взывают глаза матери, а потом, не отводя взгляда от дочери, она издает вопль притворного наслаждения, которого ждет услышать от нее муж.

Терри поворачивается и тихо, чтобы не услышал отец, поднимается наверх. Глаза ее полны слез…

Харрис слушала ее с невозмутимым выражением.

— Вы когда-нибудь говорили об этом? — ровным голосом спросила она. — Я имею в виду с матерью?

Терри закрыла ладонью глаза.

— Нет.

— Ни разу?

Терри задумчиво посмотрела на нее.

— Через несколько дней мой отец умер. И мы с матерью больше никогда не говорили о нем.

8

Взмахнув ракеткой, Тереза кинулась за желтым мячом, упала и, раскинув руки, заскользила по зеленой траве газона. Паже не сразу это заметил. Он следил за полетом пущенного ею справа мяча, который, как лазерный луч, блеснул на солнце и приземлился на самой задней линии — взять его было невозможно. Обернувшись, он увидел, что Терри хохочет, растянувшись на корте.

— Если бы ты не была левшой, — произнес Паже, надувшись, точно школьник, — у тебя никогда не получился бы такой удар.

Щурясь от солнца, Терри попыталась принять обиженный вид.

— У меня могли быть ссадины, — сказала она. — Даже контузия.

Ветер раскачивал верхушки сосен, росших вокруг корта и в прилегавшем к нему зеленом парке. Паже подошел к сетке и, уперев руки в бока, смерил Терезу недоверчивым взглядом.

— Пожалуй, я воздержусь от изъявления сочувствия, — проговорил он. — Меня, похоже, пытаются ввести в заблуждение.

— Я не стала бы тебе врать, — запротестовала Терри. — По крайней мере, в том, что касается тенниса. Я играю в него едва ли не первый раз в жизни.

«Она говорит правду», — отметил про себя Паже. И это только усугубляло его положение. Тереза Перальта являлась прирожденным спортсменом и не хотела проигрывать. Его же перспективы на ниве тенниса были не столь обнадеживающими.

— Поднимайся, — решительно потребовал он.

Терри взглянула на него мельком, перекатилась на спину и, подняв колени, проверила, нет ли царапин. Затем она вскочила на ноги и снова приготовилась играть.

— Ты всегда такой великодушный, когда проигрываешь? — спросила она.

— Да нет. Просто практики маловато.

Терри, вся внимание, приготовилась принимать на задней линии. Ее лицо с тенью улыбки приняло сосредоточенное выражение. Паже подал закрытой рукой — для новичка это был непростой мяч.

Терри отреагировала мгновенно: мяч, слегка подкрученный, перелетел через сетку и опустился в каком-нибудь метре от нее. Паже бросился туда, дотянулся до мяча и свечой послал его обратно на сторону Терри. Мяч стукнулся о землю прямо перед женщиной.

Терри взмахнула ракеткой — казалось, она с интересом разглядывает ее, — дождалась, пока мяч окажется на уровне глаз, и эффектно направила его на свободное место, до которого Паже добраться было так же непросто, как оказаться сейчас в Венеции.

— Ничья, — невинным тоном произнесла Терри. — Как это называется в теннисе!

— Дьюс[22], — ответил Паже. — Это называется дьюс.

Терри кивнула и повторила:

— Дьюс. Спасибо, я запомню.

Паже решил исполнить смертельную подачу, чтобы окончательно не ударить в грязь лицом.

Для новичка подать ее было непростым делом, но еще сложнее — принять ее. Паже собрался и обратился к расплывчатым воспоминаниям своей юности, стараясь как можно точнее воспроизвести технику удара.

Он подбросил мяч над головой, вытянулся на носках: ракетка описала дугу, и последовал хлесткий, от кисти, удар. Желтое пятно со свистом промелькнуло у ног Терри, коснулось газона и запрыгало к ограждению. Она проводила мячик взглядом, затем посмотрела на Паже.

— Учись, — сказал он.

Терри, мрачно улыбаясь, приготовилась принимать следующую подачу.

Внутренне сжавшись, она наблюдала, как Паже снова поднял мяч вверх, вытянулся в струну и ударил. Мяч летел к ней под закрытую руку.

Она мгновенно сориентировалась и встала боком. Короткий замах, и мяч низко, сантиметрах в пяти над сеткой, полетел назад. Паже не успел глазом моргнуть, как он просвистел мимо, опустившись, однако, уже за задней линией.

Терри уставилась на мячик с нескрываемым отвращением.

— Не хочешь поздравить победителя? — спросил Паже. — Перепрыгнуть через сетку, как подобает проигравшему, который хочет быть великодушным?

Лицо Терри было непроницаемым. В следующее мгновение она положила ракетку на газон, нагнулась и сделала стойку на руках.

К изумлению Паже, она добралась на руках до сетки, изогнулась в мостике и, перемахнув через сетку, встала на ноги, очутившись к нему лицом.

— Мои поздравления, — промолвила она.

Паже с восхищенной улыбкой наблюдал за Терезой.

— Что это было? — спросил он.

— Я занималась гимнастикой лет до четырнадцати. Самой большой поклонницей моих спортивных талантов была мать. Думаю, она просто считала, что мне лучше поменьше показываться дома. — Терри усмехнулась. — Елена до сих пор любит смотреть такие трюки. Так что, если у нас будет ребенок, он станет хвастаться другим детям, что его мама умеет ходить на руках. Пусть завидуют, какая я клевая мамаша!

Паже расхохотался:

— Думаю, ты и без того клевая. В любой позе.

— Ну, об этом чуть позже, — сказала Терри, беря его за руку. — А пока могу посоветовать не переживать на свой счет. Ты довольно недурно играешь.

Собрав ракетки, мячи, чехлы, они устроили небольшой пикник прямо у машины. В этот день Тереза и Кристофер условились забыть на время о своих проблемах и побыть вместе. Оттого что ради такого случая они не пошли на работу, день казался обоим еще приятнее.

— Сорок шесть — непростой возраст, — признался Крис. — Особенно когда у тебя слабый прием закрытой ракеткой и любовница, оставляющая отпечатки рук на теннисном корте.

На губах Терри мелькнула улыбка:

— Заметь, преданная любовница. Для которой ты привлекателен, невзирая на возраст.


Они провели вместе еще часа два. Разложили на траве закуску, говорили обо всем и ни о чем и наблюдали за мамашами и няньками, занятыми с детьми дошкольного возраста. Нежась под теплым солнцем, Терри подумала, как легко ей с Крисом, с которым она узнала подлинную дружбу. Возможно, через несколько месяцев или даже недель ей станет известно, что же произошло с Еленой и с Рики, и из разбитых кусочков сложится цельная картина.

Внезапно Терри вспомнила о времени.

— Мне пора, — произнесла она, глядя на часы. — За Еленой, конечно, присмотрят, но я не могу опаздывать. Чего доброго, она решит, что со мной что-то случилось.

Крис улыбнулся:

— С тобой ничего не случилось. Но день, так или иначе, удался на славу. По крайней мере для меня.

Дорога домой была легкой и приятной. Светило солнце, в машине звучала музыка Бонни Райт. Терри было так хорошо, что, целуя Криса на прощание, она чуть было не пообещала позвонить ему. У нее совершенно выскочило из головы, что полиция в любой момент может испортить ей настроение.

Поднимаясь к себе, она мурлыкала под нос мелодию Бонни Райт. Уже подойдя к квартире, Терри обнаружила, что дверь приоткрыта.

От страха по спине у нее пробежал холодок; она внезапно вспомнила, как однажды вечером обнаружила у себя дома Рики. В следующее мгновение женщину осенило, кто мог находиться в ее квартире.

Но когда Тереза открыла дверь, то обнаружила за ней вовсе не Монка, которого рассчитывала увидеть, а Денниса Линча.

— Прошу прощения, — с виноватой улыбкой произнес тот. — Мы подумали, что лучше заняться этим, когда ваша дочь в школе.

— Полагаю, у вас есть ордер? — сказала Терри, едва сдерживая гнев.

— Да-да. Я показывал его управляющему. — Линч продемонстрировал Терри ордер на обыск, затем жестом предложил ей сесть. — Располагайтесь. Это займет у нас не больше пятнадцати минут.

Тереза присела на кушетку. В спальне Елены кто-то выдвигал и задвигал ящики.

— Нашли что-нибудь интересное? — спросила она у Линча. — Полный ящик стреляных гильз? А может, вы снимаете отпечатки пальцев у кукол?

— Обычная рутина, — произнес Линч, наблюдая за одетым в белую куртку экспертом-криминалистом, который, вооружившись пинцетом и встав на четвереньки, скрупулезно изучал ковер в углу комнаты.

— Если вы ищете волокна от ковра из квартиры Рики, — сказала Терри, — так они могут быть повсюду. Я была у него дома, он, в свою очередь, заходил ко мне. Вообще весь этот обыск — пустая трата средств налогоплательщиков.

«Разве что, — отметила она про себя, — вы пытаетесь кого-то напугать». Вдруг ей пришло в голову, что напугать хотят Криса, а потом посмотреть, как тот будет действовать. Она заметила, что Линч украдкой наблюдает за ней. «Недаром он работает в паре с Монком, — подумала Терри. — А эта его почтительная мина — сплошное притворство».

В этот момент из коридора появился еще один криминалист, который держал в руках ее серый костюм.

— Нам придется забрать это на время, — пояснил Линч. — Разумеется, мы оставим вам расписку.

Могло показаться странным, но именно это вывело Терри из себя.

— У меня не так много костюмов, инспектор, — резко заявила она. — И уж тем более нет ни одного с частицами пороха, пятнами крови или следами головного мозга на подкладке. Я не хочу, чтобы вы забирали мой костюм.

Криминалист с вопросительным видом повернулся к Линчу, показывая пятно на лацкане.

— Это всего лишь кетчуп, — возмущенно произнесла Терри. — Мы с Еленой были в «Макдональдсе», она сидела у меня на коленях и нечаянно капнула.

— Нам просто надо проверить, вот и все, — ответил Линч, пожимая плечами.

— Вы наверняка были в «Макдональдсе», — стояла на своем Терри. — Почему бы вам не попробовать это место на язык?

Линч покачал головой, словно недоумевая, с чего бы это вдруг Терри так агрессивно вести себя. Не обращая на него внимания, она принялась изучать ордер. Как и следовало ожидать, это мало что дало ей. Линч больше ничего не говорил. Наконец все трое ушли, забрав с собой в качестве вещественных улик три пакетика ворса от ковра, серый женский костюм и кассету с ее автоответчика. Последняя «улика» и напомнила Терри о том, что она не может даже позвонить Крису, чтобы предупредить того.

9

Когда Паже, в темных очках, тенниске и шортах, подъехал к дому, там стояли две полицейские машины. На крыльце его ждал Карло, бледный, с какими-то бумагами в руках. Дверь была открыта настежь, и из дома доносились голоса.

— Монк? — спросил Паже, затаив дыхание. Карло кивнул и протянул ему ордер. В ордере, предоставлявшем полиции право на проведение тщательного обыска в его доме, ни слова не говорилось о том, на каком основании полиция утверждала, будто имеет «веские доводы» в пользу того, чтобы прочесать его владения на предмет материальных улик в связи с гибелью Рикардо Ариаса.

— Я не хотел пускать их, — смущенно пробормотал Карло. — Но один схватил меня за руку и велел оставаться на месте и вести себя тихо.

Мальчик был раздосадован и явно сбит с толку. Паже положил руку ему на плечо.

— Тебе не в чем винить себя, — успокоил он сына и прошел в дом, чтобы побеседовать с Монком.

В библиотеке Крис увидел какого-то рыжеволосого полицейского, заглядывающего в камин. На полу валялись детские игрушки Карло; на персидском ковре разбросаны карточки от игры «монополия». Паже воспринял это как наглое вторжение в их с сыном частную жизнь. Он был настолько взбешен, что, казалось, утратил способность здраво рассуждать.

— Где Монк? — потребовал он.

Полицейский ошарашенно посмотрел на него.

— Вы не должны находиться здесь.

— Я здесь живу, — рявкнул Паже. — Я спрашиваю, где Монк.

На еще мальчишеском лице полицейского появилось каменное выражение.

— Вам следует находиться на крыльце, сэр. Иначе мне придется надеть на вас наручники.

— Вам известно, что я адвокат? — склонив голову, спросил Паже.

Полицейский презрительно пожал плечами. Для Паже не было секретом, что полиция зачастую считает адвокатов, занимающихся уголовными делами, такими же циничными пройдохами, как и их клиентов, которые ради денег пойдут на любую незаконную сделку. Так что перевернуть все вверх дном в доме богатенького адвоката было, скорее, не просто служебным долгом, а приносящим глубокое удовлетворение актом классового возмездия. Увидев, что Паже не трогается с места, полицейский снял с ремня наручники и двинулся к нему.

— Так вот что я вам скажу, — развязно заявил Паже. — Ваш ордер — сплошная липа. Поэтому, прежде чем совершать глупости, обратитесь к кому-нибудь, кто в этом разбирается, и попросите объяснить.

Паже напрягся, ему стоило большого труда сохранять внешнее спокойствие. Однако это возымело эффект: полицейский остановился посреди комнаты, в глазах его впервые мелькнула тень сомнения.

— Я вам посоветую следующее, — продолжал Паже. — Когда найдете Чарлза Монка, отведите его в сторонку и шепните ему на ухо два слова: «особое постановление»[23]. Думаю, ваша проницательность произведет на него впечатление.

В тоне было столько презрения, что полицейского бросило в краску, отчего веснушки на его лице проступили еще более заметно, а сам он стал похож на растерянного подростка, каким несколько минут назад предстал перед Крисом его сын.

— Оставайтесь здесь, — приказал полицейский и отправился наверх. Удовлетворение от маленькой победы быстро улетучилось: Паже подумал о том, что в этот самый момент Монк роется в его спальне, с особой тщательностью осматривая одежду и обувь.

Тут Паже услышал голос своей горничной.

Он подошел к гостиной. Так и есть: это Сисилья. Родом она была из Никарагуа, ее мужа убили партизаны. Темноволосая горничная сидела с затравленным видом под рисунком Матисса, на котором была изображена танцовщица, и испуганно отвечала на вопросы детектива в штатском с диктофоном в руке. Чувство собственной беспомощности охватило Паже: полицейские могли спрашивать кого угодно, о ком угодно и могли конфисковать что угодно. Паже не оставалось ничего другого, как только принести Сисилье свои извинения.

Когда он проходил через гостиную, детектив, шатен со стрижкой ежиком и печальными глазами, вопросительно взглянул на него.

— Мне очень жаль, — сказал Паже, обращаясь к Сисилье. — Но это скоро закончится.

Взгляд горничной выражал одновременно страх и смущение; в глубине души она чувствовала, что власть этих людей над ней безгранична.

Детектив обратился к Паже:

— Вам придется выйти отсюда.

— Ну что вы, я подожду здесь, — произнес Паже. — Вплоть до предъявления мне особого постановления.

Бросив на Паже устало-задумчивый взгляд, детектив достал из кармана очки, словно намеревался углубиться в чтение какого-то контракта, лежавшего перед ним. Не обращая больше на него внимания, Крис обратился к Сисилье:

— Говори обо всем, о чем бы они тебя ни спросили. Не волнуйся — твои слова не могут навредить мне.

Потом он почувствовал, как кто-то положил ему на плечо руку. Обернувшись, Паже увидел Монка вместе с молоденьким полицейским.

— Я велел ему оставаться на месте, — сказал полицейский.

По его тону было ясно, как ему хочется, чтобы Монк сбил спесь с этого проходимца. Паже лишь улыбнулся, затем небрежно проронил:

— Там, в библиотеке, есть еще кое-какие игрушки. Карло в детстве особенно любил игру под названием «Шедевры великих мастеров». Ведь вы, должно быть, понимаете толк в изобразительном искусстве?

Монк встал между ними; по выражению грязновато-желтых глаз инспектора было видно, что он догадывается о причинах, вызывавших гнев Паже.

— Держите ли вы в библиотеке какие-нибудь юридические бумаги? — спросил он.

— Нет, — ответил Паже.

Тогда Монк обратился к полицейскому:

— Заканчивай с библиотекой. И прежде чем займешься чем-то еще, дай мне знать.

Монк говорил ровным, спокойным тоном, словно желая показать Паже, что его сарказм в присутствии молоденького полицейского неуместен. С лица блюстителя порядка слетело настороженное выражение, и он вышел.

— Вам не следовало этого делать, — скупо проронил Монк.

Казалось, вторжение Монка в его жизнь каким-то странным образом определило их отношения. Между ними установилась некая противоестественная доверительность, при которой инспектор считал себя вправе советовать Паже, как тому следует воспринимать эту новую реальность.

— А что бы это изменило, Чарлз? — пожав плечами, произнес Паже. — Ваше отношение ко мне стало бы другим?

— Нет. — Монк уперся в него тяжелым взглядом. — Вы держите документы здесь?

Паже кивнул.

— Давайте прежде уточним. Для того чтобы досматривать мои юридические документы, вам необходимо иметь специальное постановление, дающее право доступа к конфиденциальным материалам. У вас ничего подобного нет, иначе об этом было бы сказано в ордере на обыск.

— Верно, — согласился Монк. — Однако если адвокат является объектом следствия, ничего такого не требуется.

— Неужели же я подследственный? — На лице Паже отразилось изумление. — Имей вы достаточные основания, то уже арестовали бы меня за убийство. Но у вас их нет, иначе бы вы не медлили. — Помолчав, он добавил: — Диэй[24] дал маху.

— Пусть вы правы, — медленно произнес Монк, испытующе глядя на него. — Скажите мне только, где вы храните свои файлы — мы не собираемся рыться в них. Мне плевать на ваши файлы.

Но Паже был полон решимости закрепить свой успех.

— Ничего не выйдет — они лежат вперемешку с другими бумагами. Кроме того, я поздно возвращаюсь с работы и, случается, просто забываю, куда их кладу. Так что, куда бы вы ни направились, я пойду с вами. В противном случае вы никуда не пойдете.

Монк молчал. Паже был ясен ход его рассуждений: инспектор наверняка считал, что Крис водит его за нос, но вместе с тем боялся — подняв не те бумаги — лишиться уже имевшихся у него улик. Кроме того, он, видимо, надеялся на то, что Паже в растрепанных чувствах проговорится и скажет что-то, свидетельствующее против него.

— Где вы уже успели побывать? — спросил Паже.

— Только в вашей спальне.

— Тогда позвольте мне сказать пару слов Карло, и мы вернемся наверх. Но уговор такой: вы будете заниматься каждой комнатой поочередно, и я при этом буду присутствовать. Все остальные ваши люди подождут на улице.

Монк посмотрел на Сисилью, затем перевел взгляд на детектива в штатском.

— Вы закончили? — спросил он.

— Угу, — буркнул детектив.

— Тогда собирайтесь и оставьте нас одних. Остальное я сделаю сам.

Паже повернулся и прошел на крыльцо. Было около пяти. Карло сидел на ступеньках в тени несуразной пальмы, увидев которую в возрасте семи лет, был настолько очарован ею, что уговорил отца купить этот дом.

Паже присел рядом и тихо произнес:

— Извини.

Сын повернулся к нему, и Паже с удивлением обнаружил, что его глаза влажные от слез.

— Я боюсь, па, — пробормотал мальчик.

Паже положил руку ему на плечо.

— Трудно примириться с мыслью, что они могут делать с тобой все что заблагорассудится. Но им нужны улики, а здесь они ничего не найдут.

Карло сидел съежившись, беспомощно прижав к груди кулаки; Паже еле сдержался, чтобы не обнять его.

— По-моему, вы с Кэти куда-то собирались? — спросил он. — Кажется, в кино.

Мальчик вяло пожал плечами. Паже вдруг отчаянно захотелось, чтобы сейчас, когда полицейские переворачивают вверх дном их дом, его сын находился подальше. Он достал из бумажника деньги и протянул Карло.

— Вот, возьми. Пригласи Кэти на ужин. Иначе получится, что Монк и ей испортит вечер.

Карло покачал головой.

— Нет. Я побуду здесь.

— Тебе здесь нечего делать. Мне предстоит разбираться с полицией, а тебе они даже не разрешат войти в дом. — Он пожал Карло руку. — После ужина сходите на какой-нибудь фильм. К тому времени, как ты вернешься, надеюсь, мы уже отвоюем наш дом.

Карло в нерешительности повернулся к отцу.

— Прошу тебя, малыш, — произнес тот мягким голосом.

Карло испытующе смотрел на него. Казалось, в этот момент он понял, как нелегко давалось все это отцу. Он встал и растерянно взглянул на Паже.

— Позвони, — сказал Крис, — если будешь задерживаться после десяти.

— Десять тридцать, — улыбнувшись, произнес Карло и пошел к машине.

Паже повернулся и столкнулся в дверях с Сисильей. Со смущением и тревогой посмотрев на него, она сказала:

— Они попросили меня уйти, но я могу вернуться попозже, Кри-из. Помогу навести порядок.

То, как горничная произносила его имя — Кри-из, — обычно вызывало у Паже улыбку. Но теперь ему было не до смеха: Сисилья в душе всегда верила, что Америка куда более мирное и безопасное место, чем Никарагуа, где погиб ее муж, и теперь никакие уговоры не могли помочь ей избавиться от неприятного ощущения, вызванного бесцеремонными действиями полиции в доме ее хозяина.

Паже покачал головой и произнес:

— Иди домой, Сиси. Займись детьми. Завтра, если потребуется твоя помощь, я приглашу тебя.

Он пожал ей руку и вошел в дом.

Непрошенные «гости» были в его спальне. Монк разрешил молодому полицейскому остаться. Когда Паже вошел, тот разглядывал трусики Терри, вытащив их из ночного столика. Он подождал, пока Паже обратит на него внимание, и, когда Монк двинулся в сторону стенного шкафа, перевернул вверх дном выдвижной ящик, из которого на постель посыпались пузырьки с духами Терри и контрацептивы.


Вечером, уже после захода солнца, Паже сидел посреди хаоса, оставленного полицией в гостиной, и потягивал «Курвуазье» из бокала, который Монк почему-то оставил нетронутым. У ног его валялись осколки фарфорового блюда, восемьдесят лет назад подаренного на свадьбе его бабушке. Полицейский уронил блюдо, когда осматривал сервант, скупо извинившись перед Паже, который обернулся на звук разбитой посуды.

Гостиную они обыскивали последней. К этому времени в доме царил невероятный развал: ящики с одеждой перевернуты, на коврах валялось белье, повсюду были раскиданы книги, а пол в кухне усеян посудой. Паже ожидал нечто подобное: по рассказам своих клиентов он знал, что полиция никогда не подбирает за собой то, что не считает заслуживающим внимания.

С собой они взяли немного, в основном вещи из гардероба Паже. Три серых костюма — проверить, нет ли на них следов крови, волос или мозговой ткани Рикардо Ариаса. Несколько пар обуви, на которой мог сохраниться ворс с коврового покрытия из квартиры Ариаса. Кроме того, они захватили с собой банковскую чековую книжку Паже, чтобы проследить, не приобретал ли он «Смит энд Вессон», который был бы старше разбитого фарфорового блюда его бабки. Все это не вызвало у Паже удивления. Только после того, как Монк потребовал у него ключи от его «ягуара», Крис обратил внимание, что последний пункт в ордере на обыск предоставляет право полиции конфисковать его машину. Инспектор сказал, что машину ему вернут через неделю.

Из ордера следовало, что криминалисты должны провести ультрафиолетовый анализ. Паже молча наблюдал, как молодой полицейский сел в его машину и двинулся к выезду. Ему показалось, тот нарочно притормозил у поворота — хотя никакие другие автомобили навстречу не двигались, — чтобы посмотреть на выражение лица Криса в зеркало.

Когда полиция наконец убралась, Паже пошел закрыть опустевший гараж. Каменный блок, за которым еще недавно был спрятан дневник в кожаном переплете, был чуть-чуть сдвинут. Паже аккуратно поставил его на место.

Он знал, что в библиотеке они ничего не нашли.

Теперь он в полном одиночестве сидел в гостиной.

Несколько минут назад ему во второй раз позвонила Терри. Она сказала ему ровно столько, чтобы он понял: у нее тоже был обыск. Но она не имела возможности приехать к нему, так же, как и он к ней. В тот вечер Роза не могла остаться с Еленой, а ему необходимо было привести дом в божеский вид к приходу Карло.

Оглядев царивший в комнате беспорядок, Кристофер сделал последний глоток коньяка, теплом разлившийся по его телу.

Его политическое будущее представлялось теперь крайне сомнительным. Он решил подумать об этом завтра; сейчас ему было не до этого.

Сейчас его занимал один вопрос: почему Монк забрал именно серые костюмы?

Он прошел на кухню и, минуя разбросанные по полу кастрюльки и сковороды, направился к телефону.

За окном залитый огнями город спускался к черной глади залива, на другой стороне которого мерцал округ Мэрин. Он набрал номер, звук гудков резал ухо.

— Алло? — ответил женский голос.

— Кэролайн? Это Крис Паже.

— Кристофер! Какая приятная неожиданность! — Она говорила хорошо поставленным голосом, в котором звучала едва заметная доля иронии, и немного в нос, что выдавало уроженку Новой Англии.

— Боюсь, не для меня, — сказал Паже. — Похоже, мне нужен адвокат.

Тебе?

— Угу.

На том конце повисла короткая пауза.

— Что ж, — наконец изрекла Кэролайн Мастерс, — по крайней мере, ты в состоянии оплатить мои услуги.

10

— Если бы я была на твоем месте, — говорила Кэролайн Мастерс на следующее утро, — я бы для начала подвергла Рики пыткам. Но полагаю, ты-то убил его сразу.

Паже кивнул.

— Да, время дорого. И без того было непросто засунуть пистолет ему в рот.

Кэролайн, улыбнувшись, поднесла ко рту чашечку кофе.

— Рада снова видеть тебя, Кристофер. Жаль только, что повод такой невеселый, полиция, видно, чувствовала себя здесь как дома.

Кэролайн была удивлена — не более, Паже просто сбит с толку. Он не мог и предположить, что ему когда-нибудь потребуется помощь адвоката, к тому же Крис не мог свыкнуться с мыслью, что в этой роли будет выступать Кэролайн Мастерс. На слушаниях по делу Карелли она была судьей, став своего рода звездой телесериала на темы морали и нравственности, который смотрели миллионы зрителей. Паже знал, что после окончания процесса ее завалили самыми разными предложениями: женщину приглашали юридические конторы, политики и даже телевидение. В конце концов Кэролайн согласилась на предложение стать партнером крупнейшей в Сан-Франциско юридической фирме «Кеньон энд Уоккер», поскольку это наилучшим образом отвечало ее честолюбивым устремлениям.

Это устраивало обе стороны. Кэролайн была хорошей приманкой для клиентуры, к тому же она по праву считалась превосходным мастером защиты. Ее познания в области уголовного права в сочетании с типично традиционным воспитанием и манерами могли произвести впечатление даже на самого высокомерного председательствующего в суде. Для Кэролайн это место означало четыре тысячи долларов годового дохода, возможность обозревать из окна конторы весь город, а также шанс приобрести новых сторонников, которые помогут осуществлению ее главной мечты — должность судьи федерального суда. Все это лишний раз убеждало Паже в том, что жизнь движется по какой-то странной спирали. Эту фирму основал еще в 70-х годах прошлого века его прапрадед Кеньон. Фирма должны была обслуживать железнодорожную компанию отца Кеньона, и сам Паже никогда не бывал в ней.

Кэролайн чувствовала себя вполне уверенно. Она приветствовала Криса с таким видом, будто одно ее появление делало честь фирме. При росте выше ста семидесяти сантиметров она давно усвоила простую истину — высокий рост обязывает: осанка ее была настолько безупречна, что при первом знакомстве женщину неизменно принимали или за аристократку, или за драматическую актрису. На год-два моложе Паже, она была необычайно хороша собой — яркие черты лица, блестящие черные волосы, образующие на высоком лбу треугольный выступ, и глубоко посаженные карие глаза. Паже был уверен, что для нее самой не секрет, насколько она привлекательная женщина. Однако, когда Кэролайн Мастерс бывала на публике, создавалось впечатление, что, по крайней мере, какая-то часть ее существа устроена таким образом, чтобы отвлекать внимание от внутреннего интимного мира ее переживаний и мыслей, о котором никто ничего не мог толком сказать. Даже ее офис представлял собой своего рода резюме — на видном месте висели диплом юридического факультета и приказ о назначении на должность судьи, да еще картина, с видом курортного местечка Мартас Винъярд (кажется, где-то на полуострове Кейп-Код). Все это не давало ни малейшего представления о личной жизни Кэролайн. Что же касается Паже, то для него было достаточно уже того, что Мастерс превосходный адвокат.

— Что же, — помолчав, произнесла она, — у тебя, несомненно, имеются мотивы для совершения даже трех убийств. Кроме того, можно с уверенностью говорить о том, что на момент смерти несчастного мистера Ариаса — в зависимости от того, когда это произошло, — ты мог находиться либо в Италии, либо на борту самолета, либо — если смерть случилась вечером накануне твоего отъезда — у тебя вообще нет серьезного алиби.

— Все верно.

Кэролайн сосредоточенно разглядывала ладони.

— А что известно полиции относительно того, где ты был в тот вечер? — осторожно спросила она.

— Я сказал им, что весь вечер оставался дома.

Кэролайн прищурилась.

— Они записали ответ на пленку?

Паже взглянул в окно: день был пасмурный, и крыши домов растворялись в утреннем тумане.

— Именно так.

— И теперь они забирают у тебя три серых костюма. — Кэролайн испытующе смотрела на Паже. — Кристофер, нет нужды объяснять тебе, что это может означать.

Паже остро ощутил собственную беспомощность, словно внезапно обнаружил незримого врага, о существовании которого не подозревал до этого.

— Мог быть очевидец.

Кэролайн кивнула.

— По меньшей мере один. Возможно, этот некто уверен, что видел мужчину в сером костюме тем вечером где-то поблизости от квартиры Рики.

Паже молчал. Он уже понял, что Кэролайн никогда не будет спрашивать его, убивал ли он Рикардо Ариаса. Для адвоката защиты это было простым здравым смыслом — если он ответит утвердительно, это только помешает ей подготовиться к процессу лучшим образом.

Кэролайн интересовали не детали убийства, а куда более прозаическая материя: что именно Паже успел рассказать полиции и какими еще сведениями те могут располагать. Паже понимал, что из понятия презумпции невиновности может исходить только система судопроизводства в целом; адвокат не вправе себе этого позволить. Ему вдруг стало не по себе от сознания, что теперь это касалось его лично.

— Один совет, — произнесла Кэролайн. — Больше никаких разговоров с Монком. Нам придется опираться только на уже сказанное тобой.

По большому счету Мастерс была права, и будь Паже на ее месте, он сказал бы то же самое. Но принимать совет и давать его — не то же самое.

— Знаешь, почему я согласился говорить с ними? — спросил он.

Кэролайн вскинула брови, точно давая понять, что не уверена, нужно ли ей знать это. Паже подался вперед.

— Потому что я не убивал его.

Не отводя от него пристального взгляда, Кэролайн поднесла ко рту чашечку кофе. Сделав глоток, она поставила ее на стол: кофе успел остыть.

— Не убивал?

— Нет. По правде говоря, я был убежден, что этот мерзавец покончил с собой.

— А что ты думаешь теперь?

— Думаю, полиция считает, что кто-то прикончил его. Только это не я. Если бы это сделал я, то не сказал бы Монку ни слова, предварительно не проконсультировавшись с тобой.

Кэролайн неуверенно пожала плечами.

— В глазах Монка это вызвало бы еще большее подозрение. Тот факт, что ты говорил с ним, вовсе не означает, что он будет доверять тебе. — Она повертела в руках очки для чтения. — Разве только поверит в правдивость твоих ответов.

Паже знал, что у Кэролайн каждое слово подчинено строгому режиссерскому замыслу, как в театре «кабуки»: она заранее просчитала, что он не будет отвечать на ее последнее замечание.

Выждав паузу, она предложила:

— Давай вернемся к возможным причинам, вызывающим скептицизм нашего общего друга, если не возражаешь.

Адвокат говорила таким сухим, официальным тоном, что Паже чуть не улыбнулся.

— Да нет, — сказал он, — не возражаю.

— Ну, например, как ты считаешь, Кристофер, зачем им потребовалось переворачивать вверх дном твой дом?

— Полагаю, чтобы заставить меня паниковать и совершить какую-нибудь глупость. Возможно, рассчитывали, что я попытаюсь уничтожить улики.

— Возможно. Но какие улики они рассчитывали найти?

Паже передернул плечами.

— Самые очевидные. Патроны. Квитанцию о покупке пистолета. Что-нибудь, связанное с покойным Рикардо, — пятна крови, волосы, следы ткани. Может, ворс с его ковра. Видимо, поэтому они и арестовали машину.

Кэролайн кивнула.

— Разумеется, найди они ворс, это помогло бы им. Но только в том случае, если ты вообще никогда не был у Рики. Что ты сказал им об этом?

— Что никогда не был у него.

Кэролайн на минуту задумалась.

— Так что, по-твоему, они могут найти?

— Ничего, — спокойно ответил Паже. — За исключением разве что ворса с коврового покрытия из квартиры Рики.

— Это было бы не в нашу пользу, — произнесла Кэролайн, хмуря брови.

— Ты забываешь о Терри. Она-то регулярно заходила к Рики, когда забирала или отвозила Елену. И естественно, она часто бывает у меня. Так что все зависит от того, где они найдут следы ворса — на моей обуви или просто на коврике.

Кэролайн натянуто улыбнулась.

— Похоже, твои отношения с Терри сыграли против тебя, Кристофер. В том числе и в том, что касается улик. — Кэролайн откинулась в своем кресле. — А тебе не приходило в голову, что Монку нужна именно Терри? В конце концов, ведь обыскали же они ее квартиру.

Паже покачал головой.

— Возможно, среди ночи Монка и могло осенить, будто убийство Рики было нашим общим замыслом. Но я почти на сто процентов уверен, что им нужен именно я.

По лицу Кэролайн можно было догадаться: ей любопытно, откуда в нем такая уверенность. Но само собой разумеется, она не стала спрашивать об этом Криса.

— И все же мне искренне жаль ее, — сказала Мастерс. — Когда я работала в полицейском управлении, Тереза была одним из моих лучших молодых юристов. И уж наверняка самым порядочным человеком — честным, непредвзятым и сострадательным к людям. Жизнь многих делает черствыми. Похоже, с Терри этого не произошло.

— Ты когда-нибудь видела Рики? — спросил Паже, склонив голову.

По лицу Кэролайн пробежала тень удивления, потом она осторожно спросила:

— А ты?

Их взгляды встретились.

— Само собой, Монк спрашивал меня об этом. Я сказал — нет.

Кэролайн, потупившись, поднесла ладонь к сережке; этот жест словно специально предназначался, чтобы скрыть неловкость, возникшую из-за перемены темы разговора.

— Я пару раз видела его, — промолвила она. — На каких-то вечеринках по случаю Рождества или вроде того.

— Какое впечатление он произвел на тебя?

Кэролайн задумалась.

— Мне показалось, что он старается понравиться каждому, кто оказывается рядом. И что для него не имело никакого значения, кто это был.

— Актер?

Она сделала паузу, точно прикидывая, насколько это слово можно отнести к ней самой.

— Кристофер, меньше всего меня привлекают люди, кредо которых травить анекдоты на званых вечеринках. Потому что для них важно не то, кто смеется, для них важен сам звук смеха. Рики, по-моему, принадлежал к их числу. — Она пытливо заглянула в глаза Паже. — А почему ты спрашиваешь?

Паже вдруг улыбнулся тому, как настойчиво она называет его «Кристофер» — официально, фамильярно и иронично одновременно.

— Потому что, если дело дойдет до суда, непременно встанет вопрос о душевном состоянии Рики. Включая и вероятность самоубийства.

— Мы немного опережаем события, — задумчиво произнесла Кэролайн. — По крайней мере, в том, что касается суда. Если только полиции не известно — или, возможно, им кажется, что известно, — нечто такое, чего ты мне не сказал.

Эта обтекаемая формулировка вторично заставила Паже улыбнуться.

— Разве что полиции известно — или кажется, что известно, — нечто такое, о чем неизвестно мне, — не скрывая иронии, произнес он.

Теперь настала очередь Кэролайн мимолетно улыбнуться.

— А что Тереза? — спросила она. — Она тоже ищет защитника?

— Пока нет.

— Кристофер, моя кандидатура отпадает. Ты понимаешь почему.

Паже кивнул.

— Теоретически не исключено, что убийца один из нас. Это может привести к определенному конфликту между сторонами.

— Спасибо, что как профессионал ты понимаешь это. К тому же вы оба можете быть привлечены в качестве свидетелей. А это означает не только то, что мы не имеем права встречаться втроем, но также и то, что тебе не следует передавать Терри содержание наших с тобой бесед.

— Я понимаю.

— Тебя, вижу, это обстоятельство не очень-то радует.

Паже на секунду замешкался.

— Любовники и подследственные, — наконец изрек он, — действуют согласно правилам, которые прямо противоположны.

Паже молча наблюдал, как Кэролайн обдумывает эту мысль, которая повлекла за собой другую.

— А ты не находишь во всем этом нечто странное? — спросила она.

— Ты хочешь сказать, что они ведут себя бесцеремонно и агрессивно?

Кэролайн кивнула.

— Именно. Это не похоже на Чарлза Монка и тем более не похоже на окружного прокурора. Даже если учесть, что Маккинли Брукс все еще точит на тебя зуб из-за дела Карелли.

— Мак бесится вовсе не из-за дела Карелли, — ответил Паже. — Будь это так, я бы поискал другого адвоката — только не тебя. Но я не думаю, что это связано — по крайней мере напрямую — с делом Карелли. Что ты скажешь о магических словах «Джеймс Коулт»?

Ответ замер на полуоткрытых губах Кэролайн. У нее был такой вид, будто ее осенила мгновенная догадка и она борется с напавшим на нее приступом радостного смеха.

— Младший! — воскликнула она. — Ну разумеется. Ведь с тех пор как Мак вынашивает планы стать кем-то больше, чем просто окружным прокурором, он числится у Коулта в приятелях.

Паже кивнул.

— Коулт-младший не просто хочет быть губернатором — он стремится контролировать партию в штате на тот случай, если его амбиции станут еще более грандиозными. И он вполне определенно дал понять, что не желает видеть меня в сенаторах. Я уверен, что Бруксу это известно. По-моему, меня просто предупреждают.

Кэролайн сложила руки на груди.

— Данные сведения могут нам пригодиться. Если, конечно, это правда.

— Сейчас или во время процесса? Когда мы сможем сделать заявление о том, что они начали «охоту на ведьм»?

— Процесс тебе совершенно ни к чему, — без тени улыбки заметила Кэролайн. — Но вот что я собираюсь предпринять: пойти к Бруксу, а также к помощнику окружного, курирующему похождения Монка, и попытаться отговорить их от этого или, по крайней мере, выведать, что у них на уме.

— Кэролайн, мне тут пришло в голову, — неожиданно прервал ее Паже, — не повредит ли это дело тебе лично?

Она прищурилась и понимающе улыбнулась.

— Ты имеешь в виду слухи о том, что я лелею некоторые надежды?

— Я имею в виду то обстоятельство, что если Джеймс Коулт-младший становится губернатором, то распределение должностей судей штата будет в его епархии.

Слабое подобие улыбки тронуло губы Кэролайн.

— Верно. Но должность судьи штата — это скучно. А тебе, должно быть, известно, что для получения должности судьи федерального суда требуются рекомендации сенаторов Соединенных Штатов.

Паже рассмеялся.

— Я твой, Кэролайн. Если, конечно, от этого будет какой-то толк, когда все закончится.

— Что ж, — произнесла женщина, пожав плечами, — в конце концов, это моя работа, верно?

Паже посмотрел в окно, взгляд его вновь стал печальным. Стояло типичное для Сан-Франциско утро: туман редел, и под пробивавшимися сквозь него солнечными лучами заиграли яркими красками ряды многоэтажек, глянцем засверкало стекло. Крис подумал о том, что правильно сделал, обратившись именно к Кэролайн: ему, скорее, были важны не расположение и сочувствие, а тот строгий душевный покой и уверенность, которые он обретал в общении с этой умной и лишенной всякой сентиментальности женщиной.

— Как бы там ни было, — произнес он, — я рад, что ты согласилась взяться за это дело. Хотя бы из чисто шкурных соображений.

Кэролайн смерила его ироничным взглядом.

— Из шкурных соображений, — сухо бросила она, — я тоже рада.

Паже встал.

— Тогда, пожалуй, на сегодня все, — сказал он, пожимая грациозно предложенную ему руку Кэролайн. — Дай знать, если у тебя возникнут какие-то новые соображения.

— Договорились. А пока, Кристофер, не придавай этому большего значения, чем необходимо, чтобы помочь мне. И передай привет Терри.

Паже направился к выходу.

— Кстати, — остановила его Кэролайн, — еще одно.

Паже повернулся ней.

— Что именно?

— Когда тебе вернут твой «ягуар», поставь его в гараж. И проложи нафталином свои костюмы от «Армани», или где ты их покупаешь? Я бы хотела, чтобы, находясь пока на крючке, ты вел себя, как дающий присягу перед лицом многомиллионной аудитории член суда присяжных.

Паже вскинул брови в некотором недоумении.

Кэролайн улыбнулась.

— Кристофер, ты весьма привлекательный мужчина. Я всегда так считала. Но для ответчика в суде ты чересчур уж элегантен.

11

Терри сидела на кушетке в гостиной. На ней была фланелевая ночная рубашка, в руках она держала очки для чтения, которые была вынуждена завести совсем недавно. Вокруг — в беспорядке разбросанные деловые бумаги; на экране телевизора мелькала картинка программы новостей. Меблирована квартира была скупо — видавшая виды кушетка, взятые на прокат стулья, дешевенький деревянный стол, за которым Терри с Еленой завтракали. Свет, падавший от торшера, принесенного от Рики, подчеркивал унылую обстановку гостиной. Было начало двенадцатого.

— Как далеко отсюда до Италии, — произнесла Терри.

— Мне бы хотелось быть еще дальше, — ответил Паже.

Во взгляде женщины стояли тревога и немой вопрос. Со времени обысков они впервые получили возможность поговорить друг с другом. Они не доверялись телефону и к тому же, были загружены работой; теперь их свидания сводились к кратким встречам после того, как Елена ложилась спать.

— Как по-твоему, что происходит? — спросила Терри.

Паже секунду колебался, затем ответил:

— Думаю, дело в политике. По-моему, Джеймс Коулт очень не хочет, чтобы я выставлял свою кандидатуру на выборах в Сенат.

— У тебя есть подтверждения этому? — нахмурив брови, поинтересовалась Терри.

Паже почувствовал себя неуютно. Обычно они понимали друг друга с полуслова, а сегодня ему показалось, что между ними встал профессиональный скептицизм Терри. Он понимал, что это глупо с его стороны, но ему вдруг захотелось, чтобы любимый человек просто соглашался с ним — без всяких объяснений.

— Нет никаких подтверждений, — наконец произнес он. — Чистая логика.

Терри покачала головой.

— Политика мало что объясняет. Полиция считает, что Рики убит и что один из нас лжет. Возможно, кто-то, имеющий отношение к политике, надеется, что это ты.

Паже внимательно посмотрел на нее.

— Не думаю, чтобы они загадывали настолько далеко. Джеймс Коулт достаточно умен, чтобы понимать, что сам факт следствия отпугнет большинство политиков и настроит избирателей против меня. Это особенно верно, когда речь идет об убийстве, прелюбодеянии или совращении детей. — Паже замолчал. До него с убийственной ясностью дошло, в какой западне он оказался. — Черт бы побрал Рики вместе с его проклятой душонкой! Наверное, ему и в самом горячечном бреду не могло привидеться, что его страстное желание уничтожить нас переживет его самого.

Терри не сводила с Криса пристального взгляда.

— Верно. Если только он не покончил самоубийством.

Настороженное выражение лица Терри и несколько оброненных ею тихих слов поразили Паже, точно громом.

— Что ты хочешь этим сказать?

Тереза мягко взяла его за руку.

— Только то, что ты чего-то не договариваешь, Крис. Возможно, многого.

Он отдернул свою руку, как от огня.

— Может, ты потрудишься привести хотя бы один пример?

Терри перевела взгляд с его руки на его лицо.

— На самом деле мне бы хотелось, чтобы это ты привел мне подобный пример.

Паже почувствовал, что его загоняют в угол.

— Хорошо, — отрезал он. — Я убил этого выродка. Чтобы ты могла позволить себе приобрести новую мебель.

Терри вспыхнула от возмущения:

— Ты что, считаешь, что мне нравится все это? Что я ради собственного удовольствия ломаю себе голову над тем, говоришь ли ты мне всю правду или нет? — Она понизила голос. — Вся история моих отношений с Рики — а может, и вся моя жизнь — состояла из невысказанных мыслей и мучительных вопросов, которые я не смела задать. Я не хочу, чтобы у нас с тобой было так же…

— Черт побери, дело не в выяснении личных отношений. Речь идет о возможном убийстве, а мы с тобой потенциальные свидетели по этому делу. И пока мы не женаты, кто угодно — Монк или Маккинли Брукс или любой надутый помощник прокурора — может часами выбивать из тебя показания, касающиеся содержания наших с тобой бесед. — Паже усилием воли заставил себя говорить сдержаннее. — Одному из нас, возможно, придется давать показания о том, что мы говорили друг другу, показания, которые могут быть использованы против другого. Именно поэтому я не спрашиваю тебя, где ты нашла пистолет.

Во взгляде Терри отразилось недоумение.

— Не думаешь же ты, что это я убила его?

— У меня нет для этого оснований. Но даже задавать тебе этот вопрос было бы большой ошибкой. Разумеется, я могу просто соврать про этот наш разговор. — Он помолчал и добавил: — Или вообще забыть о нем.

Терри пребывала в явном замешательстве.

— Боже правый! — пробормотала она. — Как же можно дойти до такого?!

Паже поднял поврежденную ладонь и держал ее перед лицом Терри, пока та не подняла глаз.

— Не этим ли самым ты и занимаешься? — спросил он. — Тем, что забываешь о некоторых вещах? Особенно перед Монком?

Терри смотрела на него, не произнося ни слова в ответ.

— Забывчивость — невеселая штука, — продолжал Паже. — Верно? Особенно когда эта самая забывчивость просто разновидность лжи.

Овладев собой, Терри взглянула ему в глаза и сказала:

— Но когда мы молчим, мне кажется, что из меня вынули душу.

— Я понимаю тебя, — проговорил Паже, отводя взгляд. — И мне это непросто, как и некоторое другое. Мне очень жаль.

Терри заглянула ему в лицо, словно пытаясь прочесть на нем то, что ускользало от ее понимания.

— Тебе не нужно ни о чем сожалеть. Только скажи мне правду, умоляю. Никто никогда не узнает.

— Только одно, Терри, — произнес Паже и раздельно и отчетливо добавил: — Я не убивал Рикардо Ариаса.

— И у тебя нет ни малейшего понятия, кто мог это сделать? — не сводя с него глаз, спросила Терри.

— Ни малейшего. Если только — как ты и сказала — он не совершил этого сам.

Терри устремила взгляд туда, где дальше по коридору находилась спальня Елены, точно опасаясь, что девочка может услышать их разговор. Паже увидел, как она встрепенулась и глубоко вздохнула. На экране телевизора мелькали немые картинки: говорящие головы и сюжеты новостей — пожар, двойное убийство, интервью в приюте для бездомных.

Терри снова обернулась к нему.

— Крис, но ты все-таки считаешь, что судебный процесс неизбежен?

Паже показалось, что скажи он правду, то самолично призовет проклятия на свою голову.

— Не знаю, — сказал он наконец. — Но я больше не расцениваю подобный исход как невероятный. Именно поэтому я и нанял Кэролайн. И именно поэтому — как бы мне ни хотелось обратного — нам с тобой больше не следует говорить об этом деле.

Терри сидела откинувшись, будто пытаясь примириться с новой формой существования. Внезапно Паже краем глаза увидел нечто на экране телевизора, что мгновенно привлекло его внимание.

Повернувшись, он увидел лицо Джеймса Коулта с беззвучно двигающимися губами. Терри, проследив за его взглядом, взяла пулы и включила звук.

— Я баллотируюсь на пост губернатора, — обращался в микрофон Коулт. — Моя программа основана на принципе доверия. — Он говорил негромким, но приятным голосом. Опаленное солнцем лицо, седовато-золотистые волосы и серо-голубые глаза вызывали в воображении картины южной Калифорнии. У Коулта был раздвоенный подбородок, точь-в-точь как у его отца, Джеймса Коулта-старшего. — Личные качества лидера, — продолжал оратор, — вот ключ к общественному уважению. Я глубоко убежден, что человек, стремящийся занять высокий пост в штате Калифорния, должен являть собой образец, достойный преклонения избирателей и восхищения их детей.

— Возможно, у меня развивается паранойя, — пробормотал Паже. — Но не кажется ли тебе, что это является неким посланием, обращенным ко мне?

Терри взглянула на Криса, словно собираясь о чем-то спросить, но передумала. Когда они вновь устремили взоры к телевизору, Коулта на экране уже не было.

12

— Итак, к Елене вновь вернулись кошмары, — сказала Роза Терезе.

Они сидели на лавочке в парке Долорес, где Терри когда-то играла с сестрами. Стояло солнечное утро, и холмистые лужайки под густой сенью пальм вовсе не походили на те зловещие притоны торговцев наркотиками и бандитов, какими они становились с наступлением темноты. На некотором удалении виднелись детские качели и горки. Елена, на этот раз довольно оживленная, уже заметно устала и теперь обозревала парк, забравшись на самый верх какого-то сооружения на детской площадке. Она не проявляла никакого интереса к игравшим внизу малышам.

Терри внимательно наблюдала за дочерью.

— Когда Крис ушел, — рассказывала она матери, — и я зашла к ней, девочке на мгновение померещилось, что это Рики.

— С чего ты это взяла?

— Она воскликнула: «Папа!», — ответила Терри. — Может, потому что слышала голос Криса.

Роза отыскала глазами Елену и пристально уставилась на фигурку девочки. Спустя минуту она спросила:

— Елена сказала что-нибудь еще?

— Да нет. Видимо, она вспомнила, где находится, и просто обхватила меня ручками за шею.

Роза задумчиво молчала, и Терри решила оставить эту тему. Она не могла сообщить матери о своем разговоре с Крисом: какие бы проблемы ни возникали, они должны были остаться только между ними. Она предпочла, чтобы мать считала, будто полиция вполне удовлетворила свое любопытство и что самоубийство Рики вопрос вполне доказанный. Насколько видела Терри, Роза придерживалась именно такой точки зрения. С того самого дня, когда стало известно о гибели Рикардо, ее больше беспокоило, как это отзовется на Елене, чем отношение полиции к произошедшему.

И сейчас внучка находилась под ее неусыпным наблюдением. Даже здесь, на парковой лавочке, Роза выглядела безупречно — свитер под горло, шерстяные брюки, серьги, косметика, золотой браслет на изящной кисти. Глядя на мать, Терри иногда воображала, что где-то в холмах Акапулько живет другая Роза, элегантная женщина, которая летает в Европу всякий раз, когда у нее возникает желание развеяться. Терри с грустью подумала, что эта другая женщина никогда не позволила бы мужчине ударить ее.

— А как ты сама? — спросила Роза. — Тебя по-прежнему преследует твой кошмар?

Это было самое большее, что позволяла себе Роза в разговоре с дочерью, когда речь шла о Рамоне Перальте. Терри только сказала ей, что снова видит ночами тот сон, «который впервые приснился ей, когда еще она была школьницей». Терри не нужно было объяснять Розе, кто являлся ей во сне. Когда она рассказала матери о дурном сновидении, впервые посетившем ее, Роза (со дня смерти Рамона едва минуло две недели), не говоря ни слова, прижала дочь к груди.

— Не проходит и нескольких дней, чтобы я снова не видела его, — призналась Терри. — Я даже подумала: может, стоит рассказать об этом доктору Харрис.

Роза пригладила ладонью волосы.

— Тереза, ты считаешь, имеет смысл ворошить то, что ты носишь глубоко в душе, в подсознании?

Терри знала: это было жизненное кредо ее матери. Она вдруг подумала о том, что в ее жизни было слишком много молчания.

— Почему ты не уходила от него, мама? — тихо спросила она.

Даже видя лишь профиль матери, Тереза не могла не заметить, как та в изумлении распахнула глаза. И Терри сердцем почувствовала, как мать внутренне вся напряглась; именно так она держалась, когда Рамон Перальта мордовал ее. Молчание стало невыносимым, и тут Терри поняла, что Роза решила сделать вид, что не расслышала ее вопроса.

— Мама?

Роза едва заметно вздрогнула. Терри положила ладонь на ее узкое плечо и промолвила:

— Я люблю тебя, мама. Умоляю, поговори со мной.

Роза медленно обратила на нее взгляд. Терри с испугом увидела, что каждая черточка ее лица проникнута болью, а в глазах, загнанная глубоко внутрь, светилась пронзительная страсть.

— Ты хочешь знать, почему я жила с ним? — спросила Роза.

Эти простые слова несли в себе огромную боль, которую вынесла ее мать, посвятившая свою жизнь другим, и которая еще усугублялась проблемами, свалившимися на нее из-за Елены. Для Терри слова Розы оказались равносильны удару.

— Я знаю, — мягко произнесла она, — ты оставалась с ним ради нас.

— Ради тебя, Тереза. — Роза не сводила с нее глаз. — Мне непросто признаваться тебе в этом, и я никогда не говорила этого твоим сестрам. Но когда ночами я лежала рядом с ним, передо мной стояло твое лицо.

Терри могла представить себе это с той же ясностью, как и ту памятную сцену, когда она еще ребенком увидела обращенное к ней из гостиной все в синяках лицо матери, которую сзади держал Рамон Перальта и в глазах которой стояла немая мольба. Рамон словно скрепил печатью их судьбы. Вместе с тем сегодняшняя Терри чувствовала, что Роза, спекулируя подспудным ощущением вины, старается заставить ее молчать.

— Я верю тебе, — сказала Тереза. — Но мне необходимо, чтобы ты помогла мне разобраться в моей жизни. В нашей жизни.

Она заметила, как посуровел взгляд матери.

— Ради чего? — требовательным тоном спросил она у дочери. — Ради того, чтобы потом упиться своим горем, о котором лучше всего забыть?

Терри вцепилась в плечо матери.

— Это «горе» — мой отец, — произнесла она. — Я никогда не смогу выбросить его из памяти. Я вижу его во сне. Даже наши с тобой разговоры, то, как мы стараемся не упоминать о нем, — это как памятник тому, что он сделал с нами. Будто бы мы договорились никогда не забывать о том, как разговаривали шепотом, когда он отходил ко сну, в страхе, что он проснется и снова примется избивать тебя.

Роза побледнела. Терри внезапно осознала, насколько глубокое унижение должна была испытывать ее мать, вспомнив сейчас, какой жизнью они жили.

— Мама, — она старалась говорить как можно мягче, — я не сужу тебя. И никогда не стану этого делать. Ты любила меня, и это благодаря тебе я стала тем, кем стала. Я мать, и у меня есть ребенок, которого мы обе любим больше всего на свете. Но существует некая часть тебя, часть моей собственной жизни, которая недоступна моему пониманию. Именно поэтому я не могу разобраться, что происходит с Еленой. Ты понимаешь меня?

Роза потупила взор, затем медленно покачала головой. Терри не могла понять, являлось ли это ответом матери, или выражением мольбы оставить ее в покое. Однако спустя какое-то время Роза спросила мертвенным голосом:

— Так что ты желаешь узнать?

— Почему — будь то ради нас или ради меня — ты решилась остаться с ним. И как это решение сказалось на тебе.

Роза с отрешенным взглядом наблюдала за Еленой, хотя та по-прежнему неподвижно сидела на том же месте.

— Елена кажется необычно пассивной, — пробормотала она.

— Я знаю.

Роза вздохнула и, устремив взор куда-то вдаль, промолвила:

— Хорошо, Тереза. Покончим с этим раз и навсегда. Ответ прост: я не бросала его, потому что та девушка, которую теперь я с трудом могу вспомнить, но в моем представлении всегда похожая на тебя, — так вот, та девушка верила в то, что Рамону Перальте, чтобы убежать от своего страха, была нужна только она. А к тому времени, когда эта девушка поумнела, у нее уже родилась первая дочь.

Терри охватила невыразимая грусть.

— Чего он боялся? — спросила она.

— Самого себя. — В голосе Розы звучала неприкрытая ирония. — Его отец постоянно бил Рамона. И его пугала перспектива стать похожим на своего отца.

— Боже мой, мама. — Терри охватило зловещее чувство, будто она воочию наблюдает, как ее мать неумолимо настигает рок, который ощущает только она, ее дочь. — Ты знала об этом, когда выходила за него замуж?

— Необходимо знать, что представлял собой Рамон, когда мы только познакомились. — Роза откинулась на спинку и ладонями разгладила брюки, избегая смотреть Терри в глаза. — Он только что вернулся со службы на флоте, был красив и полон желания жить. Мне доставляло удовольствие просто наблюдать за ним. Но потом я обратила внимание, как неуверенно он улыбается, как он хочет, чтобы я восторгалась им, — и это в то время, когда мое сердце безраздельно принадлежало ему. Я поняла, что человек, который мог так многого добиться, отчаянно нуждался в моей помощи. — Ее губы растянулись в мрачной ухмылке. — Я оказалась права, Тереза. Рамон нуждался во мне вплоть до самой смерти.

Терри почувствовала в душе странное облегчение. Обернувшись к матери, она спросила:

— Значит, ты не знала, в кого он превратится?

Роза неуверенно наклонила голову, точно и ее мучил тот же самый вопрос.

— Не уверена, — медленно произнесла она. — Я хорошо помню один вечер, когда мы были на танцах в Латин-Палас. Рамон много пил, а я с кем-то танцевала. Когда мы сели в машину, он неожиданно ударил меня по щеке. Я не успела даже сообразить, что у меня губы в крови, как увидела слезы в его глазах. — В ее голосе вновь послышались иронические нотки. — Он уткнулся мне в грудь, рыдал и умолял простить его. На следующий день он прислал мне букет роз.

— Неужели ты не боялась его?

— Из-за чего мне, собственно, было бояться его? — Роза небрежно пожала плечами. — По правде говоря, Рамон не сильно отличался от других мужчин, которых я знала. Взять хотя бы моего собственного отца. За одним исключением — Рамон хотел отличаться от других. — Ее голос смягчился. — Понимаешь, я никогда не видела, чтобы мужчина плакал. И это убедило меня в том, что он не похож на моего отца, что он не такой грубый и бесчувственный. В душе — уговаривала я себя — Рамон очень любит меня.

Терри попыталась вспомнить, каким был отец Розы, ее дед. Воспоминания были туманны — грубоватый, угрюмого вида человек, не знающий ни слова по-английски, который однажды качал ее на руках. Каким-то подсознанием — возможно, это было не более чем плод ее воображения — Терри чувствовала, что в тот момент за ней наблюдала мать.

— После того самого случая, — продолжала Роза, — мне стало казаться, что Рамон испугался себя самого больше, чем я его. Он больше не пил при мне и до самой нашей свадьбы ни разу не ударил меня. — Она повернулась к Терри. — Знаешь, кого напоминает мне тот Рамон, каким он был до женитьбы? Рики. Зять всегда внимательно следил, какое впечатление производит на меня — со всеми его прожектами, мечтами и любовью к тебе. Точно ему было, что скрывать.

Терри вспыхнула. Однако она отдавала себе отчет в том, что Роза далека от мысли унизить ее, ведь сейчас мать говорила с ней так откровенно, как ни разу в жизни. И только по выражению ее глаз — отрешенному и вместе с тем смущенному — можно было догадываться, как нелегко давался ей такой разговор.

— А потом? — спросила Терри.

Роза протянула руку, чтобы взять стоявший у ее ног термос: по утрам, когда они ходили с Еленой в парк, она всегда варила густой костариканский кофе. В этот день до сих пор никто не притронулся к нему. Роза налила пластмассовую чашечку и протянула Терри, вторую наполнила для себя.

— Той ночью, став мужем и женой, — прервала Роза молчание, — мы впервые спали вместе. Это произошло довольно скучно и быстро. Но я радовалась, что между нами это было. А после, когда я лежала рядом с ним в темноте и ждала, что он обнимет меня, Рамон заявил, что я не девственница. Когда я начала плакать, он ударил меня и овладел мною, ни о чем не спрашивая. Мне было еще больнее, чем в первый раз. — Голос Розы казался приглушенным, как сами воспоминания. — Две недели Рамон пребывал в гневе и смущении и не притрагивался ко мне.

— Но это уже не имело значения. — Глаза Розы увлажнились. — Восемь месяцев меня терзала единственная мысль — была ли ты зачата в первый раз, как плод моей надежды, или позже, как плод его ненависти. Но когда ты появилась на свет, Терри, и я увидела твое личико, то сразу все поняла.

Взгляды их встретились.

— Мама, неужели ты не могла уйти от него потом? Хотя бы потом?

— Куда мне было идти безработной с ребенком на руках? А ведь тогда даже вопроса не возникало — рожать мне или нет. — Роза на мгновение умолкла и повернулась в сторону Елены. — Когда я призналась Рамону, что беременна, — продолжала она, — у него слезы навернулись на глаза. Он обзвонил всех родных, собственными руками смастерил кроватку. «Это наш первенец, — сказал он, и нашу семью мы будем строить вокруг него».

— Некоторое время он неплохо относился ко мне, и я снова постаралась стать счастливой. Только позже я поняла, что для него на самом деле означал ребенок. — Взгляд Розы стал жестким. — Рамон не просто боялся быть отцом этого ребенка. Собственного отца он никогда не любил и никогда не чувствовал ответной любви — только страх. Он боялся, что, когда сам станет отцом, никто, кроме как из животного страха, не сможет ни любить его, ни жить с ним под одной крышей. Он рассудил, что ты забрала у меня волю. Но у меня появилось чувство тревоги и страха, — голос ее смягчился, — за ребенка, которого я полюбила больше, чем любила его, моего мужа.

Терри взяла руки матери в свои.

— Рамон как будто понял, — ровным голосом рассказывала Роза, — что теперь-то я не смогу оставить его. Через месяц после твоего рождения он вновь запил.

Роза закрыла глаза и смолкла, потом заговорила снова:

— Тереза, в подпитии он становился другим человеком, алкоголь будил в нем дьявола. Однажды, когда я кормила тебя, он вдруг вообразил, что ты не его дочь. Он дождался, пока я уложу тебя в сделанную его руками кроватку, и принялся бить меня в грудь. Брызнуло молоко, и я начала кричать, умоляя его остановиться. А потом заплакала ты; он разрыдался и просил простить его. Как бывало уже не раз.

Терри почувствовала, как внутри у нее все оборвалось, а Роза все говорила и говорила, и слова ее падали, точно капли дождя на каменные плиты:

— На следующее утро я отправилась к отцу Анайе. Ведь ты помнишь его?

Теперь глаза Розы были широко открыты, а ее вопрос для Терри прозвучал точно приговор.

— Да, — едва слышно ответила она. — Я боялась его, в этой черной сутане с белым воротничком. Однако он, похоже, был весьма добрым человеком.

— О да. Он был очень добр ко мне. Он взял мою руку и сказал, что Рамон совершил тяжкий грех. В церкви было прохладно и тихо, и на какое-то мгновение я почувствовала облегчение. — Роза отняла руку и, отпив чуть-чуть кофе, поморщилась, словно он пришелся ей не по вкусу. — А потом он объяснил мне, что Господь правит царствием небесным, но в семье господином является муж. Если я во всем буду повиноваться Рамону и вести себя так, чтобы не гневить его, в нашем доме будут царить мир и покой.

«Я не совершила ничего такого, что могло бы прогневать его, — отвечала я отцу Анайе. — Он просто злой человек, вот и все».

«Ты должна следить за собой, чтобы ничем не спровоцировать его, — вразумлял он меня. — У вас теперь семья, дочь, а это святое в глазах Бога. Даже если тебе придется в чем-то превозмочь самое себя, ты должна утешаться тем, что это не напрасно, а ради укрепления твоей семьи, ради того, чтобы дочь твоя росла в атмосфере любви. В свое время, когда у тебя появятся другие дети, ты поймешь, что я был прав».

— В тот самый момент я поняла, что меня как личности больше не существует. Если допустить, конечно, что я когда-нибудь являлась таковой.

Роза смотрел куда-то вдаль: она словно заново переживала боль постижения собственного ничтожества.

— Пока я говорила с отцом Анайей, — продолжала Роза, — ты спала, там же, в церкви. Я взяла тебя на руки и посмотрела на твое личико. Ты была тогда совсем маленькая, с крохотной смешной мордашкой и кудряшками темных волос. Вдруг ты открыла глаза и посмотрела на меня, и я увидела, что глаза у тебя — мои. И в тот самый момент я поклялась, что всегда буду заботиться о тебе и не допущу, чтобы твоя жизнь была похожей на мою.

Терри изумленно покачала головой.

— Мама, тебе было тогда всего девятнадцать.

— Я была замужем, Тереза, и я была уже матерью. Я знала, что моя семья никогда не примет меня назад, даже если бы я и захотела. Мне не оставалось ничего другого, как продолжать тянуть свою лямку. В качестве жены Рамона и твоей матери. Когда я вернулась домой, я посмотрела вокруг, словно пытаясь представить, что уготовано мне в будущем. Дома никого не было. Я долго разглядывала распятие, которое Рамон повесил на стене в гостиной. Потом отнесла тебя наверх, в спальню, и стала кормить грудью, пока ты не уснула. Ночью, когда Рамон вернулся, я вошла к нему. Он овладел мною дважды, без всякого чувства, без всякой нежности. Словно подслушал наш разговор с отцом Анайей. В темноте я лежала и думала, что ведь мне предстоит иметь еще детей. Я была католичка, а избежать беременности можно было только воздержанием, но Рамон не отказывал себе в удовольствии, когда ему того хотелось. Тогда-то я посмотрела на свою жизнь глазами отца Анайи: послушная прихоти Рамона, я стану вынашивать его детей, и с каждым новым ребенком я все глубже буду увязать в рабстве у мужа. Я повернулась к нему спиной и заплакала: тихо, чтобы он ничего не услышал. А утром, на рассвете, поклялась себе, что больше никогда не буду плакать.

Так мы и жили. Были недели, когда Рамон совсем не пил: он ходил к себе в гараж на работу, в полшестого возвращался домой, съедал ужин, который я ему готовила, и ни в чем меня не попрекал. А потом что-то происходило с ним — выговор ли от босса или незапланированные расходы по дому, — только он не приходил в семью вовремя. Муж никогда не предупреждал об опозданиях. Да я и так знала, где он бывает. — Роза задумчиво поднесла чашку кофе к губам. Казалось, какая-то женщина просто вспоминает о днях ушедшей молодости, отчего вся сцена приобретала особенно мрачный оттенок. — Потом он являлся домой и бил меня, вымещая зло на собственную жизнь, и мои стоны еще больше возбуждали его. К тому времени, как мне исполнилось двадцать два года, у меня уже было три дочери, и я уже знала, что Рамон никогда не получит сына, и втайне радовалась этому.

Последние слова Роза произнесла с ядовитым удовлетворением в голосе. Теперь она смотрела на Терри.

— Тебе следовало родиться мальчиком, Тереза. В пьяном угаре ему так хотелось иметь сына, что он избивал меня за то, что я не произвела на свет мальчика. Когда родились Мария, а потом Ева, мои мучения утроились. Рамон смотрел на меня с ненавистью. Но только я одна знала, что ему придется мучить меня до самой смерти. — По губам Розы пробежала презрительная улыбка. — На Мишн-стрит в комнатке над мебельным магазинчиком жила женщина, которая гадала по ладони. Однако ходил слух, что настоящим ее ремеслом были аборты. Однажды, когда Рамон уехал в Гватемалу, я пришла к ней и сказала, что не хочу больше иметь детей. Только когда до нее дошло, что я не беременна, она поняла, чего я хочу. Совершив уже достаточно ошибок, делая аборты, она все же согласилась помочь мне…

— О мама…

Улыбка угасла на губах Розы.

— Несколько дней у меня продолжалось кровотечение. Зато я знала, что уже никогда не подарю Рамону сына, которого тот мог вырастить по своему образу и подобию. — Женщина обратила взор на свою дочь. — Теперь ты знаешь, Тереза, почему я не плакала, когда он бил меня. Это была цена, которую я платила за свою победу над ним.

Терри молчала: она не знала, что сказать. То, что она узнала, потрясло ее, но, несмотря на это, ею овладело странное спокойствие. Внутренне она была готова к тому, чтобы услышать о страшной тайне, которую мать держала в себе, и сердце ее преисполнилось состраданием.

— Сестры знают об этом? — спросила она.

— Нет. И не узнают никогда.

Словно повинуясь инстинкту, мать и дочь устремили взоры к Елене. Терри сжимала руку матери в своей. Девочка, казалось, была погружена в тот момент в созерцание какого-то бездомного бродяги, который плелся по лужайке, толкая перед собой тележку для продуктов, из магазина самообслуживания. Терри стало больно при мысли о том, что дочь, вознесшись над окружающим миром, не проявляла ни малейшего желания вернуться к людям.

— По крайней мере, — прервала молчание Роза, — ты и твои сестры имели дом, вы не знали нужды и лишений, у вас была какая-то стабильность. Иногда я находила в этом утешение. Как находила утешение в тебе, Тереза.

Терри было понятно это чувство: из тех немногих детских воспоминаний лучшие были связаны с образом матери. Роза учит Терри готовить, шить. Или тихонько ложится рядом с ней, и они лежат, тесно прижавшись друг к другу, пока Терри не засыпает. С детской простодушностью Терри находила свою мать идеальной и, когда лицо Розы не было отмечено следами побоев, втайне мечтала быть похожей на нее.

— Но как же ты жила? — спросила она.

На лице Розы отразилось изумление.

— Ты в самом деле хочешь слушать дальше?

— Да, мама, — твердо ответила она. — Я хочу знать все.

Роза посмотрела на нее недоверчиво, но не стала возражать. Терри видела, как непросто ей собраться с духом.

— Потом стало еще хуже, — произнесла она. — Много хуже. Хотя я очень старалась, чтобы вы ничего не заподозрили.

— Ты не могла, мама. Мы все жили словно в тюрьме. Если не считать того, что покидали ее, когда ходили в школу.

— Тюрьма? Пожалуй. Ты помнишь, после того как Ева пошла в школу, я какое-то время работала?

— Не очень помню.

— Это продолжалось недолго. Нам нужны были деньги, я хорошо считала, и меня взяли бухгалтером в фирму по прокату грузовых автомобилей. Но Рамона это оскорбило, потому что я не спросила его разрешения. Вечером, перед тем как мне заступить на работу, он так избил меня, что у меня затек глаз. Но я все равно пошла.

В ее голосе была отчаянная безысходность:

— Две недели Рамону не давала покоя мысль, что я сплю с моим боссом. Он начал звонить мне на работу или появлялся там без всякого предупреждения. Когда он бил меня, то как будто нарочно старался изувечить. Однако я все же отказалась уволиться. Тогда в один прекрасный день он явился ко мне на работу, сбросил со стола все документы и громогласно заявил, что я «трахаюсь» с Джо Менендесом, на которого работала. Слова мужа слышали все, кто находился в конторе, потому что мой стол от других отделяла только тонкая перегородка. — Роза рассказывала монотонным голосом, уставившись в землю. — На следующий день Джо — приятный мужчина, отец двоих детей — сказал, что мое присутствие пагубно отражается на работе. Он избегал смотреть мне в глаза. Он видел Рамона и знал, что происходит между нами, но ему нужно было заниматься делом.

Терри прикрыла ладонью глаза.

— Неужели не к кому было обратиться за помощью?

— Ты имеешь в виду полицию? — Роза невесело усмехнулась и прислонилась к спинке скамьи. Если бы не ее глаза, могло бы показаться, что женщина погружена в приятные воспоминания. — Через несколько дней после моего увольнения, когда ты уже спала, Рамон перевернул весь дом вверх ногами. Ты знаешь, что он искал, Тереза? Мои противозачаточные таблетки. Те, которыми, по его мнению, я пользовалась, чтобы лишить его сына. Ничего не найдя, он принялся избивать меня — он бил меня по лицу, рукам, в живот. В спальне было темно, и я с трудом различала его физиономию. Помню только нестерпимую боль и что от него разило перегаром; помню, сколько ненависти было в его голосе, когда он твердил: дескать, не отстанет от меня, пока я не признаюсь ему, где лежат таблетки. Потом он вывернул мне руку за спину, так что мне показалось, что он сейчас сломает ее. Он прижал меня лицом к кровати — я с трудом могла выдавить из себя несколько слов: «Хорошо! — крикнула я. — Я скажу тебе правду. Только отпусти меня».

Тогда он отпустил меня. Я подождала, пока в голове у меня прояснится, потом зажгла свет. Я лежала на кровати, а Рамон, голый по пояс, стоял на коленях, тупо уставившись на меня. Я посмотрела ему в глаза и как можно отчетливее произнесла: «Не видать тебе сына, Рамон, потому что ты не мужчина. Все, на что ты способен, это бить женщину».

При воспоминании об испытанных страдании и ненависти Роза содрогнулась.

— А потом, — тихо продолжила она, — человек, бывший твоим отцом, бил меня, пока я не потеряла сознание.

Терри закрыла глаза.

— Когда я пришла в себя, — рассказывала дальше Роза, — перед глазами у меня все плыло. Но уже наступило утро, и я должна была проводить тебя в школу. И вдруг внизу я услышала его голос; он говорил тебе, что я заболела и не могу подняться с постели и что он проводит тебя до миссии Долорес, где находилась школа. Через несколько минут я увидела в окно Рамона, тебя, Марию и Еву: взявшись за руки и глядя по сторонам, вы переходили улицу. На перекрестке вас встретила монахиня из миссии и приветливо улыбнулась ему — такому заботливому папаше. — Голос ее сделался жестким и холодным. — Понимаешь, для него было крайне важно, чтобы ни единая душа не догадывалась о том, что происходит за стенами нашего дома. Настолько важно, что он пригрозил убить меня, если я хоть словом обмолвлюсь об этом.

— Наблюдая за вами из окна, я решила позвонить в полицию — пока он на самом деле не убил меня.

— Вечером к нам пришли двое полицейских и спросили Рамона. Он вышел с ними на крыльцо. Я прошла наверх и слушала их разговор через окно. Слышно было плохо, но я все поняла. Они сказали, что к ним поступила жалоба, что пока они не будут предпринимать никаких мер, но ему впредь следует думать, прежде чем бить жену. Затем один из них похлопал Рамона по плечу, и они удалились.

Я слышала, как он поднимается по лестнице. Я страшно перепугалась, даже поймала себя на том, что считаю шаги. Вдруг звук его шагов стал удаляться от нашей спальни. На мгновение я почувствовала громадное облегчение, но потом поняла, что он пошел к вам в детскую, чтобы убедиться, что вы все уже спите.

У Терри перехватило дыхание: у нее сохранилось мимолетное воспоминание об отце, который склонился над ее кроваткой, чтобы поцеловать и пожелать ей спокойной ночи.

— Что было дальше? — вымолвила она.

Роза посмотрела туда, где теперь была Елена.

— Разумеется, он избил меня. Потом перевернул меня лицом вниз, сказав, что придумал новый способ сношения, при котором у меня не будет угрозы забеременеть. — Голос ее звучал тихо-тихо. — Больше я не обращалась в полицию.

Терри вздрогнула; она вдруг снова увидела себя девочкой там, на лестнице, когда отец держал мать сзади, со спины. Только теперь до нее дошел смысл этой сцены.

— Боже мой, мама…

— Ты сама хотела знать, Тереза, — отчетливо произнесла Роза. — После того случая я уже не знала о наличии денег у нас. Рамон не показывал мне чековую книжку и давал мне ровно столько, чтобы хватало на еду. Без его согласия никто, даже ваши школьные подруги, не могли появляться в нашем доме. А мне он велел наказать вам (что я и сделала), чтобы ни одна из вас не смела никому рассказывать о нашей жизни. Рамон был очень хитер. Он знал, если я попрошу вас об этом, вы обязательно подчинитесь. Потому что я была тем человеком, которого вы любили, он же тем, кого вы боялись. В Рамоне проснулся его отец.

— Но люди ведь все равно догадывались, — сказала Терри. — Я чувствовала это.

Роза обратила к ней вопросительный взгляд, хотя на губах ее еще лежала презрительная усмешка.

— Ты что-нибудь рассказывала им?

— Нет. Никогда.

— В таком случае, Тереза, они могли делать вид, что ничего не происходит. Это все, что людям нужно. Потому что, как говорил мне отец Анайя, семья — это святое.

Терри покачала головой.

— Мне не хочется думать, будто все такие.

— В глубине души все мы желаем, чтобы люди были именно такими. Мы даже готовы помочь им, лишь бы они ни о чем не догадывались. А разве не то же самое происходило с твоей собственной семьей год за годом? Ты сама помогала Рики скрывать от окружающих его истинное лицо, а окружающим помогала не видеть этого лица. Ты была одержима желанием выйти за него замуж, чтобы создать семью, которой, как ты считала, у тебя никогда не было. Только теперь я понимаю это. — В голосе Розы послышалась легкая грусть. — Тереза, я не подарила Рамону Перальте сына, похожего на него. Я подарила Рикардо Ариасу жену, похожую на меня.

— Но я рассталась с ним, мама.

— Верно, — язвительно проронила Роза. — Только независимая женщина имеет право выбора, когда речь идет о ее детях. Но в итоге все вышло не так, как ты бы хотела. А пожинать плоды твоего выбора приходится Елене.

Терри понимала, что раздражительный тон матери — это только внешнее проявление глубокого страдания и гнева, которые та не могла излить в словах. Поэтому после всего услышанного Терри старалась говорить как можно мягче:

— Нам было лучше, оттого что ты решила остаться с мужем? — спросила она.

— Да. А еще оттого, что я то и дело грозила ему разводом. Ты, наверное, помнишь, что случались такие периоды, когда мы жили мирно, Рамон не пил, играл с тобой и брал на прогулку. Наверное, тебе было непривычно видеть отца таким и хотелось, чтобы это продолжалось всегда?

Терри молча кивнула. Она снова вспомнила, как они с отцом смотрят на корабли в заливе, как наблюдают за звездным небом.

— Я знаю, почему он иногда был таким, — сказала Роза. — Так же, как всегда знала, что это не может длиться долго. — Она едва заметно улыбнулась. — Понимаешь, было еще одно, чего Рамон страшно боялся — он боялся остаться без меня. Ведь в душе он был слабый человек, такой же, как Рикардо. Поэтому несколько раз в году, когда мне становилось совсем невмоготу, я говорила, что ухожу от него. Он пускался в слезы, уговаривал меня: «Прошу тебя, останься. Я буду другим». — Голос Розы снова был ироничен. — Если ты помнишь, такие периоды затишья всегда начинались с букета роз. Подарок от твоего раскаивавшегося отца, который вечно сопровождался запиской с обещаниями любить меня вечно.

Внезапно Терри вспомнила: за ужином широко улыбающийся Рамон водружает на стол вазу с розами. Какой он чудесный, думала она в тот момент.

— Боже мой, — вырвалось у Терри.

Роза внимательно посмотрела на нее, словно хотела прочесть ее мысли.

— Но он, надеюсь, не делал тебе больно?

— Нет, мама. Он ни разу не прикоснулся ко мне.

— Что ж, и на том спасибо. Рамон ревновал меня, потому что боялся. И в одном он был прав: когда я выходила за него замуж, я уже не была девственницей. Однажды, когда мне было четырнадцать, твой дед, пьяный, ввалился ко мне… Ни он, ни я больше никогда не вспоминали об этом. — Ее слова были проникнуты горечью. — Так что, Тереза, Рамон Перальта вовсе не исключение. Передо мной был пример собственного отца.

13

Едва оказавшись в кабинете Маккинли Брукса, Кэролайн Мастерс почувствовала недоброе.

Прежде всего — в самом облике этого наиболее удачливого в городе чернокожего политика. Его улыбка сразу показалась ей натянутой, поскольку глаза при этом оставались холодными, а за напускной доброжелательностью угадывалась сосредоточенная работа мысли. Но более всего настораживало то обстоятельство, что здесь же присутствовал помощник прокурора Виктор Салинас.

Эти двое представляли собой полную противоположность друг другу. Брукс, чей возраст приближался к сорока пяти, излучал любезность и ничуть не тяготился своей полнотой; Салинас был на десяток лет моложе, подчеркнуто худощав и подтянут, а его собранность выдавала человека, который, ежедневно играя партию в сквош, заботится не только о собственной форме, но и о победе. Аккуратные усики и шикарный галстук придавали ему вид щеголя, чего Брукс старался избегать. Однако оба были в равной степени тщеславны, только Салинас к тому же этого не скрывал (в ведомстве окружного прокурора ни для кого не являлось секретом, что он лелеет надежду при случае сесть в кресло Брукса). Решение адвоката поручить дело помощнику прокурора говорило о необычности дела. Одно из двух — либо Брукс-юрист счел, что ради того, чтобы использовать упорство и пробивную силу Салинаса, стоит рискнуть, даже обеспечив последнему рекламу. Либо Брукс-политик, оценив ситуацию, решил поручить дело помощнику, который стал бы столь же искушенным в политике, как он сам. При последнем варианте выходило: Маккинли планирует в перспективе занять более высокое положение. Однако, как бы то ни было, Кристофер Паже попал в серьезный переплет.

Брукс предложил Кэролайн чашечку кофе, который ему варили на работе.

— Поистине удовольствие видеть вас здесь, Кэролайн. Как говорил мой дедушка, баптистский проповедник, я уж думал, что вы ушли в лучший мир.

Его слова были чуть больше обычного исполнены иронии: ее имя он произнес с нарочито мужицким выговором — Кар-о-л-и-н», словно желая подчеркнуть, что он выходец с Юга, а она дама-благотворительница, почтившая своим вниманием рабов на плантации. Но Кэролайн почувствовала в интонации Брукса нечто большее, а именно — что тот слегка нервничает и что воспоминания о ее роли в деле Карелли все еще терзают его.

— Уверена, Маккинли, ваш дед имел в виду покойников, а я просто почивала на лаврах.

Салинас вежливо улыбнулся. Впрочем, как и другие средства его мимики и жестикуляции, улыбка указывала не на то, что он чувствует, а скорее на то, что находит ее слова уместными в данных обстоятельствах. В качестве адвоката Салинас был слабоват, однако брал тщательнейшей предварительной подготовкой. Кэролайн могла легко представить себе, как он с обезображенным гримасой усердия лицом и отсутствующим взглядом старательно крутит педали велотренажера и одновременно прокручивает в мозгу распорядок своего рабочего дня, спланированный по минутам.

— Как бы там ни было, — продолжал Брукс, — выглядите вы великолепно. Проработав какое-то время здесь, в здании суда, люди становятся похожи на гротескных, сгорбленных персонажей с полотен английского художника Уильяма Хогарта. Может, это действие флуоресцентного освещения.

«Он хочет-таки вырваться отсюда», — рассуждала Кэролайн. Разумеется, сидеть здесь Брукса заставляла не любовь к комфорту, а исключительно честолюбие. Здание суда представляло собой запущенный и неухоженный крольчатник с крытыми истертым зеленым кафелем полами и тесными неуютными помещениями; даже сам Брукс занимал безрадостную прямоугольную комнату, откуда открывался вид на автомобильную эстакаду. Вместе с тем Кэролайн не могла представить его на своем месте, без восторженно аплодирующей ему публики.

Кэролайн улыбнулась.

— Моя новая жизнь пришлась бы вам не по душе, Мак. Прелесть вашей работы в том, что вы идете по проволоке, натянутой под самым куполом, а тысячи жадных избирателей и честолюбивых конкурентов только и ждут, когда вы свалитесь или же займете другой пост. А делать фокусы за кулисами вам вряд ли понравилось бы.

Салинас ловил каждое ее слово, он даже прищурился от напряжения. Кэролайн вдруг подумала, что если в этом конкретном случае Брукс упадет с проволоки, то увлечет за собой и Салинаса.

— Безусловно, — произнес в ответ Маккинли, складывая ладони на животе. — Но я уверен, что могу положиться на вас, Кэролайн, ведь вы подскажете мне верный путь — я всегда на вас рассчитывал.

Его замечание, внешне дружелюбное, внезапно накалило атмосферу. Ссылка на дело Карелли была столь очевидна, что Кэролайн подумала, не пытается ли он увести разговор в сторону.

— Мне нечего вам посоветовать, — миролюбивым тоном произнесла она. — Но у меня есть один вопрос. Неужели я не заметила, что кое-кто втайне желает приобрести скальп Кристофера Паже? Или это просто новый стиль работы вашего ведомства — травить адвокатов, досаждать их подружкам, снимать отпечатки пальцев у их детей, производить погромы в их доме — словом, вести себя как банда французских простолюдинов в поисках Марии Антуанетты? — Улыбнувшись, Кэролайн добавила: — Да, еще угонять их машины, что мне показалось особенно трогательным.

Брукс бросил отрывистый взгляд на Салинаса и произнес:

— Мы не контролируем, каким образом полиция выполняет свою работу.

— Чушь собачья, — по-прежнему улыбаясь, заметила Кэролайн.

Брукс, выпрямившись в кресле, спросил ее:

— Что вы хотите этим сказать, Кэролайн? Что мы должны вмешаться, дабы удостовериться, что с Крисом Паже обращаются лучше, чем с рядовым гражданином?

— Ну, Маккинли, бросьте вы это, — закатывая глаза, промолвила Кэролайн. — Назовите мне хотя бы одного мультимиллионера — выходца из старой англосаксонской семьи, отношение к которому, хотя бы ненамного, не отличалось бы от отношения к торговцу наркотиками. Я уже не говорю о том, что это известнейший адвокат и к тому же вероятный кандидат в сенаторы, кстати, от той же политической партии, сторонником которой вы являетесь. Вам не дает покоя дело Карелли, но нельзя же быть настолько злопамятным.

Брукс пожал плечами.

— Если я и был что-то должен Кристоферу Паже, то уже давным-давно расплатился. И давайте покончим с этим.

То, что Брукс оказался не в состоянии скрыть свою обиду, было так не похоже на него, что Кэролайн поняла: она на верном пути.

— Ведь это не дело Карелли, Мак, — спокойно произнесла она. — Не будем грубить друг другу.

Она чувствовала на себе взгляд Салинаса, которому явно не терпелось выведать побольше. Брукс поерзал в кресле, косо взглянув на него.

— У Криса возникла проблема, — наконец заговорил Маккинли. — Я согласен с вами — он находится на виду, тем более что собирается баллотироваться в сенаторы. Именно поэтому любое дело, в котором он замешан, грозит мне потенциальными неприятностями.

Кэролайн испытующе разглядывала его.

— Никогда не заподозрила бы вас в фаворитизме, — подчеркнуто небрежным тоном заметила она.

Брукс постарался еще более выпрямиться, точно подвернул какие-то гайки.

— Я не могу допустить, чтобы люди подумали, что мне не безразлично, какое положение Паже занимает сейчас или может занять в будущем, — вежливо проронил он.

— В самом деле? А у меня сложилось впечатление, что вы уже переговорили кое с кем как раз по поводу того положения, которое может занять Крис. Вероятно, этот кое-кто хочет заручиться вашей поддержкой в пользу другого кандидата. — Она помолчала, затем добавила: — Например, Джеймса Коулта.

Салинас смотрел в окно, словно разговор его не касался, однако весь его вид свидетельствовал о том, как ему хочется узнать то, что Брукс держал при себе.

— Едва ли я могу позволить себе, — сказал Маккинли, — занять чью-либо сторону в кампании, когда один из кандидатов причастен к делу, по которому ведется расследование. Кэролайн, меня не вдохновляют игры в политику. Для меня это запретная сфера.

Женщина улыбнулась.

— Я никогда и не сомневалась в этом. Просто кто-то, не отличающийся столь же высокими моральными принципами, может иметь свой интерес раздавить Кристофера Паже. Так что имейте в виду этот нюанс, Мак. А то найдутся циники, которые сочтут, что ваша проникнутая духом гражданственности охота за Паже не что иное, как скрытая политическая игра.

Брукс развел руками, изображая изумление.

— Получается, все, что делает Монк — или что не делает, — каким-то образом связано со мной. И все потому, что у человека, погибшего при невыясненных обстоятельствах, оказалась вдова, приятель которой полез в политику.

Кэролайн подумала, что последнее замечание, при его кажущейся случайности, было не без умысла.

— Вы полагаете, что Крису в его же интересах лучше оставить политику? — спросила она.

Брови у Брукса поползли вверх.

— Кто я такой, чтобы утверждать это? Я знаю только одно — так было бы лучше для меня. Но этом вовсе не означает, что Крис должен желать того же. Поэтому мне лучше оставаться на стезе добродетели. — Он улыбнулся своей самой простодушной улыбкой. — На натянутой под куполом проволоке, как вы изволили выразиться.

Мастерс вопросительно посмотрела на него.

— Так зачем вам вообще ходить по ней? В конце концов, Кристофер Паже не более вероятен в качестве убийцы, чем сам Джеймс Коулт.

На лице Брукса отразилось изумление, и у Кэролайн мелькнула мысль: а не слишком ли далеко она зашла.

— Я что-то не очень хорошо понимаю, — озадаченно пробормотал он. — Насчет Криса.

Кэролайн решила, что настало время сместить акценты.

— Все просто. Кристофер Паже богат, у него широкие перспективы на политическом поприще, хорошая репутация в обществе, сын, который ему дорог больше всего остального. Он никогда не откажется от всего этого из-за такого ничтожества, как Рикардо Ариас.

— Ничтожества? — Оборвал ее Салинас. — Мы имеем пример молодого человека в стесненных обстоятельствах, который в суде добивается опекунства над малолетней дочерью, искренне переживая за состояние ее здоровья. Ему противостоит его жена-адвокат, ее дружок, у которого денег куры не клюют, и мальчишка, который, вполне вероятно, является растлителем. И в этих обстоятельствах Ариас продолжает бороться за правду. Если уж говорить о жертвах, то кто, как не человек, которого довели до могилы, достоин сострадания?

Кэролайн на мгновение растерялась, а потом до нее дошло, что Салинас полностью солидарен с Рикардо Ариасом. Беспокоило ее другое — помощник прокурора уже обдумывал свою вступительную речь в суде и сейчас репетировал ее в присутствии Маккинли Брукса. И то, что в изложении Салинаса Рики превращался в свою противоположность, напомнило ей, как реальные факты зачастую искажаются до неузнаваемости в зале суда.

— Превосходная игра, — сухо прокомментировала она. — Именно это нужно «маленькому человеку». Сомневаюсь, однако, что покойный Рикардо был достоин ваших талантов. — Повернувшись к Бруксу, она добавила: — Если у вас на уме есть что-то получше, просветите меня — тогда и поговорим.

— Ваш клиент уже поговорил, — снова вмешался в разговор Салинас. — С полицией, это записано на пленку. У него есть какие-нибудь дополнения? — Нарочито язвительная улыбка скользнула по его губам. — Или, может быть, изменения?

Простукивая себя пальцем по подбородку, Брукс переводил взгляд с Кэролайн на Салинаса и обратно.

— Виктор прав, — наконец вымолвил он. — Что новенького вы имеете предложить нам?

В этом обтекаемом «предложить нам», возможно, заключался намек на вероятность сделки между ними. Но Кэролайн не могла знать этого наверняка.

— В настоящее время ваши претензии к Крису сводятся к тому, что у него имелись основания недолюбливать Рикардо Ариаса, — сухо произнесла она. — По правде говоря, я тоже недолюбливала Рикардо Ариаса, хотя встречалась с ним только на вечеринках. И даже если Рики и не пытался шантажировать Криса, а был святошей и отцом-одиночкой, которым вы его изображаете, то в этом случае еще более правдоподобно выглядит предположение, что он сам наложил на себя руки, переживая за Елену и не имея сил примириться с тяжелой участью детей во всем мире. Я хочу вас спросить, на кого еще шло содержание, равное примерно тому, которое получала Елена? — Она улыбнулась Салинасу. — Виктор, как бы талантливо вы ни играли его, Ариас остается темной личностью. Так что советую трижды подумать, прежде чем вы решите разжалобить присяжных до слез.

Одного взгляда на Салинаса было довольно, чтобы понять: он рвется в драку. Брукс же вдруг затрясся в беззвучном смехе, и оттого что в комнате царила мертвая тишина, сцена казалась еще более театральной.

— Боже, Кэролайн, — наконец выдавил он из себя, — вы и впрямь интересная личность. И вы в самом деле заставили меня задуматься. Предлагаю подумать обо всем в одиночестве.

Ее улыбки и след простыл.

— Мак, — как можно более сухо произнесла адвокат, — вы не сказали мне ровным счетом ничего. Кроме того, что по неведомой мне причине предпочитаете ломать комедию, а не разговаривать. Странно видеть вас в этой роли.

— Я сказал вам одно. — От слов Брукса повеяло холодом. — Мы ведем расследование. И пока вы не можете предложить нам ничего лучшего, кроме рассуждений о том, что Крис слишком доволен своей жизнью, чтобы кого-то убивать, несмотря на наличие у него веских мотивов для убийства. И это пока все, что я мог вам сказать. Хотя видеть вас мне доставляет подлинное наслаждение. Как всегда.

— Как всегда, — мимолетно улыбнувшись, промолвила она и, повернувшись к Салинасу, добавила: — Вас тоже, Виктор.

Салинас встал, и лицо его просияло улыбкой, при этом глаза оставались мертвенно-холодными. В следующее мгновение он извинился и вышел. Кэролайн и Брукс остались одни.

Кэролайн кивнула в сторону двери.

— Мак, а он производит впечатление. Поневоле вспоминается знаменитая улыбка Ричарда Никсона.

В установившейся тишине, в которой было даже нечто дружеское, Брукс и сам позволил себе улыбнуться.

— Что ж, — наконец изрек он, — не следует забывать, что он стал президентом.

— На некоторое время.

— Кстати о политике, Кэролайн, — произнес Брукс, пристально глядя на нее. — Не стоит при Викторе. Он может не понять, когда мы просто беседуем о том о сем.

— Разумеется, — ответила она. Следующие пятнадцать минут, пока ехала в такси в свой офис, женщина раздумывала над его словами.

В половине пятого у нее раздался звонок.

— Что-нибудь выяснила? — услышала она голос Криса.

— Две вещи. Во-первых, ты сказал Монку что-то такое, во что они не поверили. Возможно, о том, где ты провел тот вечер.

Повисла короткая пауза. Затем Паже ровным голосом спросил:

— У них что-то есть? Свидетель?

— Они не хотят говорить мне об этом, — вздохнув, произнесла Кэролайн. — И второе, Кристофер. Ты оказался прав. Что бы ни предпринимал Монк, во всем чувствуется рука Джеймса Коулта.

14

— Что вы помните, — спрашивала Харрис, — о смерти отца?

Терри ждала этого вопроса и одновременно боялась его.

— Я стараюсь не вспоминать об этом, — ответила она.

— Почему?

Терри смотрела на нее, недоумевая.

— Потому что это связано с душевной травмой, Денис. Возможно, кто-то помнит о собственном детстве больше меня. Но многие ли поведают вам с легкостью о том, как нашли мертвым одного из родителей?

Харрис подняла голову, обдумывая, казалось, вопрос Терри.

— Далеко не все будут подавлять в себе подобные воспоминания, — сказала она. — Возможно, в этом одна из причин ваших кошмаров — вы даете выход подсознательному.

Терри снова ощетинилась; ее поведение тогда было настолько естественным, что ей было противно объяснять его.

— А что, по-вашему, я должна была тогда делать?! — воскликнула она. — Сделать фотографию для семейного альбома?

— Я не говорю о каких-то ваших действиях, — с мягкой улыбкой произнесла Харрис. — Я просто прошу вас после всех этих долгих лет забвения вспомнить хоть что-то. Понимаете?

— Но какое отношение это имеет к Елене? Или в данном случае к моей жизни с Рики, что каким-то образом тоже повлияло на Елену?

— Терри, я пока не знаю. Возможно, это выражалось в том, как Елена оценивала Вашу реакцию на ее собственного отца. Ведь вам, как и Елене, мешает этот ваш сон. Вероятно, было бы лучше не придавать смерти отца столь символического смысла.

Терри колебалась. Она поняла, что может вернуть воспоминания, лишь закрыв глаза, но, стоило ей окунуться во тьму, женщина почувствовала, что не должна думать об этом.

— Не торопитесь с ответом, — услышала она голос Харрис. — Давайте просто посидим молча.

Терри снова закрыла глаза.

Первым прорвавшим завесу тьмы мимолетным воспоминанием был не материальный образ, а звук. Звук закрывающейся входной двери.

Терри сотрясла дрожь.

— Что это было? — спросила Денис.

Покачав головой, Терри медленно начала:

— У нас была входная дверь, стеклянная. На заднем крыльце, там, где я нашла его. Когда ее закрывали, раздавался слабый щелчок, когда захлопывался язычок на замке. Я слышу этот звук.

— Где вы находитесь?

Тьма стала другой: это уже не серый пробивающийся сквозь опущенные веки мрак, а что-то черное и близкое. Терри ощутила тесноту в груди.

— Я не знаю, — еле слышно ответила она. — Просто не знаю.

— Обнаружив отца, вы закрыли дверь и пошли звать на помощь?

Образ. За спиной у Терезы Роза, она цепляется за дверь, которая выскользнула у нее из руки. Голодная кошка мурлыкает и трется о ногу матери.

— Нет, — наконец промолвила она. — По-моему, мама была здесь же.

Воцарилась тишина.

— Что предшествовало этому воспоминанию? — спросила Харрис. — Что вы видите?

Терри откинулась на спинку кресла. Кресло мягкое, как тот матрас на кровати, в котором она буквально утопала, когда была ребенком. С закрытыми глазами образ был похож на ночь, прорезанную первыми предрассветными лучами.

Терри не спится.

Она лишь временами забывается беспокойным сном. Прямоугольник окна, еще недавно по-ночному черный, обрамляет серую пелену раннего утра; текут минуты, и темные очертания пальмы за окном становятся все более отчетливыми.

Что-то не так.

Она не знает что. Из спальни родителей не доносится ни звука: когда она просыпается, ей всегда желанна эта тишина. Но сейчас тишина кажется более глубокой, как будто чего-то или кого-то не хватает. По спине у нее бегут мурашки.

Чтобы успокоить саму себя, она вспоминает лица своих родных такими, какими видела их накануне вечером. После ужина мама варила суп, а Терри мыла посуду. Последнее время этим занимаются Ева и Мария: так велела Роза, потому что Терри стали много задавать на дом. Но прошлым вечером ее сестры играли за обеденным столом в «монополию», весело смеясь и слегка переругиваясь. Роза разрешила им поиграть, потому что отца не было дома. Терри молча мыла посуду и не спрашивала у матери, где он. Она и без того видела, как та напряжена, видела отрешенность в ее взгляде, когда мать брала у нее из рук тарелки, чтобы вытереть их.

Потом Терри прошла к себе и закончила домашнее задание по алгебре. При этом чутко прислушивалась, не пришел ли отец, не скрипнула ли дверь, не щелкнул ли замок. Так ничего и не услышав, она уснула.

Теперь, утром, что-то было не так.

Наблюдая, как постепенно светает, девочка вспоминает о том, что было всего несколько часов назад. И в ее детском сознании эти события приобретают характер беспорядочной путаницы, как в лихорадке, когда тонкая грань отделяет бодрствование ото сна. Из-за бессонницы у нее слезятся глаза; она чувствует, как потная простыня неприятно липнет к телу. Ей мерещатся какие-то образы, которые беспокойно мельтешат и вращаются; может, она видела их когда-нибудь ночью, или они только плод ее воображения. Не вполне отдавая себе отчет в своих действиях, она выбирается из постели и босыми ногами ступает по холодному деревянному полу. Окно приоткрыто, и с улицы на нее дышит осенний холод.

Терри останавливается у двери, прислушиваясь к царящей в доме тишине.

Скоро шесть. Девочка не знает, что за сила влечет ее вниз по лестнице. Она осторожно идет по ступенькам, и сердце у нее замирает. И вдруг — или ей это только кажется — она слышит, как закрылась входная дверь.

Терри останавливается.

Этого не может быть. Никаких шагов она не слышала, дверь не открывалась и не закрывалась. Ее единственным побуждением было броситься вверх по лестнице и раствориться во сне, чтобы никогда не проснуться и не узнать природу этого звука.

Но вместо этого Терри садится на ступеньку. На лестнице темно, как в тюрьме, ничего не видно, и она не может шевельнуть даже пальцем. Сердце бьется часто-часто.

Единственный звук — звук ее собственного дыхания.

Она пробует уговаривать себя: в четырнадцать лет уже пора избавиться от детских страхов. И все же, оказавшись внизу, она почти уверена, что сейчас, как несколько дней назад, увидит своих родителей: мать, склоненную над кушеткой, с обращенными к ней глазами, которые умоляют Терри подняться к себе. Изо рта матери вылетают крики, так необходимые отцу.

Тишина. А потом, когда свет запивает гостиную, она слышит первый слабый, но отчетливый звук и понимает, что он настоящий. Она не различает его природу, а скорее, угадывает, откуда он исходит. Но как раз это и заставляет ее замереть от ужаса.

Звук (теперь Терри твердо это знает) идет от двери или из-за нее. Чего она не может понять, так это причины горьковатого привкуса во рту, откуда он взялся и откуда эта пульсирующая жилка на шее.

Девочка машинально оглядывается, словно в надежде, что Роза окажется рядом.

Никого. Она крадется через гостиную по направлению к кухне, там дверь, и вдруг опять слышит знакомый звук.

Это Пассионария, их кошка. Однажды, когда Рамона не было дома, Роза, поддавшись уговорам двух младших сестер, согласилась взять пестренького котенка и сама подобрала ему имя. Мария и Ева находили, что оно звучит романтично, Рамон не обращал на это никакого внимания, и только Терри знала, что мать — женщина крайне консервативных взглядов — назвала кошку в честь известной коммунистки, героини гражданской войны в Испании. У Терри это имя вызывало улыбку.

Девочке показалось, что кошка настойчиво царапается в дверь.

Но она не спешит подходить к двери.

Войдя на кухню, достает из-под раковины кошачью миску и корм. Они приучили кошку есть на крыльце, чтобы та не попалась Рамону под горячую руку. Насыпав в миску сухой корм, Терри смотрит на стеклянную дверь, и ей видны очертания Пассионарии, которая стоит на задних лапах, а передними царапает стекло. Заметив Терри, кошка начинает мяукать.

Терри направляется к дверям.

Сначала открывает стеклянную и что-то сказав Пассионарии и сделав шаг вперед, открывает вторую дверь и видит обращенный на нее взгляд Рамона Перальты.

Миска вываливается у нее из рук, и сухой корм просыпается на грудь отцу.

Рамон неподвижен. Струйка засохшей крови, начинающаяся от виска, затекает в раскрытые уста, словно человек пытался схватить воздух ртом, и заканчивается на каменной плите, образуя пунцовую липкую на вид лужу у него под головой. Глаза отца такие же сухие, как кровь на лице. Скрюченными пальцами вывернутой назад руки он, должно быть, царапался в дверь, подобно кошке. В воздухе стоит запах мочи.

Терри не в состоянии произнести ни звука.

Точно какая-то часть ее существа была готова к этому, ждала этого. Другая же часть в ужасе взирает на лицо Рамона; потрясение, вызванное этим зрелищем, сменяется мелкой дрожью. Пассионария невозмутимо подъедает свой корм у него на рубашке. Терри с каким-то чувством гадливости переступает через тело и идет в дом.

Ее сотрясает дрожь, пальцы не слушаются, и она никак не может ухватиться за дверную ручку. Нет нужды дотрагиваться до отца, она и без того знает, что он мертв.

— Тереза!

Терри вздрагивает и поворачивается на звук, сердце готово выскочить у нее из груди.

Роза — уже одетая — устремляет взгляд на Рамона, потом смотрит ей в глаза. Кажется, только выражение глаз дочери способно вывести Розу из оцепенения.

Она молча привлекает ее в свои объятия. Точно во сне, Терри слышит легкий скрип двери у нее за спиной. Мать держит ее крепко-крепко и говорит ласково-ласково, и все-таки Терри подсознательно чувствует, что та смотрит в глаза своего мертвого мужа.

— О душенька, — дрожащим голосом бормочет Роза. — Надо же, чтобы такое случилось с тобой.

Терри так никогда и не суждено было узнать, к кому же были обращены эти слова.

Она не помнит, как долго они простояли с матерью, прижавшись друг к другу, возле Рамона, лежавшего там, на пороге. Знает только, что следующие слова, которые Роза произнесла уже ровным и твердым голосом, были обращены к ней, Терри:

— Не смотри, Тереза. Не смей смотреть туда.

Больше Терри не видела отца.

В следующее мгновение Роза отстранилась от нее, до боли сжав ее локти в ладонях.

— Теперь ты должна выслушать меня, — говорит она. — Я позвоню в полицию. Но я не хочу, чтобы твои сестры увидели его или чтобы им стало известно, пока я сама не расскажу им. Ты понимаешь меня?

Терри в растерянности. Точно онемев, она лишь кивает.

— Хорошо. — Мать все еще сжимает ее руки в своих. — Сейчас я пойду будить их. Потом соберу завтрак в гостиной — если понадобится что-то принести из кухни, принесу я или ты. Потом, как можно быстрее все вместе отправляйтесь в школу. Скажи сестре Айрин, что у нас дома неприятности и что я позвоню и все расскажу. Только не говори ей, в чем дело.

Глядя в глаза матери, Терри снова послушно кивает. До ее сознания доходит не столько смысл слов, сколько заключенная в голосе и взгляде Розы страсть. Каким бы ужасным ни было то, что произошло, ее мать обо всем позаботится. Отныне ее мать будет заботиться обо всем.

— Что я должна делать? — спрашивает она.

— Оставаться в школе, — на мгновение задумавшись, отвечает мать. — Я приду за вами. Скоро.

Терри не в состоянии представить, как будет сидеть в классе, предоставленная собственным мыслям о смерти отца.

— Могу я остаться с тобой? — спрашивает она.

Роза качает головой.

— Я не хочу, чтобы тебя беспокоила полиция, Тереза. Ты поможешь гораздо больше, если отведешь сестер в школу. Им будет нелегко узнать, что их отец напился и, ударившись о порог собственного дома, умер.

Терри молчит.

— Идем, — мягко говорит Роза. — Помоги мне. Отныне, если мы хотим выжить, мне потребуется твоя помощь. — Она наконец отворачивается от тела мужа и берет Терри за руку.

Где-то в глубине души девочки гнездится чувство потрясения от пережитого. Точно наблюдая за собой со стороны, она видит, как они с матерью рука об руку поднимаются по лестнице и идут будить сестер…

— Вы довольно хорошо все помните, — тяжело вздохнув, промолвила Харрис.

Терри как-то обмякла и съежилась. У нее появилось такое чувство, будто она проделала без пищи долгий-долгий путь.

— Лучше, чем я думала, — призналась она, помолчав. — Но все, связанное с тем вечером и последующими днями, окутано какой-то дымкой. Кроме, пожалуй, похорон отца и эпизода, когда мы сняли со стены его фотографию.

— Именно после этого вы впервые увидели этот сон?

— Да.

Харрис замолчала. Терри поймала себя на том, что улыбается, но не весело, а как-то иронично.

— О чем вы? — спросила Харрис.

— Я вспомнила кошку. С тех пор Пассионария стала сама не своя.

— Как это? — Харрис вопросительно взглянула на нее.

— Она стала избегать всех, кроме меня. — Терри задумчиво покачала головой. — Она спала на моей постели, повсюду следовала за мной по дому. Когда я уехала в колледж, кошка перестала есть.

— Что с ней потом случилось?

— Мне пришлось тайком взять ее к себе в общежитие в Беркли, — с грустной улыбкой говорила Терри. — Пожалуй, можно даже сказать, что она перевернула мою жизнь…

Даже в общежитии, находясь на нелегальном положении, Пассионария старалась везде сопровождать свою хозяйку. Как будто смерть Рамона Перальты сказалась больше на психике кошки, чем его жены или старшей из дочерей.

Вечер. Терри занимается в библиотеке, а ее соседка по комнате, блондинка по имени Сью, в это время общается с молодым человеком, к которому питает симпатию, и на какое-то время теряет бдительность. Терри застает Сью чуть ли не в истерике: Пассионария сбежала на поиски хозяйки.

Девушки прочесывают коридоры, места общего пользования, подвал. Потом Терри заходит в мрачный закуток, где расположена прачечная, и сквозь шум вращающихся центрифуг и шорох белья в сушильной машине слышит мяуканье. Но единственное живое существо, которое она видит, — это какой-то курчавый паренек, который сидит на полу, скрестив ноги, перед кучей белья и читает компьютерный журнал.

— Ты что-нибудь слышал? — спрашивает его Терри.

Он смотрит на нее снизу вверх. Но Терри не до него, она даже не удосуживается разглядеть его.

Он прислушивается, потом кивает.

— Это кошка.

— Моя кошка, — говорит Терри. — Но где же она?

— Где-то здесь, — отвечает он с едва заметной улыбкой.

Терри заглядывает за стиральные машины, шарит руками в углу, но ничего не находит. Мяуканье становится громче.

— Здесь, — говорит парнишка. Прислонившись к стене, он двигает к ней сушильную машину. Вдруг он запускает руку за агрегат и достает из-за него дрожащий и пищащий пестрый комок.

Кошка пытается вырваться от него.

— Должно быть, твоя, — говорит юноша и протягивает кошку Терри.

У нее в руках Пассионария успокаивается. Только теперь Терри может повнимательнее разглядеть парня. Худощав, но в нем угадывается сила. Узкое лицо и живые черные глаза. Судя по внешности, испанец или латиноамериканец, как и она сама. Но первое, что странным образом бросается ей в глаза: он совсем не похож на Рамона Перальту.

— Спасибо, — благодарит Терри. — Мне действительно очень дорога эта кошка.

— Я тоже люблю кошек, — отвечает юноша. — Они независимы и могут сами о себе позаботиться. У них есть чему поучиться.

Терри не очень хорошо понимает, что имеет в виду парень. Но он довольно симпатичный и, кроме того, только что спас ее кошку. И, по правде говоря, ей здесь немного одиноко: у студентов, которых она знает, куда больше денег и свободного времени, чем у нее.

— Меня зовут Терри Перальта, — представляется она.

— Рикардо Ариас, — не сводя с нее глаз, отвечает он и с улыбкой добавляет: — Друзья зовут меня Рики.

15

Паже услышал, как зазвонил телефон.

Они с Карло как раз завтракали; в последние дни им не часто выпадали такие спокойные и безмятежные минуты. Они говорили о самых простых вещах — о футболе, о новом тренере по бейсболу, о том, что родители Кэти запретили ей водить машину. И Паже чувствовал, что его сын, хотя и с известной долей настороженности, все же начинает привыкать к тому, что их жизнь может идти, как прежде. Они ничего не говорили о Монке или о том, что, когда пять дней назад Карло вернулся домой, в кухне его встретил разгром. Понимание того, что их спокойствие дается им с трудом, не могло умалить значения проведенного вместе времени — наоборот, это время казалось обоим еще более ценным. Поэтому, когда зазвонил телефон, первой мыслью Паже было вовсе не отвечать.

Именно Карло заставил его изменить решение.

— Лучше подойти, — сказал он.

В глазах сына Паже снова прочел тревогу, словно телефонный звонок сам по себе означал нечто неприятное и нежданное. Паже был склонен считать, что это не так, — полиция звонить не станет. Терри или Кэролайн тоже вряд ли будут сообщать дурные вести по телефону. Но единственный способ убедить сына, что все в порядке, это подойти к телефону.

— Это наверняка Кэти, — предположил Паже. — Хочет, чтобы ты подвез ее в школу. Родители девочки решили сэкономить на бензине, пока вы не закончите учебу.

Когда Паже поднимал трубку, он заметил улыбку на лице сына.

— Мистер Паже? Это Джэк Слокам.

Голосок тонкий, назойливый и несколько вкрадчивый. Паже сразу узнал его: это был репортер, который первым обратил внимание — если только кто-то не подвигнул его к этому — на статью о Рикардо Ариасе в «Инкуизиторе».

— Я нахожусь в округе Аламеда, — продолжал говорить Слокам. — В суде по семейным делам. У них здесь в деле «Ариас против Перальты» есть кое-какие документы, которые они отказываются мне показать. По всей видимости, бумаги запечатаны.

Слокам говорил тоном оскорбленной добродетели. И этот тон был настолько же лживым, насколько притворной была убежденность журналиста в том, что Паже согласится помочь ему. Крис молчал.

— Мистер Паже?

Карло наблюдал за отцом, замерев с ложкой в руке, занесенной над тарелкой хлопьев.

— Слушаю, — ответил наконец Крис.

— Я рассчитывал на вашу помощь. Понимаете, насколько мне известно, они запечатаны по воле мистера Ариаса, а он мертв.

Паже постарался сдержать гнев.

— Поэтому теперь до него трудно дозвониться, правильно я вас понял? А вы пробовали набирать его номер через местный код — пятьсот десять?

Карло положил ложку и скрестил руки на груди; от его внимания не ускользнули нотки раздражительности в голосе отца. Между тем Слокам, казалось, был уязвлен словами Паже.

— Я слышал, у вас могут быть копии.

В этот момент Паже посмотрел на Карло и внезапно почувствовал отвращение ко всей прессе сразу, по силе сравнимое разве что с любовью к сыну.

— Что вы говорите, — удивился он. — И где же вы это слышали?

Слокам пропустил его вопрос мимо ушей.

— На самом деле, мистер Паже, я слышал, что документы эти имеют отношение к вам и некоторым членам вашей семьи.

Отвернувшись от Карло, Паже постарался говорить тише:

— Неужели это возбуждает вас, мистер Слокам? Неужели вам скучно, скажем, в той же Боснии?

Повисла короткая пауза, а потом журналист перешел в атаку.

— Послушайте, так вы дадите мне копии или нет?

— Нет. Но если у вас найдется одна минута, я попробую объяснить вам, как позаботиться о здоровье.

— Мистер Паже, это новости! Ваш характер — это новости, и вся ваша семья — это тоже новости. — Слокам замолчал, потом добавил, стараясь говорить как можно более небрежным тоном: — Может, в полиции найдется копия. Я слышал, они расследуют обстоятельства смерти Ариаса.

— Сомневаюсь, чтобы полиция открыла доступ к своим досье. И потом, вы должны сделать какую-то работу, верно? Так зачем притворяться? Почему бы вам не обратиться к тому человеку, который снабдил вас этой пикантной новостью? Вы же знаете, о ком я говорю? О человеке, поставлявшем информацию вашему предшественнику, покойному мистеру Ариасу?

Некоторое время оба молчали.

— Я понимаю, — продолжил Паже. — Ваш источник предпочитает оставаться в тени. Поэтому для вас было бы лучше получить копии в другом месте, чтобы не вывести на него. На случай, если состоится судебное разбирательство, чтобы там ненароком не всплыло имя этого источника.

Снова пауза.

— Вы, кажется, угрожаете мне, мистер Паже?

Паже рассмеялся.

— Нет. Просто объясняю вам то, что вы и без меня прекрасно понимаете.

На сей раз Слокам молчал еще дольше, наконец решил огрызнуться.

— Наша газета может обратиться в суд и добиться, чтобы эти документы предали огласке. В судах тоже считают, что общественные интересы превыше неприкосновенности частной жизни. Особенно когда речь идет о тех, кто считает, что общество должно куда-то там избрать их.

— Я непременно вспомню об этом, — сказал Кристофер, — если когда-нибудь застану вас у себя в доме копающимся в моем грязном белье. Что-нибудь еще?

Теперь Слокам подпустил обиды в голос:

— Послушайте, я честно даю вам шанс откровенно рассказать мне о своей жизни. Если вы не сделаете этого, мне придется написать, что вы отказались сотрудничать с нами. И на сей раз никто не удержит меня от того, чтобы опубликовать это.

— Превосходно. Только в своем материале не забудьте упомянуть, что не принадлежите к числу людей, с которыми я обсуждаю мою частную жизнь, — холодно произнес Паже. — Видимо, вы считаете, что можете испортить мою репутацию как политика. Возможно, вы и правы. Но я хочу серьезно предупредить вас — оставьте моего сына в покое.

Паже повесил трубку.

Карло стоял у окна, устремив взгляд на залив. Не оборачиваясь, он спросил:

— Это был репортер?

Паже положил руки ему на плечи.

— Они пытаются заполучить бумаги Рики, в которых тот утверждает, что его дочь подвергалась сексуальным притязаниям, и еще что-нибудь, порочащее меня и Терри, будь то правда или вымысел.

Карло тревожно взглянул на отца.

— Они смогут это сделать?

— Вероятно. Единственный способ остановить их — это отказаться от участия в выборах. Как можно быстрее и не роняя достоинства.

Мальчик был в замешательстве. Паже догадывался, что тот сейчас должен переживать: весь этот позор, который ему предстоит вынести, когда его заклеймят как растлителя несовершеннолетнего ребенка; насмешливые взгляды сверстников и даже друзей; вопросы газетчиков, которым, в сущности, нет до него никакого дела, просто обвинение Рики для них — очередная сенсация.

— Я бы не хотел, чтобы ты сдался, папа. Это будет несправедливо.

Но сказано это было без особой убежденности. Реальной для Карло представлялась лишь его собственная жизнь, а тревога о том, станет его отец сенатором или нет, не могла мучить его постоянно, изо дня в день. И Паже хорошо понимал его.

— Несправедливо было бы приносить тебя в жертву моим амбициям. — Чтобы немного разрядить атмосферу, Паже пробовал говорить иронично. — Я хочу сказать, какой отец допустил бы такое?

— Да любой политик, по крайней мере из тех, о которых я слышал. — Карло неловко обнял отца. — Так что, возможно, ты не один, пап.

— Возможно, — спокойно произнес Паже. — Только сейчас я должен заняться этим газетчиком. И, по-моему, я знаю, что следует предпринять.

Но в данный момент Слокам мало интересовал его сына.

— А как же полиция, папа? Вся эта возня вокруг смерти Рики? — спросил он.

Паже проникновенно заглянул ему в глаза.

— Карло, я могу лишь повторить то, что уже говорил тебе однажды. Поскольку я не убивал его, они не могут доказать обратное. Все просто.

Мальчик молча смотрел на отца, пытаясь уловить тайный смысл в его словах.

Паже улыбнулся.

— Я займусь этим. Возможно, через несколько часов наша жизнь снова станет прежней. А тебе надо идти в школу.

Карло теснее прижался к отцу. Потом, не говоря больше ни слова, направился к машине.

Паже подумал, что ему надо позвонить. Хотя бы для того, чтобы развеять сомнения сына.

В справочной Лос-Анджелеса он узнал номер телефона в контору Джеймса Коулта. Ему ответила секретарша. Паже представился и попросил соединить с Коултом.

Ему пришлось ждать больше пяти минут. С каждой минутой он все больше нервничал.

— Мистер Паже, — услышал он скрипучий голос, — это Джек Хэмм. Я отвечаю у мистера Коулта за кадры. Могу я узнать цель вашего звонка.

— Это личное, — мягко произнес Паже. — Можете передать ему, что это касается моей семьи.

На другом конце провода повисло молчание. Затем Хэмм холодно ответил:

— Прошу Вас, подождите минуточку.

Паже ждал еще несколько минут.

— Мистер Паже? — Это снова был Хэмм.

— Да, — ответил Кристофер, — я жду.

— Прошу прощения. — Последовала пауза. — В данный момент мистер Коулт не имеет возможности говорить с вами.

— Могу я узнать почему?

Паже чувствовал, как Хэмм тщательно подбирает слова. Однако когда наконец прозвучал его ответ, он был словно заранее отрепетирован:

— Мистер Коулт считает, что он не должен заниматься подобными вопросами личного характера, особенно учитывая то обстоятельство, что вы, как и он, возможно, рассчитываете занять известное общественное положение. Нравится вам это или нет, мистер Паже, но кандидатам приходится платить.

Но Крис решил не отступать.

— Однако при этом не должны страдать их семьи…

— Мистер Коулт понимает это. — В голосе Хэмма послышались нотки сожаления. — Если бы вы были просто частным лицом… — Хэмм замолчал. Он словно давал понять, что проявлять дальше назойливость не имело смысла.

— Понимаю, — проговорил Паже и бросил трубку.


— Не думаю, что проблема со Слокамом исходит от Брукса, — сказала Кэролайн Крису. — По крайней мере, корни ее глубже.

Паже пристально посмотрел на нее.

— Коулт? — спросил он.

Кэролайн кивнула.

— Коулт именно тот человек, который больше всего выигрывает от этого. Даже если Слокам и не получит эти документы, его поганая статейка, которую он намерен опубликовать, может здорово навредить тебе, твоей политической репутации. В этом случае у Брукса не остается выбора: если в прессе одновременно появится сообщение о смерти Рики и его документы, он не оставит тебя в покое, будь ты хоть его родным братом.

Вслед за этим Паже рассказал Кэролайн о своем звонке Коулту.

Она явно не ожидала от него такого и на минуту задумалась.

— Из всего этого вполне можно заключить, — наконец произнесла адвокат, — что мистер Хэмм сделал тебе некое предложение. Похоже, он намекнул, что Коулту известен характер твоих затруднений. Что, впрочем, естественно, поскольку исходят они именно от него.

Паже охватило уныние.

— Кэролайн, на протяжении всей моей жизни я тешил себя иллюзией, что имею возможность контролировать ситуацию, стоит лишь хорошенько постараться. Но сейчас у меня опускаются руки. Я не могу сказать, кто дергает за ниточки. Я не знаю даже, как мне защитить Карло.

Мастерс посмотрела на него растерянно, словно впервые затруднялась с ответом.

Кристофер попытался улыбнуться.

— Я не хотел расстраивать тебя, — сказал он. — И я не думаю, что ты можешь помочь мне.

Она покачала головой.

— Дело не в этом. Я просто подумала о том, что вся наша жизнь строится на весьма хрупких основаниях — работа, несколько друзей, дети — и что все это в один прекрасный момент может рухнуть, если мы окажемся не способны распознать грядущую катастрофу. — Она запнулась, потом с улыбкой продолжала: — Но ведь никто не умер, то есть я хочу сказать, никто из тех, кто нам дорог. И к тому же тебе здорово повезло — у тебя есть такой замечательный адвокат, как я. Так что давай-ка обдумаем ситуацию. — Женщина откинулась в кресле. — Прежде всего, — медленно произнесла она, — существует политика, и здесь вопрос, кто убил Рики, не имеет никакого значения. Здесь важно не допустить вторжения в личную жизнь Карло. Чтобы она не стала предметом газетных кривотолков. Кое-кто — например, Коулт — хочет, чтобы ты отказался баллотироваться в Сенат. Как только ты сделаешь это, у прессы пропадет всякий интерес к тем обвинениям, которые Рики выдвигал против твоего сына…

— Именно поэтому мне следует пойти на это, — перебил ее Паже. — Как бы тяжело это ни было для меня, но мне еще тяжелее при мысли о том, что может произойти с Карло. Коулт выиграл, и я должен примириться с этим. Вот и все.

— Не торопись, Крис, — произнесла Кэролайн, поднимая руку. — Не все так просто. Следует подумать и о том, что ты теряешь, если откажешься баллотироваться. И здесь мы переходим ко второму аспекту — полицейскому расследованию, в котором вопрос, кто убил Рики, играет весьма существенную роль.

Паже испытующе посмотрел на нее.

— Сделка, — сказал он, — не явная, но подразумеваемая: я отказываюсь баллотироваться, Брукс делает так, чтобы Рики остался самоубийцей. Я правильно понял?

— Более-менее, — согласилась Кэролайн.

— Все это выглядит довольно цинично. Выходит, что как Брукс, так и Коулт движимы самыми низкими побуждениями и всем, кроме матери Рики, наплевать на то, как он умер.

Мастерс криво усмехнулась.

— Тебе это кажется неправдоподобным? Кристофер, ты и впрямь идеалист.

— А кроме того, выходит, что Брукс не заводит против меня никакого дела.

— Не совсем так, — женщина теперь была совершенно серьезна. — Со свойственной ему осторожностью он все-таки заведет дело, но, надеюсь, сочтет возможным не особенно усердствовать.

В ее словах заключался скрытый вопрос. Паже посмотрел в окно: на стеклах, еще затянутых дымкой небоскребов, отражались лучи солнца.

— Я выхожу из игры, Кэролайн, — тихо произнес он. — И дело не в имеющихся у Брукса доказательствах. Единственное, что я еще волен решать, — это участвовать в выборах или нет. Единственное, что я могу сделать, чтобы грязные сплетни о Карло и Елене не выплеснулись на страницы газет. А это может произойти уже завтра.

— Если тебе предъявят обвинение, — сказала Кэролайн, — то подозрения Рики относительно Карло расценят в качестве главного мотива для совершения тобой предумышленного убийства. Тем более если станет известно, что ты пытался утаить это.

Паже повернулся и устремил на нее пристальный взгляд.

— Но это случится еще не завтра. — Паже замолчал и пожал плечами. — К тому же когда я откажусь от участия в кампании, Коулт может утратить интерес к обстоятельствам гибели Рики. А следовательно — Брукс тоже.

Мастерс вскинула брови.

— Должно быть, это удивительное чувство — любовь к детям, — промолвила она.

— Кэролайн, есть два человека, которых я люблю. Во-первых, это Карло. А теперь еще и Терри. Я не хочу, чтобы она страдала.

— А почему Терри должна страдать?

— Из-за Елены, естественно. Она пытается решить проблемы дочери с помощью психотерапевта, а не с помощью полиции или прессы.

Адвокат сложила руки на груди.

— Хорошо, — изрекла она. — Как ты посмотришь, если я позвоню в газету и сообщу издателю, что с твоим отказом баллотироваться в Сенат у публики пропадет всякий интерес к изысканиям Слокама. И добавлю, что страсть последнего к чистоте партийных рядов тем самым, то есть в случае отказа от публикации, будет удовлетворена без всякого риска для газеты оказаться в роли ответчика по делу о клевете. — Она мимолетно улыбнулась. — Это все детские игры, Кристофер, то, чем мы занимаемся.

— Я бы не пожелал этого и взрослым. Даже если это такие взрослые, как мы с тобой.

Улыбка исчезла с ее губ.

— Мне очень жаль, Кристофер. Я по-настоящему сочувствую тебе.

Больше она почти ничего не говорила. Только провожая его к лифту, коснулась его руки со словами:

— Возьми выходной. Поезжайте куда-нибудь с Терри.

Паже хотел сделать именно это. Однако когда около двенадцати он появился на работе, Терри там не оказалось.

16

Тереза находилась на работе, и когда зазвонил телефон, она втайне понадеялась, что это Крис.

Однако это оказалась Денис Харрис.

— У меня были из полиции, — коротко сказала она. — Человек по имени Деннис Линч.

Прижимая трубку плечом, Терри встала.

— Что им было нужно?

— Записи, все, что у меня есть, касающееся лечения Елены. — Она помолчала, затем добавила: — Кроме того, они хотели допросить меня. Когда я спросила зачем, они ответили, что это по поводу гибели Рики, что вам или даже Елене, может быть, что-то известно.

Харрис говорила ровным, спокойным тоном, как профессионал, который делится имеющейся информацией со своим клиентом. Тем не менее Тереза принялась нервно расхаживать по комнате.

— Что вы им сказали? — спросила она.

— Только то, что без вашего согласия я не могу говорить с ними. Полагаю, они не обращались к вам?

— Нет.

Денис помолчала, потом тихо произнесла:

— Мне нет надобности обсуждать с вами это дело. Если только это не имеет отношения к Елене.

— Нет. Но чтобы поставить все точки над «и», я хотела бы сказать, что встречаюсь с вами ради Елены, и что бы там полиция ни думала по поводу Рики, это совершенно отдельное дело. Я не хочу, чтобы полиция тревожила Елену.

— Тогда они ничего не получат от меня. — Харрис говорила ровным нейтральным голосом.

Терри впервые подумала о том, что та должна чувствовать себя неловко.

— Дайте мне знать, если с Еленой что-то случится, хорошо?

На мгновение Терезу охватило чувство страха и одиночества, и она уже готова была рассказать Харрис о Джеке Слокаме, о его угрозе опубликовать статью, в которой речь пойдет, помимо прочего, и про Елену. Но потом ей пришло в голову, что психотерапевту, возможно, совсем неинтересно знать, появится статья или нет, поскольку она ничего не могла изменить.

— Хорошо, — ответила Терри. — И спасибо, что позвонили, Денис. Я ценю ваше внимание.

— Не стоит.

Терри показалось, что Харрис с облегчением закончила этот разговор.

Поток неоформленных мыслей захлестнул ее сознание. Она с содроганием подумала, что сказанное ею Харрис, а именно, что она не хочет, чтобы полиция тревожила Елену, каким-то образом перекликается со словами Розы тем утром, когда Терри нашла отца мертвым. Она злилась на Криса, за то что он сейчас где-то пропадает, когда так нужен ей. Ее так и подмывало немедленно поехать в школу и забрать Елену домой. Томило неопределенное чувство вины. Однако с мучительной ясностью довлела мысль: вполне возможно, Денис Харрис считает, что Крис и Терри несут ответственность за смерть Рики или одна Терри. Эта мысль с неизбежностью тянула за собой другую: люди, которых она знает, могут подумать, что отца Елены убили, а Терри хочет выйти замуж за его убийцу.

Ей вспомнились собственные переживания в отцовском доме. Тогда она думала: счастье не может быть вечным, и она совершила нечто предосудительное, а ее единственной надеждой остается бегство. Прошлой ночью ей снова снился кошмар.

«Возьми себя в руки, Перальта, — твердила она себе. — Жалеть самое себя — пустая трата времени, так же как и рассчитывать на то, что кто-то другой позаботится о тебе». Что-что, а это она усвоила из уроков матери.

Терри мерила комнату шагами. На столе лежала работа, до которой она так и не притронулась.

Снова зазвонил телефон.

Она услышала лихорадочный женский голос, отрывистый и встревоженный.

— Миссис Ариас? Это Барбара Коффи, воспитательница Елены. Вы меня помните?

Тереза машинально взглянула на часы: Елена должна появиться в группе продленного дня только через три часа.

— Что-нибудь случилось? — спросила она.

— Да. Я пришла сегодня пораньше, чтобы развесить плакаты, пока учащиеся на обеде. — Она не могла скрыть волнения. — Елена была в классе с двумя мужчинами — один белый и один чернокожий. Они задавали ей вопросы…

Женщина оторопела.

— Вы хотите сказать, что школа просто так позволила…

— Ну да. — Коффи осеклась, затем добавила: — С ними находится учительница Елены…

Терри нашла их в классе. Там стояли сдвинутые по кругу четыре стола — за одним восседали Монк и Линч; за другим, держа Елену за руку, находилась Лесли Уорнер. Монк задавал вопросы. На стене висела доска с правилами правописания и выполненными в форме аппликации тыквами ко Дню Всех Святых. На столе перед Еленой стоял диктофон.

— Мамочка! — воскликнула девочка, вскакивая с места и растерянно глядя на учительницу, которая не выпускала ее руку.

Терри недобро посмотрела на Лесли Уорнер и сквозь зубы произнесла:

— Отпустите ее. Немедленно.

Та хотела было что-то возразить, но, осекшись на полуслове, закрыла рот и выпустила Елену.

Тереза подхватила дочь на руки.

— Привет, душечка.

Девочка крепко обняла ее за шею.

— Прости, мамочка, — прошептала она.

От гнева у Терри стучало в висках. Она даже не спросила Елену, за что та просит прощения.

— Зашла посмотреть, как ты, — сказала она. — Подождешь меня на улице, ладно?

Девочка кивнула, и мать понесла ее к двери, где их ждала Барбара Коффи, с ужасом глядевшая на полицейских и Лесли Уорнер.

— Я отведу Елену на игровую площадку, — промолвила воспитательница.

— Спасибо вам, — поблагодарила ее Терри. — Вы единственный человек здесь, который позаботился о ней.

Коффи взяла Елену за руку; когда они шли к выходу, девочка то и дело оборачивалась, и Тереза терпеливо ждала, пока они не скроются из виду.

Наконец она повернулась, вошла в класс и приблизилась вплотную к столу, за которым сидел Монк.

— Вы оба мерзавцы, — произнесла Терри.

В обращенном к ней взгляде Монка она не увидела никакой злобы. Внезапно она подумала, что это вовсе не его идея и что он не будет оправдываться. Монк повернулся к Уорнер.

— Благодарю вас, — нарочито вежливо произнес инспектор, затем посмотрел на Терри, едва заметно кивнул и направился к выходу. За ним, потупившись, направился Линч.

Терри взглянула на Уорнер. В серых глазах учительницы была настороженность и одновременно словно вызов.

— Как вы могли позволить? — спросила она.

— Я несу определенные обязательства, — вскинув голову, отвечала Лесли. — Не перед вами, а перед Еленой.

Терри осенило.

— Так это вы позвонили им.

Уорнер молча скрестила руки на груди.

— Зачем? — тихо спросила Тереза.

— Вы угрожали Рики, что убьете его. — Учительница повысила голос. — Елена рассказывала мне об этом. Еще несколько месяцев назад.

Терри в оцепенении уставилась на нее. Теперь она вспомнила тот вечер, когда обнаружила Рики пьяным. Уложив девочку в постель и думая, что та уже уснула, она предупредила мужа, что убьет его, если он хоть раз еще напьется в присутствии дочери. Вспомнила она и о том, как Монк спрашивал ее, угрожала ли она Рики убийством.

Не отрывая изумленного взгляда от Уорнер, Тереза покачала головой.

— Вы хотя бы понимаете, что вы наделали? — медленно произнесла она. — Вы вообще понимаете моего ребенка? Или других детей?

Смертельная усталость на лице Терри, казалось, лишь окрылила учительницу.

— Вы не имеете права воспитывать девочку, — огрызнулась она. — Слишком многое она про вас знает. Без родного отца она погибнет.

Тереза с отвращением посмотрела на нее и, выдержав паузу, словно желая убедиться, что действительно хочет сделать то, что задумала, шагнула вперед, медленно занесла руку и отвесила Лесли Уорнер пощечину.

Удар получился таким сильным, что у Терри онемела рука. Уорнер с трудом удержала равновесие, чтобы не упасть. Она стояла с открытым ртом, словно крик ужаса застыл у нее в горле; глаза ее блестели от слез.

— Ты идиотка, — тихо промолвила Перальта и отправилась искать Елену.


Девочка указывала пальчиком на морского льва, который выпрыгнул из воды, стараясь поймать серебристую рыбу, брошенную ему женщиной, одетой в синий комбинезон смотрителя зоопарка.

— Мамочка, смотри, у него ужин.

Это было то немногое, что Елена произнесла с тех пор, как Терри забрала ее из школы. Сначала вид у девочки был изнуренный и виноватый. Мать понимала, что выспрашивать у ребенка о его родителях значит выворачивать наизнанку его внутренний мир; то, что дочь ни словом не обмолвилась о полиции, лишний раз подтверждало, насколько она перепугана и сконфужена. Везти Елену домой для «беседы», когда она в таком состоянии, было бы еще хуже. И когда Тереза предложила пойти в зоопарк, девочка согласно кивнула и, похоже, немного успокоилась.

Но и в зоопарке она оставалась подавленной; ни площадка молодняка, ни орангутаны, ни карусель — все то, что прежде так нравилось ей, — не вызывали у ребенка никакого отклика. Наконец Терри предложила прокатиться по парку на экскурсионном поезде, и теперь Елена сидела у нее на коленях и смотрела по сторонам.

Они проезжали мимо бассейна с тюленями. Стояла пасмурная и прохладная погода. Пассажиров практически не было, и они сидели одни в конце вагона и могли говорить о чем вздумается. Слегка всхолмленный ландшафт парка и мерный перестук колес действовали успокаивающе, и казалось, что полиция со своими назойливыми вопросами осталась где-то далеко позади.

Потом они увидели белых медведей. Два громадных косматых зверя грузно брели по окруженной рвом каменистой территории. Вдруг один без всякой видимой причины встал на задние лапы и издал грозный рык в сторону поезда. Год назад в такие минуты Елену охватывал радостный трепет; сейчас же она в страхе уткнулась в плечо матери и не поднимала головы, пока та не сказала ей, что страшного зверя больше не видно.

Елена недоверчиво посмотрела на мать.

— Ты испугалась? — спросила Тереза.

Елена молча кивнула, потом тихо произнесла:

— Полицейские меня тоже испугали.

Девочка не заметила, как они миновали вольеры с гризли, потом с носорогами.

— Чем они испугали тебя? — спросила мать.

Елена отвела взгляд.

— Мисс Уорнер сказала, чтобы я ничего не боялась. Но они стали расспрашивать меня про папу.

Терри старалась не выказать тревоги, давая понять, что просто немного удивлена.

— И что же они спрашивали тебя?

Потупив взор, девочка произнесла:

— Про то, как вы ссорились.

Тереза внимательно посмотрела на нее.

— Елена, взрослые иногда спорят, в этом нет ничего удивительного. А ты помнишь, как мы с папой ссорились?

— Я помню — ты говорила, что убьешь папу.

В голосе дочери, когда та произносила эти страшные слова, звучала такая убежденность, что Терри содрогнулась. В свои шесть лет Елена все еще воспринимала некоторые вещи чересчур буквально; она еще многого не могла понять, и ее детское сознание по-своему интерпретировало все, что для нее ассоциировалось со смертью Рики. Мать мучительно искала нужные слова.

— В тот раз твой отец был пьян, — произнесла она, и воспоминания о Рамоне Перальте вновь нахлынули на нее. — Ты понимаешь, что значит «пьяный»?

Дочь колебалась.

— Который ведет себя как сумасшедший?

Терри кивнула.

— Да, иногда как сумасшедший. А я слишком люблю тебя, чтобы позволить твоему папе так вести себя при тебе. Я просто пыталась объяснить ему это.

Елена подняла на нее вопросительный взгляд. Не обращая внимания ни на ягуара, ни на индийских слонов, она искала ответа в глазах матери.

— Правда, что ты хотела убить папу?

Терри вздрогнула, хотя и ждала этого вопроса.

— Ну конечно, нет, — ответила она. — Почему ты спрашиваешь? — Женщина с тревогой всматривалась в лицо девочки, в профиль так похожей на своего отца.

— Из-за меня, — промолвила Елена.

Тереза привлекла ее к себе и, поцеловав в лоб, сказала:

— Родная моя, я люблю тебя больше всего на свете. Но все равно убивать людей — это плохо.

Еще крепче прижимаясь к матери, девочка промолвила:

— Мамочка, я ничего им не сказала. Только давным-давно учительнице, мисс Уорнер.

— Не сказала чего?

— Что ты говорила папе. — Голос Елены дрожал. — Я не хочу, чтобы у тебя были неприятности. Я обещаю тебе.

У женщины защемило в груди.

— Доченька, тебе не нужно ничего обещать мне. И ты не должна бояться за меня.

Елена покачала головой.

— Они заберут тебя от меня. Они так делают, если у мамы или у папы неприятности. Тогда я больше никогда не увижу тебя.

Терри отпрянула и заглянула Елене в глаза.

— Кто это тебе сказал? — задала она вопрос.

Но Елена продолжала твердить:

— Я ничего не сказала им. Я не говорила про тебя.

Терри вспомнила, как однажды, когда она попыталась заговорить с дочерью про Карло, девочка молча отвернулась к стене, отказываясь даже смотреть на нее.

— Это тебе папа говорил? — мягко спросила она. — Про то, что у детей забирают родителей?

Елена кивнула.

— Он рассказывал мне о всех своих переживаниях. — В голосе ее звучала гордость и смущение одновременно. — Обо всем, что пугало его.

— Например?

— Крис забрал тебя у папы. — Елена снова потупилась. — Крис хотел, чтобы ты и меня у него забрала. Я должна была быть с папой, иначе он остался бы совсем один.

Эти простые слова, которые Елена затвердила, словно заклинание, испугали Терри, как ничто другое. Сейчас она снова ненавидела Рики, как ненавидела его, когда он был жив.

— Твой папа был эгоист, — не задумываясь, выпалила она. — Он не любил никого — ни меня, ни тебя. Все, чего он хотел, — это чтобы ты жалела его, а я заботилась о нем.

У Елены на глаза навернулись слезы.

— Это неправда! — воскликнула она. — Крис был папин враг. Я все рассказала им.

— Кому?

— Полицейским. — Голос Елены звучал с решимостью, которой Терри никогда прежде не слышала в нем. — Я не хотела бросать папу, и тогда Крис застрелил его из пистолета. Его посадят в тюрьму, мамочка, навсегда.


Услышав стук в дверь, Паже вздрогнул — он надеялся увидеть Терри. Вместо этого в его офис вошли трое: Монк, Линч и бородатый медэксперт.

«Они арестуют меня», — мелькнула у него мысль. Взяв себя в руки, он спросил:

— Что вам угодно?

Монк пристально наблюдал за рукой Паже, занесенной над телефоном. Крис понял, что инспектор прочел его мысли.

— Нам нужно только взять отпечатки пальцев, — покачав головой, ровным голосом произнес Линч, — и сделать анализ крови.

Паже едва не расхохотался над собственной слабостью.

Монк и Линч уселись перед Паже с видом юристов по корпоративному праву, явившихся, чтобы обсудить контракт. Линч положил на рабочий журнал Паже карточки и подушечку с краской, а Монк протянул ему какую-то бумагу, по виду напоминавшую ордер на обыск. Это оказалась санкция на снятие у него отпечатков пальцев и на анализ крови.

Оторвав взгляд от того, что лежало перед ним на столе, Крис посмотрел на Линча и произнес:

— Вы могли бы сделать это раньше, а не тянуть кота за хвост.

Линч виновато пожал плечами и подвинул к нему карточку. Паже протянул медэксперту правую руку; тот обмакнул каждый палец в краску, а потом приложил к карточке.

Паже обратился к Монку:

— На самом деле, Чарлз, вы бы так и поступили, если бы это зависело от вас, а не от Брукса.

Монк молча взглянул на него: он предпочел пропустить замечание мимо ушей, так как сказать на это ему было нечего.

Зазвонил телефон. Кристофер подумал, что это, возможно, Терри. Медэксперт продолжал сосредоточенно прикладывать подушечки его пальцев к картонкам, снимая отпечатки.

Во рту у Паже пересохло. Медэксперт достал тонкую серебряную иглу и пергаментный пакет. Паже молча расстегнул пуговицу на манжете и завернул рукав.

Медэксперт ввел иглу в вену. Паже с интересом наблюдал, как дно пакета окрасилось в темно-бордовый цвет. Потом ему сделали перевязку.

— Благодарю вас, — сказал медэксперт.

Монк, не глядя на Паже, направился к выходу. Следом пошли Линч и медэксперт.

Нажав на кнопку автоответчика, Крис оставил на ней пятно краски. Рука у него ныла.

Звонила Терри. Что-то с Еленой. Терри не могла объяснять по телефону. Она звонила с таксофона, и ее голос показался Паже озабоченным и усталым. Паже позвонил ей домой, но никто не ответил.

Он выпил коньяку и стал ждать возвращения Карло, который был на баскетбольном матче.

17

— Елена разрывается между учительницей, полицейскими, покойным отцом, мамой, маминым приятелем, а возможно, и сыном маминого приятеля, — говорила на другое утро Харрис. — И все это в один день. Если бы я знала, что происходит, то сама бы отправилась в школу.

Терри сидела, съежившись в кресле.

— Я заберу ее из этой школы, как только смогу.

— Ничего другого вам не остается. Даже если бы вы и не ударили эту глупую женщину. — Харрис помолчала. — Вы неважно выглядите.

Тереза беспомощно пожала плечами.

— Я не могла уснуть. К тому же Елена снова видела этот сон. Утром она выглядела еще хуже, чем я.

Денис задумалась.

— Девочку необходимо оградить от всяких разговоров о Рики, — произнесла она. — Кто бы их ни заводил.

Терри пристально смотрела на нее.

— Денис, я не могу понять, откуда Елена взяла, что Крис враг Рики. Если только Рики сам не сказал ей об этом.

— Есть ли вероятность того, — не сводя с собеседницы пытливого взгляда, произнесла Харрис, — что девочка вынесла свое подозрительное отношение к Крису от вас?

— Нет, — вся вспыхнув, ответила женщина.

Харрис помолчала, потом спросила:

— Вы могли бы назвать мне тех людей, которым Елена доверяет?

— Доверяет? — как эхо повторила Терри. — Это моя мать, я, Рики — когда он был жив, а возможно, что и до сих пор. Вот, пожалуй, и все.

— А Крис?

— Ну что вы, к тому же Карло она питает куда большее расположение.

— Понимаете, в чем дело, — продолжала психотерапевт. — Из общения с Еленой я поняла одну вещь и теперь склонна согласиться с вами: каковы бы ни были причины, но в смерти Рики она видит собственную вину. Разумеется, девочка этого не говорит. Но при любом упоминании об отце она как-то стыдливо, точно виновато, озирается. Если это действительно так, то, возможно, перекладывая ответственность на Криса, ваша дочь испытывает некоторое облегчение.

— Облегчение?

— Она снимает с себя бремя ответственности. Для Елены гораздо легче обвинить Криса, чем того, кто ей по-настоящему близок. — Харрис помедлила, словно не решаясь произнести то, что хотела. — Особенно если выбирать ей приходится между ним и собственной матерью.

Терри почувствовала внезапный приступ тошноты.

— Но почему она не может просто признать, что смерть Рики это несчастный случай, не более того?

Харрис поджала губы и с непередаваемой печалью посмотрела на Терри.

— Я не знаю, — сказала она. — Просто не знаю.

Тереза провела ладонью над глазами, затем покачала головой и тихо произнесла:

— Все, к чему я всегда стремилась, — это обрести спокойную, нормальную жизнь. На какое-то мгновение в Портофино я почти поверила, что мне это удастся.

Денис молча наблюдала за ней.

Терри вдруг вспомнила, как в Портофино Крис улыбался ей перед самым звонком Розы.

— О чем вы подумали? — спросила Харрис.

Женщина отвела взгляд в сторону и пробормотала:

— Бедный Крис.


Терри лежала обнаженная; голова ее покоилась на груди у Криса.

— Ты в самом деле считаешь, что, если откажешься от участия в выборах, все кончится? — спросила она.

Мужчина лежал, устремив отрешенный взгляд в потолок спальни.

— У меня не выходит это из головы, — наконец произнес он. — Я снова и снова каждую ночь возвращаюсь к этому вопросу. Что они имеют против меня? — спрашиваю я себя. Что, по их мнению, они имеют, чтобы использовать против меня? Снова и снова я не могу уснуть ночью, но так и не нахожу ответа.

Никогда еще Тереза не видела Криса таким потерянным. Выйдя от Харрис, она немедленно бросилась к Паже, повинуясь безотчетному чувству, что нужна ему. Теперь на закате дня она лежала в его постели, тщетно пытаясь разобраться в абсурдности происходящего: человек, которого она любит и которому желает только добра, подозревается в убийстве отца ее ребенка.

— Чего ты боишься? — спросила она. — Прошу тебя, Крис, скажи мне.

Крис, казалось, не слышал ее. Но в его глазах она увидела невысказанную им правду: что бы он ни думал относительно причастности Джеймса Коулта, он понимал, что дело выходит за чисто политические рамки.

— Странные вещи происходят во время бессонницы. — Услышала Терри его голос. — Иногда явственно вижу, что меня забр