Book: Возлюбленная кюре



Возлюбленная кюре

Мари-Бернадетт Дюпюи

Возлюбленная кюре

Впервые опубликовано на французском языке под названием: Les Amants du presbytère


Публикуется при содействии

Literary Agency EDITIO DIALOG, Dr. Michael Wenzel, Lille, France


Переведено по изданию:

Dupuy, M.-B. Les Amants du presbytère: Roman / Marie-Bernadette Dupuy. – Québec: Les éditions JCL, 2015. – 336 p.


Возлюбленная кюре

© Les éditions JCL inc., Chicoutimi (Québec, Canada), 2015

© DepositPhotos. сom / leonid_tit, kudryashovaolga, heckmannoleg, обложка, 2016

© Hemiro Ltd, издание на русском языке, 2016

© Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга», перевод и художественное оформление, 2016

* * *

Фабиане и Жерару Фовен, деду и бабке со стороны матери наших дорогих внуков.

От души желаю вам приятного чтения!

Моник Фродо, столь эмоционально поведавшей мне о трагедии, которая разыгралась в Сен-Жермен-де-Монброн в 1849 году.

Жильберу Морелле, предоставившему богатую подборку аутентичных газет и фотографий, которые помогли мне составить представление о тех событиях и эпохе в целом.


От автора

Идеей пролить свет на эту давно забытую историю я обязана встрече в 2014 году с госпожой Моник Фродо́, мэром коммуны Сен-Жермен-де-Монброн, страстно увлеченной историей своего края. Это она поведала мне о трагедии, развернувшейся в Сен-Жермен-де-Монброн в далеком 1849 году.

По мнению мадам Фродо, эта печальная история вполне могла бы стать сюжетом для романа. Она собрала отличный материал по теме, но многочисленные обязанности не оставляли времени для творчества, поэтому она предложила мне взяться за перо, и я сердечно признательна ей за доверие и поддержку.

Конечно же, я посетила Сен-Жермен-де-Монброн. Сегодня это очаровательная мирная деревушка, окруженная полями и лугами. Над крытыми золотисто-розовой черепицей крышами ее домов до сих пор возвышается башня-колокольня старинной церкви.

Я убеждена – прогуливаясь по улицам наших больших и малых городов, по территории старинных замков, мы невольно выбираем те же дорожки, что и тысячи людей, которые некогда здесь жили и чьи страсти стали причиной драм, достойных быть описанными в романе.

Выражаю огромную признательность всем организациям и добровольным помощникам, поделившимся со мной драгоценными историческими материалами и свидетельствами, а именно: работникам Муниципального архива города Ангулем и Архива департамента Шаранта, а также Моник Фродо, Жильберу Морелле, Жану Бруйе и Доминику Гранжо.

Мари-Бернадетт Дюпюи

Глава 1

Матильда де Салиньяк

Сен-Жермен-де-Монброн, департамент Шаранта, в пятницу 29 июня 1849 года

Матильда де Салиньяк оперлась локтями о подоконник в гостиной и вдохнула аромат роз, увивавших стену дома. Яркий солнечный свет золотил ее светло-каштановые волосы, белая кожа шеи и груди казалась перламутровой. Настроение у молодой женщины было скверное: так чувствует себя дитя, у которого вот-вот отнимут любимую игрушку.

Будущность представлялась ей бесцветной, печальной. Скоро она снова заскучает, как может скучать супруга сельского доктора, которой не посчастливилось быть на десяток лет моложе своего мужа.

Хотя их брак нельзя было назвать неудачным. Матильда вышла за достойного человека, пользующегося всеобщим уважением и обладающего в Сен-Жермен обширной недвижимостью. Чета жила на широкую ногу, и в самом начале семейной жизни Матильда упивалась ролью супруги доктора, которого в этих краях все знают и почитают. Несколько лет она провела в монастырской школе и теперь наконец почувствовала себя свободной. Наконец-то она могла удовлетворить свое кокетство, свою тягу ко всем этим милым женским безделушкам! Вместе с супругом, всегда взиравшим на нее с восхищением, они начали устраивать званые вечера. Однако со временем Матильду стали утомлять одни и те же лица, а также шутки гостей, давно утратившие прелесть новизны. Ею овладела мучительная скука – источник сумасшедших мечтаний, ставших ее единственным утешением. Ей часто приходило на ум, что здесь она не на своем месте, а лучшие годы проходят…

«Если бы только мы жили в Ангулеме! – нашептывало молодой женщине романтичное сердце. – В воскресный день ты могла бы прогуливаться по красивым городским улочкам и встречные мужчины провожали бы тебя взглядом…»

– Ты как будто вздыхаешь, Матильда, – послышался мужской голос у нее за спиной. – А я, между прочим, сегодня остаюсь дома на обед.

– Но если тебя позовут вправить кому-нибудь сустав или принять последний вздох агонизирующего старика, ты сорвешься и уедешь! – возразила молодая женщина, поворачиваясь лицом к супругу.

Доктор Коле́н де Салиньяк снял очки и сложил вчерашнюю газету, которую некоторое время рассеянно перелистывал. Матильда нарочно повернулась так, чтобы пышная юбка из желтого шелка громко зашуршала. К счастью, ей не приходилось отказывать себе в удовольствии носить красивые платья и украшать корсаж кружевами и лентами: тема экономии в семье де Салиньяк никогда не поднималась.

– Ты чудо как хороша! Самая красивая женщина в городке! – торжественно объявил Колен. – И я этим горжусь, даже если твоя красота иногда навлекает на нас неприятности.

– Неприятности? Вряд ли так думает кто-то, кроме тебя, Колен. Люди склонны наговаривать друг на друга и судачить о вещах, в которых ничего не смыслят. И бедный отец Биссет за это поплатился! Он был вынужден покинуть своих прихожан.

– И ты, конечно, сожалеешь об отъезде кюре, потому что он больше не сможет составить вам с подругами компанию на пикнике? Не хочу обижать тебя, Матильда, но ты должна признать – служителю Церкви, аббату, будь он простой священник или кюре, не пристало проводить столько времени в обществе своих замужних прихожанок!

Он сопроводил свою тираду многозначительным кивком, чем еще больше огорчил супругу.

– Колен, это смешно! В наших встречах не было ничего дурного. И с каких это пор священники стали донжуанами? Это приличные люди, соблюдающие обет целомудрия и уважающие свой сан. Не разочаровывай меня, мыслить в таком ключе пристало крестьянам, а не образованному человеку! Просто не верится! Ревновать меня к кюре Биссету! Да он же старше тебя, вдобавок некрасив и не блещет манерами!

– Не могу с тобой не согласиться, дорогая, но меня всегда возмущало, как он на тебя смотрит и как не спешит отпускать твоя ручку…

Красавица Матильда с грустным видом устроилась в кресле, подальше от окна, и взяла из напольной корзины свое шитье.

– Что ж, буду сидеть дома и заниматься рукоделием, как положено добропорядочной даме, – проговорила она с ноткой иронии в голосе. – Тебе не о чем волноваться.

– Тут ты не права. Не сегодня-завтра нам пришлют нового кюре, об этом мне сообщил мэр. Прошу, Матильда, выслушай меня внимательно. На этот раз ты не станешь навлекать на себя сплетни! Я запрещаю тебе даже подходить к нему, тем более с ним кокетничать!

Вид у доктора был скорее удрученный, чем рассерженный. Он раскурил сигару и принялся мерить гостиную шагами. Супруга следила за ним глазами, сохраняя безмятежное выражение. К своим неполным сорока доктор Салиньяк успел обзавестись округлым животиком. Его виски уже начали седеть, а толстая, бычья шея летом часто краснела.

Она вышла за него десять лет назад и двадцать месяцев спустя родила сына, Жерома. Это был брак по расчету. Колен сумел завоевать ее расположение льстивыми речами и обещаниями безбедного существования и завидного социального положения.

Пока они были помолвлены, Матильда находила своего жениха галантным и даже очаровательным, несмотря на его заурядную внешность, скуластое лицо, козлиную бородку и усы, которые его старили. Но ни на мгновение не ощутила она душевного волнения, которое так часто охватывает влюбленных, того нетерпения и радости, о которых, вся трепеща, читала в любовных романах.

Тоска по потерянной молодости, принесенной в жертву этому мужчине, заставила ее едко ответить:

– Ты запрещаешь мне общаться с нашим новым кюре? Лишаешь меня права ходить на мессу, исповедоваться, причащаться? А кто же тогда преподаст нашему сыну основы веры? Кто, если не приходской священник, станет его обучать?

– Матильда, не будь ребенком! Ты прекрасно меня поняла. Я прошу только, чтобы ты и твои подруги не вели себя с ним слишком фамильярно и дружелюбно, как это было с Биссетом, от которого я наконец-то избавился!

В дверь гостиной постучали. Доктор крикнул: «Войдите!» В комнату ворвалась Сюзанна Бутен, служанка. Белый чепец ее съехал в сторону, руки были мокрые, как если бы минуту назад она мыла посуду.

– Мсье, маленький господин поранился! Бегал на улице и – па-та-тра! Упал! По-моему, споткнулся о булыжник.

– Мой бедный мальчик! – вскричала Матильда, бросаясь в вестибюль.

Супруг последовал за ней, но без излишней поспешности. Сына они нашли сидящим на траве. Коленка у него была разбита, по щекам текли слезы. Мать обняла его и осыпала мокрый от пота лобик торопливыми поцелуями.

– Папочка тебя полечит, дорогой! Не надо плакать!

Она посмотрела по сторонам. Красивый буржуазный дом, служивший им жилищем, Матильде нравился. Единственное, чего она предпочла бы больше никогда не видеть, – это три могилы в глубине ухоженного просторного сада, оставшиеся от старинного кладбища.

– Мне не нравится смотреть на эти кресты, – в сотый раз пожаловалась она. – Колен, надеюсь, скоро их наконец перенесут в другое место. И для нашего мальчика это тоже слишком грустное зрелище.

– В том, что Жером упал, ни могилы, ни кресты не виноваты! Он носится как угорелый! Я прав, сынок?

– Я споткнулся о большой камень… там, возле могилы, – пробормотал мальчик, которому уже исполнилось восемь с половиной.

– Вот! – торжествующе вскричала Матильда. – Поговори об этом с мэром, Колен. Ты не должен оплачивать эти работы. Идем, Жером! Замажем ранку йодом и наложим повязку.

Всхлипывая, мальчик встал, подал одну руку отцу, а другую – матери, и они все вместе пошли к дому. Сюзанна наблюдала за ними из кухни. Она слышала, как сокрушалась ее госпожа, но не испытывала к ней и тени сочувствия. Кому вообще нужны эти кресты и замшелые могилы? Главное – получать хорошее жалованье и чтобы хозяйка не прекратила дарить кружевные платочки, которые вдруг перестали ей нравиться.

Сен-Жермен, в субботу 30 июня 1849 года

Ролан Шарваз соскочил с подножки мальпоста[1], которым приехал из Ла-Бранд. Возница указал ему на дорогу, ведущую к городку Сен-Жермен.

– Вы не заблудитесь, отче. Это прямая дорога.

Кюре сердечно его поблагодарил. Этот тон, отработанный до автоматизма, наиболее соответствовал образу церковнослужителя. Из багажа у кюре имелся только кожаный чемодан. Черная сутана его была безукоризненно чистой, равно как и белый воротничок. Взгляд его светлых, почти прозрачных глаз зацепился за колокольню, видневшуюся меж двумя белоснежными облачками. «Знать бы, что ждет меня в этом городке…» – подумалось ему.

Он машинально схватился рукой с крепкими, сильными пальцами за нагрудный крест. У кюре Шарваза, коренастого мужчины тридцати двух лет от роду, были черные волосы на косой пробор и атлетическое сложение, но роста при этом он был среднего. Его нельзя было назвать красавцем, но всему его облику был присущ некий шарм – ощущение выносливости и силы, характерное для жителей горных районов его родной Савойи.

– Что ж, в путь! – вслух подбодрил он себя.

По дороге к приходской церкви Ролан Шарваз пытался предугадать, как сложится его будущая жизнь. Как выглядит храм? Старинная ли это постройка или более новая? И что за люди его будущие прихожане? Пару минут он забавлялся, представляя себе фермеров, представителей местечковой буржуазии и женщин с детьми в нарядных воскресных одеждах.

Сердце его забилось быстрее при мысли, что среди местных дам наверняка найдутся одна-две с хорошеньким личиком и фигуркой. «И в этом нет ничего дурного, – сказал он себе. – Всегда приятнее беседовать с молодой и веселой особой, нежели с каким-нибудь хмурым стариканом!»

Кюре Шарваза уведомили о причине перевода его предшественника из Шаранты в Бордо. Своим поведением отец Биссет вызвал много нареканий, и главным обвинением стало то, что юбками он увлекается больше, нежели чтением проповедей.

«Мог бы быть и похитрее… В таких делах нужна осторожность. Постоянно держать себя в руках и не давать повода для сплетен, – мысленно рассуждал Ролан Шарваз. – Служение Господу не обязывает нас ни к одиночеству, ни к уничижению плоти. Разве не сказал Иисус, что нужно возлюбить ближнего своего и ближнюю свою?»

В уголках его губ залегли лукавые морщинки. Он как раз проходил мимо первых домов Сен-Жермен. Впереди показалась церковь – прекрасный образец романской архитектуры с квадратной в основании колокольней, словно бы парящей над крышами ближних домов. Когда же новый кюре подошел к окованной металлом широкой двери, откуда-то из переулка навстречу ему бросился мужчина с желтовато-седой курчавой шевелюрой.

– Мсье кюре, я вас дожидаюсь! У меня ключ и от церкви, и от пресбитерия[2].

– Значит, вы ризничий? – добродушно поинтересовался Ролан Шарваз.

– Он самый. Алсид Ренар к вашим услугам, мсье кюре! К завтрашней мессе уже все готово.

Внешность нового пастыря (а мэр местечка Сен-Жермен привык именовать священников именно так) произвела на ризничего благоприятное впечатление. Он, каждый раз приподнимая берет, отвесил приезжему еще пару поклонов и с улыбкой продолжил:

– Я помогу вам обустроиться на новом месте, отче. Погода стоит теплая, но огонь в очаге придется развести, чтобы вы смогли приготовить ужин.

Кюре Шарваз вежливо отклонил это предложение.

– Премного вам благодарен, мсье Ренар, но я вполне удовлетворюсь холодным ужином. Не нужно лишних хлопот. Я подготовлюсь к завтрашней проповеди, а потом прилягу отдохнуть. Дорога не показалась мне короткой.

– Еще бы! Но теперь-то вы приехали. Поднимайтесь к себе, а я принесу вам перекусить: холодные свиные ребрышки, корнишоны, хлеб и кувшин вина.

– От этого не откажусь, милейший мой Ренар. Спасибо, что так радушно меня встречаете. А теперь не покажете ли мне пресбитерий?

Приятно пораженный изысканной речью и словоохотливостью нового кюре, Алсид Ренар заковылял к домику священника. Этот краснолицый пожилой человек, обремененный круглым животиком и двойным подбородком, к своей церкви и обязанностям относился с трепетом: украшал алтарные вазы розами и лилиями из своего сада, начищал предметы культа и беспрестанно вощил скамеечки для молитвы и скамьи прихожан.

– Обернитесь, мсье кюре, и посмотрите туда. Пресбитерий – это вон тот дом с наружной лестницей, над которой черепичный навес. Входная дверь – на самом верху лестницы, надо подняться.

Эта замысловатая постройка, типичная для Шаранты, напомнила Ролану Шарвазу шале его родного местечка в Савойе.

«Надо же, как мне повезло! – сказал он себе. – Кто бы мог подумать…»

В доме доктора Салиньяка в тот же день, часом позже

Сюзанна вздрогнула, когда ее госпожа, нарядная и с красивой прической, вбежала в кухню. Сегодня была суббота, и семья Салиньяк, как обычно, пригласила гостей.

– Не забудь засунуть под кожицу птицы ломтики трюфелей! – распорядилась Матильда. – И поджарь белые грибы, что принес наш фермер.

Служанка как раз начиняла цыпленка. Руки у нее были жирные, к ним прилипли мелкие кусочки фарша и зелени петрушки.

– Я еще ни разу не давала мадам повода ругать мою стряпню, – отозвалась она сухо. – Ваши гости не будут разочарованы.

– Знаю, Сюзанна, знаю, но иногда ты бываешь рассеянной. Лучше уж я тебе напомню.

– Сущая правда, мадам. Прошу меня простить.

Своим местом Сюзанна была довольна. Она делала, что прикажут, и повиновалась без разговоров. Но уж если Матильда де Салиньяк задержалась в кухне и все вертится у стола, стараясь не запачкать свое изящное желтое платье, значит, ей хочется поболтать или же выспросить у служанки последние новости. Догадка Сюзанны оказалась верна.

– А скажи мне, Сюзанна, ты ведь выходила сегодня из дома в полдень?

– Конечно, мадам. Пришлось сходить к старой Адели за яйцами. Вечером я сварю одно всмятку для маленького мсье Жерома. Он так любит всмятку!

– Сегодня его нужно уложить пораньше… Скажи, Сюзанна, а не приехал ли в Сен-Жермен новый кюре? Я все время молю Господа послать нам святого человека преклонных лет, чтобы нашим сплетникам не о чем было злословить. Слухи, которые ходили о несчастном отце Биссете, доставили мне и моему супругу столько неприятностей!

– Ваша правда, мадам, это вы точно подметили, – ответила служанка, вытирая лоб.

В кухне было очень жарко из-за растопленной дровяной печи. Матильда обмахнулась веером, который не забыла прихватить с собой.

– Мне жаль тебя, бедная моя Сюзанна! Можешь выйти минут на десять. На улице приятнее, чем тут.

– Мне нельзя отлучаться, мадам. Если я выйду, ужин не поспеет вовремя.

– Поставь цыпленка запекаться, а остальное подождет. Можешь даже сходить к пресбитерию, посмотреть, приехал ли новый кюре. Расскажешь мне потом, какой он, чтобы я могла успокоить мужа.

Служанка растерянно посмотрела сначала на кучу картофеля, который ей предстояло перечистить, потом на корзинку с грибами.



– Как вам будет угодно, мадам. Доделаю потом. А если я случайно встречу хозяина? Они с мсье Жеромом как раз должны вернуться с прогулки…

– Милая моя, об этом не волнуйся! Ты их не встретишь, потому что они ушли на ферму. Жером так хотел посмотреть на козлят, что родились третьего дня! А я тем временем найду пару шелковых чулок, которую решила тебе подарить. На одном есть прореха, но, если зашить, никто и не заметит.

Шелковые чулки! От таких подарков не отказываются. Сюзанна поспешно развязала фартук, сунула цыпленка в печь и вышла.

Идти было удобнее вдоль домов, в густой и прохладной тени. Известковые почвы местности поставляли отличный строительный камень приятного светлого цвета и легкий в обработке, и именно из него были построены самые роскошные дома городка – со строгими очертаниями, близкими к квадрату, под крышами из черепицы оттенка охры с легкой розовинкой.

Скоро Сюзанна подошла к церкви, а оттуда – к пресбитерию. Сперва она никого не приметила, но буквально через минуту на дороге показался ризничий с корзиной. Он приветствовал молодую женщину кивком, но вид у него при этом был удивленный.

– Добрый вечер, мсье Ренар, – негромко поздоровалась Сюзанна.

– Добрый, мамзель[3] Бутен. Не может быть, чтобы вы оказались тут по делу в такой-то поздний час!

Сюзанна решила схитрить.

– Я пришла узнать, можно ли завтра прийти до начала мессы, чтобы исповедоваться. Ходят слухи, что кюре должен приехать сегодня.

– А он и приехал. Но с исповедью, мамзель Бутен, придется повременить. Отец Ролан отдыхает с дороги.

– И каков он собой? – спросила Сюзанна, которой было так же интересно услышать ответ на этот вопрос, как и Матильде де Салиньяк.

– Кюре – он кюре и есть! В сутане, обхождение вежливое, серьезный. Увидите сами на мессе.

Ролан Шарваз наблюдал за ними из окна. Он оставил ставни чуть приоткрытыми, и, поскольку окно находилось на уровне второго этажа, вид на улицу открывался отличный.

Молодая собеседница ризничего не показалась ему привлекательной: неприметное лицо, сеточка красных прожилок на щеках, тусклые волосы. Талии у нее не было вовсе, ноги были короткими, зад – широким и тяжелым. Он отошел от окна и принялся прохаживаться по самой просторной комнате своего нового жилища. Главным украшением ее был камин, а обстановку составляли прямоугольный стол, скамья, три плетеных стула и солидный на вид буфет. Одна из дверей вела в спальню – неплохого вида комнату с кроватью. Он вошел, лег, закрыл глаза и погрузился в приятные воспоминания.

* * *

Матильда дожидалась возвращения служанки. Как только Сюзанна показалась на садовой тропинке, она поспешила к входу.

– Ну, удалось тебе его увидеть? – тут же спросила она.

– Нет, мадам. Со слов ризничего, он лег отдохнуть.

– А что сказал о нем ризничий?

– Сказал, что он такой, какими обычно бывают кюре: вежливый, серьезный. Это его слова, мадам. Пойду-ка я чистить картошку.

– Картофель, Сюзанна, постарайся запомнить! Мы с мужем хотим, чтобы ты изъяснялась правильно. Ты присматриваешь за нашим ребенком, и он не должен перенимать у тебя дурные манеры!

Даже не подумав поблагодарить служанку, Матильда вернулась в гостиную, а затем прошла в смежную с ней столовую, чтобы проверить, накрыт ли стол. Желая скрыть нетерпение, она сама постелила скатерть и расставила шесть приборов из лиможского фарфора, разложила семейное столовое серебро де Салиньяков и дополнила сервировку хрустальными бокалами, полученными в подарок на свадьбу.

Управившись, она подошла к зеркалу над камином с мраморным фасадом и принялась с задумчивым видом себя разглядывать. Знакомые дамы часто восхищались ее тонкими чертами и яркими золотисто-карими глазами. Мужчины их круга находили ее фигуру идеальной: изящество стана Матильды подчеркивали приятные глазу округлости.

«Совсем скоро я зачахну, поблекну!..» – подумала она, чуть наклоняясь вперед, чтобы оценить глубину своего декольте. Немного дерзкого, да, но ведь прикрыла же она грудь клочком кружева!

Супруг неизменно демонстрировал ей свое желание – по крайней мере, в те вечера, когда не падал с ног от усталости. Спокойные объятия и ласки, которым они предавались, оставляли молодую женщину неудовлетворенной. Им недоставало неистовства и накала чувств, на которые влюбленных вдохновляет подлинная страсть…

Матильда нахмурилась, представив себе лица приглашенных на ужин гостей. «Мсье Данкур, учитель, с супругой, господин мэр с женой и мы…»

Грохот кастрюль и топот маленьких ног в гостиной вывели ее из задумчивости. Тут же послышался голос сына.

– Жером, милый, я тут! – крикнула она. – Иди и расскажи, как вы погуляли!

Матильда очень любила и всячески баловала сына. Он был центром ее мира – невинное, смешливое создание, которое можно ласкать и целовать. Вот и на этот раз она порывисто обняла ребенка, погладила по белокурым волосам и расцеловала румяные щечки и потный лобик.

– Нехороший мальчик, ты весь мокрый! И башмаки у тебя грязные!

– Я играл возле большого пруда, мамочка. Там были черные и желтые утята. А фермер подарил мне гусиное перо. Папа его заточит, чтобы я мог им писать!

В комнату не спеша вошел Колен. Доктору нравилось бывать на ферме, владельцем которой он являлся. Он с удовольствием беседовал с Морисом, своим арендатором, о посевах и о методах культивации земель.

Устроившись на длинной скамье перед фермерским домом, в тени виноградника, за беседой мужчины обычно выпивали по рюмке пшеничной водки и успевали поговорить и о вспашке полей на зиму, и о корове, дающей много молока, и о яловой козе, и об урожае, и об избытке крыс в сараях.

– Жаль, что ты не составила нам компанию, дорогая Матильда, – сказал доктор. – Это была чудесная прогулка. На холме так приятно обдувает ветер…

– А кто бы проследил за приготовлением ужина? Сюзанну постоянно нужно направлять. Морис дал тебе грибов? Я так их люблю!

– Я помню об этом, дорогая. Грибов он не дал, но пообещал пойти поискать их завтра на рассвете.

Матильда улыбкой выразила свое удовлетворение. Она устроилась в кресле и посадила Жерома к себе на колени. Колен де Салиньяк нашел эту картину очаровательной. Он раскурил сигару, вполне довольный проведенным днем и своим маленьким семейством.

«К дьяволу всех сплетников! – думал он. – Жена у меня – просто клад, сын – хороший мальчик, послушный и умненький!»

Он не прочь был бы иметь еще наследников, но первые роды у супруги прошли тяжело, она едва не лишилась жизни, и один его коллега, специалист в области гинекологии, предположил, что других детей у Матильды не будет. В итоге вся любовь супругов была отдана Жерому, на которого они возлагали большие надежды.

На следующий день, в воскресенье 1 июня 1849 года

Жители Сен-Жермен толпились у церкви в ожидании момента, когда смогут узреть своего нового кюре. В толпе было много мужчин в воскресных черных костюмах, потертых от долгой носки, и дам в светлых платьях и кружевных чепцах. Все оживленно переговаривались, дети скакали вокруг родителей, а старики то и дело разражались протестами, когда их кто-нибудь случайно толкал.

Ризничий сегодня звонил в колокола с необычным рвением, словно хотел выразить этим свою радость. Отец Шарваз сумел завоевать его полнейшее расположение.

«Прекрасный у нас теперь будет кюре! – повторял он про себя, уже засыпая. – Серьезный, такой вежливый и скромный! Все время крестится, говорит приятное…»

От массы прихожан, столпившихся в центральном проходе нефа, отделилась супружеская чета и направилась к первому ряду скамеек – Матильда де Салиньяк с мужем. Согласно неписаному правилу, ближе всех к алтарю всегда сидели знатные горожане.

– Сколько сегодня людей! – недовольным тоном проговорил доктор, который регулярно бывал на мессе только потому, что отпускать супругу в церковь одну было бы неприлично.

А еще он прекрасно понимал, что его пациентам не понравилось бы, если бы их доктор не делал того, что надлежит делать любому доброму католику. Наконец в церкви установилась напряженная тишина. Все ждали появления нового кюре. В ризнице Ролан Шарваз в воскресном пышном облачении готовился к выходу на сцену. Именно так – происходящее виделось ему хорошо срежиссированным спектаклем.

«Что ж, пора!» – решил он, открыл дверь и размеренным шагом, опустив голову, направился к алтарю.

Двое детей из хора посторонились, давая ему пройти. Минута – и верующие, в большинстве своем крестьяне, начали обмениваться одобрительными взглядами и комментариями. Сидящая близ кропильницы Сюзанна Бутен вытянула шею, чтобы получше рассмотреть кюре. «Надо же, какой молодой!» – сказала она себе.

Матильда в это время думала о том же. Сперва священник, которого она все это время внимательно разглядывала сквозь вуалетку, ей совершенно не приглянулся. Коренастый, загорелый, с черными волосами и прямым носом, он производил впечатление человека сурового и держал себя с достоинством, присущим скорее епископу, нежели кюре провинциального городка.

Вот он поднял голову, слегка выпятил грудь и обвел своих новых прихожан взглядом больших и ясных глаз, прежде чем поприветствовать их легкой дружеской улыбкой.

– Мне он нравится, – шепнул доктор на ушко супруге.

Она не ответила: настолько ее впечатлила величественная осанка и внешняя строгость кюре.

– И глаза у него не бегают, как у кюре Биссета! – добавил Колен де Салиньяк.

Едва шевеля губами, Матильда одернула его:

– Тише!

Началась воскресная служба. Мягкий, глубокий, исполненный милосердия голос кюре медом проливался на сердце молодой женщины. Уткнувшись в молитвенник, она испытывала хорошо знакомое чувство экзальтации – единственное чувство, которому по силам было развеять скуку повседневности. Свою роль примерной супруги и матери она исполняла с блеском, но в душе Матильде хотелось кружить мужчинам голову, в особенности соблазнять их. Появление нового представителя противоположного пола обещало встречи, обмен взглядами – еще один шанс пококетничать и испытать силу своей красоты. И то, что этот мужчина обряжен в сутану, нисколько ее не смущало, даже наоборот. Как она не раз говорила мужу, добрая католичка не может запятнать свою репутацию ни частыми посещениями исповедальни, ни разговорами со священником на улице при свете дня.

Со своей стороны, Ролан Шарваз тоже приметил ее. Но по-другому и быть не могло: в полумраке церкви Матильда в пышном платье из бежевого муара, с шелковой шалью на плечах и в атласных туфельках на миниатюрных ножках казалась изумительно красивой.

«Эта волшебница скоро явится на исповедь, сомнений нет, – подумал он. – С таким прелестным личиком – и не грешить? Невозможно!»

Сен-Жермен-де-Монброн, в четверг 5 июля 1849 года

В городке нового священника именовали не иначе как кюре Ролан: фамилия Шарваз звучала слишком непривычно для ушей местных жителей.

Вел он себя очень скромно. По словам ризничего, этот слуга Господа посвящал много времени написанию писем, ел мало и рано ложился спать.

– Достойный человек, уж можете мне поверить. Все делает как надо, – говорил Алсид Ренар всем и каждому.

После воскресной мессы многие прихожане посетили исповедальню. Убеленные сединами женщины на местном наречии, патуа, поведали кюре о своих мелких прегрешениях; подростки из обыкновенного бахвальства сгущали краски, описывая свои шалости; но нашлись среди прихожан и искренне верующие, которые, понурив голову, сознавались в дурных поступках и в том, что не сделали того, что нужно было сделать.

Накануне, в среду, служанка доктора де Салиньяка на исповеди повинилась в том, что часто любезничает с парнями, а недавно даже целовалась с приказчиком с фермы на дороге, ведущей к Ла-Брус – обширному поместью, построенному столетием ранее.

Ролан Шарваз отпускал грехи и накладывал епитимьи, не меняя тона – доброжелательного и в то же время строгого. Несколько раз он делил трапезу с ризничим и успел узнать, кто пользуется в местечке особым уважением.

«Мэр городка Арно Фуше́, его супругу зовут Жозефина, – лежа в постели, перечислял он про себя, перед тем как уснуть. – Еще старик нотариус, отошедший от дел, который живет в красивом доме с садом, мэтр Мюра́, вдовец и страстный охотник. Далее Колен де Салиньяк, местный доктор, с женой Матильдой… Думаю, это та молодая красавица, строившая из себя гранд-даму в первом ряду, в церкви. Не забудем и об учителе, признанном атеисте и либерале, мсье Данкуре. Хотя его Дульсинея, как я успел заметить, регулярно посещает храм…»

Усаживаясь на скамью в исповедальне, кюре опять-таки думал о знатных представителях городской общины, которых ему предстоит улещивать и – без этого не обойтись! – обманывать. Под сутаной и достойными манерами Ролана Шарваза скрывался огненный темперамент и неутолимый сексуальный аппетит. В прошлом, следуя своей истинной природе, он навлек на себя много неприятностей и в этот раз дал себе слово быть осмотрительным.

Как человек с хорошим вкусом, он искренне восхищался своей церковью – красивой постройкой в романском стиле с двумя нефами и прекрасными, обрамленными витыми колоннами заалтарными фресками. Шелест платья заставил его вздрогнуть. Все чувства его обострились, как у кота, готового накинуться на добычу. Ноздрей коснулся аромат фиалок, а следом послышался мелодичный голос. Вопреки обычаю, он попытался рассмотреть лицо исповедующейся через медную решетку.

«Что, если это она – та самая волшебница, которой я любовался на мессе?»

Слова, произнесенные дрожащим голоском, очень скоро подтвердили его догадку.

– Я жена доктора, – едва слышно проговорила кающаяся. – Отче, я знаю за собой грех суетности. Вот и сегодня утром я не смогла сдержаться… Я постоянно распекаю свою служанку, несправедливо укоряю ее, особенно когда нахожусь в дурном настроении. Но не это самое страшное! Меня одолевают грешные помыслы, от которых я мечтаю избавиться. Мне стыдно, отче… И я не знаю, что делать!

– И что же это за грешные помыслы, мадам? – спросил священник шепотом.

– Я мечтаю о любви, отче, о настоящей любви, потому что в браке я – увы! – несчастлива. На свою беду, я очень романтична…

Матильда, забыв о всякой осторожности, раскрыла все карты. Четыре дня она жила мыслью, что наступит момент и она распахнет свою душу и поведает секреты своего сердца под кровом исповедальни. Ведомая женским инстинктом, позволяющим постичь завуалированный смысл самого неприметного взгляда и жеста, и жаждой приключений, она играла с огнем. Если кюре Шарваз – человек благочестивый и искренне верен своему призванию, он пожурит ее, напомнит, что опасно предаваться романтическим склонностям, что у нее есть обязанности жены и матери, и все сведется к пустяковой епитимье.

Нет, она не могла так ошибиться! Этот взгляд – пламенный взор, обращенный к ней одной, когда служба была окончена, – говорил яснее слов. Служитель церкви, всецело преданный своему долгу, не станет так смотреть на прихожанку, молодую или даже не очень.

Ответ кюре привел ее в еще большее волнение.

– Быть может, родители подтолкнули вас к выгодному супружеству, не заботясь о ваших собственных предпочтениях? От души вам сочувствую, мадам, поскольку, принуждая детей следовать пути, который противоречит их характеру и склонностям, родители не думают о том, что обрекают их на страдания в будущем, чему вы являетесь примером.

Речи Шарваза всегда отличались изяществом. Он развил в себе этот дар, еще учась в семинарии иезуитов, вместе с умением проникать в самое сердце помыслов ближнего, особенно представительниц прекрасного пола. И он знал, когда нужно говорить не таясь.

– Вы правы, святой отец. Решение матери было продиктовано социальным положением доктора де Салиньяка, и мой отец с ней согласился. А я была так молода! И подчинилась. В детстве меня баловали, но потом отправили в монастырскую школу. Когда я вернулась домой, то уже нужно было думать о замужестве. По правде говоря, мне не в чем упрекнуть супруга. Он осыпает меня подарками, но так легко вспыхивает… И еще он очень ревнив.

Кюре спросил себя, уж не хочет ли она предупредить его заранее. Сделав вид, что размышляет, он прислушался, нет ли кого в церкви. Ничто не нарушало тишины. Они были одни.

– Мадам, охотно вас прощаю. Несложно догадаться, что вы скучаете, ведь жизнь в сельской местности довольно-таки однообразна. Имеете ли вы счастье быть матерью?

– О да, у меня есть маленький сын, Жером. Ваш предшественник учил его Закону Божьему.

– Буду счастлив продолжить эти занятия. У меня уже есть один ученик.

– Мой муж не согласится. И все из-за этих гадких сплетен! Пересуды об отце Биссете, причем совершенно беспочвенные, коснулись и нас. Несчастный имел неосторожность быть слишком любезным по отношению к дамам своего прихода. Но в этом не было ничего дурного, ручаюсь! И все же Колен попросил меня не ходить на исповедь и воздержаться от знакомства с вами.



– Когда мсье де Салиньяк узнает меня лучше, он изменит свое мнение – по крайней мере, я на это надеюсь. В противном случае – и я об этом сожалею! – вам придется обратиться к кюре соседнего прихода.

Молодая женщина вздохнула и опустила голову. Шарваз, довольный своей последней репликой, отвернулся, пряча улыбку.

– Да, конечно, святой отец! – прошептала Матильда.

Заскрипела входная дверь, и по плиточному полу церкви загромыхали деревянные сабо. К исповедальне приблизился подросток.

– Ни о чем не тревожьтесь, мадам. И поставьте меня в известность, если отношение ко мне вашего супруга не переменится, – успел шепнуть отец Ролан.

Молодая женщина уступила мальчику место в исповедальне. Она пребывала в растерянности, поскольку так и не смогла составить определенного мнения о новом кюре прихода. «Я не скажу Колену, что ходила к исповеди, – подумала она. – С этим можно повременить».

В следующее воскресенье Матильда отправилась на мессу с сыном, потому что доктора позвали к пациенту. Шарваз послал ей все тот же пламенный, настойчивый взгляд, пусть и мимолетный. Она вздрогнула от удовольствия, и приятное волнение сделало ее еще прелестнее.

В церкви Сен-Жермен, в четверг 12 июля 1849 года

Ролан Шарваз терпеливо ждал в уже ставшем привычным полумраке исповедальни. За эти дни он сумел заручиться доверием прихожан, признания которых слушал рассеянно, а иногда даже посмеиваясь про себя. Молодые парни винились в том, что не могут совладать с вожделением, а вдовы, разумеется, жаловались на одиночество.

Сегодня он рассчитывал на новую встречу с Матильдой де Салиньяк. Он дважды видел ее с сыном, глядя в окно. Молодая жена доктора была очень хороша в светлом платье и шляпке, под зонтиком, защищавшим ее от солнца. «Не женщина – бриллиант! Красивая, жизнерадостная, грациозная и с виду – само благонравие!» – думал он. На самом же деле отец Ролан был уверен, что и ей приходится тщательно скрывать свою истинную натуру.

Как только в церкви послышались легкие шаги, по спине кюре побежали мурашки. Через мгновение он ощутил одуряющий аромат фиалок. Это она! Пышная юбка Матильды очаровательно шелестела, пока она усаживалась по ту сторону решетки.

– Отче, простите меня, потому что я снова грешила, – тихо произнесла молодая женщина.

– Все те же порочные помыслы, мадам?

– Нет. Я солгала мужу. Я не сказала ему, что в прошлый четверг была на исповеди.

– Умалчивать не означает лгать, – возразил кюре мягким голосом.

– Но если сегодня я снова не скажу ему, что была в церкви, как не говорю о своих преступных мечтаниях…

– Дорогая мадам, вы не первая супруга, страдающая от недостатка любви! Я много размышлял над участью, постигшей моего несчастного предшественника. Вы исповедовались перед ним в своих греховных помыслах? Может, после этого он стал позволять себе некоторые вольности, что недопустимо? – спросил Шарваз тоном, исполненным благожелательности.

Матильда не сразу нашлась с ответом.

– Да, я рассказала ему о том, что так меня тяготило, – пробормотала она наконец. – Но не было случая, чтобы отец Биссет оскорбил меня неуважением. Он вел себя несколько фамильярно, вот и все. Будет правильно, если я кое-что вам о нем расскажу.

Дыхание ее участилось от волнения, но в целом Матильда была разочарована поворотом, который принял разговор. Кюре это почувствовал и решил, что сто́ит поторопить события. Ему хотелось увидеть Матильду вблизи, насладиться ее красотой.

– Наша беседа становится слишком светской, мадам. Давайте продолжим ее в другом месте.

И, дрожа от возбуждения, отец Ролан вышел из исповедальни. Опыт подсказывал ему, что долго скрывать свои намерения нет нужды. Многие молодые женщины были польщены его интересом, полагая, что нужно обладать редкой красотой и обаянием, чтобы совратить с пути истинного не просто мужчину, но священника. Сам он не представлял жизни без общения с представительницами прекрасного пола, утешавшем его в горестях и заставлявшем забыть о фрустрации.

Взволнованная, с разрумянившимися щеками, Матильда механически одернула платье. Ей хотелось нравиться всем мужчинам, и она вела бы себя так при встрече с новым учителем, новым мэром или любым приезжим, который решил бы обосноваться в Сен-Жермен, если бы новый знакомый был того же возраста, что кюре Шарваз, и имел такое же обаяние. Прижав ручку в черной кружевной перчатке к груди, приоткрыв губы и тяжело дыша, она так и осталась сидеть, глядя прямо перед собой.

Они впервые оказались лицом к лицу, и оба молчали. И чем дольше мужчина и женщина смотрели друг на друга, тем более крепли невидимые узы между ними. У обоих было ощущение, что встретился наконец человек, который давно и хорошо знаком, которого всегда можно понять. Они были одной породы и осознавали это – оба непокорные, скрытные и… не знающие угрызений совести. Им навязали участь, которой они не желали, которую с трудом выносили, выискивая во всем, что их окружало, способ хотя бы немного украсить свое существование.

– Вы восхитительны, мадам, – негромко проговорил Шарваз. – Даже в Париже, где я служил викарием в церкви Сен-Сюльпис, редко приходилось видеть даму такой красоты и элегантности.

– Если я стану вас слушать, отче, то прибавлю к своим грехам грех гордыни, – отвечала она, польщенная и уже покорная.

Их разделяла пара шагов, и теперь она могла как следует его рассмотреть. Высокий лоб, широкое скуластое лицо, полные и чувственные губы, словно всегда готовые улыбаться, черные густые брови и длинные ресницы, обрамляющие глаза странного, очень светлого зеленого оттенка…

Матильда обрадовалась, что она маленького роста, ведь отец Ролан не принадлежал к числу высоких мужчин. Невзирая на это, его фигура дышала сдерживаемой силой и мужественностью.

– Выйдем на воздух! В церкви прохладно, а я забыла дома шаль, – проговорила она, прерывая затянувшуюся паузу.

– На улице нас увидят вместе. Мне дорога моя репутация, мадам.

– А мне – моя! Колен больше всего боится слухов. Жена доктора должна вести себя образцово.

– Тем более это верно в отношении кюре. Вы прекрасно меня понимаете.

Они обменялись заговорщицкими улыбками. Скрежет засова прервал беседу: дверь ризницы медленно отворилась, показалось красное лицо Алсида Ренара. Отец Шарваз поспешно начертал указательным пальцем крест на гладком лобике Матильды, после чего она кивнула ему и ушла.

– Господин кюре! – позвал старик, подходя ближе.

– Я тут, мой славный Алсид!

– Вас зовут в деревню Ла-Бранд соборовать умирающего. Уж не мадам ли де Салиньяк это была?

– Может быть. Я не слишком интересуюсь именами тех, кто приходит исповедаться. Единственное, что имеет значение, – это их раскаяние. Что ж, приготовьте все необходимое. Вы говорите, это в Ла-Бранд? Надо поторопиться! Почтовая карета туда заезжает?

– Родственник умирающего дожидается вас у церкви с двуколкой, так что идти пешком не придется, господин кюре!

– Прекрасно! Спасибо вам, Алсид.

Как только ризничий удалился, Шарваз закрыл глаза, представляя волнующий момент, когда он ощутит близость ее тела – трепещущего, готового отдаться тела мадам де Салиньяк. Она станет его любовницей, это решено! Он поцелует ее так, как умеет только он – порывисто и искусно, потом задерет на ней юбки… В том, что все выйдет, как он задумал, отец Ролан не сомневался. У него был опыт по части соблазнения примерных жен, поэтому он был уверен, что каждый отменно сыграет свою роль: он – победителя, она – побежденной.

Ощутив прилив возбуждения, он машинально перекрестился. Его ли это вина, что женщины имеют над ним такую силу? Когда рядом красотка, он забывал обо всем. Дамские туалеты, безделушки, духи и сладкие речи – всем этим уловкам он так и не научился противиться.

Вскоре он уже готов был исполнить свои обязанности священника. Размышления о том, как бы половчее обольстить молодую жену доктора, не мешали Шарвазу делать то, что предписывал сан. Свое служение Церкви он считал ремеслом, которое не лучше и не хуже, чем любое другое.

* * *

Матильда проследила глазами за двуколкой, чьи обитые железом колеса подняли на дороге облака пыли, настолько сухой была земля. Все еще взволнованная, она укрылась в тени пресбитерия и некоторое время так и стояла, прижавшись спиной к стене. Общение с кюре Биссетом показало, что некоторые священники не соблюдают обета целомудрия, чем сам Биссет даже имел неосторожность похваляться. Интуиция нашептывала, что и Шарваз относится к этой категории, что не могло ее не радовать.

«Это он! Да, это о нем я столько мечтала! – думала она. – Он кюре, и что с того? Он мне нравится, нравится! Так хочется снова его увидеть, остаться с ним наедине, вот как сейчас, в церкви…»

И она стала думать, как бы это устроить. Думала об этом по пути домой, думала, меряя шагами гостиную и совсем позабыв о времени. Между тем ветер, напоённый ароматами сена и полевых цветов, развевал занавески, а в зарослях боярышника пели птицы.

– Вечер обещает быть чудесным! – проговорил Колен де Салиньяк, входя в комнату и глядя на застывшую на месте супругу. – Если хочешь, можем выйти на крыльцо и полюбоваться закатом.

– Святое небо! С каких пор тебя интересуют такие вещи? – воскликнула она тоном, в котором угадывалась издевка. – Колен, нам нужно поговорить, причем немедленно!

– Я тоже хочу с тобой поговорить, Матильда. Буду краток. Сегодня меня позвали к постели умирающего. Речь шла об отце фермера из Ла-Бранд. Новый кюре тоже приехал, чтобы его соборовать. И он мне понравился. Производит впечатление человека, всецело преданного долгу, сострадательного, доброго, и речь у него очень правильная. Никакого сравнения с отцом Биссетом, который раздражал меня своими манерами святоши и медоточивыми речами. Кюре Ролан, наоборот, внушает доверие.

– Неужели? Это означает, что все запреты сняты?

– Матильда, не притворяйся глупенькой! Хватит того, что мы ссорились из-за Биссета. Хотя я был слишком строг к тебе, признаю́.

– В то время как за мной не было никакой вины, но ты думал иначе!

– Знаю, дорогая. Давай забудем эти неприятные моменты. Господь не наделил бы тебя ангельской красотой, если бы не знал, какая чистая у тебя душа и как целомудренно твое тело! Хотя, признаться, последнее меня очень огорчает… Я разрешаю тебе исповедоваться отцу Ролану. Мы с ним имели беседу, и я узнал, что наш мэр определил к нему своего сына учиться. Думаю, и мы можем водить Жерома в пресбитерий. Прошу только, будь с ним вежливой и сдержанной, ничего больше!

– Обещаю, Колен, – ответила Матильда спокойно.

– Сделай это ради нас! Не хочу, чтобы слухи снова портили нам жизнь, пятнали ее. А еще я нашел прекрасный способ заткнуть рты самым отъявленным сплетницам.

– Каким же образом?

– Мы станем приглашать кюре на ужин и играть в лото в числе наших обычных гостей, – выпятил грудь доктор, довольный своей придумкой.

– Если ты так хочешь… Но разумно ли это?

– Конечно! Более чем! Если отец Шарваз войдет в круг наших друзей, никто не подумает дурного. Необычная фамилия – Шарваз, не так ли? Наш кюре родом из Савойи, он мне сам сказал. Одним словом – горец.

Матильда, которая успела за это время сесть в кресло, слушала мужа с подчеркнуто безразличным видом, хотя сердце ее билось в груди как сумасшедшее, а душа, опьяненная радостью, готова была взлететь на седьмое небо. Если бы они жили в большом городе, ей бы не составило труда завести интрижку с галантным, образованным мужчиной и встречаться с ним под покровом тайны. Но в такой деревне, как Сен-Жермен… Ее ли это вина, если единственный мужчина, исполненный мужественности и шарма, носит сутану и служит обедню?

Будущее представлялось ей ясным, ведь она сможет встречаться с отцом Роланом и ожидать его по субботам к ужину за уставленным изысканными яствами столом, даже зная, что за этим последует скучная игра в лото.

Она уже видела себя во главе стола – изысканно причесанную, нарядную, в меру кокетливую, как и подобает хозяйке буржуазного дома, и с жемчужным ожерельем на шее.

В своей задумчивости она выглядела очаровательно. Доктор приблизился, наклонился, обнял ее и поцеловал сначала в щеку, а потом в губы.

– Колен, перестань! Что, если войдет Сюзанна?

– К черту прислугу! Матильда, ты такая хорошенькая! Кстати, а о чем ты хотела мне рассказать?

– О том, что, несмотря на твой запрет, я была на исповеди, – ответила молодая женщина, глядя супругу в глаза. – Так вот, твой кюре показался мне суровым и не особенно снисходительным. У меня было тяжело на сердце, и я надеялась найти в его словах облегчение, но не ценой же стольких молитв!

Ложь далась ей на удивление легко. Доктор рассмеялся.

– В народе говорят: повинную голову меч не сечет… Да, дорогая?

И он поцеловал ее снова.

Глава 2

В летнем угаре

Сен-Жермен-де-Монброн, в понедельник 16 июля 1849 года

Три дня Матильда де Салиньяк беспрестанно мечтала о Ролане Шарвазе, но так и не придумала способа увидеться с ним наедине. Муж отзывался о новом кюре местечка очень похвально, поэтому с его стороны препятствий быть не могло.

Колен даже посетил домик священника с сыном Жеромом, желая уточнить, в какие дни мальчик сможет брать уроки Закона Божьего.

«Я сама сказала Колену, что с приглашением на ужин лучше повременить – по меньшей мере, до следующей субботы», – думала она, сидя за фортепиано, на котором никогда не играла.

Стоит ли торопить события? Матильда решила, что нет. Чтобы вернее покорить сердце кюре Шарваза, лучше притвориться недоступной, заставить себя желать. Она не помышляла о продолжительном романе. Ей хотелось обращать на себя его внимание, очаровывать, вызывать восхищение. По сути, они были очень мало знакомы, и, невзирая на все комплименты и галантность, могло оказаться, что отец Ролан свято блюдет свои обеты.

Поэтому вчера на мессе Матильда сидела с печальным, даже отсутствующим видом и отводила глаза, если чувствовала, что кюре на нее смотрит. Но, подойдя за причастием, она посмотрела ему в глаза, и он ответил в той же манере, давая понять, что ждет от нее какой-нибудь знак.

«Это случится сегодня! – сказала она себе, трепеща от невыразимой радости. – Я придумала, как все устроить! Сегодня Колен принимает больных, а когда закончит, поедет в Ла-Брус».

Преисполнившись решимости, Матильда встала и позвонила служанке. Сюзанна в это время начищала серебро в кухне, но прибежала тут же, впопыхах позабыв снять серый фартук.

– Мадам звали?

– Хочу, чтобы ты отнесла записку в пресбитерий, Сюзанна. Отдашь кюре лично в руки.

– И подождать ответа?

– Ну конечно! И поторопись, я собираюсь на почту в Мартон. Нужно отправить кое-какие письма.

Служанка поспешила исполнить приказание, думая про себя, что все в этой истории ладно, да не совсем, как говаривал ее покойный отец.

«Странное дело! Мадам терпеть не может ходить пешком. И письма можно отдать почтальону, он бы сам и отнес!»

Не прошло и четверти часа, как она уже поднялась по внешней лестнице пресбитерия и постучала в дверь. Отец Шарваз как раз заканчивал бриться. Он вытер щеки и поспешно причесался, чтобы не предстать перед посетителем неряхой.

– Чем могу служить, дочь моя? – вежливо спросил он, узнав в девушке прислугу Салиньяков.

– Это от мадам, – молвила Сюзанна.

– Одну минутку!

С тяжело бьющимся сердцем он вернулся в дом и закрыл за собой дверь. Мысли об очаровательной супруге доктора одолевали этого молодого пылкого мужчину денно и нощно. Трепеща, он стал читать строки, начертанные тонким, чуть наклоненным вперед почерком:

Отче, я собираюсь сегодня утром сходить в Мартон, это в двух километрах от Сен-Жермен, по дороге на Пото. Если у вас есть письма, которые нужно отправить, передайте их моей служанке, и я с удовольствием окажу вам эту услугу. Прогулка в такую погоду – удовольствие!

Матильда де Салиньяк

Шарваз свернул записку и вдохнул исходящий от нее аромат фиалок.

– Ваша правда, дорогая мадам! Сегодня грех не прогуляться! – прошептал он.

В том, что Матильда приглашает составить ей компанию, он ни на мгновение не усомнился. Приняв строгий вид, Ролан Шарваз открыл окошко и сказал Сюзанне:

– Дочь моя, передайте мадам де Салиньяк, что я ее благодарю, но мне нечего передавать на почту.

Служанка попрощалась со святым отцом и поспешила домой. Матильда поджидала ее на пороге, одетая в платье из желтого атласа. В одной руке она держала раскрытый зонтик от солнца, в другой – вышитую матерчатую сумочку.

– Вы не возьмете с собой мсье Жерома, мадам? – спросила Сюзанна.

– Нет. Он играет в своей комнате. Отложи пока серебро и ступай наверх, помоги ему помыться и одеться. После обеда за ним приедут дедушка и бабушка, нужно успеть собрать его вещи. Что сказал кюре?

– Что ему нечего передавать на почту, мадам.

– Вот и славно! Пойду, пока еще прохладно.

– Мсье знает, что вы ушли? – спросила служанка.

– Ты ему передашь. Доктор принимает больных, не хочу его отвлекать. Ах, вот еще что: я положила тебе на кровать, возле подушки, еще одну пару чулок. Они шелковые и без единой стрелки. И сверх того – сто су. Ты хорошая девушка, Сюзанна!

– Спасибо, мадам! Большое спасибо! Я не жалею, что попала к вам на службу!

Именно так Сюзанна и думала. Будущее заставит ее переменить свое мнение, но будет уже слишком поздно…

* * *

Матильда решила быть осмотрительной. Дабы не попасться на глаза сплетницам и не навлечь на себя новые неприятности, она свернула на боковую улочку, а уже оттуда через поле, по которому успели пройти жнецы, вышла на дорогу в Мартон. Какое-то время эта дорога вилась меж лугов, на которых выпасали скотину, а потом углублялась в рощу из дубовых и каштановых деревьев.

Церковный колокол прозвонил девять раз, и молодая женщина остановилась, чтобы полюбоваться видом на Сен-Жермен. Она чувствовала себя свободной, легкой и счастливой. «Он непременно придет на свидание. Непременно!» – думала она, задыхаясь от приятного волнения.

В солнечном свете краски окружающей природы казались особенно яркими. На траве и на паутинках идеальной геометрической формы, протянувшихся от одного стебелька пырея к другому, сверкали капли росы. По небу плыл кортеж бледно-розовых пушистых облаков. И среди всей этой красоты глаза Матильды искали темный мужской силуэт и не находили его.

«Чем же кюре может быть занят? – встревожилась она вдруг. – Не может быть, чтобы он не разгадал мой маневр. Если он хочет со мной поговорить, он воспользуется шансом!»

Ей так хотелось верить, что он придет, но эта вера стала понемногу слабеть. Несколько разочарованная, она резко повернулась, чтобы идти в Мартон, и…

Он появился – словно по волшебству, из ниоткуда – и преградил ей путь. Просто стоял, скрестив руки на груди, и улыбался.

– Господи, как вы меня напугали! – вскричала Матильда, радуясь в душе.

– Я не мог не явиться на свидание, мадам, – ответил он. – Нам нужно поговорить. Нужно расставить точки над «i» раз и навсегда.

– Вот как?

Матильда испугалась. Неужели он намеревается ее отчитать? Неужели она неверно истолковала послание, скрывавшееся во взгляде этих светлых глаз? Но был же еще и разговор, там, возле исповедальни…

– Слушаю вас внимательно, отче. Мы ведь можем побеседовать, прогуливаясь, правда? Становится жарко, а дубовая роща так и манит прохладой!

– Не называйте меня «отче», мадам! Разве я гожусь вам в отцы?

Она пробормотала: «Нет, конечно», сопроводив слова несмелой улыбкой. Он задел рукой ее руку, когда они двинулись по дороге, шагая очень близко друг к другу.

– У вас тоже дела в Мартоне? – спросила она, ощущая, как горят щеки.

– Я прочел вашу записку и подумал, что надо бы навестить тамошнего кюре – познакомиться и выразить ему свое почтение. Нужно все делать как следует. Я получил приход Сен-Жермен благодаря епископу Ангулемскому и ни в коей мере не хочу разочаровать ни этого святого человека, ни моих собратьев, живущих по соседству. Но вам, мадам, я открою свое сердце: я не имею призвания к этой деятельности и никогда не имел! Родители уговорили меня пойти учиться в семинарию. Я младший сын, которому нечего рассчитывать на наследство, и солдатской форме я предпочел сутану. В такой одежке меньше риска получить пулю в лоб!

Матильда нахмурилась. Развязная манера собеседника и его тон неприятно поразили ее.

– Не думала, что услышу такие выражения из ваших уст, мсье!

– Прошу прощения, но я не слежу за речью, когда в гневе. И этот гнев снедает меня многие годы. Вы жаловались мне на мужа и на свой брак, который при всех благоприятных обстоятельствах оказался неудачным, вы сможете меня понять! О, как долго же мне приходится обуздывать свою истинную природу! Это правда, я ношу одеяние и исполняю обязанности священника только ради того, чтобы иметь крышу над головой, пропитание и пару монет.

Он схватил молодую женщину за руку и увлек под сень деревьев.

– Мадам, можно служить и Господу, и Любви! И я тому пример. Состарившись, я стану хорошим пастырем, но пока я еще молод, силен и нахожу столько радости в обществе милой дамы! Далеко отсюда, в департаменте Сона и Луара, у меня была сердечная подруга. Боже, как же она мне дорога! Она умела успокоить мое сердце лаской и нежным словом…

Мгновенно Матильда испытала укол ревности. Своими признаниями отец Ролан недвусмысленно давал понять, что не придерживается правил, предписывающих католическому священнику воздержание.

– Я могу наследовать ей, мсье! Да-да, я могу стать вашей утешительницей, могу заботиться о вас, скрасить ваше одиночество!

Кюре крепче сжал ее тонкое запястье, и это прикосновение теплых пальцев к коже пьянило Матильду, заставив ее трепетать.

– Матильда, это сделало бы меня счастливейшим из людей, но нам это недоступно. А что вы намереваетесь предпринять по отношению к супругу, по вашим словам, человеку гневливому и большому ревнивцу?

– Он любит меня! Мы все ревнуем, когда любим, – прошептала она. – Но его так часто не бывает дома! Если он не отправляется в Ангулем, то с утра до вечера разъезжает по окрестностям… Кстати, должна сказать, вы ему понравились. Колен говорит, что вы внушаете доверие.

– Его визит в пресбитерий стал для меня сюрпризом. И я имел счастье познакомиться с вашим сыном. Смышленый мальчик и так похож на вас!

Ролан Шарваз отпустил руку молодой женщины и, приняв задумчивый вид, отошел на шаг. Казалось, он забыл о том, что Матильда рядом.

– Что с вами, мсье? – изумилась очаровательная супруга доктора. – Разве мы делаем что-то дурное? Я предлагаю вам дружбу – и только!

Она подошла к нему, внутренне содрогаясь от мысли, что ее мечтаниям не суждено сбыться. Умоляющие интонации и страсть в ее голосе обрадовали кюре.

– Почему вы молчите? Мы будем видеться в пресбитерии, когда я стану приводить Жерома на уроки, и у нас дома по субботам, поскольку мой супруг намерен включить вас в список постоянных гостей. Помимо этого, я постараюсь сделать вашу жизнь приятной…

– Каким же это образом? – спросил он с холодной иронией.

– Посылать со служанкой варенье, консервированное утиное мясо, хорошее вино… И конечно, бриоши! Моя Сюзанна отменно управляется с тестом.

Ролан Шарваз вперил в нее взгляд, и в его больших ясных глазах она прочла желание. Его губы – красивые, насыщенно-красные, словно готовые улыбнуться в любое мгновение, – приоткрылись.

– Матильда, а как быть с голодом иного рода, пожирающим меня?

– Что вы хотите сказать? Не понимаю… – пробормотала молодая женщина.

– Вы прекрасно меня понимаете. Как и я понял, что вы хотите сказать своим посланием…

Кюре назвал ее по имени… Не касаясь ее, одним только красноречивым взглядом он поведал Матильде о снедавшем его желании.

То был самый романтичный, самый острый момент в жизни молодой женщины. Поверженная, она закрыла глаза.

Шарваз обнял ее и поцеловал – грубо, как победитель, уверенный в своем превосходстве.

* * *

Через полчаса они обменялись последним поцелуем у подножия большого дуба. Матильда вся дрожала, ошарашенная происшедшим. Она уже решила для себя, что с отцом Роланом они будут видеться наедине, но время от времени и тайно, не считая невинных встреч на глазах у всех, и что она, конечно же, уступит, но не раньше чем через месяц, когда он по-настоящему ею увлечется. Реальность же перевернула все ее планы.

– Ролан, ты правда меня любишь? – дрожащим голосом спросила она.

– Люблю ли я тебя? Ты только что получила тому подтверждение: я не устоял. Потерял рассудок… Матильда, стоило мне увидеть тебя в церкви, на службе, и я тебя полюбил. Все былые невзгоды померкли в свете твоего очаровательного лица. Мне больно с тобой расставаться, и все мои мысли о том, когда я снова тебя увижу!

Он знал, что даму следует утешить, быть с ней нежным и говорить комплименты. «С женщинами всегда так! – думал он, поглаживая любовницу по волосам. – Они нас провоцируют, посредством кокетства заманивают в свои сети, но, если поторопить события, чувствуют себя разочарованными и пристыженными…»

А Матильда между тем стыда не испытывала. Здесь он ошибся. Она вспоминала каждую минуту их любовной схватки, томимая одним-единственным опасением. «Любит ли он меня по-настоящему?» – спрашивала она себя.

Кюре обошелся без долгих уговоров и любовной прелюдии. Она позволила отвести себя на поляну и уложить на ложе из мха. Взметнулись нижние юбки, и, опьяненный своей силой и страстью, он стал ее любовником. Матильда вздрогнула при мысли, что кто-нибудь мог их увидеть, застигнуть врасплох.

– Матильда, о чем ты думаешь? – спросил он.

– О Морисе, арендаторе моего мужа. Иногда он наведывается сюда утром, ищет грибы. Господи, что, если бы он пришел сегодня?! Я повела себя легкомысленно!

– Я виноват больше, чем ты. Но ты права, нам нужно соблюдать осторожность. Впредь никаких неосмотрительных поступков! Никто не должен о нас узнать. В противном случае сплетни очень быстро дойдут до епархии и в этот раз я потеряю все. Не буду врать, мне пришлось уехать из прежнего прихода из-за сердечной подруги, о которой я рассказывал.

– Подруги, не возлюбленной?

– Речь идет о почтенной пятидесятилетней даме, мадам Кайер. Но люди решили, что наша связь преступна. Это неправда! Матильда, я хочу остаться в Сен-Жермен рядом с тобой. Мой домишко мне нравится, хотя времени на готовку и уборку совсем не остается.

– В таком случае следует нанять служанку, – посоветовала молодая женщина. – Женщину немолодую, чтобы не было повода позлословить. Я сама этим займусь! Мои родственники в Ангулеме подыщут нам достойную женщину.

Они вышли на дорогу. Матильда проверила, в порядке ли платье и прическа, и открыла зонтик.

– Я слишком взволнована, чтобы идти в Мартон, Ролан. Вернусь домой и буду мечтать о тебе!

– Нам лучше не показываться вместе. Ты зайдешь в пресбитерий на днях, чтобы мы поговорили о найме работницы? – спросил он тихо. – И остерегайся ризничего, он часто слоняется вокруг церкви.

– Я приду завтра, как только муж уедет к пациентам. Сын будет в гостях у деда с бабкой. Не у родителей Колена, а у моих.

– Тогда до завтра!

* * *

Матильда посетила дом любовника во вторник, как они и договаривались, а еще в среду и в пятницу. Каждый раз они спешили запереться в спальне и задернуть занавеси вокруг кровати, дабы никто не услышал ни сладострастных вздохов и стонов, ни приглушенного смеха.

А в субботу вечером доктор де Салиньяк впервые принимал человека, соблазнившего его супругу, в своем доме. Друзья доктора удивились, увидев нового кюре прихода в числе приглашенных, однако отец Ролан завоевал общее расположение своей образованностью, скромностью и набожностью.

Наравне с другими гостями он отдал должное обильной трапезе и бордоскому вину, и шутки хозяина дома, которые с каждым выпитым бокалом становились все фривольнее, судя по всему, не оскорбляли его слух.

– И все-таки наш новый кюре мне нравится! – объявил доктор, когда гости разошлись.

Его супруга кивнула с таким видом, словно у нее на этот счет было другое мнение. Колен пожал плечами. Настроение у него было слишком хорошее, чтобы думать о таких мелочах.

– Ты была очень хороша сегодня, Матильда, – шепнул он на ушко жене. – Идем скорее в спальню, дорогая!

Намек был прозрачным и… обыденным. Доктор получил свою долю наслаждения в спальне, где витал одуряющий запах фиалки. И, едва управившись, уснул. Опечаленная Матильда еще долго вздыхала, лежа в постели. С Роланом они смогут увидеться не раньше понедельника…

Ангулем, во вторник 7 августа 1849 года

В это августовское утро на улицах квартала Умо царило оживление. Матросы и ломовые извозчики спешили к пристани, расположенной в самом его сердце. Зеленые воды Шаранты лениво отсвечивали на солнце, и создавалось впечатление, будто река стоит на месте.

Анни́ Менье с трудом продвигалась против течения в этом людском море. Возница двуколки, которому пришлось ее объехать, грубо выругался, но почтенная дама не удостоила его ответом.

Она спешила на почтовую станцию. Становилось жарко, и ей пришлось не раз остановиться, чтобы отереть пот со лба, после чего продолжить путь.

Женщина дородная, Анни не любила ходить пешком, но пропустить мальпост она просто не могла себе позволить. Сын Эрнест посоветовал ей воспользоваться именно этим видом транспорта. Конечно, место в мальпосте стоит дороже, чем в стареньком безрессорном дилижансе, но и ехать в нем куда комфортнее.

– К черту скупость! – сказал матери Эрнест. – Мне будет спокойнее, если ты поедешь в приличном экипаже. И жалованье тебе предложили неплохое, так что мы можем себе это позволить!

Услышав колокол церкви Сен-Жак, Анни Менье улыбнулась.

– Там, куда я еду, колокол придется слушать целый день! – пробормотала она себе под нос.

Корзинка и саквояж с вещами становились тяжелее с каждым шагом. Она часто перекладывала их из руки в руку, пока наконец не добралась до станции.

Здесь уже можно было перевести дух. В ответ на ее вопрос первый же встречный кучер указал на экипаж, отправлявшийся в Монброн. Анни отдала свой саквояж форейтору – подростку, обязанностью которого было укладывать багаж пассажиров в специальный ящик.

Не без труда она забралась в экипаж, где уже сидели пассажиры – элегантно одетая молодая дама с двумя сыновьями. Мальчики с любопытством уставились на новую соседку.

– Садитесь ко мне поближе, дети! Дайте мадам место! – тотчас же проговорила дама.

Но детям показалось забавным, как эта пожилая грузная дама устраивается на сиденье и вытирает красное от жары лицо, и они начали толкать друг друга локтями и хихикать. Мать пыталась осадить их укоризненным взглядом.

Анни же ничего не заметила. Она в экипаже, остальное не имеет значения. Теперь-то она поспеет вовремя! С этой мыслью она расправила свою необъятную юбку и прижала корзинку к груди.

На какое-то время дети притихли, рассматривая через окно четверку лошадей и ливрею форейтора, состоявшую из короткой красно-синей суконной курточки с отделкой из красной тесьмы и металлическими пуговицами, желтых кожаных штанов и шляпы с высокой тульей.

Но спокойствию этому не суждено было продлиться. Мальчики снова начали гримасничать и щипать друг друга. «Отшлепать бы их как следует! – подумала Анни. – Мой Эрнест в их годы вел себя как следует! Они у меня были воспитанные дети – он и его сестренка!»

Соседи привычно именовали Анни «вдова Менье». Ей было почти шестьдесят, но признаваться в этом женщина не спешила. И даме, пожелавшей ее нанять, она сообщила, что ей всего лишь пятьдесят два. «Почему бы не скостить лет пять, если приходится самой зарабатывать на хлеб?» – сказала она себе, спеша покинуть город, где жара ощущалась особенно остро.

После смерти мужа Анни Менье осталась без гроша за душой: он умудрился промотать все их сбережения. И вот уже несколько лет она была вынуждена работать прислугой и выполнять любую работу – готовить, убирать и стирать. Это было тяжело, но в душе Анни гордилась тем, что не зависит от своих детей. И наконец удача улыбнулась вдове Менье: ей предложили место в сельской местности. «Скромный домик священника – это вам не буржуазный особняк в три этажа на улице де Пари, где надо мыть посуду с утра до вечера!» – с воодушевлением думала она.

Этой переменой в судьбе Анни была обязана пирожнице из их квартала, которая похвалила ее перед своей клиенткой, сестрой некой мадам де Салиньяк.

Эта дама, супруга доктора из местечка Сен-Жермен-де-Монброн, подыскивала хорошую, серьезную служанку для кюре, который приехал в те края совсем недавно.

Эрнест по этому случаю сказал следующее:

– Если место тебе подходит, матушка, поезжай! Не понравится – ты всегда сможешь вернуться в мой дом. Не замуж же за этого кюре мы тебя отдаем!

К сожалению, Эрнест не смог ее сопровождать. Некогда он служил в резервном подразделении жандармерии, но теперь переквалифицировался в портные. А заказчики, как известно, ждать не любят, как нельзя отложить и запланированные примерки… Вспомнив, как они вчера попрощались, Анни вздохнула. Она целовала сына снова и снова, и на сердце у нее почему-то было тяжело. Конечно, Эрнест уже зрелый мужчина, но все равно остается ее ребенком, и расставаться с ним надолго было тяжело.

Была в этом деле одна деталь, которая ее беспокоила. Ну не странно ли, что служанку для приходского священника подыскивает дама из приличного общества? Разве не мог он сам этим заняться? Как бы там ни было, жалованье Анни предложили пристойное и, как Эрнест ее заверил, всегда есть дом, куда она может вернуться…

Наконец тяжелый экипаж тронулся и подкованные копыта лошадей застучали по мостовой. Дети какое-то время смотрели в окно, а потом снова начали шалить, но их мать, казалось, этого не замечала.

Анни вперила в нее укоризненный взгляд. Лицо ее спутницы было полускрыто за вуалеткой, но шляпа и платье из розового шелка были дорогими, а сама она выглядела весьма респектабельно.

У Анни вошло в привычку пристально наблюдать за людьми и обсуждать их поступки. Развлечений у нее, как и у большинства соседок, было мало, поэтому при случае она была не против посплетничать.

На смену булыжной мостовой скоро пришла сухая земля дороги на Перигё, обрамленной столетними платанами. Кучер то и дело подбадривал лошадей криком и щелкал кнутом.

За окном проплывали поля, с которых уже была убрана пшеница, виноградники и желтовато-серые крыши деревенских домов. Небо было блекло-голубым, даже с сиреневатым оттенком, солнце золотило чуть выцветшие травы и листья деревьев. «Если б не жара и эти противные мальчишки, поездку можно было бы назвать приятной», – рассуждала про себя Анни.

Мальчики продолжали тузить друг друга. Нарочно или нет, но они опрокинули-таки корзинку, которую Анни поставила у ног.

– Шарль! Альфонс! Ведите себя прилично! – напустилась на них мать. – Немедленно попросите у мадам прощения!

Старший мальчик пробормотал что-то себе под нос, а младший, ничуть не смутившись, весело спросил:

– Мам, скажи, мы поедем на рыбалку на речку Бандиа́?

– Поедем, но только если пообещаешь, что не будешь вести себя как в прошлый раз, когда ты толкнул Альфонса в воду. Вы ведете себя скверно всякий раз, когда ваш отец не может поехать с нами. О, мы уже почти приехали! Еще одна шалость – и будете наказаны!

Анни одобряюще кивнула, надеясь, что завяжется беседа, но красивая дама по-прежнему не обращала на нее внимания. Будущей служанке священника оставалось лишь закрыть глаза и дать мыслям и монотонному покачиванию кареты себя убаюкать.

«Хорошо, что хоть в доме у кюре не будет ни вздорной детворы, которую надо усмирять, ни кучи белья в стирку. И готовить много не придется. Да, моя жизнь будет приятной и спокойной, – говорила она себе. – Не терпится посмотреть, какой он, мой будущий хозяин…»

* * *

Пока Анни Менье ехала навстречу своей судьбе, кюре Ролан Шарваз, как обычно в этот утренний час, управлялся с бритвенными принадлежностями. Закончив, он умылся и тщательно изучил свое лицо в зеркале, подвешенном на крючке.

Удовлетворившись увиденным, он улыбнулся своему отражению и подошел к окну. В поселке было даже слишком спокойно – наверное, из-за жары, измучившей и людей, и домашнюю скотину. Сен-Жермен казался погруженным в колдовской сон…

«Сегодня приезжает новая служанка, – подумал он. – Надеюсь, она не станет вмешиваться в мои дела. Зря я послушал Матильду. Она все это затеяла, не подумав о последствиях. Мы больше не сможем уединяться у меня в спальне. А ведь это было так удобно!»

Рассерженный, он припомнил аргументы любовницы, которая была уверена, что поступает правильно.

– Ролан, ну подумай сам! Присутствие в твоем доме Анни Менье положит конец сплетням, – заявила Матильда. – И у моего мужа не возникнет дурных мыслей, хотя он и так ни о чем не подозревает. Я смогу навещать тебя в пресбитерии без опаски, потому что там всегда будет эта достойная пожилая дама.

– Да, все это так, но мы больше не сможем резвиться на моей постели, иначе служанка быстро поймет, что к чему!

– Мы найдем способ уединяться в другом месте. И потом, служанке не следует вмешиваться в дела господина или госпожи. Сюзанна это хорошо понимает, уж можешь мне поверить. Время от времени я делаю ей маленький подарок – и вот она уже моя союзница!


Им удалось обмануть всех, в первую очередь доктора де Салиньяка, а во вторую – ризничего. Матильда наведывалась в пресбитерий в час, когда Алсид Ренар удалялся подремать в свой скромный дом на окраине городка, а ее супруг в это время как раз посещал пациентов в окрестных местечках.

«Меня все устраивает. А раз так, к чему нанимать прислугу? – в очередной раз задался он вопросом. – Но придется довериться суждению моей милой Матильды. Самое важное – не навлечь на себя подозрений, как это сделал кюре Биссет. Если верить ее рассказам, мой предшественник был не слишком умен. Она позволяла ему маленькие вольности, а местная публика тут же унюхала адюльтер…»

Он невольно нахмурился. Была ли его любовница искренней, когда поклялась, что не спала с этим кюре Биссетом?

– Чтобы я отдалась Биссету? – с возмущением вскричала она. – Я его не любила! Было забавно наблюдать, как он строит мне глазки, где бы мы ни встретились. Я и мои подруги из Мартона иногда приглашали его на пикник или выпить с нами чаю, но ни одна не позволяла перейти черту дозволенного!

Ролану пришлось поверить Матильде на слово, равно как и уступить ее капризу и нанять служанку. «Если это отвлечет внимание сплетников, тем лучше! Я намерен остаться в Сен-Жермен надолго. Жилье сносное, меня принимают в лучших домах, и меня обожает самая красивая дама в городе!» – не без гордости думал он.

После окончания семинарии иезуитов в Шамбери, главном городе департамента Савойя, кюре Шарваз менял приходы слишком часто.

Он наскоро вспомнил свой путь по лезвию бритвы. Сначала его отправили викарием в Семюр, откуда ему пришлось уехать год и три месяца спустя по причине слишком легкомысленного поведения, шедшего вразрез с принесенными обетами. «Но разве это плохо – быть снисходительным к своим прихожанкам? – грустно усмехнулся он про себя. – И разве нельзя носить сутану для того, чтобы сделать свое существование приятным?»

Следующим пунктом назначения был Шароль, городок все в том же департаменте Сона и Луара. Там у него завязалась дружба с некой мадам Кайер – и снова разразился скандал. При воспоминании об этой женщине у него заныло сердце. Несмотря на связь с Матильдой, он тосковал по прежней привязанности. Мадам Кайер была женщиной доброй, любящей и умной. Дабы смягчить боль разлуки, они обменивались многочисленными посланиями, полными слов с потаенным смыслом, которые только им двоим могли дать утешение.

И вот Шарвазу опять пришлось вернуться в Сен-Сюльпис и просить, чтобы ему снова дали приход. Ценой многочисленных и патетичных демонстраций раскаяния он получил-таки место в Ангулеме, где исполнял свои обязанности со всей возможной серьезностью. Видя это, епископ доверил ему приход в Сен-Жермен-де-Монброн, где красивая жена доктора Салиньяка в мгновение ока заставила пробудиться его инстинкты соблазнителя и потребность любить и быть любимым.

* * *

Матильда в это время металась по гостиной, снедаемая тревогой и нетерпением. Сегодня на ней было легкое белое платье из батиста с дерзким декольте, которое, впрочем, оправдывала удушающая жара. Сюзанна поманила ее с порога.

– Хочу напомнить мадам, что господин доктор хочет сегодня пообедать пораньше. Я могу приготовить для него омлет с зеленью петрушки и салат с помидорами.

– Делай, что хочешь! – ответила на это молодая женщина. – Я не голодна. Пообедаю позже, когда муж уедет.

Служанка удалилась. Она привыкла к переменчивому настроению хозяйки. «В последние дни мадам то плачет, то смеется! То все ей по душе, то все не так, как надо! – думала она по пути в кухню. – Это все от жары!»

Оставшись в комнате одна, Матильда подошла к окну и оперлась локтями о подоконник. Взгляд ее нашел крышу пресбитерия, рядом с которым возвышалась церковная колокольня. Знать бы, чем занят сейчас ее возлюбленный – ее дорогой, ее ненаглядный возлюбленный…

«Ролан, если б только я могла побежать к тебе! Отдаться тебе!» Она закрыла глаза, вспоминая их быстрые, даже торопливые, но такие страстные объятия. Она жила ожиданием, пребывая словно между небом и землей, если только он, жаркий и дрожащий от нетерпения, не прижимал ее к себе.

Разумеется, он совершенно не походил на героев рыцарских романов, прочитанных ею в ранней юности, но сколько же страсти было в этих светлых глазах, сколько сладости в его голосе, когда он шептал, что грех плоти – самый незначительный, самый извинительный из всех, а потом целовал ее в шею…

Церковный колокол ударил одиннадцать раз. Матильда вернулась к реальности и выбежала в вестибюль.

– Сюзанна!

– Я тут, мадам!

– Ступай к дому кюре и посмотри, приехала эта вдова Менье или нет. Мы ждем ее сегодня.

Служанка вздохнула. Руки у нее были жирные: она как раз обкладывала пластинками сала кусок свинины, который намеревалась запечь к ужину. Неужели ее заставят оторваться от работы ради такой малости?

– Еще слишком рано, мадам. Мальпост прибудет в Ла-Бранд через час, к полудню. Оттуда до Сен-Жермен еще добрых десять минут пешком, быстрее эта женщина все равно не дойдет.

– Можешь выйти ей навстречу.

– Мне еще нужно взбить яйца для омлета и нарвать петрушки. Городок у нас не такой большой, чтобы она заблудилась. Дорогу к церкви найдет любой.

– Но ей не нужно сразу идти к дому священника. В письме я предупредила, что сначала ей следует зайти к доктору Салиньяку. Я сама провожу ее и представлю нашему кюре. Надеюсь, она ему подойдет. Отец Ролан просил найти для него женщину в возрасте и с хорошей репутацией.

– Мадам Менье подойдет, – подхватила Сюзанна. – Вы навещали ее в Ангулеме. Как она вам показалась?

– Очень достойная женщина.

Матильда усмехнулась.

«Можно не бояться, что Ролан станет изменять мне с вдовой Менье! – не без лукавства подумала она. – Он получит в служанки женщину огромную, которой на вид лет шестьдесят и в которой нет ничего привлекательного!»

* * *

Анни сильно потела. Жара становилась просто невыносимой. Мальпост все так же катился по широкой белесой дороге среди пейзажей Шаранты.

Наконец тяжелый экипаж остановился возле трактира в Мартоне, служившего промежуточной станцией. Вдова успела рассмотреть вытянутый силуэт массивного донжона, живописные домики, серебристую ленту реки и церковь с невысокой колокольней. Этот городок ей понравился, как и регион в целом. «Мне и вправду повезло! Остается надеяться, что и Сен-Жермен не хуже!» – подумала она с удовлетворением.

Молодая элегантная дама со своими шалопаями сынками сошла в Мартоне, и Анни вздохнула с облегчением. Ее место тут же занял строгого вида мужчина. «Ну, с ним, по крайней мере, будет спокойно», – подумала она.

Ее спутник, казалось, был всецело увлечен пейзажем. Время от времени он, словно в раздумье, поглаживал свою бородку. Сначала Анни поглядывала на него с опаской: мужчина больше всего походил на чиновника средней руки или на клерка из нотариальной конторы. Но любопытство взяло верх, и она стала украдкой его разглядывать. Должно быть, мужчина это почувствовал. Он повернулся, посмотрел на Анни и сказал:

– Смею спросить, куда же вы направляетесь, милая мадам?

– В Сен-Жермен-де-Монброн. Я поступила в прислуги к местному кюре. Кажется, его фамилия Шарваз.

Мужчина в изумлении воздел руки к небу.

– Надо же, какое совпадение! Мы будем соседями. Моя фамилия Данкур, я местный учитель. Обычно я хожу из Мартона в Сен-Жермен пешком, но сегодня решил сесть на мальпост, тем более что как раз на него успевал. Стоит такая жара… Сойдем на почтовой станции в Ла-Бранд и дальше пойдем вместе.

Глаза Анни широко распахнулись от ужаса.

– И долго придется идти? – спросила она с ноткой беспокойства в голосе.

– Нет, не беспокойтесь. От Ла-Бранд до дома священника метров триста, не больше. А я и не знал, что отец Шарваз ищет себе служанку. Хотя должен же кто-то содержать его дом и готовить…

«Не придется идти далеко под палящим солнцем! – обрадовалась Анни. – И слава богу!»

Мальпост выехал из Мартона, миновав массивное строение, похожее на замок.

– И здесь, значит, живут люди с деньгами! – не сдержала удивления Анни.

– Когда-то этот замок принадлежал Короне и здесь часто устраивали псовую охоту, – начал мсье Данкур, который рад был поделиться своими знаниями. – Кстати, в наших краях есть еще один красивый большой дом – Шатонеф, построенный Юбером де Ларошфуко.

– Все-то вы знаете! А я, признаться, думала, что такие дома бывают только в городе и уж никак не в деревне. Сама я родом из Ангулема, из квартала Умо.

– Не стану спорить, в Ангулеме много очень красивых зданий. К примеру, старинный замок семейства Валуа и собор Сен-Пьер, – подхватил Данкур.

– Тут вы правы! – кивнула вдова Менье. – И замок, и собор мне довелось повидать!

По обе стороны дороги, которая начала подниматься, тянулись дома. Лошади пошли с натугой, как ни подбадривал их возгласами кучер. Наконец крутой подъем остался позади.

– Мы почти на месте, – сказал мсье Данкур. – Вот увидите, мадам…

– Анни Менье.

– Так вот, хочу вам сказать, мадам Менье, у нас очень красивый городок. Вокруг виноградники, луга, поля и ручьи, а какой чистый воздух!

– А кюре? Что вы скажете о нем?

Учитель поморщился, но Анни этого не заметила. С ответом мсье Данкур не спешил, а когда заговорил, то в его тоне чувствовалось некоторое замешательство:

– Я его не очень хорошо знаю. Так, обычный обмен любезностями. Но вы составите о нем мнение скорее, чем я. Хотя проповедник он хороший, по моему мнению.

Больше о будущем хозяине Анни они не говорили.

Запряженная четверкой лошадей карета между тем катилась по дороге под ослепляющим полуденным солнцем. Через некоторое время кучер натянул поводья и крикнул:

– Ла-Бранд!

Анни схватила корзину. Мсье Данкур вышел и помог выбраться своей спутнице. Форейтор извлек из ящика ее саквояж.

– Тяжелый… – пробормотал он, обращаясь к учителю.

Мсье Данкур галантно подхватил саквояж, намереваясь донести его до поселка.

– Как солнце припекает… – Кучер мальпоста щелкнул кнутом. – Едем!

Два непохожих силуэта четко вырисовывались на фоне безмятежного сельского пейзажа, в котором желтые убранные поля чередовались с зелеными пастбищами и рощицами.

– Поверите ли, милая мадам, если я скажу, – начал мсье Данкур, – что в этих краях чуть больше ста лет назад разыгралась настоящая трагедия? Дуэль, последствия которой потрясли местечко!

– Дуэль? – удивилась вдова Менье, которой каждый шаг давался с огромным трудом.

– Это случилось двадцать седьмого марта тысяча семьсот двадцать седьмого года перед господским домом в деревне Ла-Бранд. Я сказал «дуэль», хотя на самом деле это было убийство! На дуэли ведь противники сражаются в присутствии свидетелей, и оба они вооружены.

– Сдается, так, но я никогда не видела дуэлей, мсье. Вы не будете против, если мы передохнем немного под этим деревом?

И Анни остановилась. Она совсем выбилась из сил. Ее дородность в паре с преклонным возрастом давали себя знать, когда нужно было куда-то идти, особенно в такую жару.

– Как пожелаете, мадам, – сочувствующе кивнул мсье Данкур.

Внимание, с каким спутница слушала рассказ, ему льстило, и он продолжил:

– Мы говорили о той достославной дуэли. Так вот, участвовали в ней Франсуа де Вио, владетель земель в Шербоньер, и Клод Ру, судья городка Пранзак. Вио – род старинный, они все были страшными гордецами и славились своей жестокостью. Что до семейства Ру, то это были простые буржуа, в большинстве своем чиновники. Правда, судью Ру местный люд уважал, его считали человеком умным и справедливым. Его честность даже вошла в поговорку. «Непреклонный, как судья из Пранзака!» – так говорили люди в его время…

– Надо же! Кто бы мог подумать! – воскликнула Анни, которая готова была слушать какие угодно истории, лишь бы оставаться в тени подольше.

– И вот этот Франсуа де Вио вызвал Клода Ру на дуэль, – подхватил нить рассказа учитель, – но судья отказался драться без серьезного повода, вскочил в седло и попытался скрыться. Господин де Вио бросился в погоню через лес и настиг его в Кло-Брюне. Судья все так же отказывался обнажить шпагу, и тогда его обидчик в ярости стал кричать, что перерубит его пополам.

– Перерубит пополам?! Господи, это ж надо такое выдумать!

– Соглашусь с вами, звучит ужасно. Но позвольте мне закончить. Несчастный судья попытался укрыться в доме своего друга, мсье Бонена, владельца поместья Ла-Гранж в Ла-Бранд, мы оттуда идем. Но на этот раз Франсуа де Вио погнался за ним со шпагой в руке. Представьте, скачет этот бедолага Клод Ру по дороге и кричит: «На помощь, владетель Ла-Гранж! Убивают!»

Сердце Анни затрепетало: учитель был хороший рассказчик.

– И что было дальше? – спросила она шепотом.

– Де Вио его настиг, распорол ему шпагой живот, и судья упал на землю недалеко от голубятни. Франсуа де Вио вытер окровавленную шпагу о камзол, вставил ее в ножны и ускакал в Шазель. Клод Ру умер в тот же день. К нему привезли доктора, но тот уже ничего не мог поделать. Имя своего обидчика он, правда, успел назвать: владетель Шербоньер. Похоронили беднягу Клода Ру в нефе церкви Сен-Жермен, почтив тем самым его память.

Анни оглянулась. Вдали еще можно было различить голубятню под сланцевой кровлей в Ла-Бранд. Оттуда взгляд ее переместился на дорогу, где в гравии попадались камешки красного цвета, похожие на капли крови. И, невзирая на летнюю жару, по ее телу пробежала дрожь.

– Ужасная история с этой дуэлью, господин учитель! У меня чуть сердце не остановилось!

Мсье Данкур усмехнулся и помог ей подняться.

– Это всего лишь история, мадам Менье! С тех пор прошло сто лет, и в наших краях царит покой. Люди у нас хорошие, если, конечно, не считать некоторых индивидуумов, но я не стану называть их имена.

– Ба! Выходит, хорошо, что я буду жить в доме у кюре. Туда нехорошие люди не заглядывают! Но после ваших рассказов мне здесь уже не так нравится. И по этой дороге я больше не смогу пройти, чтобы не вспомнить о бедном судье, которого заколол владетель чего-то там…

Данкур передернул плечами. Он задумался, прежде чем снова взяться за саквояж, но потом решил, что раз уж взялся помогать ближнему – а он прилагал большие усилия, чтобы привить это полезное качество своим немногочисленным ученикам, – то надо довести дело до конца.

Показались первые дома Сен-Жермен. К церкви и пресбитерию вела тропинка, круто уходившая вверх по склону. Они прошли еще немного, прежде чем Анни снова прислонилась к ограде ближайшего дома.

– Ну же, осталось совсем немного! Смотрите, уже видна колокольня Сен-Жермен! А пресбитерий – рядом, вон тот дом с внешней лестницей.

– Никакой лестницы я отсюда не вижу! И что это за дом, у которого лестница на улице? – пробормотала Анни. – Покажите мне, пожалуйста, дом доктора Салиньяка. Его жена настояла, что я должна наведаться к ней первой.

– Что до лестницы, то в наших краях много домов, у которых она, как вы говорите, «на улице». Вы поймете, о чем речь, когда сами увидите. А дом доктора найти легко. Он недалеко от пресбитерия – красивое большое здание на месте старого кладбища. Вон калитка в ограде, она ведет в их сад. Здесь я вынужден с вами проститься!

– Спасибо за помощь, мсье!

И уставшей вдове пришлось взять свой саквояж. Здесь, вдали от родного квартала Умо и сына, она чувствовала себя потерянной. Да и рассказ учителя бросил на ее ожидания кровавую тень…

Глава 3

Господин и служанка

В доме доктора де Салиньяка в тот же день, во вторник 7 августа 1849 года

Матильда вздрогнула, услышав стук дверного бронзового молотка в форме львиной головы. Это могла быть только вдова Менье, поэтому она поспешила к входной двери, опередив Сюзанну, которая, как обычно, задержалась в кухне.

– Занимайся своими делами! – бросила она служанке, которая из коридора уставилась на полнотелую, с одышкой даму, стоявшую на пороге.

– Добрый день, мадам! Господи, ну и жара! Пришлось далеко идти пешком, да еще и с вещами, – пожаловалась Анни.

– Ходить пешком полезно, мадам Менье, – возразила супруга доктора довольно-таки сдержанно. – Идемте, я провожу вас к дому священника.

– Не дадите ли стаканчик холодной воды? Очень хочется пить.

– Сюзанна, принеси мадам воды!

За время, пока Сюзанна бегала в кухню, будущая служанка кюре Шарваза и Матильда де Салиньяк успели как следует рассмотреть друг друга.

«Вы только посмотрите на эту хорошенькую мещанку! Ведет себя нахально и не старается меня умаслить, как это было в Ангулеме! Там она меня нахваливала, потому что мне не очень хотелось перебираться в деревню. А ведь могла бы и пригласить в дом, чтобы посидеть хоть немного в прохладе!» – сказала себе Анни.

«Господи, ну и вид у нее! – думала в это время “хорошенькая мещанка”. – Пугало огородное в истрепанной соломенной шляпке! Ролан будет разочарован!»

Сюзанна принесла стакан воды, подождала, пока гостья напьется, и вернулась в кухню. В коридор из приемной вышел доктор. Заметив на пороге незнакомую даму, он досадливо махнул рукой.

– Если эта дама пришла на консультацию, Матильда, я ее не приму! – сердито произнес он звучным голосом. – Я пообедаю и поеду к нашему другу нотариусу в Ла-Брус. Он все еще хворает и на рассвете прислал слугу с просьбой его навестить.

– Думаю, твой обед готов, Колен. А я выйду ненадолго – провожу мадам Менье к дому кюре. Это его новая служанка.

– Вот как? – удивился доктор. – Я уже и забыл, что он подыскивал себе прислугу.

Приятного слова для посетительницы у де Салиньяка не нашлось. Он повернулся и удалился в столовую.

Для Анни Менье такой холодный прием стал очередным маленьким разочарованием. Его супруга манерами не блещет, да и сам доктор, похоже, счел ее прибытие в городок событием малозначимым. «Господи, надеюсь, что хотя бы мой хозяин будет добрее, чем эти люди!» – думала она. Ей вдруг стало страшно.

* * *

Кюре Ролан Шарваз наблюдал через окно за идущими к дому женщинами, которые составляли между собой разительный контраст. В платье цвета слоновой кости, вся в кружевах и оборках, белокожая Матильда выглядела хрупкой и грациозной. Что касается новой служанки, то одежда у нее была черно-серая, а лицо – красное и блестящее от пота. Это была женщина очень тучная, с бесформенной фигурой.

Впрочем, отметил он про себя, одета она строго и чисто. Услышав стук в дверь, кюре Шарваз поправил воротничок сутаны, провел рукой по волосам и принял серьезный, чуть задумчивый вид, какой, по его мнению, и надлежало иметь честному священнику. Гостей он встретил легкой улыбкой.

– Здравствуйте, господин кюре! – проговорила Анни. – Ох и крутая у вас лестница! Да и дорога от почтовой станции нелегкая, все время в гору! Но мне повезло встретить местного учителя, он помог нести саквояж. А мой сундук с бельем привезут послезавтра.

– Здравствуйте, дамы! – приветствовал посетительниц Шарваз, но смотрел он при этом на стоявшую сзади Матильду. – Входите, входите и присаживайтесь. Первым делом надо познакомиться. Вас ведь зовут Анни Менье, верно?

– Именно так. Вдова Менье. Муж мой умер пятнадцать лет назад, мир его праху! Надеюсь, в ваших краях мне понравится, потому что в Ангулеме жаловаться было не на что. Соседи, соседки, рынок по субботам… И сын мой, Эрнест, там живет. Он теперь у меня портной. Хорошее ремесло! А зять, муж моей дочки Эльвины, парикмахер, и тоже в нашем квартале. Но я все болтаю, все болтаю… Может, мадам де Салиньяк спешит? Может, вам надо поговорить?

– Нет, я никуда не спешу, мадам Менье. Можно, я буду называть вас по имени? – спросила Матильда.

– Конечно! Меня это не смущает.

Анни не могла не заметить, как переменилась супруга доктора, едва переступив порог пресбитерия. Теперь она была сама любезность, до фамильярности. Про себя вдова решила, что так она хочет показать кюре свою скромность и добронравие.

Шарваз, присев за стол напротив, слушал ее с безмятежным видом. Эта полная дама ему совершенно не нравилась. У нее был цепкий взгляд сплетницы и слишком хорошо подвешенный язык. «Матильда здесь, в моем доме, но я не могу уложить ее в постель! Проклятье, а ведь мы сами ввязались в это дело!» – злился он.

В разговоре образовалась пауза, и Анни воспользовалась ею, чтобы как следует рассмотреть своего нанимателя. Для священника он был, пожалуй, слишком молод и больше походил на тех крепких крестьянских парней, что работают в поле, нежели на кюре, посвятившего жизнь служению Господу.

– Анни, я покажу вам вашу комнату, – предложила Матильда. – Дверь слева от камина. В шкафу вы найдете постельное белье, им можно пользоваться. Я хорошо знаю дом, поскольку мы приводим сюда сына на уроки Закона Божьего и мне часто приходится забирать его с чердака, где он обожает прятаться. Думаю, вам следовало бы немного отдохнуть с дороги. Насчет ужина не беспокойтесь, сегодня вечером господин кюре ужинает у нас.

Служанка вздохнула с облегчением. Ей очень хотелось прилечь и подумать об обустройстве на новом месте. Она присела на кровать с провислой сеткой и непривлекательного вида матрасом. Прикроватный столик, деревянный платяной шкаф, паркет в плохом состоянии… Впрочем, на лучшее она и не рассчитывала.

* * *

А Ролан Шарваз в это время пребывал в скверном расположении духа. Он не видел возможности удовлетворить свое вожделение. Когда Матильда вернулась, он даже не встал из-за стола. Подперев голову руками, он посмотрел на нее и улыбнулся. Эта кривая усмешка Матильде не понравилась. Она наклонилась и поцеловала его в губы.

– Что с тобой такое? – спросила она его на ухо.

– Я расстроен, – ответил он также тихо. – Не следовало приходить с ней. Для меня пытка – видеть тебя и не иметь возможности прикоснуться. Что мы теперь будем делать?

Обрадованная этим доказательством любви (а она воспринимала это именно так), Матильда хотела поцеловать его снова, но он резко встал.

– Благодарю вас, мадам, за то, что проводили мою служанку, – проговорил Ролан Шарваз громко. – Очень жаль, но я не могу принять ваше любезное приглашение.

Матильда с изумлением уставилась на него, на ее лице появилась гримаска испуга. Шарваз указал на дверь соседней комнаты, как если бы Анни Менье могла слышать их приглушенный разговор. Разочарование было горьким, однако она подчинилась воле любовника.

– Мой супруг огорчится, узнав это, отец Ролан, – ответила она звонко. – Завтра у Жерома урок, Сюзанна его приведет.

Она порывисто прижалась к кюре и обняла его за шею.

– Я выйду в сад к одиннадцати вечера. Колен в это время уже спит. Приходи, сжалься надо мной! – выдохнула она ему в висок.

– Хорошо, я приду, – ответил он в той же манере.

Матильда вышла из пресбитерия, уже сомневаясь, что поступила правильно. Присутствие служанки в доме – это, конечно, залог их с Роланом безопасности, но не станет ли она неодолимым препятствием для их страсти?

В саду де Салиньяков, в тот же вечер

Кюре уже начал терять терпение. Церковный колокол давно пробил одиннадцать, а Матильды все не было. Свет молодого месяца освещал сад, в котором, тем не менее, можно было отыскать не один темный закуток.

«Чем она может быть занята? Свет в доме давно погас, – размышлял он про себя. – Новая служанка храпит в своей комнате. Не пойдет же она проверять среди ночи, дома я или нет!»

В задумчивости он остановил взгляд на кресте возле кустов боярышника. Белый камень надгробия словно отражал слабый свет звезд – грустное напоминание о быстротечности человеческой жизни. «Да, жизнь коротка! Так стоит ли лишать себя лучшего, что в ней есть?» Уходить, лишать себя удовольствия, на которое он рассчитывал, не хотелось.

Тихий стук привлек его внимание. Дверь дома приоткрылась, выпустив наружу тонкий женский силуэт. Матильда бежала к нему навстречу – в ночной сорочке, с голыми руками и растрепанными волосами. Прежде ему не доводилось видеть ее такой. Всегда в платье, с сережками в ушах и кольцами на пальцах, с затейливой прической, скрепленной бесчисленными шпильками… Теперь же она явилась ему такой, какой ее мог видеть только муж, когда они ложились спать.

– О, ты еще тут! – прошептала она. – Я боялась, что ты ушел! Ты весь в черном, я едва могу различить твое лицо. Ролан, любовь моя, Жером проснулся. Он увидел дурной сон, и мне пришлось подождать, пока он снова заснет.

Она обняла его, дрожа всем телом и ожидая поцелуя – того властного поцелуя, который сводил ее с ума.

– А муж?

– Я часто встаю среди ночи и иду в комнату к сыну. Колен не удивится, если вдруг проснется и увидит, что меня нет. Ролан, я пришла, и у нас совсем мало времени! Не будем тратить его понапрасну!

Он обнял ее, возбужденный едва прикрытой наготой. Крепкие руки горца моментально скользнули под тонкую ткань ночной сорочки. Кожа Матильды была теплой и гладкой, как атлас, но у него не оставалось времени на ласки.

– Я так тебя люблю… – пробормотала молодая женщина, когда он уложил ее на траву.

Объятая сладострастием, Матильда забыла обо всем, что могло омрачить ее радость: что любовник носит сутану, что в пресбитерии теперь обитает Анни Менье и что рискованно предаваться преступной любви в собственном саду.

Объятия их были недолгими. Шарваз встал и помог любовнице подняться.

– Возвращайся поскорее, – приказал он.

– А ты придешь сюда завтра вечером? – с мольбой спросила она.

– Не могу обещать. Кюре должен быть в распоряжении своих прихожан днем и ночью. Если за мной придут и выяснится, что я не дома, последствия будут самыми плачевными.

– Но сейчас лето, и надо этим пользоваться! Ролан, ночи такие теплые, такие прекрасные… А в субботу ты будешь ужинать у нас. Мы сможем немного побыть вместе, и я прикажу приготовить все самое вкусное!

– Посмотрим, – ответил он. – Признаться, мне не очень приятно видеть тебя рядом с мужем.

– Ты ревнуешь?

– Конечно! Кроме того, нужно вести себя осмотрительно, ты сама прекрасно понимаешь.

Расставанию предшествовал продолжительный поцелуй, и Матильда убежала. Ей хотелось плакать, она чувствовала себя влюбленной, как никогда. Шарваз проводил ее взглядом и направился к себе. На сердце у него было тяжело. «Почему ее мужу можно спать с ней в одной кровати, а мне – нет? Что, если мы убежим? Только так можно снова стать свободными…»

Прежде, за все время ношения сутаны, эта идея его не посещала, хотя романтические приключения случались, и довольно часто.

В доме священника десять дней спустя, в пятницу 17 августа 1849 года

Пристроившись у стола из темной древесины, Анни Менье чистила картошку. В комнате ощущалась приятная прохлада. Анни только что подмела пол. Теперь здесь все было расставлено по местам и царила чистота.

На хозяина жаловаться не приходилось, да и он, со своей стороны, похоже, был доволен ее работой, хотя иногда упрекал в медлительности.

Сегодня утром кюре отправился в Мартон, оставив маленького Жерома де Салиньяка у нее на попечении.

– Я рада, мой мальчик, что тебя оставили со мной. Здесь я вижу меньше людей, чем в городе.

Восьмилетний Жером кивнул и еще ниже склонился над катехизисом[4].

– В городке знакомств я еще не завела, так что и поговорить особенно не с кем, – продолжала Анни. – А куда ушла твоя мать? Позавчера она сидела весь урок.

– К маме кто-то должен прийти, она вернулась домой.

Мальчик искоса посмотрел на служанку. Он робел, когда эта дородная женщина с непривычным выговором обращалась к нему, в особенности когда задавала вопросы. Он с большей радостью отправился бы играть во двор, на солнышко, но отец требовал от него послушания и дисциплинированности, поэтому он продолжал читать страницы, указанные кюре Роланом.

– Ты серьезный мальчик, пример многим, – заметила Анни с улыбкой. – И Эрнест в детстве был таким. Эрнест – это мой сын. Еще у меня есть дочка Эльвина. Я по ним скучаю. В Ангулеме мы виделись каждый день!

– Да, мадам, – пробормотал мальчик.

– Что ж, пора ставить тушиться рагу! Фасоль на завтра я уже замочила. Угодить моему господину нетрудно. Фасоль со шкварками или омлет с зеленью – и он доволен!

Анни тяжело вздохнула и отодвинула стул от стола. С каким удовольствием она прилегла бы вздремнуть! Пробило полдень, но все еще было очень жарко.

– В Сен-Жермен не очень-то много развлечений, – проговорила она вполголоса. – Хорошо, что можно перекинуться словом с мсье Ренаром. Такой приятный господин!

Анни испытывала большую симпатию к ризничему – единственному жителю местечка, с которым она успела познакомиться поближе, когда он заходил в пресбитерий. Раз или два она встречала на улице учителя, но мсье Данкур ограничивался приветственным жестом и разговоров не заводил. Алсид Ренар даже предположил, что у них с кюре весьма прохладные отношения.

К слову, даже если бы вдова Менье захотела посплетничать, это у нее вряд ли бы вышло. Сама она никого в округе не знала, а местные кумушки разговаривали на патуа, которого Анни почти не понимала.

– Господину кюре пора бы уже вернуться! – со вздохом сказала она. – А ты, малыш, закончил читать?

Жером, который уже успел заскучать, закрыл книгу.

– Да, мадам. А можно я поднимусь на чердак? Кюре разрешил.

– Делай, как знаешь. Только в мою комнату соваться не смей! Подожди-ка, я пойду с тобой и посмотрю, не натворишь ли ты там какой беды.

Карабкаться на чердак Анни не хотелось, но она опасалась, что мальчишка может открыть чердачное окно и вывалиться или испачкать костюмчик, что тоже плохо.

– Я полезу первой, а ты следом! – приказала вдова.

Она совсем запыхалась, пока добралась до чердака. Обвела пыльное помещение внимательным взглядом, но пол выглядел крепким, и ничего представляющего опасность ей на глаза не попалось. В одном углу на потертом покрывале были разложены прошлогодние грецкие орехи.

– С чем же ты будешь играть? – спросила она у мальчика.

– У меня шарики в кармане. Буду катать по полу.

– Что ж… К чердачному окну подходить не смей! Ты меня понял? Я спускаюсь, а ты будь хорошим мальчиком. Не хватало, чтобы твоя мать меня отругала.

Жером что-то пробормотал себе под нос. Стоило мальчику остаться в одиночестве, как он подбежал к дальней стене и встал на колени. В этом месте он обнаружил прогнившую доску и… щель, через которую отлично просматривалась спальня кюре Шарваза.

* * *

Анни вынимала тарелки из буфета, когда взгляд ее задержался на початой бутылке вен-кюи.

«Чудно́, вчера я его не видела, – сказала она себе. – Если я выпью чарочку, кюре не обеднеет, верно ведь?»

Она щедро плеснула вина в стакан, пригубила и щелкнула языком. Напиток был отличный, но, пожалуй, все-таки слишком сладкий. Она поспешно убрала бутылку в буфет и ополоснула стакан, думая о том, кто мог преподнести кюре такой изысканный подарок.

– Жаль, что обычно хозяин довольствуется пикетом, вот и мне приходится! – вслух пожаловалась она.

С улицы послышался звонкий смех. Служанка кюре застыла на месте. Не иначе как мадам де Салиньяк! Анни осторожно подошла к окну. Кюре Шарваз и супруга доктора беседовали в нескольких метрах от пресбитерия.

Покручивая ручку зонтика, молодая женщина внимательно слушала речи священника, чьи густые черные волосы блестели на солнце.

«О чем эта парочка может так долго говорить? С виду они прекрасно ладят…» – подумала заинтригованная Анни.

Минуту спустя, не прекращая беседы, кюре с гостьей стали подниматься по лестнице. Анни поспешила обратно к мойке, встроенной в стену, рядом с которой на специальном выступе стояло ведро с водой. «Вот несчастье! Нужно идти к колодцу!» – вздохнула она, обнаружив, что воды осталось совсем мало.

Матильда первой вошла в дом. На ее щеках играл румянец, губы мечтательно улыбались.

– Где мой сын? – спросила она.

– Играет на чердаке, мадам, – сухо ответила Анни. – Бедный мальчик совсем заскучал.

– Вы не должны были позволять ему это! – вскричал кюре, сердито глядя на нее.

Послышался топот маленьких ног. Через мгновение Жером был уже в комнате. Он бросился к матери и прижался к ней.

– Анни, я от вас такого не ожидал! Отпустить мальчика на чердак… – продолжал Шарваз. – Я запрещаю ученикам выходить из комнаты, и Жерому это прекрасно известно!

– Малыш сказал, что вы ему позволили. Откуда же я могла знать… И вообще, он не мой воспитанник, а ваш! Я не нанималась присматривать за восьмилетним ребенком! – возразила вдова, ведь выслушивать несправедливые упреки ей было вдвойне обидно. – Могли бы сходить в Мартон и завтра!

Такого кюре не ожидал. Взгляд его преисполнился презрения. До этого он закрывал глаза на леность служанки, старался лишний раз не смотреть на ее расплывшиеся массивные формы. Но теперь он ощущал к ней буквально отвращение.

– Вижу, мы поменялись ролями, – иронично заметил он. – С каких это пор прислуге дозволено упрекать хозяина? Беру вас в свидетели, мадам де Салиньяк! Ваша служанка вас критикует?

– Сюзанна знает свое место, можете поверить, – ответила Матильда. – Но мне пора… Оставляю вас улаживать ваши дела. Муж наверняка не сядет обедать, пока мы с Жеромом не вернемся. Не забудьте, в субботу мы ждем вас к ужину! Будет запеченная ножка ягненка и яблочный тарт.

С этими словами она обняла сына за плечи, и они вышли.

В доме доктора де Салиньяка, в субботу 18 августа 1849 года

После настоящего пиршества гости Салиньяков перешли в гостиную, чтобы традиционно сыграть партию в лото. В черном платье и белом фартучке, с новой наколкой на собранных в пучок волосах Сюзанна расставляла на подносе бокалы и графины с коньяком для мужчин и ликерами для дам.

«Хорошо живется на свете этим буржуа! – негодовала она в душе. – А я со всеми этими посиделками и в полночь еще спать не лягу!»

И она обвела гостей сердитым взглядом. Господин мэр, улыбаясь, что-то нашептывал на ушко жене – зеленоглазой брюнетке, чья фигура уже начала понемногу расплываться. Колен де Салиньяк, удобно расположившись в кресле, раскуривал сигару. И даже господин Данкур почтил дом своим присутствием, что случалось редко. Но явился он без жены.

«Решил держать молодую жену подальше от этих людей, и правильно! – подумала служанка. – Каких только сквернословий тут не услышишь! Мсье любит вставить крепкое словцо, когда сильно навеселе! Но нашего кюре это не смущает. Как может священник спокойно это слушать?»

Матильда не ломала себе голову над такими мелочами. Она была занята раздачей игровых карточек. Как и положено хозяйке дома, она заботилась об удобстве своих гостей и расточала улыбки, причем ее маленькие зубки соперничали по белизне с жемчужинами у нее на шее. Сегодня она была в платье с глубоким вырезом, обнажавшим очаровательную ложбинку между грудями. С разрешения мужа она решила обойтись без клочка кружев, которым обычно прикрывала декольте, и ее белоснежная кожа в свете керосиновых ламп сияла, словно перламутр.

«Чертовка! – думал Ролан Шарваз, с трудом отводя глаза от этого декольте. – Я точно не первый, кто угодил в твои сети! Конечно, ты уверяешь меня в обратном, но где доказательства?»

Он подумал о кюре Биссете, которому Господь послал такую соблазнительную прихожанку, и пожалел его. «Матильда клянется, что отвергала все его авансы. Как он, должно быть, мучился, несчастный! Впрочем, участь любого священника незавидна, если только не научиться договариваться со своей совестью…»

Мсье Данкур, занявший место напротив, не сводил с него глаз, отмечая малейшую смену выражения этого красивого лица. Он и приглашение на ужин принял только потому, что хотел раз и навсегда решить, что представляет собой Ролан Шарваз. По его мнению, это был ловкий комедиант, умеющий ввести свою паству в заблуждение. Его супруга, ревностная католичка, не раз присутствовавшая на службах, отправляемых кюре Шарвазом, разделяла эту точку зрения.

– На исповеди кюре задавал мне странные вопросы, – рассказала она мужу. – К примеру, почему ты не посещаешь мессу. Когда я ответила, что ты склонен считать себя атеистом, он сказал, что жить с безбожником – грех.

– Его это вообще не касается! – разозлился Данкур. – Хотел бы я знать, кто из нас бо́льший безбожник – я или этот тип с глазами дикого зверя и ручищами бандита?! Мне он не нравится, даже если он носит сутану и любезничает со всеми!

Разговор этот состоялся четыре дня назад, и с тех пор учитель все не мог успокоиться. Стоит ли удивляться, что безмятежный вид Шарваза, потягивающего хороший коньяк, действовал ему на нервы?

– Что ж, друзья, начнем! – провозгласил доктор. – Матильда, дорогая, ты готова? Доставай первый бочонок!

Игра не требовала особого внимания, поэтому за столом то и дело шутили и рассказывали забавные истории. Колен де Салиньяк был сегодня, что называется, в ударе. Баранина и вино региона Медок, которого доктор выпил слишком много, разгорячили ему кровь.

– Вчера вечером, а это была еще пятница, меня привезли к молодой женщине, которая должна была произвести на свет первенца, – завел он рассказ многозначительным тоном, даже не глядя на бочонок, который протянула ему жена. – В доме были ее муж-фермер, свекровь и бабка мужа. Роженица кричит как резаная, а они, знаете, чем заняты? Потрошат забитую птицу! Оставили ее корчиться на кровати, а сами занялись делами. Ни ласковое слово бедняжке сказать, ни даже воды согреть не догадались. Конечно, я навел там порядок. Обозвал их кретинами – слава богу, на это моего знания патуа хватило!

– Роды прошли благополучно? – спросила Жозефина, супруга мэра.

– Да. Я извлек из материнского чрева отличного мальчишку в пять кило весом, но у матери сильные разрывы. Так что ублажать своего узколобого супруга она сможет не скоро!

Матильда захлопала глазами.

– Колен, следи за речью! Вы согласны со мной, отец Ролан? Ты мог бы избавить нас от таких подробностей.

– Все мы взрослые люди, и пока рядом нет невинных душ, которых подобные вещи могут шокировать, мсье де Салиньяк волен говорить все, что ему вздумается!

– Из этого следует, что вы не относите себя к числу «невинных душ», господин кюре? – с издевкой спросил Данкур, который просто не мог упустить такой возможности.

Глядя учителю в глаза, кюре Шарваз едва заметно улыбнулся.

– Не будем играть словами, мсье Данкур. Под «невинными душами» я подразумевал детей. Нам, священникам, часто приходится иметь дело с нижайшими проявлениями человеческой природы. Но долг каждого служителя церкви – знать все детали повседневной жизни своих прихожан, дабы помогать им наставлениями.

– И в том числе отчитывать в исповедальне женщин, чьи мужья недостаточно религиозны?

– Мой дорогой Данкур, вы наставляете и направляете своих учеников, а я стараюсь спасти души моих прихожан, этих агнцев Господних.

– Пугая их чистилищем, вы многого добьетесь! – возразил рассерженный Данкур.

Назревала ссора. Матильда поспешила вмешаться. Голос ее звучал ласково, но твердо:

– Господа, пожалуйста, утихомирьтесь! Здесь не место и не время для споров. Продолжим нашу игру. Я почти заполнила карточку.

– Соглашусь со своей очаровательной супругой. Компания сегодня подобралась отличная, не будем ссориться. Было бы печально испортить друг другу пищеварение, – подхватил доктор. Он громко засмеялся, стукнул по столу и обратился к мэру за поддержкой: – Я прав, мой дорогой Арно? К чему продолжать этот вечный спор между наукой и Церковью? Кюре и школьные учителя никогда не найдут общего языка. На этом и поставим точку, господа.

– Охотно, мсье! – с невинным видом кивнул Ролан Шарваз.

– Вежливость того требует, – поддержал его мэр. – Моя Жозефина молчит, но я чувствую, что она огорчена. И не столько спором, сколько грубыми речами нашего гостеприимного хозяина.

Его супруга знаком дала понять, что это правда. У нее было двое детей, и она искренне сочувствовала жене фермера, поскольку испытывала те же мучения после вторых родов.

– Тебя все-таки призвали к порядку, Колен! – поддела мужа Матильда. – Прошу, избавь нас от описания своих врачебных подвигов. А вы, мсье Данкур, отпускаете колкости в адрес господина кюре, что тоже не очень любезно с вашей стороны!

Свои упреки она озвучила мелодичным, каким-то детским голоском.

– Отец Ролан – человек терпимый и, как и вы, прекрасный наставник, – продолжала она. – Недавно Жером прочитал мне наизусть целую страницу из катехизиса!

– Дорогая мадам, надеюсь, в следующем году вы все-таки отправите сына в государственную школу, отдав тем самым дань уважения Франсуа Гизо[5], усилиями которого был принят Закон от двадцать восьмого июня тысяча восемьсот тридцать третьего года, предусматривающий обязательное посещение начальной школы для мальчиков в коммунах, насчитывающих более пяти сотен жителей, как в Сен-Жермен! – возразил на это учитель.

– Именно так мы и планируем поступить, Данкур! – с некоторым раздражением в голосе заявил хозяин дома. – Потом Жером отправится в колледж-интернат в Ангулеме. Но вернемся к игре… Кто у нас побеждает?

– Я закрыла первый ряд! – объявила Матильда.

Ролан Шарваз подавил зевок. За столом ему было скучно, и, чтобы развлечь себя, он принялся вспоминать подробности последнего свидания с Матильдой. «Вчера, пока моя служанка присматривала за Жеромом, мы уединились в хижине мясника, умершего еще в прошлом году. Но там очень неудобно. В следующий раз придется прихватить подстилку. У Матильды такие красивые ножки… И чулки шелковые, приятные на ощупь…» Выражение лица у него было мечтательное, даже отрешенное.

Спустя некоторое время, почувствовав на себе чей-то взгляд, он заморгал и притворился, что бормочет что-то себе под нос, а потом прикоснулся к четкам, которыми был подпоясан.

Учителя, который все так же наблюдал за Шарвазом, охватили сомнения. «Он молится! – изумился он про себя. – Может быть, он ходит сюда только для того, чтобы развеяться немного и сытно поесть. Я могу ошибаться… Этот человек следует своему призванию, и его вера очевидна…»

Устыдившись, что едва не учинил скандала, он поднялся.

– Прошу простить, дамы и господа, но я вынужден откланяться. И мне очень жаль, что я едва не испортил всем настроение в такой прекрасный вечер. Господин кюре, я прошу у вас прощения.

– Не будем об этом вспоминать, – добродушно ответил отец Ролан.

С уходом Данкура атмосфера в гостиной стала более расслабленной. Мужчины говорили о политике, о сельском хозяйстве и об охоте, а Матильда с Жозефиной Фуше – о дамских модах и безделушках. Что до Сюзанны, то она в это время мыла в кухне посуду.

Внезапно, словно повинуясь какому-то наитию, доктор ткнул пальцем в Шарваза.

– Ну, отец Ролан, довольны вы своей служанкой? Я видел ее вчера на реке, где прачки полощут белье. Моя супруга сыграла с вами злую шутку. Могла бы найти кого-нибудь помоложе и посимпатичнее, верно?

Он смеялся над своими словами до слез – в отличие от мэра, ценившего более тонкий юмор.

– Анни Менье – уважаемая всеми вдова, и жаловаться мне не на что, – ответил кюре. – И я очень благодарен мадам де Салиньяк. Она оказала мне услугу, подобрав образцовую служанку.

– Слава тебе, Господи, если так! – подхватил доктор, преувеличенно заметно подмигивая жене.

Колен де Салиньяк пребывал в отличном расположении духа после обильной трапезы, сдобренной большим количеством вина, и оживленной партии в лото. Ему было приятно принимать у себя кюре, в котором он видел человека широких взглядов, не слишком склонного к нравоучениям и не стремящегося возвратить своего собеседника на путь истинный, когда тот выходил за рамки приличий.

– Надеюсь, вы почтите нас визитом в следующую субботу, отец Ролан, – добавил он, не переставая усмехаться. – И мы обойдемся без мсье Данкура.

Матильда вспыхнула от радости. О, ее возлюбленному по силам опутать своими чарами самый проницательный ум, даже если он принадлежит ревнивому мужу! «Я люблю его! О, как я его люблю! – думала она. – И какая жалость, что завтра воскресенье. Мы увидимся только на мессе».

* * *

Август подходил к концу. По утрам стало прохладнее, небо чаще затягивали сероватые облака, приносившие с собой непродолжительные дожди. Но едва рассеивался утренний туман, как спокойствие и нега вновь возвращались на живописные холмистые равнины Монброна.

Окруженный плодовыми садами и виноградниками, городок Сен-Жермен готовился к сбору винограда. Как и во многих других регионах, здесь ежегодно производили свое, местное вино, и первую пробу было принято снимать осенью, когда напиток еще терпкий и кисловатый. К молодому вину традиционно подавали жареные каштаны, которые тоже поспевали в эту пору. С наступлением холодов начался сбор валежника, служившего всю зиму для разжигания очага в доме. Из лесу женщины с детьми несли корзины с грибами – белыми и лисичками, – которые засаливали и сушили, чтобы было чем побаловать себя в праздники.

Управившись с делами, Анни Менье часами просиживала у окна, наблюдая за жизнью городка. Особенно радовалась она, когда видела ризничего. Мсье Алсид Ренар бывал в церкви несколько раз в день.

«Добрый человек! Всегда несет мне ведро с водой до самого дома! Что ж, не стану лишать его удовольствия сделать доброе дело и сегодня!» – подумала она, улыбаясь про себя.

Служанка кюре с некоторых пор отправлялась к колодцу, подгадав так, чтобы на обратном пути повстречать ризничего. Алсид Ренар тут же предлагал ей свою помощь.

Не стало исключением и первое сентябрьское утро. Завидев Анни, ризничий бросился ей навстречу.

– Я возьму ведро, мадам Анни! Тяжелое, а нести далеко!

Женщина поблагодарила его кивком и тяжело вздохнула, как если бы совсем выбилась из сил. По дороге они, как обычно, болтали. Разговор то и дело возвращался к кюре, чье переменчивое настроение доставляло обоим немало хлопот.

– Отец Шарваз много гуляет пешком, – заметил ризничий. – Говорит, это помогает ему готовить проповеди. Он часто ходит в Мартон или просто прогуливается в лесу.

– В лесу он бывает часто, уж поверьте! Мне то и дело приходится штопать подол его сутаны. Я посоветовала было ему брать с собой посох, чтобы отводить колючие ветки, но он почему-то рассердился. В последнее время он явно не в духе, наш отец Ролан!

– Что правда, то правда! В прошлое воскресенье стал мне выговаривать, что я плохо начистил алтарные подсвечники. А они блестят как миленькие! Я начищал их так, как всегда, старался…

– Если бы не блестели, мсье Ренар, я бы заметила. Но когда в пресбитерий приходит мадам де Салиньяк, одна или с сыном, кюре тут же расцветает, улыбается…

– Как не улыбаться, когда видишь такую красивую даму!

Анни с сомнением покачала головой. Ей хотелось высказаться по этому поводу, однако она предпочла смолчать. «Вчера жена доктора приходила одна, и отец Ролан увел ее к себе в комнату, – думала она. – Они обсуждали уроки Закона Божьего, которые кюре дает ее сыну, а я в это время, оказывается, слишком сильно гремела посудой! Так они потом сказали. Интересно, можно ли перемыть такую массу тарелок и чашек и при этом не шуметь? Когда расскажу об этом детям, вот будет смеху!»

Анни планировала навестить родных на День Всех Святых[6], то есть через два долгих месяца. Особенно она скучала по Эрнесту с его ласковым взглядом и мягкими манерами. Она любила наблюдать, как сын разрезает материю и соединяет детали будущего костюма иголками с круглыми головками.

Дочка Эльвина тоже относилась к матери очень тепло и уважительно, но была более скупа на проявления любви. Вдобавок она обычно была занята: работала секретарем в кабинете нотариуса и хлопотала по хозяйству в своем доме.

«За своих детей мне краснеть не приходится! Они честно зарабатывают на жизнь. И у зятя, Патриса, хорошее ремесло. Мужчин много, так что парикмахер и брадобрей всегда при деле!»

Иной раз, вечером, служанка пыталась разговорить своего хозяина. Пока он писал письма в свете керосиновой лампы, она начинала нахваливать свое потомство. Обычно Шарваз со вздохом говорил:

– Мне нужно сосредоточиться, Анни. Ступайте-ка лучше спать. Все, что следовало, вы уже сделали.

Если уж говорить по совести, ничего другого Анни и не желала. Она была рада наконец улечься, и сон не заставлял себя ждать. Отец же Ролан, едва заслышав ее храп, на цыпочках выходил из дома и направлялся в сад доктора де Салиньяка.

Он никак не мог насытиться телом Матильды, ее податливостью и ее поцелуями. Будучи любовником скорее грубым, нежели изощренным, он брал ее в спешке, как человек, истерзанный долгим воздержанием. Она удерживала его еще пару мгновений, целовала и убегала с легким сердцем и уверенностью, что это и есть любовь.

В доме доктора де Салиньяка, в субботу 6 октября 1849 года

Октябрь позолотил кроны деревьев и принес с собой первое событие, нарушившее привычный ход жизни. А все как будто складывалось как нельзя лучше. О любовной связи между отцом Роланом и женой доктора никто даже не догадывался, и если некоторые моменты и казались Анни Менье странными, то она никому об этом не рассказывала. Более того, она была уверена, что от скуки воображает себе невесть что.

И вот на субботнем ужине, за столом, кюре сообщил гостеприимному хозяину, что намеревается навестить родственников в Савойе.

– Я побуду у них две недели, – уточнил он.

Матильда испытала настоящее потрясение, поскольку Шарваз ни словом не обмолвился об этой поездке. Взволнованная и раздосадованная, молодая женщина как могла пыталась скрыть свои чувства.

– И когда вы уезжаете, отец Ролан? – спросил Колен де Салиньяк, не подозревая о том, что тот же вопрос обжигает прелестные губы его супруги.

– В понедельник. Завтра мне предстоит отслужить утреннюю службу, а вечером – мессу.

Матильда побелела как полотно. Сославшись на внезапную мигрень, она встала из-за стола и отправилась в кухню, где Сюзанна грела воду.

– Мадам, вам нездоровится? Вы такая бледная!

– Мне нехорошо, Сюзанна, пойду прилягу… Приготовь ромашковый настой и принеси его наверх, в спальню. И передай гостям мои извинения.

Кюре сразу же все понял. Его возлюбленная удалилась к себе, давая понять, что разгневана и опечалена. Поэтому он и решил объявить о поездке перед хозяевами дома и их гостями. То был способ избежать неприятной сцены.

«Матильде не следовало так себя вести! – разозлился он. – Будь я ее мужем, я бы что-то заподозрил!»

Он откланялся раньше обычного, к огромному сожалению доктора.

– Нам будет вас недоставать, мой дорогой друг!

Пожимая руку человеку, которому наставлял рога едва ли не ежедневно, Шарваз нехорошо усмехнулся. Но и теперь никто не обратил на это внимания.

* * *

Анни Менье приглядывала за тушившейся фасолью, когда в дверь пресбитерия постучали. Утренняя служба давно закончилась, и кюре в своей комнате собирал вещи в дорогу.

– Кто бы это мог быть? – пробормотала она, не спеша направляясь к двери.

И очутилась нос к носу со служанкой Салиньяков. Сюзанна протянула ей запечатанный конверт.

– Для вашего господина! – быстро проговорила девушка. – Мне велено подождать ответ.

– Тогда входите. Отец Ролан собирает багаж, но я его позову.

Сюзанна вошла в комнату и обвела ее презрительным взглядом. Судя по всему, уборкой служанка кюре особенно себя не утруждала. «Интересно, она сегодня заметала? В углу соломинка, а на буфете… Неужели пыль? Мадам права, эта толстуха – настоящая лентяйка! Или соврала насчет своего возраста, раз так быстро устает».

Анни, которая разговаривала с хозяином через приоткрытую дверь, обернулась и сделала знак подождать. Наконец она вернулась и подала девушке маленький синий конвертик.

– Вот ответ. Вам, наверное, надо спешить домой, мадемуазель Сюзанна, накрывать стол к обеду!

Молоденькая служанка как раз спускалась по лестнице пресбитерия, когда церковный колокол начал отбивать полдень.

В своей спальне Шарваз перечитывал послание Матильды, которое планировал спрятать в саквояже под нательным бельем и увезти с собой. Оставлять компрометирующее письмо в пресбитерии нельзя было ни в коем случае.

Любовь моя!

Почему ты поступил со мной так дурно? Если бы я раньше узнала, что ты планируешь уехать, я бы устроила так, чтобы мы хоть на час остались наедине. Ночью я почти не спала, но даже плакать не могу, чтобы не побеспокоить Колена.

Умоляю, дай мне возможность попрощаться, поцеловать тебя на прощание – десять раз, а лучше сто! Пожалей свою Матильду, приходи на заброшенную мельницу, что на берегу реки Бандиа, в четыре пополудни. Я буду ждать тебя.

На наше счастье, муж едет сегодня вечером на ферму к мсье Жаррону по делам и берет с собой Жерома.

Только твоя,

Матильда

На заброшенной мельнице четыре часа спустя

Матильда беззвучно рыдала на плече у любовника. Мысль, что они не увидятся несколько дней, внушала ей ужас. Кюре явился на свидание хмурый и расстроенный. Не проронив и слова, он обнял ее, поцеловал, а потом уложил на старое сено, чтобы дать волю своему желанию, распаленному дурным настроением и страхом быть застигнутым на месте преступления.

Никогда еще Шарваз не обращался с ней так грубо, так жестко. Едва насытившись, он осы́пал Матильду упреками.

– Ты с ума сошла! Сегодня воскресенье, и местные мальчишки часто рыбачат на реке. Кто-то мог увидеть, как ты заходишь сюда, или увязаться за мной от самого дома.

– Прости, умоляю, прости меня! – шептала Матильда, обнимая его за шею. – Ролан, прошу, поклянись, что ты вернешься!

– Зачем мне исчезать? Мне здесь нравится, и я тебя люблю. Ну подумай сама! Две недели пролетят незаметно.

Молодая женщина крепко прижалась к его груди, чтобы поплакать всласть. Но кюре теперь думал лишь об одном – как бы поскорее вернуться домой, где ему предстояло подготовиться к вечерней службе.

– Будь благоразумна, Матильда! Мне пора, а ты побудь тут какое-то время – из соображений осторожности.

– Да-да, конечно, – пробормотала она. – Ролан, обещай, что поедешь к родителям в Савойю! Скажи, ты же не собираешься навестить ту даму, о которой рассказывал, – мадам Кайер в департаменте Сона и Луара? Я точно знаю, что вы переписываетесь, и ты часто о ней вспоминаешь!

– Было бы черной неблагодарностью с моей стороны ее забыть. Но ты не должна ревновать. Доверяй мне, и я тебя не предам.

Он поцеловал ее еще раз и покинул мельницу. Матильда завернулась в коричневую шерстяную накидку и снова заплакала.

Октябрьский ветер еще долго свистел меж отдельно растущих тополей, а с затянутого тяжелыми серыми тучами неба доносились крики воронья. Словно сама природа насмехалась над отчаянием покинутой красавицы…

Глава 4

В плену страстей

Сен-Жермен, неделю спустя, в субботу 13 октября 1849 года

В день отъезда любовника Матильда объявила семье, что заболела. Вид у нее был жалкий, и сочувствующий супруг предписал ей продолжительный отдых и овощной бульон вместо лекарств.

– Жара у тебя нет, но постоянные головные боли меня беспокоят, – вздохнул он. – Побудь денек-другой в кровати. За Жеромом присмотрит Сюзанна.

Молодая служанка Салиньяков такому повороту событий только обрадовалась. Ей нравилось отводить мальчика в школу, потому что по дороге она могла поболтать с прислугой мэра, своей сверстницей, или, если повезет, повидаться с женихом. К слову, только она связала внезапное недомогание своей госпожи с отсутствием в городе отца Ролана.

В это утро, движимая чувством женской солидарности, она попыталась расшевелить и ободрить Матильду:

– Сегодня такой погожий день, мадам! Может, встанете и выйдете в сад прогуляться? Если долго сидеть взаперти, портится цвет лица и волосы становятся тусклыми. А вы у нас такая красавица…

– Ну и пусть!

– На вас это совсем не похоже, мадам! В следующую субботу у вас снова соберутся гости, ваш муж уже разослал приглашения. Сегодня ужин отменили, но через неделю соберутся все ваши знакомые, даже мсье кюре к тому времени вернется. Время идет быстро, вы и не заметите, как пролетит эта неделя.

– Господи, неужели уже суббота? Мне было так плохо, что я потеряла счет дням. Ты права, что тормошишь меня, Сюзанна! Подогрей воды, я приму ванну.

– А в полдень сходите к школе встретить Жерома. Он так обрадуется, что вы встали с постели, бедняжка. Я приготовлю то красивое синее бархатное платье с вышитым воротником.

Матильда отбросила теплое одеяло, в котором ей было уютно, как в гнездышке, и села. Отражение в зеркале большого платяного шкафа, стоявшего напротив кровати, привело ее в ужас.

– Ты права, я выгляжу ужасно! Просто ужасно!

* * *

Вечером, по возвращении из Ангулема, доктор был несказанно удивлен, увидев супругу в столовой. Она встретила его ласковой улыбкой.

– Колен, мне уже лучше. И я стыжусь, что так долго пренебрегала обязанностями хозяйки дома. Можешь не волноваться, голова у меня совсем не болит. Я даже забрала сегодня Жерома после занятий.

Хотя мигрени были плодом ее воображения, Матильде казалось, что она говорит чистейшую правду. Она грациозно встала и протянула к мужу руки.

– Как ты меня находишь?

– Ты, как всегда, прекрасна! Самая красивая женщина Франции! Глядя на тебя, дорогая, никто не скажет, что целую неделю тебе нездоровилось. Я очень рад, что ты поправилась.

Супруги обменялись легким поцелуем – их губы едва соприкоснулись, – после чего они с аппетитом поужинали. Сыну было позволено разделить с ними трапезу, чего обычно не случалось. За десертом мальчик похвастался, что оказал почтальону услугу.

– Какую же? – поинтересовался Колен.

– Он споткнулся на дороге, за монастырем, и растянул ногу, – начал рассказывать мальчик. – В сумке оставалось еще два письма, и он спросил, могу ли я отдать их служанке господина кюре, когда буду проходить мимо пресбитерия. Я не мог ему отказать, папочка. В катехизисе написано, что нужно помогать ближнему!

– Ты очень правильно поступил, сынок. Я тобой горжусь.

– А еще почтальон сказал, что костоправ вылечит ему ногу. Кто такой костоправ, папочка?

– Спроси завтра у учителя! – отрезал доктор сердито. – Мне очень жаль, что костоправы есть в этом мире, Жером. Зачем учиться много лет на медицинском факультете, если бо́льшая часть крестьян все равно предпочитает лечиться у всяких шарлатанов? А теперь доедай свое пирожное! Тебе давно пора спать!

Из этого диалога Матильда уяснила только одно: ее любовник получил два письма. «От кого? Откуда? – недоумевала она. – Что, если это от той дамы из департамента Сона и Луара?»

На следующее утро, томимая любопытством, она решила зайти в дом священника перед мессой, которую должен был служить кюре из соседнего городка под названием Фейад. Матильда пребывала в состоянии болезненного возбуждения, но постаралась выглядеть спокойно, когда говорила мужу:

– Вы с Жеромом подождете меня у церкви. Я обещала отцу Ролану заглянуть в пресбитерий и проверить, справляется ли прислуга со своими обязанностями. Думаю, мадам Анни обрадуется гостье. Целыми днями сидеть дома одной так скучно! Прихвачу с собой горшочек варенья. Мне кажется, она любит вкусно поесть.

– Если верить нашему другу кюре, выпить она точно любит, – ответил на это доктор. – А злоупотребление спиртным негативно сказывается на здоровье. Угости ее лучше грецкими орехами нового урожая. Если Анни Менье не перестанет выпивать и есть больше нормы, долго она не проживет! Но такая заботливость делает тебе честь, Матильда. Я всегда знал, что у тебя доброе сердце.

Колен де Салиньяк с любовью посмотрел сперва на супругу, затем на сына и в сотый раз поблагодарил Господа за ниспосланное ему счастье.

В домике священника, в воскресенье 14 октября 1849 года

Анни как раз надевала чепец, собираясь на мессу, когда в дверь постучали.

– Уже иду! – буркнула она, поправляя шаль на плечах, но при виде мадам де Салиньяк моментально сменила тон. – Входите, дорогая мадам, входите! Так мило с вашей стороны… Я тут совсем заскучала!

– Я так и подумала, милая Анни! Вот, принесла вам орехов и горшочек варенья из смоквы.

– Стоило ли так беспокоиться! Спасибо вам огромное! Будет чем себя побаловать, а то все суп да суп…

Матильда поставила корзинку на стол. Она испытала легкую печаль, оказавшись снова в доме, с которым было связано столько дорогих сердцу воспоминаний. За запертой дверью Ролан мог наконец поцеловать ее в губы, а потом и увлечь в свою спальню.

– Что-нибудь слышно от вашего господина? – спросила она с рассеянным видом, как если бы вопрос был продиктован элементарной вежливостью.

– Ничего. Да я и не ожидала, что мсье сподобится мне написать. Зато сам он получил целых два письма! Их принес вчера ваш Жером. У меня в его возрасте тоже были быстрые ноги. Никакие лестницы меня не пугали. Ни простые, ни внешние. Так сказал учитель о пресбитерии: мол, дом с внешней лестницей. Если хотите знать мое мнение, мадам де Салиньяк, от этой лестницы одни только хлопоты. Особенно если приходится заносить в дом по нескольку ведер воды каждый день.

Матильда улыбалась и кивала, но взгляд ее был прикован к двум конвертам на полке буфета. Рассчитывая все же добиться своей цели, она шутливым тоном воскликнула:

– Интересно, откуда получает письма наш кюре? Он как будто уехал к родителям, в Савойю.

Любопытство ее мгновенно передалось Анни. Она взяла письма и протянула их Матильде.

– Может, дурные вести? – предположила она.

– Может быть… Так часто бывает. Смотрите-ка, первое пришло из резиденции епископа, а второе…

– Что, если мы его вскроем? – предложила Анни.

– Ладно!

Побуждаемые одним чувством, женщины присели за стол. Ни одной не пришло в голову, что кюре увидит, что письмо уже кто-то читал, и наверняка разозлится. Дрожащими от волнения пальчиками Матильда развернула листок, содержавший всего несколько строк, начертанных фиолетовыми чернилами. «Если это послание от той женщины, подругой она ему была или возлюбленной, Анни поймет, что Ролан несерьезно относится к своему долгу!» – внезапно испугалась она.

Одного взгляда хватило, чтобы все страхи улеглись. Внизу страницы стояла подпись: «Венсан Шарваз».

«Письмо от отца или от брата», – подумала она.

– Ну? – спросила Анни.

– Письмо от родственника. Наверное, его отправили прежде, чем отец Ролан успел приехать. Но раз мы уже вскрыли конверт, можно прочесть и само письмо. Мы найдем объяснение, почему пришлось это сделать.

И Матильда принялась читать вполголоса, в то время как служанка внимательно слушала ее, прикрыв глаза.

Дорогой брат!

Мы с родителями очень обрадовались, когда в сентябре пришло письмо, в котором ты пишешь, что получил приход в маленьком городке в Шаранте. Никто из нас не знает, где находится Сен-Жермен-де-Монброн, поэтому мы попросили Марианну, она служит у местной учительницы, чтобы она посмотрела это в учебнике по географии.

Мы будем очень рады, если на следующий год ты сможешь нас навестить. Здесь, дома, уже выпал первый снег. Матушка твердит, что ты наверняка скучаешь по нашим горам. Будь здоров и да хранит тебя Господь!

Венсан Шарваз

– Сдается мне, кюре уехал не к родителям, – пробормотала Анни.

– Почему это? – возмутилась Матильда. – Почта из Савойи идет долго, а отец Ролан не стал их предупреждать заранее. Решил сделать сюрприз!

– Он мог и соврать. Что, если наш кюре отправился к какой-нибудь своей бывшей подружке? – предположила служанка.

– Господи, и как только у вас язык поворачивается говорить такие гадости, бедная моя Анни! – возмутилась молодая жена доктора. – Услышь вас господин кюре, как бы он расстроился!

– Я-то знаю, что ему часто пишет какая-то мадам Кайер. Однажды на улице почтальон отдал письмо мне в руки, и я прочитала имя на конверте.

Пусть и огорченная, Матильда предпочла оправдать странное поведение кюре Шарваза.

– Мадам Кайер? Отец Ролан не раз рассказывал нам о ней за ужином, у нас дома, – ответила она беззаботным тоном, за которым пряталась душевная боль. – Она много сделала для него в приходе, где наш кюре служил викарием, в департаменте Сона и Луара. Это очень набожная дама почти одних с вами лет, Анни!

Но теперь Матильда в этом сомневалась. Ролан солгал ей о цели своей поездки. Остальное тоже могло оказаться ложью. Терзаемая ревностью и уверенная, что любовник ее обманывает, она встала и попрощалась довольно-таки надменным тоном, хотя сама думала только о том, чтобы не заплакать.

«В следующий раз буду держать язык за зубами! – вздохнула про себя служанка. – Откуда же мне было знать?»

Она убрала горшочек с вареньем в буфет. Приближался День Всех Святых, и в своем коротком письме Эрнест заверил мать, что они с Эльвиной рассчитывают на ее приезд. «Отвезу орехи и варенье детям! – пообещала она себе, ощущая в душе странную печаль. – Хвала Господу, они – мое счастье в этом мире! Хорошие у меня дети, очень хорошие…»

Зазвонили церковные колокола. С улицы донесся шум: жители Сен-Жермен спешили в церковь. Иные даже радовались тому, что мессу будет служить священник из Фейада, почтенный старец, уважаемый всеми.

Ролан Шарваз не мог знать, что многие прихожане находили странной его наигранную набожность, любовь к прогулкам по лесу и к светскому обществу.

В доме священника в Сен-Жермен, в пятницу 19 октября 1849 года, в три пополудни

Из своей таинственной поездки Ролан Шарваз вернулся в прекрасном расположении духа. На обратном пути он предвкушал радость встречи с Матильдой, да и необходимость вернуться к обязанностям священника его не огорчала.

Однако, едва оказавшись дома, он увидел на полке буфета письма, одно из которых было вскрыто.

– Анни! – сердито позвал он. – Что это значит? Разве я позволял вам читать мои письма?

Служанка, которая как раз мыла посуду, виновато опустила глаза.

– Это жена доктора его читала, господин кюре. А я не стала вмешиваться.

– Чтобы мадам де Салиньяк пришла сюда и позволила себе вскрыть письмо, адресованное мне? Позвольте в этом усомниться! Нет, это вы не смогли устоять перед привычкой всюду совать свой нос, копаться в моих вещах…

– Господин кюре, это не я!

Разъяренный Шарваз заперся в спальне, предварительно хлопнув дверью, но довольно скоро вышел и протянул служанке запечатанный конверт.

– В качестве наказания вы отнесете это мадам де Салиньяк и дождетесь ответа.

– Прямо сейчас? Но мне же еще надо поставить суп вариться!

– Немедленно! И будь вы порасторопнее, суп уже давно был бы готов.

Анни Менье подчинилась, в душе негодуя на хозяина. Однако выразить свое недовольство вслух она позволила себе, только отойдя на приличное расстояние от пресбитерия. Сюзанна встретила ее с прохладцей и оставила дожидаться на широком крыльце из тесаного камня. Вернулась молоденькая служанка бегом и с таким же маленьким конвертом в руке.

– Вот вам ответ, мадам!

* * *

Пятнадцать минут спустя Матильда в коричневой шерстяной накидке проскользнула в ризницу через узкую дверь, выходившую во двор церкви.

Наградив ее сердитым взглядом, Ролан Шарваз повернул ключ в замке. Матильда же не могла отвести от него глаз, так она была рада встрече, хотя ревность и горечь обмана скоро напомнили о себе. Кюре пошел проверить другую дверь, через которую ризница сообщалась с нефом церкви. Она была заперта.

– Я хочу кое-что прояснить, Матильда. И я выбрал это место, чтобы не вызывать у моей служанки излишнего любопытства.

– И ты меня не поцелуешь? – прошептала молодая женщина, чувствуя, что тает от одного лишь звука его голоса.

– Не здесь и не сегодня, – отрезал Шарваз. Вид у него был суровый, руки сцеплены за спиной.

– Я хочу знать правду! – воскликнула Матильда с ноткой отчаяния в голосе.

Кюре успел уже немного позабыть, как хороша его возлюбленная: какое красивое у нее лицо, как нежна ее кожа и как прекрасны ее выразительные глаза. Охваченный волнением, он отвернулся.

– Правда, что ты вскрыла письмо, которое пришло в мое отсутствие?

– Нет! Я бы не осмелилась! Письмо вскрыла твоя служанка! – вскричала Матильда, едва не плача от страха. – Ролан, верь мне! А потом… да, я его прочла! Я была сама не своя от тревоги. Я даже заболела, Колен тебе наверняка расскажет. И потом еще эта женщина, Анни Менье… У нее на уме только дурное! Она предположила, что это письмо от женщины. Я чуть с ума не сошла от ревности!

– Письмо от брата, – сообщил Шарваз. – Каково же было твое разочарование! Ты ведь ожидала получить доказательства, что я люблю другую, а их нет! Что ж, будет тебе наука, как грешить любопытством!

Матильда присела на старенькую, растрескавшуюся скамеечку для молитвы, так у нее дрожали ноги.

– Что подумает ризничий, если придет и увидит, что мы тут заперлись? – пробормотала она.

– Я не идиот, Матильда! Я встретил Алсида Ренара на почтовой станции, когда сходил с мальпоста. Он как раз садился в экипаж. Решил проведать своего кузена в Монброне.

– Ролан, значит, мы можем поговорить спокойно! Так где же ты был? Брат, похоже, понятия не имел, что ты собираешься к ним. Я уверена, что ты ездил навестить ту даму, мадам Кайер!

– Увы, нет! – иронично отозвался Шарваз. – Я был в Савойе у родителей. Зачем бы я лгал тебе, Матильда?

Испытывая бесконечное облегчение, молодая женщина повернула к нему прелестное заплаканное лицо. Дрожь желания прошла по телу Шарваза. В нем всколыхнулись воспоминания об их страстных объятиях и о невыразимом наслаждении, которое он испытывал, когда овладевал ею.

– Зачем мне лгать женщине, которую я обожаю? – проговорил он сквозь зубы, обжигая ее взглядом дикого зверя. – Проклятье! Не будь в моем доме этой чертовой служанки, мы уединились бы в спальне, и я показал бы тебе, как сильно тебя люблю и как по тебе скучал!

Его грубая природа, не терпящая никаких моральных ограничений, возобладала. Обхватив ее за шею, он заставил любовницу подняться. Молодая женщина запрокинула голову, принимая его властный, крепкий поцелуй. Задыхаясь от вожделения, он попытался уложить ее прямо на каменный пол.

– Ролан, только не здесь! – взмолилась Матильда.

– А где же? На улице дождь и холодно. Что мы теперь будем делать? А когда придет зима?

– Я не знаю, – в растерянности пробормотала она.

– Я с ума сойду без тебя, без твоего тела, без твоей улыбки! – простонал он, привлекая ее к себе.

Опьяненная страстью, молодая женщина закрыла глаза. Она понимала, что еще одна ступень, ведущая к погибели, пройдена, однако боялась отказать любовнику, чтобы не потерять его. Шарваз получил то, что хотел, не думая о месте, где они находятся. Его сумрачная, извращенная душа так стремилась забыться в наслаждении!

* * *

Это драматическое воссоединение увлекло кюре и Матильду в водоворот чувственности. Любовники с трудом переносили часы разлуки и страдали от невозможности встречаться, когда им этого хотелось. Они стремились наверстать потерянное время, доказать друг другу необоримую силу своей любви.

Жертвой всех этих терзаний стала Анни. Помимо ежедневных хлопот – уборки, приготовления пищи и стирки, – ей приходилось теперь исполнять обязанности почтальона. Начались многократные – и ежедневные! – прогулки от пресбитерия к дому доктора де Салиньяка и обратно.

Поначалу она не видела в этом ничего дурного. Для буржуа было в порядке вещей отправить служанку к другу с запиской или с просьбой одолжить книгу. Но ее господин писал почему-то только супруге доктора, которая, в свою очередь, слала записки только отцу Ролану.

Служанка, до этого плохо знавшая городок, теперь с закрытыми глазами могла найти мэрию, школу, место у реки, где было принято стирать белье, монастырскую школу для девочек… Она по-прежнему быстро уставала, а потому позволяла себе остановиться и перекинуться с кем-нибудь парой фраз. Слова «Здравствуйте!» и «Всего доброго!» служили наградой за ее усилия.

Часто она встречала ризничего, который был рад поболтать и угостить ее – и, конечно же, кюре – овощами со своего огорода.

– Суп ваш будет еще вкуснее, мадам Анни! Скоро заморозки, так что, думаю, уж лучше я раздам овощи соседям, чем они пропадут!

Она благодарила старика, растроганная его добротой.

За последнюю неделю Шарваз дважды отправлял ее в Мартон, и это при том, что путь туда и обратно составлял порядка пяти километров.

– Господин кюре совсем не жалеет моих ног! – пожаловалась она Алсиду Ренару, которого встретила на обратной дороге. – Когда мой сын об этом узнает…

– Бедная мадам Анни! Пока вы ходили по такой-то погоде, отец Ролан принимал гостей. Супругу доктора… – добавил он, неодобрительно качая головой. – И ушла она нескоро.

– Знали бы вы, Алсид, что она является чуть ли не каждый день, даже когда я дома! Мне приходится самой таскать дрова наверх, а они такие тяжелые… И на чердак лазать, чтобы белье развесить да снять… А еще я вам скажу: они запираются в спальне! О чем можно так долго толковать, ума не приложу. Неприлично это, когда кюре и дама из приличного дома встречаются и переписываются тайком. Но мне пора бежать, а то кюре меня отругает!

– Не нашего это ума дело, – пробормотал ризничий, удаляясь.

Это было утром 27 октября. Из окна отец Ролан наблюдал за их беседой, испытывая смутную тревогу. «О чем они могут толковать? – задавался он вопросом. – Наверное, как это заведено у прислуги, Анни жалуется, что я ограничиваю ее в вине и заставляю выходить из дома в плохую погоду!»

Он отошел от окна и принялся прохаживаться по комнате. Анни попросила позволения съездить в Ангулем на День Всех Святых. Он с добродушной миной согласился, думая только о том, как славно будет провести целый день без этой мегеры. А с каким укором она на него смотрит, стоит Матильде войти в дом… «Мы сможем спокойно побыть наедине, если только доктор Колен найдет, чем заняться», – подумал он.

Доктор ничуть им не мешал. Октябрьские затяжные дожди и слякоть исправно снабжали его пациентами, и он с утра до вечера разъезжал по окрестностям.

Одолев внешнюю лестницу и совсем выбившись из сил, Анни застала хозяина с мечтательной улыбкой меряющим комнату шагами.

– Поставлю греться рагу со свининой, мсье. Вот незадача! Огонь-то почти потух! – язвительным тоном сообщила она. – Могли бы подкинуть поленце.

– Могли бы подумать об этом, Анни, прежде чем отправляться к Алсиду Ренару перемывать кости соседям!

Под насмешливым взглядом Шарваза вдова Менье сердито передернула плечами, сняла шаль и принялась за работу. Однако господин кюре заблуждался, полагая, что она ни о чем не догадывается. С недавних пор у Анни появились кое-какие подозрения, а вскоре нашелся и способ узнать, что они с мадам де Салиньяк поделывают в спальне…

В четверг 1 ноября 1849 года

В первый день ноября, в семь утра, едва облака окрасились в розовые рассветные тона, Анни Менье отправилась на почтовую станцию в Ла-Бранд. Наконец-то она увидится с сыном Эрнестом и дочкой Эльвиной! Она ждала этого дня с огромным нетерпением, но когда он настал, то поймала себя на мысли, что настроение отнюдь не праздничное.

Возмущение и гнев несли ее вперед как на крыльях. В Ангулеме, в лоне семьи, она сможет наконец рассказать все, что камнем лежало на сердце и чем она не могла поделиться со своими знакомыми в Сен-Жермен.

Мальпост задерживался. Анни поджидала его прибытия, нахмурив брови и качая головой в такт своим мыслям. «Если бы я только знала!» – повторяла она про себя.

Ветер переносил с места на место кучи желтой опавшей листвы – зрелище, которое окончательно ее расстроило.

– Скоро зима! – прошептала она, вздыхая. – Надеюсь, на Рождество я буду с детьми, а не в Сен-Жермен, в компании этого святотатца!

Она успела продрогнуть, а потому испытала чувство облегчения, когда на дороге показался тяжелый экипаж мальпоста. Кучер сразу ее узнал.

– Ну что, милая дама, нравится вам в Сен-Жермен? – крикнул он со своего высокого сиденья.

– Не очень, – ответила Анни.

Форейтор помог ей подняться в экипаж, и мальпост двинулся дальше. Лошадям в такую холодную, ветреную погоду тоже приходилось несладко, и они шли рысью. Поэтому поездка показалась Анни, единственной в этот день пассажирке, чуть ли не бесконечной.

* * *

И вот с холма в местечке Сент-Катрин открылся чудесный вид на Ангулем – старинный город, расположившийся на пологой возвышенности между двумя реками, с высокими колокольнями и бессчетным множеством крыш.

Эрнест встретил мать с распростертыми объятиями, но сразу заметил, что она бледна и в расстроенных чувствах.

– Матушка, что случилось? Ты не заболела? Если так, не стоило утруждать себя долгой дорогой!

– Я не больна, не волнуйся, просто расстроена. А теперь дайте я вас расцелую, и все пройдет!

Эльвина, красивая молодая женщина, растроганно смотрела на мать. Рядом был и ее муж, Патри́с Герен.

– Мамочка, милая, Эрнест прав, ты выглядишь больной, – сказала она. – Расскажи, что тебя беспокоит, но прежде присядь. К твоему приезду я испекла пирог с яблоками, а Патрис купил бутылочку вен-кюи.

Все сели за стол, и каждый член семьи пытался развлечь Анни анекдотами и новостями квартала, заставить ее улыбнуться.

– Не стоит волноваться на мой счет, дорогие дети! Дорога не показалась мне приятной, но я так рада оказаться дома, с вами, что не хочется вспоминать о плохом. Знали бы вы, как славно снова очутиться в компании любящих тебя родных! Как приятно снова вас всех увидеть!

– Мамочка, рассказывай! – попросил Эрнест. – Не может быть, чтобы это было что-то серьезное.

– В Сен-Жермен бог знает что творится, и мне это не по душе! – выпалила Анни, в то время как щеки ее окрасились багровым румянцем. – И некому было открыть душу! Всю дорогу я думала, как приеду и все вам расскажу, а теперь и не знаю, стоит ли…

Эльвина ласково погладила мать по плечу.

– Я согласна с Эрнестом. Это не может быть что-то уж очень серьезное.

– Не знаю, что вы называете серьезным, дети! – вспылила несчастная мать семейства, которую тайна по-настоящему тяготила. – Но если я не расскажу все по порядку, вы ничего не поймете.

– Мы тебя внимательно слушаем, матушка, и никуда не торопимся. Рассказывай! – подбодрил ее Эрнест.

– Все дело в кюре, Ролане Шарвазе. Господи, только подумать, что он носит сутану и служит обедню! Он обманывает своих прихожан, а заодно думал обвести вокруг пальца и меня. Эльвина, ты помнишь мадам де Салиньяк, жену доктора из Сен-Жермен?

– Помню. Молодая красивая дама. Она приезжала в Ангулем в конце июля.

– Так вот, представьте, последние десять дней я только и делала, что носила записки от кюре к этой мадам де Салиньяк. Не раз и не два, а по нескольку раз в день, в любую погоду! Разве это не странно? Я же не сводня какая-нибудь… Не дело для порядочной женщины – быть на посылках. И слышали бы вы кюре, когда он давал мне очередную записку! – И она как могла изобразила сперва голос мужчины, а потом и молодой служанки: – «Анни, быстренько отнесите это мадам де Салиньяк!» А в доме доктора меня встречает служанка и оставляет мариноваться на пороге: «Подождите здесь, сейчас я принесу ответ!»

Эрнест с Эльвиной обменялись взглядами. Им ли было не знать, как их матушка не любит пеших прогулок! И если кюре виноват только в том, что заставляет ее много ходить…

– А еще он стал чаще отправлять меня в Мартон, – продолжала Анни. – Я догадалась, в чем дело, благодаря ризничему Алсиду Ренару. Вот он очень хороший человек! По его словам, стоит мне уйти, как мадам де Салиньяк прибегает к кюре и остается в пресбитерии дольше, чем в другие дни.

– Мама, и ты думаешь, что у кюре любовная связь с женой доктора? – вскричала Эльвина. – Быть этого не может!

– Бедная моя девочка! Я думала, как ты, пока не получила доказательств… Не хотела смотреть правде в глаза… И это при том, что кюре запретил мне заходить к нему в комнату, когда он принимает мадам де Салиньяк. Я послушалась, потому что думала: они говорят о Жероме, сыне мсье и мадам де Салиньяк.

– Вот как? У нее есть сын? – удивился Эрнест.

– Мальчику восемь лет, и он такой же, как все дети, которым кюре дает уроки Закона Божьего. Но теперь, слава богу, Жером ходит в общественную школу. Раньше мать сама приводила его в пресбитерий на уроки…

– А теперь продолжает навещать священника, но уже одна! Но почему бы и нет? – лукаво подмигнул теще Патрис.

– Супруг мой, в этом нет ничего смешного! – осадила его Эльвина.

– Это точно! – кивнула Анни. – Как подумаю, что мальчик мог видеть то, что я позавчера увидела… Но начну по порядку. После обеда я обычно перемываю посуду. Не успела я закончить, как кюре просит меня пойти купить яиц у старой Адели. А на обратном пути еще нужно сходить к школе. Одна фермерша оставляет для отца Ролана на школьном дворе литр молока в бидончике.

– Мама, мы умираем от любопытства! – не выдержал ее сын. – Говоря проще, он отправил тебя за покупками.

– Именно так. Возвращаюсь я домой… В общей комнате – никого, а из-за двери слышны голоса и смех. Я подумала, что к кюре опять явилась эта красивая молодая дама, Матильда. Но не прошло и минуты, как все смолкло. И только сетка кровати скрипит… Тогда я сняла башмаки и поднялась на чердак.

– Зачем это? – спросила Эльвина.

– Маленький Жером завел привычку убегать на чердак. Мать ему, конечно, запрещает, но разве за этими мальчишками уследишь? Один раз я его застала за странным делом: он пытался палкой расширить щель в деревянном полу. Я стала его ругать, а он отвечает: «Хочу сделать дырку побольше, Анни. Такую, чтобы можно было через нее бросить кюре на кровать лягушку». Я решила, что кюре с ним строг и мальчик его за это не любит.

– И у тебя хватило совести подсматривать? – возмутился Эрнест.

– Представь себе, сын, хватило! Я хотела разобраться в этом деле. Так вот, прошла я на цыпочках к щели, присела и заглянула… Эта парочка была очень даже занята. Прелюбодейство – вот как это называется! И все было взаправду, могу в этом поклясться. Я видела их, как сейчас вижу вас, – кюре и мадам де Салиньяк, на кровати! Бесстыдники, даже одеялом не укрылись! А так бы я ничего не заподозрила: они занимались своим делом молча, как рыбы!

Анни провела рукой по лбу и закрыла глаза, как если бы хотела, чтобы эта неприятная картина навсегда стерлась из ее памяти. За этим неожиданным откровением последовала пауза. Эрнест с сестрой в смущении качали головами, но Патрис Герен все так же улыбался. Он не видел в этом ничего трагичного – просто очередной анекдот из жизни.

– Ваш хозяин – не первый священник, нарушающий обет целомудрия, – сказал он. – Хуже, что его любовница – замужняя дама. А что, доктор не присматривает за своей симпатичной супругой?

Анни нервно стукнула ладонью по столу и вздохнула.

– Думаю, муж ни о чем не догадывается. Приглашает кюре на ужин каждую субботу, а иногда и на неделе. Какой стыд! Сил моих нет там оставаться! Неужели ты, Эрнест, думаешь, что я смогу и дальше жить в доме этого человека? Я чувствую себя так, словно приложила руку к этому разврату!

– Мама, ты преувеличиваешь! Место неплохое, и платят тебе хорошо. Закрой глаза и уши – и дело сделано! Не думай о них. Делай вид, что тебя это не касается. Выполняй свою работу, и все будет хорошо. Я говорю так еще и потому, что дела мои сейчас идут не так, как хотелось бы, и было бы лучше, если бы ты еще какое-то время пожила у этого кюре. А там посмотрим… Но если ты твердо решила вернуться, здесь ты у себя дома, никогда этого не забывай!

Эрнест всегда был уважительным и любящим сыном, и эта маленькая речь взволновала и растрогала Анни.

– Как приятно это слышать, сынок! Если уж у меня совсем не будет сил терпеть господина кюре, я знаю, куда идти! Я не ханжа, но верю в Бога. И увидев то, что я видела…

– Я понимаю тебя, мамочка! – подхватила Эльвина. – Этот кюре ведет себя ужасно. Он позорит свой сан!

– Хорошо быть священником: сам себе исповедуешься, сам себе отпускаешь грехи! – улыбнулся Патрис Герен.

– С него станется, – пробормотала его теща, которой хотелось не смеяться, а плакать. – Может, написать епископу?

– Этого точно делать не стоит! – отрезал Эрнест. – Бедная моя матушка, церковники решат, что это наветы и клевета, тебе никто не поверит. Кюре будет все отрицать, и ты лишишься места. А что касается жены доктора, то пускай она договаривается со своей совестью сама. Нехорошо обманывать мужа, достойного человека, и сбивать с пути истинного служителя Церкви!

Эльвина налила матери сладкого вина. Анни так расстроилась, что на нее было больно смотреть.

– Ты не замешана в этом деле, мамочка, – принялась уговаривать она мать. – Эрнест дал тебе дельный совет. Пусть эти люди делают, что хотят! Если у них нет совести, ты тут ни при чем.

– Но ведь мне придется притворяться, будто я ничего не вижу и не слышу! – не сдавалась Анни.

– Постарайся пожить в Сен-Жермен до Рождества, – предложил ей сын. – А в двадцатых числах декабря отправишь свой сундук с вещами дилижансом и объявишь хозяину, что уезжаешь насовсем. Мы все будем рады твоему возвращению. Я закажу мяснику голубей: ты же так любишь их нежное мясо.

В этом предложении Анни и нашла утешение, хотя мысли ее еще долго возвращались к кюре и его любовнице. Окончательно убедить ее удалось зятю:

– Я согласен с Эрнестом, дорогая теща. Вы служите у этого безнравственного типа уже давно, а слуги должны держать язык за зубами – и это при том, что им доводится видеть много гнусностей. В моем ремесле то же самое. Клиенты, которых я брею или подстригаю, часто рассказывают о себе такое, что лучше бы не знать. А уж о любовных интрижках я наслушался на целую жизнь вперед! Но я никому не передаю того, что знаю, или придется закрывать бути́к!

Как это было ни печально, однако Анни пришлось с ним согласиться.

– Конечно, было бы глупо потерять жалованье за ноябрь и декабрь…

Они разговаривали еще долго, и дети как могли старались успокоить справедливый гнев матери и тещи.

Но даже осуждая в душе поведение Ролана Шарваза, Эрнест представлял себе этого человека вовсе не таким, каким тот был в жизни, поскольку они никогда не встречались. Он воображал Шарваза молодым застенчивым церковником, угодившим в сети легкомысленной соблазнительницы. Это было заблуждением, и, решись он нанести визит отцу Ролану, повадки последнего, жесткое выражение лица и прозрачные глаза хищника заставили бы молодого человека не на шутку встревожиться.

* * *

Анни отправилась в обратный путь вскоре после полудня, испытывая подспудное разочарование и печаль. Она рассчитывала, что, услышав ее рассказ, дети и зять возмутятся и вознегодуют. Но Патрис только улыбался и шутил, а Эрнест и Эльвина сочли историю довольно-таки банальной и малозначительной.

Дочь проводила Анни до станции дилижансов на берегу реки Шаранты.

– Мамочка, потерпи немного, на Рождество мы снова будем вместе, – пообещала она.

– Где только взять терпение, дочка… А теперь ступай домой, не то замерзнешь!

Уже сидя в экипаже, служанка кюре, хмуря брови и скрестив руки на обширной груди, мысленно пережевывала свое недовольство. Вывод был неутешителен: она попросту не сможет жить под одной крышей с таким порочным человеком, как Шарваз! Она была так занята своими мыслями, что не обращала внимания на попутчиков – пожилую супружескую чету и девушку в траурных одеждах.

Под мерное покачивание кареты, устремив взгляд в окно, она придумывала множество способов положить конец связи Матильды де Салиньяк и отца Ролана. «Я могу рассказать все доктору. Вот будет скандал! Но тогда пострадает малыш Жером. Нет! Уж лучше переговорить с учителем и спросить у него совета. Но с чего бы ему мне поверить? Эрнест прав: мсье Данкур подумает, что я мерзкая сплетница…»

По мере удаления от Ангулема и родных решимость Анни слабела. «Жалованье у меня неплохое, – думала она, проезжая через Мартон. – Своих детей я в это дело впутывать не стану, но право сказать пару слов кюре у меня никто не отнимал. И ему придется меня выслушать! Супружеская измена – это само по себе плохо, но спать с замужними женщинами, когда носишь сутану, – во много раз хуже. Ни рая, ни ада не боится этот кюре Шарваз! Я могу поговорить с ним, как мать с сыном, объяснить, насколько дурно он себя ведет…»

Успокоившись, Анни сошла с мальпоста на почтовой станции в Ла-Бранд. Наступил вечер, и вид черного неба с перистыми облаками, подсвеченными оранжевым закатным светом, невольно вселял тревогу.

Не менее тоскливым выглядел под этим апокалиптическим небом и сельский пейзаж с наполовину оголенными кронами деревьев.

Служанка окинула городок мрачным взглядом. Сен-Жермен, казалось, застыл на холме, овеваемый холодными осенними ветрами.

– Надеюсь, кюре нальет мне три, а то и четыре стаканчика вина, – сердито сказала она. – Чтобы я побыстрее заснула и перестала портить себе кровь…

И, ругаясь про себя, Анни направилась к пресбитерию.

В доме священника, в тот же вечер

Ролан Шарваз дожидался возвращения прислуги. Он приготовил невкусный густой суп и теперь нервно мерил комнату шагами. Матильда так и не пришла, хотя прекрасно знала, что Анни не будет целый день и в их распоряжении несколько часов абсолютной свободы.

Как и все люди, наделенные неутолимым сексуальным аппетитом, он ненавидел ощущение фрустрации. За светскими манерами и хрупкой красотой его любовницы пряталась такая же ненасытность. И теперь, когда она предалась ему душой и телом, он хотел располагать ею, как ему заблагорассудится. Всепожирающее пламя терзало его.

«Да, это и есть настоящая любовь! – повторял он про себя, вышагивая от стены к стене. – Любить Бога или человека – разве это не проявление одного и того же чувства?»

Заслышав тяжелые шаги на внешней лестнице, Шарваз застыл на месте, готовый к конфронтации. Он не мог не заметить, что накануне отъезда в Ангулем служанка чаще обычного награждала его укоризненным взглядом, при этом бормоча что-то себе под нос.

Анни открыла дверь, даже не постучав. Ролан Шарваз не стал утруждать себя тем, чтобы встретить ее улыбкой.

– Долго же вы добирались от Ла-Бранд!

– Быстрее я идти не могу. Ноги болят!

И Анни со стоном опустилась на стул.

– Я сварил суп, можете поужинать. Я есть не хочу. И не пейте больше двух стаканов. Мои запасы вина тают на глазах!

На этой «любезной» ноте разговор оборвался, и рассерженный кюре скрылся в ноябрьской ночи. Оставшись наедине с котом – кстати сказать, отличным крысоловом, – Анни поморщилась, покачала головой, а потом налила себе выпить. Стакан, два, три и… четыре. Этого ей хватило, чтобы забыть перекошенное от злости лицо хозяина, его сжатые в нитку губы и упреки, брошенные ледяным тоном.

– Похоже, он меня боится, раз убегает, едва я вернулась в дом! И это при том, что сегодня я им, голубкам, не мешала! – пробормотала Анни, язык которой уже начал заплетаться.

Внезапно тишина, царящая в стенах пресбитерия, показалась ей невыносимо тяжелой. Анни вспомнила Эрнеста с его ободряющей улыбкой, поцелуи своей любящей Эльвины, и ей захотелось плакать.

Голова ее отяжелела от вина, однако она все-таки съела немного супа и, оставив на столе зажженную керосиновую лампу, ушла спать.

* * *

Шарваз в это время бродил по саду Салиньяков. К окнам с закрытыми ставнями он подойти не решался, постучать в закрытую дверь тоже. Чем мог он оправдать столь поздний визит? Мысли его одолевали самые мрачные: «Я мог бы предложить доктору де Салиньяку партию в карты, чтобы увидеть Матильду и взглядом дать ей понять, как я огорчен, что она не пришла… Нет, это неосмотрительно! Муж мог бы счесть все это странным… Он точно бы что-то заподозрил. Нет, нельзя!»

Стиснув зубы и сцепив руки за спиной, кюре неспешным шагом направился обратно к церкви. Внезапно он остановился и устремил озадаченный взгляд на колокольню. Как бы сложилась его жизнь, если бы судьба или Провидение наделили его смирением и сдержанностью и если бы его единственной заботой было спасение душ своих прихожан? Ролан Шарваз передернул плечами, посмеиваясь над собой. Он прекрасно понимал, что согрешил перед людьми и Церковью, но многократное повторение греховного акта делает его привычным, верно?..

В окне пресбитерия танцевал едва заметный желтый огонек.

– Анни не погасила лампу! – пробормотал он сердито. – Эта старая мегера ничего не делает так, как следует! Была бы она лет на тридцать моложе и с хорошей фигурой… Но и этого нет! Нужно будет отчитать ее за забывчивость.

Кюре вернулся домой и лег в холодную постель, едва уловимо пахнущую фиалкой. Из комнаты служанки доносился громкий храп, что взбесило его еще больше.

Он долго не мог заснуть, и мысли его метались между Анни Менье и Матильдой де Салиньяк – женщинами, так не похожими друг на друга, одну из которых он обожал, а присутствие другой с некоторых пор терпел с трудом.

Глава 5

Неугодная служанка

Сен-Жермен, в четверг 1 ноября 1849 года, в тот же вечер

Матильда сидела в элегантной гостиной у отделанного черным мрамором камина. Похоже, приятные мысли отвлекли ее от работы, и рука с пяльцами опустилась сама собой. Доктор де Салиньяк в своем любимом кресле курил сигару и читал медицинский журнал.

Их сын спал в комнате на втором этаже. Сюзанна суетилась в кухне. Ей было строжайшим образом приказано не оставлять на завтра грязную посуду и складывать ее на место сразу же, как только она вымыта и вытерта.

Хозяйка дома рассеянно слушала такой знакомый перезвон тарелок в лохани с теплой водой. На сердце у нее было тяжело. День прошел не так, как предполагалось. «Надо же, как нам не повезло! – думала она. – Служанка Ролана с утра уехала, а я не смогла ни прийти к нему, ни хотя бы объяснить свое отсутствие!»

К ее огромному сожалению, судьба решила сыграть с любовниками шутку и насытила день событиями, предугадать которые было невозможно. Родители мужа приехали к обеду без предупреждения, как это было у них в обычае, а Сюзанне срочно понадобилось навестить мать в Шазеле, и доктор отпустил ее, не поставив супругу в известность.

В былые времена Матильда, скорее, увидела бы в этом повод отвлечься от повседневности, но теперь у нее был возлюбленный, Ролан, которому она пообещала посвятить два долгих часа. Но служанки под рукой не было, и она так и не придумала, как его предупредить.

«Как он, наверное, огорчился и расстроился! – думала она. – Я сделала глупость, когда настояла, чтобы Ролан взял служанку. Раньше нам было намного спокойнее!»

– Боже, какой кошмар! – воскликнул внезапно доктор, отрываясь от статьи о холере, которую только что прочел.

От одного упоминания об этом недуге его бросало в дрожь, не говоря уже об описании симптомов и перечислении случаев, когда болезнь становилась фатальной[7].

– Да сохранит нас Господь от этой беды, Матильда! Если болезнь дойдет до Шаранты, мы все можем умереть.

– Не накликай беду, Колен!

– Дорогая, доктор всегда должен быть готов к худшему. Но если тебе и Жерому будет грозить опасность, я отправлю вас к моему старенькому дядюшке в Бордо.

Хозяйка дома положила свое вышивание в стоявшую на полу корзинку. Супруг снова уткнулся в журнал. «Завтра я увижусь со своей любовью! – мечтала Матильда, откинув красивую головку на спинку кресла. – О, если бы я могла хоть на минутку выйти в сад! Быть может, он там, ходит вокруг дома, чтобы быть ко мне поближе…» Смежив веки, она отдалась во власть запретных мечтаний, радуясь, что наконец у нее есть любовник и это не кто иной, как кюре местечка. Подобная мысль будоражила молодую женщину и придавала ее желанию – и наслаждению! – дополнительную остроту, как если бы это было ее отмщение судьбе. Как и многие уроженцы гористых регионов, Ролан Шарваз не отличался мягкостью манер и в любви был грубоват, однако, несмотря ни на что, с ним Матильда была совершенно счастлива. Он сумел разбудить в ней страсть, терзавшую ее денно и нощно, но и эти терзания молодая женщина принимала как награду.

Иногда, возвращаясь с тайного свидания, она думала о супруге. Колен никогда не давал ей столько радости. Матильда испытывала к нему уважение, была благодарна за благополучную жизнь, которую он ей подарил и всячески старался украсить. И все же мысль о том, что ее выдали замуж по расчету, засела в душе, как заноза, и она находила множество объяснений своей неверности. Сельский врач проводит мало времени с семьей, и за десять лет супружеской жизни она чувствовала себя одинокой слишком часто…

Предшественник отца Ролана, кюре Биссет, которому она на исповеди рассказала о том, что скучает и предается грешным мечтам, решил, что сможет ее соблазнить. Но сколь бы приятным ни находила Матильда его общество, сколь бы ей ни льстила его влюбленность, она никогда бы ему не уступила.

«Я твоя, только твоя, Ролан! – твердила она про себя. – Завтра я вымолю у тебя прощение! Да, дорогой, завтра я тебя увижу!»

Тихонько вздыхая, она представляла своего любовника разочарованным, разозленным, истомившимся по ее телу. И женское чутье ее, конечно же, не обманывало…

В пятницу 2 ноября 1849 года

На следующее утро кюре Шарваз отслужил мессу по случаю Дня поминовения усопших с особой торжественностью и рвением, желая произвести впечатление на прихожан, которые его уважали, пробудить чувства в равнодушных и заставить усомниться в себе тех, кто был склонен его критиковать.

Матильда, одетая в скромное темное платье, присутствовала на службе с сыном. Они с Жеромом оказались в числе последних на выходе из церкви, и Анни, которая мыла в это время внешнюю лестницу пресбитерия, конечно же, это заметила.

«Посмотрите-ка на нее! Люди думают, она молится да причащается, а на самом деле… Какой позор! Если жена доктора посмеет явиться после обеда, сделаю так, чтобы они с Шарвазом не смогли сговориться! Понятно, что я называю этим словом…»

Служанка взглядом проводила прелестную супругу доктора, удалявшуюся легкой и грациозной походкой, и ее мальчика, шедшего следом. Чуть погодя из церкви вышел кюре и направился к дому.

Анни поспешила вернуться, чтобы подлить воды в рагу с курятиной, тушившееся на плите. Отец Ролан уловил приятный запах, стоило ему переступить порог.

– Сегодня вы постарались на славу, Анни! Я думал, придется довольствоваться куском сыра.

Вдова, которая как раз накрывала на стол, ничего не ответила. Но уже через мгновение в стуке тарелок кюре различил сердитое бормотание:

– Некоторые и одной любовью бывают сыты… Господи, какой стыд!

Однако полной уверенности, что слух не обманул его, у Шарваза не было. У Анни была привычка разговаривать с собой – то громко, то шепотом, – и он привык не обращать на это внимания.

За стол он сел с таким безмятежным видом и так нахваливал стряпню, что у Анни Менье возмущения поубавилось. Разумные советы Эрнеста всплыли в памяти, и в конце концов она решила смириться и потерпеть.

«На Рождество я все равно уеду отсюда. Зачем ворошить осиное гнездо? Пусть его драгоценная Матильда приходит, я лягу у себя и заткну уши. Отдыхать все же лучше, чем работать, – сказала она себе. – Хотя нет, если эта надменная лицемерка явится, я лучше уйду из дома! Навещу Туанетту или ризничего. Он обещал дать мне кочан капусты».

Туанеттой звали сорокадвухлетнюю вдову, проживавшую в проулке за мэрией. Старший ее сын служил в армии, а младший, бедняжка, сильно хромал. Он плел корзины, которые мать продавала на рынке в Монброне. «Хорошая женщина эта Туанетта. Сколько ей пришлось пережить горя! Она всегда рада поболтать за стаканчиком пикета!»

Преисполнившись решимости не присутствовать при совершении адюльтера, Анни устремила презрительный взгляд на мускулистую спину хозяина, как раз направлявшегося в спальню. «Да-да, самое время стелить постель, мсье кюре!» – иронично усмехнулась она про себя.

* * *

В последующие дни Анни уходила из дома, едва Матильда переступала порог, и эта перемена в итоге заставила Ролана Шарваза насторожиться, хоть и была любовникам на руку.

– Она что-то подозревает, – сказал он любовнице. – Раньше, когда не было работы, она садилась возле печки или уходила к себе вздремнуть. С чего бы ей теперь уходить из дома, бормоча что-то себе под нос, и хлопать дверью?

– Раньше она никого в городке не знала. А теперь Анни часто заходит к Туанетте. Она вдова и приходит помогать моей Сюзанне с большой стиркой по весне и осенью. Ролан, на что жаловаться? Нам от этого только лучше. Хотя надо признать, что эта противная женщина смотрит на меня как-то странно…

– Мы ведем себя неосмотрительно, Матильда, – не сдавался Шарваз. – В понедельник не приходи! Посмотрим, останется она дома и будет заниматься делами или уйдет. Дом она совсем запустила. На днях я видел, как она заметала пыль под буфет!

Матильда расхохоталась и поцеловала любовника в губы.

– Мне пора бежать! Колен уехал к пациентам в Шазель. Если он вернется раньше обычного… До вечера, милый! Увидимся за ужином!

То была суббота, 10 ноября.

* * *

Во вторник, 13 ноября, Эрнест получил от матери короткое письмо. Прочитав его, он запер портновскую мастерскую и отправился на соседнюю улицу, где жила сестра.

– Эльвина, наша дорогая матушка больше не может терпеть своего хозяина. Она сделает так, как я предложил, вернется в Ангулем к Рождеству. Мы найдем ей новое место здесь, в родном квартале, если она все-таки захочет работать. Она пишет, что кюре с докторской женой потеряли всякий стыд и ей приходится бродить по городку, пока они забавляются у священника в доме. Хотя в этот понедельник дама почему-то не пришла…

– А муж этой дамы куда смотрит? – изумилась Эльвина.

– Он сельский доктор и часто уезжает из дома, – ответил брат. – Сегодня же напишу матери, чтобы она не сообщала кюре заранее, что скоро уедет. Он может тут же ее прогнать, и она потеряет жалованье за месяц!

Ответ сына Анни читала, качая головой и с улыбкой умиления. Ее милый Эрнест обо всем подумал, все учел! Но разве могла бедная женщина знать, что, не послушайся она совета детей, ее судьба сложилась бы по-иному?

* * *

Первая серьезная перепалка случилась через неделю. Анни мыла посуду, когда отец Ролан не допускающим возражений тоном заявил:

– Вот письмо, и отправить его нужно сегодня же. Это очень важно. Но почтальон уже прошел, так что отдать письмо ему не представляется возможным. Поэтому на почту в Мартон отправитесь вы!

Служанка замерла. Погода была ветреная, собирался дождь. И это уже не первый раз ее отправляют на почту в соседний городок! В прошлом месяце она сделала это, что называется, скрепя сердце, но теперь, зная, по какой причине отец Ролан выставляет ее из дома, возмутилась.

– Идти на почту в Мартон? Господин кюре, у меня нет на это сил! – пожаловалась вдова, бросая полотенце на стол. – Почему бы не подождать до завтра и не отдать письмо почтальону?

Анни Менье и Ролан Шарваз уставились друг на друга.

«Если я посылаю ее в Мартон, значит, так надо! – думал кюре. – Она, конечно же, не хочет выходить из дома в плохую погоду, но доктор с Жеромом уехали в Ангулем, Матильда до вечера свободна, и это единственный способ избавиться от служанки, будь она неладна!»

Любовница сообщила ему о своих планах при посредстве Сюзанны, которая незаметно передала кюре запечатанный конверт. В записке упоминалось и о новом комплекте белья, которое он сможет с нее сегодня снять. Изобретательность Матильды не знала границ, когда ей хотелось свести его с ума от желания.

– Говорю вам, что письмо срочное! – повысил голос кюре. – К тому же прогулка пойдет вам на пользу. Вы целыми днями сидите, и из дома вас может выманить только желание поболтать с Туанеттой. Скоро вы заговорите на патуа не хуже местных сплетниц! Все, мне надоело! Вы не слушаетесь приказов, не делаете того, что должны! Не знаю, что мешает мне взять и прямо сейчас вас выгнать!

Служанка набрала в грудь воздуха, пытаясь совладать с собой. Но гнев нарастал, и, когда Шарваз смерил ее насмешливым взглядом, это стало последней каплей.

Анни подошла к очагу, схватила каминные щипцы, железные и довольно-таки тяжелые, и сделала угрожающий жест в сторону хозяина.

– Осторожнее, господин кюре! – вскричала она. – В этом доме я насмотрелась мерзости и могу всем об этом рассказать!

– И что же такого вы видели? Что вы собираетесь рассказывать? И кому? Ну же, выкладывайте! – крикнул он, багровея от ярости.

– И выложу, да только вам это придется не по нраву! – отозвалась служанка. – Я своими глазами видела, как вы прелюбодействуете с мадам де Салиньяк! Конечно, вы станете все отрицать, но у меня есть доказательство: я сохранила одну записку, которую вы приказали отнести этой даме. И я знаю достойного человека, обманутого мужа, у которого глаза на лоб полезут, когда он это прочитает!

Такого Ролан Шарваз не ожидал. Потрясенный, он опустил голову и закрыл лицо руками. Кто бы мог подумать, что у служанки хватит ума ввести его в заблуждение, а потом еще и угрожать!

Анни наблюдала за ним, поджав губы. Хозяин уже не выглядел таким самоуверенным, и она наслаждалась победой.

– В отличие от вас, я честная женщина! – продолжала она, все так же размахивая щипцами. – И я не хочу участвовать в ваших шашнях! Бедный господин де Салиньяк! Если бы он только знал, что творится в двух шагах от его дома!

Отвечать нужно было быстро. По опыту Ролан Шарваз знал, что женщин такого сорта проще улестить или разжалобить, и неважно, ложь это будет или правда. И самым смиренным, самым прочувствованным голосом он обратился к своей служанке:

– Ваше возмущение мне понятно, моя славная Анни! Говорят, плоть слаба, и я проверил правдивость этой сентенции на себе. Мне всего тридцать, и, на мое несчастье, у меня пылкий темперамент. Родители настояли, чтобы я поступил в семинарию. Но еще на родине, в Савойе, я успел вкусить плотских удовольствий. У меня была невеста, которая не слишком дорожила своей девственностью. В итоге нас разлучили… Мне было горько, очень горько. Прошло время, я принес обет целомудрия, но присутствие женщины до сих пор меня волнует, и я теряю голову… Думаю, вы способны это понять, Анни! Вы ведь тоже были молоды. Не говорите «нет», прошу!

– Но я-то не блудила с чужими мужьями! – заупрямилась женщина.

Кюре Шарваз невесело улыбнулся и встал. На кону была его репутация, а возможно, и судьба.

– Я знаю, знаю. Вы честная женщина, и у вас есть все основания этим гордиться. Если вы не грешили, что же, я рад за вас. Но мадам де Салиньяк ни на мгновение не оставляла меня в покое. Она преследует меня с того дня, как я перебрался в Сен-Жермен. Так было и с отцом Биссетом. Поэтому-то он и вынужден был уехать.

Любопытство взяло верх. Анни положила щипцы на место и присела на стул у очага, чтобы выслушать завершающую часть проникновенной речи кюре.

– Я бы не открыл вам всей правды и не стал обвинять мадам де Салиньяк, что недостойно мужчины, не окажись я в безвыходном положении. Но говорю вам честно: я отвергал ее авансы, и много раз. Это было еще до вашего приезда. Но она не отступилась.

– А мне показалось, вы очень даже славно ладите! – хмыкнула служанка.

– Когда то, что не должно было случиться, случилось, остановиться трудно. И потом, ее нельзя судить строго. Эта красивая женщина волей случая оказалась во власти грубого и гневливого мужа, которого она боится.

Анни озадаченно кивнула. Она слышала кое-что, подтверждающее версию Шарваза. Однажды Туанетта сказала, что доктор – человек с тяжелым характером. Его жена жалуется служанке, Сюзанне, а та пересказывает все приятельницам, когда в доме много работы и приходится нанимать еще людей…

– Уверяю вас, Анни, я оказался в ловушке. Сперва это были лишь плотские утехи, но потом, мало-помалу, между нами возникли чувства. Я пытаюсь с этим бороться. Помните, на днях она прислала Жерома с грецкими орехами, но я тут же отослал их обратно, потому что решил порвать и не принимать больше от нее никаких подарков. Мальчик потом рассказал мне, что мама сильно плакала. Призываю Господа в свидетели, я слишком слаб! Я позволил себя соблазнить, а вернее, околдовать!

– Не похоже, чтобы вам это не нравилось, вот мое мнение! – возразила Анни.

– Признаю́, я потерял голову! Но теперь с этим покончено, сегодня вы наставили меня на путь истинный. Ваша правда, Анни, я совершил серьезное прегрешение. Но не будем ссориться! Вы никогда меня не покинете, станете мне второй матерью, будете оберегать мою душу от искушений! И в доказательство моей приязни я увеличиваю ваше жалованье на сорок франков. Носить письма вам тоже больше не придется – ни в Мартон, ни к мадам де Салиньяк. Ей я скажу, что больше не хочу ее видеть. За пределами церкви, конечно. Иначе люди заподозрят неладное, и ее супруг тоже.

Такого Анни не ожидала. Кюре удалось найти слабинку в ее броне. Разве откажется простая служанка от такой прибавки к жалованью?

– Надеюсь, вы никому не рассказали об этом неприятном деле? Это было бы нехорошо для всех нас, – со вздохом проговорил кюре.

– Я не такая злая, господин кюре! – ответила Анни с ноткой презрения в голосе. – И не такая глупая. Разбить семью, уважаемую всеми, в которой к тому же подрастает хороший ребенок, – это не по-христиански!

Осторожность никогда не помешает… Шарвазу ведь не обязательно знать, что она доверилась детям, верно?

Отец Ролан вздохнул свободнее. Если на этом дело и закончится, отлично! Он медленно подошел к женщине, благословил ее и торжественно произнес:

– Спасибо за вашу снисходительность, дорогая Анни! Вы преподали мне прекрасный урок терпимости и всепрощения. А теперь идите и прилягте. В Мартон я схожу сам.

Он взял накидку, письмо и вышел из пресбитерия. Анни еще долго сидела на стуле, размышляя и взвешивая все «за» и «против».

«Но от сердца ли он говорил? – спрашивала она себя. – Если судить по виду, да. Был момент, когда я думала – заплачет. И потом, дьявол разберет этих красивых дам! Может, и правда, что эта мадам де Салиньяк сбила его с пути истинного. Нужно будет расспросить ризничего о бывшем кюре. Биссет, кажется, его звали?»

Бедной женщине было отчего растеряться. Устав ломать голову, Анни встала и тяжелым шагом приблизилась к буфету. Бутылка вен-кюи, подаренная кюре доктором де Салиньяком, манила ее к себе. Она налила стакан, выпила и почувствовала себя бодрее.

– Сын наказывал молчать и терпеть, а я не стала! – пробормотала она вполголоса. – Что ж, зато теперь кюре придется вести себя достойно. И жалованье он мне добавил, так что жаловаться не на что. И сам приказал пойти отдохнуть. Так я и сделаю. Он утомил меня своими речами!

Анни уснула быстро, и то был сон праведницы.

* * *

Мрачный как туча, Ролан Шарваз вошел в сад де Салиньяков. Холодный ветер, вестник наступающих заморозков, раздувал полы его сутаны. Он дважды громко стукнул в парадную дверь. Открыла Сюзанна, в руках которой была метла.

– Доктор уехал и вернется только вечером, господин кюре!

– Я хочу видеть мадам, дочь моя. Вы будете стоять в проходе или все-таки позволите мне войти?

Поджав губы, Сюзанна отстранилась. Она давно догадывалась, какого рода отношения связывают ее госпожу с приходским священником. Матильда щедро платила служанке за молчание, но это не мешало той иметь свое мнение об этом деле. «Не хватало, чтобы он еще и в дом приходил! Нашему кюре наглости не занимать!» – подумала она.

Проводив посетителя в гостиную, она взбежала на второй этаж. Матильда выглянула из своей спальни. Она была уже почти готова к выходу.

– Кто там, Сюзанна? Пациент? Разве мой муж не повесил на ставень в кабинете объявление, что сегодня приема не будет?

– Нет, мадам, это не пациент. В гостиной вас дожидается отец Ролан.

– Прекрасно! Сейчас спущусь.

Через минуту Матильда сбежала по лестнице стремительно, словно выпускница пансиона, спешащая на первое свидание.

Она кивком отослала прислугу, которая возилась у камина в надежде услышать что-нибудь интересное. Но не успела Сюзанна вернуться в кухню, как ее позвали снова.

– Сюзанна, снимай фартук и отправляйся на почту в Мартон, – распорядилась Матильда. – Господину кюре нужно отправить срочное письмо, но сам он это сделать не может. За услугу ты получишь сто су. И до вечера можешь быть свободна. Захвати с собой шаль, ветер сегодня холодный. И зонтик на всякий случай.

– Конечно, мадам! Спасибо, мадам!

Сюзанна была даже рада прогуляться. К тому же она получит сто су и несколько часов проведет вдали от Салиньяков. Не сказать, чтобы они были лучше или хуже, чем другие хозяева. Наниматели в большинстве своем отличались жадностью, требовательностью и склонностью к придиркам.

* * *

Оставшись в доме одни, любовники порывисто обнялись и поцеловались. У Матильды от счастья голова шла кругом, однако она поняла, что что-то не так. Они с Роланом условились встретиться у него дома.

– Почему ты пришел сюда? Сюзанна никому не расскажет, но мне все равно перед ней неловко. И я как раз прихорашивалась – для тебя!

– Твоего мужа и сына нет дома, не так ли? – спросил он сухо, но тут же смягчил тон. – И потом, нет ничего предосудительного в том, чтобы навестить супругу доктора, который считает меня своим другом.

– Конечно, Ролан, конечно.

Она обвила руками его шею и подставила ему губы, но кюре отодвинулся.

– Матильда, нам нужно поговорить. Анни заявила, что застала нас за прелюбодеянием. И припрятала записку, которую я тебе писал, мерзавка! Не знаю, в какой именно день она могла услышать и догадаться, чем мы занимаемся у меня в спальне, но я заметил перемены в ее поведении еще до поездки в Ангулем. Проклятье, я должен был сразу догадаться! По тому, как она смотрит исподлобья и едва отвечает, когда я к ней обращаюсь…

Шарваз пригладил волосы и посмотрел на любовницу. Мгновение – и прелестное личико Матильды поблекло. Она задохнулась, прижала руку к груди.

– Она видела нас? Какое несчастье! И ты думаешь, что она нас выдаст?

– Нет, не думаю. У нас с Анни был разговор, и я заранее прошу меня простить, но всю вину я переложил на тебя. Притворился, что раскаиваюсь, что мне стыдно… В общем, я как мог уговаривал ее, а потом пообещал поднять жалованье. Можешь не бояться. Она промолчит, чтобы не потерять места.

– Выставь ее за двери завтра же утром! – выпалила испуганная Матильда. – Пусть едет назад в Ангулем! Сюзанна будет помогать тебе по хозяйству.

Сцепив руки за спиной, кюре прошелся по гостиной.

– Выставить ее за дверь? Матильда, ты хочешь нашей погибели? Если я ее рассчитаю, Анни пожалуется своим детям, а они вполне могут посоветовать донести на меня в епархию. Нам придется расстаться. И что станет с тобой, если муж узнает о нашей связи?

– Господи, ты прав, это слишком рискованно. Так что же нам делать?

– Я могу сказать, что нам делать, – сказал он. – Отныне мы должны быть очень осторожны. Никаких обменов записками в течение дня, и в моем доме тебе нельзя появляться. По правде говоря, умнее было бы вообще перестать встречаться. Анни должна поверить, что я исправился и отказался от тебя.

Матильда воззрилась на любовника с неподдельным ужасом. Расставание страшило ее не меньше, чем бесчестье. Она еще крепче обняла его и зашептала:

– Ролан, поцелуй меня! Обними покрепче! Мне страшно! Будь проклята эта старая сплетница! Ты должен, должен ее прогнать! Предложи ей денег в обмен на молчание. Я дам, сколько понадобится.

В раздражении Шарваз оттолкнул ее.

– Матильда, где твой здравый смысл? Неужели ты меня не слушала? Нужно ее умаслить, сделать так, чтобы она не рассказала о нас с тобой ни в Сен-Жермен, ни в каком другом месте. Ты представляешь, какой иначе может быть скандал? Если в епархии узнают правду, моя участь будет жалкой. Кроме того, мне здесь нравится и дом меня вполне устраивает. Я не допущу, чтобы Анни со своим змеиным языком все испортила!

– А я, значит, не в счет? – прошептала Матильда. – Я не иду ни в какое сравнение с прелестями твоего прихода?

Он посмотрел на нее и распахнул объятия. Приятно было сознавать, что она так боится его потерять.

– Ты самое дорогое, что у меня есть! И я ни за что не откажусь от тебя. Ни за что!

Он прижал молодую женщину к груди, коснулся губами ее теплой шеи. Она сладострастно вздохнула.

– Будем сильными, Матильда! А теперь мне лучше вернуться домой. Если хочешь, мы можем увидеться вечером, когда стемнеет, на нашем привычном месте в роще.

Она помотала головой и проговорила грустно:

– Ролан, это невозможно! Муж вернется из Ангулема не один. Он пригласил к ужину наших друзей, супружескую пару, и они останутся ночевать. Умоляю, идем в кабинет Колена! Мы ничем не рискуем, все ставни закрыты! Если мы не сможем видеться много дней, нужно насытиться поцелуями и ласками на будущее!

Матильда с затуманенным страстью взглядом схватила его за руку. Кюре последовал за любовницей, удивляясь ее смелости. Задыхаясь от желания, она сдержала обещание и предстала перед ним в черных шелковых чулках и новом атласном вышитом корсете с красными подвязками.

Страх перед будущим и нежелание расставаться надолго, сколь бы это ни было благоразумно, привело их к вершинам наслаждения. И если Шарваз сомневался когда-нибудь в своих чувствах к Матильде, то теперь уверился, что обожает ее. Она осмелилась кричать, стонать и наконец заплакала от удовольствия.

– Ролан, я так тебя люблю! – вздохнула она, приводя в порядок одежду. – Не может быть, чтобы это было грешно – так любить!

– Объясни это вдове Анни Менье! – невесело отозвался он, вспоминая разговор со служанкой. – Я не все тебе рассказал. Представь, она пришла в ярость, схватила каминные щипцы… Казалось, она набросится на меня только потому, что я отправляю ее на почту в Мартон! Если бы можно было, она бы целыми днями не вставала с кровати!

Матильда усадила любовника на обтянутую кожей банкетку, служившую для осмотра пациентов. Какое-то время они молча смотрели друг на друга: каждый думал о своем. Мягкий сумрак кабинета и тишина, царившая в пустом доме, действовали на них удручающе, порождая подспудный страх.

– Как бы мне хотелось быть уверенным, что Анни смолчит, что она нас не выдаст! – проговорил наконец Шарваз.

– И мне тоже! Колен может меня убить.

Кюре отчаянно не хотелось терять ни приход, ни любовницу. Что касается Матильды, то ее главной заботой было сохранить положение в обществе. Мысль о побеге даже не приходила в ее прелестную головку. Ведь тогда она сама и семья были бы опозорены… Нет, она хочет иметь свой дом, мужа, сына – то есть все то, что делает ее респектабельной в глазах всего света.

Она заговорила едва слышно, дрожащим от злости голосом:

– У Анни скверный характер! Сегодня или завтра, но она может нам навредить. Мне пришло в голову, что было бы хорошо, если бы она заболела какой-нибудь смертельной болезнью. Но нет, судьба дергает за ниточки, как ей заблагорассудится! Вчера утром умерла старуха Адель. Муж говорил, что от кровоизлияния в мозг. Она была женщина приветливая и услужливая, не пила и ела очень мало. А сплетница, которая опустошает твои запасы вина, не слушается приказов и ленится сверх всякой меры… нет, с ней ничего не происходит, даже когда она ходит в Мартон! Если бы в прошлый раз, когда ты ее туда отправил, она угодила под телегу… Несчастный случай – и мы бы от нее избавились!

Шарваз с задумчивым видом кивнул.

– Да, было бы неплохо знать, что она закопана в землю на добрый туаз![8] Она наверняка будет и впредь за нами шпионить. Будь очень осторожна, слышишь? Запомни, больше никаких записок! И сожги все, что я тебе писал. Я сделаю то же самое, как только приду домой. Не должно быть никаких доказательств. Если она обвинит меня в чем-то, я скажу, что все это клевета. Мое слово против ее слова!

Матильда топнула ножкой. Она совершенно не чувствовала себя виноватой.

– Слово служанки? Да кто вообще станет ее слушать, если ты обвинишь ее во лжи, ты – служитель Церкви?!

Он передернул плечами. Ролан Шарваз не рассказывал любовнице о том, что в прошлом уже имел неприятности с церковными властями, следствием которых стал перевод из Шамбери в Париж, из Парижа – в департамент Сона и Луара, а оттуда уже в Сен-Жермен-де-Монброн. Если бы епископ Ангулемский дал себе труд навести справки о кюре Ролане Шарвазе, он бы ни в коем случае не доверил ему нового прихода.

– Поступай с ней, как я с Сюзанной, – продолжала Матильда. – Пои ее вином, раз уж эта гадкая женщина так его любит. И угощай сладостями!

– Я уже повысил ей жалованье, говорю тебе, и она дара речи лишилась от радости!

– Остается молиться, чтобы этого оказалось достаточно, Ролан! Думаю, не в интересах Анни причинять нам неприятности. Но если она все-таки станет…

– Тогда что? Будущее покажет, Матильда. А пока надо подчиниться обстоятельствам.

Молодая женщина бросилась любовнику на шею.

– Я приду исповедаться завтра вечером! Никто не подумает дурного. А теперь уходи!

Последний поцелуй – печальный и горький, – и они расстались.

Сен-Жермен, во вторник 27 ноября 1849 года

Две недели ничто не нарушало покоя в доме священника. К удивлению Анни, отец Ролан много времени проводил в церкви, а дома чаще всего сидел за столом под керосиновой лампой и читал «Библейские сказания». Матильда де Салиньяк не пришла ни разу. Ее Анни увидела на воскресной мессе благонравно сидящей между супругом и сыном.

«Кто бы мог подумать! Мои нравоучения и угрозы подействовали! – думала она в то утро, покачиваясь в дребезжащем дилижансе, который вез ее в Ангулем. – Может, кроме меня не нашлось никого, кто надрал бы отцу Ролану уши. Он ведь еще молодой! А жена у доктора красивая, что правда, то правда!»

Сознавать, что она сумела отвратить священника от греха, было весьма лестно. И Провидение, конечно же, ее за это вознаградит. Вот только… Если хорошенько подумать… Что, если кюре со своей Матильдой ее обманывают? «Записки можно передавать через Сюзанну. Если верить Туанетте, она делает все, что хозяйка ни прикажет, – размышляла Анни Менье. – Как и раньше, кюре часто отлучается из дома. Ходит то в Мартон, то в Шазель. Так он говорит, а сам ведь может идти куда угодно, даже на тайное свидание! А сегодня они могут хоть целый день кувыркаться в пресбитерии. Но если мадам де Салиньяк явится, я все равно узна́ю. Я попросила Алсида, чтобы он приглядывал за кюре».

Анни не удержалась и, не открывая всей правды, поделилась с ризничим своими горестями. Это было четыре дня назад.

– Мне здесь не нравится, славный мой Алсид! В доме сына мне будет намного лучше, – сказала она.

Разговор состоялся на огороде Алсида Ренара, между грядками с чахлым луком-пореем и белокочанной капустой, которая, наоборот, выглядела самым аппетитным образом.

– Это почему же? На прошлой неделе вы говорили, что господин кюре повысил вам жалованье!

– Думает, нашел способ заставить меня держать язык за зубами… Но если меня что-то сердит, я не могу молчать! Я имею в виду визиты докторской жены. Чуть ли не каждый день к нему приходит! А я возьми и скажи отцу Ролану, что так не годится. Неприлично это, и все тут!

– Выбросьте это из головы, мадам Анни! Мадам де Салиньяк – красивая и обходительная дама, вот наш кюре ее и привечает. Похожая история была и с отцом Биссетом. Она часто заглядывала в пресбитерий, приносила гостинцы: грецкие орехи, ликер из черной смородины, баночку фуа-гра. Он мне потом хвастался. А еще был такой случай… Я шел вдоль живой изгороди, что близ пруда. Это было в мае. Мадам де Салиньяк с подругами устроили пикник на лугу. Приятно было на них смотреть, скажу я вам! Светлые платья, шляпки, зонтики… И тут я вижу, что с ними кюре Биссет, черный, как ворон, среди синичек. И он смеется, щиплет дам за бочок. А потом они начинают играть в жмурки…

– И что потом? – Анни от изумления и рот раскрыла.

– Когда пришел черед водить отцу Биссету и он подошел с завязанными глазами к мадам де Салиньяк, она засмеялась – да громко так! – и он схватил ее за талию и не хотел отпускать. К слову, в городке этого кюре недолюбливали. В исповедальне он грозил адским огнем за любую пустячную провинность, а сам, стоило увидеть юбку, становился красным, как дьявол, и весь дрожал!

Услышанное огорчило служанку еще больше.

– Упаси нас Господь от таких священников!

– Я думаю, отец Ролан не такой, как Биссет. Он хороший проповедник, и я часто застаю его в церкви, когда он молится.

– Хорошо, если так, Алсид… Но в следующий раз, когда я поеду на денек к детям в Ангулем, вы уж присмотрите за ним, окажи́те мне услугу. Мне будет спокойнее, если по возвращении я узнаю, что в пресбитерий никто не приходил. Особенно мадам де Салиньяк.

Ризничий пообещал, хоть и без особого воодушевления. Но почему бы и вправду не оказать услугу такой славной и приветливой женщине, как Анни?

* * *

Эрнест Менье поджидал мать на набережной Шаранты, на остановке дилижансов. Целую неделю от нее не было новостей, и он немного волновался. Но Анни вышла из экипажа с улыбкой на устах, в своем лучшем платье и с черной шерстяной шалью на плечах.

– Сынок, как же я рада тебя видеть, – сказала она, целуя его в щеку.

Холодный ветер играл коричневыми мертвыми листьями под прозрачным небом, предвещавшим первые заморозки. В порту собралось множество грузовых судов и барж, поэтому набережная кишела телегами, вокруг которых суетились приказчики и чернорабочие. Впрочем, порт есть порт, и жители квартала Умо к этому давно привыкли.

– Приятно снова оказаться в городе, – сказала Анни, вздыхая. – В сельской местности, Эрнест, поздней осенью не так уж и весело.

– Ты права, мама. Но меньше чем через месяц ты вернешься насовсем. Я уже приготовил для тебя комнату. Матрас проветрили как следует, коврик выбили, и угля для печки я купил. Эльвина мне очень помогла.

– Хорошие вы у меня… – пробормотала вдова со слезами радости на глазах.

– К Рождеству у меня три выгодных заказа, так что, милая матушка, накроем стол не хуже, чем у буржуа! Помнится, я жаловался тебе, что дела идут не так уж хорошо, как хотелось бы, когда ты приезжала на День Всех Святых. Но теперь мне улыбнулась удача!

Под руку они подошли к мастерской Эрнеста. Портной усадил мать в задней комнате и положил перед ней на стол румяную сдобную булку.

– Ну, не обижает тебя твой хозяин? – спросил он, подавая кофе.

– Мы с кюре немного поскандалили, сынок. Я даже пригрозила ему каминными щипцами. Ты советовал молчать, но я не сдержалась и заявила ему в глаза, что застала его с любовницей.

– Не стоило, мама! Как он должен был себя чувствовать?

– Сейчас ты узнаешь, что из этого получилось. Господин кюре передал для тебя письмо, он написал его сам. Вот прочти-ка!

Дорогой Эрнест!

Не имею чести быть с вами знакомым, но ваша матушка отзывается о вас в самых лестных выражениях, поэтому новость, которую я позволю себе сообщить, в силу глубокой сыновней любви вас обрадует. Я очень доволен мадам Менье во всех отношениях, поэтому повышаю ей жалованье до 100 франков ежемесячно.

Примите мои заверения в совершеннейшем к вам почтении,

Шарваз, кюре поселка Сен-Жермен

– Что? Он повышает тебе жалованье? – вскричал Эрнест.

– Представь себе! А теперь я расскажу, как все было…

Анни пересказала сыну разговор с кюре в мельчайших деталях: и то, как он ее упрекал, и свои язвительные ответные реплики.

– Сохрани это письмо, малыш! Пригодится, когда я буду подыскивать себе место в нашем квартале, – сказала она.

Через час Эрнест вернулся к работе, а Анни вышла на улицу. Ей не терпелось перемолвиться словечком с соседками. Рассудив, что до Сен-Жермен далеко и никому от этого вреда не будет, она рассказала историю о блудливой жене доктора и кюре, которых застала в постели, школьной подруге и нескольким коммерсантам со своей улицы.

У подруги рассказ вызвал возмущение, булочник изумился, а мясник – тот и вовсе расхохотался. Гордая своим успехом, служанка кюре Шарваза попросила никому больше об этом не рассказывать.

– На Рождество я уже буду дома, вернусь насовсем, да еще с приличными деньгами в кармане, – сказала она, выходя из лавки. – У Салиньяков ребенок, хороший мальчик. Не хватало, чтобы он лишился семьи! А мой хозяин закончит расстригой, если не научится противостоять козням таких дамочек, как эта!

Позже все эти люди будут вспоминать ноябрьский день, когда они в последний раз видели Анни Менье живой.

* * *

В это время Ролан Шарваз сжимал Матильду в объятиях на развороченной постели – до того жаркой была их любовная схватка. Молодая женщина пришла в пресбитерий, светясь от счастья. Доктор уехал надолго, и она могла остаться с любовником до самого вечера.

Перед отъездом она сладким голоском расспросила супруга, кого из своих пациентов он планирует сегодня навестить.

– Сначала заеду к мяснику в Сен-Сорнен, потом в деревню Марийяк. На обратном пути загляну в Ла-Брус. Нашего друга нотариуса мучает ревматизм.

Матильда подставила ему губы для прощального поцелуя, и обрадованный доктор, улыбаясь в усы, сел на двуколку и уехал. Матильда взбежала по лестнице в спальню, быстренько сбросила домашнее платье, вымылась за ширмой, оделась, подрумянила щеки и надушилась любимыми духами.

Зная, что они проведут вместе много времени, ничего не опасаясь, она захватила с собой кусок пирога и бутылку белого вина.

– Мы достойно отпраздновали нашу свободу, да, любимый? – прошептала она на ухо любовнику.

– Ты имеешь в виду отсутствие моей служанки?

Какое-то время он молча любовался ею. Полуобнаженная, среди смятых простыней, с порозовевшими щечками и припухшими от поцелуев губами, Матильда представляла собой очаровательную картину.

– Ты такая красивая! – вздохнул Шарваз. – Скажи, кто-то видел, как ты поднималась ко мне? Я теперь живу в вечном страхе, Матильда!

– Нельзя было упустить такой случай, Ролан! Не бойся, на улице холодно, и все сидят по домам.

– Но если Анни узнает, она поймет, что я солгал, что я не отказался от тебя, – проговорил он тихо.

Она попыталась успокоить его лаской, но мужчина отвернулся. Для него мучительно было даже думать о том, что снова придется препираться со служанкой. Он закрыл глаза, представил ее поблекшее лицо, полное и красное, и то, с каким презрением она смотрела на него. Вспомнил, как она крикнула: «Я своими глазами видела, как вы прелюбодействуете с мадам де Салиньяк!»

– Одевайся скорее, Матильда, – сухо бросил он любовнице. – Представь, что будет, если за мной зайдет ризничий или если кому-то из местных понадобится священник. Да и муж твой может приехать раньше, чем обещал!

– Эта Анни все испортила, – отозвалась жена доктора. – Не проходит и дня, чтобы я не пожалела, что мы ее наняли.

Шарваз жестом выразил свое согласие, но предпочел промолчать. Иллюзий он не питал. Если интрига с Матильдой станет достоянием гласности, он лишится всего: репутации, сана… Мадам Кайер, в гостях у которой он провел две недели, соврав всем, что едет в Савойю, умоляла его быть осторожным. По ее мнению, даже чисто дружеские отношения с такой женщиной, как Матильда де Салиньяк, могут закончиться для него неприятностями. А ведь он ни словом не обмолвился о природе их связи из страха, что навсегда утратит уважение и привязанность своего доброго друга. Мадам Кайер была единственной женщиной, к которой он питал искреннее почтение.

– Тебе бы тоже не мешало привести себя в порядок, – заметила Матильда одолеваемому мрачными предчувствиями любовнику.

Кюре встал, нервно одернул сутану, пригладил волосы. Подпоясался, подвесил к поясу четки… И вдруг неожиданная идея осенила его.

– А если я тебя украду? – вскричал он, изумленный силой собственной страсти. – Вот единственное решение! Благодаря щедрости родителей у тебя есть сбережения, ты любишь меня, и я тебя люблю. Матильда, мне невыносимо думать, что твой увалень муж к тебе прикасается, что вы спите в одной постели и он может делать с тобой все, что хочет, каждую ночь! Я сниму сутану, и мы убежим в Америку!

Он представил себя с Матильдой на борту большого судна. Она в своем любимом желтом платье, которое ей так идет…

– Нет, умоляю, не говори так, Ролан, – прозвучал в ответ грустный шепот. – А о моем сыне ты подумал? Разве смогу я без него жить? Других детей у меня не будет, я тебе говорила. Пожалуйста, будь благоразумен! Нужно отправить Анни восвояси, и все снова будет хорошо!

Разочарованный и злой, Шарваз воздел руки к небу.

– Сколько можно повторять? Если я рассчитаю Анни Менье, она на меня донесет. И я уверен, что она уже распустила язык, только не знаю перед кем. Будем надеяться, что сорока франков надбавки хватит, чтобы заткнуть ей рот.

– Одно ясно: пока эта старая ведьма держит нас в руках, Ролан, я не смогу спать спокойно, – проговорила Матильда тихо. – И если мой муж узнает правду, что будет со мной? Когда я говорю, что он гневливый и несдержанный, я не шучу. Он может меня убить. А может, и нас двоих… И мой сын! Любой ценой надо уберечь его от скандала. Добейся от нее клятвы, что она никому не расскажет, иначе я пропала, мы пропали! Завтра утром я приду в церковь на исповедь, и ты расскажешь, о чем вы договорились.

Любовники смотрели друг на друга, и каждый видел на лице другого отражение собственного страха. Шарваз привлек молодую женщину к себе.

– А ты не задумывалась, что ждет меня? Бесчестие, судебный процесс, нищета… Матильда, милая, я бы с радостью избавился от Анни сегодня же, но не могу. Хотя причин для этого много. Она постоянно ноет, не делает по дому того, что должна, не говоря уже о ее любви к бутылке. Видела бы ты, какими глазами она на меня смотрит, когда я прошу сделать что-то элементарное, что она делать обязана! Складывается впечатление, что она хочет заправлять моим домом и моей жизнью. И, что еще хуже, хочет разлучить нас навсегда!

Глава 6

Смертный приговор

Сен-Жермен-де-Монброн, в среду 28 ноября 1849 года

Анни почти закончила лущить белую фасоль из корзинки, которую вчера вечером обнаружила на кухонном столе.

– Я нашел корзинку под дверью. Какой-то заботливый прихожанин не поленился подняться по лестнице, чтобы доставить нам этот маленький подарок! – Под проницательным взглядом его прозрачных кошачьих глаз Анни поежилась. – Завтра сварите эту фасоль на обед.

Кюре добавил, что уже поужинал, и удалился к себе в комнату.

«Руку даю на отсечение, что фасоль принес наш Алсид, дай ему Бог здоровья! Бедняге пришлось схитрить и занести корзинку наверх, чтобы послушать, что творится в доме», – подумала Анни. Ей не терпелось увидеться с ризничим и услышать его рассказ.

Она посмотрела в окно. Солнце успело подняться над крышами соседних домов. День обещал быть прохладным, но ясным. Ролан Шарваз вышел из спальни, приглаживая причесанные на пробор волосы.

– Я буду в церкви, Анни, – сообщил он будничным тоном. – Кстати, хотел спросить: вы передали сыну мое письмо? Он доволен?

– Очень доволен, господин кюре. Просил передать вам большое спасибо, – отозвалась Анни, не поднимая глаз. – Раз уж вы все равно выходите, может, занесете наверх три поленца побольше? Оставьте их у двери, я потом заберу.

– Что вы сказали? – нахмурился кюре.

– Сплошное мучение – эта ваша внешняя лестница! Будь у меня здоровые ноги… По десять раз в день подниматься наверх и спускаться, в мои-то годы… Слишком это утомительно, вот что я вам скажу!

Кюре Шарваз не сразу нашелся с ответом, хотя прекрасно понял подоплеку этой просьбы.

«Надо же! Эта вздорная бабенка решила, что теперь может помыкать мною, как ей вздумается! Ни приказать, ни прикрикнуть… Ясно как божий день: ходи передо мной на задних лапках, или я ославлю тебя на всю Шаранту!» – злился он про себя.

Насмешливый взгляд Анни подтвердил его догадку. Он словно бы говорил: «Делай, что говорю, бесстыдник, или я всем расскажу, что видела и что о тебе знаю!»

Однако гордость не позволила ему пойти на поводу у какой-то там служанки.

– Я плачу вам хорошее жалованье, Анни, – отрезал он. – Занесите дрова сами. Меня ждут!

И он вышел, едва не скрежеща зубами от злости. Анни пожала плечами и вернулась к своему занятию. Когда вся фасоль была перечищена и осталось только залить ее холодной водой на ночь, чтобы набухла, она с усилием поднялась со стула, подошла к мойке и заглянула в ведро. Оно оказалось пустым.

– Святоша проклятый! Клятвопреступник! Лицемер! – сквозь зубы пробормотала она. – Хочет уморить меня работой!

* * *

Полночи кюре Шарваз думал о том, что будет, если откроется правда об их с Матильдой отношениях, поэтому наутро чувствовал себя неважно, что не могло не сказаться на его настроении. Когда он проскользнул в исповедальню, где любовница назначила ему встречу, оказалось, что она уже там. Молодая женщина прижалась губами к медной решетке и прошептала:

– Ну? Она что-нибудь тебе сказала?

– Дело плохо, Матильда. Эта дрянь только что попыталась заставить меня поработать вместо нее. Думает, сила на ее стороне. Нам нужно все хорошенько обсудить, но не тут. Приходи на старую мельницу в три часа, я буду ждать тебя там.

– Я приду, – последовал ответ. – До встречи!

Они часто уединялись в крошечной кладовой заброшенной мельницы на берегу реки Бандиа, где до сих пор едва уловимо пахло муко́й.

Матильда прибежала на свидание, трепеща от радости и страха. Войдя, она со вздохом подняла вуалетку на шляпке и посмотрела на любовника, который сразу направился к ней. Вид у кюре Шарваза был мрачный и расстроенный.

– Ролан, прошу, сначала поцелуй меня!

Чувственные губы возлюбленного, яркие и пухлые, манили ее, как райский плод. Все в этом мужчине приводило ее в трепет. Она прильнула к нему, готовая отдаться по первому зову. Однако любовник мягко отстранился.

– Матильда, будь благоразумна!

– Это ты говоришь о благоразумии? Обычно я не успеваю даже снять перчатки…

– Я люблю тебя душой и телом, но теперь все изменилось! Я хочу задать тебе тот же вопрос, что и вчера: ты уедешь со мной, если я попрошу, если мы возьмем с собой твоего сына? Поверь моему чутью: мы, горцы, чувствуем, когда надо ждать беды. Старая мегера, которая живет в моем доме, не оставит нас в покое. Потребует еще денег, будет следить за каждым моим шагом. Скоро нам придется довольствоваться мимолетными поцелуями и объятиями, и я сойду с ума, думая о том, что ты каждую ночь ложишься в постель с мужем…

– Я бы уехала с тобой, Ролан, если бы не Жером! Я не настолько плохая мать, чтобы увезти мальчика из дома и таскать за собой по трактирам! И потом, разве это не постыдно: разлучить ребенка с отцом, который его так любит?

Шарваз жадным поцелуем заставил ее замолчать. Другого ответа он и не ожидал. Плану побега суждено было остаться сумасшедшей мечтой, и он прекрасно это понимал. Оторвавшись от нее, он едва слышно проговорил:

– И все-таки нет в мире справедливости… Те, кто в жизни не причинили никому вреда, умирают, в то время как другие, жестокие и злые, живут и процветают. Если бы Анни вдруг заболела и умерла, и твой муж тоже… Тогда мы были бы свободны, богаты и счастливы. Ты бы уехала из Сен-Жермен, я послал бы к черту свою сутану, и через год, по окончании траура, мы бы поженились!

В смущении Матильда понурила голову. Чрезмерная опека со стороны супруга временами тяготила ее, но не настолько, чтобы желать ему смерти. При всей своей вспыльчивости и невзрачной внешности доктор де Салиньяк был хорошим человеком. Он слепо доверял своей супруге и был неизменно внимателен ко всем ее желаниям и капризам.

– Прошу, Ролан, не говори так! Колен не заслуживает того, чтобы ты его ненавидел, – сказала она.

– Это ревность, как ты не понимаешь? Вы спите в одной постели, и, в отличие от меня, он может брать тебя, когда ему вздумается!

– Он делает это не так часто, как ты, – возразила молодая женщина, и ее глаза призывно блеснули. – Ролан, поговорим об этом позже!

Она подалась к нему и запрокинула голову, предвосхищая его желание. Со звериным рыком он уложил Матильду на пол, чтобы овладеть ею стремительно и яростно.

Спустя считаные минуты они встали, с трудом переводя дух. Матильда принялась поправлять свое серое шерстяное платье, Шарваз – складки сутаны.

– Любимый, нам так хорошо вместе! Это просто чудо! – произнесла она низким, чувственным голосом. – И если бы не твоя служанка, мы были бы так счастливы! По субботам мы бы виделись у нас дома, по воскресеньям – на мессе, а в будние дни я бы приходила к тебе в пресбитерий. А теперь… Скоро зима, и встречаться здесь мы не сможем. Смотри, у меня весь подол грязный…

Скрежеща зубами, кюре посмотрел в сторону поселка.

– Это все из-за нее, из-за Анни, – сердито проговорил он. – Эта мерзавка греется сейчас у печки и придумывает новый способ, как бы меня помучить! Знаешь, что она заявила сегодня утром, когда мы поели?

– Нет. И что же?

– Видела бы ты ее ухмылку… Я как раз надевал осенние башмаки, так что было ясно, что я собираюсь выйти. Она сказала: «Надо же, господину кюре опять не сидится дома! Может, он уже забыл свои благие намерения? Раз так, я тоже пройдусь. Зайду к ризничему, поблагодарю за фасоль, она точно от него».

– Какую дерзость надо иметь… – возмутилась Матильда. – Кто дал ей право указывать, что тебе делать, а что нет, надзирать за тобой! Если этот простак Алсид ее привечает, что ж, ему же хуже! Отвратительная женщина!

– Уверен, они с Алсидом сговорились и теперь шпионят за мной вместе. Нет второго такого болтуна, как ризничий, так что если Анни ему что-нибудь рассказала, то скоро об этом узнает весь городок.

Шарваз с такой силой ударил кулаком в ветхую перегородку, что одна доска сломалась.

– Сил больше нет видеть ее, слушать, как она жалуется с утра до вечера, делить с ней хлеб, суп и даже вино!

– Избавься от нее! Сколько раз я уже тебя просила! – воскликнула Матильда.

– Послушай, есть один способ, – сказал кюре, беря ее за руку. – Я напишу сестре, Марианне, и попрошу ее приехать. Она живет в услужении, но работа и хозяева ей не нравятся. Марианна молодая и веселая. Она лучше справится с работой по дому, чем эта змея Анни.

– Твоя сестра? Ты думаешь, она не догадается о нашей связи? – изумилась Матильда.

– Она закроет на это глаза. Я много раз говорил ей, что быть священником – это не мое. Если все получится, это будет выглядеть так, словно я вовсе не прогоняю Анни Менье. Я скажу старухе, что Марианна ищет работу и родители попросили меня взять ее в прислуги. Это подсластит пилюлю. Но придется подождать. Пока Марианна получит мое письмо и напишет ответ, пока она уладит свои дела и приедет… На это понадобится время.

– Три недели, никак не меньше! – сокрушенно покачала головой Матильда. – Три недели ада… А если твоя служанка решит рассказать то, что знает? Тогда, Ролан, будет поздно что-то предпринимать.

– Будь что будет! Если Анни не захочет уходить или станет грозить, что расскажет о нас, я найду способ помешать ей испортить нам жизнь.

– Но как это сделать? – вскричала Матильда, ломая руки. – Ролан, мне страшно!

Мрачная решимость, которую она прочла во взгляде любовника, испугала молодую женщину до дрожи. Сомнений не оставалось: Шарваз придумал, как заставить Анни умолкнуть навсегда.

Слабым дрожащим голоском она спросила:

– Что ты задумал? У этой мегеры Анни железное здоровье. Я знаю это со слов Сюзанны, а ей рассказала Туанетта, у которой Анни часто бывает в гостях. У себя дома, в Ангулеме, при малейшем намеке на недомогание твоя служанка бежала к доктору и старательно лечилась. Странно, что она ни разу не обратилась за консультацией к моему мужу…

– Вот если бы она приняла большую дозу сильнодействующего средства или проглотила какой-нибудь яд… – пробормотал Ролан Шарваз задумчиво. – Конечно, сама того не подозревая… – Преступное намерение наконец оформилось в его истерзанном страхом сознании, где уже какое-то время вызревало, и он добавил: – Матильда, подумай хорошенько, у тебя ведь муж доктор! Он наверняка хранит дома сильнодействующие вещества и яды. Дадим ей какой-нибудь отравы, и дело сделано! Но действовать придется с умом, давать яд малыми дозами, чтобы никто ничего не заподозрил!

– Но это же убийство! – воскликнула Матильда, бледнея от страха.

– А разве это не преступление – создавать нам столько проблем? Заставлять нас жить в страхе? Отнимать у меня тебя, которую я так люблю, следить за мной, угрожать? Только представь, что будет с нами, если правда выйдет наружу. Что сделает твой муж, мое руководство… Это будет конец для нас обоих. Наши жизни, Матильда, моя и твоя, под угрозой! Разве не ты говорила, что Колен убьет и тебя, и меня, если все узнает? Мы просто обязаны защищаться!

Неожиданно для самой себя Матильда перестала дрожать. Образ Анни Менье возник у нее перед глазами. Все эти взгляды исподлобья, бормотание, в котором угадываются угрозы в их адрес… Анни оказалась совсем не той, кем представлялась на этапе знакомства. Склочная, уродливая старуха! И много пьет, что рано или поздно закончится кровоизлиянием в мозг.

Перед мысленным взором молодой женщины предстало миловидное личико ее единственного сына, и сомнений не осталось. Что бы они с Роланом ни предприняли, главная цель – защитить Жерома от неприятностей, помешать мерзкой сплетнице навредить им всем! Ее возлюбленный прав: выход у них только один.

– Я помогу тебе, Ролан. Я подумала о Жероме… Если эта старая ведьма на нас донесет, мальчик окажется в самом центре скандала, и пережить это ему будет труднее, чем нам, взрослым. Ты прав, мы должны что-то предпринять, но мне страшно!

– Милая, только действовать нужно быстро, – зашептал кюре, радуясь, что не пришлось ее долго уговаривать. – Тебя страшит перспектива избавиться от старухи, которая может разрушить нашу жизнь, но подумай лучше о том, что ждет нас завтра, если этого не сделать. Анни способна на любую подлость!

Обменявшись многозначительными взглядами, любовники слились в еще более страстном поцелуе, чем обычно, и на этом расстались. Матильда пообещала порыться в шкафчике, где ее супруг хранил свои микстуры. Шарваз же заверил, что больше ничего ей делать не придется.

– Я не хочу подвергать тебя ни малейшей опасности, Матильда. Достань яд, а остальное – моя забота.

– Я это сделаю ради нас с тобой и ради сына! – кивнула молодая женщина.

* * *

Анни Менье очень удивилась бы и, разумеется, испугалась, услышь она этот разговор между своим хозяином и Матильдой де Салиньяк. Быть может, она в тот же вечер объявила бы кюре, что в двадцатых числах декабря планирует вернуться к детям в Ангулем. Но судьба уже сделала выбор: ее смертный приговор был подписан.

Как и предполагал Шарваз, служанка сидела возле теплой печки, но не в пресбитерии, а в доме ризничего. Алсид Ренар угостил ее наливкой, которую она и потягивала, жмурясь от удовольствия.

– Очень вкусная наливка, Алсид! И кровь согревает, – похвалила она.

– Лучшей не найдется во всей Шаранте, мадам Анни, уж поверьте! – приосанился хозяин дома.

Оба они знали, что предстоит непростой разговор, и сознательно откладывали его. Анни пришла якобы для того, чтобы поблагодарить соседа за фасоль. Алсид же сделал вид, что удивлен, хотя на самом деле поджидал ее с самого утра.

– Чистое удовольствие! – не уставала нахваливать наливку Анни.

Алсид кивнул, поворошил кочергой угли в очаге, потом подбросил в огонь дубовое поленце.

– Помните наш давешний разговор, мадам Анни? – наконец спросил он. – Вышло по-вашему: вчера днем жена доктора и вправду приходила повидаться с господином кюре! Я как раз убирался в церкви, у самого порога. Входную дверь оставил приоткрытой, словно бы говоря: «Я не прячусь, но если хотите посмотреть, тут я или нет, то придется зайти внутрь!» Не мог же я на самом деле стоять на пороге и смотреть! Также в ризнице нужно было навести порядок. И посмотрите, что я нашел между фиолетовой епитрахилью, что наш кюре надевает на мессу, и вышитым стихарем? Носовой платочек, только очень грязный! Наверное, кто-то на него наступил.

И он с победным видом предъявил собеседнице обшитый кружевом кусочек белого полотна. Анни схватила его и поднесла к глазам, чтобы получше рассмотреть.

– Ну, что я говорила? – торжествующе вскричала она. – На уголке вышиты инициалы «М» и «С»! Вы думаете то же, что и я, Алсид? Неужели эта парочка устраивает свидания и в стенах храма Божьего?

– Что вы такое говорите! Кто-то наверняка подобрал платок в церкви, кто-то из мальчишек из хора, а потом выбросил! – предположил он.

– И сколько времени мадам де Салиньяк была в пресбитерии? – спросила служанка, продолжая хмуриться.

– Часа два, не меньше! Я успел сходить домой, набрать на чердаке фасоли, потом вернулся к дому священника, поднялся по лестнице и поставил корзинку под дверью. Я слышал, как они разговаривают, но не разобрал ни слова.

– Наверняка заперлись вдвоем в спальне…

Ризничий потер нос тыльной стороной руки. Вся эта история ему решительно не нравилась, потому что он искренне уважал Ролана Шарваза.

– Может, им надо было поговорить? О причащении маленького Жерома, к примеру, – предположил он. – Кроме того, что плохого в том, если они даже и проговорили пару часов? Все-таки кюре – друг семьи, и вообще…

– Странная это дружба, как по мне, – возразила Анни. Рассказ ризничего убедил ее в том, что обещаниям Шарваза верить нельзя.

– Еще наливки? – предложил Алсид. – Вы расстроились, мадам Анни, это сразу видно!

На этот раз Анни осушила стакан залпом. Раскаяние, которое разыграл перед ней отец Ролан, обвинения в адрес красавицы Матильды – по его словам, коварной соблазнительницы, – все это было свежо в памяти. «Думает, что меня так легко провести!» – вертелось у нее в голове.

Странное дело, но снова заводить разговор об адюльтере, который наблюдала своими глазами, Анни не стала. В противном случае ей пришлось бы признаться в собственном неприглядном поступке. Разве это прилично – подглядывать за людьми через щелку в полу?

– Лучше бы нам не вмешиваться, – подвел черту под разговором ризничий. – У нас теперь есть священник, и, если хотите знать мое мнение, обязанности свои он выполняет. А что до докторской жены… Отец Ролан еще молодой, и внимание красивой дамы ему, конечно же, льстит.

Алсид нашел еще немало оправданий для кюре Шарваза и произнес много лестных слов в его адрес. Анни слушала, качая головой, и ни разу не возразила, но из дома его вышла расстроенная и очень сердитая.

Случаю было угодно, чтобы как раз в это время мимо дома ризничего проходил Жан Данкур с папкой для бумаг под мышкой. Как обычно, он приподнял шляпу в знак приветствия и хотел идти дальше, но Анни с решительным видом загородила ему дорогу.

– Добрый вечер, мсье! Занятия в школе закончились, как я вижу, – сказала она ни с того ни с сего.

– Вы совершенно правы. Прошу простить, мадам, но у меня назначена встреча с мэром, мне нужно бежать!

– Надо же, как мне не повезло! Вы и поговорили-то со мной всего один раз – когда я только приехала, в первый мой день в Сен-Жермен! – пробормотала Анни. Она была слегка пьяна, а потому чуть растягивала слова. – Вы рассказывали о какой-то ужасной дуэли, а я слушала, так что теперь ваша очередь послушать меня!

Данкур с сожалением вздохнул.

– Мне очень жаль, но сейчас не самый удачный момент для беседы! Не хочу показаться невежливым, мадам, однако…

Анни вытянула указательный палец в сторону колокольни, прищурилась и замогильным голосом произнесла:

– Но кое-что вы должны знать! Кюре ведет себя скверно, и никто ничего не видит!

Тихим голосом она начала сбивчивый рассказ о том, что приходской священник и жена доктора тайком предаются плотскому греху. Когда она закончила, учитель только покачал головой.

– Правда это или нет, мадам, я не желаю это слушать! – сухо сказал он. – Разумеется, в лоне церкви есть свои паршивые овцы, но я не отношу себя к числу глубоко верующих людей, а потому меня это совершенно не занимает. Нашу церковь я попросил супругу не посещать – к ее глубочайшему сожалению. А что касается грязных слухов и злопыхателей, которые их распространяют, то они не вызывают у меня ничего, кроме отвращения.

– Ваши ученые слова сбивают меня с толку. Злопыхатели, может, и врут, а я говорю чистую правду! – попыталась защититься Анни.

– Мадам, я не утверждаю обратного! Почему, вы думаете, я перестал ходить к Салиньякам на субботние приемы? Все эти буржуа и кюре – одного поля ягоды. А теперь вынужден с вами распрощаться. Но если хотите совета, я вам его дам: поступайте так, как все слуги. Закрывайте глаза и уши, это в ваших же интересах!

Рекомендация эта была озвучена ироничным тоном, и, усмехаясь про себя, мсье Данкур широкими шагами удалился. Помещение, в котором он преподавал, было ветхим, холодным и неудобным, и он рассчитывал убедить мэра построить новую школу – светлую, просторную, с большим внутренним двором.

Анни подумала, что было бы неплохо заглянуть к Туанетте, которой она тоже пару раз намекала на странные отношения между отцом Роланом и мадам де Салиньяк, но потом решила пойти домой. «Господин кюре уже должен был вернуться! И если фасоль еще не сварилась, снова начнет ворчать. Хотя пусть только попробует! Уж я-то знаю, как заткнуть ему рот!» – с ожесточением сказала она себе.

А может, учитель прав? Словам простой служанки никто не придаст значения. «Вот доктор, тот бы послушал, расскажи я ему, чем красавица Матильда занимается, пока его нет дома!» – подумала она.

Но снова Анни одолели сомнения. Она вспомнила о маленьком Жероме. Сердце у нее было доброе, и в конце концов она решила, что не станет разрушать семью и разлучать мальчика с матерью.

В доме священника, в тот же вечер

За окнами чернела ночь. Анни зажгла керосиновую лампу, висевшую на цепочке над большим обеденным столом.

Она уже час была дома, когда вернулся кюре Шарваз – в грязных башмаках, мрачный, с бегающим взглядом. По своему обычаю, он сразу заперся в спальне, даже не сказав, в котором часу намеревается ужинать. «Боится меня!» – подумала вдова, не сводя глаз с кастрюли с фасолью.

Невидящим взглядом смотрела она на веточки чабреца, лавровые листочки и кусочки сала, угадывавшиеся в густом вареве между набухшими бобами. «Еще месяц, и я стану готовить для своего Эрнеста! Это будет утешением за все мои труды! Нужно чуть-чуть потерпеть, чтобы вернуться домой с жалованьем за декабрь. Ни у кого в квартале не повернется язык сказать, что дети меня содержат! А там и место служанки где-нибудь по соседству найдется…»

Если быть до конца честной, Анни совсем не хотелось снова идти в прислуги. В ее жизни был период, когда они с мужем жили в достатке. Именно поэтому, в отличие от большинства слуг, она не могла безропотно подчиняться чужой воле и закрывать глаза на недостойное поведение хозяина. Учитель Данкур сказал чистую правду: первый долг прислуги в доме – держать рот на замке и с уважением относиться к господам. Малейшее отступление от этого правила – и слугу увольняли. «Придется терпеть, сцепив зубы!» – в который уже раз сказала она себе.

И все-таки бессильный гнев не давал Анни жить спокойно. Она выпила стакан вина, чтобы успокоиться, взяла таз и начала стирать кружевной платочек, который Алсид Ренар нашел на полу в ризнице и отдал ей. Анни намыливала его, терла и ополаскивала с таким ожесточением, словно речь шла об очищении этого мира от всех грехов.

К моменту, когда Шарваз вышел из своего убежища, она со странной гримасой сидела у очага. Тени от огня танцевали у нее на лице, в самом невыгодном свете представляя обрюзгшие щеки, крупный нос и двойной подбородок. «Старая ведьма! – подумал он. – Какую новую мерзость ты задумала?» Он нарочно разжигал в себе ненависть, дабы не отказаться от своего ужасного замысла. В этот миг Анни Менье воплощала в себе всех тех, кто когда-либо унижал его, принуждал, критиковал, осуждал, в том числе и собственную мать – жестокосердную женщину, которая вышвырнула его из семьи, твердо решив, что младший сын пойдет учиться в семинарию и станет священником. Видел он в Анни и церковное руководство, среди которого немало было людей жестоких, авторитарных, презирающих все и вся.

– Я проголодался! – заявил он, даже не пытаясь казаться вежливым.

– Еда в кастрюле, – ответила на это служанка.

– А за что я, по-вашему, плачу вам жалованье?

Анни ненадолго задумалась. Окажись ее Эрнест свидетелем этой сцены, он бы упрекнул ее. Сказал, что она не исполняет своих обязанностей. Как ни крути, она получает за свою работу деньги, ее кормят и дают место, где спать. Взамен служанка должна исполнять то, ради чего ее наняли, даже если хозяин оказался последним мерзавцем.

– Сейчас накрою, – проговорила она, неохотно вставая со стула.

Ролан Шарваз сел за стол, внимательно глядя, как она расставляет посуду. Чтобы ее позлить, сначала он передвинул тарелку, потом поправил вилку, а следом – стакан. Анни тут же усмотрела в этом упрек.

Не проронив ни слова, она взяла кастрюлю вместе с треногой и переставила на стальную подставку. С нарастающим раздражением она сняла крышку, и из кастрюли вырвалось облачко ароматного пара.

– Что-что, а фасоль вы готовить умеете! – с легкой насмешкой бросил кюре. – Как это блюдо называется на патуа? Хотя откуда вам знать, вы же на местном диалекте не говорите. Жаль, что белые грибы, которыми меня угостил недавно доктор, вы пережарили.

Он забавлялся с будущей жертвой, как мясник, который прокалывает кожу животного острым ножом, не испытывая при этом ни малейших эмоций.

Анни подошла к буфету, чтобы взять из выдвижного ящичка ложку. Вернувшись к столу, она одной рукой сунула ложку в кастрюлю, а другой вынула что-то из кармана.

– А вот вам и салфетка! Сколько я ни терла, от нее до сих пор разит фиалками! – И она швырнула тонкий полотняный платочек на стол. – Думаю, эти инициалы вам и раньше приходилось видеть?

В своем раздражении служанка забыла о необходимости следить за собой.

Шарваз сумел сохранить самообладание. Даже не взглянув на «салфетку», он постучал ножом по стакану.

– Я жду, когда вы меня обслужите, Анни! – заявил он. – А что касается платка, то я понятия не имею, у кого вы его стащили. Но можете оставить платок у себя.

– Я его не крала! Алсид подобрал его на полу в ризнице, грязный и измятый! Если это не ваша любовница его потеряла, то кто же? У кого еще в городке имя и фамилия начинаются на «М» и «С»?

– Понятия не имею. А вы, стало быть, часто навещаете ризничего?

На мгновение служанка растерялась.

– Никого я не навещаю! – возразила она, краснея. – Алсид Ренар – хороший человек, ни в ком не видит плохого! Я всего лишь хотела поблагодарить его за фасоль, а он показал мне свою находку.

Сердце быстро и глухо стучало в груди у Ролана Шарваза. Только этого не хватало! Он с ненавистью уставился на платочек Матильды, мысленно проклиная ее за неосмотрительность.

– А вы небось думаете, что обвели меня вокруг пальца? – уже более уверенным тоном продолжала Анни. – Соловьем передо мной разливались: мол, наставила вас на путь истинный, с моей помощью вы исправитесь, и па-та-ти, и па-та-та… А стоило мне уехать на день из дома, как опять явилась ваша мадам. Я это знаю наверняка: Алсид ее видел.

Первой мыслью кюре было, что придется снова лгать, обвиняя Матильду во всех грехах, как если бы она одна была во всем виновата, но при взгляде на морщинистое лицо служанки, на этот ее презрительный прищур, в нем взыграл гнев.

– Мадам де Салиньяк вольна приходить ко мне, когда захочет, – проговорил он, стараясь, чтобы голос прозвучал мягко. – Нам нужно было серьезно поговорить. И не забивайте Алсиду голову своими глупостями!

Вид у кюре был спокойный, интонации – елейные. Но ровно до тех пор, пока на глаза ему не попалась бутылка белого вина.

– Скоро от моих запасов ничего не останется! – вскричал он. – Вы злоупотребляете спиртным, Анни, а это плохо сказывается на пищеварении. И потом, кто поверит рассказам пьяницы, даже если вы решитесь на меня донести?

– Глупости, вы говорите? – встрепенулась служанка. – Сегодня я видела мсье Данкура, учителя, и кое-что ему рассказала. Думаете, он стал слушать? Еще немного, и к черту бы меня послал! Что за люди здесь живут? Видят только то, что хотят видеть! На ваше счастье…

Шарваз бросил вилку на стол. Аппетит у него пропал полностью. Побледнев от волнения, он представлял, какие последствия будет иметь болтовня Анни. «Учитель хоть и атеист, но наверняка поделится услышанным с мэром, – сказал он себе, холодея от ярости и страха. – По словам Анни, он ей не поверил, но такое не забывается, и он запросто может пошутить на эту тему с мэром Фуше. Теперь мы точно пропали! И все из-за этой старой язвы!» Единственное, на что оставалось надеяться, что Данкур усомнится в правдивости услышанного и не станет повторять ее слова. Но надолго ли?

Сгорбившись у очага, Анни наблюдала за хозяином. В душе она ликовала. В одну секунду кюре Шарваз утратил всю свою надменность и авторитарность, и она готова была руку отдать на отсечение, что он напуган.

– Анни, почему вы так стремитесь мне навредить? – вдруг негромко спросил он. – Я увеличил вам жалованье, написал хвалебное письмо вашему сыну. И что я получил в благодарность? Что дурного я сделал лично вам?

Вопрос этот смутил вдову. Она устала и была чуть пьяна: вышло так, что в короткий промежуток времени ей довелось выпить вина и крепкой наливки. Конечно, у них с хозяином случались размолвки, он упрекал ее в лености, отпускал злые шутки в ее адрес… Но так ли уж это невыносимо, как ей казалось?

– Стыдно вам, священнику, спать с прихожанкой, которая к тому же замужем! Внутри все переворачивается, когда я об этом думаю. А доктор ничего не подозревает и приглашает вас к себе в дом. Стыдно! А что касается учителя… Не волнуйтесь, я сказала только, что вы не очень хорошо себя ведете, без подробностей.

– Идите спать, Анни. Я вас прощаю, – усталым тоном произнес отец Ролан.

* * *

Матильда попросила Сюзанну откупорить к ужину бутылку хорошего красного вина. Ее супруг, хотя и удивился, но с удовольствием налил себе бокал.

– Есть повод для праздника, дорогая? – спросил он.

– Нет. Но ты так много работаешь, и я подумала: почему бы не сделать тебе приятное?

Колен де Салиньяк с нежностью посмотрел на жену. Она была хороша как никогда – с затейливой прической, в красивом платье… Сына уложили спать пораньше: у мальчика немного поднялась температура.

– Если я выпью целую бутылку, у меня могут появиться весьма игривые мысли, милая моя женушка… – вполголоса проговорил он.

– Ты устал, это было бы неразумно, – ответила молодая женщина с улыбкой на устах. – И наш маленький Жером простудился! После ужина я поднимусь к нему и посижу у кроватки – я очень за него волнуюсь!

– Я понимаю. Ты прекрасная мать, Матильда.

Они закончили трапезу, болтая о пустяках. Доктор действительно устал, поэтому, насытившись, устроился в кресле у камина и сложил руки на животе. Матильда принесла ему коньяку и села напротив. Внешне она казалась невозмутимо спокойной, хотя в душе очень волновалась. «Колен быстро заснет, я в этом уверена! – думала она. – Он зевает, и глаза у него закрываются… Я помогу ему подняться в спальню и, как только он ляжет, спущусь в его кабинет. Сюзанну к этому времени тоже нужно будет отправить спать…»

Раздвоение личности – вот на что это было похоже. В ней уживались две женщины: примерная супруга уважаемого в округе доктора, любящая мать, а также другая, новая Матильда, до сумасшествия влюбленная в кюре, которой предстояло украсть яд у собственного супруга. «У меня все получится! – с замиранием сердца подбадривала она себя. – Я должна спасти свою семью и защитить сына! И Ролан должен остаться в Сен-Жермен. Я не переживу, если он уедет!»

Матильда рассчитывала порыться в аптечке еще днем, но Колен по ошибке забрал с собой оба ключа. Дубликат он обычно оставлял супруге на случай, если кому-то из пациентов в его отсутствие понадобится лекарство. Матильда, конечно, расстроилась, но тут же придумала другой план, представлявшийся идеальным: никто ничего не узнает, если взять яд ночью!

Напольные часы в гостиной звонко пробили одиннадцать, когда она решилась наконец спуститься в кабинет мужа. Руки у нее были влажные, сердце билось как сумасшедшее.

Чтобы набраться решимости, она, как и ее любовник, принялась мысленно обвинять Анни Менье. «Она обманывала меня еще там, в Ангулеме! Говорила, что она женщина скромная и неболтливая, что для нее дело чести – хорошо работать и уважать своих хозяев. И что в итоге? В доме не убирает, выпивает… И думает, что сила на ее стороне, потому что она в любой момент может нас выдать!»

Дрожа всем телом, облизывая пересохшие губы, Матильда подняла повыше маленькую керосиновую лампу, чтобы рассмотреть содержимое шкафчика с медикаментами. Свободной рукой она нервно переставляла с места на место флаконы, пузырьки и баночки с мазями.

– Его нет… Я его не вижу… – чуть слышно проговорила она, едва не плача от напряжения и беспокойства.

– Что ты ищешь? – донесся из-за спины голос ее мужа.

Колен вошел бесшумно. В руке у доктора была свеча, и в этом слабом свете черты его лица казались более грубыми, чем обычно. Но даже в полумраке Матильда заметила, что взгляд у него встревоженный.

– Крысиный яд. Колен, я спустилась в кухню за стаканом воды для Жерома и увидела огромную крысу! – солгала она, удивляясь тому, как быстро нашла себе оправдание. – Она пробежала через комнату!

– Нужно завести кота. Неудачный выдался год, эти грязные твари повсюду! Помимо прочего, они еще и болезни переносят. Но чтобы у нас в кухне… Ты уверена?

– Ну не привиделось же мне, в самом-то деле! Я знаю, что ты покупаешь яд для своего арендатора, и подумала, что возьму немного, насыплю на кусочек хлеба и положу за буфетом.

– Ты говоришь о мышьяке? У меня его нет. На будущей неделе я планирую съездить за ним в Ангулем. Но ты права, нужно срочно что-то предпринять. Знать бы еще, откуда эта тварь к нам пришла… Наверное, Сюзанна снова забыла запереть дверь в кладовку. Ладно, идем спать. Завтра решим, что делать. – Доктор запер дверцу шкафчика и повернулся к жене: – Возьми ключ и хорошенько спрячь. Никто кроме нас не должен иметь доступа к ядам.

– Я так и делаю, не беспокойся. Кстати сказать, в доме у моих родителей тоже завелись крысы и мыши, так что можно будет дать мышьяка и им.

– Я подумаю об этом, – ответил доктор, обхватив ладонями ее талию. – Я поспал немного и проснулся с теми же мыслями, о которых говорил тебе в конце ужина, дорогая…

Чтобы муж не заподозрил ничего дурного, Матильда прильнула к нему и потерлась щекой о его щеку, а полчаса спустя, уже в супружеской постели, постаралась угодить ему во всем. Такая податливость не могла не обрадовать доктора, и на следующее утро он был с супругой даже более нежен, чем обычно.

Когда же Сюзанна подала ему кофе с молоком и тартинки со сливочным маслом и конфитюром, Колен де Салиньяк счел нужным отчитать служанку за нерадивость.

– Сюзанна, будь внимательнее! Вчера ночью мадам видела в кухне крысу. Я заметил, ты часто оставляешь дверь кладовки открытой. Это недопустимо. В прошлом крысы разносили страшные болезни – например, бубонную чуму.

– Но я ни разу не видела в нашем доме крыс, мсье! С прошлого лета! И я уже говорила мадам, что хорошо бы завести кота. Вот господин кюре так и сделал.

– Очень разумно с его стороны, – согласился доктор. – Спроси у соседей, может, у кого-нибудь есть котята. До весны котенок вырастет и уже сможет охотиться.

Служанка кивнула и вернулась к печи. В душе Сюзанна жалела своего хозяина. Помимо врачебной практики, у Колена де Салиньяка имелась собственность, которой нужно было управлять, а обманывать мужчину, который все время разъезжает по делам, куда легче, чем домоседа…

* * *

После полудня в тот же день, в четверг 29 ноября, Матильда отправила Сюзанну с запиской в пресбитерий.

– Ни в коем случае не отдавай ее служанке, – взволнованным тоном наставляла она девушку. – Отдашь отцу Ролану лично в руки. За это получишь от меня сто су и кусок кружев.

– Конечно, мадам. Спасибо, мадам!

Анни как раз спускалась по внешней лестнице с пустым ведром. Со служанкой де Салиньяков она столкнулась на последней ступеньке.

– Господин кюре дома? – спросила Сюзанна.

– Дома, но не в настроении. Не любит, видишь ли, когда ему правду в глаза говорят!

Продолжая ворчать под нос, Анни направилась к источнику. Сюзанна исполнила поручение и быстренько вернулась домой, чтобы присматривать за маленьким Жеромом, которому отец приказал не вставать с постели.

«Надеюсь, она просит о встрече!» – сказал себе Шарваз, распечатывая послание.

Через пять минут с весьма расстроенным видом он быстро шел к заброшенной мельнице по размокшей после дождя тропинке. Матильда – бледная, с осунувшимся лицом – явилась спустя четверть часа и с порога бросилась ему в объятия.

– Ролан, обними меня крепко-крепко! Мне страшно, так страшно!

Он обнял ее, но уже через мгновение оттолкнул, чтобы схватить за плечи.

– Думаешь, мне не страшно? – проговорил он. – Теперь я точно знаю: Анни решила нас погубить. Она что-то рассказала ризничему, и Алсид тоже за мной шпионит. Только представь, этот старый болван подобрал на полу в ризнице твой носовой платок, а Анни, мегера, швырнула его передо мной на стол! Еще она сказала, что говорила о нас с тобой с учителем. Мы должны что-то предпринять, и быстро!

Матильда задрожала всем телом, ноги едва держали ее. Она молча помотала головой.

– Как это – нет?

– Колен поедет на следующей неделе в Ангулем за мышьяком от крыс! Он застал меня вчера, когда я рылась в шкафчике с лекарствами. Я почему-то подумала о крысах и соврала, что видела одну у нас в кухне. Ролан, а что, если Анни врет тебе от злости? Ну, насчет разговора с учителем…

Шарваз передернул плечами. Мысленно он уже вынес Анни приговор, и ему казалось, что свободно вздохнуть он сможет лишь тогда, когда будет знать, что она мертва и лежит на кладбище.

– Мы должны заставить ее замолчать, пока она не разнесла сплетни по всему городку, то есть как можно скорее. А потом приедет моя сестра и мы сможем жить спокойно. Как только яд будет у тебя, принеси его в церковь. Я намереваюсь больше времени проводить в молитвах, дабы ризничий поверил, что меня обвиняют безосновательно. Войдешь в исповедальню, а перед уходом передашь мне мышьяк.

– А если нас кто-нибудь увидит?

Шарваз смерил ее злым, почти презрительным взглядом. Молодая женщина отшатнулась, обиженная и одновременно смущенная.

– Матильда, ты считаешь меня идиотом? По вечерам прихожане редко бывают в церкви. У них есть чем заняться в хлеву или возле печки. Со своей стороны, я постараюсь задобрить Анни, буду изображать раскаяние. Не назначай мне свиданий, это слишком опасно. А теперь уходи!

С отчаянием во взоре она бросилась ему на шею.

– Поцелуй меня, умоляю! Или у меня не хватит смелости… Все, что я делаю, – это для тебя, Ролан, ведь я люблю тебя и не хочу потерять! Но сейчас мне кажется, что ты на меня злишься, что ты меня разлюбил. Если это правда, зачем идти на преступление?

Кюре смягчился, стоило ему ощутить возбуждающее тепло ее тела. Он принялся целовать шелковистые волосы Матильды, потом завладел ее губами. После страстного поцелуя он прошептал ей на ухо:

– Глупышка, я люблю тебя, как и раньше! И не смогу без тебя жить, ты сама это прекрасно знаешь. Но раз ты отказываешься от побега, выход один – убрать с нашего пути злодейку, которая нам угрожает. Угрожает нашему счастью и счастью твоего сына тоже!

Матильда со вздохом кивнула и закрыла глаза. Шарваз поцеловал ее снова – неистово, с жадностью. Безудержная чувственность взяла верх над осторожностью: он уложил любовницу на грязный пол и стремительно овладел ею.

Молодая женщина только этого и ждала. Она нуждалась в этих кратковременных, но страстных объятиях, как зависимый в наркотике.

– А теперь уходи скорее, – сказал он, помогая ей подняться.

– Я ухожу! И больше ничего не боюсь, – призналась она, бросая на любовника прощальный томный взгляд.

* * *

А в это время в пресбитерии Анни перечитывала письмо от сына, принесенное в полдень почтальоном. Эрнест сообщал, что дела у него идут прекрасно, и даже пересказывал матери смешной случай, произошедший с одним его клиентом. Последние же строки заставили служанку кюре Шарваза призадуматься.

…Ну вот, приятными новостями я с тобой, милая матушка, поделился, а теперь поговорим о серьезных вещах. Постарайся потерпеть и не ссорься с хозяином, ты служишь у него последний месяц. Ведет себя кюре Шарваз недостойно, это правда, но рано или поздно он ответит за это перед Богом. Перевоспитать его ты не сможешь. Думай каждое утро о том, как славно будет собраться на Рождество всей семьей за праздничным столом. Жить ты будешь у меня, жалованье ты копишь с августа, так что в ближайшем будущем искать новое место тебе не придется.

От себя скажу, что буду очень рад каждый день видеть тебя дома и есть вкусную домашнюю еду, которой ты будешь меня баловать. Эльвина согласна со всеми моими советами, а я еще раз берусь тебе напомнить, что ты не отвечаешь за поступки докторской жены и кюре Шарваза.

До скорой встречи!

Твой любящий сын Эрнест

Анни сложила листок и спрятала его в шкатулку, где хранила все полученные от детей письма. Она пообещала себе, что впредь будет терпеливой, перестанет пить много вина и хорошенько подумает, прежде чем что-то кому-то сказать.

Но было уже слишком поздно.

Ангулем, в понедельник 3 декабря 1849 года

Доктор де Салиньяк шел по улице, радуясь, что так удачно попал в город: сегодня на площади Шам-де-Марс как раз была ярмарка.

Он прошелся вдоль прилавков, выбирая подарок для сына, который до сих пор не выздоровел. Купив деревянный свисток, он отправился в аптеку, где уже много лет закупал медикаменты.

Его постоянный поставщик мсье Бретонно не удивился, когда доктор из Сен-Жермен попросил отвесить ему шестьдесят граммов мышьяка.

– Отдам часть своему арендатору, фермеру Жаррону, – пояснил доктор. – На ферме развелись крысы, и справиться с ними по-другому не получается. Я уж не говорю о лисе, которая зачастила в курятник. Мне яд тоже пригодится: на прошлой неделе выяснилось, что и у нас в кухне бегает крыса.

– Только не перестарайтесь, коллега, – пошутил аптекарь. – Полграмма этой отравы хватит, чтобы свести в могилу такого крепкого мужчину, как вы. Но сейчас у меня мышьяка нет, я схожу за ним к коллеге Роберу. Зайдете ко мне в конце ярмарочного дня, договорились?

– Я, мой дорогой друг, человек осторожный. Все опасные препараты я держу в металлическом шкафчике, под замком. Только моя жена знает, что в нем содержится, на тот случай, если меня не будет дома, а кому-то понадобится лекарство.

– Как поживает мадам де Салиньяк, раз уж вы о ней упомянули?

Доктор приосанился – гордый, как павлин.

– По-прежнему хороша собой! Я счастливый муж.

И с этими словами, горькая ирония которых оставалась для него скрытой, доктор удалился. В Сен-Жермен он вернулся ночью с флаконом мышьяка в портфеле. Он поставил яд в шкафчик и дважды повернул ключ в замке.

На следующий день фермер Морис Жаррон приехал за мышьяком. Колен отмерил ему количество порошка, которого должно было хватить, чтобы вывести крыс, а остаток старательно убрал назад в шкаф.

Глава 7

Агония, которой нет конца

Сен-Жермен, во вторник 4 декабря 1849 года

Дождь, мелкий и холодный, целый день поливал холмы в Монброне. Небо с утра было затянуто огромными темными тучами, и от этого казалось, что сумерки наступили раньше обычного. Было уже темно, когда в церковь вошла женщина в черной накидке с капюшоном, отороченным мехом.

То была Матильда де Салиньяк. В руке она сжимала дамскую сумочку.

Она даже не подошла к кропильнице и ни разу не перекрестилась, а прямиком направилась к исповедальне. Войдя, Матильда прикрыла за собой дверцу с решетчатым окошком. Шарваз спросил:

– Достала?

– Да, – прошептала молодая женщина. – В церкви никого нет. Сейчас я выйду и отдам тебе мышьяк. Будь осторожен, он в стеклянном флаконе, так что постарайся не разбить!

– Нет, подождем немного. Алсид остался начищать алтарные подсвечники. Скорее всего, он сейчас в ризнице. Я сказал, что это не срочно, но старик настоял на своем. Проклятье, теперь и он за мной шпионит!

– Он занят и ничего не увидит. Это займет не больше трех секунд.

– Подумай сама, он наверняка услышал, как ты вошла и как закрыла за собой дверь. Но если нам повезет, он уйдет раньше, чем ты.

Матильде не терпелось избавиться от яда. Она была сама не своя от тревоги. С тех пор как флакон оказался в сумочке, ей казалось, что она идет по улице с оружием.

– Ролан, я не могу ждать! Нельзя, чтобы Колен узнал, что я выходила. Сегодня у него всего лишь один визит – в Ла-Брус, к старому нотариусу. Утром он собственноручно рассыпал смешанный с мукой яд на чердаке, рассчитывая избавиться от крыс. Арендатор, мсье Жаррон, заехал и взял столько мышьяка, сколько ему было нужно. Остаток муж спрятал в аптечку, и я не думаю, что он хватится его раньше, чем через несколько недель.

– Не волнуйся, все обойдется, – вздохнул ее любовник. – Продолжай говорить, тишина может вызвать подозрение.

– Я так тебя люблю! Как бы мне хотелось прижаться к тебе! – произнесла молодая женщина едва слышно.

– Скоро, Матильда… Скоро мы снова будем свободны! – прошептал Шарваз.

За дверью исповедальни кто-то кашлянул, потом послышалось шарканье ног. Должно быть, ризничий решил поставить начищенные подсвечники на место. Кюре и его любовница затаили дыхание, словно воры, которые опасаются быть пойманными на месте преступления.

Алсид Ренар кашлянул, пробормотал что-то и вернулся в ризницу.

– Пора! – выдохнул встревоженный священник. – Сейчас ты выйдешь и передашь мне яд, а потом уйдешь спокойно, как обычно.

– Хорошо.

Обмен произошел с молниеносной быстротой и в полнейшем безмолвии. Кюре, ощущая новый прилив сил, спрятал флакон из синего стекла под сутану. Что касается Матильды, то ей пришлось сдерживать себя, чтобы не броситься бежать. Вдохнув вечерний воздух, она испытала бесконечное облегчение.

Любовники не догадывались, что ризничий заметил уход мадам де Салиньяк. Он легко узнавал жителей городка по очертаниям фигуры и по походке.

«Часто же приходится жене нашего доктора бывать в исповедальне! – сказал он себе. – Но если то, что говорит мадам Анни, правда, зачем бы ей каяться перед отцом Роланом? Готов поверить, что где-то по соседству у нее есть ухажер, но почему это обязательно должен быть наш кюре?»

* * *

Анни Менье поужинала рано, в семь часов: съела суп и кусок сыра. То же самое она подала и кюре Шарвазу. За весь вечер они едва ли обменялись парой слов.

Отец Ролан направился в спальню, бросив через плечо:

– Доброй ночи, Анни!

Служанка в это время мыла посуду и не могла видеть, как хозяин подсыпал сероватый порошок в бутылку, в которой оставалось еще немного вина.

Покончив с посудой, она, как обычно, вознаградила себя стаканчиком – вопреки вчерашним благим намерениям – и с недоброй улыбкой пробормотала себе под нос:

– Мсье кюре на меня дуется! Мсье смотрит на меня свысока с тех пор, как я его отчитала! Боится меня! Знает, что им с Матильдой не поздоровится, расскажи я все.

Огромный полосатый кот безмятежно взирал на нее со своего любимого места – теплого камня у очага. Анни бросила ему кусок сыра, но мышелов даже не шевельнулся. Его зеленые глаза напомнили ей глаза Шарваза, разве что у кюре они были более светлые.

– Ты не лакомка, – сказала она, обращаясь к коту. – И такой же нелюдимый, как твой хозяин.

Радуясь, что скоро можно будет пойти спать, служанка налила себе еще вина и убрала пустую бутылку в буфет. Потом вернулась к очагу и присела. И тут ее желудок отозвался острой болью.

– В этот раз кюре купил еще более дрянное вино, чем обычно! Чтобы вечером, после тяжелого дня, мне нечем было себя побаловать… Надо же быть таким жадным!

В комнату вернулся кюре Шарваз. Он был обеспокоен, поскольку через окно увидел Колена де Салиньяка, который шел к пресбитерию. Иногда доктор заходил к нему по-соседски, но чтобы так поздно… «Неужели заметил пропажу мышьяка? – испугался кюре. – Или эта ведьма все-таки донесла на нас?»

Через пару минут в дверь постучали и вошел доктор. Его улыбка и вежливое приветствие мгновенно успокоили Шарваза. Анни, которой редко доводилось видеть доктора, пересела на другой стул, откуда ей было удобнее на него смотреть. «А вот и муж красавицы Матильды! Бедный, если бы только он знал, что пожимает сейчас руку тому, кто наставляет ему рога!» – пожалела она его мысленно.

Мужчины обменялись несколькими фразами у двери. Речь шла об умирающем, нуждавшемся в соборовании.

– Поторопитесь, отец Ролан, – попросил доктор. – Старик Эзеб совсем плох. Боюсь, до полуночи он не доживет.

Он кивнул служанке кюре, и та, прижимая руку к животу, плаксивым голосом пожаловалась:

– Господин доктор, раз уж вы тут… У меня очень болит живот. Внутри все горит!

– Советую вам выпить чаю, мадам. Многие жалуются на несварение, и обычно это бывает из-за вина. Оно вызывает изжогу и боль в животе. Выпейте теплого чаю – и в постель! Завтра будете как новенькая!

Анни сделала, как советовал доктор Колен. Чай действительно принес облегчение. Уже на пороге своей комнаты она оглянулась и встретилась глазами с кюре. Ролан Шарваз смотрел на нее со странным выражением – совсем как кот час назад.

Вдова улеглась и с облегчением вздохнула. Она слышала, как Шарваз вышел и спустился по лестнице.

– Свои обязанности он исполняет, – проговорила она тихо. – Но я бы не хотела, чтобы меня соборовал такой лицемер!

На следующее утро после беспокойной ночи Анни хотела встать, но ноги едва держали ее. «И живот болит еще сильнее! Выпью чаю и похожу по дому – может, полегчает!»

На то, чтобы разжечь огонь в очаге и подмести пол, понадобилась масса усилий. И кюре Шарваз до сих пор не вернулся. «Наверное, остался у постели старика, о котором говорил доктор. Не ожидала я от него такого… Вероятно, хочет показать, как он заботится о своих прихожанах».

Отец Ролан вернулся незадолго до полудня. Взглянув на сморщенное от боли лицо служанки, он с удивлением спросил:

– Что с вами, Анни?

– Мне очень плохо! Так плохо, что я даже не смогла обед сварить.

– Ничего страшного. Я сегодня обедаю у мэра, так что можете отдохнуть. Мне пришлось задержаться: старик до последнего вздоха держал меня за руку, а потом я давал урок Закона Божьего маленькому Фуше, сыну нашего мэра.

– Я знаю, о ком речь. Это один из ваших учеников, – пробормотала она.

– На вас больно смотреть, Анни! Сегодня вам не стоит больше работать. Лучше лягте и попоститесь денек. Это пойдет вам на пользу.

Живот болел так сильно, что у бедной женщины мысли в голове путались. Слабым голосом она поблагодарила хозяина и, пошатываясь, побрела к себе в комнату.

Но ее мучения только начинались. Очень скоро она уже ворочалась на постели, не в силах сдержать стоны. Рези в животе стали невыносимыми.

– Помогите… – бормотала она. – Господи, пусть хоть кто-то придет… Сил моих нет терпеть…

Одиночество пугало ее. Она прислушивалась к голосам с улицы, молясь, чтобы кто-нибудь постучал в дверь пресбитерия. «Хоть бы Алсид пришел меня проведать, – шептала она между приступами боли. – Я сегодня не ходила к источнику… И Туанетта. Я же ей говорила, что сегодня пойду на реку стирать».

Было уже шесть вечера, когда вернулся кюре. Услышав стоны, он заглянул в комнату прислуги.

– Вам до сих пор нездоровится? – спросил он, всматриваясь в измученную Анни.

– Мне очень плохо, господин кюре… Весь день промучилась, а лучше так и не стало. В животе режет… Пожалуйста, сходите к доктору, пусть даст мне что-нибудь, чтобы я смогла заснуть.

– Конечно, Анни, уже иду.

Ролан Шарваз вышел из дома, стараясь не думать об увиденном. Перед ним возникла серьезная проблема, и он сделал все, что мог, чтобы ее уладить. Но перед домом де Салиньяков к испытываемому им удовлетворению вдруг примешался ужас. «Ее скоро похоронят. Она будет лежать на кладбище у дороги на Мартон, и никто больше не услышит ее жалоб и сплетен обо всех и каждом. Она напала на меня, и я защищался, как мог!» – уговаривал он себя.

Он дважды постучал в дверь бронзовым молоточком. Сюзанна открыла и, поджав губы, спросила:

– Что вам угодно, господин кюре?

– Я желаю видеть своего друга доктора! – последовал надменный ответ.

Матильда была в столовой, когда Шарваз постучал. Она замерла с бьющимся сердцем, но сделала над собой усилие и продолжила складывать в ящик комода свежевыглаженные льняные салфетки. Она напряженно прислушивалась. Легкие шаги горничной, тяжеловатые и размеренные мужа… Интересно, что там такое?

Доктор Колен спустился вниз. О чем шла речь, разобрать она не смогла. Потом – пауза, снова шаги, шепот и щелчок замка на входной двери. Молодая женщина не нашла в себе сил выглянуть в коридор. Охваченная внезапным страхом, она села за накрытый к ужину стол. Пять минут спустя ее супруг вошел в комнату и сел напротив. Вид у него был озабоченный.

– Служанка кюре заболела. У нее желудочные колики, что при избыточном весе и пристрастии к вину вовсе не удивительно. Больше я опасаюсь кровоизлияния в мозг. Не сегодня и не завтра, но это может случиться.

– И что ты ей прописал? – спросила Матильда, поправляя вилку и нож, лежащие по разные стороны тарелки.

– Двадцать пять капель шафранно-опийной настойки, растворенной в небольшом количестве воды. Ты спросишь, почему так много? Из-за полноты. По крайней мере, она не будет мучиться от боли.

Матильда перевела дыхание, стараясь, чтобы муж ничего не заметил. Она умирала от страха, сердце неистово стучало в груди. Это было невыносимо. «Не надо так волноваться! – твердила она про себя. – Долго это не продлится! Через несколько часов нам с Роланом нечего будет бояться. Хотя я думала, что это произойдет быстрее… Она все еще может заговорить и выдать нас!»

Поведение жены несколько озадачило доктора Колена. Вид у Матильды был встревоженный, и сидела она с опущенной головой.

– Тебя что-то беспокоит?

– Я всегда с интересом слушаю, что ты мне рассказываешь о своих пациентах, и мне бы хотелось быть такой же сведущей, как ты, дорогой, чтобы уметь помочь друзьям, если у них что-то заболит. Но в травах я немного разбираюсь, поэтому завтра обязательно приготовлю для Анни отвар из мяты, вербены и бадьяна. Травяные настойки и отвары всегда идут на пользу, особенно если пациент обычно пьет только вино…

Доктор в тысячный раз порадовался тому, какая замечательная у него супруга. Он обожал свою Матильду и, как следствие, ревновал ее. Но чтобы всерьез заподозрить жену в неверности, нужны были серьезные доказательства, которых он не имел. Как человек с рациональным складом ума, он не придавал значения слухам. О таких красивых женщинах, как его жена, злословят из зависти. Пример тому – ситуация, навлекшая неприятности на кюре Биссета, который слишком любил проводить время в обществе своих молодых прихожанок из обеспеченных семей. За десять лет брака Матильда не давала ему повода усомниться в своей чистоте и верности. Он посмотрел на ее лицо с тонкими чертами, выражение которого показалось ему нежным и чуть мечтательным.

– Дорогая, я так тебя люблю! – вздохнул он. – А теперь давай ужинать! Думаю, завтра Жером сможет сесть с нами за стол. Он практически здоров.

– Бедный мальчик! После обеда я прочла две басни Лафонтена, чтобы его развлечь. Ты хорошо справился, Колен. Жером перестал кашлять, и жар прошел.

– Если бы я не мог вылечить собственного сына от простуды, пришлось бы закрыть кабинет! – пошутил он. – Почему Сюзанна так долго возится? Я слышу аромат рагу из дичи, а его все не несут. Мне не терпится оказаться в постели… с тобой, дорогая!

Молодая женщина позвонила в медный звоночек, который обычно носила с собой по дому. Колен взял ее свободную руку и поцеловал. Матильда покраснела. Ее супруга позабавило это проявление женской стыдливости после десяти лет брака. Он и представить не мог, что этот румянец вызван отвращением. Исполнение супружеского долга было для Матильды мучением, но по капризу судьбы с тех пор, как у нее и кюре Шарваза началась любовная связь, Колен стал уделять жене больше внимания. Однако сегодня вечером от постельных утех с ним она бы не отказалась ни за что на свете. Супруг, уважаемый всеми доктор, вдруг показался ей надежной защитой от всех опасностей.

В среду 5 декабря 1849 года

Ролан Шарваз вышел из дома на рассвете. Из комнаты служанки доносилось громкое прерывистое дыхание, и, полагая, что агония долго не продлится, он решил отправиться в Мартон. Там он навестит местного кюре, человека хорошо образованного и глубоко верующего. «А когда я вернусь, она наверняка уже будет мертва! – думал он, шагая по дороге. – Долго она все равно не протянет. Я скажу, что оставил ее спящей и думал, что ей стало лучше».

Дул северный ветер, собирался дождь. Шарваз полной грудью вдыхал по-зимнему холодный воздух. Если бы у него хватило дерзости помолиться во время этой прогулки, больше напоминавшей бегство, он мог бы попросить Господа положить конец страданиям Анни.

На вершине холма он остановился, чтобы полюбоваться старым донжоном и церковной колокольней Мартона. «Нужно укрепить дух перед испытанием, которое меня ожидает! Я сделаю так, что все поверят, будто я горюю из-за преждевременной кончины бедной Анни. Это будет несложно, если забыть, что убила ее щепотка белого порошка без вкуса и запаха…»

И кюре продолжил путь, выдумывая себе все новые и новые оправдания. Наконец он предстал перед старым священником из соседнего городка. После обычного приветствия – одна рука на четках, другая прижата к груди на уровне сердца – он тихим голосом поведал собрату по вере, что беспокоится из-за своей служанки.

– У Анни трудный характер, но я очень к ней привязался, почти как сын к матери. И вдруг вчера у нее начались колики! Доктор де Салиньяк говорит, что это от чрезмерного пристрастия к вину. Еще он предупредил, что это может быть чревато кровоизлиянием в мозг.

– Если это всего лишь колики от вина, мой дорогой брат, ваша служанка к вечеру поправится, – заверил его старый священник, сочувственно улыбаясь.

Они долго беседовали о том, как важно для детей изучать Закон Божий и что, невзирая на все усилия епископата, далеко не в каждом сельском приходе есть священник. Будучи талантливым лицедеем, Шарваз прекрасно исполнил свою партию и, прощаясь с коллегой, чувствовал себя смиренным, добрым и преисполненным сострадания – ни больше ни меньше.

* * *

Ближе к полудню Матильда, желая узнать, что происходит в пресбитерии, отправила за новостями служанку. Как она и обещала накануне, в корзинке Сюзанна несла кувшинчик с отваром трав.

Поднявшись по лестнице, служанка де Салиньяков постучала, но никто ей не ответил. Подождав немного, она стукнула в дверь еще пару раз. Тишина… Тогда Сюзанна решила войти в дом.

– Мадам Анни! – позвала она. – Вам до сих пор нездоровится?

Из комнаты служанки послышался хриплый стон. Девушка поставила корзинку на стол и прошла в комнату Анни. Грустное зрелище предстало ее глазам. Несчастная лежала на боку – бледная, растрепанная. Едкий, тошнотворный запах исходил от лохани, стоявшей тут же у кровати.

– Вам совсем плохо, да? Меня прислала мадам де Салиньяк узнать, как вы себя чувствуете.

– Так плохо мне еще никогда не было, – пробормотала Анни. – Живот огнем горит, и меня все время рвет. Если я что-то плохое и съела, внутри оно не задержалось – столько из меня всего вышло! А теперь ужасно хочется пить.

Сюзанна покачала головой. Она не ожидала, что недомогание Анни окажется настолько серьезным.

– Хорошо бы опорожнить лохань, если это вас не затруднит, – с трудом выговорила Анни. – Кюре должен быть дома, но он этого делать не станет.

– Я все сделаю! Мне это не в новинку. А потом дам вам выпить травяного отвару, он еще теплый. Мадам его для вас приготовила.

В обществе Сюзанны, которая обычно держала себя отстраненно и даже надменно, Анни приободрилась. Она следила, как девушка быстро и споро делала то, о чем ее попросили.

– Ну вот, лохань теперь чистая, и подушку я вам взбила, лежать будет удобнее. Господин кюре поблагодарил меня за помощь. Если я правильно поняла, рано утром он ходил в Мартон. Теперь выпейте отвару, а я по дороге домой загляну к Туанетте и скажу, что вы нездоровы. Она обязательно придет!

Анни поблагодарила девушку кивком. Сюзанна помогла ей привстать, и больная жадно выпила приятно пахнущий мятой отвар.

– Я бы с радостью побыла с вами подольше, но хозяйка наверняка уже беспокоится!

– А где кюре? – спросила старая служанка испуганно.

– Говорю же вам, он дома, в большой комнате, как раз разжигает огонь в очаге. Когда пламя разгорится, он перенесет раскаленные угли сюда и разведет огонь и в вашем камине тоже. В комнате ужасный холод… А теперь отдыхайте. Наша славная Туанетта непременно придет посидеть с вами, вот увидите!

Не успела Сюзанна спуститься по лестнице, как ее поманил стоявший неподалеку ризничий.

– Здравствуйте, мадемуазель Бутен! Как себя чувствует мадам Анни? Я не видел ее сегодня.

– Ей до сих пор нехорошо. Колики… Лучше бы вам ее не беспокоить.

Алсид Ренар с растерянным видом закивал, теребя берет, который снял из вежливости. Бросив тревожный взгляд на дом священника, он предположил:

– Может, фасоль слишком тяжела для желудка мадам Анни? Сам я всегда добавляю щепотку шалфея, как учила меня покойная матушка…

Сюзанна махнула рукой, давая понять, что не имеет ни малейшего представления о причине недуга, и побежала домой. Ризничий любил поговорить, а у нее не было на это времени. Девушка не ошиблась: хозяйка поджидала ее возвращения, стоя у окна гостиной. Осунувшаяся, бледная как полотно, Матильда поспешила в вестибюль.

– Ну? Как себя чувствует служанка господина кюре?

– Лежит в кровати, и ей очень плохо, мадам. Ее сильно рвало, в комнате запах ужасный… Но от вашего отвара ей стало лучше.

– Замечательно! Я попрошу Колена зайти к ней, как только он будет дома.

Больше ничего Матильда спрашивать не стала из опасения показаться чересчур взволнованной. Она обрадовалась бы больше, объяви Сюзанна о смерти служанки, только бы не представлять себе эту несчастную, страдающую от боли, причиной которой стал яд. «Но ведь Колен столько раз говорил: щепотки хватит, чтобы убить человека!» – думала она.

Дрожа от волнения и страха, молодая женщина нашла прибежище у кроватки сына. Жером играл со свистком, подаренным ему отцом.

– Мамочка, можно мне встать? – попросил он.

– Дорогой, тебе лучше бы полежать еще немного в теплой постели. Я почитаю тебе сказку. Или лучше ты мне почитай. Алфавит ты уже знаешь. Будь послушным, мой золотой! Я посижу с тобой, сколько захочешь.

Матильда сдержала слово. Она попросту не могла отойти от сына ни на шаг, как если бы невинное присутствие Жерома переносило ее в прошлое, в первые годы материнства, когда почти все свое время она посвящала ребенку. Это было давно, задолго до всех неприятностей и посиделок с подругами-кокетками, на которые они часто зазывали отца Биссета, чтобы посмеяться над его неловкими ухаживаниями, и, разумеется, задолго до прибытия в Сен-Жермен Ролана Шарваза. «Боже, что мы наделали!» – беспрестанно твердила она про себя, и сердце ее сжималось от тревоги.

Уже сейчас Матильде хотелось отгородиться от гнусного деяния, которое вершилось в эти минуты, сделать так, чтобы последствия ее не коснулись. Когда ее мысли обращались к любовнику, желание увидеться с ним ее больше не мучило. Поразительно, но щепотки белого порошка хватило, чтобы погасить и безумную любовь, и неодолимое чувственное влечение.

Незадолго до наступления темноты в комнату Жерома поднялась Сюзанна.

– Тише, он заснул, – прошептала молодая мать.

– Мне не хотелось вас беспокоить, мадам, но я только что была у кюре. Бедной Анни становится хуже и хуже. Больно слышать, как она стонет! Туанетта ухаживает за ней, господин кюре помогает. Он очень внимателен к бедной Анни…

Матильду так мучило чувство вины, что в словах горничной она уловила странные, обвиняющие нотки. Она встала и вывела девушку в коридор.

– Конечно же, отец Ролан не оставит бедняжку без помощи. А что мой муж?

– Хозяин еще не вернулся. Я заварила чай. Подать?

– Да, пожалуйста. Сюзанна, люди такие злые… Никогда не знаешь, что они себе навыдумывают! Скажи, ты меня не выдашь? Ну, о том, что мы очень дружим с господином кюре… Ты понимаешь… Если тебя спросят, сделай вид, что ничего не знаешь. Я отложила немного денег и дам тебе столько, что хватит и на сундук, и на приданое[9].

– Спасибо, мадам! Не бойтесь, я никому ничего не расскажу.

В доме священника, в тот же вечер

Туанетта поправила сероватый чепец на каштановых волосах и посмотрела на Анни, у постели которой провела уже много часов. Больная без конца стонала, но голос ее звучал все слабее. Глядя на вдову с жалостью и держа ее за руку, Туанетта пересказывала несчастной последние новости. Простодушная и добрая по своей природе, она интуитивно делала все, чтобы поддерживать Анни в сознании, с надеждой на скорое выздоровление.

– Боюсь, она не всегда слышит, что я говорю, господин кюре! – крикнула она, обращаясь к Шарвазу.

Мужчина мерил шагами соседнюю комнату, втайне надеясь услышать предсмертное хрипение или стон. К его глубочайшему удивлению, агония все не заканчивалась. «Невероятно, как долго она сопротивляется смерти! Наверное, на тучных яд действует медленнее. Во флаконе осталось еще немного порошка. Я дам его Анни, как только мы останемся наедине», – пообещал он себе.

Кюре местечка Сен-Жермен без колебаний вошел в заколдованный круг, которым является преступление, и обратной дороги для него не было. Слушая стоны Анни, человек более мягкосердечный наверняка терзался бы муками совести, но отец Ролан был не из таких. Он обрек Анни Менье на смерть и теперь с нетерпением ожидал исполнения приговора.

– Ступайте домой, Туанетта, – сказал он с порога комнаты. – А Анни пускай отдохнет, поспит. И потом, вы же сами сказали, что она вряд ли вас слышит.

– Почему же, иногда она мне отвечает, – возразила Туанетта.

Волна холодного ужаса накрыла кюре. Нужно дать жертве последнюю порцию яда, и как можно скорее! Он решил не отходить от Анни. Если у нее хватает сил говорить между приступами бессознательности и боли, она все еще может их выдать!

– Господин кюре, перед уходом я, пожалуй, вынесу ведро и ополосну лохань, – предложила Туанетта. – И мне кажется, что в том, что из нее выходит, есть кровь!

– Сделайте это, Туанетта, и я дам вам десять су, – ответил Шарваз, морщась от отвращения.

– Мне не нужны деньги, я это делаю по дружбе. Анни – очень хорошая женщина.

Кюре передернул плечами. Хорошо, что Туанетта сама предложила убрать за больной. Скоро придет доктор, и будет лучше, если он не увидит этих ужасных рвотных масс, отравляющих воздух в доме.

Исполнив все, что было нужно, соседка стала прощаться. Остановившись на пороге комнаты Анни, чтобы ее могли слышать и больная, и хозяин дома, который по-прежнему сидел возле очага, она сказала:

– Я не смогу прийти завтра, бедная моя Анни, в доме у мэра затевается большая стирка. Но нужно кого-нибудь пригласить на случай, если тебе что-нибудь понадобится.

Кюре ответил ей мягким, исполненным сострадания голосом:

– Не тревожьтесь, мадам Туанетта, я побуду с Анни. Завтра я на целый день останусь дома. Не знаю, что за хворь так ее мучает, но надеюсь, это все же не слишком серьезно. Однако думаю, мне удастся убедить ее исповедаться.

Испугавшись этих зловещих слов, Туанетта перекрестилась и вышла. Анни Менье и Ролан Шарваз остались наедине – несчастная женщина, мучимая болью и приступами рвоты, и мужчина, внимательный и настороженный. Один-единственный раз умирающая попросила послать за своими детьми.

– Эрнест… Я хочу повидаться со своим мальчиком… И с Эльвиной. Где они? – слабым и тонким, изменившимся до неузнаваемости голосом спросила она.

Кюре вздрогнул и, не скрывая раздражения, ответил:

– Они приедут завтра, Анни. Завтра…

* * *

К вечеру все знали, что служанка кюре заболела и не встает с постели, но никто не знает, что с ней такое. Новость распространилась благодаря ризничему, который обошел едва ли не весь городок, с озабоченной миной рассказывая тут и там, что мадам Анни слегла от неизвестной болезни. И нельзя было сказать, что происходящее не доставляет ему удовольствия: все-таки приятно сообщить важное известие, когда все с охотой слушают и даже угощают наливкой…

Возвращаясь от священника, Сюзанна встретила знакомых и, не устояв перед искушением, расписала, в каком ужасном состоянии пребывает Анни Менье. И понеслось… Кто-то выразил мнение, что она слишком много пьет и с ней случился сердечный приступ; вероятным представлялось и предположение, что бедная Анни поскользнулась на обледеневшей внешней лестнице и упала и это падение ее доконало.

Желая узнать больше, ближайшие соседи то и дело стучали в дверь кюре, и продолжалось это даже после наступления темноты. Отец Ролан, печально качая головой, приглашал гостя войти и указывал на дверь слева от очага. Заглянув в комнату, где на кровати лежала больная, гость спешил восвояси с мыслью, что кюре души не чает в своей служанке и уж он-то отлично о ней позаботится.

Две соседки преклонных лет, одетые в черное и с черными косынками на седых волосах, явились в пресбитерий в час Ангелуса[10]. Обычно их приглашали на ночные бдения у гроба умершего, и вот теперь они пришли справиться о здоровье мадам Анни. «Слетаются, как стервятники на падаль», – подумал Ролан Шарваз, приглашая старух погреться у очага.

– Присаживайтесь, дамы! – с преувеличенной вежливостью пригласил он. – Бедную Анни особенно мучит жажда. Слышите?

Старухи в черном навострили уши. Кюре налил в стакан белого вина и бросил туда же щепотку сахара.

– Во рту горько, и хочется пить! Боже, как же хочется пить! – жалобно стонала Анни.

– Иду-иду, бедная моя Анни! И несу вам белого вина, которое вы так любите. Я немного его подсластил, чтобы не было отрыжки. Так оно меньше будет раздражать желудок…

Количество гостей в пресбитерии умножилось. Вошел доктор де Салиньяк под руку с Матильдой, а следом за ними – учитель. Кюре жестом дал понять, что сейчас не время для церемонного обмена приветствиями, и пригласил их в комнату больной.

– Вижу, состояние моей пациентки только ухудшилось, – заметил доктор.

Даже не взглянув на любовника, Матильда, на которой лица не было от волнения, забилась в угол комнаты и прижала к носу платок: от кровати исходила тошнотворная вонь. Жан Данкур последовал ее примеру, тошнота одолела и его.

Служанка жадно выпила вино. Губы у нее потрескались, глаза налились кровью. Шарваз, который поддерживал ей голову, помог вдове лечь.

Последнюю порцию мышьяка несчастная Анни получила в присутствии свидетелей. Что ж, преступление было срежиссировано прекрасно. Никто из присутствующих, за исключением Матильды де Салиньяк, не мог заподозрить правду.

* * *

По прошествии получаса Ролан Шарваз остался возле постели Анни один. Матильда и учитель прогуливались возле церкви, дожидаясь Колена, который пообещал, что скоро вернется и принесет с собой опийную настойку.

– Если ваш супруг окажется прав, несчастная умрет в ужасных мучениях, – с сожалением проговорил Жан Данкур, неотрывно глядя прелестной Матильде в лицо.

Речь шла о заключении, которое сделал доктор после довольно-таки непродолжительного осмотра своей пациентки.

«Полагаю, речь идет о жестоких желудочных коликах, – таков был вердикт Колена де Салиньяка. – Но может быть, что это и перитонит, воспаление аппендикса, которое часто становится фатальным, или какого-нибудь другого внутреннего органа. Больной нужна операция, но она в таком состоянии, что доставить ее в Ангулем, в центральную больницу, не представляется возможным».

За многие годы практики доктор де Салиньяк ни разу не сталкивался с отравлением, и мысль эта даже не пришла ему в голову. И конечно же, он не подумал о мышьяке, ведь аптекарь столько раз говорил, что минимального количества порошка хватит, чтобы крепкий молодой человек умер на месте.

Колен пребывал в уверенности, что Анни страдает от нарушений работы пищеварительной системы, а причина тому – постоянное переедание и пристрастие к вину. Больше всего он опасался, что это окажется перитонит, хотя жа́ра у больной не наблюдалось.

Тем временем поднялся пронзительный ветер. Сжавшись от холода, Матильда, едва шевеля губами, пробормотала:

– Это было бы печально… Но ведь она может и поправиться! Сегодня вечером я от души за нее помолюсь.

– Это вы помогли отцу Шарвазу подыскать прислугу, не так ли? – спросил учитель.

– Да. Моя старшая сестра живет в Ангулеме, и благодаря ей у меня там много знакомых. Один зажиточный коммерсант порекомендовал вдову Менье, так он ее назвал. Я встретилась с ней и ее сыном Эрнестом, он портной.

– Нужно сообщить этому Эрнесту, что мать больна, – сказал Данкур.

– Уверена, отец Ролан сделает все, что необходимо, – резко ответила молодая женщина, чувствуя себя под проницательным взглядом учителя весьма неуютно.

Любовник не преминул сообщить, что Анни рассказала о своих подозрениях насчет хозяина и докторской жены школьному учителю, признанному вольнодумцу и атеисту.

– Я ничем не могу помочь несчастной, – заключил мсье Данкур, приподнимая шляпу в знак прощания. – До свидания, дорогая мадам де Салиньяк. Предоставляю вас заботам супруга!

С искренним облегчением Матильда бросилась в объятия мужа. Колен обнял ее и поцеловал в лоб. Приятно было чувствовать, как нежно и доверчиво она к нему прижимается.

– Я так замерзла! – пожаловалась Матильда. – Я бы осталась у постели бедняжки Анни, но я слишком впечатлительная и не вынесу этого…

– Беги скорее домой, дорогая! – шепнул доктор ей на ушко. – Я отдам кюре опийную настойку и сразу вернусь. Больше я ничем не смогу ей помочь. Да ты вся дрожишь! Дома сядь поближе к камину и попроси у Сюзанны грелку. И зачем ты вообще пришла? Ты не привыкла смотреть на умирающих… А я думаю, что ей осталось недолго.

– Хорошо, я ухожу, – прошептала Матильда голоском маленькой девочки, ищущей защиты. – Скажи, Колен, ты уверен, что это не холера?

– Нет, это не холера, не бойся. Я тоже так подумал, но это единичный случай во всей округе, и симптомы другие.

* * *

Ближе к ночи состояние Анни ухудшилось. Она сходила под себя, даже не заметив этого, так ей было плохо. Опийная настойка утихомирила боль, но ее действия хватило лишь на час.

– Пить! Я хочу пить! – бормотала несчастная, едва шевеля распухшим языком и не открывая глаз.

Шарваз раз за разом давал ей воды, но она тут же выходила с рвотой. Он сидел возле постели – бессердечный зритель, рассматривающий происходящее со всех точек зрения, словно диковинку на ярмарке. Время от времени, когда Анни испускала хриплый стон или начинала кашлять, он вскакивал на ноги и стряхивал с себя усталость, как охранник, которого поставили стеречь преступницу, а он вдруг задремал.

К полуночи кюре начал терять терпение. Нужно было решать, что делать дальше. Лечь спать и оставить Анни одну или же просидеть с ней до рассвета, как бы тяжело это ни казалось? «Как долго все длится! Анни противится смерти изо всех сил, – подумал он. – Но теперь бояться нечего. Она бредит… Теперь она уже никому ничего о нас не расскажет!»

Жалость к бедной Анни не шевельнулась в его сердце ни разу. А ведь он мог бы, глядя на жертву, хотя бы подумать, что наказал ее слишком жестоко за то, что она обнаружила, а потом позволила себе осуждать внебрачную связь между ним и женой доктора. Очень скоро многие испытают священный ужас при мысли об этом человеке, который облачился в одеяние священника, служил мессу и призывал прихожан быть милосердными к ближнему, между тем как сам равнодушно и спокойно дожидался, пока отлетит душа, чью связь с телом он и оборвал. Так же, как и немногим дано будет понять, что он мог спокойно смотреть, как в страшных муках сползает в могилу несчастная женщина.

Никто и никогда не узнает, что он чувствовал и о чем думал у постели Анни Менье. Что, если им руководили только равнодушие и инстинкт самосохранения?

В четверг 6 декабря 1849 года

На следующее утро Анни все еще боролась со смертью, ни на мгновение не выходя из состояния мучительной летаргии. Достаточно было посмотреть, как она морщится, как скрипит зубами, чтобы прийти к этому неутешительному заключению. Но более страшное впечатление производили ее хрипы и вид истерзанного недугом тела.

Каждый, кто ее видел, уходил с мыслью, что конец уже скоро. Ризничий приблизился к кровати и тут же убежал, пытаясь скрыть слезы. Бедняга Алсид испытывал к Анни искреннюю симпатию.

– Господи, вот горе-то какое! Какое горе! – бормотал он, направляясь в церковь и даже не замечая, что на паперти его поджидают Туанетта и Сюзанна.

– Ваша правда, мсье Ренар, – сказала служанка де Салиньяков. – Я тоже заходила в пресбитерий, думала поболтать с больной, да только она уже ни с кем не разговаривает. Только бредит…

– Странно… Кюре рассказывал мне утром, что предложил Анни исповедаться, а она ответила: «Оставьте меня в покое!» – с удивлением отозвалась Туанетта.

– Действительно странно! – заметила Сюзанна. – Разве не правильнее было бы облегчить душу перед встречей с Создателем?

Ризничий кивнул и направился к группе местных старушек, собравшихся возле источника. Они засыпали его вопросами, охая и качая головками в белых парадных чепцах.

* * *

Колен де Салиньяк зашел к священнику ближе к полудню и очень удивился, что Анни еще жива.

– У этой женщины железное здоровье, – сказал он Шарвазу. – Тучность помогает ей бороться с болезнью, а я-то думал, что в этом основная проблема. Но увы, несчастная уже не с нами… Вы, отец Ролан, наверное, знаете, что сильная боль омрачает сознание больного, отдаляет от всего, что привязывало его к жизни. Умирающий – беззащитное существо, которому хочется остаться среди живых, но сил на это уже не хватает.

– Я понимаю, конечно, – серьезно отвечал кюре. – Единственное, о чем я сожалею, так это о том, что Анни в краткие моменты просветления отказалась от последнего причастия.

– А вы уверены, что она была в сознании? Ничто не мешает вам ее причастить!

И доктор стремительно вышел из комнаты, не забыв захватить свой чемоданчик. Он спешил домой, к жене и сыну. Матильда встретила его в вестибюле. На ней было коричневое бархатное платье с высоким воротником, волосы она собрала в узел на затылке.

– Колен, мы тебя заждались! Жером все время спрашивает, где папа. Он так рад, что наконец встал с постели. И обед готов. У нас сегодня жареные куропатки и фаршированная капуста.

– Мои любимые блюда! Ты меня балуешь, женушка, – проговорил он, понизив голос. – Но у меня нет аппетита. Больше всего мне хотелось поскорее увидеть тебя, взять на колени сына. Вид умирающего отбивает мне аппетит даже после пятнадцати лет медицинской практики.

– Вид умирающего? – повторила Матильда шепотом, чтобы Жером, игравший в столовой, ее не услышал. – Анни еще жива?

– Она жива. Ее организм на удивление долго сопротивляется смерти, – сказал доктор.

Новость ошарашила молодую женщину. Она представила себе бесконечную муку, испытываемую Анни. И почти пожалела своего любовника. «Сюзанна говорит, что он не отходит от постели… Почему этот кошмар длится так долго?»

Пока муж снимал плащ и ласковым голосом подзывал сына, она бегом направилась в кухню. Увидев ее, служанка вздрогнула.

– Мадам, я сейчас начну накрывать на стол! Простите, что задержалась, но вся деревня только и говорит, что об Анни!

– Можешь не извиняться. Сними кастрюли с печи, твой господин пока не хочет обедать, и я тоже. Подай нам нарезанный хлеб, немного козьего сыра и яблочный компот. А потом сбегаешь в пресбитерий, узнаешь…

– Слушаюсь, мадам!


Супружеская чета и мальчик еще не встали из-за стола, когда вернулась закутанная в шаль Сюзанна – на улице начался дождь. Она прямиком вбежала в столовую, в спешке не замечая, что оставляет на навощенном полу грязные отпечатки.

– Мадам, мсье, Анни отдала Богу душу! – воскликнула девушка. – Отмучилась, бедная…

Глава 8

Подозрения

В доме священника, в четверг 6 декабря 1849 года, вечером

Ролан Шарваз испытывал огромное облегчение с тех пор, как его служанка умолкла навеки. Анни умерла в считаные секунды. Тело ее в последний раз содрогнулось, и она затихла. Он долго смотрел на искаженное смертью лицо и огромные телеса под простыней.

Пришел доктор и, огорченно качая головой, констатировал смерть. Следом за ним потянулись соседи: рыдающая Туанетта, бледный как полотно ризничий, Сюзанна, мэр с супругой…

В комнате за закрытыми ставнями, где до сих пор стоял невыносимый смрад, началось ночное бдение. Две старухи в черном сели подальше от кровати и молились, меланхолично глядя перед собой и постукивая четками. Через некоторое время к ним присоединились еще две дамы почтенных лет.

Свет свечей, приглушенный разговор в комнате покойницы – ко всему этому Шарваз давно привык и не имел ни малейшего желания в этом участвовать. Под предлогом усталости он удалился в свою спальню.

Кюре местечка Сен-Жермен отчаянно нуждался в одиночестве, тишине и глотке свежего воздуха. Опершись о подоконник открытого окна, ничуть не страшась декабрьского холода, он повторял едва слышно:

– Все кончено! Теперь она не сможет мне навредить! Никогда больше я не услышу ее бормотаний, проклятий, тяжелых шагов за дверью… Скоро приедет Марианна. Она меня любит, и жизнь моя наконец станет спокойной. Я останусь тут, в Сен-Жермен, и никто меня не прогонит. И у меня будет Матильда с ее податливым нежным телом, ее безусловной любовью…

Про себя он уже решил, что не станет искать встреч с любовницей, дабы не навлечь на себя и на нее неприятности, но их встреча, вне всяких сомнений, будет пылкой. «Быть может, написать ей? Моя сладкая Матильда, как ты, должно быть, по мне томишься…» – подумал он, зевая.

Но усталость не дала ему сделать даже этой малости. Вспомнилось ему и лицо единственной женщины, которую он уважал, – очаровательной мадам Кайер, пребывавшей далеко от него, в департаменте Сона и Луара.

* * *

Сидя напротив мужа за столом, Матильда де Салиньяк с отвращением смотрела на кусок мяса на своей тарелке. Сюзанна, впечатлительная натура, перед ужином шепотом рассказала госпоже о том, что видела и слышала в доме священника.

– Ах, мадам, знали бы вы, как мучилась бедняжка Анни перед смертью! Туанетта прибежала вскоре после того, как она отдала Богу душу, и, по ее словам, лицо у Анни было какого-то странного цвета… Господин кюре закрыл ей глаза.

– Как это печально! Но теперь у нее уже ничего не болит, – ответила Матильда, которая стояла, скрестив руки на груди и стараясь не встречаться со служанкой взглядом.

Ей до сих пор не верилось, что все улажено и ее жизнь снова потечет своим чередом, без страхов и забот. Воспоминания не давали ей покоя. Она видела себя пересыпающей содержимое синего флакона в другой флакон, поменьше, а потом – бегущей в церковь с сумочкой в руке.

Там, на выходе из исповедальни, она и отдала любовнику мышьяк. Но особенно мучительно было вспоминать темную комнату с тяжелым запахом, где агонизировала Анни, и ее осунувшееся, изменившееся до неузнаваемости лицо, ее блуждающий взгляд. И себя в этой комнате – стоящей рядом с учителем и мужем и разыгрывающей невинность.

– Бедная женщина! – словно угадав мысли жены, проговорил доктор и отложил в сторону столовый прибор. – Перед смертью ей пришлось помучиться, и не день, а целых три. Сначала я думал, что это несерьезно и она быстро поправится. Но соседка кюре говорит, что в прошлое воскресенье Анни упала на лестнице, и это все объясняет. Она повредила внутренние органы, а в ее возрасте – кстати, я думаю, что она намного старше, чем говорила, – это не проходит без последствий. И случай Анни – тому доказательство.

Матильда предпочла промолчать. Она ласково погладила руку сына, который прислушивался к разговору и теперь выглядел взволнованным. На материнскую ласку мальчик ответил улыбкой и даже осмелился озвучить свои опасения:

– Я не хочу ходить в пресбитерий на уроки Закона Божьего. Там умерла служанка.

– Благодарение господу, мой мальчик, ты ничего не видел, – отозвался Колен.

– Мы решим, как быть с уроками, после Нового года. Еще неделю, до первого января, ты останешься дома, чтобы получить свои подарки.

– Ты снова права, дорогая! Я же, в свою очередь, скажу, что не в восторге от манер учителя Данкура. Сегодня, когда мы встретились случайно возле мэрии, он посмотрел на меня странно, даже с какой-то иронией. Наверное, думает, что я не сделал всего, что было в моих силах, чтобы спасти Анни Менье, или, может статься, он просто завидует моему положению в обществе.

– Этот безбожник не стоит твоего внимания, Колен, – прошептала Матильда. – Если понадобится, мы подыщем для Жерома частного учителя.

– Почему бы не обратиться с этой просьбой к отцу Ролану? – предложил Колен. – Наш кюре – человек образованный. Он мог бы приходить к нам дважды в неделю, разумеется, за плату.

– Нет! Я предпочла бы, чтобы это была квалифицированная учительница. Но время, чтобы принять решение, у нас еще есть… Вы поели? Сюзанна может убирать со стола?

Матильда позвонила в звонок и попросила служанку отвести мальчика наверх и уложить спать.

– Сюзанна, пожалуйста, проследи, чтобы он прочел вечернюю молитву, – мягко попросила она.

Служанка увела сына, и супруги перешли в гостиную. Доктор устроился в любимом кресле у камина и взял журнал-ревю «La revue des deux mondes»[11], который выписывал с тех пор, как женился.

Матильда забилась в глубокое кресло бержер, обитое розовым бархатом, положила голову на спинку и закрыла глаза. Ей нужен был покой, чтобы привести в порядок мысли и успокоить душу, все еще терзаемую воспоминанием о преступлении, к которому она – и это бесполезно отрицать! – приложила руку. «Я не вздохну свободно, пока не увижу, как гроб с Анни везут на кладбище. Но на похороны не пойду. Нет, ни за что!»

И снова жуткое видение скривившейся от боли служанки возникло перед Матильдой с такой ясностью, что она едва смогла сдержать крик. «У Анни была болезнь внутренних органов еще задолго до ее приезда в Сен-Жермен, – уговаривала она себя. – Яд не мог вызвать такие боли! Колен говорил, что один грамм мышьяка убивает в течение часа, и если Ролан дал ей содержимое флакона полностью, то она просто не могла бы прожить так долго! Может, он даже не успел подсыпать яд ей в еду? Если так, то мы вообще ни в чем не виноваты!»

Это «мы» эхом отозвалось в сознании, обратив ее мысли к любовнику. Она представила, как он молится у изголовья покойницы, как пытается оправдать свой поступок, обращаясь к Господу – безучастному либо… чрезмерно снисходительному.

Странно, но перспектива встречи с ним, близкого контакта и прикосновения внушала ей ужас. Ни намека на любовный жар в теле, ни страстного желания увидеть того, с кем она отныне снова могла безнаказанно встречаться… Семья – вот единственное, что для нее по-настоящему важно! Матильда тяжело вздохнула. Муж поднял глаза от журнала.

– Ты устала?

– Нет. Мне немного грустно. Знаешь, Колен, временами я жалею, что не могу родить еще детей.

Он кивнул и утешил ее теми же словами, что и всегда:

– Дорогая, ты в этом не виновата. Когда Жером появился на свет, я мог тебя потерять, поэтому…

Матильда слабо улыбнулась супругу. Она действительно верила в то, что говорила. Ее жизнь была бы другой в эти последние несколько лет, если бы она имела счастье подарить сыну братика или сестричку…

И чтобы отвлечься от грустных мыслей и забыть о недомогании – а она и вправду чувствовала себя не очень хорошо, – Матильда стала подыскивать себе оправдания. «Разве неправда, что от вредителей – крыс, куниц и прочих – мы избавляемся не задумываясь? Так почему мы должны мучиться угрызениями совести? У Ролана просто не было другого выхода, и у меня тоже. Слишком быстро я забыла, как мы боялись, что может быть скандал, что нам придется расстаться! Мы избавились от противной и злонамеренной старухи, которая угрожала разрушить наше счастье, ославить нас обоих. Мы просто обязаны были ее уничтожить, как уничтожают осу, которая хочет ужалить. Нет, сегодня я не в себе! Завтра все будет представляться совсем по-другому. А после похорон станет еще легче. Приедет сестра Ролана, славная девушка, он столько о ней рассказывал! Нет, бояться мне нечего. Опасность миновала!»

Невзирая на все эти рассуждения, Матильде хотелось плакать.

Как и Ролану Шарвазу, заснувшему с легким сердцем, Матильде де Салиньяк не пришло в голову, что покойник еще может напомнить о себе. И не обязательно в виде призрака, требующего отмщения, ведь есть куда более тонкий и надежный способ – деяния, совершенные при жизни, оброненные тут и там слова… Они свели Анни в могилу, и она больше никогда не заговорит. Но дело уже было сделано. Жалобы и подозрения, которыми она так щедро делилась с людьми своего круга, принесли свои плоды. И они были еще слишком живы в памяти тех, кто ее знал, чтобы оставаться без внимания.

В пятницу 7 декабря 1849 года

На следующий день, в шесть утра, не дожидаясь, пока рассветет, Ролан Шарваз явился к мэру с просьбой разрешить ему похоронить Анни раньше, чем того требует обычай.

Энергичным стуком в дверь кюре разбудил весь дом, поэтому неудивительно, что Арно Фуше ответил на его просьбу отказом.

– Войдите в мое положение, дорогой друг! – вскричал кюре. – Моя служанка была нездорова, доктор де Салиньяк полагает, что у нее была серьезная болезнь органов пищеварения. Словом, болезнь ее доконала. Но дело еще и в том, что тело уже начало разлагаться. Ночное бдение пришлось прекратить еще до полуночи, настолько невыносимый запах стоит в комнате!

– Я вам верю, отец Ролан, я вам верю, – проговорил мэр вздыхая.

– Я открыл все окна и жег в комнате ладан. Придите и убедитесь сами, если хотите! – продолжал настаивать Шарваз.

У Фуше не было оснований сомневаться. Мэр провел немало времени в обществе Ролана Шарваза на званых вечерах у де Салиньяков, и тот приятно поразил его своим красноречием и серьезностью взглядов.

Перспектива же начать день с визита в пресбитерий с целью убедиться, что там и вправду воняет, его не прельщала.

– Вы меня убедили! – объявил он. – Поступайте, как считаете нужным. Помимо прочего, это оправдано и с точки зрения санитарии. В такой ситуации с погребением лучше не тянуть.

Заручившись позволением мэра, Шарваз закутался в шерстяную накидку, набросил на голову капюшон – на улице как раз начинался дождь – и отправился в Мартон. Он шел быстро, с жадностью вдыхая свежий, пахнущий зимним холодом воздух. «Как только ее закопают, мы с Матильдой вернемся к прежним привычкам, все будет прекрасно!» – обещал он себе.

Невозможно было без удовольствия и волнения вспоминать, какая у нее крепкая грудь, белоснежная кожа, как красива линия бедра, как сладки губы и как она вскрикивает в момент высочайшего наслаждения. Разумеется, они очень скоро увидятся, и он опрокинет любовницу на свою кровать, задерет на ней юбки и, по своему обыкновению, с почти звериной яростью войдет в нее…

Через час он вернулся в Сен-Жермен в сопровождении кюре местечка Мартон, который, сообразуясь с требованиями момента, провел короткую погребальную церемонию. Колен де Салиньяк пришел на похороны один.

– Жене пришлось остаться в постели, – пояснил он. – У нее сильнейшая мигрень. И Сюзанна тоже не смогла прийти.

Ризничий – мрачный, то и дело смахивающий слезу – конечно же, пришел проводить Анни в последний путь, как и Туанетта, и еще несколько пожилых горожанок. Еще до полудня с формальностями было покончено. Учитель, у которого были уроки, в похоронах не участвовал, но видел в окно, как мимо школы проследовала немногочисленная погребальная процессия, во главе которой двигался влекомый лошадью катафалк.

«Говорила ли несчастная правду? Свой секрет она унесла в могилу», – подумал он в который раз за эти несколько дней.

* * *

В середине дня Ролан Шарваз решился наконец написать короткое письмо сыну Анни, этому достославному Эрнесту, о котором она так часто и с такой любовью вспоминала.

Сперва он проводил в Мартон своего коллегу-кюре, а вернувшись, заперся у себя в спальне. Сколько бы он ни проветривал и не жег благовония, запах в доме все еще стоял ужасный. И это при том, что по его просьбе Туанетта с кузиной привели в порядок комнату, где так мучительно умирала служанка, и больше ничто не напоминало о драме, которая там произошла. Грязное белье выбросили, матрас проветрили и скатали, а потом вместе с вещами Анни отнесли на чердак. В доме снова воцарился покой.

Склонившись над листком веленевой бумаги, с пером в руке, Шарваз с благодарностью подумал о своих добровольных помощницах. Вдохновившись этой мыслью, он начертал следующие строки:

Мсье!

С сожалением вынужден сообщить, что ваша матушка сегодня скончалась от кровоизлияния в мозг. Я намеревался известить вас о том, что Анни нездоровится, как только появились первые серьезные симптомы, однако она попросила меня этого не делать.

В постскриптуме он добавил, что приезжать раньше, чем через два дня, не следует и что по приезду он предъявит список расходов, которые понес по этому случаю. Поставив свою самую красивую подпись, Шарваз датировал письмо 7 декабря и, не пожалев сто су, отправил срочной почтой. «Теперь-то кошмар точно закончился!» – с облегчением подумал он.

Он понимал, что родственники Анни обязательно приедут, но не волновался по этому поводу. Всем ведь известно, что смерть поражает внезапно и без разбора… В свои шестьдесят (а он, как и доктор, был склонен считать, что мадам Менье не пятьдесят лет, как она уверяла, а намного больше) Анни вполне могла иметь хроническую болезнь и внезапно угаснуть за четыре дня. И удивляться тут нечему…

В доме семьи де Салиньяк на следующее утро, в субботу 8 декабря 1849 года

Матильда встала с постели намного позже, чем обычно. Расстроенная и поникшая, она выбрала самое скромное платье, не стала надевать украшений и делать затейливую прическу.

Сюзанна принесла в спальню записку, в которой сообщалось, что ее родители намереваются приехать сегодня: Матильда обратилась к ним с просьбой забрать мальчика к себе на неделю или две, ссылаясь на нездоровье.

Письмо, написанное дрожащей рукой, она отправила в среду, понимая, что родители сразу встревожатся. Колен не стал оспаривать решение супруги. Матильда и вправду выглядела усталой и нервной.

«Для Жерома будет лучше побыть вдали от дома. Тем более ему так нравится в Ла-Рошфуко!» Эта мысль придала ей сил. Она представила мальчика тепло одетым, прогуливающимся с бабушкой возле замка – великолепного старинного здания, построенного на холме над рекой Тардуар.

Прежде чем выйти из спальни, молодая женщина написала еще одно письмо, положила в конверт и запечатала воском. Накинув на плечи шаль, она медленно, как тяжелобольная, спустилась по лестнице и направилась к кухне. Служанка как раз раскатывала тесто.

– Ах, это вы, мадам! Сегодня вы выглядите намного лучше. Я как раз собираюсь ставить в печку яблочный пирог. Бланкет будет готов через полчаса. Ваш отец будет доволен. Он говорит, я отлично его готовлю!

– Прекрасно! Когда закончишь, прошу, отнеси в пресбитерий эту записку.

– И подождать ответа, мадам?

– Не нужно. Сразу возвращайся домой.

* * *

Шарваз еще раз перечитал письмо любовницы, содержание которого его в высшей степени удивило, выругался, смял листок и швырнул его в огонь. Взгляд его светлых глаз был прикован к письму, пока оно полностью не сгорело. Скрестив руки на груди, он принялся ходить взад и вперед по комнате.

«Но что это может значить? – спрашивал он себя снова и снова. – Мадам де Салиньяк решила поиграть в знатную даму? В каких изысканных выражениях она меня отвергает! Мне приказано не посылать ей записок и больше не искать с ней встреч. Еще она смеет говорить, что мы оба вели себя неразумно, но теперь она одумалась, и к былому нет возврата. А если я попытаюсь нарушить ее волю, она уедет к сестре в Ангулем, и надолго!»

– А я-то думал, что Матильда будет умолять о свидании, что она тоскует по моим поцелуям, скучает по мне… – произнес он едва слышно.

В отчаянии кюре обвел комнату взглядом. В отсутствие шумной и неповоротливой Анни Менье его жилище казалось очень уютным.

Проснулся он с легким сердцем, поменял простыни на кровати, выбил пыль из стеганого одеяла, представляя, что скоро явится Матильда. Его красавица Матильда, как он называл ее про себя, когда вожделение становилось особенно невыносимым. «Скоро все вернется на круги своя, – говорил он себе. – Она не приходит, потому что боится за свою репутацию. И потом, женщины – существа чувствительные, вид агонизирующей Анни должен был ее шокировать!»

Стоя у окна и глядя на церковь, Ролан Шарваз как раз тешил себя сладкими иллюзиями, когда на дороге появились двое мужчин. В том, что пониже, он узнал ризничего. И беседовал Алсид Ренар ни с кем иным, как с учителем Данкуром.

– Надо же! Что они могут так оживленно обсуждать? – прошептал он.

Неожиданно было видеть этих двоих вместе, ведь у ризничего с учителем не было ничего общего. Один – ханжа и святоша, другой – убежденный атеист.

В перламутрово-сером небе, расчерченном темными тучами, кружили и кричали вороны. Кюре поежился и вернулся к теплому очагу.

В Ангулеме, в тот же день

Для Эрнеста Менье известие о смерти матери стало огромным потрясением. Он, насвистывая, открывал мастерскую, когда посыльный с почты передал ему письмо Шарваза. Закрыв дверь на ключ, мужчина бросился к сестре.

– Мама умерла! – вскричала Эльвина, разражаясь слезами. – Но как такое может быть?

– И почему нам не сообщили раньше? – выразил негодование брат.

– Господи, какое несчастье! – воскликнул Патрис, зять Анни.

Он как раз поджидал первого клиента, когда шурин Эрнест ворвался в парикмахерскую. Патрис поспешно снял серый рабочий халат и закрыл ставни витрины.

– Эрнест, нужно срочно ехать в Сен-Жермен, – заявил он.

Плачущая Эльвина закивала. Муж обнял ее и принялся утешать.

– Не плачь, дорогая! Мы узнаем, как это случилось. А пока тебе лучше пойти к моим родителям, раз уж сегодня у тебя выходной.

– Патрис прав, тебе лучше не оставаться в одиночестве, особенно когда у нас такое горе, – поддержал зятя Эрнест. – Боже, бедная наша матушка! Она так радовалась, что скоро уедет из Сен-Жермен и будет жить с нами!

Они были огорчены и обескуражены происшедшим, но нужно было ехать, причем быстро. Патрис Герен отправился на поиски наемного экипажа, а Эрнест проводил сестру к свекру и свекрови на улицу Леонар-Жарро.

Выехали мужчины позже, чем собирались. Патрису пришлось подождать, пока кузнец перекует лошадь, которую он намеревался одолжить, и Эрнеста задержали своими расспросами супруги Герен, сочувствующие горю его и невестки.

* * *

Под отяжелевшим от туч небом и моросящим дождем путешественники обменивались предположениями о причинах внезапной смерти Анни. Пейзаж был вполне созвучен с печалью, которой полнились их сердца.

– Это очень странно! Почему нам ничего не сказали раньше? Если мама заболела, нужно было сразу мне сообщить.

– Еще немного терпения, Эрнест, и мы все узнаем. О похоронах тоже нужно подумать.

– Мама хотела, чтобы ее похоронили на кладбище в Бардине, рядом с отцом.

– Значит, придется перевозить тело. Это дорого тебе обойдется.

Эрнест ответил, что еще есть время об этом подумать. Было уже темно, когда они остановились возле единственного в Мартоне трактира на центральной улице. Они проехали больше тридцати километров, и Патрис счел нужным дать лошади отдохнуть.

Остановка пошла на пользу и самим путешественникам. Приятно было посидеть в тепле после долгой поездки под дождем, да еще и зимой, когда все вокруг кажется серым и не радует глаз.

В огромном очаге весело горел огонь, над которым на вертеле жарились куры. Беззаботная болтовня посетителей трактира и запах горячего мяса приободрили мужчин. Хозяин заведения, видевший их у себя впервые, спросил, куда они направляются.

– Мы едем из Ангулема в Сен-Жермен, – ответил Эрнест.

– Так вы уже почти на месте. Осталось четыре километра по дороге. Правда, есть и короче путь – через лесок и вверх, на холм. Только на вашей повозке там не проехать.

Через минуту словоохотливый хозяин принес гостям кувшин с сидром и, уперев руки в бока, с видом человека, который никуда не торопится, продолжил свои расспросы:

– И какое же у вас там дело? Сен-Жермен – местечко маленькое…

– Моя мать, Анни Менье, вчера умерла, но узнали мы об этом, увы, только сегодня утром.

– Так это была ваша мать? – удивился трактирщик. – До меня дошли слухи, что эта дама перед смертью очень мучилась. Но ведь ее уже похоронили! Я это знаю, потому что на похороны приглашали нашего кюре. Это было вчера утром.

Ошарашенные, Эрнест с Патрисом переглянулись. Один из посетителей закивал, подтверждая слова хозяина заведения.

– Это возмутительно! – воскликнул парикмахер Герен.

Эрнест вынул из кармана письмо Шарваза и еще раз его перечитал. В письме значилось: «Она умерла сегодня». А ниже стояла дата: 7 декабря.

– Ничего не понимаю! – вскричал он. – Сегодня у нас восьмое, вы со мной согласны? Людей не хоронят так поспешно, даже не известив родственников! И это при том, что я планировал забрать тело матери в Ангулем. И мы с сестрой имели право посмотреть на нее в последний раз…

– Я совершенно с тобой согласен. – Зять ободряюще похлопал Эрнеста по плечу. – Собирайся и поедем к кюре Шарвазу, пускай все нам объяснит!

– Да, нам стоит поторопиться, – вздохнул совершенно убитый горем Эрнест. – Этот кюре написал слишком поздно, лишив нас с Эльвиной возможности исполнить последний долг перед мамой. Странный поступок для служителя церкви, ты не находишь? Я потребую объяснений, и они должны быть убедительными!

* * *

Эрнест и Патрис поехали дальше. Оба пребывали в глубокой печали и недоумении. Время от времени то один, то другой высказывал свои мысли вслух, но до самого Сен-Жермен подходящего объяснения трагедии, их постигшей, так и не нашлось.

Городок на холме, казалось, спал. Из-за большой темной тучи выглядывал тонкий серпик месяца. Возле мэрии им повстречалась пожилая дама, которая и указала на пресбитерий.

– Вот мы и приехали! – пробормотал Эрнест. – Дом с внешней лестницей, возле самой церкви!.. И в окне еще горит свет. Мне не терпится посмотреть на этого кюре, мама так на него жаловалась!

Патрис спрыгнул с сиденья и привязал лошадь, после чего мужчины быстро поднялись по черным от влаги ступенькам. Эрнест дважды постучал в дверь.

Этот визит стал для Ролана Шарваза неожиданностью. Он рассчитывал, что знакомство произойдет позже. Поэтому, приветствуя сына своей служанки, он слегка смутился и растерялся. Его гости не пытались даже изображать любезность и с любопытством смотрели по сторонам. Отец Ролан пригласил их войти и присесть к столу. Не дожидаясь, пока кто-то из них заговорит, он сочувствующим, мягким тоном начал сам:

– Я искренне соболезную вам в горе, мсье Менье. Но ваша мать выпивала, и, полагаю, вы об этом знаете. Эта дурная привычка и стала причиной жесточайших колик, которые привели к кровоизлиянию и смерти.

– Но почему вы не написали мне? Почему не сообщили, что мама серьезно заболела? – возмутился Эрнест. – Мы с сестрой сразу бы приехали! Хотя бы для того, чтобы поцеловать ее перед смертью…

– Моя теща скончалась вчера, и ее в тот же день похоронили! К чему такая спешка? – поддержал шурина Патрис.

– Допускаю, это несколько необычно, – кивнул священник. – Сожалею, что пришлось поспешить с погребением, но это было необходимо. Мадам Менье скончалась в четверг, в середине дня, и очень скоро запах тлена стал просто невыносимым. Я до сих пор окуриваю дом ладаном.

Но как посетители ни принюхивались, они ничего не почувствовали.

– В четверг? Вы сказали «в четверг»? – Эрнест опешил. – Тогда прошу вас объясниться, мсье! Ваше письмо при мне, вот оно. Вы датировали его седьмым декабря, то бишь вчерашним числом, и в нем черным по белому написано, что моя мать только что испустила дух. А теперь выясняется, что это случилось в четверг!

– Я запутался в датах. Я провел возле вашей матери несколько ночей и плохо соображал, когда писал это письмо. Я только теперь вижу свою ошибку. А тогда поспешил поставить вас в известность.

– Поспешили? Это вы называете спешкой? – пробормотал Патрис Герен. – Позвольте с вами не согласиться. Вы только что сказали, что провели у постели тещи несколько ночей. Так сколько же времени она была больна? И я хочу получить ответ на вопрос, который задал Эрнест: почему вы ему сразу не написали?

Мужчины держались с такой неприкрытой враждебностью, что Шарваз на мгновение утратил хладнокровие. Он глубоко вздохнул и встал.

– Поднимусь на чердак за вином. Белое, не слишком крепкое… Оно поможет нам успокоиться и собраться с мыслями.

Едва кюре удалился, как в дом вошел еще один посетитель, весьма достойного вида мужчина, и поспешил представиться:

– Доктор Колен де Салиньяк. А вы, полагаю, родственники несчастной Анни? Я увидел наемный экипаж с эмблемой ангулемской почтовой станции и догадался, что это должен быть кто-то из семейства Менье.

– Я сын мадам Менье, – объяснил Эрнест. – А это мой зять Патрис Герен, муж моей сестры Эльвины.

Лица у приезжих были печальные, и доктор не мог не проникнуться к ним сочувствием.

– Я лечил вашу матушку и сделал все, что было в моих силах, но она, к сожалению, слишком много пила. Злоупотребление спиртным вредит здоровью и разрушает печень, это всем хорошо известно. Анни быстро впала в состояние бреда и отказывалась от лекарств, в том числе и от опийной настойки, а если что-то и принимала, то моментально начиналась рвота и все выходило наружу. Думаю, ее ничего уже не могло спасти. Видя ее в таком состоянии, я пришел к выводу, что у нее перитонит – фатальное заражение брюшной полости.

Открытый взгляд и изысканная речь доктора, которому, по всей вероятности, незачем было лгать, произвели на Эрнеста благоприятное впечатление, но сомнения остались при нем.

– В письме отца Шарваза речь идет о кровоизлиянии в мозг, доктор! – воскликнул он.

– И это кровоизлияние стало результатом общего ослабления организма несчастной.

Вернулся Шарваз с кувшином. Поздоровавшись с Коленом де Салиньяком, он принес для него табурет.

– Господа, мой друг доктор наверняка сказал вам то же самое, что и я, – проговорил он печально. – Добавлю только, что за Анни ухаживали заботливо и со всем старанием. Я проводил у ее постели столько времени, сколько мог, надеясь, что она поправится. И две ночи подряд я не спал и давал ей пить, когда она просила!

Этот поток слов заставил Эрнеста растеряться. Понял он и то, что дальнейшие расспросы и пререкания бессмысленны. Мать умерла, так и не увидев его перед смертью. И даже не попросила, чтобы он приехал… И уже это одно удивляло его до крайности.

– Последнее, о чем я хочу спросить… – проговорил он. – Почему мама, если ей было так плохо, не попросила, чтобы к ней позвали нас, ее детей? Насколько я ее знаю, она бы захотела с нами попрощаться, особенно если бы думала, что умирает!

– Она была не в себе, мсье, – дружелюбным тоном ответил доктор. – Поймите, когда человек испытывает острую боль, он забывает обо всем на свете.

Патрис Герен поднялся первым, Эрнест последовал его примеру.

– Господин кюре, вы говорили что-то о понесенных вами расходах. Прошу, передайте мне список.

– У меня еще не было времени этим заняться. Я включу в него расходы на лечение и захоронение и отошлю вам в Ангулем, – ответил Шарваз.

Больше говорить было не о чем, и посетители откланялись. Можно было, конечно, переночевать в трактире в Мартоне, но Эрнест с зятем предпочли вернуться в Ангулем.

* * *

Обратный путь холодной и ветреной ночью оставил после себя жуткие впечатления. Фонари на оглоблях едва освещали грязную дорогу, и приходилось постоянно напрягать зрение, чтобы не пропустить развилку или свернуть в нужную сторону на перекрестке.

Разговаривали мужчины меньше, чем по пути в Сен-Жермен. Им было о чем поразмыслить: столько вопросов, сомнений, предположений… Но к тому времени, как экипаж въехал в освещенный фонарями Ангулем, мысли Эрнеста прояснились.

Скоро они прибыли на улицу Леонар-Жарро, и он смог обнять сестру. Помимо родителей Патриса, компанию ей составляла супружеская чета, с которой Герены были особенно дружны. Они пришли утешить Эльвину в горе. Стараясь справиться с волнением, Эрнест подробно рассказал о визите в пресбитерий и о том, что им удалось узнать. Патрис, в свою очередь, описал кюре и доктора.

– А что стало с сундуком, в котором мама хранила свои вещи? – спросила Эльвина.

– Я о нем забыл, – ответил брат. – Но ты не волнуйся, нам все равно придется еще раз туда ехать. Час был поздний, поэтому на кладбище мы не попали.

Все стали обсуждать услышанное, и многие факты, которые при иных условиях могли бы попросту забыться, привлекли к себе внимание.

– Мне показалось странным, – начал Патрис, – что письмо датировано седьмым числом, хотя Анни умерла днем шестого декабря, а не седьмого. Кюре говорит, что ошибся. Но что еще хуже – ее похоронили седьмого! То ли кюре и правда запутался в числах, то ли он что-то скрывает.

– Мне это тоже не понятно, – подхватил Эрнест. – Согласитесь, Шарваз должен был нам сообщить. А получается, что он намеренно пытался скрыть от нас ее состояние!

– А я думаю о том, можно ли вообще доверять такому человеку! – вскричала взволнованная Эльвина. – Мама ведь рассказывала, что у кюре роман с женой доктора!

Ее свекор и свекровь, для которых услышанное стало новостью, громко выразили свое удивление и возмущение.

– Это чистая правда, – подтвердил Эрнест. – Она видела их вместе в постели. И кто знает, на что вообще способен священник, погрязший в грехе прелюбодеяния!

– Я согласен с Эрнестом, – сказал Патрис. – Этот Шарваз мне совершенно не понравился. Он изображает любезность, но взгляд у него ледяной! И он явно чувствовал себя не в своей тарелке.

Оба были правы. В этом деле было слишком много загадок, слишком много противоречий. И тут Эрнест решился.

– Мы должны что-то предпринять! – воскликнул он. – Нас попытались обмануть, но я не верю, что мама умерла из-за того, что пила слишком много, сколько бы кюре с доктором об этом не твердили. Вино она любила, это правда, но оно ей не вредило, и мы никогда не видели ее пьяной. И кроме предположения, что у матери сначала образовался перитонит, а потом она умерла от кровоизлияния в мозг, мы ничего определенного так и не узнали!

– Увы, Эрнест, мы узнали, что перед смертью Анни очень страдала. Даже трактирщику в Мартоне это известно!

Эльвина прижалась лбом к плечу мужа и заплакала. Му́кой было представлять себе мать, терзаемую страшной болью вдали от них, своих детей!

– Завтра же я напишу доктору, – решил Эрнест, у которого тоже стояли слезы в глазах, – и потребую внятных объяснений и официальное свидетельство о смерти, где был бы указан недуг, который убил нашу мать.

Было уже очень поздно, около часа ночи. Члены семьи и друзья еще раз выразили свои соболезнования, и все разошлись по домам.

Вернувшись к себе, Эрнест еще долго не ложился. Он составил послание доктору де Салиньяку, а потом, терзаемый подозрениями, приступил к написанию второго письма – к Ролану Шарвазу.

Мсье!

По возвращении в Ангулем мы рассказали родным все, что узнали от вас о болезни матери, а также о том, с какой поспешностью ее похоронили.

Мы перечитали ваше письмо, в котором говорится, что смерть наступила 7 декабря 1849 года, датированное тем же числом. Мы приехали в Сен-Жермен на следующий день, то есть 8 декабря, и наше удивление было велико, когда мы узнали, что мать похоронили накануне.

Мы перечитали также письма матери за тот период, когда она состояла у вас на службе, и восстановили в памяти некие события, о которых она нам рассказала и о которых вы с ней неоднократно беседовали, так что наше неудовлетворение, полагаю, вполне объяснимо. Нам нужны доказательства более убедительные, чем те, что мы от вас получили, и предоставить их вы должны в самые сжатые сроки.

Если мы не получим от вас удовлетворительного ответа, то будем вынуждены обратиться с жалобой к прокурору Республики, настолько мы недовольны халатностью, которую вы проявили, не сообщив своевременно о тяжелой болезни нашей матери. Несмотря на то что мы живем недалеко от Сен-Жермен, мы не знаем, от чего и как она скончалась.

Эрнест Менье

* * *

Напрасно Эрнест, Эльвина и семья Герен ждали ответа обратной почтой. Прошло три дня, а письмо из Сен-Жермен так и не пришло. Но колесо судьбы было уже не остановить.

Коллега Эрнеста, портной по фамилии Наден, подошел к нему на улице де Пари и, выразив свои соболезнования, сообщил, что в числе его клиентов есть некий кюре Шарваз.

– Хочу вас уведомить, мой дорогой Менье, что кюре из Сен-Жермен очень недоволен. Вчера он обратился ко мне с просьбой сшить для него штаны и в конце письма пожаловался, что вы его в чем-то необоснованно подозреваете. Он даже подумывает подать на вас в суд за клевету!

– Что?! Значит, написать вам у Шарваза время есть, а ответить на мое письмо – нет?! Кроме того, у него хватает наглости рассказывать всем, что он подаст на меня в суд? Благодарю вас за предупреждение, мсье Наден! Лучший способ защиты – нападение, так, кажется, говорят? Но я так это не оставлю! Мы еще посмотрим, кто в этом деле прав, а кто виноват!

В тот же день Эрнест составил официальное изобличающее письмо и отправил его прокурору Ангулема.

* * *

А что, спросите вы, происходило в Сен-Жермен-де-Монброн в эти три дня? Ролан Шарваз получил письмо Эрнеста Менье, и этот лист бумаги обжег ему пальцы – столько в нем было завуалированных угроз.

– Старая ведьма все рассказала сыну! Он знал обо мне и Матильде, когда приезжал сюда. И его шурин тоже знает. Пока я играл перед ними роль кюре, они слушали меня и думали о другом!

Пришло время подумать о том, как вести себя, если начнутся неприятности. Склад ума Шарваз имел скорее инстинктивный, нежели логический, но при этом хорошо умел скрывать свои чувства.

За время своего служения он настолько привык изображать богобоязненность и серьезность, что обязанности священнослужителя исполнял легко и убедительно. Он даже уверил себя, что может быть хорошим кюре, когда это нужно. О своих дурных поступках – адюльтере и последовавшем за ним убийстве – Шарваз попросту предпочитал не думать.

Анни умерла после четырехдневной агонии, и весь городок об этом знает. Кто станет ворошить это дело? «Зачем кому-то причинять мне неприятности? – говорил он себе. – Хватит и одного предательства Матильды… Ну и что с того, что моя служанка-выпивоха отдала Богу душу? Ее похоронили, и кюре из Мартона отслужил по ней мессу. Какие у сына могут быть ко мне претензии?»

Угрызения совести были кюре из Сен-Жермен неведомы, таким уж он уродился. Отсюда и его уверенность в собственной невиновности, и наглые угрозы в адрес Эрнеста Менье, о которых последнему стало известно из письма Шарваза мсье Надену, портному.

* * *

В эти дни Матильда де Салиньяк почти не выходила из дома. Часами она сидела у камина с вышиванием или книгой в руках.

Любовник не ответил на записку, в которой она просила не искать с ней встреч – по крайней мере, некоторое время.

Разлука принесла свои плоды. Страсть и вожделение, испытываемые ею к Ролану, поутихли, и Матильда стала понемногу забывать о том, что наполняло ее жизнь в течение последних месяцев: обмен любовными записками по нескольку раз в день, свидания на старой мельнице и в дубовой роще… Забвению были подвергнуты и их неистовые схватки в постели – там, в пресбитерии, когда все ее чувства обострялись, а потаенная, интимная плоть насыщалась всласть.

Сохранение респектабельности – вот на что были направлены все ее усилия. Мысли о совершенном злодеянии Матильду не беспокоили. Не возникло у нее и желания исповедаться. Как и кюре Шарваз, она предпочла закрыть глаза на свои ошибки, дурные поступки и ту роль, которую сыграла в смерти Анни.

Колен настоял, чтобы он и супруга продолжали навещать друзей и принимать их у себя. На любезное приглашение Жозефины Фуше, супруги мэра, сожалевшей о том, что давно не видела свою подругу Матильду, они, разумеется, ответили согласием. Кухарка мэра приготовила двух фазанов – блюдо, вызвавшее восхищение у доктора де Салиньяка, который тут же пригласил хозяев дома к себе на воскресный ужин.

– Сюзанна зажарит жирного гуся – подарок от моего арендатора! – объявил он, потирая руки в радостном предвкушении.

За ужином Жозефина упомянула о трагической смерти Анни Менье. Матильда побледнела и поспешно сменила тему, пообещав себе, что впредь постарается избегать общества этой дамы.

Утро среды 12 декабря выдалось туманным. В домашнем платье и с распущенными, тщательно расчесанными волосами Матильда сидела у камина и вышивала салфетку.

Звук энергичных шагов в вестибюле заставил ее вздрогнуть. Муж уехал к пациентам, Сюзанна занималась уборкой спален на втором этаже.

– Кто бы это мог быть? – прошептала молодая женщина, хотя интуиция уже нашептала ей ответ.

Дверь гостиной открылась. Матильда обернулась и увидела… Ролана Шарваза в длинной черной накидке поверх сутаны.

– Матильда, нам нужно поговорить, – с порога заявил он. – Я видел, как твой муж оседлал коня и уехал, и решил нарушить все твои жестокие запреты. И вот я здесь…

Несколько секунд – и супруга доктора снова подпала под очарование этих прозрачно-зеленых глаз, этого мужественного скуластого лица, этих чувственных красных губ, которые, казалось, вот-вот улыбнутся…

– Ты! – выдохнула она.

– Я так по тебе соскучился! Не видеть тебя, зная, что ты живешь, дышишь в нескольких сотнях метров от меня, просто невыносимо, Матильда… – признался он, подходя ближе.

Кюре окинул взглядом просторную, роскошно обставленную комнату и очень тихо спросил:

– Где твой сын?

– У моих родителей в Ла-Рошфуко. Они должны завтра его привезти.

Дрожа всем телом, Матильда положила пяльцы на колени. Она испытывала противоречивые чувства. В одну секунду ей хотелось броситься к Шарвазу и обнять его, в другую – презрительным жестом прогнать его.

– Это так глупо, дорогая, – сладким, бархатистым голосом продолжал любовник. – Мы избавились от Анни и не пользуемся этим! Знаю, нам стоило бы какое-то время не встречаться наедине, но без тебя я чувствую себя таким несчастным!

И он погладил ее сначала по плечу, потом по шее. Прикосновение теплых пальцев привело Матильду в еще больший трепет.

– Прошу, говори тише! Сюзанна убирает наверху, – проговорила она шепотом. – Тебе действительно так плохо без меня?

Темная сторона ее души набирала силу, подминая желание быть верной женой и любящей матерью. Кюре это почувствовал и стал настойчивее.

– Приходи в пресбитерий! Нам хватит четверти часа. Никто не удивится, даже если увидит тебя. Ты навещала меня и раньше.

Матильда встала, отошла от любовника и умоляющим взглядом указала ему на дверь.

– Скорее уходи! Может, я и приду.

– Никаких «может», или я шагу отсюда не сделаю! А потом мы поговорим.

Из этого следовало, что в любовных утехах кюре себе отказывать не собирается.

– Обещаю, я приду через десять минут, – ответила Матильда без радости.

* * *

С нетерпением поджидая любовницу, Ролан Шарваз позаботился обо всем. Зная, как чувствительны дамы, он запер комнату, где умерла служанка, а дверь в свою спальню оставил открытой, чтобы сразу проводить туда Матильду.

Молодая женщина вошла, не дав себе труда постучать, – так же, как и он вошел в ее дом полчаса назад.

– Ты! Наконец-то! – воскликнул Шарваз.

– Я поддалась на твой шантаж, Ролан, но не жди от меня ничего, кроме присутствия.

Изнывая от вожделения, он притворился, что ничего не слышит и не понимает. В ту же секунду кюре порывисто обнял ее и завладел губами. Сначала женщина пыталась вырваться, но пылкими поцелуями любовник быстро пробудил дремлющее пламя страсти, о которой она в последнее время вспоминала как о чем-то постыдном.

– Иди ко мне! – шептал он, дурманя ее грубыми ласками и торопясь снова сделать своей.

– Ты запер дверь на замок? Что, если кто-нибудь войдет?

Матильда захлебывалась словами. Ею овладела приятная истома, волны удовольствия захлестывали и насыщали каждую клеточку ее истерзанного любовной жаждой тела. Никогда в объятиях мужа она не испытывала ничего подобного.

– Сейчас! Иди пока в спальню.

Шарваз вернулся через минуту. Он рывком снял с Матильды манто и опрокинул ее на кровать, одной рукой жадно сжимая грудь через ткань платья, а другой поднимая нижние юбки. Еще через пару секунд он резко, с иступленным криком вошел в нее.

– Я люблю тебя, Ролан! Как же я люблю тебя! – стонала она, задыхаясь от удовольствия, на грани экстаза.

Почти звериная пылкость этого мужчины отвечала самым потаенным ее желаниям, которые Матильда вряд ли осознавала. Но, насытившись, он вдруг стал нежным и ласковым, что потрясло ее еще больше.

– Быть в разлуке с тобой – му́ка! – прошептал он ей на ухо. – Но теперь все испытания позади. Ты придешь завтра? Пообещай!

– После смерти Анни я живу в страхе, Ролан. Я перестала спать, не смею выйти из дома. Я говорила себе, что кто-нибудь нас обязательно заподозрит, хотела вырвать тебя из сердца, но у меня не хватило сил. Ты делаешь меня такой счастливой!

Вздохнув с облегчением, кюре прижал к груди свою вновь обретенную любовницу. О неприятном визите сына Анни он решил ей не рассказывать.

Долгий поцелуй – и Матильда вышла из дома священника, спустилась по лестнице и пошла по дороге. Шарваз провожал ее взглядом. Она обернулась и умиротворенно улыбнулась ему.

Они не знали, что сегодня любили друг друга в последний раз.

Глава 9

Меч правосудия

Сен-Жермен-де-Монброн, в пятницу, 14 декабря 1849 года

Утром Арно Фуше проверял документацию в своем кабинете, когда в дверь громко и настойчиво постучали. Мэр городка Сен-Жермен невольно вздрогнул и не без раздражения сказал:

– Войдите!

Вошли трое мужчин. Судя по одежде, это были горожане, а по уверенной манере держаться – представители чиновничьего сословия. И действительно, господа представились работниками судебного ведомства, а в Сен-Жермен они явились по распоряжению прокурора Республики.

– Но в чем суть дела? – спросил он.

– Нам поручено расследовать обстоятельства смерти Анни Менье, состоявшей в услужении у местного кюре. Ее сын подал в прокуратуру жалобу, – ответил один из судейских.

Удивленный мэр кивнул.

– Понятно. И чем же, господа, я могу вам помочь?

– Первым делом проводите нас на кладбище. Будет произведена эксгумация тела покойной с целью проведения аутопсии. Мы привезли экспертов из Ангулема – доктора и фармацевта, они ожидают в коридоре.

Новость быстро распространилась по Сен-Жермен. Первой проболталась служанка семейства Фуше, а потом уж ее подхватили и зеваки, которые собрались посмотреть на незнакомый экипаж с упряжкой черных лошадей. Словом, переполошился весь городок.

Все видели, что доктору де Салиньяку пришлось побегать между кладбищем, пресбитерием и собственным домом, в то время как его супруга стояла у окна в гостиной, сжимая в руке носовой платок.

Матильда была сама не своя от страха. Муж рассказал ей о предстоящей аутопсии, отчего у нее задрожали руки и пересохло во рту. «Господи! Господи! – повторяла она про себя. – Мы пропали!»

Предчувствие надвигающейся катастрофы не оставляло и Шарваза. Ему стоило больших усилий скрыть панику, когда доктор пришел к нему и рассказал о приезде судейских и тех действиях, которые они намеревались предпринять.

– Пренеприятная история, мой бедный друг! Прокуратура требует произвести аутопсию, и я вынужден при этом присутствовать. Господь свидетель, я совершенно этому не рад. Представляете, какой там будет запах? Эксгумировать тело, которое начало источать миазмы сразу после смерти! Прошла почти неделя, так что запах будет еще хуже.

– Просто бессмыслица какая-то, – согласился с ним кюре.

Ризничий присутствовал при этом разговоре, поскольку предложил отцу Ролану занести наверх дров для очага. «Вот проныра, наверняка следит за мной! – подумал Шарваз. – Анни и ему бог знает что наплела!»

Нет, ни в коем случае нельзя себя выдавать! На первых порах ему приходилось прилагать усилия, чтобы с безмятежным спокойствием объяснять, что происходит, пришедшим за новостями горожанам, но потом это стало получаться само собой. Сначала к нему явились местные старухи, затем кузнец, потом подстегиваемый любопытством учитель Данкур, следом за ним Туанетта, которая все не могла поверить, что позволено выкапывать мертвых из могилы, и наконец служанка Салиньяков Сюзанна.

– Мадам волнуется, – шепнула она. – По ее мнению, эта суета доставляет вам большое беспокойство.

– Передайте ей, что я в полном порядке, дочь моя!

Кюре солгал. Страх уже разъедал ему нутро.

* * *

Мсье Монтамбер, доктор из Ангулема, и его коллега-фармацевт провели вскрытие и пришли к заключению, что смерть наступила из-за кровоизлияния в мозг и сильнейшего воспаления слизистой желудка.

Однако один из судейских рассудил, что расследование на этом заканчивать рано. За поддержкой он обратился к Колену де Салиньяку, который после изнурительной процедуры аутопсии несколько разнервничался.

– Думаю, вы согласитесь, доктор, если я скажу, что правосудие не может удовлетвориться столь поверхностным заключением. Нужно определить, было ли это воспаление спонтанным или же повреждение слизистых вызвано воздействием отравляющего вещества. Для этого тело перевезут в центральную больницу Ангулема.

– Да, конечно, – пробормотал растерявшийся доктор.

– Я вызову также господина Жиля Совера, главу химической лаборатории медицинского факультета парижского университета, и попрошу его взять с собой кого-нибудь из коллег. Эксперты изучат состояние слизистой желудка и других внутренних органов, а также жидкости, в них содержащейся.

– Конечно, конечно, – продолжал соглашаться Колен де Салиньяк, которого неприятно поразила ледяная холодность чиновника.

Ему было не понятно, к чему такое усердие: результат аутопсии полностью совпал с его диагнозом.

– Анни умерла от кровоизлияния в мозг, хотя я предупреждал ее, что это случается с теми, кто имеет лишний вес и злоупотребляет спиртным. Подозревал я и перитонит, который мог повлечь за собой воспаление органов брюшной полости!

Чиновник отмахнулся от него, как если бы он был последним невеждой, так что домой доктор вернулся в расстроенных чувствах. Бледная как полотно Матильда выбежала ему навстречу.

– Они заставили тебя присутствовать при этом кошмаре? – спросила она. – И вообще, зачем все это?

– Сыну мадам Менье обстоятельства ее смерти показались подозрительными, а у этих простолюдинов крепкая хватка… Наверняка он рассчитывает получить деньги, особенно если под сомнение будет поставлена моя компетенция. Судейские увозят труп в Ангулем – по-моему, это неуважение к покойной.

Молодой женщине показалось, что земля уходит у нее из-под ног. Она покачнулась и уцепилась за руку супруга.

– Ты ни в чем не виноват, Колен, и волноваться тебе не о чем. Слава богу, эти судейские скоро уедут.

– Но сначала они допросят нашего друга кюре, дорогая. И я желаю ему терпения. Эти высокопоставленные господа не расположены к сантиментам!

Матильда онемела от ужаса. Нетвердым шагом она прошла в столовую, плеснула себе коньяку, выпила, а потом уже принесла стакан с напитком супругу. «Какой ужас! – думала она. – Они обнаружат следы яда и заподозрят Ролана, или Колена, или даже меня!»

И она поспешно укрылась в объятиях мужа. Он нежно прижал ее к себе и долго не отпускал.

– Ты очень впечатлительна, дорогая, – шепнул он ей на ушко.

* * *

Исходя из сведений, изложенных в письме Эрнеста Менье, главным подозреваемым в деле был местный кюре, однако служители правосудия желали составить собственное мнение. Ложное обвинение священника могло повлечь за собой большой скандал, и никто из троих не желал совершить такую оплошность.

Ролан Шарваз ответил на их вопросы уверенно и с видом неподдельного удивления, как и положено честному человеку. Удивление это было искренним, ведь он попросту не ожидал такого удара судьбы.

– Не понимаю, какое я ко всему этому имею отношение, – сказал он в самом начале разговора. – У мадам Менье не было повода жаловаться. Она поступила ко мне в услужение в середине августа и поначалу вела себя хорошо, но очень скоро показала свое истинное лицо: стала сплетничать, ныть, отлынивать от работы, перечить по каждому поводу и злоупотреблять вином. Словом, уживаться с ней было непросто. – Он с грустью в голосе продолжил: – Не знаю, в чем меня обвиняют, но я этого не заслужил! Я священник и старался не ссориться со своей служанкой. А вот она пила так много, что грубила мне, особенно когда я просил что-то сделать по дому. Однажды она даже замахнулась на меня каминными щипцами, потому что я попросил ее отнести письмо на почту в Мартон, соседний городок.

Когда же чиновники стали расспрашивать кюре Шарваза о том, отчего, по его мнению, умерла Анни Менье, он воскликнул:

– Но ведь не я ее лечил! Все лекарства и микстуры, которые Анни принимала, готовили в доме доктора де Салиньяка!

– Но что стало причиной столь внезапной болезни? – последовал вопрос.

– Соседка рассказывала, что Анни упала с лестницы. Я не удивился, потому что она была очень грузной и часто жаловалась на больные ноги. Но меня в это время дома не было. Наверное, соседка и помогла ей подняться наверх.

– Да, одна из горожанок упоминала об этом инциденте. Мсье де Салиньяк также подтвердил, что передавал Анни Менье опийную настойку и некоторые лекарственные средства. Когда мы задали вопрос доктору Монтамберу, ангулемскому эксперту, который производил аутопсию, он подтвердил, что падение могло в итоге привести к смерти.

На этом допрос закончился. Чуть приободрившись, Шарваз проводил суровых посетителей до порога. Внешне невозмутимый, он даже поклонился, желая им приятной дороги. В душе же его пылал гнев, как если бы он на самом деле был невиновен и несправедливо обвинен. «На этом дело и закончится, я уверен!» – думал кюре, стоя на верхней площадке лестницы.

Вырисовывающийся на фоне церковной стены женский силуэт привлек его внимание. Это была молоденькая девушка с черными волосами и с большой кожаной сумой за спиной. Ее скромная одежда и походка показались ему знакомыми.

– Марианна! – позвал он.

Сестра увидела его и радостно помахала рукой. Шарваз неспешно спустился по лестнице. Его грубоватое лицо просто-таки светилось от счастья.

– Я приехала дилижансом. Думала, дорогой Ролан, никогда к тебе не доберусь! Одна лошадь в упряжке хромала, а дороги здесь такие же скверные, как и у нас на родине!

– Родина!.. – повторил Шарваз. – Наша прекрасная Савойя, наши горы… Знала бы ты, Марианна, как мне сейчас нужна ты, твоя нежность и забота! Служанка, о которой я упоминал в письмах, умерла на прошлой неделе. Я до сих пор не могу прийти в себя, и мне очень одиноко. Идем скорее в дом!

Брат с сестрой обнялись. Марианна Шарваз была смягченной копией брата: те же черные волосы и светло-зеленые глаза в обрамлении очень темных и густых ресниц под черными же бровями. Однако в ее лице не было ничего, что наводило бы на мысль о дурных наклонностях, наоборот, выражение этого лица было доверчиво-наивным. Младший ребенок в семье, она не получила никакого образования и искренне восхищалась Роланом, который учился в семинарии и всегда был к ней ласков.

– Я не успел приготовить еду. И я не знал, приедешь ты в назначенный день или нет. Но ты приехала!

– А эта женщина, отчего она умерла? И где? – спросила суеверная Марианна.

– Ты не будешь спать в комнате, где она жила. На чердаке есть раскладная кровать, мы поставим ее в большой комнате, возле очага.

Вечер прошел спокойно. Брат с сестрой поужинали хлебом с сыром, запивая еду местным вином, потом пересели поближе к огню и долго беседовали. Расчувствовавшись, Ролан Шарваз упомянул и Матильду де Салиньяк.

– Ты должна меня понять, Марианна! Я люблю эту красивую даму, несчастную в браке. И она меня тоже любит. Ты прекрасно знаешь, что я не хотел быть священником, но стал им и соблюдаю свои обеты, хотя и не могу до конца побороть свои чувства. Нам нужно немного – время от времени провести вместе хотя бы четверть часа, в этом же нет ничего плохого! Но нашлись люди, которые так не думают. Моя покойная служанка, бывало, по-матерински меня укоряла, и я опасаюсь, что она могла распускать обо мне нехорошие сплетни в поселке.

Девушка сочувственно кивала. Она радовалась, что приехала на новое место, где познакомится с новыми людьми, а еще больше – что сможет облегчить повседневное существование своему любимому брату.

– Ни о чем не беспокойся, мой дорогой Ролан! Можешь поступать, как подсказывает тебе сердце, я никому не расскажу!

Он поблагодарил ее улыбкой, нежно взял за руку. От всей души кюре городка Сен-Жермен надеялся, что не утратит самого дорогого, что у него было, – своей свободы.

В Ангулеме, в понедельник 17 декабря

Эрнест Менье с нетерпением ждал новостей о ходе расследования смерти матери. Этим утром он получил подробный отчет об аутопсии, который, казалось бы, подтверждал предположения доктора де Салиньяка. Но в сопроводительной записке следователь уточнял, что в ближайшее время будет произведен еще более детальный анализ под руководством выдающихся парижских экспертов.

Ходом дела в квартале Умо интересовались многие. Знакомые останавливали Эрнеста на улице и спрашивали, нет ли новостей, ободряли и убеждали идти до конца. Свою порцию поддержки получали и Эльвина с мужем.

Ближе к полудню в мастерскую Эрнеста вошла опрятно одетая седовласая женщина, в которой он узнал школьную подругу матери.

– Здравствуй, мой мальчик! – сказала она, словно бы обращалась не к мужчине, а к ребенку в коротких штанишках. – Знаешь, где я только что побывала?

– Нет, мадам.

– Я ходила в суд и дала там показания судебному исполнителю. Месяц назад твоя дорогая матушка сообщила мне нечто, выходящее за рамки приличия, о кюре, у которого она служила. Оказывается, у Ролана Шарваза был роман с мадам де Салиньяк, женой местного доктора. В память о моей давней подруге я решила, что будет справедливо заставить его ответить за свои грехи перед судом, мирским и церковным!

– Спасибо, мадам! Вы поступили по совести. Я собирался сообщить следователям эту деталь, но лишь в случае, если по результатам аутопсии выяснится, что со смертью мамы что-то не так. Но пока ничего подозрительного они не нашли.

– Значит, вы тоже об этом знали?

– Да. Мама нам рассказала. Это ее возмущало, но я посоветовал ей закрыть на все глаза и дослужить у кюре до Рождества.

Последние слова он произнес дрожащим от волнения голосом. Эрнест представил себе веселое семейное застолье, которому не суждено было случиться, и внезапно упрекнул себя в малодушии. В тот же день, получив одобрение Эльвины, он рассказал судье, отвечавшему за ход расследования, как тяжело было его матери мириться со скандальным поведением своего хозяина, развратничавшего с чужой женой. Он не упустил ни единой подробности, рассказал даже о дырке в полу на чердаке, через которую Анни подсматривала за порочной парочкой.

Кюре городка Сен-Жермен снова стал подозреваемым номер один в деле о внезапной кончине Анни Менье.

Чиновники от юстиции посоветовались и решили активизировать расследование, которое до этого момента продвигалось медленно. Двое судейских устроились в мэрии, заняв зал, где обычно проводилась регистрация гражданского состояния. Метод работы тоже изменился. Теперь капрал жандармерии[12] и обычный солдат по очереди приводили в мэрию жителей городка с тем, чтобы они дали свидетельство по делу.

Ролан Шарваз был первым, кого обязали явиться и объяснить, какие отношения связывают его с мадам де Салиньяк.

– Одна дама из Ангулема, подруга усопшей, и Эрнест Менье сообщили суду некие порочащие вас сведения. Анни Менье рассказывала им, что вы прелюбодействуете с женой доктора де Салиньяка. Она находила ваше поведение постыдным, недостойным священнослужителя и, возможно, стала угрожать вам разоблачением – перед обманутым мужем или епархией. Это достаточный мотив, чтобы заставить ее замолчать посредством яда, чем и объясняются желудочные колики.

Кюре принял оскорбленный вид.

– Никогда я не слышал от Анни ничего подобного! – возразил он. – И это естественно, потому что не существует преступных отношений между мадам де Салиньяк, этой достойной дамой, и мною, носящим облачение священника. В довершение всего, эта дама никогда не приходила в пресбитерий одна. Я давал уроки Закона Божьего ее восьмилетнему сыну, но чаще мальчика приводила служанка де Салиньяков Сюзанна или его отец, с которым мы дружим. Я ужинал у них по субботам в обществе других достойных жителей Сен-Жермен.

– Вы говорите «ужинал»? Почему в прошедшем времени? Вас уже не приглашают в дом доктора? – подметил один из судейских.

– Кончина Анни нас всех очень огорчила, и правила приличия требуют, чтобы какое-то время я воздержался от подобных мероприятий.

Показания Ролана Шарваза следователи выслушали с невозмутимым видом, никто не высказал своего мнения по делу вслух. На данном этапе обвинение было весьма шатким: слова покойной и ее сына против слов священника.

Единственное, что удалось установить, так это то, что никто, за исключением Анни Менье, не усмотрел в отношениях Матильды де Салиньяк и кюре ничего предосудительного. В этом сходились все опрошенные. Но судейские не сдавались, и священника привели на повторный допрос.

– Что заставило вас сообщить сыну служанки в письме от седьмого декабря, что его мать умерла в этот же день, в то время как несчастная упокоилась днем раньше, то есть шестого числа? Почему вы сразу не сообщили семье, что она серьезно заболела? И чем объясняется такая спешка с захоронением? Вы явились к мэру за разрешением в шесть утра!

У Шарваза имелось объяснение по каждому пункту.

– Сколько бы я ни предлагал написать ее детям, Анни упрямо отказывалась, не хотела их беспокоить. Она думала, что это обычное расстройство желудка и скоро все пройдет. Путаница в датах объясняется просто: я очень расстроился, когда бедная женщина умерла, поэтому и ошибся. Такое может случиться с кем угодно, вы согласны? А похороны нужно было ускорить. Тело начало разлагаться, и запах невозможно было выносить. Даже ночное бдение по этой причине пришлось прервать.

– Но почему, когда вы решились наконец написать членам семьи, вы посоветовали им не спешить с приездом?

– Мне нужно было разобраться с расходами на лечение и погребение.

Перед чиновниками кюре Шарваз сохранял полное самообладание, по улице шел с невозмутимым видом и улыбался, встречая знакомых.

На пороге пресбитерия его встретила взволнованная Марианна. Она приготовила вкусный обед и разожгла в очаге жаркий огонь.

– Спасибо, сестренка! Ты мое единственное утешение, – сказал кюре.

* * *

Задача перед следователями, делегированными в Сен-Жермен, стояла не из легких. Им предстояло распутать клубок противоречивых показаний, разоблачить ложь, заставить говорить тех, кому было о чем умолчать. По своему обыкновению, жители провинции неохотно высказывали мнение о чем бы то ни было, но тут речь шла об обвинении против священника, и многие отмалчивались, хотя и думали, что его скоро арестуют.

Однако нашлись и те, кто рассказал все, что мог.

Ко вторнику 18 декабря у следователей сложилось мнение, что в смерти Анни Менье мог быть заинтересован только отец Ролан. Его снова привели в мэрию и подвергли допросу.

– Господин кюре, никто из свидетелей не подтвердил ваших показаний, – объявил первый чиновник. – Я имею в виду, что никто не слышал, как вы предлагаете Анни уведомить ее детей о болезни.

– Что в этом странного? Часто в доме, кроме нас, никого не было.

– Допускаю. К сожалению, мадам Менье уже не может дать показания, и мы вынуждены верить вам на слово. Перейдем к другому вопросу. Мэр городка показал, что вы явились к нему в шесть утра. Было еще темно. Ваша спешка с похоронами выглядит очень подозрительно. И последнее: нам удалось выяснить, что вашего предшественника, отца Биссета, также обвиняли в интимной связи все с той же мадам де Салиньяк, которая, похоже, предпочитает мужчин в сутане. В связи с этим обвинения Анни Менье в ваш адрес приобретают бо́льший вес.

Ролан Шарваз почувствовал, как кровь отливает от лица. Он принял мученический вид и ничего не ответил.

– И это еще не все, господин кюре, – продолжал чиновник. – На глазах у свидетелей вы напоили Анни Менье, которую мучила жажда, белым вином, предварительно его подсластив. Сахара в стакан вы добавили мало, всего одну щепотку. Теперь ваше заявление относительно того, что мадам де Салиньяк не приходила в пресбитерий одна. У нас есть свидетель, который заявляет, что она часто приходила к вам домой без сына.

– Я не услышал от вас ничего нового, – отозвался Шарваз насмешливым тоном. – Вы повторяете вопросы, на которые я уже отвечал. Никогда не думал, что слуги правосудия опускаются до сплетен и наговоров. Мадам де Салиньяк местные сплетники доставили много неприятностей задолго до моего приезда в Сен-Жермен. Я ее исповедник и друг ее мужа.

Следователь кивнул. Он воздержался от упоминания о дыре в полу, существование которой еще предстояло проверить. Еще раз кюре разрешили удалиться, и его уверенности и спокойствия хватило на то, чтобы посеять в умах чиновников сомнение. Доказательств его вины у них на руках не было, поэтому и с обвинением спешить было нельзя, чтобы не ошибиться. В этот вечер настал черед Матильды быть услышанной.

* * *

Колен де Салиньяк проводил жену в мэрию, поскольку она призналась ему, что очень боится предстоящего допроса. Она покрыла голову черной кружевной мантильей и отчаянно цеплялась за руку супруга.

Дежурный жандарм открыл дверь в кабинет и впустил молодую женщину, а ее супругу было приказано подождать в коридоре.

– Крепись, дорогая, – сказал доктор жене. – И ничего не бойся! Отвечай честно на вопросы, которые тебе будут задавать.

В иных обстоятельствах Матильда улыбнулась бы про себя иронии, таившейся в этой рекомендации. Однако она понимала, что придется лгать, изображать невинность и спокойствие – делать все ради своего спасения и чтобы снять подозрения с любовника.

Стоило ей переступить порог, как следователи переглянулись – настолько их впечатлила красота молодой женщины и достойная манера себя держать. Она казалась очень молодой и очень ранимой.

Секретарь суда, ответственный за ведение записей, выдвинул для нее стул. Матильда присела, оказавшись лицом к лицу с судейскими чиновниками. На мгновение ей показалось, что она уже на процессе и смотрит в глаза своим судьям.

– Мадам де Салиньяк, мы выслушали показания, свидетельствующие не в пользу целомудренности, какой можно было бы ожидать от супруги всеми уважаемого доктора и матери семейства. Что вы на это скажете? Речь идет об отце Биссете, чья дружба с вами навлекла на него порицание церковных властей, и о вашей не столь продолжительной, но не менее скандальной дружбе с нынешним кюре Роланом Шарвазом.

– Все это отвратительные наветы, – промолвила Матильда нежным голоском. – Сплетни! Мы с подругами поступили неосмотрительно, пригласив отца Биссета на пикник. Нас тут же обвинили в распущенности. Но ведь никому не запрещено приятно проводить время в обществе друзей!

Уверенность понемногу возвращалась к Матильде, настолько она была настроена убедить законников, что перед ними – невинная жертва.

– Господа, помимо того, что мой супруг доктор, он также имеет дворянскую фамилию, что многим не нравится, и обширное имущество в окрестностях Сен-Жермен, включая земли и фермы. У нас хороший достаток. Все это порождает зависть.

– Продолжайте, – распорядился чиновник, когда она, вздохнув, на некоторое время замолчала.

– Ах да… Нашей семье завидуют, нас критикуют. Если в жаркий летний день я выхожу из дома в легком платье, меня тут же уличают в нарушении приличий. Если зимой я надеваю накидку с капюшоном – мне приписывают нежелание быть узнанной, как если бы я спешила на свидание.

– В ваших рассуждениях есть резон, – проговорил следователь преклонных лет. – Но вас видели у постели Анни Менье во время ее продолжительной агонии, и ризничий говорит, что вы часто посещали пресбитерий, когда ваш супруг отсутствовал или служанка кюре уходила по делам.

– Да, я приходила к отцу Ролану поговорить об успехах моего единственного сына в изучении катехизиса! – возмутилась Матильда, чьи щеки зарделись от смущения. – Помимо этого мы обмениваемся книгами, а потом обсуждаем прочитанное. Это дурно?

– И да и нет. Мадам де Салиньяк, прошу вас ответить, навещали ли вы упомянутую Анни Менье в пресбитерии накануне ее кончины.

– Нет! – не подумав, солгала Матильда, настолько ей не хотелось оказаться замешанной в этом деле. – Смотреть, как мучается несчастная… О нет, это было бы слишком ужасно! К тому же мой сын заболел и не вставал с постели. Я не хотела оставлять его без присмотра.

Законники устроили небольшое совещание. Взволнованная Матильда не спускала с них глаз, опасаясь, что допустила ошибку. Интуиция ее не обманула.

– А как вы объясните, что школьный учитель, мсье Жан Данкур, показал, что в тот вечер вы были в пресбитерии и даже заходили в комнату к больной. Очень скоро вам обоим стало дурно от запаха, и вы с мсье Данкуром вышли подышать свежим воздухом, пока ваш супруг оставался возле больной.

– Не знаю… Наверное, я запамятовала, – пробормотала молодая женщина. – Мы очень волновались и расстроились. Особенно я, потому что я знала Анни лучше, чем другие.

– Объяснитесь, мадам.

– Я познакомилась с Анни Менье в Ангулеме, в ее родном квартале Умо. Ее посоветовал мне один торговец, а также моя старшая сестра. Отец Ролан в то время как раз подыскивал прислугу, и я взялась ему помочь. Анни отрекомендовали нам как серьезную и трудолюбивую женщину, однако я быстро в ней разочаровалась. Эта женщина выпивала и показала себя раздражительной, капризной и ленивой.

– Кюре описывает Анни в тех же выражениях, а вот Эрнест Менье, сын покойной, нарисовал намного более выигрышный портрет своей матери, которую любил всем сердцем.

Нервничая все больше, Матильда посмотрела в окно. Голая черная ветка тополя раскачивалась на ветру на фоне серого неба. Кто-то из следователей откашлялся, другой строгим тоном продолжил:

– Также по вашему распоряжению ваша служанка, Сюзанна Бутен, отнесла в пресбитерий травяной отвар.

– А что в этом дурного? Я сказала мужу, что хочу приготовить для Анни отвар, и он не стал возражать. Я взяла тра́вы, которые хорошо помогают при желудочных коликах: мяту, вербену и бадьян. Неужели вы упрекнете меня в том, что я хотела облегчить страдания больной?

– Между тем, чтобы облегчить страдания и положить им конец, один шаг, мадам! – отрезал ее собеседник. – Можете быть свободны.

– Положить конец? – возмутилась Матильда. – Как вы смеете даже предполагать такое! И это при том, что все ваши подозрения основываются на банальном злословии!

Она встала и вышла из комнаты, смахивая слезы, – сама невинность, страдающая от безосновательных обвинений.

Бледный от волнения Колен заключил ее в объятия.

– Ты достойно пережила эту муку, дорогая?

– Это было ужасно, Колен! Прошу тебя, пойдем домой! Я вся дрожу!

Дома чету де Салиньяков ожидал приятный сюрприз: приехали родители Матильды и привезли с собой Жерома.

– Мама! Мамочка любимая!

С этими словами мальчик кинулся матери на шею.

Матильда ласкала сына, но у ее радости был горьковатый привкус. Ее не покидало ощущение нависшей угрозы. Стало ясно, что ее подозревают в убийстве наравне с любовником, и нужно было найти в себе силы пережить долгие часы тревог и ожидания.

В Сен-Жермен, на протяжении нескольких дней

«Расследование застопорилось из-за отсутствия доказательств вины!» – сообщила своим читателям ангулемская пресса и региональная ежедневная газета.

Ко всеобщему облегчению, следователи из Сен-Жермен уехали. Они столкнулись с серьезной дилеммой: взять под стражу предполагаемых подозреваемых на основании информации, которая могла оказаться измышлением недоброжелателей, либо повременить с арестом. Тем более что речь шла о супруге почтенного доктора и священнослужителе, который, по отзывам прихожан, усердно исполнял свои обязанности.

Жители же Сен-Жермен с трепетом ожидали начала судебных заседаний, в ходе которых иные были бы вынуждены давать показания.

Если и оставалась возможность повлиять на свидетелей, чье мнение могло склонить чаши весов Фемиды в ту или иную сторону, то только на этом этапе расследования.

И доктор де Салиньяк предпринял такую попытку. Он стал собирать друзей и пациентов в своей гостиной, чтобы убедить их в невиновности кюре. Ролан Шарваз получил приглашение на одно из таких мероприятий, но вежливо отказался.

– Я больше не хочу участвовать в собраниях мирян, – смиренным тоном проговорил он. – Видит Бог, я дорого заплатил за приятные моменты, проведенные у вас в доме, мой друг, ведь на этом основании меня считают недостойным церковного сана.

Матильда вздохнула с облегчением, узнав, что больше ей не придется принимать у себя любовника. Как и Шарваз, она жила словно в замедленном ритме, в состоянии постоянной тревоги. Любовники не писали друг другу и не встречались, поскольку это было бы слишком рискованно. Малейший промах – и мнение всего городка могло обернуться против них. Соблюдая осторожность, они выжидали – каждый в своем убежище, – не зная, когда на них обрушится карающий меч правосудия.

Часто Матильда вспоминала дождливый день, когда они с Роланом решили отравить служанку ради сохранения своей любви и положения в обществе. Тогда им казалось, что все продумано до мелочей и они нигде не допустили ошибки, но Анни, оказывается, рассказала все сыну и школьной подруге, и ужасное слово «адюльтер» дошло до следователей – первая фальшивая нота, которая могла испортить слаженный концерт лжесвидетельств.

* * *

Накануне Рождества доктор де Салиньяк получил анонимку, уличающую его супругу в неверности. Этот удар он принял стоически, не дав ужасным подозрениям всколыхнуться в сознании. Его родители и тесть с тещей как раз приехали в Сен-Жермен по случаю зимних праздников. Они-то и стали свидетелями его возмущения.

– Грязная клевета! Просто омерзительно! – заявил он, размахивая листом бумаги, на котором было всего несколько строк. – Каким извращенным должен быть у человека ум, чтобы измыслить такое!

Матильда оторвалась от вязания и с тревогой посмотрела на мужа.

– Колен, что случилось? – спросила она.

– Все те же глупости! Сплетни на твой счет, – пробормотал супруг.

Отец Колена сделал Сюзанне знак увести из комнаты внука. Арман де Салиньяк хорошо относился к невестке, поэтому поспешил выразить свое мнение.

– Отправь эту пакость в огонь, Колен, – сказал он. – Мы все знаем, что жена тебе верна и что вы любите друг друга. Мы на вашей стороне, хотя надо признать, что все эти нападки становятся невыносимыми!

Отец и мать Матильды согласились с Арманом, а сама супруга доктора расплакалась.

– Не могу больше! – призналась она между рыданиями. – За что меня так не любят? Почему нам все желают зла?

– Не плачь, моя бедная крошка! Не надо! – принялся умолять ее супруг, поглаживая по плечу.

Он вспомнил, как после родов жена оказалась на краю могилы, как он боялся за нее и как молил Господа оставить ее в живых. Его молитвы были услышаны. И он до сих пор страшился потерять женщину, которую любил всем сердцем.

– Ты ни в чем не виновата, и я буду защищать тебя от клеветы, чего бы мне это ни стоило, – шепотом пообещал он.

Тронутая такой преданностью, Матильда стала проявлять по отношению к мужу еще бо́льшую заботу и нежность. Этот солидный, уважаемый всеми человек мало-помалу становился ее героем, примером для подражания. Вместе они смогут защитить сына! Нельзя допустить, чтобы скандал коснулся и Жерома тоже!

В первые дни января, перед праздником Богоявления, они снова отвезли сына родителям Матильды в Ла-Рошфуко, подальше от неприятностей и атмосферы всеобщей подозрительности, все еще ощущавшейся в Сен-Жермен.

* * *

То было мудрое решение. 17 января 1850 года эксперты, выполнявшие анализ жидкостей и состояния внутренних органов организма Анни Менье, представили свой отчет. При проведении экспертизы использовались специальные реактивы, эффективность которых была проверена и доказана. Вот выдержка из этого отчета:

В жидкостях, содержащихся в желудке и кишечнике, а также в стенках желудка и кишок и в печени обнаружено значительное количество сульфидов, визуально обнаруживающих себя в виде многочисленных пятен; промывочные воды мышьяка не содержат.

Симптомы, которые наблюдались во время болезни, и повреждение тканей, описанные в отчете по аутопсии, указывают на отравление ядовитым веществом раздражающего действия.

На основании указанного выше и с учетом результатов химического анализа мы пришли к выводу, что мадам Анни Менье умерла от отравления препаратом, содержащим мышьяк.

Итак, отравление было доказано. Но встал новый вопрос. Преступление или суицид? Следователи, которым поручили дело, решили, что это выяснится со временем. Сомнений больше не было: расследование продолжается!

* * *

А Ролан Шарваз между тем совершенно успокоился. Присутствие сестры благотворно сказалось на состоянии его нервной системы, истерзанной разлукой с Матильдой. К тому же он рассчитывал вскоре увидеться с любовницей. «Все само собой успокоится, и мы снова сможем встречаться! Для первого раза я отправлю Марианну в Мартон, чтобы нам было спокойнее», – пообещал он себе.

* * *

Двадцать второго января следователь и судебный исполнитель явились к доктору де Салиньяку. Сюзанна впустила этот суровый дуэт в дом и проводила во врачебный кабинет.

– Мы должны задать вам вопрос, доктор. Имеется ли у вас мышьяк?

– Да. Я купил шестьдесят граммов мышьяка в начале декабря в Ангулеме, – ответил тот с ноткой удивления в голосе. – Пятнадцать граммов ушло на отраву для крыс, которые, как оказалось, завелись у нас в погребе и на чердаке. Причем часть отравы я передал Морису, моему арендатору, у него та же проблема.

Следователь произвел быстрый подсчет, после чего заявил:

– Значит, у вас должно остаться порядка сорока пяти граммов. Можете показать нам этот мышьяк?

Колен, который начал понимать подоплеку этого визита, любезно отпер шкафчик с медикаментами, где хранились, помимо прочего, и ядовитые вещества. Страха он не испытывал. Разумеется, флакон из синего стекла с сорока пятью граммами мышьяка на месте. Куда ему деться? Рука доктора не дрогнула, когда он потянулся за флаконом. Однако, едва узрев злосчастную емкость, он испустил хриплый крик, побледнел и упал как подкошенный.

Судебный исполнитель поспешил подобрать стеклянный флакон.

– Цел… – с облегчением прошептал он. – Но я бы сказал, что двадцати граммов до заявленных сорока пяти тут точно не хватает. При том, что грамма хватит, чтобы отравить человека!

– Вы правы, – вздохнул следователь и с подозрением воззрился на доктора, который понемногу приходил в себя.

Он помог Колену подняться и принялся его расспрашивать – вежливо, без намека на ожесточение.

– Доктор, известно ли вам, куда подевались недостающие двадцать граммов?

– Нет! – вскричал Колен де Салиньяк. – Понятия не имею! Я вообще не понимаю, что могло произойти!

– Случалось ли вам оставлять ключ от этого шкафчика супруге?

– В этом нет необходимости. У Матильды есть дубликат. Когда я уезжаю по делам, супруга дает лекарства моим пациентам – тем, кого мы хорошо знаем. Но обычно оба ключа мы храним в одном месте из соображений безопасности, чтобы сын их случайно не нашел.

Чиновник для вида полистал документы, которые прихватил с собой. Анни Менье предположительно отравили 4 декабря, а мышьяк был привезен из Ангулема третьего числа того же месяца.

– Прошу, скажите, что еще вы ищете? – спросил взволнованный доктор.

– Позже вы это узнаете. Я привел с собой жандармов. Они обыщут все места общего пользования в доме и прилежащие постройки, в том числе и конюшню.

Методичные поиски продолжались два часа. Дом обыскали сверху донизу – от голубятни до винного погреба. В нескольких местах, где могли пробегать крысы, и вправду было найдено сухое печенье с начинкой из белой с зеленоватым оттенком массы. Это был мышьяк, и его количество подтверждало показания Колена. Но куда подевались пресловутые двадцать граммов?

Матильде, которая заперлась у себя в спальне, едва судейские вошли в дом, пришлось отвечать на вопросы следователя. С невинным видом она призвала в свидетели супруга:

– Дорогой, неужели ты забыл, что я возила флакон матери и привезла его домой почти пустым? Я сразу поставила его в шкаф и заперла на ключ. Маме тоже нужна была крысиная отрава. Эти грызуны все заполонили!

– Мадам, из услышанного я делаю вывод, что вы знали о существовании этого флакона с мышьяком, взяли его из шкафчика, отвезли матери, а потом вернули на место. И вы говорите, что к этому времени он был почти пуст. Почему же вы не сказали об этом мужу?

– Сказала бы рано или поздно, – ответила Матильда, делая над собой огромное усилие, чтобы казаться невозмутимой.

Она глубоко вздохнула, глядя, как следователь и судебный исполнитель уходят, и обернулась, почувствовав на себе взгляд супруга. Бледный как полотно, Колен де Салиньяк смотрел на нее с недоумением и болью.

* * *

Когда доктор подошел к жене, на него страшно было смотреть. Колена де Салиньяка терзали страшные подозрения, это было очевидно, однако Матильда выдержала его взгляд, не дрогнув.

– Матильда, куда девались эти двадцать граммов? Ответь, ты действительно отдала яд матери? – спросил он жестко. – Я могу поехать к ней прямо сейчас и задать тот же вопрос. Она не осмелится солгать.

Вот теперь появился серьезный повод для отчаяния, и супруга доктора разрыдалась, чтобы выиграть хотя бы пару минут на раздумья. Выдать любовника означало отправить его прямиком на эшафот. В отместку Ролан, несмотря на все заверения в любви, вполне мог рассказать о ее участии в деле. «Но кто будет против меня свидетельствовать? – думала Матильда. – Сюзанна не станет, я дала ей достаточно денег. Нет, я должна убедить Колена, что невиновна! Пока он будет так думать, он будет меня защищать».

– Перестань плакать и говори! – приказал доктор, встряхивая жену за плечи.

И страх заставил ее заговорить, причем со всей страстью отчаяния и внутренним возмущением, которые молодая женщина на тот момент испытывала:

– Колен, любимый, не говори со мной таким злым голосом! Я упомянула в разговоре мать, потому что обещала ей помочь избавиться от крыс, но потом забыла отдать яд. Нужно же было как-то оправдаться перед следователем… Все это – козни недоброжелателей! Не знаю, кто и как, но этот мышьяк у нас украли, чтобы сделать виноватой меня! Люди такие завистливые! Я и следователям об этом говорила… Они завидуют нашей любви, нашему положению в обществе, нашей состоятельности, в конце концов! И главной жертвой выбрали меня, потому что это меня оклеветали, обвинили во всех грехах!

– Ты правда так думаешь? – с удивлением спросил Колен, раскуривая сигару. Он смотрел на супругу из-под полуприкрытых век. Волнение было Матильде к лицу, а ее пламенные речи немного успокоили супруга.

– Ты сам прекрасно знаешь, сколько неприятностей доставила отцу Ролану его служанка! – продолжала прелестная грешница. – Все было не по ней, она все время находила повод поругаться с хозяином, даже когда он повысил ей жалованье. И это при том, что была ленивая и болтала без умолку. Кюре еле-еле ее терпел. Он сам рассказывал тебе все это, когда был у нас в гостях. Потом он вежливо объяснил Анни, что ей придется вернуться в Ангулем, потому что он попросил сестру Марианну приехать и вести его дом. Эта Марианна – милая девушка, если верить нашей Сюзанне, они уже познакомились…

– Да, да, все это я слышал, – пробормотал в ответ Колен.

– Анни, конечно, разозлилась и напридумывала ужасных сплетен… Ты понимаешь, о чем я… о нас с кюре! Клянусь здоровьем нашего сына, Колен, я чиста перед тобой и верна тебе! Мне приписывают роман и с кюре Биссетом, и с его преемником, хотя ничего постыдного или скандального в моих отношениях с этими двумя не было… Но люди во всем видят грязь! Посмотри на меня, Колен! Разве могла бы я смотреть тебе в глаза не краснея, если бы была повинна в адюльтере?

Колен де Салиньяк взглянул на жену, и ему показалось, будто с плеч свалился тяжелый груз. Она была права. Разве под этой белоснежной атласной кожей, за этим высоким красивым лбом, в глубине этих прекрасных спокойных глаз могла таиться такая ужасающая порочность? Он обнял ее и поцеловал в щеку. Матильда поспешила найти губами его губы.

– Бедная моя крошка! К счастью, мы вместе, а значит, переживем любые невзгоды! – произнес Колен, еще крепче прижимая ее к себе. – Но найти объяснение пропаже двадцати граммов мышьяка все же нужно, чтобы потом объяснить это следователям, и тогда нас перестанут подозревать.

Матильда вздохнула, кончиками пальцев смахнула слезы, и вдруг лицо ее прояснилось.

– А если это Анни его украла? – воскликнула она. – По воскресеньям нас часто не бывает дома, мы уезжаем в гости к твоим родителям или к моим. Сюзанна могла по оплошности оставить заднюю дверь открытой – ту, что ведет прямиком во врачебный кабинет. Анни была хитрая, как кошка. Она могла догадаться, что в твоем шкафчике найдется яд!

– А твой ключ? Как она раздобыла твой ключ?

– Я тебе не рассказывала, но был случай, что ты увез оба ключа и, когда пациент пришел за опийной настойкой, мне пришлось вскрыть замок на шкафчике ножом. Анни могла сделать то же самое!

Озадаченный доктор посмотрел на супругу.

– Правда? В таком случае нужно поменять замок. Но зачем ей понадобился мышьяк? Кюре держит в доме кота.

– Она же все время жаловалась на то и на се… Может, она хотела умереть, как знать!

– Есть много быстрых и менее болезненных способов расстаться с жизнью, Матильда. Нет, в самоубийство я не верю. Я виделся с ее сыном – в доме у кюре, уже после похорон. Он любил мать, так что Анни не была одинокой, ей было куда вернуться и на что жить.

Сердце Матильды сжалось. И правда, ее версия была неубедительна, но больше ничего в голову не приходило. Однако нужно было что-то придумать, как-то убедить мужа, ведь Колен – единственный, кто может ее спасти!

– Дорогой, представить не могу, куда могли подеваться эти двадцать граммов мышьяка, но я тут ни при чем, клянусь! И ты должен меня защитить, умоляю тебя! Они скажут, что это я во всем виновата, увезут меня в тюрьму! И я больше никогда не увижу тебя, не обниму сына! Они могут это сделать, ты сам знаешь, что могут! Объявят меня преступницей, опорочат наше имя! Нет, я этого не переживу! Лучше смерть, чем бесчестье!

Доктор де Салиньяк обхватил ладонями талию жены и ощутил, как она дрожит от возмущения и нежности. Задыхаясь от любви, он снова ее поцеловал.

– Матильда, не говори так! Как бы я жил без тебя? Не бойся, никто не причинит тебе вреда!

Доктор выпустил жену из объятий и с задумчивым видом прошелся по комнате. Он был не из тех, кто легко смиряется с дурным к себе отношением и не сгибается под бременем стыда. А предпосылки были таковы, что и то и другое должно было с ним случиться: в глубине души Колен де Салиньяк не верил трепетным заверениям супруги. Но даже при таких обстоятельствах он чувствовал себя обязанным избавить сына от позора и не дать разлучить его с матерью. К тому же жизнь без Матильды не представляла для него смысла.

Молодая женщина бросилась ему на шею – бледная, с расширенными от ужаса глазами.

– Не оставляй меня! Я не виновата! Клянусь!

– Я не оставлю тебя, дорогая. Минуту назад ты сказала, что смерть лучше, чем бесчестье, и я с тобой соглашусь. Мы умрем вместе. Да, умрем втроем! У меня не хватит сил пережить несчастье, которое может случиться с нашей семьей!

На этот раз Матильда сама отшатнулась от мужа. Слова Колена ее испугали.

– Ты с ума сошел! Я не хочу умирать! А Жером? У него еще вся жизнь впереди…

– Это единственный способ доказать нашу невиновность и нашу любовь. Я не оставлю сына на растерзание жестокой толпе и беззаконию!

Колен прижал жену к груди, глядя невидящим взглядом перед собой. Чем больше он думал о возможном уходе из жизни, тем большее облегчение, как это ни парадоксально звучит, испытывал. Исчезновение мышьяка из аптечки ставило под подозрение его жену или кого-то из домашних, поэтому справедливо было ожидать мучительных часов неведения и душевных терзаний, ареста и судебного процесса.

Матильде вдруг захотелось сбежать, причем не важно куда. Она представила, как бежит к пресбитерию, падает на колени перед Роланом и умоляет его увезти ее и сына на край света.

Супруг тем временем поцеловал ее в щеку и в лоб. У него в глазах стояли слезы, когда он шепнул ей на ухо:

– Не дрожи так, моя бедная девочка! Я не сошел с ума, я нашел единственный способ защитить нас от худшего, не дать обесчестить мое имя и заткнуть рот всем этим следователям и жандармам, которые всюду суют свой длинный нос! И если ты не чувствуешь за собой вины, Матильда, то должна согласиться, прошу тебя!

Он тихо, убедительным тоном объяснил ей, как именно они уйдут из жизни. Матильда сделала вид, что соглашается, а сама, тем не менее, отчаянно искала решение, которое поможет помешать планам мужа.

На следующий день доктор приготовил все, что требовалось. По его приказу Матильда объявила служанке, что у нее сегодня выходной и она может быть свободна хоть сию минуту. Но, провожая Сюзанну до входной двери, она дала ей конверт.

– Умоляю, поскорее передай это письмо моей подруге в Мартон! Это очень важно! Сделай это немедленно! Только никому ни слова!

Удивляясь про себя, Сюзанна пообещала сделать все, как велела хозяйка.

Глава 10

Скандальный процесс

Сен-Жермен-де-Монброн, в четверг 24 декабря 1849 года

Рано утром мэр городка Сен-Жермен отправил посыльного в Мартон, к следователю, ведущему дело Анни Менье. Чтобы не тратить время на поездки в Ангулем и обратно, этот господин решил временно пожить в мартонском трактире.

Судейский чиновник прибыл в Сен-Жермен через полчаса в карете, которую сопровождала конно-полицейская стража. Арно Фуше настоял на том, чтобы разговор проходил без свидетелей.

– Господин следователь, в нашей коммуне произошло пренеприятнейшее событие! Супруги Салиньяк пытались уйти из жизни, причем их маленький сын должен был разделить участь родителей. Благодарение Господу, жизни всех троих сейчас вне опасности!

– Только этого не хватало! Что это еще за история с самоубийством?

И с этими словами следователь решительным шагом направился к дому де Салиньяков.

У входной двери толпились люди. Здесь была заплаканная служанка Салиньяков Сюзанна, супруга мэра со своей служанкой и школьный учитель с женой, очень молодой дамой весьма неприметной наружности.

– Кто-нибудь может внятно объяснить, что случилось? – строго спросил представитель закона. – Мадемуазель Бутен, я вас слушаю!

Смущаясь оттого, что внимание аудитории обращено к ней, и нервно ломая руки, Сюзанна принялась рассказывать:

– Мадам в начале недели дала мне выходной, что само по себе странно. Вчера, ближе к четырем вечера, я вернулась в хозяйский дом и застала там двух дам из Мартона. Это были подруги мадам де Салиньяк. Они очень волновались, потому что все двери в доме были закрыты, ставни на окнах тоже и на стук никто не отвечал. А накануне одна из дам получила от моей хозяйки очень странное письмо. В нем мадам де Салиньяк просила как можно скорее приехать к ней в Сен-Жермен.

– И где сейчас эти дамы? – спросил следователь.

– В Ла-Брус, в доме старика нотариуса, это друг господина де Салиньяка. Им пришлось поволноваться, бедняжкам! Они позвали нашего кузнеца Антуана, чтобы он выломал замок на входной двери, и все вместе вошли в дом. А там…

Рыдания мешали ей говорить. Мэр Фуше, который уже был осведомлен о случившемся, продолжил вместо Сюзанны:

– Дамы и Антуан поднялись на второй этаж, в хозяйскую спальню, а там – густой дым и ужасный запах горящего угля! И на кровати восьмилетний сын де Салиньяков! Мальчик почти задохнулся. Отец с матерью заперлись в туалетной комнате, но дверь легко поддалась, благо кузнец догадался прихватить с собой ломик. Судя по рассказам, на них было больно смотреть. Доктор с женой лежали на матрасе и уже тоже начали задыхаться.

Следователь покачал головой и с задумчивым видом произнес:

– Счастье, что подруги мадам де Салиньяк приехали вовремя, и попросила их об этом она сама… Не похоже, чтобы это была случайность. Можете показать мне это письмо, мсье Фуше? Ведь вас, надо полагать, уведомили об этой драме первым.

– Тут нет ничего странного, я же мэр! – с достоинством ответил Арно Фуше. – Письмо, о котором вы говорите, потерялось. Дамы так и не смогли вспомнить, куда его подевали. Паника, ажитация – это вполне понятно… Но на комоде в спальне я нашел два письма, написанных Коленом де Салиньяком. Одно адресовано сестре, другое – родителям.

Следователь отошел в сторону, чтобы внимательно прочесть оба послания.

Дорогая сестра!

Вы наверняка помните, как в прошлом письме я упоминал, что мне понадобятся силы, если Господу будет угодно ниспослать мне еще более ужасные испытания, чем те, что мне до сих пор доводилось переживать. Увы, эти несчастливые времена настали, но сил моих не хватает.

Мы невиновны, в чем и клянемся спасением своих душ, хотя наш поступок, несомненно, поставит его под угрозу. Но в сложившихся обстоятельствах я не вижу иного способа уберечь свою семью от нападок черни, которая с улюлюканьем отправит нас на каторгу или на эшафот.

Добровольный уход из жизни представляется мне наилучшим решением. Надеюсь, смерть избавит меня и моих близких от необходимости пребывать в этом отвратительном мире, где клевета настолько всевластна, что ни один честный человек не может тешить себя надеждой, что не повторит нашей судьбы.

Я умираю с уверенностью, что моя жена верна мне и ни в чем не повинна, из этой уверенности черпаю свою решимость. Единственное, о чем я сожалею, – это о необходимости принести вместе с нами в жертву ребенка, которым мы оба так дорожим. Однако смею вас заверить, что, несмотря на юность, у Жерома хватило твердости характера принять то, что мы считаем неотвратимым.

Силы оставляют меня. Слов не хватает, чтобы выразить, как я вас всех люблю. Прошу, дорогая сестра, молитесь за меня.

Я желаю, чтобы из того немногого, что мы оставляем после себя, ежегодно выделялась небольшая сумма для проведения мессы за упокой наших душ. Да будут Небеса к вам более благосклонны!

Прощайте навсегда!

Колен де Салиньяк

Второе письмо предназначалось родителям доктора.

Дорогие родители!

Я считаю, что смерть предпочтительнее позора, и раз уж последнее неизбежно, то предпочитаю смерть. Мне очень жаль покидать вас в старости, но поведение судейских чиновников не оставляет сомнений, что мою жену признали виновной без малейших на то оснований, а раз так, я считаю нужным со всем этим покончить.

Все свое имущество я завещаю племяннику. Считайте это последней волей умирающего и отнеситесь к ней с уважением. Долгов ни перед кем я не имею. С тяжелым сердцем я принимаю это решение, ведь оно касается и моего несчастного сына. Надеюсь, Господь нас простит.

Мы невиновны и можем поклясться в этом в момент, когда готовимся предстать перед Господом Богом, который все видит и, надеюсь, смилостивится над нами.

Я желаю, чтобы нас похоронили в одной могиле: меня и мою супругу рядом, а гроб нашего сына – поверх наших гробов. Несчастный Жером! Мое сердце обливается кровью, когда я думаю о том, какую участь ему уготовил.

Но бесчестье преследовало бы его повсюду. По крайней мере, от этого мы его избавим, и бедному мальчику не придется ни за кого краснеть.

Да простит нас Господь, и вы тоже простите! Удар судьбы был слишком жесток, и, даже не зная за собой никакой вины, мы не нашли в себе мужества бороться. Недоброжелатели, подтолкнувшие нас к этому шагу, конечно же, возрадуются и во всеуслышание объявят нас преступниками. Но пускай говорят, что хотят, мы об этом уже не узнаем.

Целую вас крепко и еще раз заверяю, что это решение стоило мне огромных душевных мук.

Колен де Салиньяк

Следователь свернул оба письма и сунул в папку с документами. Вид у него был озадаченный. Он окинул взглядом фасад большого дома де Салиньяков, потом с минуту не сводил задумчивых глаз с кукольного личика Сюзанны. Внезапно он встрепенулся, и лицо его просветлело. Наконец-то все встало на свои места! Он взял мэра за локоть и отвел в сторонку, чтобы поделиться своими умозаключениями.

– Доктор де Салиньяк совершил грубую ошибку, господин Фуше. Зачем человеку, которого никто и не думал подозревать, накладывать на себя руки, провозглашая, что это единственный способ избежать позора? И его дражайшую супругу, хоть на ее счет и имеются некие подозрения, за решетку мы пока не отправили. Любой на месте доктора, если бы был абсолютно уверен в невиновности жены и считал, что следствие пошло ложным путем, предпочел бы сражаться и отстаивать свою позицию. А наложить на себя руки всей семьей – это, знаете ли, очень похоже на признание вины. Колен де Салиньяк заранее знал, что его партия проиграна, и предпочел бегство. – Однако на смену радости открытия очень быстро пришел гнев. – И он решил пожертвовать сыном, которому всего восемь! – вскричал следователь так громко, что мэр вздрогнул. – И заявляет при этом, что мальчик согласился умереть! Каким нужно быть отцом, чтобы предложить такое своему сыну?!

– Ребенок не мог понять всей серьезности происходящего в силу возраста, – предположил Фуше.

– Ну и где эти несостоявшиеся самоубийцы? – спросил следователь. – Я хочу допросить доктора.

Подошла разрумянившаяся от смущения Сюзанна. Она слышала весь разговор и сочла нужным ответить на вопрос чиновника.

– Они дома. Мсье сам ухаживал за мадам, она еще очень слаба, – робко проговорила она. – У Жерома сильно болела голова. Я напоила его теплым молоком, и теперь он спит, бедненький. Туанетта, наша соседка, согласилась привести комнату в порядок. Я сбегаю наверх и предупрежу мсье, что вы хотите с ним поговорить.

Через несколько минут Колен де Салиньяк принял следователя у себя в кабинете. Вид у него был опустошенный, лицо бледное, вокруг глаз – темные круги.

– Доктор, буду с вами откровенным, – достаточно мягко начал чиновник. – Я прочел письма, которые вы оставили родственникам. Мне понятны ваше огорчение и желание избежать позора, но отчаянная попытка самоубийства в итоге сослужила вам дурную службу. Обычно к таким мерам прибегают в случае, если надежды нет, если человек знает, что игра проиграна. Тот, кто не страшится суда, не стал бы жертвовать жизнью единственного ребенка и увлекать с собой в могилу супругу. Я считаю своим долгом немедленно задержать мадам де Салиньяк, поскольку подозреваю, что это она передала яд кюре Шарвазу. Со слов вашей служанки я знаю, что ей нездоровится. У меня тоже есть сердце, поэтому я подожду, пока ей не станет лучше. До этих пор в вашем доме будут оставаться жандармы. Насколько я понял, мадам де Салиньяк попросила приехать своих подруг из Мартона. Думаю, этим она хотела спасти хотя бы сына, поэтому, каковы бы ни были ее прегрешения, она хорошая мать.

– Матильда – прекрасная мать и образцовая супруга! – нашел в себе силы заявить Колен. – Вы так ничего и не поняли. Мы хотели доказать, что невиновны!

– Полагаю, мсье, вам это не удалось.

И следователь удалился, оставив доктора де Салиньяка в полнейшем отчаянии. Мэр все это время ждал внизу, в саду.

– И что теперь? – спросил он.

– Мадам де Салиньяк будет арестована сегодня вечером. И с кюре я больше церемониться не намерен. Господин мэр, прошу следовать за мной. И вас тоже, капрал!

Приговор прозвучал, и оставалось только привести его в исполнение. Расстроенный Арно Фуше воздел руки к небу, спрашивая себя, настанет ли день, когда в Сен-Жермен наконец появится достойный доверия священник.

* * *

О попытке самоубийства Салиньяков Шарвазу рассказала Туанетта. По ее словам, доктор хотел умертвить вместе с собой и жену с маленьким сыном. По счастливой случайности они все спаслись, но кюре, беспокоясь о Матильде и мальчике, все-таки отправил ее за новостями. Поэтому, когда в дверь дважды постучали, первой его мыслью было, что это вернулась Туанетта, однако сестра развеяла его иллюзии. Выглянув в окно, Марианна увидела у входной двери мэра в сопровождении мужчины в элегантном городском костюме. Следом за ними по лестнице, держа руку на рукояти сабли, поднимались жандармы под предводительством капрала.

– Господи! Ролан, они пришли за тобой!

– Слишком рано… Не бойся, я сумею себя защитить.

Следователь вошел и приказал жандармам приступать. Пока длился обыск, он в очередной раз допрашивал своего главного подозреваемого. Кюре отвечал на вопросы с невозмутимым спокойствием.

– В вашем распоряжении имеется мышьяк, господин кюре?

– Нет, я никогда не видел его и даже не держал в руках. Знаю, что мышьяком обычно травят крыс, но у меня для этого есть кот.

– А сахарная пудра у вас имеется? Вы ею пользуетесь?

– Нет. Посмотрите сами! – И с этими словами Шарваз протянул следователю сахарницу с кусочками сахару.

– Если мне не изменяет память, на одном из допросов, в мэрии, вы говорили, что подслащивали вино для служанки.

– Наверное, я растер кусочек сахара в порошок…

– Вы в этом не уверены? Я считаю, что это был не сахар, а нечто иное.

Марианна, которая присутствовала в комнате, с тревогой прислушивалась к тяжелым шагам жандармов в спальнях и на чердаке. Ей казалось, что обыск в доме длится уже целую вечность. Наконец капрал в сопровождении солдата спустился с чердака.

– Я нашел дыру в полу, о которой Анни Менье рассказывала сыну. Вот отчет! Ширина отверстия составляет один сантиметр, длина – двадцать один сантиметр, и находится оно над комнатой кюре, непосредственно над его кроватью. Дырка образовалась от износа древесины, но создается впечатление, что кто-то нарочно ее расширил.

– Благодарю вас, капрал!

Следователь воззрился на кюре, который смотрел в сторону и даже бровью не повел.

– Значит, ваша служанка не врала детям, – строгим голосом произнес он. – Она могла застать вас с любовницей Матильдой де Салиньяк, так сказать, на месте преступления!

Услышав такое, Марианна расплакалась. Значит, все это время брат врал ей! И эта история о возвышенной любви – ложь от начала и до конца…

– Анни хотела мне навредить! – вскричал Шарваз в гневе. – А пол на чердаке и правда весь в дырах. Анни развешивала там белье на просушку, поэтому вполне могла найти дыру побольше и увидеть через нее мою кровать, а потом придумать все эти бредни! Господин следователь, почему бы вам не принять во внимание, что если бы я знал за собой вину, то за месяц, пока длится расследование, мог бы уйти через границу в Италию или Испанию. Но я этого не сделал! Я даже позвал к себе сестру, чтобы она поддержала меня в это ужасное время.

– Попытка скрыться от правосудия часто приравнивается к признанию вины, и доктор де Салиньяк доказал справедливость этого утверждения своими действиями. Вы, мсье Шарваз, полагаю, умный человек и все продумали.

Следователь вздохнул, и по его едва заметному знаку жандармы окружили кюре.

– Господин Ролан Шарваз, я беру вас под стражу. Из уважения к вашему сану я отвезу вас в своей карете. Если вас все еще интересует участь мадам де Салиньяк, могу сообщить, что я позволил ей оставаться дома до тех пор, пока состояние ее здоровья не улучшится. В свое время ее тоже заберут судебные приставы, но мы постараемся смягчить условия ее пребывания в тюрьме.

Ролан Шарваз недоумевал. Решил ли следователь так жестоко над ним подшутить или же им руководили добрые чувства? Если он полагал, что жену доктора и кюре связывают искренние чувства, то вполне мог проявить понимание. И все же отец Ролан подумал, что благоразумнее будет сохранить бесстрастный вид. Сестра поцеловала его на прощание и долго смотрела вслед. «Бедный Ролан! Сколько горя на него свалилось! Он этого не заслуживает! – думала она. – Я свято верю, что он ни в чем не виноват! Эта служанка наверняка все придумала, как он и говорит».

В доме семьи де Салиньяк, вечером

Колен смотрел на спящего сына. Мальчик долго плакал после того, как мать попрощалась с ним, целуя и обнимая, как в последний раз, а потом ушла. Оказавшись с сыном наедине, доктор нашел в себе силы его утешить. У него самого на сердце было тяжело. Он все время видел перед собой Матильду – как ее, такую хрупкую и красивую, уводят судебные приставы и жандармы.

– Не бойся, мой хороший, мамочка скоро вернется домой! Дедушка с бабушкой завтра заберут тебя к себе, так будет лучше. Это взрослые дела, я не могу тебе объяснить, но мамочка скоро вернется.

Тишина, царившая в доме, несмотря на присутствие Сюзанны на первом этаже, действовала на него угнетающе. Обнимая сына за плечи, Колен де Салиньяк тихим голосом повторил обещание:

– Я буду сражаться, сынок! Все закончится хорошо, и мы снова будем счастливо жить втроем – ты, мама и я. Она младше меня и могла совершить ошибку, но ведь она такая красивая! Я ее обожаю, ты это знаешь, и готов перевернуть небо и землю, чтобы у тебя опять была мамочка! Если люди посмеют о нас злословить, если будут нам вредить, мы уедем. Я богат, и у меня большие связи. Поэтому спи спокойно, мой Жером. Все уладится!

Доктор замолчал, не зная, что еще сказать. Но назад пути уже не было. Когда он с укором спросил Матильду, зачем она написала подруге в Мартон, та сухо ответила:

– Я не хотела умирать. И я должна была спасти нашего сына…

– Они арестуют тебя, дорогая, – вздохнул доктор.

– Пускай арестовывают! Я не виновата! – заявила молодая женщина.

И тогда доктор де Салиньяк решил, что в это он и будет верить. Отныне никаких сомнений, никаких подозрений насчет целомудрия супруги, потому что только так он сможет убедить свою семью и родственников по линии жены в том, что они с Матильдой стали жертвой ошибки или даже злого умысла. Это первое условие, чтобы спасти жену. Чем больше у нее будет защитников и поддержки, тем больше шансов, что ее признают невиновной…

Ангулем, на въезде в город, в тот же вечер

Матильда сидела с закрытыми глазами, чтобы не видеть бесстрастных лиц двух жандармов, за ней присматривавших. Ее посадили в закрытую карету, запряженную крепкой лошадкой, которая теперь рысью бежала по дороге. Мерное покачивание кареты и обычные дорожные шумы почти усыпили молодую женщину. И только по характерному скрежету колес по каменной кладке и голосам, которые теперь доносились со всех сторон, она догадалась, что конвой въехал в город. Эта мысль вывела ее из забытья. «Меня везут в тюрьму!» – ужаснулась она.

С самого рождения Матильда жила в достатке, утонченном комфорте и неге. И в доме родителей, и в их с Коленом супружеском гнездышке тяжелую работу всегда выполняли слуги: стирали, следили за огнем в каминах, убирали, стряпали. Поэтому она представления не имела о том, что ее ждет, хоть и читала когда-то мрачные рассказы о каторге и темных и жутких средневековых тюрьмах.

– Тебе обеспечат нормальные условия, – пообещал расстроенный Колен при расставании. – Я все оплачу́.

Матильда не сомневалась, что так и будет, но все же тогда, когда ее вывели из кареты перед входом во внушительное, в несколько этажей здание, она задрожала так, что зуб не попадал на зуб, – дул ледяной северный ветер.

С трудом прелестная любовница кюре поборола свой страх, когда ее попросили пройти внутрь в сопровождении все тех же жандармов. «Я должна вести себя достойно! Чтобы никто не усомнился в том, что я невиновна!» – думала она, горделиво поднимая подбородок и выпрямляя спину.

На мгновение она вспомнила о Ролане. «Что ждет его? Колен сказал, что его арестовали еще утром. Может, он уже здесь, в тюрьме? Если да, он это заслужил! Это была его идея! Сама бы я никогда не смогла воспользоваться ядом. О нет, никогда!»

Молодой жене доктора отвели отдельную камеру. Там было чисто, но очень холодно. Пока охранник держал лампу, Матильда успела увидеть кровать с соломенным матрацем, сложенное одеяло в изножье и металлическое ведро в углу камеры. Но как только дверь закрылась, комната утонула в темноте. Губы Матильды сами собой искривились, из глаз брызнули слезы. «Колен, помоги! Спаси меня! О Колен!»

Быстро, на ощупь, она добралась до кровати, легла и отвела душу в рыданиях.

* * *

Ролан Шарваз оказался в заточении несколькими часами ранее. Его посадили в камеру к двум арестованным. Сутану заставили снять, и он остался в рубашке, черных штанах и коричневой шерстяной курточке – сестра успела сунуть ее ему перед тем, как его увели жандармы. Некоторое время мужчины пристально разглядывали друг друга, потом завязался разговор.

На совести у кюре из Сен-Жермен было преступление куда более ужасное, чем у его сокамерников: один совершил разбой, другой оказался вором. Вот только признавать себя виновным даже перед ними Шарваз не собирался.

– Меня обвинили без вины, и суд это докажет! – заявил он твердым голосом.

– Тебе виднее, – с кривой ухмылкой отвечал Лот, верзила с грубым лицом.

Инстинкты никогда не обманывали Шарваза, вот и теперь они нашептывали, что нужно как-то задобрить сокамерников, подружиться с ними – необходимое условие, чтобы спокойно пережить несколько недель заточения, которые, как он предполагал, ему уготованы. Когда настала ночь, он спросил себя: «Неужели Матильда тоже здесь? Если да, то представляю, как она несчастна и напугана…»

На душе у него потеплело, стоило вспомнить о любовнице. Но ненадолго. Ролан Шарваз терялся в догадках относительно своей будущности. Временами ему удавалось себя убедить, что у следователей нет против него доказательств, но бывали и моменты отчаяния, когда он страшился последствий своего поступка. Он понимал, что прошлое сослужит ему дурную службу, когда перед присяжными откроются самые неприглядные его страницы…

* * *

На следующий день, под вечер, к Матильде явился адвокат. Колен не терял времени даром. Как только тесть с тещей увезли Жерома, доктор отправился в Ангулем и развернул масштабную деятельность с единственной целью – спасти супругу.

Мэтр Донасье, давний друг семейства де Салиньяк, застал клиентку в полном смятении. Взгляд у молодой женщины был как у затравленного зверя.

– Мадам, мы должны подготовить вашу защиту, – мягко сказал он, целуя ей руку.

– Нужно будет сказать Сюзанне, моей служанке, чтобы передала с мужем теплое одеяло и мою кашемировую шаль, – пробормотала Матильда. – Иначе я заболею. Вы чувствуете, как здесь холодно?

– Мадам де Салиньяк, я сделаю все, чтобы улучшить условия вашего содержания. Но теперь, если вам будет угодно, я хотел бы услышать вашу версию случившегося. Ваш супруг изложил суть, но он был убит горем, и сказались бессонные ночи… Поэтому конкретного представления о деле у меня так и не сложилось. Следователь позволил мне ознакомиться с документами. Пока еще факт преступления не установлен, то есть случившееся не расценивается как убийство. Остается возможность, что Анни Менье покончила с собой.

– Может, так и было, – пробормотала Матильда. – Но я ничего не делала! Мэтр Донасье, я не хочу здесь оставаться!

– Возьмите себя в руки, мадам, прошу вас! – попытался подбодрить ее адвокат мягким, убедительным тоном. – На суде вы должны давать четкие, точные ответы на все вопросы и не позволить себя запугать.

– Я стала жертвой ужасной клеветы! – простонала молодая женщина.

Адвокат кивнул, но что он на самом деле думал, по лицу прочитать было невозможно.

Невзирая на все его увещевания, в первые дни заточения Матильда де Салиньяк пребывала в состоянии прострации. Мысли ее путались, речь стала бессвязной. Вырванная из привычной жизни, сломленная горем и одиночеством, с блуждающим взглядом, она была похожа на привидение. По вечерам, когда в камере становилось темно, в ее памяти всплывали картины из прошлого – яркие, полные красок. Август, самый разгар лета… Крыши домов в Сен-Жермен в закатных лучах солнца кажутся розовыми. Жара спа́ла, и Матильда идет по тропинке, которая кольцом обвивает весь городок.

Пахнет розами, зреющим виноградом и сухой травой. Ароматы словно бы поднимаются от земли и опьяняют Матильду, разжигают в ее сердце желание любить. Через боковой проулок, между старыми замшелыми стенами и заброшенными огородами, она подходит к пресбитерию. Легкое платье подчеркивает округлость ее груди, сердце бьется все быстрее.

Наконец любовник открывает дверь. Притаившийся у очага кот смотрит на них своими зелеными глазами, пока они страстно обнимаются. Этот Ролан Шарваз, которого многие женщины назвали бы некрасивым, – о, сколько в нем очарования, как соблазнительны его полные, чувственные губы, и эти руки горца, и эти глаза, прозрачные, как ручей!

И вот за эти короткие мгновения счастья, экстаза, опьянения ей придется расплачиваться. «А он? О чем он думает в четырех стенах своей камеры? Наверное, сгорает от желания, ведь после смерти Анни мы виделись наедине и любили друг друга только один раз!»

В разлуке с семьей, предоставленная себе самой, Матильда обрела источник мужества в воспоминаниях о любовной связи, которой лишилась. Именно они не позволяли ей окончательно оторваться от реальности в долгие часы одиночества, когда она чуть ли не по минутам восстанавливала в памяти свои свидания с Роланом: как все происходило, о чем они говорили.

Перебирая драгоценные воспоминания, она твердила себе, что этот кошмар скоро закончится. Ролан выйдет на свободу, она тоже, и они снова смогут видеться. «Через адвоката Колен заверяет, что спасет меня!» – говорила она себе, чтобы не отчаиваться.

Доктор де Салиньяк действительно не сидел сложа руки. Что ни день он встречался с влиятельными людьми, с которыми его знакомили отец и нотариус из Ла-Брус, старинный друг де Салиньяка-отца.

За несколько дней до первого судебного заседания мысли Матильды приняли иное направление. Она вдруг потеряла уверенность в будущем и все чаще представляла, как все будет, если ее признают виновной и отправят на эшафот. Только теперь она осознала всю тяжесть содеянного, раскаялась и обратилась к Всевышнему с мольбой о милосердии.

– Прости меня, Господи, прости! – повторяла она снова и снова. – Я согрешила, я это знаю и стыжусь этого, но мне так хочется вернуться домой, к сыну! Ниспошли мне хотя бы эту милость, Господи, и я до конца своих дней буду примерной матерью и хорошей женой!

* * *

От тюремщика Ролан Шарваз узнал, что мадам де Салиньяк содержат под стражей в этом же здании, но в крыле, отведенном для женщин, и у нее отдельная камера. «Бедная Матильда! Мы так близко друг к другу! – думал он. – Знать бы, как она поведет себя на суде!»

Беспокойство всколыхнулось в его душе, но быстро улеглось. Любовница его обожает и, конечно же, не выдаст.

С каждым днем сокамерники, эти друзья по несчастью, узнавали больше о жизненном пути Шарваза. Он не стал скрывать, что до недавнего времени носил сутану, и в описании своих любовных связей с дамами тоже был словоохотлив. Воспоминания о былых удовольствиях хоть немного скрашивали жизнь в заточении и вынужденное воздержание.

В преступлении, которое ему предъявляли, он каяться не спешил, потому что не был глупцом. А вот интрижкой с докторской женой-красавицей в открытую бравировал, как это обычно делают мужчины, которые гордятся своими победами.

Те, кто его слушал, провели в заключении кто – годы, кто – несколько месяцев и успели забыть, как это – быть с женщиной, поэтому с упоением представляли белую шейку прелестной Матильды, ее полную грудь и кружевное нижнее белье.

В доме Эрнеста Менье в Ангулеме, 29 сентября 1850 года

Было семь утра. Эрнест Менье заканчивал одеваться под встревоженным взглядом сестры Эльвины. Ее муж Патрис, наоборот, выглядел вполне удовлетворенным.

– Сегодня знаменательный день – первое заседание! – воскликнул он. – Поторопись, Эрнест. Перед зданием суда наверняка уже собралась толпа.

– У меня стало легче на душе, когда я узнала, что Ролана Шарваза арестовали, – прошептала Эльвина. – Но теперь мне почему-то тревожно. Вы видели его раньше, говорили с ним, а я – нет. Вдруг я не смогу на него смотреть, не смогу слушать его голос? Господи, я уже его боюсь! Этот человек убил нашу мать…

– Больше он никому не причинит вреда, сестричка, – заверил ее Эрнест. – Я считаю, что исход дела может быть только один: его признают виновным.

– И любовницу кюре тоже! – заявил Патрис Герен. – Мы читали все, что писали об этом деле газеты. Прекрасная мадам де Салиньяк передала любовнику яд, это совершенно точно!

Детям Анни Менье предстояло свидетельствовать на процессе, они об этом знали и подготовились к испытанию. Как и многие жители Ангулема, они вышли из дома и направились к зданию суда.

Дело кюре из Сен-Жермен-де-Монброн на протяжении многих месяцев не сходило с первой полосы газет, поэтому в то утро, как и предполагал Патрис Герен, на площади дю Мюрье возле дворца правосудия и вправду собралась толпа любопытствующих. Мнения публики разделились. Больше сторонников было у версии отравления, меньше – у версии самоубийства. Нашлись и те, кто защищал кюре, не говоря уже о супруге доктора, которую журналисты в один голос назвали красавицей.

Прежде чем предстать перед судом, обвиняемых ожидало суровое испытание. Дворец правосудия находился в нескольких кварталах от тюрьмы, и это расстояние Ролану Шарвазу и мадам де Салиньяк предстояло пройти пешком, в сопровождении многочисленных жандармов.

Колен добивался для жены крытой повозки, дабы уберечь ее от возможных стычек с толпой, оскорблений и насмешек, но в этой милости ему было отказано. Невиданным снисхождением к подозреваемой в убийстве было уже разрешение одеться в элегантное чистое платье, уложить волосы и украсить себя драгоценностями: мать Матильды щедро заплатила тюремному смотрителю.

– Господи, мне страшно! Сколько людей! – бормотала она в начале пути.

Увидев любовника, она моментально отвела глаза. На душе стало тяжело. Ролан Шарваз же из соображений осторожности даже не пытался найти Матильду взглядом.

Кто отвел душу, поработав локтями и насмотревшись на кюре и его любовницу, так это зеваки. Ролан Шарваз шел с гордо поднятой головой, но смотрел под ноги. Благодаря настойчивости Марианны, которая нашла возможность заплатить охраннику, на нем был мирской костюм – редингот, черные штаны, черный жилет в полоску, белая рубашка с отложным воротником и аккуратный черный галстук-бант. Невысокий рост не мешал Шарвазу выглядеть крепким и сильным.

Жены и незамужние девицы теснили друг друга, чтобы получше рассмотреть этого молодого священника, нарушившего обет целомудрия или по меньшей мере в этом обвиненного. Незамеченными не остались его густые волосы, пухлые губы, высокие скулы, красивые черные брови и ресницы, подчеркивающие прозрачную зелень глаз.

Сердца иных затрепетали, угадав за этим грубоватым обликом мужскую требовательность и ненасытные плотские аппетиты. Предположение, что мадам де Салиньяк уступила страстному натиску такого мужчины, уже не казалось столь невероятным. Без сутаны Ролан Шарваз был совсем не похож на священника, если не считать его несколько аффектированных манер.

Матильда де Салиньяк тоже стала объектом пристального внимания толпы. Мужчины любовались ее стройной фигуркой и деликатным профилем. Она казалась хрупкой, сдержанной, утонченной! Невозможно было представить, что такая изысканная дама станет предаваться похоти, нарушать супружеские обеты!

Держа себя очень достойно, Матильда в элегантном платье из черного атласа с зеленой бархатной отделкой шла, опираясь на руку супруга. Под длинной вуалью публика могла рассмотреть ее светло-каштановые волосы и красивое нежное лицо, исхудавшее и изможденное страданиями. С гордым видом Колен де Салиньяк вышагивал рядом с женой, в то время как ее родители, сестра и друзья держались рядом, дабы защитить их от разъяренных зевак, если понадобится.

Для охраны дворца правосудия городские власти выделили роту пехоты и два отряда жандармов. Наконец обвиняемые прибыли в здание суда.

Все заняли свои места. На стол перед судейским помостом поставили вещественные доказательства, на которые кое-кто смотрел с ужасом, а некоторые – и с отвращением: две емкости с формалином, содержащие внутренние органы и кишки Анни Менье, цвет которых был омерзителен.

После обычных формальностей был зачитан обвинительный акт с поэтапным описанием событий, который завершала следующая формулировка:

Следствие отклонило версию о самоубийстве. Таким образом, остается лишь версия убийства, которое могли совершить только люди, заинтересованные в смерти вдовы Менье и опасавшиеся, что ее излишняя откровенность может поставить под сомнение их честь, положение в обществе, будущность, а возможно, и самое жизнь; люди, которые находились в непосредственной близости к усопшей с начала ее болезни и до последнего вздоха; люди, которые приготовили и поднесли ей напитки, ставшие причиной медленной и мучительной смерти; люди, которые располагали орудием преступления.

И эти люди – мсье Шарваз, кюре города Сен-Жермен-де-Монброн, и мадам де Салиньяк, его сообщница в распутстве и преступлении.

К облегчению Эльвины и Эрнеста, сидящих в первом ряду, обвинитель сразу же отбросил гипотезу о суициде как противоречащую элементарной логике. И правда, зачем Анни Менье, женщине, любимой своими детьми, накладывать на себя руки? Был зачитан даже отрывок из дышащего сыновней почтительностью письма Эрнеста, написанного во время, когда тот служил в передвижном резервном жандармском подразделении в Париже:

Ты спрашиваешь, дорогая мамочка, могу ли я дать тебе пятьдесят франков из той суммы, что задолжал мне дядя. Странно, что ты вообще об этом спрашиваешь. Разве может сын отказать в помощи матери, которая его вырастила?

Сразу после этого Эрнеста Менье вызвали для дачи свидетельских показаний. Портной вышел к барьеру с серьезным видом и не упустил возможности окинуть Шарваза презрительным взглядом.

– Я написал это письмо давно, – сказал он, когда судья знаком велел ему начинать. – Но и тогда, когда мать уехала в Сен-Жермен, я думал и чувствовал так же. Считаю нужным упомянуть обстоятельство, которое многократно усиливает наше с сестрой горе. Мы условились с мамой, что к Рождеству она вернется к нам и будет жить со мной, в своем родном квартале Умо. Быть в прислугах у развратника от Церкви ей было невыносимо, и мы прекрасно понимали ее чувства.

Ролан Шарваз вздрогнул, Матильда тоже. Даже не глядя друг на друга, они подумали об одном. Если обобщить, мысль была такая: «Возможно ли? Если бы только мы знали, ничего бы этого не случилось!»

Пришел черед свидетельствовать Эльвине. Ее красота, элегантный наряд и горделивая поступь привели публику в замешательство. Голосом размеренным и приятным, как и остальные аспекты ее внешности, она хотела подтвердить сказанное братом, но не успела. Взгляд ее остановился на истерзанных кусках плоти, принадлежавших ее покойной матери, и зрелище это настолько потрясло бедняжку, что она лишилась чувств. Эльвину вынесли из зала. Матильда перекрестилась, с состраданием глядя на нее, чем заслужила одобрительный шепот аудитории. Сама она старалась не смотреть на вещественные доказательства, чтобы с ней не случилось того же.

* * *

Суд выслушал еще двух свидетелей. Ролан Шарваз, который внимательно следил за настроением аудитории, понял, что пришла его очередь отвечать на вопросы. Он страшился этого момента – его прошлое будет безжалостно выставлено на всеобщее обозрение. Оказавшись лицом к лицу с председателем суда, он решил вынести это испытание с гордо поднятой головой. Вызвать симпатию у присяжных и зрителей в зале – вот что было для него сейчас важно. Однако первые же слова судейского чиновника перечеркнули все надежды:

– Год и три месяца вы служили викарием[13] в Семюре, после чего ваш кюре отправил вас обратно – на родину, в Шамбери. Он был недоволен вашим поведением по отношению к молодым незамужним прихожанкам, которое считал несовместимым с обетами священника. Та же история повторилась в Шароле, городке департамента Сона и Луара. Там вы имели скандальные отношения с некой сорокалетней вдовой по имени мадам Кайер.

Матильда, которая интуитивно ревновала любовника к этой женщине, чуть не расплакалась. Ролан соврал: его «душевная подруга» оказалась намного моложе, чем он уверял, и они, конечно же, тоже были любовниками.

– Это клевета! – громко и отчетливо заявил Шарваз. – Мадам Кайер – женщина высоких моральных устоев!

«Я его ненавижу! – сказала себе Матильда. – Пускай его осудят, чтобы я никогда больше его не видела!»

Ощутив на себе пристальный взгляд мужа, она поспешно уткнулась в платочек. Колен пребывал в сильнейшем замешательстве. Кюре, этот предполагаемый «друг», обвел его вокруг пальца. «И я пригрел эту змею на своей груди! Ввел его в дом! – упрекал он себя. – Я мог бы догадаться… А теперь все будут думать, что Матильда с ним спала!»

Председатель суда с презрительной усмешкой спросил:

– А почему, прибыв в Ангулем и получив назначение в Сен-Жермен, вы не сказали своему новому руководству, что когда-то служили викарием в Шароле?

Шарваз с легкой ироничной усмешкой ответил:

– Я не думал, что это существенно.

– Ну конечно! Как несущественно и то, что вы оставили свой приход на две недели, чтобы навестить упомянутую мадам Кайер! Складывается впечатление, мсье Шарваз, что моральных норм для вас не существует. Вы не задумывались о том, что своим поведением порочите сан?

В зале засмеялись, но ни судья, ни присяжные не усмотрели в происходящем ничего смешного. Это разоблачение вызвало у Матильды отвращение и обиду. Значит, Ролан и вправду не ездил в Савойю, он отправился навестить другую женщину. «Он никогда по-настоящему меня не любил! Я была еще одной победой, и только! – горько сказала она себе. – И после всего этого оказаться на скамье подсудимых, в шаге от эшафота – из-за него! И выдать его я тоже не могу. Тогда все точно поймут, что мышьяк он получил от меня!»

Шарваз не осмеливался даже взглянуть на нее. С самого начала заседания он ни разу не посмотрел в сторону любовницы. Со стороны казалось, что он о чем-то глубоко задумался.

– Перейдем к мадам де Салиньяк. Вы все еще отрицаете, что прелюбодействовали с ней, о чем узнала ваша служанка и что имело известные суду последствия?

– Отрицал и отрицаю! Это клевета, – заявил обвиняемый, уже не пытаясь повеселить публику.

Вокруг Колена родственники, друзья и родители Матильды шепотом обсуждали происходящее. Личность кюре и его манеры не вызывали ничего, кроме возмущения. Доктор де Салиньяк уже пообещал себе, что будет защищать супругу несмотря ни на что. «Шарваз – развратник и обманщик! Он мог соблазнить Матильду и дорого за это заплатит! Женщина слаба, ей не устоять перед напором и хитростью подобного мерзавца!»

Придя к такому заключению, он успокоился, как это часто бывает с теми, чья любовь слепа.

* * *

Эрнест Менье напряженно следил за происходящим, ни словом, ни жестом не выдавая своих эмоций. Муж увез Эльвину домой: придя в себя, молодая женщина сказала, что не сможет вернуться в зал суда. Эрнест подумал, что так даже лучше, что сестре не придется выслушивать, каким отвратительным типом оказался кюре из Сен-Жермен. «Бедная моя матушка! Если бы она так не стремилась работать, она бы все еще была с нами! – сожалел он про себя. – И она была тысячу раз права, говоря, что Шарваз – последний негодяй и подлец!»

Когда его во второй раз вызвали свидетельствовать, в толпе прошел одобрительный шепот. Опрятно одетый, приятной внешности молодой мужчина твердым голосом рассказал аудитории, как сильно́ их горе и какие обстоятельства вынудили Анни Менье искать место прислуги.

– Я обрадовался, господин председатель, когда мать взял к себе служанкой священник. Но сегодня я горько укоряю себя за то, что просил ее побыть еще немного в Сен-Жермен уже после того, как она узнала о постыдном поведении этого так называемого служителя церкви. И вот теперь ее убили, а перед смертью заставили мучиться, и только из-за того, что она раскрыла отвратительный секрет этих прелюбодеев! В память о ней я решил добиться правосудия. Я считаю, что виновные должны быть наказаны за преступление, которое совершили!

Больше ничего взволнованный до предела Эрнест сказать не смог.

Свидетели чередой потянулись к барьеру: арендатор де Салиньяков Морис Жаррон, школьный учитель Жан Данкур и ризничий Алсид Ренар. Последний надел по случаю свой лучший костюм и очень нервничал. Со свойственным ему чистосердечием Алсид Ренар сообщил несколько значимых для суда фактов.

– Конечно, я горевал, когда Анни умерла. Она действительно рассказывала мне о господине кюре и жене доктора. Ну, что они, как говорят в наших краях, «погуливают вместе». Я ничего такого не замечал. Отца Ролана я всегда почитал, но после разговоров с Анни я тоже засомневался. И стал присматривать за пресбитерием. И вот на День Всех Святых, когда Анни уехала к детям в Ангулем, мадам де Салиньяк приходила… Я видел, как она потом мучилась, Анни! Конечно, это странно, подумал я, что она вдруг вот так слегла. А еще был случай, когда я нашел на полу в ризнице платочек с инициалами докторской жены…

Оживление в зале нарастало, теперь зрители начали перешептываться. Колен де Салиньяк трепетал в бессильном гневе, Матильда же усилием воли напустила на себя равнодушный вид, хотя на самом деле ей хотелось провалиться сквозь землю. Пришло ее время отвечать.

Выступать перед таким столпотворением любопытных, судьями и присяжными было жутко, но молодая женщина не утратила самообладания и со стороны выглядела весьма достойно.

– Мадам, у суда осталось два вопроса: какова ваша роль в смерти Анни Менье и в каких отношениях вы состояли с Роланом Шарвазом? Вы когда-нибудь оставались с ним наедине? – спросил председатель суда с нажимом.

– Изредка. Для этих встреч имелся серьезный повод – речь шла о религиозном воспитании моего единственного сына.

– Вы берете на себя ответственность за исчезновение установленного следствием количества мышьяка из аптечки вашего супруга?

– Мой муж, а потом и я, мы заметили, что мышьяка во флаконе меньше, чем должно быть, но я не знаю, почему и каким образом яд исчез. У нас его могли украсть.

Трудно было представить, глядя на эту красивую молодую женщину, что она могла совершить нечто предосудительное. Внешняя хрупкость и мягкий голос придавали ей вид трогательный и ранимый. Волнение в зале достигло пика, когда через несколько минут она призналась, что идея отравиться угольными парами принадлежала ее мужу, доктору де Салиньяку.

– Я не хотела умирать! – заявила Матильда. – И тем более увлекать с собой в могилу обожаемого сына. Я ни в чем не виновата.

В зале зааплодировали матери семейства. Молодая женщина была так прекрасна в своих материнских чувствах, так уверена в своей непогрешимости, что к Колену де Салиньяку вернулась надежда. Которая, впрочем, несколько померкла, когда председатель суда повысил голос:

– Мадам, значит, вы отрицаете, что посещали дом кюре и оставались там с ним наедине? Значит, Анни лгала, рассказывая, что между вами происходило? Лгала учителю Данкуру, своему зятю Патрису Герену, дочке и сыну? Зачем бы ей это делать, если у нее не было уверенности в своей правоте?

– Она хотела мне навредить, сломать мне жизнь. Она сама мне это сказала. Как могла она видеть то, чего не было?

Бледный от ярости Эрнест вскочил с места и дрожащим голосом воскликнул:

– У моей матери, может, и имелись недостатки, но она никогда не была лгуньей! Повторюсь, я видел своими глазами, как она дрожала от волнения и возмущения, когда стала нам рассказывать, что поделывают вдвоем жена доктора и кюре. Могу вас заверить, эта дама запиралась с Шарвазом в спальне, и мы теперь знаем, чем они там занимались!

Пристыженная, дрожащая от стыда Матильда закрыла лицо руками. Из зала послышался свист, кто-то отпустил фривольное замечание в ее адрес.

Для доктора де Салиньяка это было мучением. Ему хотелось схватить жену и скрыться, убежать подальше от этого просторного зала, где их бросили на съедение любопытной толпе, смакующей без разбора и чьи-то любовные похождения, и чье-то горе. Под внешним высокомерием он скрывал глубочайшее отчаяние и самую заветную мечту – увидеть, как этот кошмар наконец закончится, и увезти Матильду домой, чтобы заботиться о ней до конца жизни. В его сердце, чьи веления не поддаются никакому логическому объяснению, любовь к жене крепла с каждой секундой. Стоит ли удивляться, что он обратился к Господу со словами: «Всевышний, сделай так, чтобы я смог прожить с ней всю жизнь и воспитывать вместе нашего сына! Я простил ее, как ты прощаешь нас, несчастных грешников!»

* * *

Заседание получилось напряженным, все устали, поэтому было решено перенести его на завтра. На следующий день Ролан Шарваз выглядел уже менее уверенным в себе. Ободрения он искал в наивном взгляде сестры, сидевшей в четвертом ряду. Марианна повязала на шею голубой платок, и своим цветом он напомнил обвиняемому о летнем небе и утраченной свободе.

Сестра так и не смогла добиться разрешения на встречу, поэтому писала ему в тюрьму. Так Шарваз узнал, что она уехала из Сен-Жермен и поселилась здесь, в Ангулеме, в маленьком семейном пансионе возле городских ворот. «Хорошо, что я успел показать ей, где храню сбережения, – подумал он, улыбнувшись девушке. – Этого хватит, чтобы вернуться домой, в Савойю».

Председатель суда с угрожающим холодком в голосе, всем своим видом демонстрируя отвращение, снова обратился к обвиняемому:

– Шарваз, я хотел бы прояснить последний момент. Несколько достойных доверия свидетелей видели, как вы добавляли сахар в стакан с белым вином, а потом дали служанке это вино выпить. К тому времени она уже мучилась желудочными болями. Сначала вы отрицали, что в доме имеется сахарная пудра, и в ходе обыска в пресбитерии продемонстрировали жандармам кусковой сахар. Каким же безжалостным и беспринципным надо быть, чтобы отравить вино на глазах у посторонних! Что касается мышьяка, то вы вполне могли украсть его в доме Салиньяков, особенно если мадам де Салиньяк была вашей любовницей и сообщила все, что вы хотели знать. Также вы могли раздобыть его у фермеров по соседству. Они часто избавляются с его помощью от крыс.

– Я ничего такого не делал. Да и зачем, ведь у меня был кот! – побелев как смерть, все же нашел в себе силы возразить Шарваз.

Ситуация складывалась в пользу Матильды и против него. Он закрыл глаза, чтобы ничем не выдать своего негодования. «Этот рогоносец-доктор все-таки купил судей, и его обожаемая женушка вывернется! А ведь мы оба приложили руку к смерти Анни…»

Его предположения относительно вердикта оправдались, хотя в обвинительной речи прокурор его любовницу не пощадил:

– Это не первый случай, когда правосудию приходится сражаться с людскими страстями, которые сегодня предстали перед нами во всей своей отвратительной наготе. Не первый случай, когда личные интересы, вынужденное подавление потребностей тела и уязвленное самолюбие объединяются против святости закона. Сегодня мы узнали, как недостойный сана священнослужитель осквернил адюльтером свое жилище, а его служанка об этом узнала и стала угрожать своему господину посрамлением и бесчестьем. Она могла погубить его, эта простая женщина, которую некому защитить, а раз так, то должна была умереть! Она из последних сил противится смерти? Тогда он удваивает старания, и наконец с последним вздохом жертвы улетают и его последние страхи! Помогала ли ему Матильда де Салиньяк? Да, помогала, мы в этом совершенно уверены. Она поддалась влиянию мужчины, который сбил ее с пути истинного. Пусть не без сомнений и моральных терзаний, но она решилась помогать ему в злодеянии! Мадам де Салиньяк сделала это и навсегда останется достойным сожаления примером слепоты, порожденной страстями. Жалкая участь этой женщины затронет судьбы многих достойных людей, которые ее любят и поддерживают даже в несчастье, и, глядя на них, мы говорим: снисхождение – это прекрасно, но зло должно быть наказано!

Матильда разрыдалась, адвокат и муж бросились к ней, чтобы не дать ей упасть. Шарваз передернул плечами, и в его черных глазах впервые отразилась жесткая натура горца. Они с любовницей сыграли в преступлении каждый свою роль, оставалось лишь дождаться вердикта. Присяжные удалились в отдельную комнату, чтобы обменяться мнениями и ответить на вопросы, которые снова и снова озвучивала толпа в зале:

– Виновен ли Ролан Шарваз в преднамеренном убийстве Анни Менье, совершенном посредством отравления? Виновна ли Матильда де Салиньяк в соучастии в убийстве и в том, что она предоставила Ролану Шарвазу отравляющее вещество, прекрасно зная, для чего он намеревается его использовать? Виновна ли Матильда де Салиньяк в том, что сознательно помогла Шарвазу отравить его служанку?

Отрезок времени, пока длилось совещание присяжных, показался Матильде вечностью. Оцепенение, что владело ею в первые дни заключения, вернулось. «Неужели меня отправят на каторгу? – спрашивала она себя. – Или я вернусь домой и обниму своего милого Жерома?»

Об оглашении вердикта она не могла думать без ужаса. Молодая женщина протянула руки к Колену и прочла в его глазах тот же страх.

В просторном зале заседаний было темно. Несколько свечей стояло на судейском столе, поэтому шумящих в нетерпении зрителей почти не было видно. Шарваз выглядел непроницаемо спокойным, но и он ощущал вполне объяснимый трепет.

Два часа спустя присяжные вернулись в зал. Как того требовал закон, обвиняемых вывели в узкий коридор. Мужчина и женщина, которых газетчики величали не иначе как «проклятые любовники» и «сатанинские любовники», в последний раз оказались в непосредственной близости друг от друга. Присутствие жандармов и страх за собственную будущность помешали им обменяться словом, но они обменялись взглядами, поскольку чувствовали – увидеться им больше не суждено. «Ты меня не предала. Наверное, хоть чуть-чуть, но ты меня до сих пор любишь! – пытался сказать взглядом Ролан. – Знай, я люблю тебя, несмотря на все то, что ты сегодня услышала». Во взгляде же Матильды читались паника и животный страх перед наказанием. «Это все ты виноват! Ты меня соблазнил, ты заставил украсть этот яд, все это ты, ты, ты! Я тебя ненавижу!»

В ту же секунду Матильду вызвали в зал. Шарваз послал ей искреннюю, нежную улыбку, которую она никогда не смогла бы забыть, даже если бы захотела.

Вернувшись в зал, она застыла – хрупкая, бледная, отчаявшаяся. Когда председатель огласил оправдательный приговор, она вскрикнула, а потом расплакалась. Колен, ни секунды не медля, бросился к ней и сжал в объятиях. Родители и друзья поспешили увести ее в зал – вернуть, так сказать, в лоно «порядочной публики». Одна из тетушек Матильды, до сих пор обнимавшая Жерома, позволила ему выбежать навстречу матери. Молодая женщина успела поцеловать сына и тут же лишилась чувств. Ее унесли в смежную комнату, и дверь захлопнулась, отгораживая счастливое семейство от остального мира.

В зале возмущались и свистели, хотя нашлись и те, кто от души радовался такому повороту событий. Однако все это уже не имело значения. Матильда была спасена.

* * *

Пришел черед Ролану Шарвазу выслушать приговор. Не увидев Матильды на скамье подсудимых, он испытал внезапную радость: если ее оправдали, значит, и его оправдают тоже. Даже походка его обрела былую твердость.

Прокурор Республики объявил:

– Господин Шарваз, вы приговорены к каторжным работам пожизненно!

Кюре из Сен-Жермен поднес руку ко лбу. После внезапного проблеска надежды приговор показался еще более жестоким.

– Но почему? Почему? – пробормотал он.

В толпе кто-то пронзительно закричал. Шарваз узнал голос Марианны.

– Ролан! – позвала она, не слыша ни злобных выкриков, ни свиста, ни ликования толпы. – Ролан!

Увидев, как тяжело кюре опустился на скамью подсудимых, она хотела подбежать к нему, но жандармы достаточно грубо ее оттолкнули. Девушка отшатнулась, и толпа поглотила ее. Шарваз этого даже не заметил. Для него все было кончено. Его светлые глаза расширились, как если бы он никак не мог поверить в услышанное, а потом наполнились слезами, которые хлынули по щекам и не иссякали еще долго. «Я все отрицал, и доказательств у них не было! – горестно повторял он про себя. – Ну почему это случилось со мной? Пожизненная каторга! Нет, только не это!»

По знаку председателя суда жандармы его увели, но возбужденная толпа в зале и у входа расходиться не спешила.

Увидеть осужденного – вот чего ждали зеваки. Толпа расступилась, и сопровождаемый конвоем Шарваз медленным шагом понуро прошествовал по образовавшемуся коридору. Сестра попыталась помахать ему на прощание, но он ее не увидел, потому что ни разу не поднял головы в этом гробовом молчании. К чему оскорблять и проклинать, если преступник уже покаран, и жестоко?

Все время, пока длилось следствие, и на суде кюре из Сен-Жермен вел себя как и полагается галантному кавалеру, ни разу не упомянув имени Матильды де Салиньяк. Груз их общей вины ему предстояло отныне нести на своих плечах…

Сен-Жермен-де-Монброн, 1 октября 1850 года

Стояла прекрасная, теплая осенняя погода. Солнце играло в прятки с белоснежными облаками, прохладный ветерок шелестел едва тронутой золотом листвой дубов на холме.

Крупный полосатый кот с каменной ограды наблюдал за приближением экипажа, который вскоре въехал в город со стороны Ла-Бранд. И он был не единственный любопытствующий. Несколько горожан с утра с какой-то суеверной настороженностью поджидали возвращения доктора де Салиньяка с женой. Ризничий Алсид Ренар так и остался стоять в дверном проеме церкви, в то время как Туанетта, прижимая к боку ведро с мокрым бельем, предпочла укрыться в тени навеса возле источника.

Матильда еще крепче обняла сидящего у нее на коленях сына и поспешно опустила вуалетку. Ей не хотелось видеть, как на них глазеют горожане, и еще меньше – слышать слова приветствия и отвечать на вопросы.

– Дорогая, ничего не бойся, – сказал ей Колен. – Я приказал кучеру въехать во двор. Сюзанна нас уже ждет.

При виде своего красивого дома и сада, где еще цвели сиреневые астры и поздние розы, молодая женщина подавила рыдания. Исхудавшая, нервная и бледная, она не могла поверить своему счастью. «Я возвращаюсь домой! Это чудо, потому что и я тоже виновата! Меньше, чем Ролан, но виновата, – говорила она себе. – А его отправили на каторгу!»

Она дала себе клятву никогда больше не думать о любовнике – этом «сатанинском кюре», как величала его пресса департамента. Как она и обещала Господу незадолго до суда, отныне она посвятит себя супругу и сыну.

– Ты правда думаешь, что мы можем остаться здесь, в Сен-Жермен, насовсем? – шепотом спросила она.

– Мы поступим так, как будет лучше для нас и нашего сына, – ответил доктор.

Из дома вышла Сюзанна в белом переднике и с радостной улыбкой на устах. Матильда помахала ей рукой. Пять минут – и супружеская чета с молодой служанкой скрылись за дверью дома с затворенными ставнями.

Кот лизнул лапу, почесал ею ухо. Учитель Данкур, прогуливавшийся по улице под руку с женой, указал на него.

– Это кот нашего кюре. Вот кто все знает, но молчит! – пошутил он.

У дома с внешней лестницей чета Данкур повстречала мэра. Господин Фуше со вздохом указал на дом де Салиньяков.

– Вы видели, они вернулись. Как по-вашему, виновата мадам де Салиньяк или нет?

– Спросите об этом кота! – улыбаясь, махнул рукой Данкур. – Но скандалов в городке в ближайшее время не ожидается. Епископат прислал нового кюре, и этот не станет любезничать с дамами – в восемьдесят-то лет!

Мужчины подмигнули друг другу. Кот спрыгнул с ограды с таким видом, словно ему надоело их слушать, потянулся и пошел по тропинке между высокой травой – туда, где только что его зоркие глаза углядели лесную мышку.

В Сен-Жермен-де-Монброн снова стало спокойно.

Эпилог

Приговор был оставлен без изменения решением кассационного суда от 30 января 1851 года.

Ролан Шарваз, это дитя Савойи, кюре по принуждению, в дальнейшей жизни носивший сутану уже из соображений целесообразности, отбыл 5 апреля 1851 года в каторжную тюрьму в Рошфор-сюр-Мер, где впоследствии числился арестантом под номером 1063. Через год с небольшим, 21 мая 1852 года, его переправили в Брест на корабле «Le Laborieux».

После зеленых холмов Монброна и поросших травой улочек Сен-Жермен закованный в цепи кюре-либертен, слишком любивший красивых женщин, открыл для себя суровые прибрежные пейзажи Бретани.

Он переплыл Атлантический океан на борту судна «Le Duquesne» и высадился в Кайенне 23 августа 1852 года. Оттуда его переправили на Острова Спасения[14], откуда еще ни одному заключенному не удалось бежать, а потом, 5 июля 1853 года, – в грязный барак в поселке Монтань-д’Аржан.

Что пришлось ему пережить в течение долгих месяцев в климате, настолько не похожем на климат родной Франции, и в жесточайших условиях заключения? Никто и никогда об этом не узнает.

Это было его последнее путешествие, поскольку там он и угас 5 февраля 1854 года в шесть утра в стенах больницы в Монтань-д’Аржан. На момент смерти ему было тридцать три года. Болезнь? Несчастный случай? История об этом умалчивает.

Обустраиваясь в пресбитерии в Сен-Жермен, на земле благодатной Шаранты, Ролан Шарваз, конечно же, не подозревал, что в этом спокойном городке повстречает двух женщин, которые его погубят. Одна будет красивой, молодой и из обеспеченной семьи, а другая – простой служанкой в годах, тучной и неуживчивой.

Матильда де Салиньяк любила его ревниво и страстно. Анни Менье, скорее всего, презирала – по примеру прислуги в былые годы, когда хозяев считали чуть ли не тиранами.

Кюре Шарваз, которого мы можем наконец назвать истинным именем Лоран Готланд, – был ли он преступником? Складывается впечатление, что он, долго не раздумывая, избавился от ненужного свидетеля. Но кому на самом деле первому пришла мысль отравить служанку в осенний день 1849 года?

Этого мы никогда не узнаем.

Сноски

1

Мальпост – почтовая карета, перевозившая пассажиров и легкую почту. (Здесь и далее примеч. пер., если не указано иное.)

2

Пресбитерий – дом католического священника при церкви.

3

Мамзель – просторечное, сниженное от «мадемуазель».

4

Катехизис – книга, в краткой и ясной форме излагающая христианское вероучение (обычно в форме вопросов и ответов).

5

Франсуа Гизо – с 1832 по 1839 г. министр просвещения Франции. (Примеч. авт.)

6

День Всех Святых – у католиков 1 ноября.

7

В описываемый период на юге Франции как раз начиналась эпидемия холеры. Пик заболеваемости будет отмечен через четыре года. (Примеч. авт.)

8

Туаз – старинная французская мера длины, порядка двух метров.

9

В те времена приданое часто представляло собой набор столового и постельного белья в деревянном сундуке. (Примеч. авт.)

10

Ангел Господень (лат. Angelus) – католическая молитва, читается в храмах трижды в день: утром, в полдень и вечером. Чтение часто сопровождается колокольным звоном, который также называют Ангелус.

11

«La revue des deux mondes» – одно из старейших ревю, издаваемых в наши дни. Затрагивает темы политики и нравственности. Первый номер вышел в 1829 году. (Примеч. авт.)

12

В то время жандармы были военными. (Примеч. авт.)

13

Викарий – помощник приходского священника.

14

Острова́ Спасения – архипелаг во Французской Гвиане.


home | my bookshelf | | Возлюбленная кюре |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 5
Средний рейтинг 4.0 из 5



Оцените эту книгу