Book: Венецианская маска



Венецианская маска

Розалинда Лейкер

Венецианская маска

Глава 1

Мариетта подняла покрытую бархатом крышку коробки. Ее зеленые глаза расширились при виде золотой маски на все лицо, которая сверкала со своего ложа из черного атласа. Странная дрожь пробежала по спине девочки.

— Кто заказал эту маску, мама? — спросила она осторожно, вспоминая, что несколько дней назад видела, как ее вдовствующая мать, работавшая надомницей в магазине в Венеции, покрыла ее вторым слоем специальной рыжевато-красной краски, подготавливая к позолоте.

Тогда это была просто еще одна маска среди многих в мастерской, но теперь, недавно возвращенная от позолотчика, она каким-то образом ожила. Массивный нос, с глубокой выемкой подбородок, широкие лоб и скулы и хорошо очерченный рот выдавали мужские черты.

— Я ничего не знаю о покупателе, за исключением того, что основа была сделана со слепка с его лица. — Каттина Фонтана подняла вверх глаза, оторвавшись от пришивания блесток. Каждое движение требовало усилия из-за плохого состояния ее здоровья. Ее пристальный взгляд с нежностью задержался на двенадцатилетней дочери.

— Почему кто-то захотел сделать свое собственное изображение в маске? — Мариетта была заинтригована. — Маски предназначены для того, чтобы скрывать, а не выдавать личность тех, кто их носит.

— Она будет использоваться для светских мероприятий, где все знают молодого человека, а не маску для маскировки. Я подозреваю, что у него много масок, и он заказал именно такую, которой мог бы произвести впечатление на своих друзей.

— Откуда ты знаешь, что он молод?

— Я не знаю, — согласилась Каттина, — мне так кажется. Теперь прикрепи к маске ленты для завязки, как я тебя просила.

Каттина вернулась к шитью, хотя ее руки дрожали от слабости. Постоянный кашель мучил ее последние несколько месяцев. Хотя болезнь придала сероватую бледность ее лицу и сделала впалыми ее щеки, она не могла до конца уничтожить ее красоту, которую унаследовала ее дочь.

Блестки, которые нашивала Каттина, отбрасывали маленькие искорки света. Это была последняя маска, над которой она работала. Она должна была серьезно поговорить с Мариеттой о том, что должно было случиться на следующий день.

Мариетта осторожно взяла золотую маску из коробки и положила ее на стол перед собой. Затем отмерила две длины черной шелковой ленты для завязок, продела ленту сквозь маленькое отверстие с каждой стороны и закрепила.

— Этот венецианец, должно быть, богат, раз он заказал такую дорогую маску ради причуды, — заметила она, когда снова закрыла крышку коробки. У нее возникло странное чувство, что маска продолжает пристально смотреть на нее сквозь коробку.

— Если он член одной из богатых и знатных семей, это пустяк для него. Тем не менее это и вложение денег, потому что он сможет носить ее всю жизнь.

— Как я буду носить свою! — Тряхнув длинными рыжевато-золотистыми волосами, Мариетта открыла ящик, взяла из него маску моретты[1], которую ее мать сделала некоторое время назад, и приложила ее к своему лицу.

— Пусть это всегда будет удовольствием для тебя, дитя. — Каттина радовалась тому, что сделала эту маску в качестве рождественского подарка Мариетте. Маску моретты носили женщины всех социальных классов в Венеции, по словам Изеппо Марчелло, барочника, который курсировал между сердцем Самой Спокойной Республики и Падуей. Именно Изеппо доставлял работу Каттине, а затем забирал у нее готовые маски. Он пообещал помочь им переехать в тот день, который наступил гораздо раньше, чем ожидала Каттина.

Мариетта начала упаковывать готовые маски в коробки, приготовленные для Изеппо. Когда-то эта мастерская была плотницким магазином ее покойного отца, но его инструменты были давно проданы, и стены были теперь покрыты масками, изготовленными ею и ее матерью. На полках стояли коробки со сверкающими, усыпанными блестками украшениями, мягкие перья, которые покачивались от малейшего дуновения ветра, стразами, которые сияли разными цветами. Там были полосы тонкого, как паутина, кружева Бурано, газовая ткань оттенка рассвета и разноцветье лент. Менее красочными были маски, которые еще предстояло украсить, сделанные из папье-маше, кожи или вощеного холста.

Начав работать, Мариетта промурлыкала несколько тактов, а потом начала петь любимую старую песню, которой научил ее отец, когда ей было три года. Она пела о Коломбине, девушке, находящейся в услужении, любимой Арлекина, который был доведен до безумия ее кокетливыми манерами. Песня рассказывала о ее капризности, когда она танцевала во время карнавала, ускользая от влюбленного в галереях площади Святого Марка, на мосту Риалто, у галантерейного магазина Мерсерии и даже в гондоле, когда она закрыла клапаны фельзе[2], черный деревянный навес, чтобы он не увидел ее. Но он всегда находил ее, для того чтобы снова потерять.

Это была не очень веселая песня, но Мариетту всегда трогала ее горько-сладкая тема. Когда мать тихонько поаплодировала ей, Мариетта посмотрела на нее с улыбкой.

— Ты спела ее очень хорошо сегодня.

— В самом деле? — Мариетта была польщена. Для нее было так же естественно петь, как и дышать. Она с самого раннего детства помнила тенор покойного отца, но люди говорили, что нет ни одного уроженца Венеции, кто бы не умел петь или играть на музыкальном инструменте. Она была горда, что унаследовала его музыкальный дар и что его кровь течет в ее венах.

Когда Мариетта начала другую старую песню, яростный приступ кашля сотряс тело Каттины. Мариетта побежала за бутылкой травяного сиропа и налила немного в чашку, но Каттина пока не могла его выпить. Когда тряпка, которую Каттина прижимала ко рту, покрылась пятнами крови, Мариетта испугалась, что ее мать истечет кровью до смерти. Когда кашель наконец прекратился, девочка поднесла чашку к губам изможденной матери.

— Я помогу тебе дойти до кровати, мама.

Мариетта поддерживала Каттину, когда та шла от мастерской вверх по каменной лестнице. Когда наконец Каттина легла, Мариетта села рядом с ней.

— Я должна кое-что сказать тебе, — сказала Каттина, сжимая руку своей дочери. — Когда Изеппо будет забирать коробки с масками утром, мы с тобой должны быть готовы отправиться с ним в Венецию.

— Ты не очень здорова, чтобы ехать куда бы то ни было! Ты должна отдыхать.

— Утром мне снова будет лучше.

— Но почему ты решила уехать отсюда? Давай подождем, пока тебе не станет лучше.

— Мы должны ехать, дитя мое. Ты помнишь, как я говорила о тех четырех музыкальных консерваториях в Венеции для девочек, которые не могут заплатить за свое содержание и обучение? Они известны своими хорами, где девочки поют как ангелы, и превосходными оркестрами. — Каттина улыбнулась тому, что говорила, а ее руки в это время нервно дергали одеяло. — Неудивительно, что посетители Венеции — являются ли они жителями соседних итальянских государств или иностранцами, которые путешествуют по Франции, Италии и Швейцарии для завершения образования, — считают необходимым во время своего пребывания в стране услышать этих юных певиц и музыкантов. Изеппо говорит, что люди благородного происхождения стоят в длинных очередях, чтобы купить билеты на такой концерт.

— В самом деле?

— Самое лучшее из этих мест — Оспедаль-делла-Пиета, твой отец когда-то сделал музыкальные подмостки для оркестра. Это было до того, как я познакомилась с ним. Именно в Пиету я повезу тебя. Там ты будешь жить и получишь образование, будешь развивать свой голос, такой приятный и чистый.

Мариетта начала дрожать от шока и волнения.

— Нет! — выкрикнула она. — Я не хочу оставлять тебя! — Она наклонилась вперед, чтобы обнять мать. — Пожалуйста, не заставляй меня уезжать! Ты не сможешь работать одна, и не будет никого рядом с тобой, когда ты кашляешь. Все, чего я хочу, — это быть с тобой!

Каттина прижала дочь и слегка покачала ее, стараясь удержать слезы.

— Но я тоже поеду туда. Понимаешь, как только я узнаю, что ты в безопасности и за тобой присматривают, я отправлюсь в монастырь в Падуе, где монахини будут ухаживать за мной.

— Я пойду с тобой.

— Это невозможно: туда принимают только больных.

— Я поступлю в монастырь как послушница, и тогда монахини будут вынуждены разрешить мне ухаживать за тобой.

— Нет, Мариетта. Ты слишком похожа на своего отца, чтобы навсегда заточить себя в монастыре. Я выбрала то, что для тебя будет самое лучшее.

Мариетта села, глотая рыдания:

— Я с нетерпением жду, когда ты поправишься. Больше чем чего-либо еще на всем свете.

— Я знаю. Но давай подумаем, что ожидает тебя. Ты поедешь в город моря, о котором твой отец никогда не уставал говорить. Завтра мы с тобой увидим его в первый раз.

— Почему он никогда не брал тебя туда?

— Он не мог. В Самой Спокойной Республике очень суровые законы, а твой отец убежал до того, как было выполнено соглашение.

— Почему он убежал?

— У него был хитрый хозяин, который не хотел потерять хорошего мастера и устраивал интриги, чтобы продлить ученичество. В двадцать один год твой отец решил больше не работать на него и нарушил закон, уйдя от него. Я познакомилась с моим дорогим Джорджио, когда он шел через деревню в поисках работы. Даже маленький проступок может быть жестоко наказан в Венеции. — Каттина увидела, как ее дочь задрожала, и заговорила спокойнее: — Ты никогда не совершишь проступка, за который могут наказать.

— А если я убегу из Пиеты?

Каттина вздохнула так глубоко, что начался следующий приступ кашля. Когда приступ прошел, она крепко взяла Мариетту за запястье.

— Пообещай мне, что ты никогда оттуда не уйдешь! Дай слово, что будешь находиться там, пока не превратишься в молодую девушку с полностью сформировавшимся голосом.

— Обещаю! — Мариетта боялась, что из-за нее мама может снова начать кашлять.

— И будешь стараться извлечь из всего пользу и упорно трудиться?

— Да!

Каттина закрыла глаза. Девочка непременно сдержит данное ей слово.

Потом она вновь взглянула на дочь и провела рукой по ее лицу.

— Ты будешь счастлива в Пиете, я уверена. У них такие богатые спонсоры и колоссальные сборы от их концертов, что девушек должны хорошо кормить и покупать им хорошую одежду. Твой отец рассказывал мне, что, где бы девушки ни выступали, их одевают в роскошные шелковые платья и вплетают им в волосы живые цветы.

Мариетта подумала, что ни один живой цветок не будет сочетаться с ее рыжими волосами, но не посмела ничего возразить против придуманного для нее плана из страха, что мама начнет плакать или, еще хуже, у нее случится новый приступ.

— Ты же придешь навестить меня в Пиету, когда поправишься, правда, мама?

Каттина притянула к себе дочь. Она боялась, что у нее снова начнется приступ в столь неподходящий момент. Было бы слишком жестоким сказать теперь Мариетте, что все четыре музыкальных оспедаля были основаны для детей сирот и подкидышей женского пола. Мариетта не являлась таковой, но ей совсем скоро суждено стать сиротой.

— Возможно это или нет, моя дорогая, но я всегда буду с тобой.

Внизу послышался чей-то голос. Мариетта выскользнула из материнских объятий и устремилась вниз по ступеням, узнав пришедшего.

— Мы здесь, — крикнула она.

Синьора Тиепо, огромная и добродушная, была одной из немногих женщин деревни, которая делала все, чтобы помочь больной подруге. Когда она поднялась наверх в комнату, то очень расстроилась, увидев Каттину в таком жалком состоянии. Мариетта оставила их и пошла в мастерскую, чтобы закончить упаковку масок, и не слышала, как Каттина рассказывала подруге, что их ожидает завтра.

— Я тебе говорила раньше, как говорю и теперь, — проговорила синьора Тиепо, садясь на краешек кровати, — у вас не осталось родственников, и я хочу взять к себе Мариетту. Я позабочусь о ней как о своем собственном ребенке.

— Я знаю, — хрипло ответила Каттина, — и благодарна тебе за это предложение, но мне нечего больше дать Мариетте, кроме этой возможности стать настоящей певицей.

— Я согласна, у нее приятный голос, но Венеция… — Женщина не закончила предложение и мрачно покачала головой. Рожденная в Венеции, она знала о Самой Спокойной Республике больше, чем ее больная подруга. Управляемая плеядой дожей, каждого из которых избирали на пожизненный пост, и советом аристократов, Венеция была когда-то главным морским портом Средиземноморья и богатейшим торговым центром. Теперь, после многих лет войны и политического противоборства, произошло много перемен: в августе 1775 года Венеция все еще владела колониями вдоль побережья, но большая часть империи приходила в упадок, ее былая мощь была подорвана гедонизмом и раздорами. Венеция несла в себе столько же зла, сколько и красоты: кишащая тысячами куртизанок, она была известна в Европе как притон для развлечений. А для ежегодного карнавала, продолжающегося с октября до кануна Великого поста, общественные беспорядки процветали, поощряя все виды распутства и бесстыдства.

— Мариетта будет в безопасности в Пиете, — настаивала Каттина, зная о мыслях в голове соседки. — За девочками присматривают на всех стадиях. Они поют для публики за решетками или с высоких, расположенных ярусами хоров.

— Но откуда ты знаешь, что Мариетта будет принята, когда вы доберетесь туда? — Синьора Тиепо спрашивала, чувствуя, что ее долг — говорить обо всем прямо. — Эти оспедали были основаны для беспризорных детей Венеции, а не для детей из других мест.

— У меня есть причины для этого, — твердо ответила Каттина.

Синьора Тиепо села поудобнее и вздохнула про себя. Те музыкальные подмостки! Только потому, что они были заказаны покойным священником-композитором Антонио Вивальди, который был преподавателем Пиеты в свое время. Несмотря на все, что знала эта больная женщина, те музыкальные подмостки могли быть давным-давно выброшены и заменены новыми. Протянув натруженную руку, Тиепо сжала пальцы своей подруги.

— Обещай мне одну вещь, Каттина, — попросила она. — Если Мариетту не примут в Пиете, ты привезешь ее обратно сюда ко мне и позволишь себе до конца жить в покое и без сожалений.

— Ты очень добра, но все будет хорошо.

— Когда ты собираешься рассказать ребенку, насколько ты действительно больна?

— Как только ее примут в Пиете, я попрошу у руководителей разрешения побыть с ней наедине. У Мариетты смелое сердце. Мы с ней будем храбрыми вместе.

Широкое крестьянское лицо синьоры Тиепо выразило сострадание.

— Пусть благословение Господа будет с вами обеими.

Когда на следующий день пришел Изеппо, Каттина с Мариеттой были готовы к путешествию. Очевидное ухудшение состояния здоровья Каттины со времени его предыдущего визита очень расстроило барочника. Он сам бы охотно доставил девочку в Пиету, но так как Каттина заранее попросила его отвезти их двоих, то Изеппо не настаивал на том, чтобы взять одну Мариетту.

Он весело улыбнулся Мариетте.

— Так ты едешь в Венецию? Ну, ты и так уже поешь, как жаворонок, а скоро затмишь всех остальных учеников Пиеты.

Мариетту охватило отчаяние, но она постаралась думать о том, что ее мать будет получать должный уход, чтобы поправиться, а занятия, которые будет посещать она сама, позволят ей стать профессиональной певицей или учительницей музыки. Она сможет обеспечить хорошую жизнь для себя и своей матери.

— Это будет больше, чем пение, синьор Изеппо, — ответила она. — Я также буду получать образование.

— Правда? — воскликнул он с притворным удивлением, кустистые брови поднялись. — Я не удивлюсь, если ты выйдешь замуж за венецианского дожа!

Его шутка вызвала улыбку на лице Мариетты.

— Дож уже женат, и он слишком стар для меня!

— Осмелюсь сказать, что ты права, — произнес он с притворным сожалением, — но следующий может не быть, и я хотел бы получить приглашение выпить бокал вина в герцогском дворце. Ты запомнишь это?

— Я запомню, но это не будет иметь никакого значения.

Каттина с благодарностью посмотрела на Изеппо. Он помогал ей и ее дочери преодолеть один из самых худших моментов в их жизни. Она послушалась его, когда он посоветовал ей подождать на лавочке снаружи до тех пор, пока все будет готово. Он быстро забрал из мастерской коробки с готовыми масками, а также оставшиеся основы и другие материалы, которые больше не были нужны. Мариетта положила специально заказанную маску в контейнер и проводила его вниз, туда, где была пришвартована его баржа, нагруженная не только товарами, привезенными из Падуи, но и большими корзинами с дынями, виноградом и персиками, которые попросили перевезти местные жители. Приемный сын Изеппо, Джованни, расставлявший эти корзины, прокричал приветствие Мариетте. Она спустилась вниз по деревянным ступеням к берегу, взошла на борт и передала ему коробку с маской.

— Позаботься особенным образом об этой, Джованни. Она позолочена.



— Позолочена, в самом деле!

Затем она помогла Джованни сложить несколько старых покрывал и поблекших от солнца подушек, чтобы устроить удобное место для ее матери.

— Синьора Фонтана укроется здесь, под навесом, — сказал молодой человек.

Успокоенная Мариетта побежала обратно вверх по ступеням за Изеппо, который ушел, чтобы привести ее мать.

Катина была окружена соседями и их детьми. Казалось, что вся деревня пришла, чтобы проститься с Мариеттой. Все взрослые знали, что этот отъезд значил для них обеих, и не было ни одной женщины, у которой глаза не были бы наполнены слезами. Изеппо предложил Каттине опереться на его руку, но ее бил кашель. Когда он увидел, что она не может даже подняться со скамейки, он взял ее на руки. Глядя через плечо, он позвал Мариетту, которая получала маленькие подарки в виде пирожных и засахаренных фруктов для путешествия.

— Усердно учись, маленький жаворонок!

Мариетта вырвалась из объятий готовой расплакаться синьоры Тиепо и побежала догонять Изеппо. Печаль, исходящая от женщин, вновь пробудила ужасные опасения в ее душе. Как будто они думали, что она никогда больше не вернется домой.

Каттину удобно усадили при помощи подушек, прислоненных к импровизированной кровати, и Мариетта стала на колени, чтобы обернуть ее шалью. На берегу Джованни с хлыстом в руке запрыгнул на спину большой тягловой лошади, которая должна была тащить баржу на буксирном канате. При крике его приемного отца он стегнул кнутом лошадь, и она тяжело пошла вперед.

Мариетта смотрела, как буксирный канат и баржа начали двигаться. Дети собрались на берегу, чтобы проводить ее. Она печально махала им рукой до тех пор, пока они не скрылись из виду.

Каттина закрыла глаза. Она никогда не чувствовала себя такой слабой, боль в груди была очень острой. Голоса Изеппо и Мариетты слышались как будто издалека, и все казалось немного нереальным. Она предполагала, что прошло какое-то время, когда ей предложили поесть, но она отказалась, хотя сделала несколько глотков вина.

— Здесь так много можно увидеть, мама, — сказала Мариетта.

— Я хочу отдохнуть, — ответила Каттина слабым шепотом. — Разбуди меня, когда мы приедем в Венецию. — Сон уже уносил ее прочь.

Мариетта надеялась, что ее мать сможет бодрствовать на обратном пути, потому что у Изеппо было много забавных историй о различных достопримечательностях. Были они правдивыми или выдуманными, не имело значения, потому что, когда Каттина смеялась, это облегчало ее ужас, который гнездился как тяжелый камень в ее душе. Они проезжали мимо ферм и виноградников и увидели останки руин римского дворца. Им встречались расположенные для удобства близко к речным берегам огромные виллы, многие работы Палладия. Они были розового, кремового, желтого, персикового или белого цвета. Многие семьи жили в этих резиденциях, и можно было видеть хорошо одетых детей, дам с зонтиками, мужчин на лошадях. У одной из самых роскошных вилл с весело раскрашенной пассажирской баржи сходила группа молодых людей в вихре фалд фраков и трепета вееров. Дверь виллы была гостеприимно распахнута, чтобы принять их.

— Это вилла Торриси, — сухо сообщил Изеппо. — Она выглядит так, будто там сегодня все хорошо.

— Почему не должно быть хорошо? — спросила Мариетта, думая, что это одна из самых красивых вилл, которые она видела вдоль берегов реки.

— Семья Торриси и семья Селано враждуют друг с другом в течение столетий. Истоки вендетты уходят в глубь четырнадцатого столетия, когда невеста Торриси была похищена из-под венца Селано, который женился на ней. Только на прошлой неделе состоялась битва на шпагах между Торриси и Селано на мосту: каждый требовал, чтобы его пропустили первым.

Мариетта посмотрела на виллу с новым интересом. В их деревне тоже случались ссоры между темпераментными семьями и кулачные бои по случаю, но эти конфликты никогда не длились долго. Как же можно испытывать дурные чувства в течение сотен лет?

Мариетте позволили недолго ехать на тягловой лошади, в то время как Джованни шел рядом. Ее мать продолжала спать, только изредка начиная кашлять. Когда путешествие по реке приближалось к концу, и баржа проходила через ворота шлюза Маранзини, Мариетта поняла с почти невыносимой тоской, как мало времени она уделяла своей матери.

На последнем этапе путешествия через лагуну к Венеции, баржу тянул ремулико[3] с сильными мужчинами на веслах. Изеппо увидел, что Мариетта прижимается к матери, держа спящую женщину за руку.

К тому времени, когда они достигли таможни, солнце начало садиться. Изеппо уладил формальности, в то время как Джованни следил за выгрузкой товара. Затем Изеппо снова ступил на борт и стоял, глядя на спящую женщину и маленькую девочку, заснувшую рядом с ней.

— Грустное дело, — сказал он хриплым голосом своему приемному сыну, и тот кивнул.

Изеппо казалось, что Каттина во время путешествия как-то изменилась. Он был рад, что сон избавил ее от тягот прощания, которое ожидало ее.

— Каттина, — позвал он, легонько встряхивая ее за плечо, — мы в Венеции.

Она пошевелилась, и ее движение разбудило Мариетту, которая резко села и потерла глаза, затем затаила дыхание, изумляясь тому, что находилось перед ней. Солнце садилось за золоченый город, который, казалось, плавал на жидком золоте.

— Это волшебное место! — воскликнула она, моментально забыв, почему оказалась здесь. Затем пришло болезненное понимание реальности, и она с плачем повернулась, чтобы обвить руками шею матери.

Каттина нежно погладила ее и вопросительно подняла глаза на Изеппо.

— Это оспедаль?

Он покачал головой.

— Нет. Это таможня. Я заказал гондолу, которая ждет, чтобы отвезти нас в Пиету.

Изеппо пришлось поднять Каттину на ноги, и она качалась рядом с ним, пока они не ступили с баржи на набережную. Джованни, оставленный присматривать за баржей, попрощался с Мариеттой, когда она последовала за своей матерью. Изеппо понадобилась помощь гондольера, чтобы осторожно посадить Каттину в гондолу. Затем, когда Мариетта заняла место рядом с ней, Изеппо опустился на боковое сиденье, гондола пустилась в путь, направляясь к широкой улице для гулянья, которая шла на восток от Дворца дожа и называлась Рива-делла-Скьявони. Мариетта не видела ничего вокруг: она уткнулась лицом в плечо матери, которая обхватила ее руками, и вздрогнула, как будто ее ударили, когда через некоторое время прозвучал голос Изеппо:

— Вон Оспедаль-делла-Пиета.

Она заставила себя посмотреть на большой особняк с простым фасадом, его окна были загорожены решетками с внутренними ставнями.

— Это большой дом, — прошептала она.

Украшенный вход выходил на улицу для гулянья, его углубленный дверной проем охранялся железными воротами. С восточной стороны здания был узкий канал, а с западной части к нему примыкала значительных размеров церковь. Изеппо сказал:

— Это церковь Санта Мария делла Пиета, одно из мест, где хор и оркестр оспедаля дают концерты.

Каттина прошептала своей дочери:

— Это там ты будешь петь однажды.

Мариетта сильнее прижалась к ней. Каттина погладила волосы дочери. Гондола подошла ближе к Рива-делла-Скьявони, и женщина при свете единственного фонаря, освещающего его главный вход, увидела, что в воротах внизу есть отверстие достаточно большое для передачи маленьких подкидышей. Неожиданное сомнение охватило ее, пронзая холодом. Впервые она начала бояться, что ее дочь могут не принять. Когда гондола оставила бухту Святого Марка, чтобы скользнуть под мостом в боковой канал, Каттина увидела, что и у входа с воды в оспедаль ворота имели точно такое же отверстие. Гондола подошла к ступеням.

Изеппо велел Мариетте высаживаться первой, но она потянулась, чтобы поддержать Каттину, когда двое мужчин подталкивали ее вверх по ступеням. Что касается самой Каттины, она чувствовала себя совершенно обессилевшей, ее колени готовы были подогнуться в любой момент. Затем дверь открылась, и одетая в белое монахиня сделала шаг к воротам.

— Да? — произнесла она вопросительно.

Каттина схватилась за прутья решетки, чувствуя, что жизнь покидает ее. Она выкрикнула единственную отчаянную мольбу:

— Будьте милосердны, приютите моего ребенка!

Когда мать потеряла сознание, Мариетта пронзительно вскрикнула. Если бы Изеппо не поддержал Каттину, она бы выскользнула у него из рук и исчезла в темной воде.

События следующих нескольких часов почти стерлись из памяти Мариетты. Все, что она могла вспомнить, — Изеппо несет ее мать в здание.

Каттину положили в кровать с помощью дежурных монахинь. Священник из церкви Ла-Пиета исполнил последние ритуалы. Мариетта сидела, держа руку матери. Изеппо, которому монахини разрешили остаться с ребенком, разбудил ее как раз перед наступлением кончины матери. Каттина открыла глаза и посмотрела на дочь со слабой улыбкой. И умерла.

Изеппо дал полный отчет о Мариетте старшей монахине, сестре Сильвии, которая записала все для попечителей. Он хотел взять Мариетту к себе домой и даже поторапливал ее, чтобы она пошла с ним в вестибюль, намереваясь увести ее, но монахини остановили его. Его предложение привезти ее обратно через месяц или два тоже были отвергнуты. Сестра Сильвия положила властную руку на плечо Мариетты.

— Этот ребенок теперь под нашей опекой, синьор. Желания умирающей женщины нельзя игнорировать. Это дом сострадания с хорошей репутацией.

Изеппо не оставалось ничего другого, как уехать. Когда дверь открылась, он помедлил, чтобы оглянуться на ребенка, уныло стоящего рядом с монахиней. Ее руки безвольно свисали по бокам, рыжие волосы взъерошились вокруг бледного, залитого слезами лица, ее тусклое крестьянское платье контрастировало с белоснежной одеждой монахинь.

— Я вернусь, чтобы проведать тебя, Мариетта, — пообещал он.

— Никаких посещений, — заявила монахиня, делая знак слуге закрыть дверь и ворота за ним, — кроме как по предписанию.

Мариетта ничего не сказала. Горе сдавило ей горло, и она не могла говорить.

Глава 2

За три года, проведенные в Пиете, прежняя жизнь Мариетты потускнела до горьких воспоминаний. Нельзя было сказать, что она действительно привыкла к приюту, хотя радость от пения и того, что ее голос развивали, давала ей определенные виды на будущее. Девушка обсуждала свои чувства с подругой Еленой Бачини, утром их должен был прослушать маэстро ди Коро, чтобы решить, можно ли принять их в главный хор Пиеты. До тех пор обе состояли в дополнительном хоре и пели только за решетками во время служб в соседней церкви Санта Мария делла Пиета, и только тогда, когда главный хор пел в соборе, огромном здании, которое было личной часовней дожа, или в кафедральном соборе.

— Я хотела бы так не нервничать, — по секрету сообщила Мариетта, застегивая корсаж своего красного платья, которое было униформой девочек из Пиеты, — но так много зависит от того, как мы споем сегодня. На кону больше, чем честь попасть в главный хор. Быть принятыми означает возможность выхода во внешний мир на публичные выступления. Это будет как вдох свободы.

Она слегка нахмурилась, как будто снова услышала отдающий эхом удар двери, которая навсегда отделила ее от всего, что она знала в прошлом. Тем не менее она не была несчастна в Пиете. Ее натура была слишком живой и жизнерадостной, поэтому она извлекала лучшее из всего, что было, но так никогда полностью и не привыкла к этой суровой жизни. Дисциплина в Пиете была строгой, какой она и должна быть у нескольких сотен девочек всех возрастов под ее крышей, но во всем остальном там была расслабленная и приятная атмосфера, сопровождающая изучение музыки.

— Я боюсь, что возьму неправильную ноту. — Елена стонала в отчаянии, когда расчесывала свои мягкие светлые волосы. Она все еще стояла в нижних юбках с подкладками на бедрах, чтобы поддерживать юбки на боках в соответствии с модой. Попечители поощряли интерес ко всем модным вещам. Большинство других девочек в дортуаре уже были одеты и выходили, чтобы спуститься вниз по лестнице.

— Я думаю, что умру, если мне придется пережить еще один карнавал, не выходя за пределы стен Пиеты.

После того как ее родители умерли, когда Елена была еще ребенком, ее воспитывала двоюродная бабушка. После смерти этой дамы Елена была определена в оспедаль адвокатом-опекуном, который вносил плату за ее обучение. Она приехала через несколько недель после Мариетты, и две вновь прибывшие девочки стали близкими подругами.

Мариетта застегнула последнюю пуговицу и бросила сияющий взгляд на подругу.

— Расскажи мне еще раз, как вы веселились с твоей двоюродной бабушкой.

Елена засмеялась.

— Ты потакаешь мне, потому что знаешь, как я люблю говорить об этом. Я тебе рассказывала про тот год, когда пошла на карнавал, одетая в желтое, красное и золотое? Костюм был переделан из старых карнавальных платьев, которые бабушка Люсия хранила со времен своего девичества. Ты должна была видеть нас, Мариетта! — Она перестала расчесывать волосы и широко раскинула руки. — Мы обе были в масках, и на ней было старое пурпурное домино. Мы пели, и танцевали, и увертывались от яичной скорлупы, полной розовой воды, которую молодые люди бросали в толпу. А восхитительные фейерверки! Не нужно было выползать тайком из кровати, чтобы попытаться увидеть их из окна, как мы делаем теперь. Можно было стоять на площади Святого Марка под куполом из разноцветных звезд. Все это я увижу снова, хотя и на расстоянии, если только маэстро выберет меня сегодня!

— Я уверена, что тебя выберут, но поторопись, или мы опоздаем на завтрак.

Мариетта взяла серебряный медальон с выдавленной буквой «П», обозначающей Пиету, и надела цепочку с ним себе на шею. В четырнадцатом веке, когда была основана Пиета, ее сиротам выжигали П на ступне в момент поступления, но эта традиция была заменена в эти более просвещенные времена ношением медальона.

Елена последовала совету Мариетты и начала надевать свое красное платье, но не переставала говорить:

— Когда я стану одной из двух примадонн главного хора — ты будешь второй, — думаю, меня станут называть Розой Пиеты.

Для публики не было необычным давать описательные названия любимым певицам Пиеты. Теперешняя примадонна, молодая женщина по имени Адрианна, была известна по всей Европе как Венера Пиеты. Мариетта не сомневалась, что Елена добьется успеха со своей внешностью: светло-золотистыми волосами, лицом цвета розовато-белого фарфора и слегка вздернутым носом, ртом чрезвычайной свежести и глазами удивительно глубокого синего цвета. Елена в самом деле была подобна розе и являлась воплощением венецианского идеала красоты.

«Как я должна называть себя?» — размышляла Мариетта с широкой улыбкой.

— Я не могу придумать никакого названия, которое подошло бы мне.

Елена подняла бровь.

— Это просто. Ты будешь Пламя Пиеты!

Мариетта ужаснулась:

— Неужели мои волосы настолько рыжие?

— Нет! — Со смехом Елена взяла Мариетту за плечи и повернула к зеркалу в серебряной оправе. — Это изумительный цвет: красный как медь в солнечном свете и темно-бронзовый в свете свечи. Это именно тот красивый оттенок, который любил использовать великий художник Тициан. Но это только часть образа. Это ты сама. Разве ты не видишь?

Мариетта критически изучила свое отражение. Ее хорошо расчесанные волосы отливали глянцевым блеском, а ее длинноватая шея была тонкой. Она предполагала, что глаза и ровные белые зубы были ее лучшими чертами, а другие девушки завидовали ее длинным темным ресницам, но она не видела больше ничего, на что можно было бы обратить внимание. Взяв ручное зеркальце, она повернулась боком, чтобы увидеть свое отражение в профиль в зеркале на стене. Ее нос казался длинным и тонким, а подбородок слишком выдавался, чтобы соответствовать ее идеализированному понятию о красоте. Даже на щеках были видны маленькие впадины под скулами.

— Скорее Одуванчик Пиеты, — пошутила она печально.

— Тигровая лилия, — исправила Елена, развеселившись. — Это более лестно. — Она считала забавным, что, так проницательно оценив собственную внешность, Мариетта не смогла увидеть отраженную в ее собственном лице красоту другого века. У нее было то же самое тонконосое сдержанное лицо, как и те, что смотрели со средневековых полотен. Любой человек знал, что те женщины происходили из более раннего столетия, потому что их внешне покорные позы были полны огня и бурной страсти. Мариетта сама заметила это, когда их водили смотреть некоторые ранние работы светского искусства. Елена пристально посмотрела на подругу. Увидела ли Мариетта себя наконец?

Мариетта посмотрела вниз в ручное зеркальце, затем быстро отложила его в сторону. Она увидела поднимающийся в ее глазах определенный блеск, в котором смогла распознать выражение всех сильных смешанных желаний, атаковавших ее временами, заставлявших ее желать вырваться из Пиеты, чтобы обнаружить, что ждало ее во внешнем мире. Но она должна быть терпеливой. Ей повезло, что у нее была музыка, заполнявшая все часы бодрствования. Ее любовь к пению была всепоглощающей и будет ее главной опорой на протяжении всей жизни. Возможно, Елена была права, и такие страсти действительно делали из нее яркое пламя.



После завтрака две подруги пошли каждая своей дорогой, чтобы встретиться снова на прослушивании днем. Каждая должна была провести певческий урок между своими собственными практическими занятиями — Мариетта на клавесине, а Елена на флейте. В оспедале существовала пирамидальная система обучения музыке, когда более старшие девочки передавали свои музыкальные знания тем, кто был на год моложе. Достигнув определенного стандарта, ученики переходили в класс маэстро, мужчины или женщины, которые были хорошо образованны и считались лучшими учителями, коих можно было найти где бы то ни было. Ученики, у которых не наблюдалось явного дара к музыке, могли посредством прилежных занятий и продолжительной упорной работы добиться неплохих результатов.

Для тех, у кого не было ни желания, ни склонности к занятиям музыкой, всегда существовала служебная часть Пиеты.

Когда Мариетта вошла в комнату для прослушивания, она обнаружила, что Елена пришла раньше нее и теперь осторожно выглядывала из окна. Она повернулась и сделала знак рукой Мариетте, чтобы та подошла.

— Подойди и посмотри, — прошептала она оживленно. — Но так, чтобы они не видели тебя.

Мариетта присоединилась к ней и посмотрела вниз через внешнюю декоративную решетку. Берег Скьявони был любимым местом для прогулок венецианцев, а также иностранных гостей, а Пиета всегда оставалась объектом любопытства. Два хорошо одетых молодых человека внизу последовали поведению многих посетителей, отбросив в сторону все манеры в попытке разглядеть что-то в одном из окон первого этажа. В городе, где сексуальные удовольствия можно было легко получить, непорочная таинственность тщательно охраняемых девушек Пиеты была часто непреодолимым стимулом. Мариетта, которая могла видеть только верхушки трехрогих шляп молодых людей, веселилась так же, как и Елена, слушая их замечания. Они были итальянцами, их акцент не был венецианским.

— Эта никудышная решетка отбрасывает тень. Что ты видишь, Роберто?

— Никаких девушек, к сожалению.

— Это гостиная. Там есть мебель.

— И дверь, Гвидо. Может быть, если мы немного подождем, какая-нибудь из красавиц войдет сюда?

Две девушки прижали ладони ко ртам, чтобы удержать свой смех. Салон внизу был приемной зала заседаний совета попечителей, и, так как не было никакого собрания, она будет пустовать в это время дня. Но молодой человек, которого называли Гвидо, имел острый слух и быстро поднял глаза вверх, прежде чем девушки могли отступить. Он легонько подтолкнул своего товарища локтем, широкая улыбка озарила его красивое лицо. Его друг был не менее привлекательным и сиял от восторга.

— Какая удача! Две красивые девушки из Пиеты в наш первый день в Венеции!

Смеясь, Мариетта и Елена бросились к другой части музыкальной комнаты, как будто на окнах не было решеток, и два незнакомца могли запрыгнуть внутрь. Это было одно из строжайших правил Пиеты: никакого общения через окна. В смятении молодые люди начали кричать:

— Вернитесь! Не уходите! Скажите нам ваши имена!

Мариетта поспешила обратно к окну, за ней последовала Елена, которая наклонилась, чтобы прокричать вниз через решетку:

— Нам нельзя ни с кем разговаривать! Пожалуйста, уходите!

Но два итальянца были слишком возбуждены этим неожиданным поворотом фортуны, чтобы позволить приключению закончиться ничем.

— Ваши имена! Мы хотим знать!

— Мариетта и Елена! Теперь, пожалуйста, уходите!

Гвидо послал воздушный поцелуй Мариетте, а Роберто — Елене, как будто каждый предъявлял права на свой выбор.

— Выбирайтесь из этого монастыря, и мы замечательно проведем время! — прокричал Гвидо.

— Сжальтесь над нами! — умолял Роберто, смеясь. — Два чужестранца в вашем городе.

Прохожие начали останавливаться, и Мариетта захлопнула ставень окна. Обе, и она, и Елена, знали, какими тяжелыми будут последствия, если кто-нибудь из руководства Пиеты получит отчет об этом происшествии. Они обе подпрыгнули, когда горсть маленьких камней забарабанила по оконному стеклу. Затем последовала еще одна горсть, показывая, что молодые люди не собирались уходить.

— Это не сулит ничего хорошего! Маэстро ди Коро будет здесь с минуты на минуту. Поговори с ними снова, Мариетта. Скажи все, что угодно, чтобы только заставить их уйти.

Мариетта снова открыла окно, и оба юноши обрадовались.

— Пожалуйста, оставьте нас одних, — умоляла их девушка. — Нас жестоко накажут, если вы будете продолжать создавать шум.

Елена, стоя рядом с Мариеттой, поддержала просьбу.

— Будьте добры и сделайте, как говорит Мариетта!

Никто из них не слышал, как сестра Сильвия вошла в комнату в туфлях с мягкими подошвами. Она услышала суматоху снаружи и пришла посмотреть, что происходит. Ее пронзительный крик ярости пригвоздил девушек к тому месту, где они стояли.

— Вы, распутные создания!

Наказание, которое последовало, было самым жестоким из всех, которые им когда-либо приходилось выносить. Маэстро ди Коро отменил их прослушивания, и две девушки были разлучены, получив запрет разговаривать друг с другом в течение трех месяцев. Если бы они нарушили это ограничение, их обеих выгнали бы из Пиеты: Мариетту послали бы прислугой в какую-нибудь семью, а Елену вернули бы к опекуну. Их музыкальным планам на будущее пришел бы конец.

От случая к случаю издалека они обменивались сочувствующими взглядами, но ни одна из них не осмеливалась даже передать сообщение через кого-либо еще. Власти не будут колебаться, чтобы выполнить свою угрозу. Но их не отстранили от занятий пением, и по отдельности они получали намеки, которые означали, что никто не хотел прерывать их обучение.

Их не исключили из образовательных экскурсий с учителями — благородными дамами, так как искусство и архитектура Венеции имели очень тесные связи с ее музыкой. Непосредственно сопровождаемые сестрами Сильвией и Джаккоминой — последняя была такой же круглой, пухлой и дружелюбной, как первая была худой, строгой и острой на язык, — девушки Пиеты делились на группы, их лица были закрыты обязательными белыми вуалями. Все без исключения радовались этим экспедициям, во время которых их выводили на улицы, площади, каналы. До запрета Мариетта и Елена всегда шли рядом друг с другом, но теперь они были в разных группах. Мариетта скучала по оживленной болтовне и замечаниям своей подруги о молодых людях, которые пялились на них.

Смотрели ли они произведения великого искусства, такие как работа великого Тициана «Успение Богородицы в церкви Фрари», или пристально глядели на золотые мозаики в храме, поблизости всегда находилось много хорошо одетых молодых людей. Венеция изобиловала молодыми посетителями мужского пола, а мода никогда не была более благосклонной к мужскому полу. Вельветовые или шелковые приталенные жакеты качались над плотно облегающими бриджами до колен, кружево пенилось у шеи и запястий, а венчали образ высокие трехрогие шляпы, плотно сидевшие на белых париках или напудренных волосах, связанных сзади черным кольцом.

Мужчины всегда останавливались или поворачивали головы, чтобы посмотреть, как проходят мимо покрытые вуалью девушки Пиеты. Они кланялись, отпускали комплименты и даже пытались заигрывать, к очень сильному раздражению сопровождающих дуэний, которые тогда собирали своих подопечных плотнее под свою защиту. Несколько любовных записок и стихотворений были быстро переданы в девичьи руки, и под белыми вуалями раздавалось хихиканье.

Так, поторапливаемые монахинями, девушки замечали только соблазнительные сценки пьес, которые разыгрывались бродячими артистами на подмостках, устраиваемых на площадях. У них не было возможности задержаться и посмотреть на акробатов, одетых в кричащие розовые и желтые костюмы, образующие человеческие пирамиды, или поаплодировать жонглерам и одной из многочисленных танцующих трупп. Но они могли посмотреть на светских дам, одетых в широкие платья с кринолином, в шляпах с перьями, которые соперничали друг с другом, прогуливаясь в сводчатых галереях. Многих сопровождали молодые джентльмены, которые несли их комнатных собачек в ошейниках с драгоценными камнями. Они заботились, защищали дам и, по словам Елены, которая утверждала, что узнала об этом из сплетен своей двоюродной бабушки, доставляли им удовольствие всеми способами. Самых известных признанных куртизанок нельзя было отличить от знатных дам, хотя Елена могла определить их: там были сотни их менее удачливых сестер в платьях с необычайно низким вырезом.

Мариетта всегда была рада, когда на образовательные встречи нужно было ранним утром ехать в гондоле по Гранд-Каналу. Тогда она могла видеть красивые дворцы, которые поднимались вверх от своих собственных отражений, элегантные здания с балконами, украшенными лоджиями с колоннадами, декоративной каменной кладкой, скульптурой, и иногда встречающимися мозаичными фресками, которые сверкали, как оправленные в золото драгоценные камни. Богато украшенные водными портиками подпорки были расписаны цветными полосками в геральдических цветах определенной знатной семьи, которая жила там. Если виднелись разрушения осыпающейся кирпичной кладки, влажное дерево и трухлявые дверные проемы, это только символизировало декаданс, который поражал Ла-Серениссиму.

Дворец дожа имел свою собственную красоту: двойной ряд колонн и арки, изящные, как кружево. Красивый всегда меняющийся свет Венеции постоянно играл его мрамором цвета опала или слоновой кости, янтаря или жемчуга, насыщенного розового, как художник, который всегда добивается результата более совершенного, чем предыдущий.

Со своего места Мариетта наблюдала за всем, что происходило в магазинах и палатках на широких улицах, выходящих на Гранд-Канал. Вопли водовозов смешивались с криками продавцов, торгующих всем — от фруктов до экзотических специй. Бережливые хозяйки бросались за самой свежей рыбой и овощами, некоторые покупали прямо с лодок, пришвартованных вдоль улицы. Плоты и баржи прибывали с плетеными корзинами морепродуктов для рынка Риалто и вином, которое ожидали в винных погребах.

И, господствуя над всем, звучала музыка Венеции. Гондольеры пели, а другие подхватывали припев. Всегда, казалось, рядом находился кто-то с лютней или скрипкой, группы музыкантов гуляли по улицам и исполняли музыку на площадях. Но только ночью, когда девочки устраивались спать, музыка поглощала город. Для Мариетты это было как песня сирены. Когда она лежала в постели, наблюдая за мерцающими узорами на потолке, вызываемыми отраженным светом с воды, казалось, что к ней тянутся огромные руки, выманивающие ее в город, замерший в ожидании ее.


В конце третьего месяца их наказания Мариетту и Елену вызвал заведующий, от которого они услышали строжайшую лекцию. Им напомнили еще раз, что Пиета гордится безупречной репутацией всех девушек, которые находятся под ее руководством. Никогда впредь они не должны совершать такого неблагоразумного поступка, потому что у них не будет второго шанса. С этим замечанием их отпустили. Они покорно вышли из комнаты, но, как только оказались вне пределов слышимости, шумно обнялись.

— Наконец-то! Это было так скучно. Какое однообразное время! Я хотела так много рассказать тебе, но должна была держать язык за зубами.

Они говорили одновременно, каждая со смехом, в котором слышались слезы облегчения. Когда они успокоились, Мариетта проговорила более серьезно:

— Мы не должны никогда больше позволять наказывать нас так.

— Я согласна. И я подумала о способе, которым мы могли бы общаться.

Мариетта отбросила голову назад с новым приступом веселья.

— Я знаю, что ты собираешься сказать. Я тоже думала об этом. Последовательность сигналов перчаткой, музыкальной партитурой или даже неправильной нотой. Точно так же, как язык вееров или вуали на лице!

— Точно! — Елена зааплодировала в восторге оттого, что они обе пришли к одной и той же идее. — Я составила список.

— Я тоже составила!

— Тогда давай сравним записи.

Прошло немного времени, прежде чем они разработали серию сигналов общения. Они практиковались до тех пор, пока не смогли общаться в классе, во время часа тишины и в других подобных случаях. Постепенно они довели свое общение до изящного искусства, так что даже слабый удар пальца по подбородку или щеке, кружеву или бумаге, кисти руки или рукаву использовался для того, чтобы назвать букву алфавита. Много раз им приходилось сдерживать смех, когда они делились шуткой с противоположных концов комнаты.

Их отложенное прослушивание с маэстро ди Коро наконец состоялось, и в канун своего шестнадцатилетия Мариетта и Елена стали совершенно полноправными членами обновленного хора Пиеты. В честь этого каждой выделили отдельную спальню. Их дни совместного проживания с другими закончились.

— Только еще одна ступень вверх по лестнице, чтобы стать главными солистками, и тогда у каждой из нас будут свои апартаменты! — объявила Мариетта.

Они были очень рады своему новому жилью. Комнаты были маленькие, но в них была изящная мебель и драпировочные парчовые занавеси, которые скрывали кровать в алькове.

Другой причиной их хорошего настроения была замечательная новая одежда, сделанная девушками Пиеты, которые учились на портных. Для пения в церкви и на других церковных мероприятиях имелось простое шелковое платье красного цвета Пиеты с прозрачным белым капюшоном, который можно было надеть на голову. Для концертов надевали кринолиновые шелковые платья с низкими декольте — либо из белого шелка, либо из черного бархата. Мариетта и Елена получили по шелковой веточке ярко-красного гранатового цвета, которые они должны были надевать на концерты, когда нельзя было найти никаких свежих веточек. Они пытались носить шелковые веточки разными способами, хотя от них требовалось носить их в волосах, справа от лица и по направлению к затылку.

Их первое появление на публике должно было состояться на большой службе в соборе. Взволнованные Мариетта и Елена облачились в алые платья, подходящие по цвету плащи и капюшоны. Затем они прошли с остальным хором из Пиеты вдоль Рива-делла-Скьявони к площади Святого Марка, сквозь огромные двери в сердце венецианской священной музыки.

С хоров Мариетта могла только видеть дожа, сидящего гораздо ниже, в одежде, сделанной из золотистой ткани, как и его шапка с рогом, символ его должности. Его сенаторы, элитный и законодательный орган правительства, составляли красное шелковое покрывало из своих одежд, яркий контраст цвету летучей мыши гражданского одеяния, носимого многими сотнями членов Большого Совета, которые также присутствовали.

Когда началась служба, Мариетта подумала, что не могло быть лучшего места во всем мире, в котором можно петь. Такой изумительной была акустика, что орган, казалось, растягивал стены с золотой мозаикой своей музыкой, и голоса стоящих рядом хористок могли быть голосами ангелов, с которыми их так часто сравнивали. Что касается пеанов[4] серебряных труб, казалось, архангел Гавриил сам передал свой дар трубачам.

С тех пор Мариетта и Елена пели на многих важных торжествах и во Дворце дожа. На концертах девушек расставляли в ряды вдоль специально спроектированных, драпированных бархатом хоров. Они пели в роскошных общественных залах и сверкающих бальных залах дворцов, это давало возможность двум подругам проникнуть в шикарную жизнь богатой аристократии, представители которой сидели на позолоченных стульях, слушая их. Иногда десять или двенадцать хористок, спрятанных за хорами, расположенными в стене, обеспечивали фоновое пение на частных встречах, где за карточными столами происходила игра на высокие ставки. Это, в свою очередь, показало Мариетте другую сторону жизни, где состояния постоянно переходили из одних рук в другие. Тем не менее все эти великие люди, венецианцы или иностранцы, считали честью быть приглашенными на один из эксклюзивных приемов Пиеты, где хористок и ведущих музыкантов представляли гостям. Женщинам было любопытно так же, как и мужчинам, увидеть ангелов песни. Адрианна, примадонна Пиеты, дала Мариетте и Елене совет, как вести себя на этих приемах. Это была двадцатипятилетняя женщина, высокая, с гладкими иссиня-черными волосами и безупречным оливковым цветом лица, которое украшали красивые черные глаза и улыбающийся рот. Титул Венера Пиеты приводил ее в замешательство, потому что у нее не было ни пылкого темперамента, ни страсти славы, обычно ассоциируемой с певицами ее круга. Сердечная и заботливая, она всегда была готова убаюкать капризного ребенка в детской или сочувственно выслушать проблемы других. Именно она многое сделала, чтобы облегчить первые несколько недель в Пиете для Мариетты и Елены, постепенно вовлекая их в каждодневные заботы.

— Теперь вспомните все, что я рассказала вам, — посоветовала она им, когда они выстроились в линию с другими хористками, готовясь к своему первому приему. Никто не знал лучше нее, как очаровывать, одновременно избегая ощупывающей руки или отклоняя похотливый комплимент. Она уже нашла мужчину своего сердца, но по своим собственным причинам хранила это в секрете.

Мариетта и Елена вскоре стали такими же экспертами, как и Адрианна в избегании нежелательного и непрошеного ухаживания. Простые и интересные люди, которых они встречали, обычно превосходили по числу остальных. Но самыми неприятными посетителями из всех были часто те, кто недавно прибыл в Венецию, еще не побывал на концерте и знал хор только по его славе и пению девушек в церкви. Их открытие, что девушки были не так красивы, как их голоса, сразу же разрушало иллюзии. Было вполне обычным, когда кто-либо из них делал пренебрежительное замечание, совершенно не думая о несчастной девушке, которая могла случайно услышать его.

Именно на таких мероприятиях Елена выказывала глубокое тепло своей натуры. Она успокаивала и подбадривала, часто добиваясь того, чтобы слезы девушки высохли со смехом.

— Вот я, — однажды заметила она, криво улыбаясь Мариетте, — всех утешаю, когда сама далека от того, чтобы быть помолвленной. Я, возможно, закончу учеником булочника. Он симпатичный, и я ему нравлюсь!

Мариетта развеселилась.

— Ты никогда не будешь голодать, если выйдешь замуж за булочника!

Елена запрокинула голову, засмеявшись.

— Нет! Но я точно кончу тем, что стану круглая, как бочонок! Его пирожные такие вкусные.

Глава 3

В начале января 1780 года прошли семнадцатилетия Мариетты и Елены. Изеппо и его жена привезли Мариетте домашний пирог, что было традицией на ее день рождения. Они сидели по одну сторону позолоченной решетки в комнате для посетителей, а она сидела по другую, оживленно болтая. После этого пирог разделили между всеми, но кусок с несколькими сахарными цветами остался нетронутым, чтобы Мариетта отнесла его сиротам в детскую. Среди них была пятилетняя Бьянка, которой Мариетта стала крестной матерью вскоре после своего прибытия в Пиету. Адрианна, желая помочь ей преодолеть боль недавней тяжелой утраты, взяла ее посмотреть младенца в возрасте одного дня от роду, которого оставили безымянным на ступеньках. Мариетта сразу же потянулась к новорожденному ребенку, лишенному матери, как и она сама.

— Ты хотела бы быть ее крестной? — спросила Адрианна. Когда Мариетта охотно кивнула, Адрианна велела ей выбрать имя ребенку.

— Бьянка, — ответила Мариетта без колебаний. — Это такое красивое имя, и оно подходит ей.

Когда Елена стала подругой Мариетты, было естественно, что они вместе ухаживали за Бьянкой, как разделяли общие интересы во всем остальном. Когда Бьянка стала достаточно большой, Елена начала учить ее играть на рекордере[5]. Теперь они с Мариеттой пошли вместе, чтобы отнести маленькой девочке кусок пирога.

— Розовый! И для меня! — выкрикнула Бьянка с ликованием, когда увидела их.

Две девушки остались поиграть с ней и другими малышами, и, перед тем как уйти, Мариетта спела «Колумбину», заставив всех присоединиться.

В это время года вечерние выступления дали Елене долгожданную возможность увидеть цветные костюмы, музыку и смех карнавала, а Мариетте увидеть каждый вид маски, над которыми она когда-то работала в мастерской своей матери.

С раннего детства она знала все легенды, которые окружали традиционные маски. Многие были основаны на персонажах из комедии дель арте, но были другие, гораздо более старые по происхождению. Для нее всегда самой пугающей была белая маска бауты с ее скрытым смыслом. Она получила свое название от черной шелковой мантильи или кружева, которое полностью покрывало голову того, кто ее носил, закреплялась под подбородком, а поверх нее надевалась трехрогая шляпа, которую носили и мужчины, и женщины. Мариетта всегда думала, что нет ничего более жуткого, чем видеть таким образом одетых людей, неясно вырисовывающихся из темноты, как предвестников смерти, и сидящих в гондолах, освещенных раскачивающимися фонарями. Под этой маскировкой могли оказаться влюбленные, которые ускользнули вместе, сбившиеся с пути мужья и жены, преступник, уходящий с места преступления, сенатор с секретной миссией, шпион или любой другой человек, который хотел сохранить в секрете свою личность.

Одной чересчур холодной карнавальной ночью, когда мороз придавал особенное сверкание городу, Мариетта и ее товарки-хористки прибыли, дрожа, вместе с оркестром к водному портику палаццо Манунты у Гранд-Канала. Цветные фонари, отмечающие карнавал, освещали их, когда они входили в громадный, выстланный плитами холл, известный как андрон. По обычаю этих дворцов, он был украшен древними доспехами и оружием, многочисленными гобеленами, висящими на стенах, и люстрами из сверкающего муранского стекла, освещающими путь к богато украшенной главной лестнице. Девушек направили в сторону от потока прибывающих гостей и провели в спальню, где они могли оставить плащи и привести себя в порядок.

Девушки были в черных бархатных платьях, платье Мариетты особенно шло ей. Она закончила прилаживать алую шелковую веточку цветов граната к своим волосам и стала рядом с другими хористками, чтобы пройти в танцевальный зал, где вдоль одной стены специально для них были возведены многоярусные хоры. Когда ряд девушек двинулся вперед позади музыкантов с инструментами, Елена прошептала в ухо Мариетте:

— Еще один шаг по направлению к нашему становлению Розой и Пламенем Пиеты!

Мариетта бросила на нее смеющийся взгляд. Действительно, их приглашали петь соло больше, чем кого-либо, за исключением Адрианны. Маэстро ди Коро полностью занялся их обучением и теперь лично репетировал с ними.

Оглушительные аплодисменты приветствовали музыкантов, а затем хор, когда они вошли в танцевальный зал. Внешняя сторона хоров была обита в этот вечер зеленым бархатом с гроздьями плетеных серебряных кисточек, и высокая свеча по традиции стояла на месте каждой девушки. Музыканты расположились на платформе нижнего яруса. Огромные люстры, свешивающиеся с позолоченных потолков, вмещали сотни свечей, чей сверкающий свет усиливал ослепительные маски и богатое вечернее одеяние зрителей внизу. Смесь ароматов доносилась как от мужчин, так и от женщин — мускус, вербена, лаванда и жасмин.

Еще более громкие аплодисменты приветствовали появление Адрианны, а затем такой же теплый прием был оказан маэстро ди Коро, когда он занял свое место на подиуме. После поклона в знак признательности за теплый прием он повернулся к ярусам своего оркестра и хора, подняв дирижерскую палочку. Затем оркестр заиграл радостные первые ритмы «Времен года» Вивальди. Мариетта, которая видела оригинальную партитуру, написанную собственной рукой священника-композитора, знала каждую ноту. Музыка, казалось, растекалась, искрясь, по ее венам, когда она позволяла взгляду путешествовать по тем лицам в зале, которые были без масок. Поразительно выглядящий молодой человек лет двадцати, одетый в серовато-белый шелк и серебряное кружево, сидел с правой стороны первого ряда. Было очевидно, что его кудрявые соломенного цвета волосы сопротивлялись попыткам любого парикмахера уложить их в традиционном стиле даже при помощи помады. Он был странно привлекателен, хотя нисколько не красив, но у него были опасно прикрыты глаза, и он источал тщеславие соблазнителя. Быстрая спонтанная улыбка, которую он подарил женщине, сидящей с ним рядом, имела желаемый эффект каждый раз, потому что она нежно наклонялась к нему, что-то шепча из-за своего веера. Мариетта резюмировала, что это мужчина, с которым любая женщина должна быть осторожна. Затем ее взгляд двинулся дальше. Исключительно красивая женщина только что опустила свою серебряную маску на палочке из слоновой кости. На первый взгляд ее изумительные рубины и роскошное платье могли означать, что она была из высочайших слоев знати, но она точно так же могла оказаться куртизанкой знатного мужчины. Еще через несколько сидений дородный цветущий джентльмен уже клевал носом. Без сомнения, он хорошо поужинал и выпил, перед тем как прийти сюда. Но как можно было спать под такую красивую музыку?

Время от времени двойные двери открывались, чтобы принять случайного опоздавшего. Когда концерт шел уже полным ходом, ливрейный лакей в зале не провожал их к хозяину, а вел прямо на свободные места. Последние прибывшие завладели вниманием Мариетты. Женщина, тонкая и миниатюрная, в полумаске, вышитой розовым жемчугом, была в платье с фижмами из подходящего кружева и обладала грацией фарфоровой статуэтки. Мужчина, сопровождавший ее, был ростом более шести футов, широкоплечий, с прямой спиной, красиво одетый в шелк сизого цвета. Мариетта замерла на стуле, как будто превратилась в лед. У него была золотая маска, которая казалась чрезвычайно знакомой.

Разум говорил ей, что маловероятно, чтобы это оказалась та маска из мастерской ее матери, потому что она видела много других золотых масок, с тех пор как приехала в Венецию, но в этой было нечто, что затронуло струну памяти в ней. Обладатель маски заботливо вел под руку женщину вслед за лакеем, который указывал на два свободных места у левого края переднего ряда. Даже на расстоянии было что-то притягательное в этом человеке, и это заставляло Мариетту наблюдать за ним. Казалось, он оживил горькие воспоминания. Был ли он темным или светловолосым, сказать было невозможно, потому что его волосы были напудрены и завязаны сзади черным кольцом на затылке, как почти у всех остальных присутствующих мужчин. Очаровательная женственность его спутницы, дополняя его сильную мужественность, делала из них совершенную пару.

Внимание Мариетты к вновь прибывшим было нарушено, когда она поняла, что никто в зале не слушает их. Появление мужчины в золотой маске и его дамы имело эффект камня, брошенного в тихий пруд. Все в зале заерзали на своих местах, вытягивая шеи, и перешептываясь друг с другом. Фаустина, сопрано рядом с Мариеттой, прошептала, пристально глядя прямо вперед:

— Торриси в той же комнате, что и Селано! Какое несчастье!

Потребовалось еще полминуты, чтобы реакция публики достигла первого ряда, куда пара подошла к своим местам. Но они не успели сесть. Громкий стук с противоположного конца ряда прозвучал как предупреждение. Стул упал назад и перевернулся, когда какой-то молодой человек вскочил на ноги, чтобы посмотреть на них. Его рука взлетела к эфесу шпаги. Мариетта, наблюдавшая с расширившимися глазами, вспомнила, как впервые услышала об этой смертельной вендетте на барже Изеппо, и это было все равно что смотреть на молчаливых актеров в драме, поставленной на музыку оркестра Пиеты. Женщина в страхе придвинулась ближе к своему сопровождающему в золотой маске, но он очень спокойно подвел ее к креслу, не спуская глаз со своего врага.

Мариетта, охваченная любопытством, нарушила одно из строжайших правил хора, повернув голову, чтобы прошептать Фаустине:

— Кто это в золотой маске?

Фаустина подняла свою песенную партитуру и ответила шипением, почти не двигая губами.

— Это синьор Доменико Торриси. Говорят, что он единственный мужчина в Венеции, который любит собственную жену. Это она с ним. Другой мужчина — Марко Селано, и он более симпатичный, по моему мнению. Но они стоят друг друга. Оба одного возраста, оба отличные фехтовальщики, и, если нам повезет, мы увидим отличный блеск клинков рапир. Даже убийство!

Мариетта содрогнулась. Все то время, что Фаустина шептала, драма продолжалась. Оба мужчины вступили в пространство, которое отделяло первый ряд от подиума, где маэстро Пиеты продолжал дирижировать оркестром. Рука Доменико Торриси двинулась к эфесу шпаги, они с Марко Селано осторожно встали лицом друг к другу. Сильное напряжение в комнате стало почти осязаемым. Все, кроме тех, что сидели в первых рядах, поднялись на ноги, а люди на задних рядах взобрались на стулья, чтобы лучше видеть. Их хозяин, синьор Манунта, спрыгнул со своего места, чтобы выйти вперед, и остановился в нерешительности, не зная, кому из мужчин он должен посоветовать быть осторожным, боясь, что такое вмешательство могло подействовать как искра на трут.

Затем синьора Торриси, видя, как побелели суставы пальцев ее супруга, готовых выхватить клинок из ножен, сорвала свою маску. Ее классически красивое лицо пронзило беспокойство.

— Нет, Доменико! — выкрикнула она в отчаянной мольбе. — Нет!

Казалось, что все зрители затаили дыхание. Затем медленно хватка ослабела, и рука Торриси упала вниз от эфеса. Отовсюду послышались вздохи, как будто люди испытали облегчение или разочарование.

Мариетта стояла, завороженная всей сценой, наблюдая, как Доменико Торриси повернулся к своей жене и сел на кресло рядом с ней. Она прислонилась лбом к его плечу, и он успокаивающе провел ладонью вниз по ее руке. Марко Селано остался стоять в яростном изумлении. Затем он покачал головой и сердито занял свое место, но по его лицу было видно, что он не считает дело решенным. Мариетта заметила, как синьор Манунта наморщил лоб. Она испытывала жалость к мужчине, который запланировал такое замечательное мероприятие для своих гостей, которое чуть не сорвал неожиданный инцидент. Каким-то образом списки гостей, должно быть, были перепутаны.

Маэстро был озадачен, когда последние ноты «Времен года» не вызвали бурных аплодисментов, к которым он привык, но, когда он выразил признательность за неровные хлопки, его острый взгляд заметил позолоченную маску и присутствие члена семьи Селано. Он посчитал их совместное присутствие за вызов и поклялся себе, что завладеет вниманием аудитории, несмотря на нежелательное происшествие в первом ряду. Когда он снова поднял дирижерскую палочку, Адрианна стояла, готовая начать петь. Даже двойное присутствие Торриси и Селано не могло отвлечь внимание от нее.

В то время как прекрасный голос Адрианны покорял аудиторию, Мариетта изучала Доменико Торриси. Каким он был за сияющей золотой ширмой, покрывавшей его лицо? Она могла смотреть на него свободно, потому что он не сводил глаз со своей жены, которая все еще была явно расстроена. Прошло пять лет, с тех пор как он заказал ту маску — если на самом деле это была она, — и она сама приехала в Венецию с ней. Ее мать была так уверена, что это был каприз, придуманный молодым человеком, но эта теория опровергалась его возрастом, если ему теперь было около двадцати восьми, как она определила. Примерно столько же было и его врагу. Должна быть иная причина для такого необычного заказа. Она отметила, что у него руки красивой формы, кольцо с драгоценным камнем на каждой, кружево на манжетах, ниспадающее каскадом вокруг них. Что бы она почувствовала, если бы такая ладонь нежно путешествовала по ее руке? Или обнимала ее лицо? Или ласкала ее в еще не изведанных сферах любви? Эти любопытные созерцательные мысли нарушили ее дыхание, и она была благодарна, что песня Адрианны давала ей небольшую передышку.

Затем, когда Адрианна закончила песню, семья Торриси, хотя и аплодируя, поднялась, чтобы уйти. Было ясно, что синьора Торриси не в состоянии оставаться дольше. Ее муж заработал свое очко в любом случае, не испугавшись угрозы Селано. Было даже нечто высокомерное в том, как он отверг вызов, показав своему врагу, хотя ему напомнила об этом его жена, что гостеприимство их хозяина было так же священно, как церкви, когда дело касалось их вендетты. По-прежнему аплодируя, он вышел вперед, глядя вверх на Адрианну.

— Отлично спето! — воскликнул он сильным глубоким голосом. — Великолепно!

Отдав дань восхищения, он повел свою супругу туда, где синьор Манунта спешил к ним. Мариетта увидела, что были даны объяснения и произошел обмен извинениями, когда хозяин проводил уходящих гостей из танцевального зала. Именно тогда произошла странная вещь. За секунду или две до того как за ними закрылась дверь, Доменико Торриси оглянулся через плечо. Мариетта предположила, что он хочет удостовериться, что Марко Селано не следует за ними, но, как ни странно, ей показалось, что он посмотрел прямо на нее.

Когда супруги Торриси ушли, публика успокоилась, чтобы насладиться представлением. Даже выражение лица Марко Селано снова стало дружелюбным, когда он нашел удовольствие в том, чтобы любоваться самыми симпатичными среди исполнительниц. Он скользнул по Мариетте, чью необычную красоту признал, но, когда его взгляд достиг Елены, он смотрел долго и напряженно. У нее были красивые черты и полные юные груди, круглые, как яблоки, заполняющие лиф ее платья, а волосы были цвета бледного золота, который больше всего восхищал его. Какая досада, что эта обаятельная маленькая девственница должна быть заперта в стенах Пиеты! Кажущееся недоступным всегда самое желанное. Кто она? Интересно было бы выяснить. Почему он не заметил ее раньше?

Во время аплодисментов он беседовал со своей спутницей, но, как только хор снова поднялся на ноги, устремил свой взгляд на Елену, которая теперь и сама заметила его. Он видел, когда она почувствовала его взгляд ранее, потому что она, не поворачивая головы, двигала глазами, чтобы встретиться с его взглядом, а затем быстро отводила глаза. С тех пор она стала немного смелее, соблазнительно встречая и удерживая его взгляд. Когда он улыбнулся ей, она позволила слегка дернуться уголкам своего манящего рта. Его изумил этот кокетливый обмен взглядами с невинной девушкой из Пиеты, которая созрела для гораздо большего.

Елена, которая знала, что маэстро видел все в пределах своего поля зрения, была осторожна. Она знала, что Селано не спускал с нее глаз. Все время, что хор пел мадригал, он продолжал следить за ней. Это заставляло ее чувствовать себя странно незащищенной, а сердце громко стучало от возбуждения, в то время как щеки, казалось, горели огнем. Затем неожиданно ей пришлось подумать о другом. Когда пришло время для соло ее подруги, маэстро покачал головой, глядя на Мариетту, и сделал знак, что ей петь не нужно. Вместо этого он повел оркестр к финальной пьесе перед антрактом. Елена испытала замешательство, но она находилась слишком далеко от своей подруги, чтобы использовать их язык знаков и поинтересоваться.

Мариетта сразу же предположила причину этой отмены. Она почувствовала тошнотворное чувство беспокойства. Он, должно быть, видел, как она шепталась. Глупо было с ее стороны пойти на такой риск, и она страшилась возможных последствий этого.

Во время антракта для девушек из Пиеты подали фруктовые соки в приемной. Но, прежде чем Мариетта смогла достичь стола, где были сервированы закуски и освежающие напитки в хрустальных бокалах, торопливо подошла сестра Сильвия, чтобы вручить ей ее плащ.

— Поступило сообщение от маэстро, Мариетта. Я должна немедленно отвезти тебя обратно в оспедаль.

Мариетте не нужно было спрашивать почему. Елена быстро подошла к Ней.

— Куда ты идешь? Тебе нездоровится?

— Да, нездоровится, я объясню позднее. — Голос Мариетты дрожал.

Елена была обеспокоена.

— Что случилось? Я должна знать. — Она нетерпеливо повернулась к монахине. — Почему Мариетта такая расстроенная?

Сестра Сильвия чопорно пожала плечами.

— Я только повинуюсь приказаниям маэстро. Поэтому пойдем, Мариетта.

Фаустина смотрела, как она уходит, с чувством облегчения оттого, что она сама избежала орлиного взгляда маэстро. Мариетта пока еще не научилась держать песенную партитуру таким образом, чтобы он не мог видеть, когда губы двигались иначе, чем в песне. Она сама упрочивала свою репутацию в качестве солистки и считала свой голос равным голосу Адрианны. Раньше или позже, она была уверена, маэстро осознает это. Затем, когда она повернулась, чтобы взять бокал с соком у лакея, она увидела, что сестра Сильвия возвращается, и поняла, что она, в конце концов, тоже не избежала наказания.

— Возьми свой плащ, — приказала ей монахиня.

Гондола отвезла монахиню и допустивших промах певиц обратно в Пиету.

Девушки должны были ждать у кабинета маэстро до тех пор, пока он не вернется. Он пребывал не в лучшем настроении. Публика оказалась не полностью поглощена концертом, старое противостояние между двумя врагами нарушило спокойствие. Для людей не было необычным ходить и беседовать во время представления, но этого не случалось никогда, если он был на возвышении для дирижера.

Его гордость была оскорблена, и плохое настроение ухудшалось недостатком самодисциплины, проявленным двумя певицами. Когда они стояли перед ним, он едко укорял их.

— Хор Пиеты имеет долгую традицию, будучи совершенно спокойным во всех ситуациях, и сегодня вечером вы обе обманули мои ожидания.

Мариетта заговорила:

— Это меня вы должны винить. Я задала Фаустине вопрос, и моя вина в том, что она ответила на него.

— Ба! Она прошептала тебе первой, — фыркнул он. — Ты думаешь, что я дурак, Мариетта?

— Нет, маэстро. Но это справедливо, что, какое бы наказание мы ни получили, оно должно быть пропорционально тому, что было сделано.

Фаустина посмотрела на него вызывающе.

— Мариетта права. Она более виновата, чем я. И у меня были смягчающие обстоятельства. Казалось, что должно было произойти кровопролитие между Торриси и Селано, и я нервничала.

— Молчать! — Он проревел так громко, что девушки вздрогнули. — Никто больше в хоре не потерял голову, и ни один инструменталист в оркестре не запнулся. Я подозревал, что ты шепчешься часто, но до сегодняшнего вечера я не был уверен, что не ошибаюсь. Ты временно исключаешься из главного хора до дальнейших указаний. Теперь иди!

Фаустина вылетела из комнаты с рыданием. Маэстро повернулся к Мариетте.

— Как, ты думаешь, это выглядит для публики, когда хористка не может перестать шептаться? А? Ты разочаровываешь меня, Мариетта.

— Я прошу прощения, маэстро.

Она никогда не извинялась за какой-нибудь проступок и не намеревалась начинать теперь. Ее внутреннее чувство собственного достоинства и самоуважения не позволяли этого.

Он стал спокойнее.

— В течение следующих трех недель ты будешь отстранена от хора и свое время отдыха посвятишь занятиям. У тебя есть что Сказать?

— Нет, маэстро. Но могу ли я задать вопрос об этом вечере?

— Да, что это?

— Как случилось, что Торриси и Селано были приглашены на один и тот же частный прием?

— Синьор Манунта объяснил мне это с самыми щедрыми извинениями. Доменико Торриси много путешествует по дипломатическим делам, и иногда его жена ездит вместе с ним. Случилось так, что им было отправлено приглашение, но, когда узнали, что они будут отсутствовать в течение еще двух следующих месяцев, приглашение было послано синьору Селано. К несчастью для синьора Манунты, все пошло не по плану. Синьор и синьора Торриси неожиданно прибыли домой сегодня, увидели приглашение и в последнюю минуту решили воспользоваться шансом послушать исполнение Пиеты. К несчастью, это привело к огорчительному повороту событий.

— Боюсь, что так было для всех участников.

Он знал, что она включила себя и Фаустину.

— Я согласен. Доброй ночи, Мариетта.

Она медленно спустилась по ступенькам в свою комнату. Недостаток времени для отдыха не беспокоил ее, за исключением того, что у нее не будет возможности побыть с Бьянкой. Елене придется все объяснить ребенку. Но отстранение было сокрушительным. Она злилась на себя из-за того, что позволила какой-то тонкой связи с позолоченной маской вовлечь ее в такие неприятности.

Как только Елена прибыла домой, она сразу пошла навестить Мариетту, которая объяснила, что случилось. Елена искренне сочувствовала, хотя было видно, что у нее тоже есть что рассказать.

— А твое соло прошло хорошо? — подбодрила ее Мариетта.

— Да! — Елена возбужденно захлопала в ладоши. — Больше, чем хорошо, смею надеяться. Маэстро показал такую веру в меня. После того как вы ушли, он пришел в приемную и сказал мне, чтобы я заняла место Фаустины и пела любовную песню!

— Какая чудесная возможность для тебя! — Мариетта была обрадована, Они обе пели ту песню много раз, и она знала, как Елена могла передать нежность и страсть, которые выражали ее собственное желание любви. — Аплодисменты были бурными?

— Да! — Елена была вне себя от радости. — Сам Марко Селано вышел вперед, чтобы аплодировать мне! Ты хорошо рассмотрела его? Он симпатичный, не так ли? Как скоро он встретил враждебность Торриси!

— Я не понимаю, как можно сравнивать их, — искренне удивилась Мариетта.

— О, ты неправа, — быстро начала спорить Елена. — Все в Торриси было зловещим, пока он не отступил перед угрозой шпаги Марко.

Мариетта воздержалась от дальнейшего продолжения спора.

— Так, значит, это Марко? — игриво поддразнила она.

Елена счастливо засмеялась.

— Это я так думаю о нем. Я уверена, он хотел поговорить со мной, но не было никакой возможности. — Ее глаза сияли. — Я спросила Адрианну о нем, и что ты думаешь? Ему разрешено жениться, но он еще ни с кем не помолвлен.

— В самом деле? — Мариетта знала, как и все остальные, о суровом законе по поводу женитьбы, поддерживаемом венецианской знатью. Так как самый старший сын не становился наследником автоматически, выбирался один отпрыск мужского пола, чтобы наследовать все, и ему одному разрешалось жениться и продолжать фамилию. Это был практический способ сохранить великие состояния и власть, которая такое богатство контролировала, проследить, чтобы они не рассеивались и не ослабевали. Результатом этого было безнравственное поведение бесчисленных холостых благородных мужчин в Венеции, которое добавляло к репутации города распутство и порок. Неудивительно, что высококлассная куртизанка наслаждалась очень высоким социальным положением. Это правило, омерзительное для женщин благородного происхождения, снижало их шансы выйти замуж и толкало сотни из них в монастыри против воли.

— Завтра Адрианна расскажет мне все, что знает о семье Селано, — продолжала Елена счастливо. — Пожалуйста, пойдем со мной, и тоже все послушай.

— Да, я пойду.

Мариетта задавалась вопросом, должна ли она предупредить подругу, а затем решила не говорить ничего. Елена так невинно радовалась вниманию Марко Селано, что было бы бессердечно попытаться ослабить ее чувства, особенно если учесть, что из этого вряд ли что-нибудь выйдет.

— Что касается молодой женщины, которая была с ним, — заявила Елена, щелкнув пальцами, — ее желтые волосы — крашеные, и их цвет — грубый по сравнению с моим. — Она гордо покачала своими красивыми волосами и провела пальцами сквозь них, расхаживая по комнате почти на цыпочках, как будто ей было трудно сдержать без танца возбуждение, которое вызвал у нее вечер. — Я думаю, что я так сильно влюблюсь в Марко Селано, что это очарует его и он никогда впредь не сможет пожелать другую женщину.

Мариетта почувствовала, что обязана высказаться.

— Елена, пожалуйста, не строй пока таких надежд. Подожди и посмотри, что случится в следующий раз, когда он будет в зале.

Елена помедлила, ее лицо излучало сияние.

— Завтра он пошлет мне цветы. Ты увидишь!

Цветы не были посланы. Елена ждала напрасно несколько дней, обвиняя расхлябанность доставок, забывчивость семейных секретарей, которым доверен заказ букетов, и даже временное наводнение улицы Скьявони и площади Святого Марка. В конце концов у нее закончились оправдания, и в течение последующих нескольких дней она была необычно подавленной и молчаливой. Затем она снова оживилась и больше не упоминала Марко Селано. Мариетта, несмотря на то что знала ее хорошо, ошибочно предположила, что она выбросила его из головы.

Между тем обе девушки узнали много нового о семьях Торриси и Селано от Адрианны.

— Итак, Селано иногда приходят сюда? — Елена задавала вопрос для подтверждения.

— Да, но никогда с Торриси.

Адрианна продолжала рассказывать им все, что знала о двух великих семьях. В течение многих столетий Торриси и Селано были воителями и купцами, сборщиками налогов для дожа, банкирами иностранных королевских семей, учеными, музыкантами и поэтами. Их подозревали в убийстве и предательстве, они были отлучены от церкви со всей Венецией по двум случаям разгневанным Папой Римским, их изгоняли, они теряли огромные состояния и наживали их снова, они всегда были представлены на Большом Совете из тринадцати сотен аристократов, которые управляли Самой Спокойной Республикой под искусным руководством дожа государственными делами и заседали много раз в Высшем Совете из десяти. Гораздо более страшной была жестокость, которую они выказывали на Совете Трех в вынесении приговора подозреваемым в преступлениях против государства, — до подземных тюрем и камер пыток тюрьмы, присоединенной к Дворцу дожа. По всему городу были расположены древние почтовые ящики с львиными головами, вмонтированные в стены. Тайные обвинения против сограждан в измене государству можно было опускать в разинутые пасти львов. Они расследовались и представлялись перед Советом Трех, которого боялись и по сей день, как боялись в прошлом. Услышав все это, Мариетта подумала, как удачно, что ни она, ни Елена не могут войти каким-либо образом в эти две семьи. Она надеялась, что Елена поймет: то, что Марко Селано не прислал ей маленький букет цветов, было небесным благословением.


В те три недели, когда Мариетта была отлучена от хора, Елена солировала на публике много раз. Так как Елена ни разу не упоминала Марко Селано, Мариетта предположила, что он либо не присутствовал, либо Елена не узнала его в маске.

Обе девушки вздохнули с облегчением, когда Мариетту восстановили в хоре. Прошел только один день, как она вернулась к ежедневной практике, когда Адрианна разыскала их с Еленой.

— Я хотела бы, чтобы вы пришли в зеленую гостиную сегодня вечером в восемь часов. Руководители устраивают там маленькую вечеринку для меня. — Загадочная легкая улыбка танцевала на ее губах, когда она опередила вопрос, который, она знала, последует. — Не спрашивайте у меня ничего сейчас. Вы узнаете почему, когда придете туда.

В тот вечер, когда Мариетта и Елена пришли в Зеленую гостиную, Адрианна, одетая в платье с фижмами из бледно-лимонного шелка, приветствовала их. Их хористки-товарки и ведущие музыканты были там, как и маэстро ди Коро, преподаватели и руководители со своими женами, несколько других человек, которых девочки не узнали, но предположили, что они были покровителями Пиеты. Были поданы бокалы с вином и розданы по кругу дольки дыни. В комнате было шумно от разговоров до тех пор, пока глава руководителей не вышел вперед и официально не поприветствовал всех присутствующих. Затем он отступил назад и кивнул Адрианне, чтобы она заняла место, которое он освободил в центре комнаты.

— Я так счастлива, — начала она, — быть окруженной столь многими друзьями в этот особенный вечер, когда я должна сказать вам, что скоро покину Пиету, которая была моим домом в течение почти двадцати семи лет. Я знаю, многие люди задавались вопросом, почему я остаюсь так долго, но я предполагаю, что всегда узнаю правильный момент, когда нужно будет уходить. Теперь это время пришло, и я обсудила свое решение с нашим маэстро ди Коро. У меня есть все причины быть благодарной ему не только за занятия, но и за постоянное руководство и советы. Я всегда гордилась тем, что пою от имени Пиеты. — Она повернулась к нему. — А теперь, пожалуйста, маэстро, скажите за меня.

Он кивнул и вышел вперед, встав рядом с ней.

— Не секрет, что я считаю голос Адрианны самым великолепным из всех, что я когда-либо слышал. Тот факт, что она оставалась с нами в Пиете, укрепляя репутацию нашего заведения, известного в самых дальних уголках планеты, стоит считать величайшим счастьем для нас. Теперь Адрианна последовала велению своего сердца. Я с удовольствием объявляю о помолвке Адрианны с синьором Леонардо Савони из Венеции!

Наступила гробовая тишина, затем послышался хор поздравлений, удивленных замечаний и всеобщего изумления. Затем все это уступило место аплодисментам, когда широкоплечий и плотный мужчина среднего возраста, кого большинство присутствующих приняли за покровителя, приглашенного руководителями, вышел вперед и взял Адрианну за руку. С толстой шеей, крючковатым носом и зловещими черными бровями, которые казались странными над такими мягкими карими глазами, он был достаточно уродливым, но Адрианна смотрела на него с обожанием, как и он на нее.

— Я самый счастливый человек во всей Венеции, — заявил он и поцеловал ей руку.

Елена, оценив его элегантную одежду из атласа оттенка корицы и его рейтузы со стрелками, повернулась к Мариетте и сказала почти вызывающе:

— Ты видишь! Адрианна выбрала подходящего знатного человека помимо всего прочего!

Так как титулы никогда не использовались в Венеции, за исключением письменных Документов, не возникло никаких разговоров о том, был ли синьор Савони графом или обладал каким-либо еще высоким рангом. Мариетта и Елена присоединились к тем, кто столпился вокруг Адрианны, чтобы пожелать ей счастья. Когда подошла их очередь, она приняла их поздравления с особенным удовольствием.

— Пожалуйста, скажи нам, — попросила Елена, снедаемая любопытством, — где находится дворец Савони? Он на берегу Гранд-Канала?

Адрианна весело покачала головой.

— Я не буду жить во дворце, Елена. Что навело тебя на эту мысль? Синьор Савони — изготовитель масок. Его дом находится на улице Богородицы. После нашей свадьбы я попрошу, чтобы тебе и Мариетте разрешали навещать нас иногда.

Елена недоверчиво смотрела на нее. Изготовитель масок! Потом резкий толчок локтя Мариетты подсказал ей, что нужно скрыть свое изумление.

— А где находятся деловые владения синьора Савони?

— Его мастерская находится через два или три дома от кофейни «Флорианс» в галереях на южной стороне площади Святого Марка.

— Можем мы узнать, как ты познакомилась с ним?

Адрианна начала рассказывать.

— У меня было много писем от предполагаемых поклонников, которым я не придала значения, но в письме синьора Савони было нечто, что тронуло меня, и я сказала руководителям, что, хотя и не могу рассмотреть его предложение о женитьбе, хотела бы, чтобы он написал мне снова. Мы начали переписываться регулярно, и его письма завоевали меня даже раньше, чем я встретилась с ним. Затем, когда я наконец согласилась на встречу, то знала, что нашла все, чего когда-либо хотела, в его добром сердце.

— Тогда я не могу быть более рада за тебя! — заявила Елена так пылко, что Адрианна посмотрела на нее с пониманием и положила свою ладонь ей на руку.

— Пусть такая любовь будет и у вас тоже.

Глаза Елены наполнились слезами.

— Я благодарю тебя за это пожелание.

Мариетта поняла с неожиданным озарением, что Елена тронута коротким моментом внимания Марко Селано больше, чем она сначала предположила. Ее подруга томилась так сильно, как она и не подозревала. Сострадая, она взяла Елену за руку.

— Можем ли мы теперь быть представлены синьору Савони? — спросила она Адрианну.

И они пошли искать его в толпе. Он приветствовал обеих девушек очень любезно, и во время их разговора Мариетта затронула тему изготовления масок, а Елена присоединилась к Адрианне.

— Я помогала своей матери в мастерской, пока мне не исполнилось двенадцать. Она была надомной работницей синьора Карпинелли.

— Я знал его хорошо. Он удалился от дел и уехал из Венеции, а его сын перенял его дело. Что конкретно вы делали?

Она рассказала ему о своих навыках.

— Я смогу снова заняться этой работой, если когда-либо возникнет необходимость, — сказала она, совсем не шутя.

— А-а. — Он погрозил пальцем. — По тому, что я слышал от Адрианны, у вас восхитительный голос, и ваше будущее в качестве певицы гарантировано. Но я согласен по поводу навыков изготовления масок. Однажды должным образом тренированный человек никогда не теряет их. Мой отец взял меня в свою мастерскую, когда я был молод, и обучил меня основным принципам всего ремесла. Я раскрою вам секрет. — Он понизил голос, хотя было маловероятно, что кто-то мог подслушать их. — В моей мастерской делается первая маска Адрианны. Это будет серебряная сетка на белом атласе, вышитая жемчужинами.

— Кто должен пришивать жемчужины? — спросила она сразу же.

Он посмотрел на нее вопросительно.

— Я слышу предложение?

— Да, действительно слышите! Адрианна не проявляла ко мне ничего, кроме доброты, с тех пор как я прибыла сюда. Никто не будет возражать против того, чтобы я пришила жемчужины в свое свободное время. Я могла бы выполнять эту работу в своей комнате, и она никогда бы не узнала об этом. Мне доставит огромное удовольствие сыграть маленькую роль в изготовлении вашего подарка.

— Тогда я принимаю ваше предложение.

Он не сомневался в том, что может доверить ей тонкую работу. Все девушки в Пиете — учились они в музыкальном отделении или нет — были хорошо обучены шитью, а Мариетта уже имела опыт в его сфере. Тем не менее было нечто большее, что заставило его согласиться на ее просьбу. Существовала связь между изготовителями масок, и он распознал это в ней. Она знала, как и он, что через такие руки, как их, проходят изделия для маскировки, которые могут создать или сломать жизни, принести романтические отношения одним и провал другим, отбросить в сторону социальные барьеры и помочь обрести опасную свободу. Маски создавали простую радость карнавала, так же как и его темные оттенки, а та, которую он подарит женщине, на которой собирается жениться, будет символизировать его собственную верность и любовь.

— Должна ли там быть вуаль, чтобы закрывать нижнюю половину ее лица? — спросила Мариетта.

— Да. У меня есть немного буранского кружева, тонкого как паутина.

Она вздохнула в полном восторге от такой красоты маски.

— Адрианна будет потрясена таким подарком. Как она будет ценить ее! Вы сможете взять ее на первый карнавал, когда она будет в ней, потому что, как она однажды сказала мне, мы здесь в Пиете всегда по другую сторону праздника.

— Она говорила об этом и со мной. Как только маска будет готова, я распоряжусь, чтобы ее и жемчужины доставили вам. Вы должны будете с кем-либо объясняться по поводу этой работы?

— Только с сестрой Сильвией. Она отнесется с уважением к добродетельной причине секретности.

— Тогда все хорошо.


Сестра Сильвия не возражала против того, чтобы Мариетта получила маску, которая прибыла в коробке от Леонардо Савони. Напротив, ей было приятно, что она участвует в изготовлении сюрприза, и она с интересом изучала эскиз расположения жемчужин. Она была отличной швеей, самый красивый убор для алтаря в церкви Санта Мария делла Пиета был примером ее отличного мастерства, но она никогда не имела дела с вышиванием маски.

— Ты хотела бы, чтобы я помогла тебе с маленькой вуалью? — спросила она с надеждой, когда провела тонким кружевом по своей открытой руке.

Мариетта видела, как сильно она этого хотела.

— Это очень любезно с вашей стороны. Я покажу вам точно, как кружево должно быть собрано.

Пришивание жемчужин было сложной работой, где использовались самые тонкие иголки, но Мариетта испытывала удовольствие от кропотливого занятия. Ей оставалось пришить всего десять жемчужин, когда она отложила маску в сторону, чтобы отправиться в ридотто однажды вечером. Эти заведения управлялись знатными людьми в больших домах по всей Венеции и были известны по большей части как казино. Они были чрезвычайно популярны еще и потому, что являлись частными заведениями, неважно, что они не пустили несколько чужаков или иностранцев, они не подлежали контролю закона, который прекращал работу публичных ридотто в движении против азартных игр. Фактически многие из тех самых членов совета, которые помогли обойти закон, были среди азартных клиентов. Руководители не возражали против того, что девушки Пиеты пели в этих домах, если они не имели контакта с игроками. Эти места также считались респектабельными, и, хотя там все-таки проходили тайные свидания, для этого существовали специальные, гораздо более подходящие и гораздо менее публичные заведения, где такие любовные связи могли осуществляться.

Снег шел целый день, придавая городу новую и чистую красоту. Но комната, которая ожидала девочек, была теплая, с хорошо пылающим камином. У нее также было две решетки, расположенные, как окна, в стенах, но такого сложного дизайна, что девушки могли выглядывать через них, как обитательницы гарема, оставаясь невидимыми тем, кто находился по другую сторону. Елена осталась в Пиете из-за легкой простуды, а сестра Сильвия, которая думала, что тоже может заболеть, заняла удобное кресло у камина. Две скрипачки, виолончелистка и девушка, которая играла на клавесине, были единственными музыкантами. Мариетта и две ее товарки-хористки должны были петь соло и дуэтом по очереди.

Когда Мариетта закончила свою первую песню, она пошла посмотреть через одну из решеток на игорную комнату внизу. Каждый стол был окружен игроками, все были в масках. Здесь, как и везде, пользовалась популярностью белая маска баута. Хотя те, кто бродил вокруг, болтали друг с другом, игроки за столами сохраняли полную тишину, это было традиционно.

Затем Мариетта двинулась к другой решетке, чтобы посмотреть на приемную. У всех, кто поднимался по лестнице из фойе, снег покрывал шляпы или капюшоны и верхнюю одежду. Лакеи и горничные брали у них плащи и накидки, счищали щетками снег со шляп и даже брали их баута-маски, чтобы стряхнуть снег, который собирался на выступающей губе. Одна из ширм, предназначенных для тех, кто хотел скрыть свою личность, пока чистили их маски, стояла под некоторым углом к решетке. Мариетта обнаружила, что, стоя на цыпочках, можно видеть происходящее за ней.

Когда три высоких мужчины в баута-масках поднялись по ступеням, внимание Мариетты сразу же привлек тот, что был в середине. Было что-то знакомое в его властных манерах. Всякое последнее сомнение, касающееся его личности, было отброшено, когда один из двух других обратился к нему.

— Какой вечер, Доменико! Твоя жена правильно сделала, что осталась дома с моей.

— Я согласен, Себастьяно. Не хотелось бы, чтобы она выходила в этих ужасных условиях ни при каких обстоятельствах.

Мариетта затаила дыхание. Неужели она сейчас увидит лицо мужчины, который владел золотой маской? Она чувствовала, что хотела, чтобы он зашел за ближайшую к ней ширму. К ее облегчению, он зашел туда вместе со своими спутниками. Лакей протянул руку, чтобы взять их баута-маски. Без малейших угрызений совести Мариетта храбро схватилась за решетку и подняла ее достаточно высоко, чтобы увидеть черты Доменико Торриси.

Его лицо было именно таким, как и показывала особая маска. У него был широкий лоб и скулы, крупный и хорошо оформленный нос с сильно вырезанными ноздрями, подбородок с глубокой вмятиной и высокомерной челюстью и красивый рот с чувственной нижней губой. Глаза были необыкновенно чистого серого цвета. Легко было предположить, что в гневе он будет выглядеть суровым и жестоким, но в этот вечер он разделял хорошее настроение своих товарищей, один из которых имел такое поразительное сходство с ним, что можно было сделать вывод, что это его младший брат. Хотя у всех троих волосы были напудренными, по прямым черным бровям Доменико она могла сказать, что он брюнет.

— Я хочу сыграть в фараона[6] сегодня вечером, — заметил он, поправляя кружево своего галстука. — Каков твой выбор, Антонио? — Он обращался к своему брату.

— Меня манят кости. — Антонио покачал полусжатым кулаком в воздухе, как будто уже уговаривал кости сыграть в его пользу, его темные глаза ярко блестели. — А что насчет тебя, Себастьяно?

— Я возьму карты с Доменико, — последовал ответ. Затем, когда рука лакея вновь появилась с масками, он добавил: — Я вижу наши бауты.

Снова надев маски, трое мужчин медленно прошли в первую из игровых комнат, не зная, что девушка из Пиеты, заметив, что сестра Сильвия уснула у камина, бегает от одной решетки к другим, чтобы следить за их продвижением. Свет свечей на больших люстрах играл на атласных жакетах темно-красного цвета. Две женщины, держащие полумаски на палочках из слоновой кости, улыбались зазывно, но безрезультатно. Трио разделилось, Антонио продолжал играть в кости, а Доменико и его друг шли туда, где играли в фараона.

Мариетта больше не видела Доменико до своей последней песни, которую она пела как раз перед рассветом. Когда она допела ее до половины, он появился из игровой комнаты, чтобы уйти. Она могла видеть его со своего места. Ему надели на плечи плащ и вручили перчатки. Тем не менее он ждал, глядя в направлении хоров, внимательно слушая. Только после того, как она пропела финальную ноту, он начал спускаться вниз по ступеням.

Проспав до полудня — привилегия, даруемая после таких ангажементов, — Мариетта рассказала Елене все, что случилось в ридотто.

— Совпадение позолоченной маски совершило полный оборот, — весело заявила она. — Чары разрушены, и мое любопытство удовлетворено. Я знаю, как выглядит тот, кто ее носит, и он слышал, как я пою, несмотря на то, что он никогда не узнает связи.

Елена, которая знала ее очень хорошо, подумала, что при всей легкомысленной браваде голос Мариетты звучал не вполне уверенно в том, что призрак изгнан.

Глава 4

Каждый день маэстро ди Коро получал письма с просьбами предоставить хор Пиеты и оркестр для различных мероприятий. Когда однажды поступила просьба по поводу солистки и квартета для обеспечения музыкального сопровождения во время ужина, посвященного помолвке, маэстро решил дать Елене шанс. Мариетта помогла ей решить, что она должна петь, и он одобрил выбор.

Чего Елена не ожидала, так это того, что Марко Селано окажется среди гостей. Ее сердце начало учащенно биться, как только она увидела его, и все романтические чувства, которые она пыталась подавить, снова всколыхнулись в ее душе.

Для такого неформального вечера решетки не устанавливали. Она и музыканты исполняли свои произведения на виду у тридцати зрителей, сидящих полукругом. Именно на таких мероприятиях, под наблюдением, девушки Пиеты общались со своей аудиторией, когда во время перерыва подавали кофе. Елена, которая встречала улыбающийся взгляд Марко слишком часто, была полностью подготовлена, когда ее и музыкантов пригласили в компанию, а потом обнаружила, что он ведет ее к дивану.

— Это хорошее место вдали от всех, — сказал он, когда они сели вместе. — Для меня честь встретить вас наконец. Я восхищался вашим голосом с первого момента, когда услышал, как вы поете.

Она чувствовала себя потрясенной его близким присутствием. Он, казалось, не только овладел ее глазами и ушами, но и стремительно бегущей кровью. Каким-то непостижимым образом она сохранила самообладание.

— Когда это было? — спросила она, уверенная, что он не ответит.

— Я помню это событие очень хорошо. В начале вечера произошло небольшое недоразумение между Торриси и мной, но после этого я смог насладиться концертом и в особенности вашим пением.

Так он помнил! Лакей наливал ей кофе, и она надеялась, что ее рука не будет дрожать от волнения. К счастью, этого не случилось. Она слышала, как поддерживает разговор, а затем он сказал то, чего она никак не ожидала:

— Я знаю о вас все, Елена.

У нее перехватило дыхание.

— Что вы имеете в виду?

— Ваши семнадцать лет теперь для меня открытая книга. Я знаю, где вы родились в Венеции, как воспитывались покойной двоюродной бабушкой, кто ваш опекун и тот день, когда вас определили в Пиету.

— Почему это должно интересовать вас?

— Разве вы не можете догадаться? Почему, вы думаете, я пришел сюда сегодня вечером? Дружба моего покойного отца с главой этого дома уходит корнями в их детство, но эта помолвка не имеет для меня никакого значения. Я здесь потому, что узнал, что вы будете петь, и не мог остаться в стороне. Я слышал, как вы поете, гораздо чаще, чем вы думаете. Я глубоко сожалею, что не послал вам цветы после того первого вечера, но я исправлюсь завтра. Вы примете то, что придет?

Она начала чувствовать, что вполне владеет собой.

— А если приму?

— Тогда я буду знать, что можно предпринять следующий шаг, а затем другой. Если только, — добавил он, помедлив секунду или две, — ваша музыка не является всем для вас и вы не составили планы на будущее.

— Музыка всегда будет составной частью моей жизни.

— Я бы не хотел, чтобы это было иначе, но есть другие удовольствия, которые она может усилить.

— Я согласна, — сказала она. — Нужно только подумать о танцах, карнавале, театральной драме и…

— И о любви?

Она посмотрела на него долгим взглядом из-под ресниц.

— И о любви, — повторила она. Затем поднялась на ноги, что было сигналом для квартета вернуться к своим обязанностям на оставшийся вечер.

Как только она вернулась в Пиету, сразу же все рассказала Мариетте, которая была готова отбросить все сомнения по поводу Марко Селано, если он сдержит слово. Утром букет фиалок с кружевной оборкой, перевязанный серебряными лентами, был доставлен Елене в Пиету. Счастливо она вдыхала аромат маленьких цветов, а среди стеблей нашла спрятанную любовную записку.

С того времени Елена постоянно получала цветы и записки от Марко. Она беседовала с ним во время ужина, последовавшего после частного концерта для избранных гостей в Пиете, и снова на приеме. Его теперь видели везде, где бы она ни пела. Ее счастье было очевидным для всех, хотя только Мариетта знала его причину.


Когда Мариетта закончила пришивать жемчужины к маске Савони, она приладила вуаль, которую подготовила сестра Сильвия. Готовое изделие оказалось маленьким шедевром. Поскольку его нужно было передать обратно Леонардо перед свадьбой и так, чтобы Адрианна не знала об этом, она попросила монахиню сказать изготовителю масок от ее имени, что работа сделана.

— Нет никакой необходимости в этом, — ответила сестра Сильвия. — Я отнесу ее сама завтра днем. Мы с сестрой Джаккоминой сопровождаем Адрианну в мастерскую синьора Савони. Она никогда не была там. Я понесу коробку во внутреннем кармане плаща и передам ему при первом случае.

Оставшись одна в комнате, Мариетта запаковала маску в коробку. Если бы только она тоже могла пойти! Пришивая жемчужины, она испытала ностальгическое желание снова ощутить образы и звуки из своего детства. Опустив коробку в ящик, она поспешила найти Адрианну.

— Я понимаю, что ты чувствуешь, — сказала Адрианна, выслушав Мариетту. — Я собиралась подождать до тех пор, пока не состоится моя свадьба, чтобы попросить разрешения для тебя и Елены навещать меня дома вместе с монахинями, но, возможно, я смогу обратиться с особой просьбой к маэстро по этому случаю, который так важен для меня.

— Елена тоже хотела бы пойти, — сообщила Мариетта, потому что просила не только за себя.

— Оставь мне это дело, но не слишком сильно надейся. Иди теперь на занятия, увидимся днем.

Мариетта рассказала Елене, о чем она попросила, и они неохотно согласились, что большой надежды на это нет. Но, когда они встретили Адрианну днем, у нее оказалась и плохая, и хорошая новости. Елена не могла отправиться на прогулку, но Мариетта получила разрешение.

— Почему маэстро сделал различие между нами? — спросила Мариетта.

— Только потому, что у Елены завтра с ним занятие во второй половине дня. Но он сказал, что ты сможешь пойти в другой раз после нашей свадьбы. — Ее глаза блестели. — Мне повезло, что я застала его в хорошем настроении. На его столе лежали новые песни, которые вы сочинили на прошлой неделе, и он был очень доволен ими. Он хочет дать вам обеим шанс исполнить ваши собственные произведения в ближайшем будущем.

Эти хорошие новости, хотя и были радушно приняты, не смогли облегчить острое разочарование, которое испытала Елена оттого, что не была включена просто потому, что могла заметить Марко где-либо по пути. Из окна она наблюдала, как Мариетта и Адрианна отправились с двумя монахинями в сторону площади Святого Марка. Затем, вздохнув, она пошла на свой урок.

Мариетта чувствовала себя вдохновленной бодрящим морозным воздухом. Ночью выпал снег, но небо все еще было свинцовым, обещая, что снова начнется снегопад. Сосульки сверкали на окнах и дверях, как драгоценные камни из Пала д'Оро, позаимствованные, чтобы украсить город. Рядом с Пиатсеттой стоял тройной ряд гондол, снег толстым слоем покрывал навесы и крыши их каюток, которые расплескивали воду на местах стоянки. Позже, ближе к часу, когда наступит время вечерних празднеств, транспорт будет нарасхват, а теперь гондольеры напрасно выглядывали, ожидая найма, и топали ногами, чтобы не замерзнуть.

Люди протоптали дорожки на снегу, как тропинки через Пиатсетту. Сестра Сильвия прокладывала путь, когда они шли гуськом, а сестра Джаккомина, которая была круглой, как мяч, в своем толстом плаще, замыкала строй. Они проходили мимо высокой башни колокольни, как раз когда начал звонить ее гигантский колокол, чтобы собрать членов Совета на собрание во Дворце дожа; и, как будто чтобы соперничать с ними, два колокола на часах через площадь начали отбивать два часа дня.

Сестра Сильвия остановилась, как только ступила в аркаду, Адрианна подошла к ней, в то время как Мариетта заняла место рядом с сестрой Джаккоминой. По двое они прошли мимо маленьких магазинов, полных изысканных товаров, и кофейни «Хонанс», из которой доносился самый восхитительный аромат кофе. Еще через несколько шагов они достигли магазина масок Савони. Мариетта, у которой это была первая возможность задержаться и рассмотреть маски, выставленные напоказ, не последовала за Адрианной и Сильвией в магазин, а осталась снаружи, чтобы изучить все, что лежало перед ней, в то время как сестра Джаккомина нетерпеливо ждала ее. Каждым оттенком радуги в серебре, бронзе и золоте маски поражали великолепием. Какие образцы! Какие замысловатые узоры из блесток! На некоторых трагических масках каплевидные жемчужины свисали, как слезы из глазниц.

— Пойдем, Мариетта, — попросила сестра Сильвия, желая уйти с холода.

Мариетта повиновалась. В магазине, где, казалось, каждый дюйм был покрыт масками, Леонардо стоял с распростертыми руками, как будто для того, чтобы обнять их обеих.

— Добро пожаловать в мой магазин! — провозгласил он, целуя им руки. Как и сестра Сильвия, Джаккомина была благородной дамой и вращалась в высших светских кругах до тех пор, пока обстоятельства не заставили ее надеть вуаль, вместо того чтобы стать женой и матерью, как она того желала. Ее интересовали античные книги, а еда была ее главным утешением. Глянув на пирожные во «Флорианс», она могла только надеяться, что изготовитель масок предложит сегодня своим гостям такие же вкусные закуски.

— У вас есть кто-нибудь, чтобы помогать в магазине, синьор Савони? — спрашивала сестра Сильвия.

— Да, у меня есть помощники, но они ушли паковать товары в мастерской сегодня во второй половине дня, потому что я закрою магазин на то время, что вы здесь. Я не хочу, чтобы меня прерывали, пока я показываю моим гостям свои владения, и сейчас запру дверь.

Магазин был так набит витринами с изделиями, что крупному мужчине было трудно пройти мимо сестры Джаккомины. Мариетта тактично предложила запереть дверь. С каким удовольствием она и ее мать расположились бы в своем собственном маленьком магазине масок, если бы им когда-либо представилась такая возможность!

Леонардо, болтая с Адрианной и монахинями, встал в стороне, чтобы дать им пройти вперед через завешенный шторой арочный проем, который отделял магазин от мастерской с задней стороны. Мариетта смогла достать коробку с маской из кармана своего плаща и передать ему.

— Вы создали красивую маску, — прошептала она. — Самую прекрасную из всех, что я когда-либо видела, и я хотела принести ее вам сама.

Он быстро поблагодарил ее и убрал коробку в ящик.

Когда Мариетта вошла в первую мастерскую, ее встретили знакомые ароматы клея и краски, холста, воска и превосходных тканей. На рабочей скамье сидел мастер, лепя маску из глины, из которой будет сделан шаблон для формирования особой маски. За другим столом четыре женщины делали маски из папье-маше, используя шаблон и чередующиеся слои сделанной вручную бумаги и клея. Ученик окунал формы из холста в воск до тех пор, пока они не становились достаточно жесткими. Мариетта разговаривала со всеми, как и Адрианна, которая хотела знать всех сотрудников по имени. Сестра Джаккомина была очарована, как ребенок, всем, что видела, и притворилась, что не слышит, когда сестра Сильвия яростно прошептала ей, что карнавал и все, что имеет к нему отношение, площадка для игр дьявола.

Мариетта спросила Леонардо о его надомниках, и он рассказал ей, что нанимал довольно много, но никого из ее деревни. Пока монахини не слышали их, она рассказала ему об обстоятельствах, сопутствующих золотой маске. Она не хотела, чтобы сопровождающие подумали, что ее интерес был в большей степени связан с обладателем, чем с самой маской.

— У меня есть основание полагать, — сказала она, — что я видела ту золотую маску из мастерской моей матери на синьоре Доменико Торриси.

— На самом главе дома Торриси? — Леонардо с сомнением покачал головой. — Я не думаю, что это одна и та же маска. Я всегда делал его маски и не помню, чтобы делал такую для него.

— Значит, я ошиблась. — Она была разочарована.

— Подождите минуточку! — Леонардо помахал пальцем в воздухе. — Когда эта маска была сделана?

— В конце лета тысяча семьсот семьдесят пятого года.

— Примерно в это время я слег с лихорадкой, одной из тех неприятных болезней, которые, говорят, приходят в город, как сама чума с иностранных кораблей, тогда и поступил специальный заказ Торриси. Мой главный мастер тоже был болен, и я не хотел доверять такую тонкую работу какому бы то ни было человеку среди своих подчиненных, поэтому передал ее тому, кто сделал бы ее хорошо.

— Кто это был?

— Ваш работодатель в то время, синьор Карпинелли.

— Итак, это может быть та же самая маска.

— В самом деле. — Он открыл шкаф с множеством старых гроссбухов. Леонардо нашел записи до августа и пробежал пальцем вниз по именам. Найдя то, что искал, он ткнул указательным пальцем в запись.

— Вот. Одна маска должна быть сделана по шаблону и позолочена с изваянной непосредственно с лица синьора Доменико Торриси. Работа выполнена Карпинелли.

— Так я была права?

— Как странно, что вы запомнили ту маску. Должно быть, потому, что это была последняя работа, которую вы сделали дома.

— Думаю, это так, — ответила она неопределенно. Не было никакого способа объяснить, как она пленила ее.

Когда экскурсия по мастерской закончилась, Леонардо проводил своих гостей обратно в личную комнату, где слугой из «Флорианс» были доставлены закуски и расставлены на столе с мраморной столешницей. Там были блюда с засахаренными фруктами и пирожными, дымящийся котелок горячего шоколада; чашки и тарелки из китайского фарфора. Когда все расселись, Леонардо с гордостью смотрел, как Адрианна разливает шоколад. Его счастье, как в вечер приема, было так очевидно, что он снова расположил к себе Мариетту. Она надеялась, что однажды она сможет считать его другом, как она считала Адрианну.

После закусок, пока все разговаривали, Мариетта спросила, может ли она вернуться в магазин, чтобы осмотреться более внимательно. Монахини разрешили, довольные тем, что могут попробовать еще пирожных, а Леонардо смог передвинуться на свободное место Мариетты рядом с Адрианной.

В магазине без вуали, которую она оставила на спинке своего стула, она свободно могла примерить любую маску, которая ей нравилась. Это было все равно что вернуться в мастерскую ее матери.

Ради забавы она взяла гротескную оливково-зеленую маску и приложила ее к лицу перед зеркалом. Это была маска персонажа Бриджелиа, хитрого, бесстыдного слуги, который помогал своему хозяину в любых скандальных интригах, — неподходящая маска для девушки из Пиеты, и если бы монахини решили заглянуть в магазин в тот момент, их возмущению не было бы предела. Развеселившись, она сменила Бриджелиа на маску персонажа адвоката, которого представляли во время карнавала как тучного, ученого и настоящего всезнайку. Эта маска прикрывала только лоб и награждала своего обладателя носом в форме луковицы. Она засмеялась от произведенного эффекта и уже возвращала маску на полку, когда осознала, что за ней наблюдают. Это впервые заставило ее понять, что в сумраке снежного дня и усилившейся темноте снаружи она была так же полностью освещена люстрой, расположенной у нее над головой, как будто была на сцене. Но кто будет останавливаться, чтобы смотреть на нее, когда погода такая холодная? Медленно она повернула голову, чтобы посмотреть в сторону витрины. В сумерках на фоне покрывала из снега, лежащего на площади Святого Марка, вырисовывался молодой человек, смотрящий на нее, а она могла только видеть, что он улыбается.

Ее чувство юмора одержало верх. Он, должно быть, посчитал эффект от этих гротескных масок таким же забавным, как и она. Думая, что она в безопасности, так как дверь магазина надежно закрыта, а сестра Джаккомина вряд ли устоит против еще одного пирожного, прежде чем позволить сестре Сильвии двинуться из-за стола, она взяла маску моретты. Зажав пуговицу, находящуюся позади рта маски между своими губами, она убрала руки, как будто была фокусником, чтобы показать, что маска сама держится на лице. Она услышала аплодисменты его рук в перчатках через стекло окна. Он зааплодировал снова, когда она взяла позолоченную палочку полумаски и приложила к своим глазам. Но когда она приложила маску Пульчинеллы с ее клоунским клювом вместо носа, то увидела, что он качает головой, хотя и смеется.

Она сменила ее на маску из папье-маше, которую могла носить Коломбина. Мариетта завязала ленты с задней части головы, но когда она отвернулась от своего отражения в зеркале и снова посмотрела на витрину, оказалось, что он ушел. Ее немедленное разочарование сменилось паникой, когда дверь распахнулась, и он вошел, быстро закрывая ее, чтобы не пускать холод. Слишком поздно она осознала, что, должно быть, не попала щеколдой в гнездо.

— Добрый день, мадемуазель. Вы говорите по-французски? — спросил он, вероятно, на своем родном языке.

— Достаточно, чтобы понимать, что я пою, и произносить правильно, — ответила она на его языке, — но я не говорю бегло.

— Вы выразились на лучшем французском, который я слышал, с тех пор как покинул Францию, — похвалил он. — Мне довелось немного овладеть итальянским, и поэтому мы должны очень хорошо понимать друг друга. Как замечательно, что вы оказались певицей, так же как и эстрадной артисткой с масками!

— Я понятия не имела сначала, что снаружи был зритель. — Со смешком она сняла маску Коломбины и вернула ее на полку. Она знала, что должна позвать Леонардо, а затем удалиться под покровительство монахинь, но наслаждалась неожиданной встречей слишком сильно, чтобы позволить ей закончиться так скоро. Этот чужестранец обладал классической красотой: тонкий прямой нос, широкие скулы и сильный подбородок; цвет лица его был оливковым, глаза — темными, яркими и жизнерадостными, ресницы такие же темно-коричневые, как и его ненапудренные волосы.

— Позвольте мне представиться, — сказал он, переходя на итальянский с сильным акцентом. — Я Алекс Десгранж из Лиона. Я прибыл в Венецию вчера из Падуи, путешествуя в компании друга, Генри Чико и графа Марке, нашего наставника, чьей обязанностью является наставлять нас в вопросах искусства и архитектуры всех стран, которые мы посещаем. Он также дает нам советы по поводу покупки произведений искусства, которые мы могли бы взять домой. Ваш слуга, синьорита. — Он снял свою трехрогую шляпу и поклонился ей.

— Хорошо, что вы прибыли вчера, — сказала она, думая, что этот юный француз, которому явно было не больше девятнадцати или двадцати лет, имел легкомысленный взгляд на жизнь. — Я слышала сегодня, что лагуна начинает замерзать там, где река Брента впадает в нее.

— Конечно, достаточно холодно. Я никогда не ожидал увидеть Венецию в снегу.

— Как долго вы пробудете здесь?

— Так долго, как только возможно. Теперь мы намерены насладиться карнавалом. Для этого мне нужна маска. Что вы посоветуете мне?

Она не колебалась.

— С удовольствием. — Мариетта жестом указала на полные полки и покрытые масками стены. — Какие вам нравятся? Комичные? Гротескные? Таинственные? Экстравагантные?

— Маска, которая уведет меня куда угодно.

— Такую легко выбрать. Это должна быть маска бауты. — Она сняла одну с гвоздика и протянула ему. — Это самая популярная маска для постоянного использования у мужчин и женщин, потому что выпуклая верхняя губа выступает надо ртом, позволяя незаметно разговаривать, так же как есть и пить.

— Позвольте мне примерить ее.

Она подала ему ее.

— Вы можете повернуть бауту, чтобы она оказалась сбоку вашей шляпы, если она по какой-либо причине мешает вам. Я всегда думаю, что это выглядит как забавное украшение, но так делают постоянно.

Он приложил бауту к своему лицу, в то время как она завязывала ему ленты маски. Когда он повернулся, чтобы снова посмотреть на нее, ее сердце, казалось, пропустило удар. Потому что впервые маска бауты не имела зловещего кладбищенского взгляда: его глаза в отверстиях были такими веселыми.

— Как я выгляжу? — спросил он.

— Отлично! Теперь вы носите официальную маску Венеции, потому что она единственная, которую разрешено носить вне карнавала, хотя и не раньше середины дня.

— Какое странное правило. Я слышал, что венецианское право кишит ими. Это правда, что гондолы всегда должны быть черными?

— Да, это правило уходит корнями к старому закону, предназначенному для того, чтобы сдерживать любовь венецианцев к экстравагантности и пышности, хотя на каналах можно увидеть множество цветов во время праздника и в дни регаты. Вы увидите! Но скажите мне, эта маска удобная?

— Чрезвычайно, но у нее странная форма. — Он попробовал основу, которая прилипла к его рту в форме верхней губы обезьяны. — Это, должно быть, делает меня похожим на обезьяну!

— Нет! — запротестовала она. — Посмотрите на себя в зеркало.

Он посмотрел на свое отражение и засмеялся.

— Граф де Марке никогда не узнает меня в этом!

— Вы можете быть вдвойне уверенным в этом, — предложила она озорно, — если наденете с ней традиционную мантилью.

— Я видел их на людях везде, где был. — Он был полон энтузиазма. — Покажите мне лучшее, что у вас есть.

Она заглянула за прилавок и обнаружила ящик, полный мантилий. Быстро выбрав одну, она развернула ее и дала ему. Он снял свою треуголку, и она набросила мантилью ему на голову, прежде чем закрепить ее под подбородком. Пока он надевал шляпу, она расправила пелерину мантильи у него на плечах.

— Вот! — воскликнула она с удовлетворением, отступая назад на пару шагов, чтобы осмотреть его. — Помните, что это принято всеми, кто ходит в баутах, вам никогда не нужно поднимать шляпу или кланяться какому-либо мужчине, потому что это устраняет все социальные различия, точно так же, как и сам карнавал.

— Еще одно странное правило, — пошутил он, — но самое полезное.

— Если вы купите себе длинную черную накидку с глубоким капюшоном, то будете выглядеть как уроженец Венеции. Вы упомянули, что ваш наставник — граф. Если вы тоже благородный господин, тогда должны купить шелковую мантию с меховой подкладкой, потому что шелк — это единственная ткань, которую закон разрешает носить людям благородного происхождения. По крайней мере, — добавила она, — если вы намерены выглядеть так, как будто принадлежите к городу.

Он засмеялся, качая головой.

— В моих венах нет голубой крови. Черной шерстяной накидки будет достаточно. — Он весело посмотрел на свое отражение в зеркале. — Я знаю, что замечательно проведу время в Венеции! — Он быстро повернулся, чтобы посмотреть на нее. — Вы разделите его со мной?

— Я? — Ее брови изогнулись в изумлении. — Это невозможно!

— Нет ничего невозможного! Разве вы этого не знали? Скажите, как вас зовут.

Она поколебалась лишь мгновение, первый раз в жизни охваченная опьяняющим опытом свободного флирта.

— Мариетта Фонтана.

— Итак, синьорита Фонтана, давайте договоримся, где мы встретимся.

— Эта задача, месье Десгранж, — ответила она изумленно, — слишком трудная, чтобы мы могли ее решить.

— Я не могу поверить в это. В какое время вы заканчиваете работать здесь? Возможно, я мог бы встретить вас здесь, в магазине. Куда бы вы хотели сходить? На представление комедии дель арте? Я слышал, что пьесы там ужасно веселые и очень смешные. Или вы предпочли бы потанцевать? Я знаю хорошее место, где можно поужинать.

Она испытала страстное желание провести вечер с ним. Пойти в театр было одним из ее заветных желаний. Потанцевать было бы чудесно. Они с Еленой знали все последние танцы, потому что, когда оркестр играл на балах, замечали все новые па и информация передавалась по кругу. Никогда раньше она не переживала такого сильного стремления сбежать и пойти повеселиться. Она почти разозлилась на француза за то, что он делал такое великолепное предложение, которое она не могла принять.

— Я не могу решать сама, танцевать, или ужинать, или идти куда-либо с вами, — сказала она резко. Затем, охваченная раскаянием, что говорила так грубо, смягчила свой тон. — Не потому, что я бы не получила удовольствия от такого развлечения, но это не обсуждается.

— Почему?

— Это бессмысленная дискуссия. — Она недовольно поморщилась. — Давайте обсудим вашу покупку. Вы хотели бы примерить какую-нибудь другую маску?

Его не так легко было отвлечь.

— Вы помолвлены?

— Нет! — Удивление заставило ее засмеяться от такого предположения.

— Тогда вы дочь изготовителя масок? Как я мог быть столь дерзок, чтобы подумать, что вы являетесь его ассистенткой?

Улыбаясь, Мариетта покачала головой.

— Ничего подобного. Если бы вы сделали тысячу предположений, не думаю, что вы когда-нибудь угадали бы. Я объясню. Вы слышали об Оспедаль-делла-Пиета?

— Конечно, слышал. Вся Европа слышала. Граф Марке сейчас пытается приобрести билеты на концерт, который хор дает завтра.

— Я буду петь на этом концерте. Я девушка из Пиеты.

Он сдернул маску. Его лицо стало серьезным, и он недоверчиво прищурил глаза.

— Что вы тогда здесь делаете? Я слышал, что те девушки никогда никуда не ходят одни.

— Мы и не ходим, — ответила она и объяснила, как оказалась в помещении. — Магазин должен был быть закрыт во второй половине дня, а дверь заперта на задвижку. Но когда вы неожиданно вошли, я не видела никакой причины, чтобы не помочь вам выбрать маску.

— Я рад, что вы помогли мне. — Он улыбнулся ей. — Вы придете сюда в ближайшее время?

— Очень маловероятно.

— Тогда где я смогу увидеть вас в следующий раз?

Мариетта печально поджала губы.

— Только с места в зрительном зале.

— Это не пойдет! — твердо произнес он. — Давайте запланируем другую встречу, несмотря на все препятствия.

Его решительность увидеть ее снова опьяняла ее.

— Если существует какой-либо способ увидеть вас снова, я найду его, — пообещала она в шутку.

— Хорошо. Вы должны только сказать мне время и место. Я буду ждать вас.

Мариетта внимательно смотрела на него. Он не воспринял ее замечание как шутку. Хотя она была неопытной в таких делах, она чувствовала силу его влечения. Но она все еще не была уверена, сам ли Алекс затягивал ее в опасные воды, или привлекательное мимолетное впечатление свободы за пределами стен Пиеты.

— Мне нужно будет подумать, как это можно сделать, — услышала она свой голос. Могла ли она ускользнуть из сетей Пиеты на час или два? Возможно, с помощью Елены она смогла бы найти лазейку.

— Мы остановились в доме на Кампо-Моросини, — сказал он. — Вы всегда можете послать мне записку.

— Записку, — воскликнула она с легкой насмешкой. — Ее так же невозможно послать, как если бы вы были на луне. Большинство из нас в Пиете не имеют родственников, которые бы писали нам, это означает, что каждое письмо, которое все-таки приходит, сначала попадает к руководителям.

— Тогда скажите мне, где вы предполагаете петь снова после завтрашнего концерта.

Мариетта поняла, что он смог бы выяснить это довольно легко, даже если бы она не сказала ему. Пройдя к прилавку, она взяла лист бумаги и написала список предстоящих выступлений и мероприятий.

— Вам понадобится карта Венеции, чтобы найти некоторые из этих мест, — предупредила девушка.

— У меня она уже есть, — сообщил он, убирая список в карман.

В коридоре послышались голоса, и раздался звук приближающихся шагов.

— Быстро! — воскликнула она в тревоге. — Меня не должны застать одну с вами! Пожалуйста, спрячьтесь вон туда.

Это была рамка, драпированная в длинную накидку с париком и треуголкой с высокими боками, лицо представляло собой маску, раскрашенную зелеными и белыми алмазными формами. Алекс быстро ступил за нее, и Мариетта качнулась в сторону, как раз когда сестра Сильвия отодвинула в сторону штору в сводчатом проходе и вошла.

— Пойди и возьми свой плащ, Мариетта, — приказала она. — Мы собираемся уходить.

Мариетта прошла мимо нее в коридор, где оставила свою верхнюю одежду. Она беспокоилась о том, чтобы острый взгляд монахини не обнаружил присутствия Алекса. Леонардо затягивал последние минуты прощания с Адрианной. Мариетте пришлось учтиво присоединиться к разговору, в то время как каждая секунда длилась для нее целый час.

Сестра Сильвия, думая, что она одна в магазине, отбросила свое притворное равнодушие к маскам. Она прикасалась руками к шаблонам и кружевам, которые были самыми женственными из всех. Она взяла одну маску на палочке с волнистыми перьями и приложила к своей щеке. Втайне ей нравилась возможность присоединиться к веселью карнавала.

Затем она подошла к драпированной накидкой фигуре в маске Арлекина и представила, как могла бы принять участие в карнавале, никем не узнаваемая в таком костюме. Ее рука потянулась к треуголке. В то же мгновение за фигурой неясно замаячил мужчина в белой маске бауты. Она невольно пронзительно закричала.

— Прошу прощения, синьора, за то, что напугал вас, — произнес незнакомец по-итальянски с французским акцентом. — Вы не слышали, как я вошел в магазин.

— Дверь заперта. — Она дышала с трудом.

— Вы ошибаетесь. — Он прошел к двери, открыл и закрыл ее. — Задвижка, кажется, была закрыта почти до упора, но только и всего.

Встревоженный Леонардо прорвался через занавешенный сводчатый проход.

— Что случилось? — спросил он, энергично переводя взгляд с монахини на мужчину в маске и снова обратно. Взволнованная Мариетта следовала за ним.

— Все в порядке, — торопливо ответила сестра Сильвия. — Я проводила время, глядя на маски, и не услышала, как вошел этот джентльмен. — Она хорошо знала, что совсем не была глухой, но настолько погружалась в собственные мысли, что это могло быть правдой. — Я была застигнута врасплох, неожиданно увидев его здесь. Мне показалось, будто одна из ваших демонстрационных фигур ожила.

Все объяснилось, и Леонардо уверил иностранца, что вскоре его обслужит. Алекс отступил, а его взгляд через маску следил за Мариеттой, когда она и другая молодая женщина, обе в вуалях, ушли с двумя монахинями. Он почувствовал, что довольно ловко вышел из сложной ситуации. Никто не заподозрил, что они провели время вместе.

Он подошел ближе к окну и, когда Мариетта повернулась, чтобы посмотреть на него в последний раз, слегка склонил голову. Когда она уходила со своими спутницами, он подумал про себя, что все, что он слышал об этом городе интриг, было правдой. Он был в Венеции меньше суток и уже был вовлечен в игру в прятки с красивой венецианской девушкой. Ее красота поразила его. Бледный овал ее лица среди копны темно-рыжих волос, пылающих в свете свечей над головой! Ее глаза, соблазнительный рот и едва различимая сексуальность, которая исходила от нее, притягивали его как магнит. Тот факт, что она была девушкой из Пиеты, добавлял пикантности приключению.

Изготовитель масок вернулся обратно в магазин.

— Итак, синьор, чем могу вам служить?

Алекс развязал маску и снял шелковую мантилью.

— Я куплю эти два предмета.

Леонардо подумал, что этот молодой иностранец, конечно же, ведет себя нагло в его магазине, но эти молодые парни во время путешествия все одинаковы, необузданные и недисциплинированные вдали от дома.

Он жалел несчастных наставников, которые всегда сопровождали их, слышал, как многие выражали свое отчаяние, пытаясь следить за своими подопечными, особенно в Венеции, где маски давали молодым дьяволам полную свободу.

— Вы недавно прибыли в Венецию, синьор?

— Да, ваш магазин масок первый, в который я вошел.

— Для меня это честь. — Леонардо подумал, что первой покупкой, которую делали эти молодые люди, всегда была маска, а второй — книга, напечатанная специально для путешественников, которая перечисляла лучших из тысяч городских куртизанок вместе с их адресами.

— Вы путешествуете издалека?

— Первоначально из Франции, но с тех пор уже прошло несколько месяцев.

Леонардо заметил, что он не сказал, что он из Парижа. Парижане никогда не упускали случая сообщить, откуда они. Этот француз был отпрыском одной из богатых благородных семей, которые жили в сельской местности и имели мало общего с социальной жизнью Парижа или Версаля. Из того, что он слышал, нравы Версаля и Венеции почти не различались.

— После столь долгого путешествия, я уверен, вы хотели бы, чтобы вам помогли здесь, — сказал он услужливо. — Я мог бы организовать подборку карнавальных костюмов для вас. — Он и костюмер из Мерсерии, галантерейного магазина, рекомендовали друг друга, когда это только было возможно, а после этого делили свои доходы. — Костюмы доставят к вашему временному месту проживания, где вы сможете рассмотреть их на досуге. У вас есть какие-нибудь пожелания?

До того момента Алекс не задумывался об этом деле совсем, но каким должен быть его костюм, решил немедленно.

— Я думаю, Арлекин.

— Отличный выбор.

— Вы можете организовать отправку нескольких других костюмов. Моему товарищу по путешествию, который примерно моего роста и телосложения, тоже понадобится наряд или два.

— Будет сделано.

Мерки были сняты, и адрес Алекса записан. Леонардо проводил своего клиента до двери. Хорошая сделка состоялась, и он гордился собой. Со времен тяжелого ученичества у безжалостного мастера, который бил его за малейшую ошибку, он поднимался медленно, но уверенно: с подноса розничного торговца до палатки, до магазина под крышей, который он превратил посредством собственного воображения и усилий в место, куда люди всех рангов начали приходить за хорошо сделанными масками оригинального дизайна. К тому времени у него были свои собственные ученики, к которым он относился справедливо, и теперь он был хозяином этих владений на самой престижной из всех площадей Венеции. С таким же упорством и терпением он завоевал для себя невесту, которая была на голову выше всех других женщин в Венеции. Для этого потребовалось два года переписки, и, когда в конце концов она приняла его, он плакал от радости.

Снова убрав все по местам, он гордо осмотрелся: его магазин был маленьким, что вызывало чувство интимности, которое любят венецианцы, но ассортимент был лучший во всей Венеции, привлекавший большую часть знати.

Недалеко от того места граф Жюль де Марке шел в апартаменты, которые он снял для себя и двух своих подопечных на Кампо-Моросини. Он целеустремленно шагал по заснеженной земле, высокий худощавый мужчина в белом парике с ястребиным лицом, сохранивший к шестидесяти годам взгляд острый и наблюдательный. В кармане его пальто было три билета на концерт Пиеты, которые он приобрел, простояв в очереди двадцать минут. Хор Пиеты был так же популярен сейчас, как и во время его предыдущего визита в Венецию много лет назад, когда он только что женился. Они с невестой слушали несколько раз, как поют девушки, и посещали концерт, которым дирижировал Вивальди.

Насколько иной была его финансовая позиция в те дни, — вспомнил Жюль, слегка покачав головой. Его имя было старинным и известным во Франции, но расточительство его предков и их слабость к карточным играм превратили состояние семьи в пыль. Он жил на скудное жалованье до женитьбы на Аделаиде. Потом они счастливо и беспечно жили на ее приданое до тех пор, пока после смерти ее отца не обнаружили, что остались колоссальные долги. Уплата по закладной на поместье заставила продать все его имущество, и на некоторое время они смогли остаться в Версале, продавая драгоценности Аделаиды. Но вскоре продавать было нечего. Самые черные дни наступили, когда они покинули Версаль. Один из ее дядюшек сжалился над ними и предоставил им во временное пользование загородный дом недалеко от Лиона и небольшое денежное содержание, но Аделаида так никогда и не смогла привыкнуть к сельской жизни и тосковала по старым дням, став из-за этого резкой и раздражительной. Если бы у них были дети, это, возможно, помогло бы ей, но этому не суждено было сбыться. Когда она умерла, это было облегчением для него, потому что она уже не была женщиной, на которой он женился. Ему пришлось жить в двух жалких комнатах в Лионе, где он учил частных учеников до тех пор, пока месье Десгранж и Чико, оба богатые и успешные владельцы шелкопрядильных фабрик, не попросили его закончить образование своих сыновей.

Жюль столкнулся с тринадцатилетним Алексом уже в первое утро в классной комнате особняка Десгранжа.

— Месье де Конт, почему аристократы в Версале не поднимут зады и не посетят свои сельские поместья?

— О чем ты говоришь? — Жюль был оскорблен.

— Земля повсюду отчаянно нуждается в хорошем земледелии. Она пропадает! Они забирают из нее все и ничего не оставляют тем, кто работает в полях.

— Некоторые благородные мужи действительно наблюдают за своими поместьями каждый год или два, — высокомерно ответил Жюль. — Но при дворе происходит слишком много всего, чтобы они могли отсутствовать более часто.

— Я не могу поверить в это! Они бы очень быстро приехали, если бы их управляющие не посылали деньги, которые земля дает им. Наш прежний учитель рассказал нам, что аристократы даже не платят налоги, как все остальные.

— Меня поражает, — холодно произнес Жюль, — что он говорил слишком много о делах, которые выше его понимания. В будущем ты будешь воздерживаться от грубых терминов и говорить с вежливостью, которая подобает джентльмену.

Алекс спрыгнул со стула.

— Будь проклята вежливость, если король не беспокоится о том, что каждую неделю сотни крестьян умирают от голода, в то время как аристократы проматывают деньги в Версале.

— Молчать! — Жюль рассердился, застигнутый врасплох такой страстностью, и его старая преданность выступила вперед. — Версаль — это король, а король — сама Франция! Я не позволю, чтобы такие изменнические высказывания произносились в моей классной комнате! Извинись сию же минуту!

Мальчик выпрямился.

— Я не был непочтителен к его величеству. Когда я вырасту, моя шпага всегда будет готова служить Франции даже ценой моей жизни.

Жюлю показалось невозможным не любить такого мальчика.

— Я верю, что до этого никогда не дойдет дело, Алекс, — сказал он более спокойно. — Твои родители возлагают большие надежды на твое будущее, когда большая ответственность ляжет на твои плечи. — Затем он посмотрел на Генри, поставившего локти на стол. — И твои тоже, Генри. Сядь прямо, мальчик!

Оба мальчика были умными, но с Генри было гораздо легче общаться. К тому времени, когда Алексу исполнилось шестнадцать, и он обучался управлению, он привел в ярость своих родителей тем, что попытался улучшить условия для рабочих на шелкопрядильной фабрике Десгранжа.

Жюль продолжал учить Алекса итальянскому, греческому и английскому языкам и, кроме того, стал выполнять большое количество конторской работы для месье Десгранжа, таким образом обеспечив себе постоянную занятость.

Когда Алексу исполнилось восемнадцать, он подбил рабочих на остановку ткацких станков на час, протестуя против низкого жалованья. Это вызвало такую ссору между отцом и сыном, что только вмешательство Жюля предотвратило полный разрыв между ними. Когда мир был восстановлен, Жюль воспользовался возможностью, чтобы сделать предложение.

— По моему мнению, — сказал он, — сейчас самое время, чтобы образование вашего сына было завершено, как подобает образованию джентльмена. Позвольте мне увезти его на пару лет за границу. Это даст ему возможность увидеть перспективы вашей фабрики и культуру других стран. Я уверен, что это даст ему новое понимание дизайна и искусства, что может быть только полезным для вашего бизнеса, когда он вернется.

Месье Десгранж проницательно посмотрел на Жюля. Он был не дурак и видел, что граф готов приложить много усилий, чтобы превратить Алекса из горячего идеалиста в практичного человека. Большое путешествие могло помочь этому. Парень увидит, как хорошо ткачи живут и работают в Лионе по сравнению с рабочими в других странах. У Алекса достало здравого смысла, когда он решил воспользоваться этим.

— Я согласен, если мой сын захочет сам. Итак, сын? Что ты скажешь?

Глаза Алекса дали ответ до того, как он заговорил. Все его лицо светилось. Это даст отцу время согласиться с его образом мышления. Уже в течение нескольких месяцев между ними пролетали искры. Ситуация изменится к тому времени, когда он вернется.

— Я хотел бы поехать, отец.

— Хорошо. Полагаю, месье Шико можно уговорить, чтобы он разрешил Генри отправиться с тобой.

Итак, путешествие началось. Они ехали в карете и верхом, их бросало в разные стороны в штормящем море, с грохотом везли их деревенские повозки и мулы по обрывистым горным тропинкам. Дважды на них нападали бандиты, но все трое хорошо владели рапирой, а однажды Жюль даже ранил вора из своего револьвера. На их пути встречались и удобные и чистые гостиницы, и грязные лачуги с клопами. Превосходная еда и скудный крестьянский рацион менялись в зависимости от того, где они останавливались на ночлег. И везде, как и ожидал Жюль, два сладострастных юных парня, находящихся на его попечении, отыскивали женщин, согласных на все. Прежде чем отправиться в путешествие, он дал им массу хороших советов и сегодня утром вручил каждому молодому человеку копию усовершенствованного списка венецианских куртизанок, более избирательного, чем обычная книга, которую покупали мужчины, посетители Венеции. Ничто не могло поколебать его решимости вернуть двух юношей, находящихся под его опекой, в Лион такими же здоровыми и свободными, какими они были, когда уезжали из дома.

Он достиг Кампо-Моросини, отпер дверь в маленький внутренний дворик и стал подниматься по покрытым снегом ступеням в апартаменты, которые он снял для их временного пребывания. Алекс еще не вернулся из своей одинокой прогулки, а Генри писал одно из обязательных писем домой. Он поднял глаза на Жюля, который вошел в хорошо обставленную комнату, со скучающим выражением на лице.

— Я подумал, что должен покончить с этим письмом, — сказал он, снова опуская взгляд, чтобы подписать свое имя.

— Но тебе пока еще нечего рассказывать своим родителям и сестрам о Венеции!

— Нет, есть. Я описал наше прибытие вчера, как мы обедали после этого в отеле «Лувр», — моя мать всегда хочет, чтобы я ел хорошо. Затем после полудня мы поднимались по тем сотням ступенек вверх к колокольне, чтобы посмотреть на город, и чуть не оглохли навсегда, когда этот гигантский колокол начал звонить.

— Мы еще не посетили собор! — Жюль передал свою верхнюю одежду слуге, который был нанят вместе с жильем.

— Мы видели фасад и четыре бронзовые лошади. Я описал красивый вид. Теперь мне не нужно снова писать, пока мы не достигнем Вены. — Генри энергично посыпал песок на чернила, стряхнул его и запечатал письмо. — Вы видели Алекса?

— Нет, но я купил билеты на концерт.

По порогу тяжело застучали ботинки. Затем вошел Алекс, явно в очень хорошем настроении с большой коробкой под мышкой. Генри улыбнулся, вставая из-за стола.

— Ты выглядишь очень довольным, Алекс. Что ты купил?

— Маску, мантилью и черную шерстяную накидку. Карнавальные костюмы для тебя, Генри, и для меня скоро будут доставлены.

— У тебя был успешный выход, — заметил Жюль.

— Чрезвычайно. — Алекс снял крышку с коробки и поднял бровь, чтобы Генри понял, что у него есть что еще рассказать позднее, когда преподавателя не будет рядом.


Елена внимательно выслушала рассказ Мариетты о ее встрече с французом.

— Как здорово, что ты не смогла закрыть дверь должным образом на задвижку!

— Я согласна. — Мариетта проговорила почти торжествующе. — Француз вошел в магазин, как дыхание внешнего мира, не просто мира Венеции, или Италии, или его собственной Франции, но целой вселенной. Я никогда не чувствовала большего желания отвернуться от Пиеты, чем когда он пригласил меня встретиться с ним вечером. Только вечер, и, тем не менее, казалось, будто он широко распахнул для меня двери! — Она ходила по комнате, когда говорила, как животное, посаженное в клетку. — Я устала от решеток и постоянного сопровождения. Здесь это слишком чрезмерно. Иногда я чувствую, что не могу дышать!

Елена поднялась и положила ладонь на руку Мариетты.

— Успокойся. Я никогда не видела тебя такой раньше.

— Это постепенно росло во мне, хотя я никогда не испытывала такой зависти к тем, кому мы поем на публике. Я все еще хочу будущего, которое Пиета может дать мне как певице. Но я также хочу свободы приходить и уходить, когда мне хочется!

— Я уверена, что это не имеет ничего общего с самим Алексом Десгранжем. Возможно, просто пребывание в магазине масок напомнило мне о свободе, которую я когда-то знала дома. Как ты думаешь, те, что заперты в тюрьме Дворца дожа, испытывают моменты такого сумасшествия, когда не могут больше терпеть решетки и замки?

— Я уверена, что испытывают.

Елена тоже чувствовала себя выбитой из колеи. Настроение Мариетты тревожило ее. Случайная встреча вызвала сильную перемену в ее подруге, а разочарование дало выход чувствам. Возможно, именно такие маленькие детали всегда оказывали самое большое влияние.

Мариетта помедлила у окна, смотря невидящими глазами на мерцающие огни на кораблях, стоящих на якоре. Музыка оркестра моряков доносилась с одного из венецианских военных кораблей. Даже на море венецианцы не могли обойтись без своей музыки.

— Я должна выбраться из этого места на некоторое время. Часа или двух, которые я пробуду с Алексом, будет достаточно. — Она говорила страстно, чтобы убедить себя и свою слушательницу. — После этого я не буду больше ни о чем думать, кроме работы.

Елена почувствовала себя обязанной предупредить ее.

— Не поступай опрометчиво. Не сейчас. Подожди до тех пор, пока он снова отыщет тебя. Если он действительно настроен решительно, он найдет способ. Затем мы сможем дальше строить планы.

Мариетта быстро повернулась к ней.

— У меня есть один!

— Уже?

— Я начала обдумывать его по пути из магазина. Но мне понадобится твоя помощь, чтобы прикрыть меня.

— Я сделаю это с радостью. Тебе не нужно просить. Что ты придумала?

— Это та древняя дверь в стене лоджии, которая обозначает пределы сада. Она может вести только в проход, который лежит между этим зданием и церковью.

— Но ключ от нее может быть потерян или выброшен давным-давно, так как дверь никогда не используется.

— Я сомневаюсь в этом. Должна быть какая-то причина существования этой двери. Возможно, это путь отступления в случае пожара. Вспомни, Венеция пережила много пожаров. Даже Дворец дожа однажды сгорел дотла.

— Тогда ключ должен быть у сестры Сильвии.

— Но ее ключи не являются единственными к каждой двери. Они дубликаты тех, что висят в шкафу в зале заседаний руководителей. Я знаю, где они, потому что дверца шкафа была приоткрыта в тот день, когда нам объявили выговор и запретили разговаривать друг с другом в течение трех месяцев. Разве ты не заметила?

— Я была слишком расстроена, чтобы заметить что-нибудь. Я знала, что, если меня выбросят из Пиеты, мой опекун просто выдаст меня замуж за любого, кто подвернется первым. Как ты узнаешь, какой брать ключ?

— Там прикреплено много старых изорванных бирок.

— А если шкаф будет заперт?

— Тогда я взломаю замок.

Елене не понравилась такая решимость. Какая-то сила направляла Мариетту, и ничто не могло остановить ее.

— Я могу покараулить тебя, — пообещала она, думая, что все их предыдущие шальные выходки бледнеют по сравнению с этим опасным предприятием. — А как ты дашь знать французу, когда сможешь достать это ключ?

— Он будет на концерте завтра вечером. Я знаю, что каким-то образом он найдет способ поговорить со мной. — Глаза Мариетты сияли. — Я никогда не была более уверена в чем бы то ни было. Поэтому должна добыть ключ сегодня ночью.

В ранние утренние часы, когда ночной сторож уже должен был заснуть, обе девушки, крадучись, вышли из своих комнат, как было условлено. Елена стояла на карауле у верхней ступени лестницы, в то время как Мариетта медленно спустилась к месту, где решетка отделяла холл, куда допускались посетители, от остальной части здания. К ее смятению, сторож не спал и был на ногах, светя фонарем вокруг себя.

Она слышала, как он открыл дверь, и осторожно заглянула через решетку. Судя по тому, что отблеск фонаря побледнел, он пошел в приемную руководителей, а оттуда в зал заседаний, который располагался за ней. Затем он снова появился и заглянул в другую комнату. Увидев, что там все в порядке, он прошел к двери, которая вела в зарешеченную часть. Быстро Мариетта проскользнула к большому книжному шкафу и затаила дыхание, когда он прошел мимо ее укрытия и направился в один из коридоров первого этажа.

Когда его шаги стихли, она бросилась в холл и по сияющему мраморному иолу в комнаты руководителей прошла прямо к залу заседаний, где зажгла свечу, которую принесла с собой. Затем подошла к шкафу, где, как она знала, хранились ключи. К счастью, ей не понадобился нож, который она спрятала в кармане, потому что дверца открылась от прикосновения. Немедленно она взяла с полки кольцо с самыми старыми на вид ключами. Бирки пожелтели от времени и чернила кое-где побледнели, но надписи самыми разными почерками можно было разобрать. Не сумев найти ключ от нужной двери, она попробовала другую связку ключей.

Это занятие заняло у нее гораздо больше времени, чем она предполагала. Только в седьмой связке ключей она нашла нужный ключ. Уже сняв его с кольца, она услышала, что сторож возвращается. За несколько секунд она сунула ключ в карман, положила остальную связку в шкаф и задула свечу, прокралась к открытой двери приемной и прислушалась. Она услышала резкий металлический звук, когда сторож поставил фонарь на стол с мраморной столешницей, и скрип ножек стула, когда он уселся на него. Не было никакого способа пройти мимо него незамеченной. Ей придется ждать, пока он не захрапит. Но этому не суждено было случиться. Послышался скрежет трутницы, а затем пыхтение трубкой. Она села на удобную скамейку. Медленно протекали часы.

В конце концов она задремала сама и проснулась с первыми проблесками дня и рукой, прижатой к ее рту. Это была Елена.

— Тихо! Все в порядке. Сторож ушел со службы. Я знала, что-то случилось, но не могла спуститься вниз к тебе. Сестра Сильвия, которая проснулась раньше всех, как и обычно, отпустила его домой. Давай вернемся наверх, пока она занята.

Вечером Мариетта была чрезвычайно спокойна, когда надевала свое шелковое платье для концерта. Она искусно приколола веточку цветов граната к своей роскошной копне волос.

Сегодняшний вечер должен был изменить ее жизнь. Она ощущала это каждым своим нервом и каждой своей клеточкой.

Ключ был в ее шкатулке. После часа или двух, проведенных с Алексом, ключ должен быть возвращен в шкаф. К тому времени огонь, который горел в ее сердце, уме и теле, будет погашен, и она сможет возобновить нормальное течение своей жизни. Час назад она попробовала открыть ключом дверь в проход. Она ожидала, что ей придется сражаться со старым замком, но, смазанный маслом, он открылся легко.

Глава 5

Когда концерт закончился, Адрианну приветствовали бурными овациями. Алекс, который сидел во втором ряду, воспользовался этим, чтобы сделать знак Мариетте, указывая на дверь: он будет ждать снаружи.

Когда она с другими девушками вышла из здания, снова шел густой снег. Алекс стоял один, поджидая ее. Она подняла руку, чтобы он узнал ее в вуали. К счастью, эскорт из монахинь был менее наблюдательным, чем обычно, в кружащихся снежных хлопьях, и, когда она поравнялась с ним, он быстро вытащил маленький букетик цветов из-под плаща и вручил ей.

— Когда? — спросил он.

— Сегодня поздно вечером. Жди на улице между Пиетой и церковью.

Он исчез сразу же, только Елена заметила их короткий разговор.

— Хорошо сделано! — прошептала она Мариетте. — Цветы тоже. Что это?

— Зимние розы, я думаю. — Мариетта держала букет под плащом.

— Они будут выглядеть очень красиво в твоей комнате. — Елена радовалась счастью подруги.


Зимние розы были бледны, как фарфор, лишь слегка окрашены зеленью вокруг золотых тычинок. Мариетта поставила их в вазу темно-синего стекла, где они мерцали, как снежинки, в уголке ее комнаты. Она переоделась в простое черное платье и коснулась пальцами открытых лепестков, восторгаясь их хрупкостью. Затем выбрала один цветок и сунула его в закругленную петлю на лифе своего платья. Она знала, Что ей нужно подождать до тех пор, пока все успокоятся и улягутся на ночь, а сторож закончит свой первый обход.

В густо падающем снеге Алекс сбился с пути и обнаружил, что идет по изгибам и поворотам узкой улицы, как по тропинкам лабиринта. Он боялся, что может упустить Мариетту, и испытал огромное облегчение, когда наконец вышел на площадь Святого Марка, потому что оттуда знал дорогу.

Хлопья кружились вокруг его фонаря, пока он ждал у двери, из которой, как он предполагал, должна была появиться Мариетта. Время тянулось, и он спросил себя, не пришел ли он слишком поздно. Фонарь осветил высеченную в пятнадцатом веке надпись на стене церкви. Чтобы скоротать время, он счистил снег и прочитал ее. Старым венецианским шрифтом она предупреждала, что ужасное наказание и проклятия ожидают любого, кто попытается поместить незаконно в Оспедаль-делла-Пиета любого ребенка женского пола, который не был ни сиротой, ни незаконнорожденным. Он снова посмотрел на часы, ощущая все большее беспокойство.

В своей комнате Мариетта подошла к шкатулке и вытащила верхний лоток. На дне лежала маска моретты, которую она привезла из дома. Как долго она ждала случая надеть ее! Теперь время пришло, но таким образом, каким она никогда не предполагала.

Она приложила ее к своему лицу перед зеркалом. Никто не ожидал, что женщина в образе моретты будет говорить, потому что маска была легкая как перышко и держалась на лице при помощи пуговицы на внутренней стороне, которую зажимали между губ. Это была маска с особым шармом, и Мариетта видела, как глаза мужчин всегда следовали за любой женщиной, на которой она была надета. Она подняла зеркало на ручке и повернула голову в одну, а потом в другую сторону, замечая с удовольствием, что черный бархатный овал подчеркивает алебастровую гладкость ее подбородка и щек.

Но теперь можно было уходить. Она надела плащ и перчатки, прежде чем натянуть капюшон на волосы. Елена появилась в холле, как раз когда Мариетта вышла из своей комнаты.

— Я буду наблюдать за обходами сторожа, — прошептала Елена. — Оставлять дверь в сад незапертой рискованно, я отодвину задвижку в нужное время, чтобы ты могла зайти внутрь.

Мариетта помедлила и посмотрела на Елену в свете канделябра, который освещал ступени.

— Ты лучшая подруга, которая может быть, — прошептала она благодарно.

— Не бойся! Когда-нибудь я потребую от тебя услугу в тысячекратном размере, — пошутила Елена в ответ. — Если мне это когда-нибудь понадобится.

— Ты получишь ее!

Елена смотрела вниз, где ее подруга торопливо шла вдоль лоджии. У старинной двери Мариетта в темноте скользнула пальцами вниз по старому дереву, чтобы определить место замка и вставить ключ. Затем она оказалась снаружи на улице.

— Мариетта! — воскликнул Алекс с облегчением, вырисовываясь вдали среди падающих снежинок, как призрак, в своей бауте. В свете фонаря он увидел ее замаскированное лицо.

Она опустила моретту, ее глаза искрились от смеха.

— Это я, — уверила она его. — Я не осмеливалась прийти раньше. Ты долго ждешь?

Мысленно он отбросил все свое прежнее беспокойство. Она была здесь, он не разминулся с ней, и только это имело значение. Он солгал, чтобы успокоить ее.

— Время пролетело незаметно. Пойдем! Давай выберемся отсюда.

Он взял ее за руку, и они прошли под крылом Пиеты у церкви, торопясь выйти из узкого прохода на улицу Каноника. Там он завел ее в дверь ярко освещенной кофейни.

Радушное тепло обдало их волной, когда Алекс передал свой фонарь пажу. Позолоченный в стиле рококо зал был заполнен людьми, каждый стол заняли участники праздника, многие из них были в масках и костюмах. Целая компания сидела в богатых ренессансных одеждах, играл оркестр в белых париках и синих атласных жакетах и бриджах. Такие заведения часто были самыми оживленными после полуночи, когда члены неработающего класса венецианского общества любили превращать день в ночь.

Официант указал им путь среди болтовни и смеха к столу в алькове, который зарезервировал Алекс. Несколько человек посмотрели в сторону вновь прибывших, но Мариетта в маске и капюшоне была уверена в том, что ее никто не узнает. Их верхнюю одежду быстро унесли, и когда Алекс сделал заказ, официант расправил парчовые шторы, которые закрылись, обеспечив им уединение.

Ни Алекс, ни Мариетта не осознали, что в течение нескольких минут их отражения рассматривал в настенном зеркале мужчина, который сидел спиной к ним. Он был одним из членов компании, одетой в ренессансную одежду, его костюм был сшит из сапфирового и изумрудно-зеленого бархата, а маска усыпана драгоценными камнями. За мгновение до того, как шторы расположенного рядом алькова были опущены, его жена, надушенная, одетая в маску и богатое платье, с роскошными волосами, перехваченными головным убором из жемчужин, дернула за его широкий рукав и проговорила с упреком:

— Ты не слушаешь меня, Доменико! На что ты смотришь? — Анжела Торриси проследила за направлением взгляда своего супруга, но было слишком поздно, чтобы определить источник его интереса.

Он повернулся к ней с ленивой улыбкой.

— Я подумал на мгновение, что узнал кое-кого, но я, должно быть, ошибся. Прости меня, моя любовь. Что ты говорила?

Хотя он больше не позволял себе отвлечься, Доменико Торриси не мог отделаться от убеждения, что видел рыжеволосую хористку из оспедаля. Но девушка из Пиеты здесь? Это было невозможно! Тем не менее, конечно, те великолепные волосы, которые она полностью открыла, когда опустила капюшон, нельзя было ни с чем спутать. Он видел ее только раз до этого, когда произошла его стычка с Селано, но о красавицах Пиеты очень часто говорили в мужской компании, и после того вечера он услышал ее имя. Мариетта! Несколько ее почитателей очень переживали, когда она отсутствовала в хоре в течение трех недель, очевидно, из-за какого-то недомогания. Он и сам любил, как и другие мужчины, посмотреть на красивую женщину. Тем не менее не поэтому он обернулся, чтобы ответить на ее взгляд, когда уходил с концерта. Это было странное мгновение. Напряжение ее взгляда было таким сильным, как будто она произнесла его имя.

Он увидел в зеркало, что официант вернулся к алькову с кувшином кофе, блюдами из засахаренных фруктов и маленькими пирожными на подносе. Парчовые шторы раздвинулись, но недостаточно для того, чтобы дать возможность еще раз взглянуть на девушку. Любопытство Доменико осталось неудовлетворенным. Неужели она могла быть девушкой из Пиеты? Он слышал о ночных визитах в Пиету, но никогда о том, чтобы девушки выходили на свидания. Бизнес и дипломатические миссии по поручению дожа, которые заставляли его находиться вдали от дома гораздо чаще, чем он бы того желал, и давнишняя вендетта между его семьей и семьей Селано научили его никогда не игнорировать ничего, что даже слегка было загадочным или необычным. Эта бдительность хорошо служила ему во многих ситуациях, но сегодня вечером он боялся, что его подозрения не развеются.

Затем Анжела заговорила с ним снова:

— Почему бы нам не остаться здесь на ночные развлечения? У меня нет никакого желания выходить под снег и заходить куда-то еще, прежде чем мы пойдем домой.

Она всегда питала отвращение к холодной погоде и вышла сегодня вечером вопреки своему обыкновению.

Все за столом хором согласились. Доменико улыбнулся, думая, что это отличное предложение: у него был шанс снова увидеть девушку.

В алькове Мариетта и Алекс сидели на мягких и удобных сиденьях, маски лежали рядом, когда они улыбались друг другу в свете свечей. Теперь, когда официант ушел, шум разговора за парчовой ширмой казался очень далеким. Стены их алькова были раскрашены изображениями птиц и цветов, казалось, что они сидели в тайном убежище, и Мариетте не терпелось все ему рассказать о своем побеге из Пиеты.

— Выйти наружу оказалось гораздо легче, чем я воображала! — произнесла она весело. — Хотя достать ключ от двери, ведущей на улицу, было самым трудным. — Коротко и занятно она описала свое приключение, в то время как он любовался ею. Она не осознавала, что в своем простом платье без всяких украшений, кроме бледной зимней розы на лифе, она выглядела блистательно: искрящиеся глаза, роскошные медные волосы. Алекс был влюблен один или два, а может быть, три раза за время своего путешествия, но никто не волновал его так, как эта очень привлекательная юная девушка.

— Это за твой успех, который является моей удачей, — сказал он, поднимая свою чашку с кофе.

— Моя хорошая подруга Елена помогла мне в этом.

Его не интересовал никто, кроме нее.

— Существует ли какая-либо опасность того, что ключ станут искать до того, как ты вернешь его? — спросил он, протягивая ей серебряную тарелочку с пирожными.

Мариетта взяла пирожное в форме кольца, прежде чем ответить.

— Я надеюсь, что нет. Мне придется положить его обратно как можно скорее.

— Как ты справишься с этим? Это снова должно быть ночью?

— Нет. Руководители собираются только один раз в месяц, если нет какого-либо особого повода, хотя кто-нибудь из них появляется довольно часто, чтобы обсудить дела с маэстро. В любом случае понадобится только секунда, чтобы надеть ключ обратно на крючок. — Она ободряюще улыбнулась ему. — Расскажи мне о твоих путешествиях. Откуда ты начал?

— С Голландии.

Мариетте было интересно послушать, когда Алекс заговорил о путешествии через некоторые немецкие земли, чтобы спуститься вниз по Рейну. Ее глаза расширились, когда он говорил об обрывистых тропках, по которым они спускались в швейцарских горах к государствам Италии. Сцепив пальцы под подбородком, она впитывала рассказы о чудесах Флоренции и Рима.

— После тех двух месяцев в Греции, — заключил он, — мы прибыли обратно на итальянскую землю около шести недель назад.

— И куда вы отправитесь отсюда?

— В Вену и Париж. А затем снова домой. — Алекс смеялся, рассказывая о том, как они с Генри пытались избавиться от своего наставника так часто, как только было возможно. — У нас уже вызывают тошноту картины, скульптуры, мозаики и настенная живопись. Теперь мы хотим насладиться радостями венецианского карнавала.

Он говорил, что он с другом уже начинал ориентироваться в городе, хотя и не очень хорошо справился в эту ночь. Мариетта рассмеялась, когда услышала, как он заблудился.

— Ты думал о том, что мог разминуться со мной? — поинтересовалась она озорно.

— Я начинал задумываться об этом.

— Так ты собирался идти домой? — В ее глазах плясали искорки.

— Нет! — страстно запротестовал он. — Я бы ждал до рассвета.

Мариетта не была в этом уверена, хотя и надеялась, что это правда. Она знала, как ведутся кокетливые разговоры на приемах в Пиете, но это была совершенно новая ситуация. Никогда раньше она не бывала наедине с молодым человеком, и Алекс хорошо ориентировался в этом внешнем мире, в котором она неожиданно снова оказалась.

— Было очень умно с твоей стороны найти такое приятное и уединенное место для нас, чтобы поговорить, — заметила девушка беспечно. — Как ты мог догадаться, я первый раз нахожусь в кофейне. Когда бы я ни выходила за пределы Пиеты с монахинями и хором, я смотрела в окна, когда мы проходили мимо, и задавалась вопросом, каково это — сидеть за одним из столиков и проводить время за разговором. Когда я еще жила дома, у нас не было денег для удовольствий какого-либо рода, да и любая кофейня находилась очень далеко.

— Расскажи мне о своей жизни.

Его голос прозвучал очень серьезно, и Мариетта посмотрела на Алекса с любопытством. Смотрел он внимательно, хотя его красиво очерченные губы изгибались в улыбке, призванной показать, что повод для вопроса был не любопытством. Тем не менее она чувствовала, как будто он связал ее шелковой лентой. Если она расскажет слишком много о своей жизни, она обнаружит, что привязана второй лентой, а если начнет поверять надежды и мечты, она потеряет свободу, которой она пришла насладиться.

— Что ты хочешь узнать? — спросила она осторожно.

— Все вплоть до сегодняшнего дня. До этого самого момента!

— Так как ты уже знаешь обо мне кое-что, — сказала она предусмотрительно, отпивая глоток кофе, — ты должен первый рассказать о себе.

— Все, что я знаю о тебе, так это то, что ты девушка из Пиеты и поешь, как жаворонок.

Мариетта невольно дернула голову назад, чувствуя, как лента затягивается.

— Никто не использовал этого сравнения, с тех пор как я была маленькой девочкой.

— Кто говорил это? Твоя мать? Или твой отец? Возможно, брат или сестра?

— Нет. Старый друг семьи. Его зовут Изеппо. Они с женой все еще навещают меня на мой день рождения. Это он привез меня с моей матерью в Венецию.

— Расскажи мне о том дне. Это было летом или зимой? Весной или осенью?

Вихрь невидимых лент, такой отчетливый перед ее мысленным взором, кружился вокруг нее. Было уже невозможно избегать их. Наверное, он начал набрасывать их в магазине изготовителя масок, заманивая ее в ловушку с момента их первой встречи. Почему она была так безрассудна, чтобы рисковать всем своим будущим ради этой короткой встречи, которая не имела ни прошлого, ни будущего?

— Это был конец лета. — Мариетта чувствовала, как будто ее воля таяла, а ее голос живет отдельно от нее. — Мы спускались вниз по реке Брента на барже Изеппо, и я впервые увидела Венецию на закате… Казалось, это золотой город, плавающий на воде. — Она помедлила, и он понял по боли в ее глазах, что воспоминание не пробудило ничего, кроме душевного страдания.

— А потом? — спросил он мягко.

Она сделала глубокий вдох и продолжала свою историю. Алекс слушал, не прерывая, его взгляд не сходил с ее лица, он наблюдал за тонкими изменениями в его выражении, неуловимыми, как облака по небу в ветреный день. Также он не упускал и тончайшего нюанса в ее голосе. Она строго придерживалась канвы событий и не упоминала о чувствах, до тех пор пока девушка не подвела итог рассказу о своих годах дома и в Пиете.

— Только после очень долгого времени я начала понимать, как хорошо, что смерть моей матери случилась именно тогда. Это уберегло нас от боли расставания, мы ведь знали, что никогда больше не увидим друг друга снова. Я не знаю, как иначе каждая из нас смогла бы выдержать это.

— Она, должно быть, была очень храброй женщиной, — сказал он уважительно.

— Именно это сказал Изеппо, когда объяснил утром в день ее смерти, что у нее не было никакой надежды на излечение. Когда он уехал и я осталась одна с чужими людьми, казалось, будто я упала в бездонную яму и никогда снова не выберусь из нее. Мне не дает это покоя, даже когда я говорю об этом, — произнесла она неловко. — Но мне никогда не нужно было рассказывать о себе раньше.

— Я не согласен, это единственный способ, благодаря которому я могу узнать тебя или ты узнать меня.

— Моя жизнь во всем была совершенно иной по сравнению с твоей, и, тем не менее, я уже чувствую связь между нами.

Алекс наклонился вперед через стол.

— Я должен увидеть тебя снова!

Мариетта слегка отпрянула назад, почти обороняясь.

— Это должно было быть только один раз.

— Не для меня!

Нечаянно он напомнил ей о том, как долго она уже отсутствует.

— Я должна идти! — сказала она, делая беспокойное движение. Невидимые ленты могут быть разорваны, если она уйдет сейчас.

— Нет, подожди. Еще несколько минут. — Он накрыл ее свободную ладонь своей и почувствовал ее дрожь при этом прикосновении.

— Тот ключ! Я могу сделать отпечаток в одной из этих свечей. Как-нибудь я смогу передать тебе дубликат. Тогда, по крайней мере, я буду знать, что есть возможность быть с тобой снова.

Мариетта колебалась. Алекс ждал беспокойно, боясь, что она покачает головой. Затем, к его огромному облегчению, она повернулась, чтобы взять маленькую бархатную сумочку, которая лежала на кресле рядом с ней. Она расстегнула ремешки и вытащила ключ, чтобы дать ему. Когда его рука завладела ключом, она испытала прилив счастья от перспективы свободы.

Быстро он сделал отпечаток и позвал слугу, чтобы он положил его в снег на несколько минут для затвердения. Ожидая его возвращения, они разработали простой план, как Алекс смог бы передать ей ключ. Когда это было решено, он мягко сказал ей:

— Я понимаю огромный риск, на который ты пошла сегодня, и все, что связано со мной, является опасностью для тебя. В свое оправдание я могу сказать, что видеть тебя снова значит для меня больше, чем что-либо, что я могу вспомнить за всю свою жизнь. Я влюбился в тебя, Мариетта.

В тот момент, когда она приняла решение о ключе, он почувствовал, что она не сомневалась в нем.

— Я охотно верю тебе, — сказала она мягко, — но хорошо известно, что Венеция очаровывает путешественников.

Алекс наклонился к девушке.

— Только ты одна будешь держать меня очарованным всегда! — проговорил он страстно.

Она подумала про себя, что за всю свою жизнь никогда не слышала слов более красивых. Его заявление скрепило связь между ними, но она пока не осмеливалась рассказать ему об этом. Было слишком много препятствий и подводных камней.

Мариетта как раз собиралась ответить, когда официант сдержанно покашлял, прежде чем открыть шторы. Эта кофейня не была местом любовных встреч, но, когда клиенты платили дополнительно за небольшое безобидное уединение, руководство уважало их желания.

Доменико повернулся на своем стуле, чтобы посмотреть на девушку, снова закрытую капюшоном и в маске, которая проскользнула мимо него со своим кавалером. Он был разочарован, ее личность осталась загадкой.

Алекс забрал свой фонарь, и они с Мариеттой вышли обратно в ночь. Снег прекратился, и она начала беспокоиться по поводу того, что оставит следы, четко ведущие к двери на улицу, но он пообещал стереть их, насыпав снег на отметины и наследив вокруг сам.

— Какие мы хитрые! — Он тихо засмеялся, опуская на землю фонарь. Затем привлек ее к себе, и она подошла охотно, чтобы прижаться к нему. Его губы, холодные от морозного воздуха, превратились в тепло на ее губах от нежности и желания. Время остановилось, но потом она отстранилась с легким вздохом. Он открыл дверь и отдал ей ключ.

— Спокойной ночи, — прошептала она. — Затем вошла внутрь, и дверь закрылась за ней.


На следующий день Алекс вернулся в магазин масок Савони. Хотя Мариетта выглядела соблазнительно в маске моретты, это имело свое неудобство, так как она не могла снять ее на публике, даже чтобы говорить.

— Добрый день, синьор, — тепло приветствовал его хозяин. — Что вы хотите сегодня? Еще одну маску?

— Да, но не для меня. Я хочу одну из лучших в той форме. — Он указал на ту, что была на Мариетте, когда он только вошел в магазин.

— Это маска Коломбины. — Леонардо снял коллекцию масок с гвоздиков и полок, чтобы разложить на прилавке. Выбор француза безошибочно пал на маску из зеленого бархата, украшенную крошечными золотыми бусинками. Это была одна из самых дорогих масок в магазине. Леонардо кивнул одобрительно. — Отличное изделие. Вы желаете к ней подходящую мантилью?

Алекс выбрал мантилью из тончайших кружев Бурано. Оба предмета были упакованы в коробки, перевязанные лентами, которые он зажал под мышкой, когда уходил. Его следующей остановкой был магазин слесаря в галантерее Мерсерии, где он оставил ранее восковой отпечаток. Два новых ключа ожидали его. Если тот, что будет у Мариетты, когда-нибудь обнаружат и отнимут, у него останется средство, чтобы пробраться внутрь и увидеть ее.


Было воскресное утро, и Жюль собирался пойти на мессу в церковь Санта Мария делла Пиета, когда появился Алекс, одетый, выбритый, в плаще.

— Я иду с вами, месье ле Конт.

Жюль напомнил себе, что оба юноши, Генри и Алекс, отсутствовали до раннего утра в своих карнавальных костюмах.

— Ты трезв? — поинтересовался он строго. — Иначе тебе нельзя будет войти.

— Да. Прошлой ночью я принял решение посетить сегодня мессу.

— Где Генри?

— Еще спит.

Жюль предположил, что Генри изрядно выпил, и было несколько удивительно, что Алекс этого не сделал. Они вышли из квартиры вместе. Снег больше не шел, и оттепель превратила его в снеговую кашу под ногами. Церковные колокола, составляющие значительную часть собственной музыки Венеции, звенели над всем городом. Двое мужчин пересекали площадь Святого Марка, которая была усыпана шутовским мусором карнавала: разбросанными лентами, разбитой яичной скорлупой, большим количеством растоптанных масок и единственной атласной туфелькой с розовой розочкой.

— Мы с Генри были здесь около двух часов ночи, — сказал Алекс, стараясь не наступить на маску, похожую на свинью, которая лежала у него на пути. — Здесь были музыка и танцы, песни и спиртные напитки, повсюду горели раскрашенные фонари. Генри в шутку обручился с замаскированной женщиной в домино, а когда увидел ее руки, понял, что она старая!

— Да, не все удовольствие на карнавале, — сухо заметил Жюль. — Как вы повеселились?

— Достаточно хорошо. — Алекс предоставил своему наставнику дать собственный комментарий этому замечанию. Нельзя было объяснить, что все в жизни теряло свой вкус, когда Мариетты не было с ним. И в Венеции особенно! Он думал, что, должно быть, сошел с ума. Это было все равно что присутствовать на самом соблазнительном банкете в мире и не иметь аппетита. Но тогда любовь была разновидностью сумасшествия. Он слышал, как это называли периодом временного безумия, и так это и было раньше. Но, хотя он видел Мариетту только три раза — в магазине, вечером на концерте и во время их ночного свидания, — он знал, что эта любовь была иной.

Когда они достигли Санта Мария делла Пиета, Алекс посмотрел вверх на оспедаль по другую сторону улицы, где они встречались с Мариеттой. Затем он обнажил голову и вслед за Жюлем вошел в церковь. В то время как оценивающий взгляд Жюля вбирал роспись линии алтаря и великолепную работу Тьеполо над головой, Алекс посмотрел вверх на зарешеченные галереи, которые окружали интерьер здания, где шорох указывал на то, что члены хора Пиеты занимают свои места. Затем вошел священник, и началась месса.

Мариетта стояла в одной из нижних галерей, расположенных, как окна, с каждой стороны церкви, и могла ясно видеть Алекса, когда он склонил голову и преклонил колени в молитве. Его мысли были сдержанны, несмотря на то что его сердце искало ее. Когда она пела соло, он знал, что поет она.

Когда служба закончилась, Мариетта слегка отстала, в то время как остальной хор пошел обратно в Пиету. Она притворилась, что ищет какую-то особую партитуру, которую не положила на место, — на самом деле она была у нее за поясом. Алексу повезло, что Жюль выразил желание поближе рассмотреть сокровища церкви, когда остальные прихожане уходили. Как бы случайно Алекс прошел к длинному с высокой спинкой деревянному сиденью, расположенному в стене, и сунул ключ за угол подушки, как они с Мариеттой договорились в кафе. Вскоре после этого он вышел из церкви со своим учителем. Только тогда Мариетта вошла в основную часть церкви, чтобы забрать ключ.

На Рива-делла-Скьявони, когда Жюль и Алекс поднимались по ступеням моста через боковой канал, хорошо одетый в белом парике дружелюбный на вид джентльмен спускался по направлению к ним. Они с Жюлем сразу же узнали друг в друге старых знакомых из Версаля, несмотря на время, прошедшее с тех пор, как они последний раз видели друг друга.

— Неужели это возможно? — воскликнул Жюль в изумлении. — Месье маркиз де Жера!

— Месье ле Конт де Марке, я решительно утверждаю! — Они обменялись сердечными приветствиями, а потом маркиз заметил Алекса. — Кто тогда этот молодой человек? Племянник или сын от другого брака?

Жюлю пришлось проглотить свою гордость.

— Ни то ни другое. Позвольте мне представить месье Десгранжа, одного из двух моих учеников, которых я сопровождаю в путешествии.

Такое признание в Версале привело бы к немедленному изгнанию, и Жюль был полностью готов к тому, что маркиз коротко кивнет и пойдет дальше. Но этого не случилось. Вместо этого его товарищ-аристократ, после того как поприветствовал Алекса, сообщил, что они с женой жили в Венеции как добровольные изгнанники, так как он тоже потерпел неудачу в Версале и лишился благосклонности короля.

— Вы должны прийти и поужинать с нами сегодня вечером, господа, — пригласил маркиз, завершая разговор. — Приводите с собой и другого молодого человека. Моя жена будет в восторге видеть вас снова, месье ле Конт. И у нас есть теперь целая компания внучек, которые радушно примут новых партнеров по танцам в лице месье Десгранжа и его друга. Вы обнаружите, что мы создали маленький Париж вдали от дома.

Упоминание танцев было указанием Алексу, что он, возможно, не сможет уйти, чтобы встретиться с Мариеттой этой ночью. Возможно, если он вернется в церковь, то окажется как раз вовремя, чтобы дать ей знать об этом. Он быстро поклонился:

— Извините меня, господа. Кажется, я оставил свою трость в церкви.

Он повернулся на пятках и бегом побежал обратно, не обращая внимания на заверения своего учителя, что он не брал ее с собой сегодня утром. Дойдя до церкви, он сдернул свою трехрогую шляпу и, войдя, увидел, что помещение опустело, а Мариетта собирается скрыться через боковую дверь.

— Мариетта! Подожди! — Он поспешил к ней. — Ты взяла ключ?

Она улыбнулась, увидев его.

— Да.

— Хорошо, — быстро проговорил он. — К сожалению, планы изменились, и я не могу прийти на нашу улицу сегодня ночью, но я буду там завтра в полночь.

— Тогда и увидимся! — Она легко взмахнула рукой, когда закрывала дверь за собой. Торопясь по узкой лестнице в Пиету, она положила руку на ключ, который заменил музыкальную партитуру у нее за поясом.


Маркиз и его жена жили на широкую ногу в палаццо Куччино, который арендовали рядом с Гранд-Каналом. В гондоле по пути туда Жюль уверял Алекса и Генри, что они насладятся самым цивилизованным и элегантным вечером за всю их жизнь.

— Сегодня не будет гротескной венецианской маскировки, — уверил он их. — Не будет шпионов Совета Трех, крадущихся в тени, и не будет кислого вина. Не будет черного одеяния для обеспечения анонимности и не будет…

— …красивых венецианских женщин, — угрюмо перебил Генри.

— Я собирался сказать, атмосферы тайны и секретов. Все будет французское! — Жюль поднес сложенные вместе кончики пальцев правой руки к своим губам и послал поцелуй уважения Франции в венецианский воздух.

Алекс подумал, что его учитель ошибался в одном: у него все-таки был секрет.

Вечер оказался именно таким, как предсказывал Жюль. Большие комнаты и богатая меблировка были такими же роскошными, как и в Париже. Присутствовали около пятидесяти их соотечественников, и не было видно ни одной мантильи и ни одной маски. Не было произнесено ни одного слова на итальянском языке за весь вечер. И оркестр в галерее менестрелей исполнял только французскую музыку.

Маркиз и маркиза де Жера были радушными хозяевами для двух десятков молодых людей помимо Алекса и Генри, нескольких пожилых путешественников и двух пар молодоженов в свадебном путешествии. Среди семьи Герард, проживающей во дворце, были внучки, которых упоминал маркиз. Их было пятеро. Одна замужем, в компании со своим мужем, другие четыре в возрасте от шестнадцати до девятнадцати, включая вдову, — и все были привлекательными молодыми женщинами.

Алексу было предназначено повести вдову к ужину. Он уже слышал, что она вышла замуж в возрасте шестнадцати лет за гораздо более старшего по возрасту мужчину, который умер год спустя. Ее платье и драгоценности показывали, что она осталась хорошо обеспеченной, но не было ничего яркого в ее одеянии. Она была серьезной и сдержанной с большими карими глазами, оттененными светло-коричневыми ресницами под тонкими изогнутыми бровями, ее волосы были красиво уложены и напудрены. У нее была мушка в форме звезды у уголка твердого маленького рта. По случаю у него была тоже мушка той же формы на правой скуле, и она прокомментировала с легкой улыбкой хороший вкус их обоих. Ее звали Луиза д'Уанвиль.

За длинным сверкающим столом она вовлекла Алекса в остроумный разговор. Он счел ее идеальной спутницей на тот момент, потому что с его мыслями, постоянно стремящимися к Мариетте, он был не в настроении для игривого флирта, которого ожидали бы от него другие девушки.

Он, в свою очередь, понравился ей именно потому, что не пытался заигрывать с ней. Так часто мужчины, узнав, что она вдова, думая о деньгах, которые ей были оставлены, сразу же начинали мечтать о женитьбе. Ее опыт в качестве жены не понравился ей потому, что ее покойный супруг был ограниченным, тучным и обращался с ней так, как будто у нее не было разума. Почему ее покойный отец, который дал ей образование, какое обычно получают сыновья, выбрал такую партию для нее, своего единственного ребенка, она так и не поняла, разве только для того, чтобы финансово обеспечить ее.

Возможность разговаривать с Алексом как с равным было большим удовольствием.

— Так вы из Лиона, месье Десгранж, — вопросительно сказала она после того, как все сидящие за столом в пределах слышимости посмотрели на них при их разговоре о каком-то научном эксперименте, о котором они оба читали. — Я знаю вид из Фурвьера очень хорошо. Мой дядя Генри и его жена обосновались в Лионе, с тех пор как он уволился из армии.

В ходе разговора выяснилось, что она знакома с довольно многими людьми, которых знал Алекс. У нее был пытливый ум и наблюдательный взгляд, несколько раз удививший его.

После ужина последовали танцы и игра в карты, и это длилось до того, как был подан завтрак типа шведского стола, после которого гости наконец удалились. Уже рассвело, и ночной дождь смыл весь снег, оставив теплую влажность в воздухе.

— Погода изменчива, как сердце молодой девушки, — прокомментировал маркиз со ступеней водного входа во дворец, когда Алекс и Генри уезжали с Жюлем в гондоле. Луиза, которая также спустилась, чтобы проводить гостей, подумала насмешливо, что мужчины гораздо более непостоянны.


Той ночью Алекс открыл дверь на улицу и вошел на лоджию ждать Мариетту. Луна не светила, но небо было усыпано звездами. Когда он услышал, что она выходит из здания, он прошептал ее имя, не желая напугать неожиданным появлением. Она побежала к нему с вытянутыми руками, и он схватил ее ладони в свои.

— Такой риск! — воскликнула она шепотом. — Если бы сторож увидел тебя, то арестовал бы, как взломщика!

— Мой приход сюда ничто по сравнению с риском, который ты берешь на себя, чтобы встретиться со мной. Ты вернула ключ?

— Никто не усомнился во мне.

Снаружи, на улочке, она начала надевать маску моретты, которую принесла с собой, но он остановил ее.

— Сегодня не эту, — сказал он, передавая ей перевязанную лентой коробку. — Надень это вместо нее.

При свете его фонаря она открыла коробку и золотые бисеринки замерцали на зеленой бархатной маске, которая лежала на кружевной мантилье.

— О! Это прекрасная Коломбина!

Когда она надела то и другое, то склонилась вперед и поцеловала его в губы в знак благодарности быстро и легко и затем пошла легкой походкой, кружась и танцуя впереди него по улице.

— Теперь я действительно свободна, — крикнула она безрассудно через свое плечо, казалось не заботясь о том, что ее могли услышать.

Алекс неожиданно испугался, что в своем подарке, маске Коломбины, он мог дать ей гораздо больше свободы, чем намеревался. Последнее, чего он хотел бы, — того, чтобы она чувствовала себя свободной от него. Он побежал, чтобы догнать ее.

— Ты хотела бы сходить в ридотто?

— Я ужасно хотела бы этого. Который ты имеешь в виду? — Когда он сказал ей, она кивнула. Это был дом, где она мельком видела Доменико Торриси без маски. — Этот подойдет. Музыканты Пиеты играют сегодня где-то в другом месте.

— Неужели это имело бы значение? Никто из них не узнает тебя.

Она улыбнулась про себя. Естественно, мужчина не станет думать об одной улике, которая может заставить девушек задаться вопросом, даже если они не очень подозрительные.

— Они бы узнали мое бархатное платье, цвет, фасон и ткань для которого выбирала я сама.

Если бы она знала, что получит маску Коломбины и мантилью, она надела бы одно из своих самых лучших платьев, но на свидание, считала она, следует одеться скромно и таким образом избежать внимания. Однако теперь чувство бесстрашия овладевало ею, и она чувствовала себя защищенной от опасности.

Ее ноги, казалось, не касались пола, когда Алекс повел ее в салон-буфет ридотто, чтобы поужинать и выпить вина. Уверенность в том, что, одетая в маску, она совершенно неузнаваема, что она может говорить, есть, пить, флиртовать, даже петь, если замаскирует свой голос, заставило Мариетту почувствовать себя легкомысленной. Она всегда будет ценить свою дорогую маленькую маску моретты. Она заставила Алекса рассказать ей все о своем доме и семье, вплоть до ссоры с отцом, которая привела к этому путешествию.

— Неужели ты совсем не ладишь со своим отцом? — спросила она недоверчиво.

— Мы ладим, если не говорим о политике и определенных аспектах бизнеса. Он не видит, что изменения во Франции необходимы всюду. Но я не собираюсь рассказывать обо всем этом тебе. По крайней мере не сегодня.

Когда Алекс привел ее в игровые комнаты, что-то в ее манере заставило Доменико Торриси, прохаживающегося между столами, пристально посмотреть на нее из-за своей бауты. Спокойно опершись плечом на колонну, он наблюдал, как двое вновь прибывших заняли места за одним из столов. Было ясно, что девушка — новичок, потому что сопровождающий ее мужчина подсказывал ей каждый ход. Но она быстро училась. Когда они перешли к другому столу и другой игре, которая требовала большего умения, она вскоре принимала собственные решения и радовалась, когда выигрывала.

Мариетта утратила чувство времени. Она была так поглощена игрой, что не обратила внимания, когда место рядом с ней освободилось и кто-то сразу же занял его. Она смотрела на две карты, которые держала, уверенная в том, что на этот раз выиграет, и как раз собиралась сделать ставку, когда мужской голос тихо проговорил ей в ухо:

— Как вы ускользнули из стен Пиеты, Мариетта?

Карты выпали у нее из рук. Задохнувшись от страха, она посмотрела на замаскированного мужчину, который говорил, и узнала его. Серые глаза впились в ее, и она поняла, что ничего, что она могла сказать, не сможет противодействовать правде, которую он только что раскрыл. Сидевший по другую сторону Алекс спрашивал, что случилось, но она не обращала на него внимания, по-прежнему глядя в глаза Доменико Торриси.

— Не выдавайте меня! — сказала она сквозь зубы. Это шипение не было ни мольбой, ни требованием.

— Доверьтесь мне, — ответил он и снова обратил свое внимание на игру.

Дрожа, она поднялась из-за стола, Алекс быстро последовал за ней.

— Что случилось? — воскликнул он в изумлении, когда они достигли приемной.

Она покачала головой, не отвечая ему до тех пор, пока они не оказались вне здания, где она почти упала на него.

— Тот мужчина! Синьор Торриси! Он узнал меня.

— Но как?

— Меня мог выдать только цвет моих волос, но я думала, что они не будут просвечивать через кружево.

— Они только сверкали немного. Я куплю тебе шелковую мантилью завтра.

— Он сказал, что я могу доверять ему. — Она поспешила по направлению к Пиете. Алекс споткнулся и положил руку ей на талию.

— Ему можно доверять?

— Я думаю, да.

Когда они достигли двери, выходящей на улочку, Алекс вошел с ней, крепко прижимая ее к себе. Она все еще дрожала, и он сорвал с себя маску и поцеловал ее нежно, не желая, чтобы она положила конец их встречам.

— Не говори, что ты больше не увидишься со мной, Мариетта. Мы можем ходить в более спокойные места, где вряд ли встретим синьора Торриси.

Он почувствовал, как она выпрямилась в его руках. Неожиданно она взяла его лицо в свои ладони и неистово поцеловала в губы. Переводя дыхание, она снова отстранилась.

— Я не боюсь Торриси! Он не предаст меня. Я оставляю это семье Селано. Давай пойдем танцевать в следующий раз. Чего бы я хотела больше всего, так это провести всю карнавальную ночь с тобой, не возвращаясь сюда до рассвета.

— Когда-нибудь я выполню это желание, — поклялся он, снова пылко обнимая и целуя еще более страстно, чем она поцеловала его.

Она почувствовала, что падает в бездну, когда его рука двинулась, лаская, по покрытым бархатом грудям, пробуждая новые, болезненно приятные ощущения.

— Спокойной ночи, дорогой Алекс, — прошептала она, хотя оставалось меньше двух часов до рассвета. Затем она ускользнула от него и побежала по лоджии, чтобы вновь войти в Пиету. Оказавшись внутри, она помедлила недолго в темноте, чтобы взглянуть в лицо истине. Она больше не могла отрицать, что любит его.


В огромной спальне Анжела Торриси лежала в объятиях своего супруга. Она была заинтригована вторым появлением в его рассказе сбившейся с пути девушки из Пиеты.

— Как молодая девчонка сумела сделать это? — размышляла она восторженно. — Такая смелость! Любовь всегда найдет путь.

Доменико улыбнулся, глядя на ее яркое маленькое лицо, наслаждаясь шаловливыми искорками у нее в глазах.

— Возможно, это был просто порыв к приключению. Она, конечно же, наслаждалась первым опытом игры в карты. Возможно, сопровождающий ее мужчина показывал ей удовольствия Венеции.

Она ткнула указательным пальцем ему в грудь.

— Не разрушай эту романтику ради меня. Ты знаешь так же хорошо, как и я, что ни одна девушка из Пиеты не рискнет нарушить какие бы то ни было правила без очень сильной мотивации, которой может быть только то, что она влюблена. — Она повернулись к нему. — С твоей стороны было жестоко так пугать ее.

— Наоборот. Если я смог узнать ее, это могли сделать и другие. Это было для ее же блага.

— Но у тебя было преимущество: ты ненадолго увидел ее без капюшона.

— Это правда. А теперь я надеюсь, что она станет менее легкомысленной в будущем.

Она пристально посмотрела на него.

— Ты действительно это имеешь в виду?

— Да.

— Я рада. Есть люди, которые захотели бы испытать злодейское удовольствие от того, чтобы разоблачить ее. — Любая жестокость вызывала отвращение у Анжелы. Только в то утро она случайно увидела осужденного мужчину, который был повешен за большие пальцы рук между двумя верхними колоннами Дворца дожа, которые были специально сделаны из более темного розового мрамора, чем остальные, и где обычно проходили такие пытки. Она чуть не упала в обморок от жалости и ужаса.

Доменико прижал ее к себе и с любовью поцеловал. Она ответила на его растущее желание, когда его рука путешествовала вниз по ее спине и гладким бедрам. Было много выкидышей, много разочарований за семь лет брака, но их страсть друг к другу не ослабела. Его губы двигались к ее грудям, и, как всегда, когда он занимался любовью с ней, она надеялась, что забеременеет сыном и успешно доносит его.


Когда Мариетта надела подарок Алекса, состоящий из новой шелковой накидки и мантильи, за которые он получил благодарственный поцелуй, у нее не было никаких мыслей о том, что она рискует снова встретиться с Доменико.

— Давай вернемся в те же самые игровые комнаты, Алекс! — попросила она, ее глаза сияли.

Он не спорил. Почти с самого начала он почувствовал, что привкус опасности только усиливал ее удовольствие от их совместного времяпрепровождения. Теперь, обвив рукой ее талию, он задавался вопросом, насколько далеко она могла зайти в своих отношениях с ним.

Как только Мариетта уселась за один из игровых столов, она потратила несколько секунд, чтобы осмотреть зрителей.

— Торриси сегодня нет здесь, — убежденно сказала она Алексу, сидящему рядом с ней. На этот раз она принесла свои собственные деньги, и ее первая маленькая ставка уже выросла довольно существенно.

— Откуда ты можешь знать это? — спросил Алекс. — Все мужчины в баутах выглядят одинаково.

— Я узнала бы его из тысячи таким образом замаскированных. — Затем ее шепот превратился в ликование. — О, смотри! Я снова выиграла!

К тому времени, когда они ушли, она потеряла большую часть своих выигрышей и почти вернулась к своей первоначальной ставке, что совершенно не огорчало ее, потому что она считала, что замечательно провела время. В лоджии, когда Алекс заключил ее в объятия, она почувствовала через свои юбки воздействие, которое страсть оказывала на тело мужчины.


В то время как ночные экскурсии Алекса с Мариеттой продолжались, его дни и вечера были полностью заняты.

Они с Генри проводили много часов с Жюлем, изучая архитектуру церквей и светских зданий, и не было конца шедеврам и другим сокровищам, которые нужно было осмотреть. Алекс ценил все, что он видел, но он насладился бы этими занятиями гораздо больше, если бы Мариетта была рядом с ним. Как легко было бы в других европейских странах осматривать исторические памятники и известные картины с симпатичной девушкой и ее компаньонкой, которая ее опекает, но решетки Пиеты были как засовы тюрьмы.

Большая часть времени Алекса была также занята поисками произведений искусства, чтобы посылать домой. Подающий надежды молодой местный художник усиленно предлагал свои картины тем, кто сидел за столами в аркаде за пределами «Орианс». Алекс, который пил там кофе вместе с Генри, купил работу этого художника, где были изображены две женщины, пьющие шоколад, которым он особенно восхищался. Он уже отправил из Венеции маленькую картину на дереве тринадцатого века, где была изображена Мадонна с Младенцем, так же как и два вида на Гранд-Канал, написанных другим венецианским художником, известным Каналетте.

В дополнение к этим занятиям были вечера в палаццо Куччино с картами или музыкой. Алекс провел один такой вечер, играя в бильярд с маркизом, а после этого они сидели в библиотеке-мезонине, разговаривая о политике за бокалом хорошего французского вина. Они обнаружили, что во многом придерживались одинаковых мнений, хотя у маркиза были мудрость и опыт, чтобы умерить грандиозные идеи Алекса о том, как чудеса реформы могли быть совершены за одну ночь.

— Терпение и настойчивость, — советовал маркиз. — Это единственный путь. Мы должны поговорить снова. Я знаю пару других добровольных изгнанников в Венеции, кто с удовольствием встретился бы с тобой. Это нужно организовать.

Маркиз и его семья начали воспринимать само собой разумеющимся, что Жюль, Алекс и Генри должны быть включены в круг их знакомых. Постепенно Алекс узнал Луизу лучше, чем ее кузин. Он нисколько не был увлечен ею, но продолжал находить ее компанию приятной, потому что она обладала всесторонним знанием французской и венецианской политики, также широко знала музыку, литературу и искусство. Если он и замечал ее внешность вообще, то только для того, чтобы подумать, какой бледной и невыразительной она была по сравнению с энергичной семнадцатилетней девушкой, которую он любил, желал и стремился снова увидеть каждый раз, когда они расставались. Когда он в первый раз дотронулся ладонями до обнаженной груди Мариетты, она издала мягкий короткий крик эротического удовольствия.

Во время музыкального вечера в палаццо Манунты Луиза, сама не ведая того, предложила оказать ему чрезвычайно важную услугу.

— Мои дедушка и бабушка получили приглашение для моих кузин и меня на прием в Пиету. Как мы с тобой согласились, голоса девушек весьма замечательны. Одна из моих кузин не пойдет, потому что ее родители возвращаются после визита в Верону в тот вечер, и она хочет быть здесь, чтобы встретить их. Хотя я не сомневаюсь, — добавила она сухо, — что, если бы хор состоял из молодых людей, она бы совершенно забыла о своем дочернем долге. Ты хотел бы занять ее место? Я знаю, мои бабушка и дедушка охотно согласятся.

Едва справившись со своей радостью, Алекс ответил сдержанно, что ему будет очень приятно принять это предложение. Мариетта ликовала вместе с ним, когда он рассказал ей новость, радушно принимая награду дополнительной встречи. Это также компенсировало время, которое он пропустил из-за того, что не мог уйти из компании Герарда до тех пор, пока не было слишком поздно. Несколько раз он приходил лишь на одну минуту.


Были ночи, когда он ждал ее напрасно. Снова и снова он проверял свои часы, чтобы убедиться, что пришел не слишком рано и не слишком поздно. Часто ему приходилось уходить. Когда она не смогла появиться снова на следующую ночь, он начал волноваться. Неужели ее обнаружили, когда она возвращалась в последний раз? Или Торриси не смог сдержать слова? Прошло еще несколько ночей. Два или три раза Алекс пробовал открыть дверь в здание, но она всегда была надежно заперта на щеколду. Он смотрел вверх на окна, надеясь, что Мариетта бросит вниз записку, но, хотя свет зажигался и гас снова, никаких признаков ее не было.

Мариетта сидела у постели больной. Бьянка слегла с лихорадкой, и, так как инфекцию нельзя было диагностировать, изоляция распространялась не только на ребенка, которого удалили из спальни, где она спала с другими детьми, но также на тех, кто ухаживал за ней. Если бы Елена не делила часы ночного дежурства с Мариеттой, она бы доставила записку с объяснением Алексу, но при существующем положении вещей Мариетте пришлось оставить его в неведении, так как она не могла рисковать заразить его.

Затем наступило утро, когда Мариетта и Елена смогли оставить комнату больной. Лихорадка прошла без всяких ужасных признаков оспы или чумы.

— Это должен быть хороший день, — сказала Мариетта устало, останавливаясь, чтобы выглянуть из окна. Затем голова ее поникла, когда она прижала руку к неожиданно задрожавшему рту, и ее голос прервался. — Я так боялась, что мы потеряем Бьянку.

Она произнесла то, о чем ни одна из них не осмеливалась даже думать, в то время как протирала губкой горячее тело ребенка, давала глотнуть воды и приглаживала спутанные от пота завитки волос. Елена положила руку ей на плечо.

— Теперь все закончилось. Отдохни немного. Бьянка захочет увидеть тебя снова, когда проснется.

Вскоре после полуночи, в то время как Бьянка мирно спала, Мариетта ненадолго оставила комнату больной на случай, если она увидит Алекса на несколько минут. Но лоджия и улочка были пусты. Когда она вернулась, то обнаружила, что Бьянка проснулась и зовет ее.

— Тшш, малышка. Я здесь. — Мариетта поспешила к постели и села, чтобы осторожно взять ребенка на руки.

— Я боялась, — прошептала Бьянка, ее голова слабо упала на плечо Мариетты.

— Я больше не оставлю тебя ночью ни на одну минуту, пока ты снова не будешь сильной и здоровой, — пообещала Мариетта. Это было все равно что качать на руках маленькую птичку, которая выпала из гнезда, так как истощенное лихорадкой тело ребенка почти ничего не весило.

— Спой Коломбину.

Это была сонная просьба, сказанная шепотом.

Мариетта пела тихо, осторожно качая ребенка. Только после того, как она была уверена, что Бьянка снова крепко спит, она разделась и легла сама на низенькую кровать на колесиках, на день задвигающуюся под более высокую кровать, стоящую неподалеку. Она лежала, глядя вверх на блик от света свечи, отбрасываемый на потолок. Она не винила Алекса за то, что его не было снаружи, но разочарование оттого, что она не увидела его, даже на короткое время, ранило, как нож, ее сердце. Дождь начал стучать в окно.

Алекс, который задержался из-за всепоглощающей дискуссии с маркизом и его двумя друзьями, добровольными изгнанниками, достиг лоджии. Он стряхнул капли дождя со своего плаща и приступил к своему многочасовому бодрствованию.


На следующий день, когда Алекс прибыл в палаццо Куччино незадолго до полудня, его проводили в один из салонов, где он мог подождать Луизу. Это была красивая комната, полная света, с росписью на потолке и другими украшениями на позолоченных двойных дверях, так же как и на других, которые вели в маленькую часовню для уединенной молитвы.

Послышался стук каблуков, и вошла Луиза. Они приветствовали друг друга. Затем она села на диван и аккуратно сложила руки на коленях, когда он придвинул стул, чтобы сесть лицом к ней. Ему нелегко далось решение поговорить с ней о Мариетте, но он был в отчаянии и в любом случае был уверен, что мог доверять Луизе: она будет молчать независимо от того, согласится помочь ему или нет.

Она выслушала его.

— Я пойду в Пиету сегодня во второй половине дня, — сказала она без малейшего колебания.

Он широко улыбнулся от облегчения.

— Какой ты хороший друг, Луиза.

Когда он ушел, она подошла к одному из окон, выходящих на Гранд-Канал и смотрела, как гондола увозит его прочь. Она подумала, что глупо было с его стороны так серьезно влюбляться, когда он мог наслаждаться страстными отношениями с девушкой из Пиеты без всякого влечения сердца. Тем не менее она испытывала благодарность к Мариетте за то, что она показала ей, как сильна была связь дружбы, которую она, Луиза д'Уанвиль, разделяла с Алексом.

В Пиете Луиза легко получила информацию, которая была ей нужна. Мариетта была здорова. Она не появлялась на концерте, потому что ухаживала за выздоравливающей крестницей ночью. Когда Алекс узнал это, он понял, что вечер приема состоится и на нем он, возможно, снова увидит Мариетту.

Глава 6

Одеваясь на прием, Мариетта не в первый раз задавалась вопросом, каково это будет, когда они с Алексом встретятся снова. Возможно, он будет зол или не придет совсем.

Как только они с Еленой были готовы, они пошли повидаться с Бьянкой. Все еще бледная и слабая, она сидела, поддерживаемая подушками, и улыбнулась, как только увидела их. Сестра Джаккомина, сидя у постели ребенка, с довольным выражением подняла глаза от книги, которую читала ей.

— Посмотрите, насколько лучше чувствует себя наша пациентка сегодня вечером, — проговорила она, указывая на пустую чашку и кружку на прикроватном столике.

— Ты действительно съела весь свой ужин, Бьянка? — воскликнула Мариетта с одобрением.

Ребенок с гордостью кивнул:

— До единого кусочка!

Елена зааплодировала:

— Отлично!

— Мне должны разрешить ей встать ненадолго из постели завтра.

— Это хорошая новость. — Мариетта собиралась сказать, что вернется, чтобы провести ночь, как только закончится прием, но монахиня опередила ее:

— Бьянка знает, что я буду спать здесь каждую ночь до тех пор, пока она не сможет вернуться в свою спальню. Важно, чтобы ты снова должным образом отдохнула, Мариетта.

Признаком выздоровления маленькой девочки было то, что она восприняла новый распорядок без слез. Если бы это была сестра Сильвия, все могло бы быть по-другому, но все дети любили сестру Джаккомину за ее материнское отношение.

На приеме представления были уже в разгаре, когда прибыла группа французов. Мариетта заметила Алекса сразу же и узнала по всплеску радости у него в глазах, что время, проведенное врозь, только усилило его чувства к ней. Хотя она очень хотела побежать прямо к нему в объятия, она осталась на своем месте в ряду принимающих, улыбаясь и приседая в реверансе, когда маэстро и другие учителя из штата служащих переводили посетителей от одной девушки к другой.

Затем, когда Мариетта поднялась из своего следующего реверанса, оказалось, что она смотрит прямо в глаза Анжелы Торриси.

— Мне очень приятно, синьорита, — сказала Анжела, улыбаясь. — Я восхищаюсь вашим чудесным голосом.

— Для меня это честь, синьора. — Мариетта была благодарна, что жена Доменико была одна. Было бы трудно сохранять самообладание под высокомерным взглядом ее мужа. Затем следующие слова Анжелы Торриси заставили Мариетту забеспокоиться.

— Я хотела бы немного поговорить с вами позднее. — Анжела склонила голову и двинулась дальше.

Елена, которая стояла впереди Мариетты, любезно отвечала французским гостям на их родном языке. Затем она услышала имя Десгранж и поняла, что делает реверанс Алексу.

— Для меня честь познакомиться с вами, — сказал он, подмигивая и осознавая, что другие не слышат их.

— Я надеюсь, вы с удовольствием проводите свое время в Венеции, — ответила она, ее улыбка показывала, что ей приятно познакомиться с ним. — Сегодня гвоздь программы — хор Пиеты.

Когда он подошел к Мариетте, его глаза были полны заразительного веселья. Она весело ответила с глубоким реверансом на преувеличенную пышность его поклона.

Как только представления закончились, Анжела сделала знак Мариетте, чтобы та села рядом с ней. Несколько неуверенно Мариетта повиновалась, но вскоре преодолела свое беспокойство, когда они начали разговор. Прошло немного времени, и Мариетта обнаружила, что рассказывает о своем пении, жизни в деревне и надеждах на будущее.

— Итак, вы стремитесь на концертную сцену, — заметила Анжела с интересом. — Не оперная труппа?

Мариетта издала легкий смешок.

— Я слышала много историй о том, как плохо импресарио относятся к своим исполнителям, заставляя даже больных вставать с постели, чтобы петь, если это нужно. Такая жизнь мне не нравится.

— Я верю, что такое безжалостное отношение довольно обычно, но не по отношению к примадонне, которой вы станете.

— Вы делаете мне большой комплимент, синьора.

— Никто не засуживает похвалы больше. Но я отняла слишком много вашего времени. Другие ждут, чтобы побеседовать с вами. Мы встретимся снова, я уверена.

Наконец Мариетта смогла направиться сквозь собравшихся в сторону Алекса. Он оборвал разговор с группой джентльменов, когда она подошла к нему. Елена, переходя от одного гостя к другому, заметила, как они увлечены друг другом. Затем она увидела, что молодая женщина, мадам д'Уанвиль, тоже внимательно наблюдает за ними. Под сдержанным выражением ее лица можно было прочитать намек на раздражение.

Той ночью, когда Мариетта вышла из Пиеты, они с Алексом побежали навстречу друг другу, он схватил ее и закружил, ликуя, что снова видит ее. Он больше не сомневался, что глубоко и непоправимо влюблен.

Когда их ночные встречи возобновились, Алекс страстно желал оказаться наедине с ней, вдали от кофеен, ридотто и общественных танцевальных залов, где они проводили свое время. Но он мог сказать, что она никогда и не думала о том, чтобы пойти куда-либо еще. Она была счастлива, где бы они ни были, танцевала без устали, легкая, как бабочка. Только в лоджии ее охватывала страсть, когда она отвечала на его поцелуи, и каждый раз он мучился, представляя ее лежащей в его объятиях.

При встречах с Мариеттой вся его натура отказывалась от вульгарной мысли вести ее в место для любовных встреч, которых было много в Венеции. Он был совсем не уверен, что она согласится. Квартира, которую они снимали, была бы идеальной, но, хотя Генри редко возвращался до рассвета, Жюль спал слишком чутко.

Ярко светила луна, когда Мариетта увидела, что Алекс, наряженный в костюм Арлекина, ждет ее в лоджии. Снаружи, на улочке, она восхитилась его внешностью.

— Ты представляешь собой экстравагантного Арлекина! Я уверена, что на тебе одна из масок синьора Савони!

— Да. — Его жакет и панталоны были ярко расписаны ромбовидным узором, кружевное жабо — белым. Дуги украшали его туфли, а в шляпе с круглыми полями торчало перо.

Она притворилась печальной.

— Я потеряю тебя при встрече с первой Коломбиной, несмотря на то что на мне моя замечательная зеленая маска.

Он взял ее за руку, с любовью глядя на ее лицо.

— Она уже здесь. Сегодня мы будем праздновать карнавал на площади Святого Марка со всеми остальными, но сначала мы должны преобразить тебя.

Они бежали почти всю дорогу к магазину торговца театральными и маскарадными костюмами в галантерейном магазине Мерсерии. В конце недели, когда карнавал набирал обороты, тем, кто занимался торговлей, связанной с этим, было выгодно держать свои деловые владения открытыми допоздна. Когда Алекс и Мариетта прибыли, запыхавшиеся и веселые, торговец сразу понял, что им нужно.

Позади ширмы Мариетта переоделась в костюм Коломбины, который он предложил ей, сделанный из шелка, сияющего бирюзовым цветом лагуны в летний день. Довольно пышная юбка была окаймлена пестрыми нашивками в форме ромбов, обрамленных серебряной тесьмой. Узкая розовая оборка у шеи сочеталась с маленьким передником и дугами на рукавах длиной до локтя с ниспадающими манжетами из кружев. В заключение она надела белый парик и поверх него маленькую розовую, украшенную оборками шапочку. Зеркало показало ей, что она — настоящая Коломбина. Даже Доменико Торриси не смог бы теперь узнать ее. Как танцовщица, она легко выпрыгнула из-за занавеса, чтобы Алекс мог оглядеть ее. Его реакция была предсказуемо восторженной.

— Браво!

Она оставила свой плащ и платье с мантильей в магазине костюмера, чтобы переодеться в них позже, потому что он не собирался закрываться в течение еще трех часов. Затем рука об руку молодые люди поспешили присоединиться к веселящимся на площади. Музыка звучала в воздухе. Повсюду брызгали фейерверки и летали ракеты. Высоко на соборе четыре бронзовые лошади изменяли свой оттенок с каждой вспышкой звезд. Разносчик продавал розы, маленькие на коротких ножках цветы темно-красного цвета, которые были привезены из какой-то более теплой страны. Алекс успел как раз вовремя, чтобы купить ей последнюю. У цветка не было шипов.

— Я люблю тебя, — сказал он, давая ей розу, — навсегда.

Ее сияющие глаза не отрывались от него, когда она приложила розу к губам в знак признательности за его слова. Ее сказанный шепотом ответ был едва различим в карнавальном шуме, но он услышал его, потому что казалось, что они стоят одни в центре урагана.

— Эту ночь я буду помнить всю свою жизнь.

Мягкий комок разноцветных раскрашенных лент, брошенный кем-то, случайно упал на них, когда они целовались. Затем он помог ей сунуть розу глубоко между грудей, потому что она боялась потерять ее, и их глаза снова встретились, когда он ласкал ее, перед тем как повести в танцующую толпу.

Здесь не было никаких официальных танцев, а только подпрыгивания, вращения и скачки, приправленные поцелуями и смехом. Однажды длинный ряд гротескно замаскированных веселящихся людей прошел волной через толпу подобно змее; последний схватил руку Мариетты, увлекая ее и Алекса вместе с ними вперед. Затем последовали еще танцы, и наконец Алекс посмотрел вверх на часы Мурса, чтобы увидеть, что давно прошло то время, когда нужно было забирать одежду Мариетты.

— Костюмер, должно быть, уже закрыл магазин! — воскликнул он озабоченно. К его удивлению, Мариетта, опьяненная карнавалом, как вином, ничуть не была расстроена.

— Неважно, — ответила она с сияющей улыбкой. — Ты можешь забрать одежду завтра. — Она сцепила пальцы у него на затылке. — Я не осмелюсь возвращаться теперь со стороны улочки. Сторож будет расхаживать повсюду, так как он ждет своего часа, чтобы уйти с дежурства. Сестра Сильвия будет тоже поблизости.

— Но как еще?..

— Ученик булочника на рассвете доставляет хлеб ко входу в Пиету с воды. Если ты дашь ему взятку, он отвлечет их на кухне, а я смогу проскользнуть с той стороны. Елена тоже может оказаться там, и она тоже поможет. — Мариетта поднялась на носочки от радости. — Разве ты не понимаешь, что это означает? У нас есть возможность до рассвета быть вместе!

Он крепко прижал ее к себе.

— Ты запланировала все это заранее?

Ее улыбка была озорной.

— Не раньше, чем надела этот костюм и увидела свое отражение в зеркале. Тогда я поняла, что могу не возвращаться домой до рассвета.

— О, Мариетта, — произнес он мягко, — я обещал тебе целую ночь на карнавале, но планировал, что это произойдет, когда не будет больше никакой опасности для тебя.

— Как бы ты добился этого?

— Сделав тебя своей женой.

Мгновенно она отклонилась назад и приложила кончик пальца к его губам, качая головой.

— Не говори об этом! Пожалуйста, особенно этой ночью, потому что этого не может быть.

В ту же секунду у нее возникло ощущение, что за ней наблюдают, и она быстро посмотрела вверх на одно из освещенных окон над северной аркадой. Среди тех, кто смотрел вниз на буйное веселье, был мужчина, чья золотая маска отличала его от остальных. Его сверкающий взгляд был устремлен на нее.

Она резко отвела глаза в сторону и обняла Алекса, как будто в поисках защиты прижавшись к нему щекой. Он крепко обхватил ее, оба стояли без движения среди сверкающей бурлящей толпы. Затем так же резко она оторвалась от него.

— Давай уйдем отсюда! — попросила она.

— Я знаю, куда мы можем пойти.

Скоро ее веселое настроение вернулось, и она снова смеялась.

— Куда мы идем?

— В квартиру, где я остановился. Граф на всенощной вечеринке играет в карты, а Генри на карнавале. — Это был шанс, о котором он мечтал.

В квартире она легко двигалась по элегантной гостиной, так как ей было интересно посмотреть, как размещались путешественники, приезжающие в Венецию. Дойдя до зеркала, она сняла маску и парик.

— Никто не узнает меня здесь, — заявила она, улыбаясь своему отраженному образу, расчесывая пальцами волосы. — Ты осознаешь, что это первый раз, когда вокруг нас нет множества людей?

Он очень хорошо осознавал это. Она прошла через комнату к пылающему огню, автоматически вытягивая вперед руки, хотя ночь была теплой и она совсем не замерзла. Его взгляд задержался на ней. Она стояла спиной к нему, и в свете камина ее волосы были похожи на стекло, раскаленное до красно-золотого цвета, какой он видел у стеклодувов на расположенном неподалеку острове Мурано.

Стоя позади нее, он прислонился губами к ее затылку. Она откинулась назад, позволяя его рукам обнять ее. Он зарылся лицом в ее волосах. Они хранили запах лета. Когда он посмотрел вниз, то увидел затененную ложбинку.

— Жаль, что мы не могли прийти сюда раньше, — произнесла она мечтательно. — Здесь уютно и тихо. Все наши часы вместе были чудесными, но это так отличается.

— Моя дорогая Мариетта, — выдохнул он. — Нас ожидает много таких часов в будущем.

Она притворилась, что неправильно понимает его.

— Да, ты будешь далеко в Лионе, а я — в Венеции, но огонь камина — удовольствие везде.

— Мы не должны быть далеко друг от друга. — Он почувствовал, как она напряглась при этих словах.

— Не говори больше, Алекс.

— Ты не заставишь меня молчать сейчас. Я люблю тебя и верю, что ты любишь меня, даже если отказываешься признать это. Скоро я, возможно, покину Венецию, но я не могу уехать без тебя. — Он положил руки ей на талию и повернул лицом к себе, но она склонила голову, отказываясь смотреть ему в глаза.

— Пожалуйста! Нет! — Ее голос прозвучал как щелчок.

— Скажи мне, насколько я дорог тебе, Мариетта. Я хочу, чтобы ты вернулась во Францию в качестве моей жены. — Он ласково взял ее за подбородок, заглянул ей в глаза и увидел, что они полны слез.

Она ответила ему сбивчиво:

— Я дала тебе мой ответ, когда мы были на площади. Ни один из нас не может получить разрешение, чтобы жениться. По закону ты не достиг брачного возраста и все еще зависишь от воли твоего отца, в то время как я связана правилами Пиеты относительно браков с иностранцами.

— Я знаю все это. Но любишь ли ты меня? Вот что я хочу знать. — Он заглянул ей в лицо. — Скажи мне.

Он не понимал, почему разозлился, но он очень хотел вытянуть из нее слова, которые так отчаянно жаждал услышать. Если она не скажет ему сейчас, что любит его, он не сможет строить планы на свадьбу, которая, по ее мнению, не могла состояться. Когда он увидел, что ее губы сжались, как будто она боялась, что сердце может выкрикнуть то, чего она не хотела говорить, он схватил ее за плечи и сильно встряхнул.

— Я не позволю тебе уйти отсюда, пока не добьюсь правды от тебя! Если на это потребуются сутки, клянусь, я не отпущу тебя. И тогда Пиета выбросит тебя на улицы как распутницу, и тебе не останется другого выбора, кроме как остаться со мной.

Она взмахнула рукой и изо всех сил ударила его по лицу. Когда он отступил назад в шоке, она бросилась к двери, распахнула ее и стрелой метнулась на улицу. Мгновенно он последовал за ней и догнал ее на середине улицы.

— Прости меня! Я не имел в виду того, что сказал! — прокричал он. — Я боюсь потерять тебя!

Она боролась с ним, колотя кулаками по груди, ее лицо выражало ярость и страдание.

— Даже если я люблю тебя, для нас нет будущего! Он притянул ее крепко к себе, держа за руки.

— Послушай меня! Мы можем сбежать!

Она внезапно успокоилась и отбросила назад волосы, чтобы вопросительно посмотреть на него. Усталость и неуверенность сквозили в ее чертах, как будто она стояла на перекрестке, где все пути были неизвестными.

— Пиета не откажется от меня, если я исчезну. Будет шум и крик по всему городу, чтобы найти того, кто похитил меня. Если заподозрят, что я сбежала, одна или с другим человеком, стража будет безжалостно преследовать меня до тех пор, пока не найдет.

— Я знаю это. Но я найду выход.

Неожиданно она почувствовала надежду. Она любила его и хотела убежать из Венеции вместе с ним. Отчаяние улетучилось. Когда он пригладил ее волосы, которые взъерошились во время их борьбы, она заглянула в его глаза.

— Это возможно? — спросила она.

— Доверься мне, — убеждал он, обнимая ее.

Она ответила охотно на его поцелуй. Если она мимолетно и подумала, что ее счастье происходит больше оттого, что она убежит от угрозы золотой маски, чем от перспективы тайного бегства с возлюбленным, она быстро отогнала эти мысли из головы.

Они не вернулись в квартиру, потому что для нее она была местом их ссоры, и она не хотела идти туда снова. Гуляя по городу, они пришли к одной из маленьких площадей, где карнавальный люд в более спокойном настроении сидел на ступенях домов, слушая группу певцов с аккомпанирующими лютнями. Мариетта и Алекс нашли места и оставались там до тех пор, пока не пришло время ей возвращаться в Пиету. Он окликнул гондольера.

В предрассветном свете гондола услужливо ждала под мостом бокового канала, ведущего к водному входу в оспедаль. Легкий туман лежал над лагуной, как покрывало из тюля. Когда ученик булочника подъехал в своей лодке, Мариетта обратилась к нему с просьбой. Он кивнул и положил в карман деньги, которые предложил ему Алекс, затем пришвартовался у водных ворот, спрыгнул на ступени и потянул шнурок звонка. Когда ему открыли, он понес первую корзину с хлебом, а вернувшись за второй партией, сделал знак, что берег свободен.

Гондольер подтолкнул свое судно к ступеням. Мариетта поцеловала Алекса, быстро спустилась и исчезла в Пиете. Она дошла до своей комнаты, никого не встретив. Это было очень вовремя: как только она закрыла дверь, начали открываться другие, и вокруг послышался топот шагов. Прежде чем снять костюм Коломбины, она поставила розу в вазу с водой. Цветок сохранял свою свежесть в течение недели.


Луиза не хотела уезжать из Венеции, но она приехала туда за три месяца до приезда Алекса и дата отъезда не зависела от нее. Ее тетя и дядя, с которыми она путешествовала, были готовы ехать домой. Последнее светское мероприятие ее пребывания в Ла-Серениссиме — костюмированный бал для трехсот человек в честь ее двадцатилетия — случайно совпадало с последней ночью карнавала. Хор Пиеты, включая Мариетту, давал короткое представление перед ужином, а затем оркестр должен был занять их место и аккомпанировать танцам вплоть до завтрака с шампанским на рассвете.

Луиза никогда не любила бросаться в глаза, и семейный вечер с несколькими друзьями был гораздо более в ее вкусе, но ее дедушка так радовался всему тому, что организовал, что она не осмелилась протестовать. Наконец он согласился на то, чтобы все было венецианским. Ей казалось бессмысленным организовывать это иначе. Она будет скучать по Венеции, но, пока ее бабушка и дедушка будут в добровольном изгнании, будет возвращаться, когда только сможет.

Именно приближающаяся неотвратимость отъезда Луизы заставила Алекса понять, каким скоротечным было его собственное пребывание в Венеции. Могло случиться так, что Жюль без предупреждения решит, что пришло время паковать чемоданы и двигаться дальше. Дни быстро проскальзывали мимо, схемы тайного бегства приходили на ум Алексу и отклонялись, когда ранее невидимые недостатки выходили на поверхность. Только когда Мариетта упомянула, что будет петь на празднестве, посвященном дню рождения Луизы, он смог додумать план до конца. Казалось случайным, что корабль уедет из Венеции во Францию в то же самое время, что состоится завтрак с шампанским на рассвете. Но ему понадобится помощь Луизы. Она уже один раз доказала свою дружбу, но, возможно, на этот раз решит, что он просит слишком многого. Набросив плащ и взяв шляпу и перчатки, он вышел из квартиры, чтобы навестить ее.


Во дворце Селано проходила семейная встреча. Марко сидел, смотря на группу, расположившуюся полукругом, как будто он находился перед инквизиторами из Совета Трех, и его раздражение нарастало. Важность случая потребовала присутствия его матери в Венеции. Синьора Аполлиния Селано, маленькая женщина шестидесяти лет, жила в пригороде с овдовевшей сестрой Марко, Лавинией. Его две другие сестры были в монастыре закрытого ордена, помещенные туда против своей воли их матерью, когда они не смогли заполучить мужей, которых она считала подходящими. Пять из его шести братьев тоже присутствовали, четыре пришли из дворцов Селано в городе, которые он позволил им занять. Его самый старший брат, который принадлежал к духовенству, что было обычно для первенца благородной семьи, приехал из Рима, чтобы быть оратором. Три пожилых дяди завершали собрание. Его самый младший брат, Пьетро, родившийся к большой досаде их матери, когда ей было сорок пять, обучался навыкам медицины в монастыре в Падуе и был искренне предан лечению больных. Ожидалось, что он останется там и станет священником в свое время.

Взгляд Марко прошелся по всем присутствующим.

— Я не позволю, чтобы мне диктовали, — заявил он твердо. — Моим покойным отцом было решено, что я должен стать его наследником с правом жениться, и никто из вас не может оспорить это. Даже ты, мама. Даже ты в твоей сутане кардинала, Алессандро!

Алессандро в своем красном шелковом одеянии сидел на стуле с высокой спинкой рядом с матерью, его локоть лежал на деревянном подлокотнике, а подбородок опирался на указательный и большой пальцы.

— В твоем случае мы можем, брат. Когда будущее венецианской линии поставлено на карту, даже священник может получить специальное разрешение, предоставляемое в исключительных случаях, чтобы жениться и произвести сыновей.

Заговорил другой брат, Маурицио, тридцати двух лет, он был следующим по возрасту за Алессандро. С проницательным взглядом, тонкими губами ученого, страдавший от слабого здоровья, как результата детской болезни, он был организатором двух планов, использованных в борьбе с семьей Торриси.

— У тебя было двенадцать лет, Марко, — сказал он непреклонно, — за которые ты должен был выбрать невесту. Ты злоупотребляешь своей привилегией.

— Мне дано право на некоторое время холостяцкой жизни, — ответил Марко.

Послышался иронический смех Виталия, чье симпатичное лицо преждевременно состарилось от распутства, настроение постоянно ухудшалось, а тело опухло от алкоголя.

— Давай же, брат. Это наша участь. Твоя — взять жену. — Он повернулся к брату, который сидел рядом с ним. — Что скажешь ты, Элвайз?

— Я согласен. — Элвайз, сильный и мужественный, считал себя лучшим фехтовальщиком Венеции. — Марко превысил лимит времени, требующегося для того, чтобы остепениться.

Жесткие нотки голоса их матери прорезали их разговор.

— Твои братья правы, Марко. Двух лет флирта более чем достаточно. У меня есть право на внуков, а у дома Селано — на наследника!

Ее третий сын, Филиппо, который не говорил ранее, наклонился вперед на своем стуле, чтобы поглумиться над Марко. Широкоплечий и сильный, он не испытывал любви к этому брату, который унаследовал все, что он так сильно желал сам.

— Ты в трудном положении, брат. Помни, тебе еще придется доказать свое мужское достоинство!

Марко вскочил на ноги, сжав руки.

— Если бы ты не был моим братом, я бы убил тебя за это оскорбление.

— Я не сомневаюсь, что у тебя есть незаконнорожденные в Пиете и других сиротских приютах. Я говорю о законном наследнике.

— Довольно! — Марко сделал шаг вперед, но был остановлен своей матерью, резко ударившей веером о подлокотник кресла. Это был не первый раз, когда два враждующих сына брались за мечи друг против друга: прошло несколько лет, с тех пор как Марко нанес шрам на щеку своего брата. Она понимала, однако, что, так как Филиппо на восемнадцать месяцев старше, чем Марко, было естественно, что он ревновал к удаче более молодого мужчины.

— Успокойся, Марко! Сядь и послушай то, что я скажу. — Она повернулась к Филиппо, как будто он все еще был мальчиком, и велела ему молчать. Затем, видя, что Марко вернулся на прежнее место неохотно и с сердитым взглядом, она снова обратилась к нему. — Наше терпение как семьи исчерпано. Несколько недель назад я поручила твоему дяде Джакомо найти подходящую жену для тебя, и он сделал это, за что мы благодарим его. Она не наследница, но это не повод для сожаления, так как нам нужен наследник, а не деньги. Фактически я замечала слишком часто, что наследницы, происходящие, как это неизменно бывает, из семей, где отсутствуют наследники мужского пола, часто являются бесплодными, какой оказалась жена Доменико Торриси, или не производят никого, кроме дочерей. Итак, приданое молодой женщины выбрано, но это не имеет большого значения. Бедное происхождение тоже подойдет. Важный фактор заключается в том, что она происходит из плодовитого рода.

Марко резко дернулся вперед на своем стуле.

— Мама! — проревел он. — Я из-за твоего почтенного возраста извиняю тебя за то, что ты осмеливаешься говорить в такой манере со мной, главой Дома Селано! — Его гневный взгляд обратился к остальной компании. — Я даже не хочу слышать имени женщины, которая была недолжным образом выбрана для меня. Я больше не злосчастный юнец, которого можно женить, не учитывая его мнение по этому поводу.

Его мать проговорила резко:

— Ты должен благодарить меня за это! Я ходатайствовала за тебя перед твоим отцом, когда тебе было пятнадцать, чтобы ты избежал этой участи! — Она вспомнила, как стояла на коленях перед своим мужем, умоляя, чтобы их сыну было позволено принять свое собственное решение, когда он достигнет брачного возраста. Она тогда надеялась, что Марко возьмет жену, о которой будет нежно заботиться в течение всего брака. Между ее мужем и ею не было ничего подобного. Она не знала тогда, что ее муж уже подозревал, что Марко, скорее всего, станет дамским угодником. Единственной слабостью ее в остальном сильной и жестокой натуры была материнская привязанность к своему пятому сыну. С момента своего рождения он пробудил скрытые в ней материнские инстинкты, чего не смогли сделать все остальные дети. Она предполагала, что испортила его по глупости, но оправдывала себя, потому что это часто случалось с одним ребенком в семье. Если у Марко и был какой-то недостаток в ее глазах, то это его характер Селано. Но, как всегда, она находила оправдание для него: всю вину можно было свалить на Филиппо, потому что, когда они были мальчиками, он руководил остальными, чтобы причинять боль Марко, ее любимому сыну.

Неизбежно Марко пришлось находить способы мстить им до тех пор, пока он не вырос, чтобы соответствовать им в силе и росте. Ее расстраивало то, что теперь они загнали его в угол, так как она знала, что они злобно наслаждались его беспомощностью. Филиппо намеревался стать наследником Марко, а Алессандро и ее деверь посоветовали ей сделать его главой семьи, если Марко не сможет выполнить их желания. Она собиралась сделать все от нее зависящее, чтобы этого не случилось. Слегка повернувшись, она сделала знак веером своему деверю Джакомо.

— Сообщи Марко наш выбор.

Пожилой мужчина поднялся со своего стула, чтобы подчеркнуть важность заявления, которое собирался сделать.

— Мы выбрали синьориту Терезу Реато. Ты знаешь ее с детства, Марко. Я поговорил с ее отцом, и он хочет разрешить брак, когда закончится карнавал. Не в Великий пост, конечно же, поэтому мы решили назначить свадьбу на первую субботу после Пасхи.

Марко издал смешок.

— Так вы попытаетесь навязать мне это создание! У нее фигура как у палки, а лицо как кухонная сковорода.

Его мать вспыхнула от гнева.

— Постыдись! Как ты смеешь говорить так о достойной молодой женщине! — Она толкнула руку своего сына-кардинала веером. — Расскажи ему, Алессандро.

— Помолвка будет объявлена после подписания брачного контракта завтра, — сказал Алессандро медленным размеренным тоном, — и свадьба состоится в день, который был выбран. Если ты откажешься принять это соглашение, мы подадим в суд и понизим тебя до постоянного положения холостяка. Филиппо заменит тебя в качестве главы Дома Селано.

Марко был ошеломлен. Его мать кивнула, чтобы показать, что она полностью поддерживает это решение. Было невероятно, что она пошла против него сейчас. Он знал, что ему в конце концов придется жениться, но Тереза Реато была последней, на ком бы он остановил свой выбор. Его единственный шанс заключался в том, чтобы выиграть время.

— Очень хорошо, — ответил он снисходительно, — я женюсь, но не на Терезе. Я настаиваю на том, чтобы самому выбрать невесту.

— В пределах предоставленного времени? — продолжал давить Алессандро.

— Помолвка по истечении четырех недель.

— Нет. Это недостаточно хорошо. Бесполезно увиливать. Решение должно быть принято сегодня. С кем ты хочешь быть помолвлен? — Филиппо насмешливо растягивал слова со своего стула, видя, как и все они, что Марко в затруднительном положении. — Мы ждем, Марко.

Марко знал, что попал в ловушку. Мысленно он перебирал дочерей семейств, которых он знал, но ни одна не отличалась от остальных. Затем возникло озарение, когда он вспомнил упоминание Филиппо о Пиете. Он планировал сделать Елену своей куртизанкой. Это было бы легко организовать, если бы он был уверен в ней. Пиета никогда не отпустила бы ее для этой цели, но, так как он владел одним из оперных театров в Венеции, ей могли предложить должность примадонны, и все было бы отлично организовано. Теперь он увидел Елену в ином свете. Он изогнул губы в удовлетворенной улыбке, откидываясь назад на своем стуле.

— Елена из Пиеты будет моей женой.

Изумленное молчание встретило его заявление. Затем, как он и ожидал, все начали говорить одновременно. Алессандро, привыкший наполнять собор своим зычным голосом, произнес вопрос, заставивший всех других замолчать:

— Она солистка в хоре или оркестре? Ты забываешь, что, хотя я знаком с высокими моральными стандартами молодых женщин Пиеты, я был вдали от Венеции слишком долго, чтобы знать кого-либо из них по имени.

— Она певица.

— Она незаконнорожденный подкидыш?

— Нет. Ее отец был мелким торговцем в винном бизнесе, а ее мать — благородной женщиной. Оба умерли от лихорадки через несколько лет после заключения брака, и Елену воспитывала уважаемая родственница. Ее поместил в Пиету адвокат, действующий как ее опекун, в качестве ученицы, которая платит за обучение, когда эта родственница заболела и вскоре после этого умерла.

Алессандро повернулся к своей матери.

— Итак, мама? Что ты думаешь?

Она кивнула, внутренне очень обрадованная тем, что Марко взял верх над своими братьями.

— Нужно немедленно обратиться к руководителям, Алессандро. Отправляйся сейчас в Пиету, чтобы провести тщательное расследование. Повидай молодую женщину сам. Если все хорошо, мы можем действовать, как было первоначально запланировано. Я пробуду здесь до свадьбы и останусь до тех пор, пока не смогу быть уверенной, что она знает, как вести благородный дом и все, что это включает.

Ее овдовевшая дочь Лавиния, которая сидела позади нее во втором ряду, вышла вперед:

— Как мы можем быть уверены, мама, что молодая женщина согласится выйти замуж за Марко? Я всегда слышала, что у тех, кто занимает высокое положение в хоре, уважают их желания.

Синьора Селано всегда относилась деспотично к своим дочерям, и, хотя две другие были вне ее досягаемости в своем монастыре, Лавиния была ежедневной жертвой ее острого языка.

— Только ты могла задать такой глупый вопрос, как раз тогда, когда мы решили будущее нашего семейного богатства и власти! Нет двери, которую не могут открыть деньги, нет дорожки, которую они не могут разгладить. Все девушки в Пиете надеются на хорошую партию. Ни одна, обладающая хоть небольшой долей здравого смысла, не откажется от этого шанса, а что может быть лучше для нас, чем молодая девственница без пятна на репутации? Если там будут какие-либо колебания, в чем я сомневаюсь, Алессандро предложит под мою ответственность такое большое пожертвование Пиете, что руководители точно подпишут брачный контракт, что бы девушка ни говорила.

Лавиния, соответствующим образом раздавленная, смиренно кивнула. Немногие женщины брачного возраста могли контролировать свою собственную судьбу. Она была единственной среди своих сестер с истинным духовным призванием и с нетерпением ждала момента, когда наденет покрывало в закрытом ордене далеко от Венеции, но затем старый и похотливый вдовец пожелал ее видеть своей очередной четвертой женой. Так как он имел огромное богатство, ее мольбы и протесты не оказали влияния на ее родителей. Тем не менее, когда он умер пять лет назад, она оказалась без гроша: все было отписано сыну от первого брака. И она в возрасте двадцати пяти лет снова попала под контроль своей семьи, которая обрекла ее быть компаньонкой их вспыльчивой матери. Лавиния надеялась, что Марко будет добр к Елене, с которой она надеялась подружиться, но доброта была не достойной внимания добродетелью в семье Селано.


Недалеко, в палаццо Куччино, Луиза снова сидела на желтом диване.

— Что на этот раз? — спросила она, улыбаясь.

Когда Алекс не улыбнулся ей в ответ, а вместо этого нахмурил лоб, она почувствовала боль в сердце, говорившую ей, что события, должно быть, приняли чрезвычайно серьезный оборот.

Он сел на диван рядом с ней.

— Я должен попросить тебя еще об одном одолжении. Гораздо большем, чем прежде.

— Скажи мне, что это, Алекс.

Она не отказалась помочь в том, о чем он тогда просил. Ее дружба с ним была слишком важна, чтобы подвергать ее опасности сейчас, но она пришла в отчаяние от его безрассудной идеи. Все время она была уверена, что он должен был видеть Мариетту как можно больше, для того чтобы дать пламени любви шанс вспыхнуть и снова погаснуть. Тогда он мог бы покинуть Венецию без всякой боли от расставания. Теперь она задавалась вопросом, правильно ли она поступила в первый раз, когда выполнила его просьбу, поддерживая страстное увлечение, которое иначе могло умереть, хотя в качестве его друга не понимала, как можно было поступить иначе. Теперь она еще больше страшилась празднования своего двадцатилетия, потому что собиралась другая туча, чтобы омрачить его.

Когда Луиза снова отправилась в Пиету, Алекс сопровождал ее до моста на Рива-делла-Скьявони, где впервые встретил маркиза. Здесь он вручил ей коробку, которую нес.

— Удачи, — пожелал он.

Она снисходительно улыбнулась ему.

— Я сделаю все от меня зависящее.

Алессандро прибыл к входу в Пиету в то же самое время, что и Луиза. Он слегка ей поклонился, когда они ожидали, чтобы их приняли, но ни один из них не заговорил. Она подумала, что он человек безмерного спокойствия, но у него были холодные глаза и тонкогубый рот, которые не предполагали большого терпения и прощения. В нем также было тщеславие, потому что его струящийся плащ был отброшен назад на плечи, чтобы продемонстрировать его богатые одежды и большой, усеянный драгоценными камнями крест, хотя даже венецианское право запрещало священникам любой показ этого великолепия во внешнем мире, кроме как при церковных шествиях. Дверь открылась, и Луиза вошла впереди него в Пиету. Они были приняты сестрой Сильвией, с которой Луиза разговаривала во время своего предыдущего визита.

— Прибыл ли руководитель Традонико? — высокомерно спросил Алессандро. — Он должен был встретить меня здесь в это время.

Луиза продолжала дальше судить о нем: никакой скромности. Она знала, что глава руководителей был знатным человеком и близким политическим союзником дожа, не подчиненным, который приходил бегом, когда его звали. Как отличался этот кардинал от доброго монаха, который основал этот самый оспедаль и жил как нищий, а все свои деньги вкладывал в благотворительность. Она заметила недовольное выражение кардинала, когда он услышал, что руководитель еще не прибыл, и его жесткие шелковые одежды зашуршали, как будто тоже раздраженные, когда его провели через приемную в гостиную, чтобы он подождал.

Когда монахиня вернулась, Луиза объяснила цель своего визита, и сестра Сильвия подняла крышку коробки, чтобы посмотреть на обычные черные полумаски, которые наполняли ее.

— Вы обратились с самой необычной просьбой, — сказала она. — Наши певцы и музыканты никогда не выступают в масках.

— Я знаю это, но подумала, что, так как это будет такой особенный случай для меня, все будут в костюмах и это будет последняя ночь карнавала, только на этот раз хор и оркестр могли соответствовать духу мероприятия.

Сестра Сильвия не видела никакого вреда в просьбе молодой женщины, но чувствовала, что не может сама принять решение.

— Оставьте маски у меня, мадемуазель д'Уанвиль. Я поговорю с маэстро.

— Но я должна знать, каким будет решение, — твердо сказала Луиза, способная своим повелительным тоном помериться силами с любым. — Пожалуйста, спросите его сейчас.

Сестра Сильвия оставила ее не больше чем на пять минут, перед тем как вернуться и сказать, что маэстро дал свое разрешение. Довольная Луиза пошла прямо во «Флорианс», где ее ждал Алекс. Этой ночью он организует все с Мариеттой.

В Пиете Мариетта в самой большой из музыкальных комнат работала над новым сочинением, когда дверь распахнулась и Елена, разрумянившаяся и взволнованная, влетела в комнату и разразилась слезами радости.

— Это случилось! — воскликнула она, падая у ног Мариетты. — Руководитель Традонико послал за мной, и кардинал Селано был с ним. Марко хочет жениться на мне!

Мариетта почувствовала глубокую растерянность.

— Какой ответ ты дала?

— Пока никакого. Это еще предстоит.

— Что ты имеешь в виду? — Мариетта взяла голову Елены в свои руки и подняла счастливое, покрытое слезами лицо. — Скажи мне.

Елена схватила Мариетту за запястья и произнесла с ликованием в голосе:

— Они думали, что я подпрыгну от радости, услышав это, но я сказала им, что дам свой ответ только Марко после соответствующего ухаживания. Я не упаду ему на ладонь, как спелая слива. Это самая большая авантюра в моей жизни!

— Гордость такого человека не позволит ему рисковать отказом девушки из оспедаля. Ты можешь никогда больше не услышать его.

— Тогда я пойму, что он никогда не дал бы мне той любви, какой я хочу от человека, за которого выйду замуж.

— Ты мудрая и смелая, — произнесла Мариетта восхищенно.

— И да, и нет! — Елена вскочила на ноги снова и раскинула руки в стороны. — О, я так надеюсь, что он придет!

Когда Алессандро вернулся в палаццо Селано с сообщением, только его мать и Марко были там, чтобы выслушать его. Лавиния пошла с благотворительной миссией, а остальные члены семьи разъехались по своим домам, заранее соглашаясь с результатом визита Алессандро в Пиету. В комнатах, которые занимала синьора Селано, когда посещала своего сына, все еще меблированных многими изысканными предметами, она и Марко восприняли новость об ультиматуме Елены совершенно по-разному. Марко ничего не сказал, сложив руки и обдумывая то, что услышал. Его мать была в ярости.

— Как смеет эта маленькая девчонка вести себя так высокомерно? — воскликнула она.

Прошло много лет с тех пор, как она чувствовала себя оскорбленной за своего сына, даже из-за стычек с Торриси. Было непростительно, что Елена сразу же не приняла официального предложения, сделанного ей от имени аристократа, который был зеницей ока своей матери. Шагая взад-вперед по комнате, синьора Селано изливала пронзительно-визгливую тираду против Елены. Марко продолжал сохранять молчание, в то время как безостановочный и карающий крик его матери барабанил ему в уши, раздражая его уже расстроенные нервы. Наконец она зашла слишком далеко.

— Тогда это все решает, Алессандро, — заявила она своим самым непреклонным голосом. — Неблагодарная негодяйка из Пиеты отклоняется. Моей невесткой будет Тереза. Теперь не будет никаких изменений.

Именно тогда Марко повернулся к ней, как обезумевший лев. Слишком поздно она увидела, что распалила его гнев до такой степени, которую она никогда прежде не видела.

— Молчи, женщина! — Взмахом руки он свалил ее бесценную коллекцию античного стекла с секретера на пол. — Ты указывала мне слишком долго. С меня достаточно! Больше этого не будет!

Она думала, что если бы не была его матерью, он схватил бы ее за горло. Алессандро сделал шаг вперед, чтобы стать рядом с ней.

— Но к тебе и имени Селано отнеслись пренебрежительно! — закричала она в самооправдание.

— Ты обижаешься там, где никакая обида не подразумевается! — прокричал он в ответ. — Елена — девушка из Пиеты, а не благородная наследница, погруженная в наши корыстные манеры и более чем готовая отдать себя лицу, предложившему наивысшую цену! Ты удивишься, узнав, что я влюбился в Елену! Потребовалась ты и вся остальная моя семья, чтобы заставить меня понять, что она все, чего я хочу от жены. Теперь, когда она высказала эту простую просьбу, естественную для любой романтически настроенной молодой женщины, я понимаю, что значило бы для меня, если бы я потерял ее. Я искренне верю, что она сможет изменить меня к лучшему. Ты знаешь, что говорят об исправившихся распутниках. — Он стиснул зубы. — Не смей насмехаться, я боюсь, что могу ударить тебя, а это то, чего я никогда не хотел бы делать. Ты не желаешь видеть, что я вырвался из формы, которую ты создала для меня. Я всегда должен был ставить тебя на первое место, оставаться преданным сыном и жениться на женщине, которая бы для меня ничего не значила.

— Это неправда! Я всегда хотела, чтобы ты испытывал настоящую любовь к жене.

— Но только потому, что ты думала, что она окажется преходящим увлечением, как все остальные женщины, которых я знал. Ты думала, что ничто не изменится между тобой и мной, что я по-прежнему буду преданным сыном, руководимым тобой, и что моя жена будет находиться в твоем подчинении до конца твоих дней. Как ты, должно быть, была довольна, когда я назвал девушку из Пиеты своей избранницей. Ты была уверена, что она окажется такой же покорной и покладистой, какой была бы Тереза.

— Что плохого в этих добродетелях?

— Ничего, когда они направлены на мужа, но все, если свекровь будет контролировать ее жизнь. Но ты встретишь достойную соперницу в Елене. Никогда снова ты не будешь унижать всех в этом доме своим острым языком и своим жестоким нравом! Я с гордостью надену обручальное кольцо на палец Елены в день, который был назначен. Помолвка должна состояться завтра!

Хлопнув дверью, он вышел из комнаты. Алессандро взял свою мать за руку, чтобы помочь ей сесть в кресло, но она с яростью стряхнула его руку.

— Оставь меня! Какую неразбериху ты устроил из всего этого дела! Почему ты не оставил при себе то, что сказала молодая женщина, и просто не сообщил Марко, что она отказала ему?

— Мама, я думаю, вы забываете мое призвание.

— Убирайся с моих глаз. Возвращайся обратно в Рим!

Он пошел приказать своему слуге паковать вещи, благодарный Господу за то, что уезжает. Его мать начнет испытывать терпение Божьего избранника, а он еще не достиг этого высокого статуса.

В Пиете Елене сказали, что пришел Марко, чтобы повидаться с ней. Когда она шла к одной из небольших приемных, где он ожидал ее, улыбающиеся лица других девушек появлялись в углах, над перилами и выглядывали сквозь щели в дверях, слышались хихиканья, перешептывания и завистливые вздохи.

Эта встреча должна была стать чем-то гораздо большим, чем первым шагом ухаживания. Марко принес с собой помолвочное кольцо с редким голубым сапфиром, оправленным в бриллианты и золото, который должен был сочетаться с цветом ее глаз. Сестра Сильвия, исполняющая роль опекуна по другую сторону полуоткрытой двери, не услышала ничего, кроме его первого приветствия. Усадив восхищенную девушку на кресло рядом с собой, он прошептал о своей бессмертной любви, затем схватил в объятия и поцелуем смел все ее оборонительные планы, призванные заставить его ждать ответа. Лишившаяся дара речи от счастья, Елена смотрела, как он надевает ей на палец кольцо.

Глава 7

Руководители рассматривали просьбу синьоры Селано о том, чтобы Елена была переведена из Пиеты под ее личное попечение. Никогда ранее до тех пор, пока девушка возраста Елены не была благополучно выдана замуж в прилегающей церкви или устроена на работу, где ее моральное благополучие было гарантировано, они обычно не отказывались от ответственности, но это был исключительный случай. Между тем уже прибыла первая швея, которая должна была снять мерки и сшить для Елены приданое, которое ей понадобится. Елена очень нервничала и была гораздо менее счастливой, когда сестры Сильвия и Джаккомина пришли, чтобы отвести ее познакомиться с будущей свекровью.

— Если бы Марко тоже был там, я бы не возражала, но синьора Селано хочет встретиться со мной наедине.

— Я уверена, ты ей понравишься, — ободряюще сказала Мариетта.

Елена тоже на это надеялась, и знаки казались чрезвычайно многообещающими, когда Лавиния тепло приветствовала ее по прибытии.

— Я с нетерпением ждала знакомства с тобой, Елена. Этот дворец ждал кого-то вроде тебя, потому что я вижу, что все, что Марко говорил о тебе, является правдой. — Затем монахиням, которым она предложила сесть, она добавила: — Я вернусь после того, как отведу Елену к своей матери, которая хочет поговорить с ней наедине.

Елена, хотя и привыкшая к грандиозности дворцов на Гранд-Канале, могла сказать: из всего, что она видела до сих пор, ее будущий дом превосходил лучшие из тех, в которых она пела. Ее провели в просто меблированные комнаты синьоры Селано, которые, она предположила, были убраны с аскетическим вкусом тонколицей женщины в черном, сидевшей на стуле с высокой спинкой. Елена присела в самом изысканном реверансе. Но, когда она поднялась снова, ни поцелуя, ни далее приглашения сесть не последовало. Вместо этого она услышала:

— Ты та маленькая выскочка, которая имела наглость сказать моему старшему сыну, кардиналу Рима, что глава Дома Селано должен ждать твоего соизволения, прежде чем получить ответ на высокую честь, которую он был готов воздать тебе! Ты довольно быстро переменила свое мнение, когда увидела кольцо, которое будет твоим.

Елена вспыхнула от гнева.

— Это неправда. Сам Марко расположил меня к себе. Не было вовсе никакой необходимости в кольце.

— Гордость и острый язык не приличествуют молодой жене. Марко будет твоим мужем и твоим господином. Чем скорее ты научишься скромности и покорности, тем лучше.

— Я предпочитаю верить в то, что он всегда будет меня любить такой, какая я есть, несмотря на мои недостатки.

Ноздри синьоры Селано раздулись, когда она подавила видимую усмешку. Марко никогда не будет оставаться верным, неважно, каковы его намерения сейчас. Это не в его характере. И что эта юная девушка знает о любви? Недостатки, которые могут казаться очаровательными при первом порыве страсти, вскоре станут раздражать, даже вызывать ненависть. Резким движением она указала веером, что Елене разрешается сесть на стоящий рядом стул.

— Итак, Елена, что ты знаешь о ведении домашнего хозяйства, что поможет тебе быть хозяйкой такого дворца? — спросила она высокомерно.

— Никогда здесь не будет столько жильцов, скольким предоставляет пристанище Пиета, — спокойно ответила Елена, — и я по очереди с другими старшими девушками выполняла домашние обязанности. Занятия музыкой не означают, что я не обучена другой работе.

— Тем не менее тебе понадобятся мои наставления, как я уже сказала руководителям. В этом дворце образ жизни, который будет совершенно новым для тебя.

Синьора Селано задала еще очень много вопросов, желая узнать все, что Елена могла вспомнить о своих родителях, своем воспитании, до того как попала в Пиету, и своей покойной тетушке. Наконец, выудив всю информацию, какую только могла из своей будущей невестки, она обратилась к теме самой свадьбы.

— Все невесты Селано надевают платье, являющееся семейной реликвией, которое слишком ценно, чтобы покидать пределы дворца, кроме как во время свадебной церемонии. Все остальное время оно хранится в секретной комнате-мезонине, известной только семье, где хранятся все драгоценности и документы Дома Селано. Я вынесла его сегодня, чтобы ты посмотрела. Когда руководители отпустят тебя под мою опеку, придет швея, чтобы подогнать платье под твою фигуру.

Все то время, что синьора Селано говорила, ее ненависть к будущей невестке возрастала. Она призналась себе, что Елена достаточно красива, явно всему быстро учится и имеет достаточно силы духа, чтобы пережить все, с чем она могла столкнуться, но все это не могло исключить сурового факта, что она стала причиной первого разрыва между преданной матерью и ее любимым сыном.


Приготовления Мариетты к свадьбе протекали совершенно иначе, чем у ее подруги. Она сможет взять только минимум багажа, который передаст Алексу в ночь перед побегом. Ей было грустно оставлять чудесный костюм Коломбины, но Елена пообещала, что позаботится о нем до тех пор, пока его можно будет доставить ей в Лион. Елена надеялась, что она сама сможет отвезти его Мариетте по пути в Париж, так как Марко говорил о таком путешествии в будущем. Любовь, которую они обе питали к своим будущим партнерам, облегчала разлуку, маячившую перед ними. Они пообещали писать и никогда не терять контакта, даже планируя, что дети, которых обе надеялись иметь, будут посещать друг друга и таким образом переносить их дружбу в следующее поколение.

— Мы были как сестры все это время, — сказала Мариетта Елене однажды вечером, когда до ее отъезда оставалось только два дня. — Кто бы думал, когда ты приехала в Пиету, что однажды мы должны будем пойти разными дорогами?

Елена кивнула, предаваясь воспоминаниям.

— Как горда была бы тетушка Люсия, если бы узнала, что я помолвлена с членом семьи Селано. Если бы она только могла видеть меня в свадебном платье. — Ее губы задрожали. Она положила музыкальные партитуры, которые держала, обратно на пюпитр и прижала руки к глазам, а рыдания сотрясали ее тело.

Мариетта подошла и положила ладонь на ее руку.

— Не плачь. Я уверена, что буду чувствовать то же самое по отношению к своей матери в день свадьбы, хотя и не буду одета в такое платье, как ты.

— Это не потому, — последовал полный слез ответ. — Я так боюсь!

— Синьору Селано?

Елена подняла обеспокоенное лицо, ее глаза были мокрыми.

— Нет. Она ревнует ко мне, но не имеет власти стать между мной и Марко. Даже мое свадебное платье такое красивое, о каком я не могла и мечтать. Что касается самого Марко, он любит меня очень сильно.

— Тогда в чем же проблема?

— Все кажется слишком хорошим, чтобы быть правдой!

Лицо Мариетты прояснилось от облегчения, и она издала короткий смешок.

— Но это правда, и все будет хорошо.

Ее веселое уверение, несколько слов ободрения — и природный жизнерадостный дух Елены начал оживать. Она вытерла глаза и снова улыбнулась.

— Ты права, Мариетта. Я такая глупая. Все у нас будет отлично.

— С этого времени мы с нетерпением будем ожидать будущее! — заявила Мариетта, и Елена счастливо согласилась.


Вечером, когда Мариетта должна была покинуть Пиету навсегда, она еще раз оглядела комнату, в которой жила. Еще раньше она провела полчаса с Бьянкой, играя с ней. Не было никакого способа, которым Мариетта могла дать понять ребенку, что это прощальный визит, но она оставила письмо для нее у Елены, а также подарки: розовые бусы и наперсток из своего собственного детства. Елена пообещала объяснить Бьянке отъезд Мариетты и после собственной свадьбы регулярно навещать ее.

Мариетта затянула шнуры сумки-мешка, которую должна была нести у себя под плащом. Там было несколько туалетных принадлежностей, ночное белье и ее собственная маска моретты, которая, как она думала, будет лучшей маскировкой, чем та, что она наденет вместе с остальными участниками хора. Маска Коломбины находилась в ручной клади, отданной Алексу, который уже должен был отправить ее в каюту теплохода вместе со своим собственным багажом. Как и она, он оставлял большую часть своего имущества, чтобы не вызвать подозрений у своего наставника.

— Я сдержала свое обещание, мама, — прошептала она молчаливой комнате. — Я оставалась здесь до тех пор, пока не выросла, как ты хотела.

Затем она пошла вниз к вестибюлю, где собирался хор, чтобы отправиться на выступление. Елена ободряюще слегка кивнула Мариетте. Они уже произнесли свои печальные слова прощания, потому что теперь для этого не будет возможности.

Большой бальный зал палаццо Куччино был заполнен гостями в разнообразных экзотических костюмах, расшитых бисером, блестками и драгоценными камнями. Алекс был одним из нескольких Арлекинов, но Мариетта отличила бы его, даже если бы он не махнул ей рукой. В конце своей партии она видела, как он выскользнул из комнаты. Она знала, что он переоденется из костюма Арлекина в одежду для путешествия, и будет ждать ее во внутреннем дворике, который вел на улицу с задней стороны дворца.

Финальные аплодисменты были оглушительными. Поклонившись, хор перешел из салона в боковую комнату, где их ожидали обычные закуски и прохладительные напитки. Мариетта заставила себя немного поесть и попить.

Оставаясь по-прежнему в масках, все девушки надели плащи и пошли к узкой лестнице, обычно используемой слугами, которая была довольно далеко от веселья во всем остальном доме. Елена и Мариетта покидали комнату последними. Когда остальные девушки спустились по лестнице, смеясь и болтая, дверь в стене на лестничной клетке открылась, и Луиза сделала знак Мариетте. Когда она скрылась за дверью, венецианская служанка Луизы в маске и капюшоне и такого же роста появилась, чтобы занять место рядом с Еленой. Обмен был совершен без заминки.

В свете единственной свечи Мариетта и Луиза посмотрели друг на друга, слушая, как шаги хора стихают внизу. Когда девушек пересчитали в гондолах, присутствовали все. Позднее, как только будет безопасно, Елена откроет дверь на их улочку ключом, который оставила Мариетта, и заменившая Мариетту служанка покинет Пиету. Исчезновение Мариетты не будет обнаружено до тех пор, пока они с Алексом не окажутся на борту корабля, выходящего из лагуны и покидающего Венецию.

— Я не могу достаточно отблагодарить вас, мадемуазель д'Уанвиль, — благодарно произнесла Мариетта.

— Все, что я сделала, было для Алекса, — холодно ответила Луиза. Она снова открыла дверь и выглянула. — Теперь вы можете уходить. Не идите через сводчатый проем во внутренний двор, а следуйте по коридору, который выведет вас в холл, ведущий во внутренний дворик. Идите! Я должна вернуться к гостям, прежде чем меня начнут искать.

Во внутреннем дворике Алекс нетерпеливо ждал, страстно желая доставить Мариетту на корабль как можно быстрее. У него была двойная цель в желании попасть домой так быстро, как только возможно. Как раз в тот день он получил письмо от своей матери, которое следовало за ним по Европе почти три месяца. У его отца, писала она, постепенно разрушается мозг, результатом чего стало неправильное суждение о бизнесе, которое только недавно выплыло на поверхность. Произошел финансовый кризис, и шелкопрядильная фабрика оказалась под угрозой лишения права выкупа закладной. Она просила его немедленно возвращаться в Лион.

Алекс с благодарностью подумал о Луизе. Он доверился ей, рассказывая о проблемах дома, и дал ей письмо, которое она должна была держать у себя двадцать четыре часа, после чего отдать его графу. Фейерверки взорвались над головой, резко вырвав Алекса из его задумчивости. Шум карнавала был повсюду. За пределами двойных ворот костюмированные фигуры, держащие разноцветные фонари, танцевали и скакали, проходя мимо, их беспорядочное пение поднималось в ночной воздух.

Когда ворота неожиданно распахнулись, три широкоплечих Пульчинеллы вошли с приглашениями в руках. Они говорили все вместе, когда шли через внутренний двор, огромные крючковатые носы их масок отражали сияние фейерверков. Алекс отошел в сторону, чтобы дать им пройти, кивнув в знак приветствия, когда они поравнялись с ним. Затем, застигнув его врасплох, один ударил кулаком, похожим на стенобитное орудие, ему в ребра. Алекс задохнулся, согнувшись пополам, и отшатнулся назад. Его рука скользнула к шпаге, но у него не было возможности вытащить ее. Приглашения разлетелись в стороны, когда все трое набросились на него. Он сражался яростно, нанося удары кулаками, и даже ударил коленом одного из нападающих, который упал навзничь от боли. Но другие только удвоили свои усилия.

Мариетта вышла из освещенного вестибюля на место действия как раз вовремя, чтобы увидеть Алекса, которого крепко держали за руки двое мужчин. Они тащили его, сопротивляющегося и брыкающегося, к воротам, которые держал открытыми третий. Она закричала и бросилась ему на помощь.

— Алекс!

Он увидел ее и крикнул взволнованно:

— Осторожнее, Мариетта! Я вернусь к тебе! Я вернусь! — Затем жестокий удар кулаком в подбородок резко отбросил его голову назад, и он повалился без сознания в руки своих захватчиков.

Она бросилась к воротам и увидела Жюля, одетого для путешествия в треуголку и плащ, который крепко держал их с обратной стороны. Его лицо было холодным и враждебным.

— Пропустите меня! — закричала она, пытаясь оторвать его руки в перчатках.

— Это конец вашего тайного бегства, синьорита, — констатировал он с усмешкой. — Молодые джентльмены за границей обзаводятся знакомствами, которые они скоро забывают, когда снова попадают домой. Нам повезло, что приготовления, сделанные для сегодняшней ночи, были случайно подслушаны, потому что если бы брак такого рода был заключен, его аннулировали бы во Франции. Вы должны быть благодарны нам за то, что избежали этого унижения.

— Вы не можете держать Алекса в плену! Генри поможет ему освободиться!

— Генри был точно так же отправлен к ожидающему кораблю, который отвезет нас на континент. Я бы посоветовал вам вернуться в Пиету как можно скорее. Здесь для вас все кончено!

Затем он со всей силой толкнул ворота внутрь, сбив Мариетту на землю. К тому времени, когда она снова с трудом поднялась на ноги, он уже исчез.

В шоке она опустилась на ближайшую скамейку. Неужели граф будет держать Алекса пленником всю дорогу до Лиона? Если это именно тот случай, он напишет, как только доберется домой. Но его имени нет в списке тех, чьи письма ей было позволено получать. В ней нарастал страх, от которого она не могла освободиться. Похоже, что они с Алексом были разлучены навек. Она вспомнила свое причудливое представление, когда ей показалось, что воображаемая карнавальная лента крепко привязывает ее к Алексу. Это сама Венеция брала ее в плен, чтобы никогда не отпускать на свободу.

Она не знала, как долго просидела на той скамейке. Точно так же она не слышала колоколов собора, звонящих в честь конца карнавала и начала Великого поста.

Только когда рассвело, она подняла голову, неожиданно осознавая, что ночь прошла.

Ее ресницы все еще были влажными от слез. Она побежала нанимать гондолу. Мусор карнавала был похож на многоцветный ковер под ногами, а экзотически наряженные участники праздника направлялись по домам. Те, кто был сильно пьян, чтобы двигаться, сидели у стен и колоннад или лежали среди мусора, как куклы, освобожденные от своих ниток. Как и прежде, гондольер подвез ее, чтобы встретить ученика булочника под мостом. С его помощью она смогла попасть в Пиету и проскользнуть незамеченной в свою комнату.

Когда Мариетта снова появилась к завтраку, у нее было мертвенно-бледное лицо и опухшие веки. Она увидела Елену, которая смотрела на нее, не веря своим глазам. Сестра Джаккомина торопливо подбежала вперед, вскидывая в волнении пухлые руки.

— Какой больной ты выглядишь, Мариетта! Ты, должно быть, чем-то заболела. Я могу сказать, ты не сомкнула глаз за всю ночь. Возвращайся в свою комнату и отдохни немного. Я пошлю тебе чего-нибудь легкого из еды.

Елена быстро проговорила:

— Я отнесу ей.

Мариетта была признательна за заботу и возможность рассказать Елене все, что случилось.


Луиза не получила удовольствия от празднования своего дня рождения. Для нее все мероприятие стало кошмаром, который начался, когда Алекс впервые обратился к ней за помощью в этом неразумном романе. Она слышала, как слуги все еще приводят танцевальный зал в порядок, когда пришла в салон, чтобы посидеть на желтом диване, где слушала Алекса, сердце которого было полно любви к другой женщине. Когда он ушел вниз по ступенькам, она поднялась, чтобы подойти к окну, и именно тогда открылась дверь прилегающей часовни, за которой она увидела свою бабушку.

— Я все слышала, Луиза.

Луиза не проявила никакого смятения.

— Я не знала, что ты молилась, бабушка.

— Я думала, что вы с Алексом поженитесь.

— Мужчина в первом порыве любви не всегда может увидеть лес за деревьями, — сухо заметила Луиза.

Она мучительно вспомнила горькое разочарование, которое почувствовала, когда первый раз принимала Алекса в этом салоне. Она искренне полагала, что он собирается сделать ей предложение. Но она никак не обнаружила сокровенных чувств, когда выяснилось, что дело было не в этом.

Маркиза подошла к ней.

— Для его собственного блага этому глупому молодому человеку не должно быть позволено убежать во Францию с девушкой из Пиеты.

Луиза посмотрела пожилой женщине прямо в глаза.

— Я не имею ни малейшего намерения позволять этому случиться, но я не могу разрушить его доверие, иначе все будет потеряно. Должен быть другой выход.

Как она и надеялась, маркиза понимающе кивнула ей.

— Сделай все, что он попросил, моя дорогая. Ты должна выйти незапятнанной из этого дела. Я немедленно поговорю с твоим дедушкой. Конт де Марке должен быть поставлен в известность. Как он пресечет этот тайный сговор, будет его решением, но он может рассчитывать на полную поддержку твоего дедушки и мою.

Луиза быстро поднялась, шурша янтарным шелком, чтобы отогнать эту мысль. Это была возможность, о которой она никогда не должна вспоминать снова, если хотела когда-либо встретиться с Алексом с чистой совестью. К счастью, это не представляло никакой проблемы для ее решительной натуры. К тому времени, когда она вышла из комнаты, ее мысли были уже о ее собственном отъезде домой. Она навестит своих тетю и дядю в Лионе при первой же возможности. Алексу будет приятно увидеть ее, еще раз оказавшуюся ему другом в неспокойное время.

Деловой мир всегда интриговал ее, хотя у нее еще не было возможности применить свой острый ум и математические способности в этой области. Но она была богатой женщиной, способной спасти приходящую в упадок фабрику Алекса, а стать директором шелкопрядильной фабрики было заманчиво. Возможно, даже партнером со временем. Неожиданно будущее показалось многообещающим.


Мариетта из-за своего несчастья даже не заметила, что Елена едва упоминала о своей грядущей свадьбе в эти дни. Портниха и ее свита из швей регулярно посещали ее, а она даже не упоминала о том, что ей показали или что еще одно платье готово. Наконец Мариетта поняла, что ее собственная неудача набрасывает тень на счастье ее подруги. Чтобы пощадить ее чувства, Елена пыталась избегать всех разговоров о свадьбе.

— Прекрати это, — приказала Мариетта, беря Елену за плечи, сильно и нежно встряхивая ее. — Ты пытаешься избавить меня от боли и делаешь все гораздо хуже. Я хочу быть счастлива за тебя! Мне необходимо знать о платьях и драгоценностях, которые у тебя будут, и обо всем остальном. Алекс вернется так скоро, как только сможет. — Она сохранила надежду, окунувшись в работу с головой.

— Но так многое против тебя, — воскликнула Елена сочувственно. — Эта куртизанка-служанка даже украла твой костюм Коломбины и два твоих лучших платья. Она, должно быть, намотала их на себя под плащом. Я никогда не смогу простить себе то, что ничего не заподозрила, когда выводила ее из твоей комнаты и выпускала на нашу улочку.

Мариетта нахмурилась с необычной суровостью.

— У нас с тобой было достаточно ссор, когда мы были моложе, но они в прошлом, и я хочу, чтобы они там и оставались. Поэтому не серди меня. Тебя ни в коем случае нельзя винить за кражу. Когда Алекс вернется, он подарит мне другой костюм и маску. Итак, ты теперь прекратишь беспокоиться?

— Я попытаюсь, — пообещала Елена.

— Хорошо. Пожалуйста, покажи мне, что было в коробках портнихи, которые доставили тебе сегодня утром.

Елена кивнула, она была рада продемонстрировать свое новое имущество.

— Пойдем со мной.

Мариетта последовала за ней, печально гадая, где была теперь ее зеленая с золотым маска Коломбины. Если ее не бросало из стороны в сторону в пустой каюте корабля, она могла быть выброшена за борт с остальными ее вещами.


Елена нанесла еще один визит синьоре, прежде чем ей было дано разрешение переехать во дворец Селано. Ее радость оттого, что она сможет видеть Марко каждый день, была разбита вдребезги, когда она узнала, что одним из условий руководителей было, чтобы он жил до дня свадьбы в другом месте. Марко согласился, но это только увеличило его разрыв с матерью, которую он подозревал в недоброжелательном намерении, хотя та говорила, что это исходило от руководства Пиеты, а не от нее. Тем не менее она добавила еще одно условие: он не должен нарушать инструкции, которые она будет давать Елене, приходя во дворец. Он должен был оставаться вдали до дня бала, на котором Елена будет официально представлена семье Селано, друзьям и разным важным особам. Елена горько жаловалась Мариетте, которая сочувствовала ей, но ничего не могла поделать.


В последний день пребывания Елены в Пиете час отъезда наступил слишком быстро. Было много тех, кто хотел пожелать ей всего хорошего, когда она стояла, готовая к отъезду. Мариетта держала Бьянку за руку, когда они ждали своей очереди, чтобы попрощаться с ней. Сестра Сильвия, которая должна была передать ее синьоре, уже сидела в гондоле Селано. Елена обняла и поцеловала Мариетту и Бьянку.

— Выйдя замуж, я буду приходить часто, чтобы повидаться с вами обеими, — пообещала она между улыбками и слезами. Затем побежала через водные ворота в гондолу.

Когда они махали ей руками, Бьянка подняла взволнованный взгляд на Мариетту, крепко держась за ее руку.

— Я рада, что ты все еще в Пиете. Я бы не хотела оставаться здесь без тебя и Елены.

— Дело может дойти до этого через год или два, — ответила Мариетта, думая, что это могла быть возможность подготовить ребенка. — Никто из нас не может остаться в Пиете навсегда.

— Но ты ведь не уедешь далеко? — Бьянка выглядела встревоженной.

— Расстояние ничто между людьми, которые любят друг друга. Я буду писать, или ты сможешь навещать меня, и я всегда буду хотеть вернуться в Венецию, чтобы увидеть тебя и Елену. — Она не могла пока предложить Бьянке дом, но надеялась, что Алекс согласится на это, когда придет время для ее крестницы покидать Пиету.

Ребенок размышлял.

— Но я не могу писать достаточно хорошо, чтобы посылать тебе длинные письма.

— Это легко поправимо. Я собираюсь вести дополнительные уроки, которые Елена давала тебе. Может быть, нам стоит заняться твоим письмом, Бьянка? Это могло быть небольшое письмо для Елены после ее свадьбы.

Ребенок просиял, глядя на нее.

— О да!


Синьора Селано была строгим наставником и находила ошибки у Елены при любой возможности. Ее заставляли накрывать столы для огромного количества гостей, включая банкет для ста или более человек, чтобы удостовериться, что она могла проверить, лежит ли ровно единственная вилка и правильно ли поставлен стакан. Часто они с Лавинией садились с синьорой и множеством невидимых гостей есть маленькие порции большого количества блюд из меню, запланированного для дожа, приглашенного посла или какого-нибудь другого важного гостя. В обязанности Елены входило выбирать меню, и, если одно или другое блюдо не было одобрено синьорой, за этим следовало настоящее шоу. Женщина издавала небольшие крики ужаса, прикладывала салфетку ко рту и делала знак, чтобы деликатес унесли прочь, или выказывала преувеличенное отвращение к тому, что было подано. Елена, однако, держала себя под постоянным контролем и ни разу не нагрубила и не ответила тем же.

Тем не менее посредством этих заданий и других, какой бы неприятной ни была процедура, Елена быстро научилась правильно все делать. Хотя сначала ей хотелось смеяться, беседуя с воображаемым дипломатом или другим выдающимся человеком по выбору синьоры, она вскоре выучила, какие предметы могли обсуждаться, а какие нет. Одно правило ей все-таки не нравилось.

— Никогда не упоминай Пиету, разве только ссылаясь на концерт, — сурово учила синьора. — Эта жизнь теперь осталась позади. Что касается этого дома, твоя жизнь началась, когда ты пришла жить сюда, хотя в чрезвычайной ситуации ты можешь сослаться на годы, проведенные с твоей двоюродной бабушкой, так как она, похоже, была женщиной с определенным вкусом.

В вечер бала Елена очень волновалась. Она не видела Марко с тех пор, как приехала в палаццо Селано, и теперь едва могла стоять неподвижно, когда парикмахер укладывал ее волосы на подушечку по последней моде, украшая ее цветами и лентами. Затем последовало платье, широкое над боковыми фижмами бледного сахарно-розового шелка, украшенного очень тонкой газовой материей, точно подходящей по цвету к ее атласным туфлям. Когда она спустилась по лестнице и обнаружила Марко, ожидающего ее с глазами, полными любви, она подбежала к нему, не обращая внимания на изумленные взгляды и поднятые брови других членов семьи Селано, которые собрались, чтобы познакомиться с ней до приезда других гостей.

— Дорогая Елена, — приветствовал ее Марко, целуя в губы. Затем он понизил свой голос, чтобы слышали только ее уши. — Никто не имеет никакого права разлучать нас. Наконец я смогу приходить к тебе в свой собственный дом!

Она засмеялась вместе с ним.

— Теперь, когда я освоила почти все, чему синьора научила меня, возможно, это будет позволено.

— Так ты делаешь большие успехи?

— Я намереваюсь быть самой обходительной хозяйкой во всей Венеции и лучшей женой в мире для тебя!

— Как и я мужем для тебя.

Они снова поцеловались и обменялись улыбками. Затем синьора спустилась вниз в шелесте вино-красного шелка, чтобы начать представления с Еленой и Марко. Елена заметила, что все ее будущие родственники имели горделивую осанку и сверкающие глаза. Правда, были несколько кузенов мужского пола, весьма дальних родственников, которые, хотя и одетые в свои лучшие одежды, выглядели жалко по сравнению с остальными представителями их рода. Несмотря на их освященные веками семейные связи, они принадлежали к барнаботти, обедневшим аристократам, называемым так потому, что они жили в приходе Сан-Барнаба, где им предоставлялись свободные квартиры. Имея запрет от семьи и государства жениться и принуждаемые законом поддерживать свое высокое происхождение, нося шелковые одежды, как все те, кто был аристократом по происхождению, они получали скромные стипендии от Большого Совета и разрешения для своих любовниц и внебрачных детей. Было очевидно, что эти мужчины держатся еще более надменно по отношению к ней, чем остальные Селано, их презрение к ее скромному происхождению просвечивало сквозь внешний лоск угодливых манер. Пользующиеся дурной славой, беспокойные и радикальные, именно барнаботти на периферии семей Селано и Торриси поддерживали вендетту между ними в состоянии постоянной взрывоопасности.

Тем не менее для Елены самым страшным из всех Селано, кроме самой синьоры, был Филиппо, высокий мужчина с красивой чувственной внешностью и мощным телосложением. Его лицо было квадратным, с агрессивными бровями и глубоко посаженными прикрытыми веками глазами с гранитным блеском, с четким носом с высокомерными ноздрями, с красиво вырезанным подбородком. Одетый в серебряную и голубую парчу, он производил впечатление человека совершенно удовлетворенного своей внешностью; в форме его рта сквозила жестокость, и она испытала отвращение, когда он рассматривал ее своим откровенным похотливым взглядом. Хотя она пыталась избегать его во время вечера, он намеренно постоянно старался попасть в поле ее зрения, как будто они были вовлечены в какую-то тайную игру. Когда он подошел, чтобы составить ей пару в модной кадрили с грациозными благородными движениями, ее сердце упало, но она вынуждена была позволить ему вести себя на танцплощадку огромного бального зала. Как она и боялась, он ласкал ее пальцы и, когда ей нужно было проходить у него под рукой в танце, он опускал веки, чтобы заглянуть ей в декольте.

— Я никогда не думал, что ты переживешь обучение у моей матери, — сказал он с циничным изумлением, когда они продолжали танцевать, — но Лавиния мне сказала, что ты смело встретила это испытание. Это нелегко сделать. Я буду с нетерпением ждать возможности узнать тебя поближе.

— Я также слышала от Лавинии, что ты нечастый гость, если твоей матери нет в резиденции, и поэтому надеюсь, что наше знакомство всегда будет отдаленным.

Танец заканчивался.

— Не рассчитывай на это, Елена.

Она была рада уйти от него. Девушка довольно часто замечала похотливый блеск в глазах мужчин, но никогда раньше не видела такого злорадства. Это заставило ее задаться вопросом, насколько он завидовал положению Марко. К счастью, Марко заявил о своих правах на нее, и весь остаток этой волшебной музыкальной ночи они больше не расставались.

На следующий вечер они могли поговорить о бале, когда Марко пришел ужинать, получив наконец разрешение от своей матери прийти к своему собственному столу. Елена подумала, что он выглядит несколько уставшим, но потом она тоже так себя чувствовала, протанцевав до рассвета.

Услышав, что Елена была еще не во всех уголках дворца, Марко воспользовался экскурсией в качестве предлога, чтобы увести ее с собой. Синьора послала Лавинию вместе с ними в качестве компаньонки, но, по просьбе Марко, сестра следовала за ними на некотором расстоянии. Марко целовал и обнимал Елену страстно в каждом алькове и за каждой колонной. Снова и снова, когда они поворачивали за угол, они бросались бежать, смеясь, чтобы попасть в комнату задолго до Лавинии и провести вместе несколько мгновений.

Тур должен был закончиться в секретной сокровищнице. Прежде чем достичь ее, Марко отошел от главного направления в другую сторону, но Лавиния вмешалась:

— Не туда, Марко.

Елена вопросительно подняла брови.

— Что это? Какая-то тайна?

Марко кивнул Лавинии, чтобы показать, что он принял ее совет, и затем положил руку Елене на талию, чтобы повести ее к сокровищнице.

— Никакой тайны. Это скрытый салон, который содержится под замком, с тех пор как там много лет назад было совершено убийство.

Елена вздрогнула.

— Я никогда не хочу видеть его. Даже не говори мне, где он.

— Я не буду, — пообещал он. — Так же, как не будут ни Лавиния, ни мои братья. Больше никто, за исключением моей матери, не знает об этом.

Елена подумала тревожно, что палаццо Селано был похож на другие дворцы на берегу Гранд-Канала: он был смесью прекрасного и зловещего.

В сокровищнице Елена примерила несколько драгоценностей, хранившихся в жестяных коробках, и Марко водрузил ей на голову свадебную корону из золота и драгоценных камней. Лавиния, сидевшая на стуле и смотревшая на них, почувствовала острую боль мрачного предчувствия. Ни одна будущая невеста не должна надевать эту корону до дня свадьбы, но было уже слишком поздно что-либо говорить. Через мгновение она забыла свое предчувствие и смеялась вместе со счастливой парой.

Она никогда не видела двух людей более влюбленных друг в друга.

Елена чувствовала себя, как в коконе из счастья, когда ждала следующего вечера, чтобы увидеть Марко снова. Она так много раз подходила к окну, что синьора приказала ей сесть и учиться не проявлять невежливой нетерпеливости. Когда наконец послышались шаги, Елена радостно спрыгнула со своего стула, но это был Элвайз, выглядевший мрачно.

— Марко нездоровится, — объяснил он. — Сегодня утром он жаловался на ужасную головную боль, а к полудню у него возникли признаки лихорадки.

Елена побледнела.

— Я должна идти к нему!

Синьора набросилась на нее.

— Не будь смешной! Место Марко здесь, в его собственной постели, если он болен. Привези его немедленно, Элвайз.

Когда появился Марко, он качался на ногах и его поддерживал брат. Елена подбежала к нему, озабоченная румянцем и капельками пота, выступившими на висках. Он сделал усилие, чтобы улыбнуться ей.

— Я буду в порядке завтра, моя дорогая. Вот увидишь.

Когда Элвайз помог Марко дойти до постели, синьора попыталась запретить Елене входить в спальню.

— Марко — мой сын, но пока еще не твой муж, — заявила она с яростью собственницы. — Держись от него подальше!

Елена сделала глубокий вдох и в первый раз оказала сопротивление женщине.

— Отойдите в сторону и позвольте мне пройти к нему. Не заставляйте меня сталкивать вас с пути.

Синьора была изумлена этим переходом от покорного послушания к открытому неповиновению, но поняла, что Елена не уступит. Быстро повернувшись, она вошла в спальню первой.

— Я пришла, чтобы ухаживать за тобой, мой дорогой сын, — сказала она успокаивающе, но Марко с горячим желанием смотрел на Елену.

— Я хочу, чтобы ты была здесь со мной, — сказал он, поднимая руку, чтобы Елена взяла ее в свои, — но ты можешь заразиться лихорадкой.

— Я привита, — уверила она его, ее сердце сжималось от страха при виде его. — И я точно знаю, как надо ухаживать за тобой. Я делала все это и раньше в Пиете.

— Пациенты выживали? — пошутил он.

Она улыбнулась:

— Конечно.

— Это хорошо. — Он закрыл глаза, все еще держа ее руку. Его температура поднималась.


В Пиете Мариетта с волнением ожидала новостей о выздоровлении Марко. Было несколько случаев такой же точно лихорадки в оспедале, включая нескольких девушек из основного хора, и все приглашения были отменены. Она испытывала радость от многообещающих признаков выздоровления в трех самых тяжелых случаях, когда встретила сестру Джаккомину на лестничной площадке. Добрая монахиня выглядела несчастной.

— Что случилось? — спросила Мариетта в тревоге. — Неужели один из больных детей?..

— Только что пришло сообщение из палаццо Селано. — Монахиня заломила руки. — У Елены не будет никакой свадьбы. Ее жених умер.

Несколько секунд Мариетта была безмолвна. Затем слова вырвались из нее:

— Елена нуждается во мне! Она будет вне себя от горя.

— Это невозможно. Ни сестра Сильвия, ни я, ни кто-либо еще не может пойти с тобой сейчас.

— Тогда, — твердо сказала Мариетта, — я должна попросить вас отвернуться в другую сторону на некоторое время. Пожалуйста!

— О господи! — Монахиня боязливо посмотрела в стороны, качая головой, поспешила прочь, опустив глаза.

Мариетта не могла позволить, чтобы ее остановили около главной двери, поэтому, воспользовавшись случаем, взяла ключ от двери, ведущей на улочку. Быстро глянув, чтобы убедиться, что у окон никого нет, она выскользнула и закрыла дверь на ключ за собой.

— Никаких посетителей сегодня не принимают, — услышала она, прибыв в палаццо Селано.

— Синьорина Елена захочет видеть меня, — сказала она, назвав свое имя. — Я из Пиеты.

Ее заставили ждать только несколько минут, прежде чем проводили вверх по большой лестнице в спальню Елены. Ее подруга, уже в черном платье, сидела, смотря невидящими глазами из окна.

— Я знала, что ты придешь, — сказала она благодарно, не поворачивая головы.

Мариетта поспешила к ней.

— О моя дорогая Елена, я разделяю твое горе до глубины души.

Елена посмотрела на нее огромными печальными глазами.

— Но я тоже умерла. Моя жизнь ушла вместе с Марко. Поэтому я не могу плакать.

Мариетта знала, что Елена была доведена до совершенного отчаяния, но слезы были бы естественной и полезной разрядкой. Она придвинула стул и взяла подругу за руку.

— Давай посидим немного. Возможно, позднее ты захочешь поговорить.

— Сколько ты можешь оставаться?

— Столько, сколько ты пожелаешь. Это можно устроить, я уверена.

В течение долгого времени Елена не двигалась и не говорила. Затем она сказала:

— Я думаю, что должна пойти к синьоре. Бедная женщина упала в обморок, и ее вынесли после того, как Марко испустил последний вздох. Я оставалась с ним одна до рассвета.

— Ты хочешь, чтобы я пошла с тобой?

— Я лучше пойду одна. Мы с ней не были друзьями, но я хотела бы исправить это теперь. Я надеюсь, она будет чувствовать то же. Было бы хорошо, если бы мы с ней могли утешить друг Друга. Пожалуйста, подожди меня здесь.

Когда Елена вошла в салон синьоры, она обнаружила, что там были Филиппо, Маурицио и Элвайз. Виталио стоял рядом с матерью, держа в руке бокал вина. Лавиния отсутствовала. Елена вышла вперед.

— Чего ты хочешь? — холодно спросила синьора.

Ее сыновья, которые сидели, поднялись на ноги, когда подошла Елена.

— Я пришла повидаться с вами, синьора, — ответила девушка. — Я думала, мы будем нуждаться друг в друге в нашем общем горе.

Глаза женщины сузились.

— Возвращайся на свою собственную половину. Для тебя теперь нет места в этой семье. Как только похороны закончатся, ты должна уехать.

Филиппо наблюдал, как Елена закрыла лицо руками и выбежала из комнаты. Когда дверь за ней захлопнулась, он повернулся к своей матери с успокаивающим жестом.

— Давай не будем опрометчивыми, мама. Елена должна оставаться здесь до тех пор, пока ее будущее не будет решено.

Гроб с телом Марко, украшенный геральдическими цветами Селано, был поставлен на возвышение, покрытое тканью из золота. Елена бросилась к нему, рыдая.

— Марко! Почему ты меня покинул? — Она поняла тогда, что все еще жила, потому что никто, кто умер, не мог чувствовать такого душераздирающего горя и проливать таких обильных слез.

Как оказалось, Мариетта не могла остаться со своей несчастной подругой. Ее уведомили от имени членов семьи Селано, что никакие посторонние не допускаются во дворец во время траура, и поэтому Елена, сломленная и обезумевшая от горя, была оставлена скорбеть без дружеской поддержки.


Опекун Елены пришел повидаться с ней на следующий день. Выразив свои соболезнования, он сказал ей, что не может быть и речи о ее возвращении в Пиету.

— Ни одна девушка не может вернуться после того, как она ушла. Это могло бы возыметь разрушительное воздействие, если в среде всех остальных будет та, кто попробовала жизнь другого сорта. Лучшее, что можно сделать, чтобы маэстро поговорил от твоего имени с одной из оперных трупп, хотя он предупреждает тебя не надеяться, что ты станешь примадонной.

— Я сознаю ограничивающие обстоятельства, — тихо ответила Елена.

— Будет ли тебе разрешено устроиться на работу — другое дело.

Елена, которая смотрела вниз на свои руки, сложенные на черном шелке платья, подняла голову.

— Что вы имеете в виду?

— Ты пришла сюда жить только потому, что руководители и я подписали передачу ответственности за тебя синьоре Селано. Твое будущее теперь в ее руках. Даже твое приданое теперь в ее власти.

— Это чудовищно! Она хочет прогнать меня отсюда. Она сказала мне это.

— Я только что разговаривал с ней, и она более не придерживается этого мнения. Новый глава Дома Селано настаивает, что неподобающе для девушки, которая была помолвлена с его братом, быть изгнанной на улицу. Ты должна оставаться под опекой его матери до тех пор, пока твое будущее не будет устроено.

— Неужели я совсем не имею никаких прав?

— Никаких.

— Вы говорите, что, если она пожелает, я могу быть выдана замуж за любого, кого она выберет для меня?

— Именно так. Ты можешь рассчитывать на то, что она постарается для тебя, но мой личный совет — никогда не иди против ее желаний. Такие люди, как те, среди которых ты сейчас оказалась, имеют абсолютную власть, и я уверяю тебя, что ты вскоре обнаружишь себя заточенной в каком-нибудь суровом монастыре, если осмелишься не повиноваться синьоре Селано.

— Закон очень суров для женщин, — ответила она горько, — если только они не могут возвыситься в исключительных случаях, как сделала она.

— Кто может сказать, что тебе однажды не представится шанс? — Он хотел помочь ей приспособиться к ограничениям, к которым ее приговорили.

— Если это когда-нибудь произойдет, — ответила она быстро, — я буду пользоваться им с милосердием и состраданием.


За день до похорон Филиппо заговорил со своей матерью о будущем Елены.

— Так как я принял все обязанности и ответственность, которые принадлежали Марко, я хочу поставить свою подпись на брачном контракте, заключенном с Пиетой, и взять Елену себе в жены. — Он сделал неторопливый жест. — У нее должно быть время свыкнуться со своим горем. Трех или четырех месяцев будет достаточно. Она молода и жизнерадостна и вскоре оправится, особенно если ей будет позволено остаться здесь. Из того, что я о ней понял, у нее есть вкус к хорошим вещам в жизни.

Он ожидал какую-нибудь колкость от своей матери, но не имел намерения позволять ей управлять им, как она управляла Марко большую часть своей жизни. Его агрессивная натура не могла подчиняться его привилегированному брату, и для него было практически невозможно чувствовать какое-либо горе, когда он наконец получил все, чего хотел, и что, как он всегда чувствовал, должно было принадлежать ему с самого начала. Это давало ему огромное удовлетворение — притязать на женщину, которую Марко выбрал в жены. Если бы он сделал Елену своей женой, это в конце концов стерло бы все следы правления его покойного брата.

— Такие, значит, дела? — Синьора Селано смотрела сквозь сына. Ничего, что принадлежало Марко, не должно было остаться невостребованным. Осознавая, что удивляет Филиппо, она безропотно кивнула. — Очень хорошо.

— Я считаю, это очень подходящее соглашение, — подчеркнул он.

— Ты упомянул период траура для Елены. Я не вижу в этом никакой необходимости. Все время, что ты будешь помолвлен с ней, я должна буду оставаться здесь, чтобы опекать ее, и ты знаешь, как сильно я не люблю находиться в Венеции во время самого жаркого времени года.

— Меня устроит скорая женитьба.

— Тогда пусть свадьба состоится через десять дней, после того как будет похоронен мой дорогой Марко. Я не могу здесь скорбеть по нему. Я вижу его везде, куда бы ни посмотрела. Только когда я снова окажусь в своем собственном доме, смогу скорбеть так, как должна.

— Я понимаю, мама. — Филиппо не был способен на жалость, но мог понять, почему она хочет остаться наедине со своими воспоминаниями и своим горем в доме, который ей нравился больше всех.

— Когда ты скажешь Елене, что она должна быть твоей женой? Я предлагаю, чтобы ты пошел к ней сейчас.

Он именно так и намеревался сделать, но быстро изменил свое мнение. Если покажется, что он следует ее совету, он никогда не будет свободен от ее вмешательства.

— Я поговорю с Еленой, когда сочту нужным, — ответил Филиппо раздраженно, — а не по чьему-либо приказанию.

Синьора Селано поняла, что переступила черту. Этот сын не Марко, который был предан ей и слушался каждого ее слова до тех пор, пока эта ужасная девчонка не стала причиной разрыва между ними. За это Елена никогда не будет прощена. Несмотря на то что на своем смертном одре Марко смягчился по отношению к ней, своей любящей матери, и их охлаждение в отношениях было исправлено, у нее остался шрам, который никогда не затянется. Филиппо будет слушать ее, только когда это будет ему удобно. Даже когда он был мальчиком, она очень сильно не любила его за упрямство и жадность.

— Делай что хочешь, — сказала она снисходительно, раздражая его еще больше тем, что, казалось, дала ему разрешение. — Но оставь меня теперь. Я устала.

Филиппо поцеловал ее руку и вышел из комнаты.


Когда наступил день похорон, Мариетта и две монахини сопровождали Елену в процессии по воде к острову, который был местом захоронения венецианцев. Гондола, в которой ехали они четверо, была в отдалении от тех, что везли главных скорбящих и менее значительных членов семьи Селано. На носу каждой гондолы трепетали традиционные ярко-красные ленты смерти, черная бархатная драпировка тянулась по воде от богато убранной и украшенной перьями похоронной гондолы, которая везла гроб, обитый геральдическими цветами и с гербом Дома Селано, к его последнему месту упокоения.

Елена, покрытая черной вуалью, как и остальные женщины, с достоинством несла свое горе. Когда все было кончено, Мариетте и монахиням пришлось оставить ее у ступеней дворца, так как они не были приглашены. Елена пошла одна, все остальные члены траурной процессии находились на значительном расстоянии впереди нее. Только лакей поклонился с сочувствием, когда она проходила мимо.

Поднявшись по мраморной лестнице, она обнаружила Филиппо, ожидающего ее. Как всегда, инстинкт сделал ее осторожной по отношению к нему.

— Похороны были суровым испытанием для тебя, Елена, — сказал он с неожиданной предупредительностью. — Я знаю, через что ты прошла. Марко гордился бы тобой.

В ее эмоциональном состоянии эти несколько добрых слов, первые, которые она услышала в этом доме с момента смерти Марко, застали ее врасплох. Когда он взял ее руку, она подумала благодарно, что он собирался повести ее в салон, где собрались остальные члены похоронной процессии. Но вместо этого он повел ее к двери маленькой гостиной, говоря, что хочет поговорить с ней, и все ее страхи вернулись. В комнате она отошла на несколько шагов от него.

— Что ты хочешь мне сказать?

Он хорошо осознавал, что является видным мужчиной, чрезвычайно привлекательным для женщин, и улыбнулся, чтобы она почувствовала себя свободнее. Как только Елена начнет забывать о его брате, все будет хорошо между ними. Его предположение основывалось на том, что она, ведя такое уединенное существование, была ослеплена тем, что предоставлял ей Марко. Он даст ей то же самое и еще больше.

— Мы поженимся, Елена, — начал он без предисловия. — Я обязан в любом случае взять на себя ответственность за тебя в этом дворце, который теперь мой. Я считаю тебя очень красивой, мне приятно это, и я с гордостью сделаю тебя своей женой. Ты ни в чем не будешь нуждаться. Я могу быть щедрым, и ты увидишь это.

Она стояла потрясенная. Шок, зарождаясь в глубине ее страдания, заставил задрожать все ее тело, и она осознала, что ее зубы стучат. Филиппо подошел к ней и убрал траурную вуаль с ее лица.

— Необходимости в этой вуали больше нет. Я возьму тебя сейчас с собой в соседнюю комнату и объявлю собравшимся, что мы поженимся через неделю.

Она молчала и пристально смотрела на него. Когда он склонился, чтобы поцеловать ее, она сделала немыслимую вещь: обнажила зубы, как загнанное в угол животное. Он взял ее руку снова и болезненно сжал, как предупреждение, открывая другой рукой дверь в соседнюю комнату.


Елена была одета для свадьбы. Ни разу после своего пробуждения утром она не заговорила. Парикмахер провел больше часа, причесывая и расправляя ее волосы, чтобы они непорочно свисали вниз по спине, а передние кудри уложил, чтобы они вились по лбу. Теперь, надушенная и нарумяненная, она стояла в середине спальни, в то время как полдюжины женщин, включая Лавинию, поправляли и приглаживали драгоценное платье.

— Теперь последний штрих, — сказала Лавиния и повернулась, чтобы взять усыпанную драгоценными камнями корону невесты с бархатной подушечки из коробки, которая только сегодня утром была принесена из сокровищницы. Как раз тогда дверь открылась и вошла синьора Селано. Как и женщины, сопровождающие невесту, она была в черном, потому что все, за исключением невесты и жениха, были в глубоком трауре. Только родственники, похожим образом одетые, должны были присутствовать на свадьбе, включая довольно много тех, кто приехал на похороны и остался на свадьбу.

— Подожди, Лавиния, — приказала синьора своей дочери, которая стояла, держа в воздухе сверкающую корону. — Так как у Елены нет матери, чтобы быть с ней сегодня, это моя привилегия — короновать невесту.

Ее тонкие отягощенные кольцами пальцы взяли корону. Она была подарена невесте Селано в пятнадцатом веке венецианской аристократкой Катериной Корнаро, которая стала королевой Кипра, и с тех пор ее носили невесты семьи. Единственный внушительных размеров рубин висел в середине лба. Елена, вспоминая, как Марко положил корону ей на голову с любовью в улыбающихся глазах, еле удерживалась от слез. Острые ногти синьоры вонзились в голову невесты, когда она прилаживала корону. Елена не вздрогнула: она не чувствовала физической боли.

Синьора Селано отошла в сторону, как сделали остальные женщины, чтобы оглядеть великолепие невесты. Невозможно было отрицать красоту Елены в платье, которое было жестким от золота и сети драгоценных камней. Замена изысканными черными кружевами Бурано кремовых у глубокого выреза и манжет была сделана для того, чтобы указать, что состояние тяжелой утраты семьи было соблюдено. Филиппо также должен был надеть черный галстук и манжеты. Елена, глядя на себя в зеркало, которое держали для нее, увидела незнакомую особу в ослепительном наряде.

— Достаточно восхищения даже для невесты, — резко сказала синьора. — Время поджимает.

Только Лавиния осталась с Еленой, когда синьора Селано и другие ушли из дворца в церковь. Для того чтобы облегчить напряжение этих последних нескольких минут, Лавиния завела разговор обо всем, что приходило на ум. Наконец она подошла к окну.

— Я думаю, тебе пора идти.

Она повернулась, чтобы поцеловать Елену в щеку и сказать поздравление, обычное в этом случае. Она была полна жалости к этой девушке, теперь передаваемой бесчувственному брату, и прошептала:

— Я желаю тебе радости.

— Я потеряла радость навсегда, — ответила Елена без эмоций.

Лавиния разразилась слезами, и Елене пришлось помогать ей взять себя в руки, прежде чем они смогли выйти из комнаты. Один из руководителей Пиеты ожидал, чтобы сопроводить Елену в церковь, что было традицией, когда кто-либо из музыкальной элиты выходил замуж за кого-либо выдающегося.

— Поздравляю с днем твоей свадьбы, Елена, — приветствовал он ее.

— Я благодарю вас, синьор, — ответила она, как ожидалось от нее.

Он повел ее вниз по лестнице к выходу с воды, где она увидела, что собрался целый флот из гондол, занятых родственниками Селано, которые должны были сопровождать ее к ожидающему жениху. Хотя она не могла сказать, кто был среди тех людей, с которыми она должна была скоро породниться в браке, Лавиния сообщила, что здесь много барнаботти. По праву родства они никогда не позволяли ускользнуть возможности присоединиться к празднествам своих более богатых родственников. Это была ноша, которую должны были нести многие благородные семьи.

Украшенное драгоценными камнями платье Елены горело огнем на солнце, когда она ступила в гондолу невесты, полностью покрытую цветами. Как только она устроилась в сопровождении Лавинии, руководитель также занял место на борту, и процессия отправилась в путь по Гранд-Каналу. Это было очаровательное зрелище, лепестки, срываемые ветром с многих цветов, легко поднимались в воздух и танцевали на воде. Люди на боковых улицах и в других лодках аплодировали и махали руками, когда невеста проезжала мимо. Елена, бледная и одинокая, автоматически отвечала знаками благодарности, поднимая руку или склоняя голову. Ее место рождения, которое она всегда любила, платило ей уважением в день, который должен был бы стать самым счастливым в ее жизни.

Движение транспорта на воде смещалось в сторону, чтобы позволить свадебной процессии беспрепятственно проходить. Неудача заключалась в том, что гондольер Торриси, узнав цвета Селано, намеренно медлил с пересечением канала у бока гондолы невесты, со знанием дела рассчитывая время, необходимое для того, чтобы избежать столкновения. Гондольер Селано потряс кулаком, чтобы не высказать бранные слова, которые просились с языка. Вражда между мужчинами-слугами двух семей была такой же яростной, как и между хозяевами.

Хотя инцидент прошел незамеченным большинством, его мельком увидели семь пылких барнаботти, которые ехали вместе на арендованной гондоле в конце процессии.

— Ты видел этот образец оскорбительного высокомерия Торриси? — гневно спросил один. — Эта вода должна быть очищена от некоторых нежелательных плавающих обломков!

Остальные охотно согласились, уже хорошо набравшись дешевым вином в честь свадьбы. На их гондоле не было каюты, и, когда один из их числа поднялся, чтобы потребовать весло, гондольер не сопротивлялся: те, кто все еще сидел, обнажили рапиры и направили в его сторону.

Барнаботти на двух других судах заметили одного из своих с веслом и потребовали сказать, что случилось. В течение нескольких минут их гондолы тоже оказались в их владении, один гондольер сотрудничал под дулом пистолета. Торопливо барнаботти вытащили баута-маски из своих карманов и облачились в них.

В гондоле Торриси Доменико читал документ, который забрал во Дворце дожа, а рядом с ним Анжела смотрела через открытое окно каюты, когда невеста Селано и ее свита проплывали мимо.

— Девушка из Пиеты выглядит серьезной и печальной, — сказала она сочувственно, поворачиваясь к своему мужу, — но такой сдержанной и достойной.

— В самом деле? — спросил Доменико рассеянно.

— Более того. В этом платье ее мог бы нарисовать Тициан.

Тогда он посмотрел на нее.

— Но Мариетта рыжеволосая.

— Я имела в виду, что стиль ее платья и девственный струящийся поток волос отбрасывают невесту назад во времени.

— Это действительно так? — Он опять уткнулся в документ. — Я желаю ей всего хорошего.

Она легонько потрясла его за руку.

— Не было никакого вреда в том, чтобы показать это, когда она проплывала мимо. Я помахала ей, и она помахала мне в ответ чрезвычайно грациозно.

— Очевидно, она не заметила цветов Торриси.

— Возможно, она думает о вендетте не больше, чем я. Разве не замечательно было бы, если бы женщины обеих семей заставили ее завершиться?

Но он не слушал, поглощенный тем, что читал. Анжела вздохнула. Вендетта стала во многом образом жизни для каждой семьи, чтобы мечтать об ее окончании. Она считала, что мужчинам с обеих сторон эта вражда придавала остроту жизни. Если бы только брак с девушкой из Пиеты тем или иным способом мог быть превращен в оливковую ветвь.

— Доменико, — сказала она, убеждая, — ты не думаешь…

Анжелу прервал предупредительный крик их гондольера. Ее глаза расширились в ужасе, когда она увидела блестящие зубцы трех гондол, несущихся на них на полной скорости.

Доменико бросился вперед, выхватывая рапиру, но толчок лишил его равновесия. Анжела услышала звук раскалывающегося на мелкие куски дерева, и вся сцена перед ней — глумление мужчин в масках, вершины крыш дворцов и небо — казалась перевернутой вниз головой. Холодные темные воды сомкнулись вверх ногами, и она пошла ко дну, оказавшись в ловушке в каюте.

Участники свадебной церемонии высадились на ступеньках Моло. Люди собрались немедленно, чтобы посмотреть, подошли к сводчатым проемам лоджии Дворца дожа, чтобы увидеть, как невеста будет проходить мимо. На всем пространстве вдоль Рива-делла-Скьявони еще больше людей подошли к окнам и вышли из дверных проемов. Вся Венеция привыкла к процессиям и эффектным зрелищам, но те, кто видел Елену в тот день, считали, что им повезло. В таком платье она была напоминанием высшего венецианского расцвета.

Рядом с руководителем Елена поднималась по ступеням Санта Мария делла Пиета, ее двери были широко открыты для нее. Громадный орган, на котором играла одна из ее коллег-музыкантов, приветствовал ее, а из позолоченных галерей вырывались голоса хора Пиеты. Это ее успокаивало, пока она не увидела Филиппо, ожидающего ее там, где должен был стоять Марко. Она резко дернулась и неожиданно остановилась. Затем, будто во сне, она позволила руководителю подвести ее к проходу между рядами в церкви.

Из-за траура в семье свадебный завтрак после этого в палаццо Селано был очень скромным. Мариетта и сестры Сильвия и Джаккомина были единственными присутствующими вместе с руководителем из Пиеты. Когда все закончилось, монахини хотели сразу же уйти, но Мариетте удалось перекинуться парой слов с невестой:

— Я так рада, что тебе разрешили прийти, — сказала Елена. — Скоро будет твоя свадьба с Алексом.

Подруги обнялись.

— Это не может быть очень скоро, — поправила ее Мариетта, обеспокоенная расстроенным видом Елены.

— Но время придет. Тогда я смогу порадоваться на твоей свадьбе, ведь на своей не могу.

Как будто одурманенная, Елена отвернулась и направилась, как кукла в великолепном платье, к празднующим. Печально Мариетта наблюдала за ней несколько мгновений, а затем присоединилась к своим компаньонкам. Два аристократа, проходя по лестнице, разговаривали об инциденте, связанном с именем Доменико Торриси. Не обращая внимания на то, что сестра Сильвия тянет ее за рукав, Мариетта повернулась к ним.

— Прошу прощения, джентльмены. Я не могла не услышать случайно, что вы говорили о каком-то инциденте.

— Мариетта! Я узнал вас по вашему замечательному певческому голосу, — сказал один.

— Вы ведь еще не уходите? — воскликнул другой, готовый проводить ее обратно вверх по ступеням.

— Пожалуйста, расскажите мне о синьоре Торриси. Он серьезно ранен?

— Нет, совсем нет, — ответил первый мужчина. — Произошло столкновение на Гранд-Канале. Никто, похоже, не знает точно, как это случилось, но три гондолы прижали нос гондолы Торриси к стенке парапета, сбросив его, его жену и гондольера в воду. Синьора Торриси застряла в каюте и утонула бы, если бы ее муж не нырнул, чтобы спасти ее. Поэтому не произошло фатального исхода, что могло легко случиться.

— Известно ли, кто явился виной случившемуся?

Двое мужчин обменялись взглядами, прежде чем ответить.

— Никто не может быть уверен. Все, за исключением гондольеров, были в масках. Подозрение пало на некоторых свадебных гостей, но, так как процессия невесты была на большом расстоянии впереди, когда случилось столкновение, это, должно быть, просто несчастный случай.

Ей показалось, что они не уверены в этой версии, но так как они были родственниками под крышей Селано, то держали свое истинное мнение при себе. Поблагодарив их за информацию, она присоединилась к ожидающим монахиням, с облегчением узнав, что Доменико и его жена спаслись. Он сдержал свою клятву, данную в ридотто, что не предаст огласке ее ночные выходы из Пиеты, и она всегда будет ему признательна.


Той ночью, когда Филиппо пришел к своей невесте, он обнаружил ее съежившейся в углу, с глазами, расширившимися от ужаса. Когда он потянулся к ней, она метнулась стрелой у него под рукой и побежала, крича, к двери. Он ухватился за ночную сорочку, и она разорвалась, когда девушка резко повалилась с ног. Прежде чем она смогла подняться, он обнял ее. Он слышал о том, что другие мужчины имели такого сорта сцену с девственницами в первую ночь после свадьбы, но никогда не ожидал, что ему самому придется это переживать. Он бросил ее на кровать. Она снова закричала, когда он с силой овладел ею, и он зажал ей рот рукой, неясно осознавая, что пытается изгнать Марко из ее сердца и разума со всей мощной жестокостью.

После этого она лежала молча, надеясь, что он будет спать до утра. Но она ошибалась. Ее наивная вера, что больше ничего не будет этой ночью, вскоре рассеялась. Беспорядочное движение его горячего сочного рта вызывало у нее тошноту.


В палаццо Торриси Анжела быстро поправлялась после того, как чуть не утонула в водах Гранд-Канала. Так как она была беременна, существовало беспокойство, что у нее может случиться выкидыш, именно поэтому она проводила несколько часов в день на кушетке. У нее никогда не было крепкого здоровья, она всегда боялась зим и расцветала при теплой погоде. Ее любовь к путешествиям заставляла Доменико брать ее часто с собой в дипломатические поездки. Несколько раз она отправлялась с ним под парусом в восточные порты Средиземноморья, а однажды до самой Индии.

— Здесь новая книга, которую ты искала, — сказал Доменико однажды утром. — Я нашел ее на своем столе.

— Так вот где она была! — Она взяла книгу у него и устроилась удобно на подушках, решив не вставать в тот день, потому что чувствовала себя очень уставшей. Книга была маленькой, и ее легко можно было держать. В ней содержался набор рецептов средств для ухода за кожей, которые ей нравилось готовить самой.

— Может, тебе еще что-нибудь нужно?

Она, улыбаясь, покачала головой.

— Нет. Возвращайся теперь к своей работе.

Он наклонился, чтобы поцеловать ее, а она схватила его за рукав, удерживая для второго поцелуя.

— За что это? — спросил он с улыбкой.

— За все.

Улыбка все еще играла у него на лице, когда он вышел из комнаты. У них было все, за исключением наследника, но так как она уже давно преодолела период, когда раньше у нее всегда случались выкидыши, они очень надеялись, что на этот раз все будет хорошо.

Он ясно вспомнил первый раз, когда увидел ее. Она смеялась над ним с увешанного гобеленами балкона, когда он состязался в ежегодной сентябрьской регате. Весь Гранд-Канал был полон ярко раскрашенных участвующих в гонке судов, огромные толпы смотрели с набережных, с лодок и из каждого окна, балкона и лоджии. Такое веселье! Такое зрелище! Ему был двадцать один год, и он был без ума от женщин и от вина, как и три его брата, которые сидели на веслах вместе с ним. Антонио, самого младшего, посадили на румпель. Гонка проходила хорошо, лодка Торриси лидировала с хорошим отрывом, когда он посмотрел вверх со своей гондолы и увидел девушку, которая сразу же лишила его покоя.

Когда гонка была выиграна, он взял маленькую лодку и погреб назад сам, чтобы вызвать ее снизу. Среди тех, кто стоял на балконе, был кто-то, кого он знал, и поэтому его пригласили присоединиться к сборищу. Анжела попыталась избегать его, флиртуя с другими, но ее глаза выдали ее, и он знал, что она будет его, не на одну ночь, а навсегда. Он покинул дворец, только чтобы пройти полмили вдоль Гранд-Канала к собственному дому, где пошел к больному отцу и попросил, чтобы ему разрешили жениться.

— Ты всегда был моим наследником, — ответил отец, — но я предпочитаю подождать, прежде чем объявлять это, пока ты достаточно остепенишься, чтобы быть готовым принять на себя роль моего преемника.

Доменико вспомнил свою бурную радость, он сразу же вернулся к Анжеле. Она больше не делала попыток держать его на расстоянии, признавшись через долгое время после этого, что почувствовала инстинктивно, что дорога между ними была свободна. Позже той ночью, когда вечеринка была в полном разгаре, они вдвоем ускользнули в ее спальню. Там она отдалась ему, и в течение месяца они поженились. Он преподнес ей драгоценности в качестве свадебного подарка, а ее подарок оказался позолоченной маской, при изготовлении которой он должен был позировать скульптору.

— Я не хочу, чтобы твои любимые черты были скрыты от меня, — сказала она.

Бывали случаи, когда она требовала, чтобы он надел позолоченную маску, в то время как они занимались любовью. Много раз он сдергивал маску и отбрасывал ее в сторону в непреодолимой страсти, однажды расколов ее о стену. Она плакала, схватив маску, до тех пор, пока он не выманил ее у нее.

Теперь, вернувшись за свой стол, он изучал бумаги и корреспонденцию, которую принес его клерк. Отчет от одного из шпионов, сообщающего информацию от гондольеров и других свидетелей, не оставлял никаких сомнений, что это были барнаботти Селано, которые спровоцировали несчастный случай на Гранд-Канале. Горячая ярость нахлынула на него. Он мог легко приказать убить их, но такого рода действие противоречило коду чести, который соблюдали семьи его и Селано, каким бы ни было поведение тех, кто находился рядом с ними. Деяния оплачивались должным образом: дуэль за дуэль, засада за засаду, битва за битву.

Был еще один шпионский отчет о Мариетте, потому что у Анжелы возникла идея раскрыть, как и почему девушка нарушила все правила Пиеты. Почему Анжела решила сделать это, он не знал. Она не была особо любознательной, но в последние недели проявляла особый интерес к Пиете, делая щедрые пожертвования и посещая приемы, почти как будто она хотела выяснить больше о личной жизни Мариетты. Он мог только предположить, что тайные свидания между Мариеттой и ее французом затронули какую-то романтическую струнку в душе его жены. Он положил отчет в кожаную папку, не читая его. Анжела может сделать это, если захочет, когда поправится.

Когда он закончил ставить подписи под несколькими письмами, которые были составлены для него, он резко поднял голову, потому что услышал, как распахнулась дверь и послышался звук бегущих ног. Письма разлетелись в разные стороны, когда он вскочил из-за стола и направился к Двери. Когда он открыл ее, то услышал, как горничная что-то кричит ему. Он поспешил к лестнице.

Ворвавшись в будуар жены, он увидел, что Анжела поднялась со своих подушек, а затем снова упала на них.

Он бросился к ее постели и успел как раз вовремя, чтобы схватить ее на руки, прежде чем она испустила последний вздох и ее голова откинулась назад.

Глава 8

Барнаботти Торриси перерезали горло преступникам, которых они считали ответственными за смерть Анжелы, и их тела оказались в Гранд-Канале, как того требовала суровая справедливость. Акт возмездия вылился в такую жестокую стычку с родственниками мертвых мужчин, что все барнаботти охотно бросились в битву, которая продолжалась до тех пор, пока дож не послал собственную охрану, чтобы восстановить порядок. После этого он припугнул их всех выселением из домов и отменой разрешений, сделанных для любовницы каждого мужчины, если они не будут сохранять спокойствия. Тем не менее это были бесполезные угрозы, так как все знали, что барнаботти при малейшей провокации быстро соберутся в опасную и враждебную силу, которую ни дож, ни Большой Совет не желали выпускать на свободу. Доменико с мрачным лицом получил полный отчет о мести, которая была предпринята. Хотя честь была удовлетворена, он думал только о том, как расстроилась бы Анжела из-за того, что еще больше жизней унесло то, что она всегда считала бессмысленной ссорой.


В воскресенье в Санта Мария делла Пиета праздновалась свадьба Адрианны и Леонардо. После этого Мариетта задавалась вопросом, когда же состоится ее собственная свадьба. Хотя она благоразумно размышляла, что было мало вероятности увидеть Алекса снова, пока не прошло еще и года, это не мешало ей окинуть беглым взглядом молодого человека, напоминающего его по росту и телосложению. Время от времени, когда она пела в зарешеченных галереях Санта Мария делла Пиета, она смотрела вниз на гладко причесанную темную голову, но потом всегда обнаруживала незнакомое лицо, и разочарование снова охватывало ее.

Она старалась быть очень занятой, проводя много часов за занятиями, сочиняя слова и музыку песен, давая дополнительные уроки подающим надежды ученикам и проводя время с Бьянкой. Елена сдержала свое обещание насчет того, что будет приходить в гости, и, хотя она всегда являлась в новом платье, а ленты трепетали у нее на шляпе, она сильно изменилась. Однажды утром, когда они с Мариеттой сидели в тени под деревом в саду, она сказала, что у нее хорошие новости:

— Синьора наконец-то уезжает из дворца! Она уже давно бы уехала из города в свой загородный дом, а мы оказались бы на одной из вилл, если бы Филиппо не нужно было так много делать в его новой должности. Филиппо думает, что она не уезжает, чтобы давать ему непрошеные советы, но я думаю, у нее другая причина.

— Что это?

— Мне кажется, она наблюдала за мной все время. Ее глаза постоянно осматривали мою фигуру. Я пришла к заключению, что она надеялась, что по какой-нибудь маловероятной случайности я забеременела от Марко.

Елена заметила удивленный взгляд Мариетты и вздохнула.

— Нет. У нас не было такой возможности.

— Говорила ли синьора тебе что-либо о ребенке?

— Только постоянные намеки о наследниках, которые она передает мне через Лавинию, потому что сама все еще избегает разговаривать со мной напрямую. Если она ненавидела меня раньше, то теперь должна ненавидеть меня вдвое больше, так как я разочаровала ее. Я не думаю, что в семье Селано есть кто-либо, кто умеет прощать, за исключением добродушной Лавинии, по которой я буду скучать. Синьора относится к ней очень плохо. Я могу понять, почему вендетта с семьей Торриси продолжается, если эта семья такая же непримиримая, как та, в которую я вышла замуж.

— Ты слышала какие-нибудь новости о том, как Доменико Торриси справляется со своей тяжелой утратой?

— Он отправился в путешествие куда-то на одном из своих торговых судов.

Они разговаривали, никем не потревоженные. Мариетта оставила сообщение, чтобы Бьянка присоединилась к ним, когда ее урок закончится. Через некоторое время они увидели пятилетнюю девочку, бегущую через лужайку по направлению к ним, и Елена вскочила, чтобы обнять ее.

— Здравствуй, Бьянка! Ты принесла свою флейту. Мне так приятно! Теперь ты сыграешь для меня.

Это была обычная процедура во время таких визитов, потому что Елена хотела быть уверенной в том, что ребенок, который начал играть довольно хорошо, продолжает делать успехи.


Во время знойных горячих недель лета даже камни Венеции, казалось, излучали жар, и люди прижимали надушенные носовые платки или маленькие букеты цветов к носам, когда приближались к каналам. Мариетту беспрестанно обучал маэстро. Его намерением было сделать ее преемницей Адрианны в качестве примадонны Пиеты.

— Но мой голос нельзя сравнить с ее! — воскликнула она, когда он впервые сообщил ей о своем решении.

Он улыбнулся.

— Сравнения здесь ни к чему. Не все цветы имеют одинаковый оттенок, но каждый хорош по-своему. Теперь давай споем ту последнюю арию с начала еще раз.

Когда наступила осень, маэстро приказал, чтобы Мариетта получила те же привилегии, которые были дарованы Адрианне. Ей были предоставлены апартаменты, которые занимала ее предшественница, и, ходя на выступления, она не теснилась в гондоле с другими хористками, а путешествовала либо с маэстро, либо с двумя монахинями. Ей было даже позволено навещать Адрианну время от времени в магазине или у нее дома. Адрианна забеременела чуть ли не в свадебную ночь, и с удовольствием готовилась к тому, кто, она надеялась, будет первым из ее детей.

В октябре Филиппо обнаружил, что ему придется отправиться в одну из венецианских колоний, чтобы позаботиться об интересах Селано там. Елене показалось, что он собирается отправиться без нее. Перспектива совершенной свободы на некоторое время от не имеющего чувства юмора, требовательного и нелюбимого мужа была слишком замечательной, но этому не суждено было сбыться.

— Ты поедешь со мной, — сказал он. — Тебе будет интересно.

Он увидел, что это не воодушевило ее. Ничто не радовало ее, если было связано с ним. Тем не менее он не мог насытиться ее красивым телом и копной золотых волос, когда она выполняла супружеские обязанности к его огромному удовольствию. Он действительно не мог найти изъяна в ней, потому что она делала все, что входило в ее обязанности. Она была восхитительная хозяйка, справлялась с каждым светским мероприятием, внимательно относясь к каждой детали, и он знал, что многие мужчины завидуют ему в том, что он обладает такой красавицей. Но Марко все еще преследовал ее. Филиппо не был сентиментальным, и для него не имело значения, любит она его или нет, но она была единственным напоминанием того, что Марко по-прежнему сохранял власть над тем, что он унаследовал, а этого он вынести не мог.

— Не могла бы я поехать с тобой в следующий раз? — рискнула спросить Елена. — Я хотела бы быть в Венеции, когда Адрианна родит ребенка.

— Нет.

Он никогда не спорил. Несколько раз Елена попыталась не согласиться с ним, и каждый раз он бил ее так сильно, что в течение некоторого времени после этого она была вынуждена носить маску на публике, так как ее лицо было в синяках. На сей раз он хотел проверить, будет ли она по-прежнему настаивать. Она не настаивала. Значит, он излечил эту черту в ней. Прошлый раз его удар расшатал один из ее зубов, и она боялась, что потеряет его, но, к счастью, он снова укрепился. Как он предполагал, теперь она не будет испытывать склонность спорить.

Они уехали из Венеции на всю зиму. Случилось так, что государственный представитель в венецианской колонии был слабым человеком, не подходящим для того, чтобы руководить в неспокойное время. Филиппо в качестве сенатора сообщил об этом Большому Совету, который, в свою очередь, назначил его на место того человека. Это было временное назначение, но Филиппо получил власть над другими людьми и наслаждался этим.

Пока он был занят с утра до вечера, Елена томилась по Венеции. Она боялась Филиппо, который всегда выходил из себя, если ему попадалось какое-то трудное дело, с которым нужно было справиться. Он не был большим пьяницей, но вино ухудшало его характер. Так как маски было не принято носить среди венецианского сообщества в колонии, она вынуждена была часто оставаться дома, когда он подбивал ей глаз или ставил синяк в своей похоти, делая для нее невозможным носить низко вырезанные платья. Ее жизнь была сплошным страданием, поэтому облегчение, когда они отправились домой ранней весной, было огромным. Она плакала от радости, когда корабль бросил якорь в лагуне.

Один из их первых выходов был ответом на приглашение дожа на концерт Пиеты в огромном золотом зале Большого Совета в герцогском дворце. Это было первое выступление Мариетты в качестве примадонны Пиеты. Публика сидела, смотря на укрытый ковром помост под рисунком Тинторетто «Рай», а с высокого бордюра смотрели вниз портреты предыдущих дожей, где тринадцать сотен аристократов Венеции собирались, чтобы обсуждать дела государства. Когда пришел черед Мариетты петь, она вышла вперед в белом шелковом платье, чтобы встретиться лицом с дожем в его роскошных одеждах. Затем без аккомпанемента ее богатые полные звуки взлетели в арии Вивальди, вся радость от пения звучала в ее голосе. Когда она достигла конца этого первого соло, стояла такая тишина, что на мгновение ее охватила паника: она подумала, что, должно быть, взяла неправильную ноту или выбрала песню, неподходящую для такого концерта. Затем раздались овации, которые поднялись вверх до портретов над головой и достигли каждого уголка огромного зала. Она была потрясена, и овации публики сопровождали каждое ее выступление, пела она с аккомпанементом или без него.

Вскоре после этого вечера ее достиг слух, что ее стали называть Пламенем Пиеты. Она не сомневалась, что Елена использовала эту фразу в общении с другими. Когда она призвала Елену к ответу, та не отрицала этого.

— Это описывает тебя так хорошо, Мариетта. Ты пела, как никогда раньше. Столько чувства! Столько души! — с восторгом говорила она. Затем добавила: — К тому же хорошо, что я больше не в Пиете. Я никогда не смогла бы стать ее Розой, как всегда надеялась, при такой конкуренции!

Мариетта засмеялась.

— Кто может сказать? Ты должна помнить, что маэстро уговаривал, и подбадривал, и развивал мой голос в течение долгого времени.

Елена стала серьезной.

— Я думаю, это больше, чем все, что ты перечислила.

Мариетта поняла ее мысль и кивнула. С первого знакомства с Алексом она испытала радость и отчаяние в совершенно новых измерениях. Она уже выросла, и ее жизненный опыт расширился и углубился, рождая нюансы в ее голосе, которые раньше дремали.

— Ты ничего не слышала об Алексе? — спросила Елена.

Мариетта покачала головой.

— Когда он уезжал, он знал, что не может писать сюда. Теперь, занимая такое положение в Пиете, я могла бы получать невскрытые письма, но нет никакого способа дать ему знать об этом.

— А ты сама не пробовала писать?

— Я писала. — Мариетта вздохнула. — Думаю, мои письма были перехвачены графом или, возможно, отцом Алекса. Ты можешь представить, какой эффект произвел отчет графа на родителей Алекса? Если бы они оказались снисходительными, Алекс теперь уже был бы в Венеции.

Елена не могла не согласиться с этим заключением.


Без ведома кого-либо еще письмо из Лиона было доставлено в магазин масок Савони. Леонардо, видя, что оно адресовано его жене, предположил, что оно было от какого-то настойчивого иностранного почитателя, и нахмурился, когда получил его. Он был ревнивым и обладал собственническими наклонностями. Ему ужасно не нравилось внимание, которое Адрианна по-прежнему получала от публики, когда бы ее ни узнали. Добрая по натуре, она подчинялась ему и, чтобы доставить ему удовольствие, когда выходила, надевала вуаль, как в свои дни в Пиете, или маску.

Хотя он испытал искушение уничтожить иностранное письмо непрочитанным, ему пришло в голову, что за ним может последовать другое, если переписка не будет пресечена в корне. Он сломал печать и развернул его. Когда он прочитал письмо, то сидел некоторое время, раздумывая о его содержании и решая, что он должен делать. Письмо, написанное на сносном итальянском языке французом Алексом Десгранжем, было настойчивой просьбой к Адрианне как доверенной подруге Мариетты передавать секретно письма, которые он будет посылать для девушки, которая, как он заявлял, была помолвлена с ним. Мольба должна была растопить мягкое сердце Адрианны, но Леонардо был из другого теста. Он не доверял никаким иностранцам, и если этот француз не мог открыто приехать в Венецию как честный поклонник, значит, Мариетте лучше оставаться без вестей о нем. При этой мысли Леонардо поднялся, чтобы зажечь свечу, и поднес письмо к пламени. Когда оно начало сворачиваться и чернеть, он подумал об имени Десгранж. Сначала он ничего не вспомнил — так много иностранцев приходили в его магазин. Когда письмо сгорело, он подошел к своему гроссбуху и просмотрел несколько страниц. Он обнаружил это имя, но по-прежнему не вспомнил лица и нетерпеливо закрыл гроссбух. У него не было времени, чтобы терять его впустую. Было еще несколько писем от Алекса, и все они были сожжены над пламенем свечи.


В Пиету пришло сообщение из герцогского дворца, что Мариетте предоставляется честь петь на «Бучинторо» — государственной барже дожа, в День Вознесения, когда, как это бывало в течение последних шести веков, должна была праздноваться церемония бракосочетания с Морем. Руки Мариетты взметнулись к ее зардевшимся щекам, когда ей сказали об этом.

— Неужели это правда? — воскликнула она.

Это означало, что она сохраняла репутацию Пиеты иметь лучших солистов, как и лучшего хора. Адрианна, которая недавно родила сына, пять раз наслаждалась привилегией петь на «Бучинторо». Если бы дож не считал обязательным, что певицы из других трех оспедалей тоже должны иметь свой шанс, нет сомнения, что его выбор падал бы на Адрианну каждый год. Теперь она радовалась шансу поговорить о грядущей церемонии с Мариеттой и дать ей какой-либо совет по поводу великого дня.

У Мариетты должно быть новое платье из алого шелка для этого мероприятия, и она проконсультировалась у Елены, которая знала все о последних тенденциях моды. Им обеим было теперь по восемнадцать, и они вели очень разные жизни, но были все так же едины в своей дружбе, как и раньше. Елена торжествовала по поводу успеха своей подруги. Она уже давно перестала спрашивать о каких-либо новостях от Алекса, зная, что она услышит первая, если Мариетта получит от него весточку.

Хотя Мариетта редко говорила об Алексе, она искала его, когда снова наступил карнавал. Это было самое подходящее время для его возвращения, но карнавал сменился Великим постом, а он не приезжал. Чтобы заглушить горечь разочарования, Мариетта полностью отдалась великолепию музыки и песням, которые она выбрала для Дня Вознесения.

Утром своего выступления она проснулась с чувством огромного возбуждения. Хотя час был ранним, она широко распахнула ставни и увидела, что день был темно-синим, а солнце уже палило на собирающиеся толпы.

В своем ярком платье и с цветками граната в волосах Мариетта покинула Пиету под аплодисменты девушек и учителей, которым предстояло смотреть с окруженной канатом части Рива-делла-Скьявони. Венеция была наиболее красивой в праздничные дни. Гобелены и шелковые знамена алого, пурпурного, изумрудного и охряного цветов с вплетенными позолоченными и серебряными нитями реяли обвитые цветочными гирляндами. Огромная герцогская баржа с красным бархатным балдахином стояла у набережной около дворца дожа. Ожидая возможности сопровождать ее, рядом находилось так много маленьких лодок, что казалось, будто вышитое покрывало из шелка было наброшено на воду. Люди заняли все доступные места обзора, многие забрались на отдельно стоящую колокольню, где уселись заранее на выступах в сотнях футов от земли.

Мариетта, заняв свое место на борту вместе с музыкантами, улыбнулась, слушая, как все колокола Венеции ликовали в этом ежегодном праздновании дня, который был одновременно церковным и имперским праздником. Еще больше аплодисментов раздалось из толпы, когда дож и его свита поднялись на борт, и он сел в свое позолоченное кресло в самой высокой части палубы. Пушки прогрохотали с кораблей в лагуне, и длинные ряды сотен весел начали двигаться вперед-назад в неторопливом ритме, ведя «Бучинторо», баржу государства и символ империи, через усыпанную цветами воду в направлении к Лидо.

Представляя голос Венеции как невесты, Мариетта пела для Адриатики, напоминая ей и всем нациям, что Ла-Серениссима — Венецианская республика — со своей красотой и богатством, морским могуществом и военными сражениями всегда распространяла свое величие по бушующим волнам. Многие из сопровождающих лодок слышали, как голос Мариетты далеко разносился по воде. Когда баржа прошла через канал Лидо, дож подошел к носу судна и бросил обручальное кольцо в море.

— Мы брачуемся с тобой, о море, — низко прозвучал его голос, — в знак нашего вечного владычества.

Никто не слушал Мариетту более внимательно и не наблюдал за ней более пристально, чем Доменико Торриси, который в своей сенаторской красной одежде был на борту с герцогской свитой, потому что он снова занял свою должность в Большом Совете со времен возвращения в Венецию.

Если его глаза оценивали красоту девушки в алом платье с цветками граната в сияющих волосах, то выражение его лица было сформировано другими чувствами. Это была странная смесь нетерпеливого ожидания, гнева, недовольства и — в такой особенный день — неприязни. Когда морской бриз играл ее волосами, а атлас низко вырезанного лифа обнажал полную очаровательную грудь, Доменико испытывал — как осознавал, с тех пор как она уловила его взгляд, — неистовое влечение, которое было далеко от любого более возвышенного чувства. Когда она просила его не выдавать ее властям Пиеты, он мог надавить на нее, чтобы сделать ее участницей ночных встреч. Вернувшись из путешествия, он обнаружил поджидающий его отчет о ней, который был организован Анжелой и который он забыл отменить. Из него он узнал, что француз, с которым он ее видел, был Алекс Десгранж, сын пожилого торговца шелком из Лиона. Также из Франции сообщали, что фабрика Десгранжа находилась на грани банкротства и, несмотря на усилия молодого человека по его возвращении и денег д'Уанвиль, которые были инвестированы в дело, фабрика испытывала большие трудности. Было мало вероятности, что молодой человек снова посетит Венецию в ближайшем будущем, даже если он все еще хочет этого. Тем не менее действия француза нельзя было предсказать, и Доменико решил, что ввиду определенного обязательства, которое было наложено на него его покойной женой, он должен сделать шаг, чтобы устроить будущее Мариетты.

Для него оказалось шоком обнаружить среди бумаг Анжелы письмо, которое она написала ему за десять дней до того, как барнаботти атаковали их на Гранд-Канале. В письме говорилось:


«У меня есть предчувствие, что я не переживу мою теперешнюю беременность. Это будет означать, что тебе снова нужно будет жениться, мой любимый супруг, и я прошу тебя, чтобы ты позволил мне выбрать для тебя женщину. Я хочу, чтобы у тебя была молодая жена, которая будет искренне любить тебя, как любила я, и дала тебе сыновей, которых я не смогла родить. Женись на Мариетте из Пиеты. Я видела сама, что она может быть храброй, когда возникает необходимость. Она уже доверяет тебе полностью, точно так, как я всегда доверяла, и когда она поет, в ее голосе так много души, что я знаю: ее чувства глубоки, как море. Это не имеет никакого отношения к молодому французу, хотя она может считать, что это так. Любовь научила ее осознавать саму себя, и, если ты сможешь покорить ее своей любовью, все будет хорошо. Я, обогатившая свою жизнь нашим браком, хочу завещать тебе счастье».


В тот момент письмо только усилило его горе. Для него было ужасно, что Анжела испытывала уверенность в своей преждевременной смерти, не подозревая, что она придет к ней иначе, а не при родах. Он обвинял себя за все, что случилось: за то, что не успел заметить вовремя приближающихся барнаботти, за незнание того, что эта беременность вызывала у нее такое душевное страдание, и даже за то, что упустил возможность поговорить с ней. Вместо того ей пришлось писать ему письмо. Не было ничего, за что бы он не нес ответственности, поэтому он чувствовал, что вынужден выполнить ее последнее желание. Она всегда знала, когда другие женщины привлекали его, но была уверена в его верности, и в этом он ни разу не подвел ее. Так почему она не была способна увидеть, что сексуальная привлекательность Мариетты вызвала в нем не больше интереса, чем в любом мужчине при виде особенно очаровательной женщины, будь она девушка из Пиеты или куртизанка?

Не было ничего необычного в том, что женщина, которая любила своего мужа, пожелала выбрать свою преемницу. Его собственная бабушка также просила об этом. Конечно, в аристократическом сословии это не было принято, потому что мало браков основывалось на чем-либо ином, кроме материального преимущества, но он не сомневался, что среди крестьянства это случалось гораздо чаще. И это было так типично для Анжелы с ее великодушным сердцем, что даже перед лицом смерти она заботилась о нем.

Но он был еще не готов к таким переменам. Его физиологические потребности удовлетворяли безымянные женщины в масках, ищущие развлечения и приключения на несколько ночных часов, желая от него только того, чего он хотел от них. Он женится на Мариетте в подходящее время, а пока она может продолжать петь для Пиеты.

Мариетта заметила Доменико в Лидо, где все сошли на берег после церемонии бракосочетания с морем, чтобы пройти в церковь, но он не смотрел на нее. Она увидела его снова на большом банкете в герцогском дворце, где пела после этого, но он был далеко от нее за длинным столом в форме подковы. И старая враждебность по отношению к нему, которую она никогда не понимала, зашевелилась в ней снова.


На удивление всем в Пиете, Доменико Торриси был назначен в совет руководителей. Елена сначала была озабочена, что ее фамилия в браке могла привести к тому, что ей запретили бы посещать Пиету теперь, когда член семьи Торриси имел голос в ее управлении, но новый руководитель не накладывал каких-либо новых ограничений. Фактически он редко бывал в оспедале, присутствуя только тогда, когда собрание совета нуждалось в его голосе для решения важных вопросов.

— Я полагаю, — сказала Елена Мариетте, — что он считает Пиету нейтральной территорией, каким является зал Большого Совета, когда он и Филиппо присутствуют на государственных встречах.

— Мы посмотрим, справедлива ли эта теория, когда он узнает, что хор должен петь в палаццо Селано в следующем месяце.

К их облегчению, Доменико не стал вмешиваться. Это был особенно счастливый вечер для Елены — она принимала Мариетту и других ее друзей из Пиеты в собственном доме. Многие девушки были новыми в хоре, но и они были радушно приняты. Их ангельские голоса, казалось, рассеивали неприятную атмосферу, которая сохранялась со времен яростной ссоры, которая произошла у Филиппо с его матерью.

Елена рассказала Мариетте, как это произошло. Синьора, которая привыкла приезжать погостить, когда бы она ни пожелала, прибыла без приглашения и без объявления с Лавинией, раздавая указания налево и направо. Филиппо, возвращаясь домой после долгих часов заседания в сенате, где он столкнулся в споре с Доменико Торриси, с нетерпением ждал тихого ужина с Еленой. Ему нравилось разговаривать с ней о событиях дня, и, хотя он предполагал, что ей иногда бывает скучно, она никогда не показывала этого. Поэтому вид ее, напряженно и неестественно сидящей в салоне с его матерью и сестрой, ухудшил его всегда переменчивое настроение.

— Это сюрприз, — сказал он своей матери, его тон не оставлял сомнений, что это был не очень приятный сюрприз.

— Так как ты не навещал меня, у меня не было иного выбора, кроме как приехать.

— С какой целью? — спросил он, приложившись почтительным поцелуем к ее нарумяненной щеке и поприветствовав свою сестру.

— Я думала, ты, должно быть, забыл сказать мне, что Елена ждет ребенка.

Филиппо посмотрел на Елену, которая смотрела вниз, показывая, что она уже достаточно натерпелась от его матери по этому вопросу. То, что она никак не могла забеременеть, было предметом их частых ссор, после которых Елена была в слезах, а он сам в ярости. Почему у нее не наступала беременность, он не понимал, так как она была молода, здорова и сильна. Но он не имел ни малейшего намерения позволять своей матери поворачивать нож в ране, которая была в сердце как его, так и Елены.

— Пока еще не о чем говорить.

— Не о чем? — Синьора могла заморозить и своим голосом, и своим выражением. — Ты женат уже больше года. Как долго ты намереваешься заставлять своих родственников ждать наследника?

— Ты выходишь за пределы своей территории, мама, — сказал Филиппо предупреждающе, и в его глазах засверкал гнев.

Синьора была слишком зла на него, чтобы заботиться об этом, помня, как он однажды насмехался над ее любимым Марко.

— В этом ты виноват? — резко спросила она напрямик. — Или твоя жена не может выполнить свой супружеский долг?

— Молчать! Я здесь хозяин! Я не позволю говорить тебе со мной в такой манере!

— О да, ты хозяин. — Ее собственное горе прозвучало в этой насмешке. — Если бы Марко по-прежнему был главой этого дома, он дал бы мне внука за гораздо меньшее время.

Елена, не в силах больше выносить это, вскочила со стула и побежала в свою комнату. Но и там она слышала, как мать и сын кричат друг на друга. Затем все стихло, и вдруг она услышала, как подходит Филиппо. Его настроение должно было быть ужасным. Напуганная, Елена дрожала, обхватив себя руками.

Дверь широко распахнулась.

— Мать и Лавиния уехали, — заявил он, гнев все еще пылал в его глазах, хотя и был направлен не на нее, — и я велел ей никогда не возвращаться.

— Куда они направятся? — Ее дрожь усилилась, когда она увидела, что он запирает дверь на ключ и начинает снимать жакет.

— К одному из моих братьев, я думаю. Это не имеет значения для меня. Тем не менее она права. Мы должны покончить с этим промедлением и завести ребенка.

Он взял ее за руки и повалился на пол вместе с ней. Все было кончено очень быстро, но опять оказалось безрезультатно.

Никто не обрадовался бы зачатию больше, чем она. Елена осознавала, что сильно желает ребенка. Она нуждалась в том, чтобы любить и быть любимой; все ее теплое существо жаждало этого.

Так как Филиппо не вызывал любви и не давал ее, она поняла, что в веселой компании может вернуть кипящее хорошее настроение более счастливых дней. Женщинам она нравилась, а мужчины неизменно увлекались ею. Со своим чутьем на моду, невинным очарованием, искрящимся юмором она всегда была в центре внимания.

Танцуя, посещая приемы в Пиете, играя в азартные игры, смотря каждую новую пьесу и наслаждаясь каким-нибудь новым ослепительным развлечением в ложе Селано в оперных театрах, она могла временами забывать более темную сторону своей жизни. Она ничто не любила больше, чем принимать гостей, приглашенных во дворец на бал, банкет или старомодный маскарад. Филиппо сам был общительным и гостеприимным хозяином. Так как флирт считался в свете приличным, он никогда не возражал, когда видел, что Елена околдовывает кого-то своими чарами. Он знал, что она никогда не пожелает и не осмелится нарушить пределы пристойности. Но для себя он не признавал такого правила. Ему было удобно разрешать ей уходить с компаниями друзей время от времени, потому что были определенные места развлечений, которые он любил часто посещать и о которых жена не должна была знать. Во дворце был салон из розового мрамора позади запертой двери, где на протяжении последних столетий некоторые из его предков удовлетворяли себя похожим образом, но он предпочитал ходить в другие места.

Глава 9

У Адрианны был посетитель, торговец произведениями искусства из Лиона, который приехал в Венецию, чтобы купить картины. Она помрачнела, когда услышала, что он обязан этим визитом Алексу. Однажды, когда они остались наедине, Мариетта рассказала ей о своем романе с молодым французом.

— Итак, месье Бланшар, — сказала Адрианна, — вы говорите, что Алекс посылал письма Мариетте на мое имя в магазин масок Савони. Я уверяю вас, что никогда не получала их, иначе сразу же передала бы их ей.

— Алекс был уверен в этом. Именно поэтому я поинтересовался, где могу найти ваш личный адрес, потому что Алекс решил, что магазин масок перешел в другие руки и что отсутствие корреспонденции от Мариетты означает, что она ничего не получила от него. — Месье Бланшар пожал плечами. — Так как вы знаете, что Мариетта писала, я могу только заключить, что судьба была против этих двух молодых людей с самого начала.

Адрианна подумала, что из вежливости француз не предположил, кто в Лионе был ответствен за то, что Мариетта не получала писем от Алекса. Скорее всего, это была мадам Десгранж, так как ее несчастный муж стал, по словам посетителя, совершенно слабоумным. Но у месье Бланшара было еще много чего рассказать Адрианне об Алексе. Когда он закончил, он протянул письмо, адресованное Мариетте, и красную розу, которую он купил в Венеции по просьбе Алекса.

— Вы передадите это Мариетте, синьора?

— Передам, — ответила она и взяла у него и то и другое.

Как только он отбыл, она поспешила отправиться в Пиету. По пути она зашла в магазин масок и приперла к стене Леонардо в его офисе. Последовала бурная сцена, когда он признался, что сжигал письма, и сообщил свою причину. В первый раз он видел ее такой разгневанной.

— Такое высокомерное поведение и с такими жестокими результатами, — заявила она яростно. — Дай мне слово, что ты никогда больше не будешь меня обманывать тем или иным образом.

Он пообещал, — мир в доме был для него важнее всего.

В Пиете Адрианну тепло приветствовали. Все девушки из оспедаля, за исключением тех, кто состоял в привилегированной музыкальной элите, должны были разговаривать со старыми друзьями через решетку в салоне для посетителей, но Адрианне, как и Елене, доступ был не ограничен в любое время. Она услышала красивый голос Мариетты, когда подходила к комнате для занятий. У двери Адрианна помедлила, печально прислушиваясь, прежде чем сделала глубокий вдох и вошла. Мариетта, аккомпанируя себе на клавесине, прервала игру с улыбкой.

— Это приятный сюрприз! — Затем ее лицо вытянулось, когда она заметила напряженное выражение лица Адрианны. Она поднялась со стула. — Что случилось?

— Я хочу, чтобы ты приготовилась к некоторым неблагоприятным новостям об Алексе.

Мариетта побледнела.

— Рассказывай.

Адрианна протянула ей письмо и розу, говоря сдавленным голосом:

— Алекс женился, Мариетта. Он никогда не вернется.

С неестественным спокойствием Мариетта взяла письмо и пошла к окну. Это было письмо-прощание, в котором Алекс говорил о болезни отца и угрозе банкротства семьи, которое ожидало его по возвращении. Он писал ей много раз и не мог понять, почему не получил ни единого письма в ответ, так как она могла писать ему напрямую домой. Неужели она намеренно забыла его после его отъезда? Может быть, она не простила его за это, в таком случае он извиняется за любые неудобства, которые причинил ей. Потом, как будто измученный виной, он стал писать более резко. Несомненно, их расставание было к лучшему, потому что все у них было разное: их образ жизни, происхождение, язык и даже их страны, которые так отличались друг от друга во всех отношениях. К тому времени, когда она будет читать это письмо, он будет женат на Луизе д'Уанвиль, которая стала его партнером по шелкопрядильной фабрике. В последнем небрежно написанном предложении он желал ей счастья.

Мариетта сложила письмо, испытывая жгучую боль. Она перевела полный страдания взгляд на розу, которую Адрианна положила на клавесин, и живо воскресила в памяти ту карнавальную ночь, когда Алекс сказал о своей любви к ней. Почему он послал этот цветок? Если его целью было выразить раскаяние, это не могло уничтожить его нарушенных обещаний и того, что он сокрушил ее веру. Он совершенно отказался от нее! Чувство того, что ее предали, поглотило ее, и она прижала руку к глазам, едва слыша, как Адрианна печально говорит ей:

— О моя дорогая Мариетта! Какое разочарование для тебя!

Адрианна не могла заставить себя передать ей все, что рассказал месье Бланшар. По его мнению, Луиза д'Уанвиль положила глаз на Алекса с самого начала. Его отчаянная нужда в том, чтобы спасти шелкопрядильную фабрику и уберечь своих зависимых родителей и сестер от богадельни, должно быть, сделала невозможным отказ от предложения молодой вдовы инвестировать часть ее состояния в бизнес.

«Как вы можете предположить, — глубокомысленно добавил торговец произведениями искусства, — одно привело к другому, и она была не первой невестой, которая пошла к алтарю с ребенком в чреве».

Испытывая сострадание, Адрианна подошла к Мариетте.

— Воспользуйся своей храбростью, моя дорогая. Эти муки сердца пройдут. Забудь прошлое полностью. Не томись по тому, что могло бы быть. У тебя есть твоя музыка!

Мариетта опустила руку, ее глаза блестели.

— Так или иначе, я последую твоему совету! И я так признательна тебе за то, что ты сообщила новость мне первой. Алекс никогда не получал моих писем. Но что произошло с теми, которые должны были прийти ко мне? — Затем она покачала головой. — Не плачь, Адрианна. Я уверена, это была не твоя вина.

— Я ничего не знала о них до сегодняшнего дня. — Адрианна была глубоко опечалена.

Мариетта подошла к ней.

— Никто ни в чем не виноват. Я нежно любила Алекса, но Венеция всегда стояла между нами.

Адрианна вытерла глаза.

— Ты говоришь странные вещи.

— Но это правда. — Мариетта не стала развивать свою мысль, а Адрианна никогда не была из тех, кто выпытывал. Она смотрела, как ее подруга поднесла письмо к пламени свечи.

Той ночью Мариетта надела свою маску моретты и домино, натянула капюшон себе на голову, прежде чем взять из ящика ключ от двери, ведущей на улочку. Затем она вынула розу из тонкой вазы, куда поставила ее, и беззвучно выскользнула из своей комнаты.

Бархатное небо было усыпано звездами, и вокруг было много людей с фонарями и факелами. Никто не обратил на нее внимания, когда она вновь прошла по ступеням, по которым они ходили с Алексом. На площади Святого Марка она остановилась, чтобы посмотреть вверх на окно над аркадой, где в одну карнавальную ночь вспышка золотой маски Доменико была как предупреждение, что она должна покинуть Венецию, пока у нее был шанс.

Она поспешила вперед, пока не пришла к тихому месту у Гранд-Канала. Там она приложила розу к губам, прежде чем наклониться вниз и осторожно опустить ее в воду. Выпрямившись, она смотрела, как роза уплывала вдаль по покрытой лунными пятнами воде.

— Прощай, Алекс, — прошептала она, вспоминая его улыбающиеся глаза, его смех, который они делили на двоих. Их любовь была горько-сладкой и обреченной с самого начала. Вернувшись в Пиету, она положила ключ в ящик, чтобы никогда впредь им не пользоваться.


В течение следующих трех лет Мариетта шла от одного успеха к другому. Ее зрелый голос, сильный и яркий, был похож на зов сирены, привлекавший людей издалека. Она посещала другие города, иногда с хором или коллегами-солистками, но часто как солистка. У нее были замечательные апартаменты в Пиете, которые были меблированы в ее вкусе, и приличное жалованье. Однако никакая другая любовь не возникла в ее жизни, как и у Адрианны ранее, у нее было много потенциальных поклонников. Она видела Доменико редко и предпочитала держаться вне его поля зрения. Он никогда не посещал приемов в Пиете, как делала его жена, но иногда оказывался в зале, когда она пела, и время от времени они встречались лицом к лицу, когда он шел на собрание совета руководителей. Мариетта приветливо отвечала на его поклон и мимолетное приветствие, но они не разговаривали с тех пор, как ночью в ридотто он дал ей свое обещание не выдавать ее.

После возвращения с концерта в Падуе Мариетта обнаружила сообщение от Доменико, приглашающего ее поужинать. Она была гостем в домах других руководителей много раз и могла предположить, что Доменико чувствовал себя обязанным из вежливости последовать их примеру. Тем не менее ее охватило беспокойство. Почему он решил сделать это теперь, когда все в ее жизни идет так гладко? Она могла только надеяться, что там будет много других гостей и ей понадобится провести только несколько минут за традиционным разговором с хозяином дома.

Как примадонна она имела право выходить в сопровождении только одной монахини. Ее выбор пал на сестру Джаккомину, и они наслаждались совместным времяпрепровождением без раздражающей сестры Сильвии. Когда пришел вечер ужина, они отправились сами в гондоле Торриси, которая была прислана за ними. Доменико встречал их под портиком сводчатого входа водных ворот к своему дворцу, что поразило Мариетту, потому что это означало, что он оставил остальных гостей, чтобы ждать их прибытия. Его хорошо ухоженные напудренные волосы оттеняли легкий загар его кожи, который, казалось, никогда не исчезал со времен его продолжительных морских путешествий.

— Добро пожаловать в мой дом, — приветствовал он женщин.

— Для меня удовольствие быть здесь, — официально ответила Мариетта.

Она осмотрела стены с потускневшими фресками, когда он вел их вдоль украшенного богатым узором персидского ковра, тянувшегося по всему мраморному полу. Она предположила, что он был положен специально для этого вечера, так как воды Гранд-Канала должны были подниматься в эту часть здания в период сильных разрушающих ветров в самые непредсказуемые моменты.

Они втроем вели разговор, поднимаясь вверх по главной лестнице под сводчатым и позолоченным потолком с вкраплениями голубого, как будто небу было позволено просвечивать насквозь. Наверху была приемная, где большие двустворчатые двери были открыты в огромный бальный зал, превосходящий своим великолепием любой из тех, что Мариетта видела раньше, за исключением герцогского дворца. Герб Торриси, отделанный позолоченной драпировкой, занимал основное место на главной стене. Так как этот салон был довольно пустынным, за исключением лакеев у его дверей, Мариетта не могла устоять против того, чтобы не остановиться посреди розового пола и не покружиться: ее юбка цвета морской волны развевалась, а жемчужные серьги танцевали. Она в восторге взглянула наверх на фрески, изображающие галерею музыкантов, некоторые из них, казалось, склонялись с хоров в комнату.

— Где ваши певцы, синьор Торриси? — спросила она весело, позволяя своему взгляду подниматься еще выше к потолку, который изгибался вверх от фресок в нарисованную аллегорию добродетелей и достижений семьи Торриси.

— Нет никого, за исключением вас, Мариетта. Фактически вы и сестра Джаккомина — мои единственные гости сегодня вечером.

Она быстро взглянула на него, неожиданно встревоженная этой необычной ситуацией. Сестра Джаккомина тоже выглядела удивленной. Но в его холодных серых глазах не было ничего, что поясняло бы, почему они были единственными гостями, и он продолжал свободно разговаривать, указывая на то, что, как он думал, могло быть интересным, когда вел их через увешанный гобеленами салон в другой, обитый коралловым шелком. Она заметила не менее трех портретов его покойной жены. Один в полный рост и почти в натуральную величину изображал Анжелу в платье серовато-белого цвета и шляпе, украшенной пером. Затем хозяин и гостьи пришли в столовую: круглый стол был накрыт для троих под лазурным балдахином из шелковой тафты, который свисал с шести колонн с каннелюрами. Серебро блестело, а бокалы из голубого венецианского стекла сверкали на дамасской скатерти, аромат белой туберозы, благоухая, витал в воздухе. Сестра Джаккомина отдала должное каждому блюду, иногда ненадолго закрывая глаза в восторге, когда смаковала первую порцию. Синьор Торриси был приятным хозяином, мастером хорошей беседы, но Мариетта становилась все более подозрительной. Она думала о персидском ковре, странном комплименте, который Доменико сделал ей в бальном зале, почетном месте, отведенном ей по его правую руку, несмотря на то что монахиня была ее старше. Девушку не отпускало чувство, что должно последовать что-то еще. Чего он хотел от нее?

Когда он по ходу разговора спросил о ее приезде в Венецию, она упомянула, что видела виллу Торриси с речной баржи.

— Я помню, там была толпа веселых молодых людей, высаживающихся на берег, чтобы войти в здание.

— Это могли быть мои братья и их знакомые. Только самый младший, Антонио, остался теперь со мной в Венеции. Франко — в Новом Свете, где он импортирует товары из Европы; Лодовико женился в Англии без разрешения моего отца и сената, и ему нельзя возвращаться домой; а Бертуччи был смертельно ранен в дуэли с Селано. — Он покачал головой. — Один из тех трагических случаев, когда оба дуэлянта умерли после поединка от ранений, которые нанесли друг другу.

— Как ужасно для обеих семей! Неужели это событие не послужило поводом для перемирия?

— Селано никогда не согласятся на это.

Мариетта подумала, что Торриси были такими же непреклонными, но держала язык за зубами — ведь она была гостьей Доменико Торриси. Если бы они находились на нейтральной территории, это было бы другое дело.

Когда наконец они поднялись из-за стола, то направились осмотреть книги в библиотеку, где на столах были разложены для показа бесценные тома тринадцатого и четырнадцатого веков с изысканными иллюстрациями.

Джаккомина испытала настоящий шок. В течение многих лет она была почитательницей ранних изданий и их знатоком. На ее глаза навернулись слезы, когда Доменико показал ей и Мариетте маленькую иллюстрацию основателя оспедаля, брата Пьетруччио д'Ассизи, кормящего голодных маленьких детей из чашки.

— Такое сокровище! — воскликнула монахиня. — Какая редкость! Это из того времени?

— Думаю, да.

— Тогда, должно быть, точно так и выглядел этот славный человек! Какое доброе лицо! Ты видишь, Мариетта?

— Вижу. — Мариетта, изучая красивый маленький рисунок в голубых, красных и золотых тонах, подумала, насколько иной была бы ее собственная жизнь, если бы сотни лет назад добрый человек не проникся жалостью к положению тех, кого все остальные отвергли.

Сестра Джаккомина села за библиотечный стол, приготовившись внимательно рассматривать другие страницы, и Доменико подвинул канделябр ближе к ней.

— Вы знаете, — сказала она, — брат Пьетруччио кричал «Пити! Пити!»[7], когда переходил от двери к двери, чтобы собрать деньги для дома своих подкидышей. Поэтому Оспедаль делла Пиета так называется. — Вдруг ее голос стал негодующим. — Это не он выжигал на ступнях детей букву «П», чтобы заставить их помнить всю свою жизнь, чем они обязаны Пиете, а богатые высокомерные люди, которые финансировали оспедаль после него и хотели, чтобы все знали про их милосердие.

Мариетта обменялась улыбкой с Доменико, который знал эти факты так же, как и она. Как они оба ожидали, монахиня продолжала возмущаться по поводу старой традиции, введенной теми же самыми самолюбивыми благотворителями, называть детей Ничтожество, Виселица, Камень, каким-либо другим оскорбительным именем, чтобы напоминать им об их унизительном происхождении. Мариетта заговорила:

— Я, например, очень признательна, что эта традиция была давно отменена вместе с выжиганием.

Сестра Джаккомина ласково улыбнулась ей.

— В твоем случае, дитя, это было бы, как написал английский драматург: «Роза под любым другим именем будет пахнуть так же ароматно». — Затем она повернулась на стуле, чтобы поблагодарить Доменико, когда он подал ей мощное увеличительное стекло, которое достал из ящика. — О, это как раз то, что мне нужно!

— Если у вас нет возражений, сестра, — сказал он, — я оставлю вас с этими книгами, пока мы с Мариеттой сходим на небольшой перерыв.

На мгновение сестра Джаккомина испытала неуверенность. Затем напомнила себе, что синьор Торриси был руководителем и поэтому стражем добродетели девушек из Пиеты. Она кивнула.

— Я с удовольствием побуду здесь с этими прекрасными книгами.

Мариетта предпочла бы остаться, но у нее не было выбора, и она пошла с ним. Он повел ее в угловой салон, выходящий на Гранд-Канал, где стены были цвета меда и висело красивое изображение Зефира и Флоры. Здесь, как и везде, пламя свечей усиливало окружающую обстановку, но, так как комната была среднего размера, это создавало интимную атмосферу. Окна были распахнуты в теплую майскую ночь. Она села на стул, с которого могла видеть усыпанное звездами небо, а он придвинул другой. Как всегда, звуки музыки доносились из разных частей города. Она слушала, медленно обмахиваясь веером. Это был подарок от поклонника, и бриллианты на нем отражали пламя свечей. Она сознавала, что, несмотря на расслабленную позу Доменико — одну руку он обвил вокруг спинки стула, а длинные ноги скрестил в лодыжках, — он был насторожен и ждал. Но чего? Больше чем когда-либо она осознавала, что он удивительно симпатичный мужчина.

— В моей жизни было мало музыки, прежде чем я приехала в Венецию, — заметила она, желая положить конец молчанию, возникшему между ними. — Только мое собственное пение.

— Я был в деревне, где вы родились, не так давно.

— В самом деле? — Она поняла, что он мог узнать о ее происхождении из данных Пиеты. В первый раз за много лет она испытала внезапную острую ностальгию, но потом все ее чувства сконцентрировались на тревожном предвкушении этого вечера. — Как она выглядит? Я никогда там больше не была.

— Там еще продолжают заниматься украшением масок. Вы хотели бы посмотреть на нее?

Она улыбнулась уголками губ. Существовала одна вещь, связанная с ней, которую он не мог найти в архиве. Возможно, пришло время сказать ему.

— Я хотела бы увидеть мастерскую, где мы с мамой провели так много часов и где я впервые увидела вашу позолоченную маску.

Даже не глядя на Доменико, Мариетта почувствовала воздействие, которое оказали ее слова, потому что последовал шелест его шелкового жакета, когда он резко наклонился вперед на стуле. Он внимательно слушал, когда она перечисляла доказательства, которые привели ее к заключению, что именно маску Торриси она расшивала своими руками. Мариетта не спрашивала, почему он заказал ее, потому что, если бы он хотел, сам бы рассказал ей об этом.

— Итак, между нами была связь, — заключила она, поворачивая голову, чтобы посмотреть на Доменико, — задолго до того, как вы сдержали свое слово не выдавать меня властям.

Он был слишком рациональным и логически мыслящим человеком, чтобы решить, что история с маской — простое совпадение, но, как ни странно, ее рассказ как будто все расставлял по местам.

— Я отвезу тебя в твою деревню, Мариетта. Это можно устроить.

Она покачала головой.

— Благодарю вас, не надо. Я действительно поеду обратно, когда буду знать, что это правильно для меня.

— Когда-нибудь, когда ты больше не будешь в Пиете?

— Да, думаю тогда.

— Ты размышляешь о том, чего бы хотела на всю оставшуюся жизнь?

Она кивнула, снова глядя в окно.

— Я не намереваюсь оставаться в Пиете больше двух лет. Затем выйду на концертную сцену и буду путешествовать по Европе.

— А что насчет брака?

— Это не для меня. Человек, за которого я бы вышла замуж, не вернулся за мной.

— Француз. — Это было утверждение. После той ночи в ридотто из-за интереса его жены Доменико отправил одного из своих лучших шпионов следить за Мариеттой и Алексом, куда бы они ни ходили. Когда об их провалившемся побеге было доложено, Анжела исполнилась сострадания. Именно тогда она настояла, чтобы они посещали как можно больше концертов, где пела Мариетта. Он так привык к капризам Анжелы, что даже не спрашивал, почему они ходят в масках на каждое представление, хотя ему было интересно, почему Анжела всегда выбирала бауту. После того как он получил отчет из Лиона о женитьбе Десгранжа, он закрыл дело и спрятал под замок. Но Мариетта не могла знать этого.

— Да, мой француз, — ответила она, не вполне понимая, куда ведет этот разговор. — Когда я устану от путешествий, уеду куда-нибудь, возможно в Вену, и буду давать уроки.

— Что могло бы быть лучше, чем учить собственных детей петь?

Девушка положила голову на высокую мягкую обивку стула.

— Я не могу спорить с этим, но, как я сказала, мои планы не предусматривают замужества. Несколько очень талантливых новых певиц быстро подрастают в Пиете, и с моей стороны будет нечестно соперничать с ними, продолжая выступать в этом городе. Адрианна подала хороший пример. Она сделала три гостевых выступления, после того как покинула Пиету, а затем пропала с глаз общественности и погрузилась в семейную жизнь.

— Она теперь совсем не поет?

Мариетта улыбнулась:

— Только колыбельные песни своим маленьким детям.

Доменико улыбнулся ей в ответ:

— Какая удача — иметь такой голос, чтобы с песней укладывать их спать. Ты видишься с ней довольно часто, по-моему?

— Да. У меня есть две замечательные подруги: Адрианна Савони и Елена Селано. — Затем она поколебалась. — Это имя разрешено произносить в этом доме?

— Ты можешь говорить что пожелаешь.

— В этом случае, — сказала она более храбро, с озорством в глазах, — я задам вам вопрос, который давно у меня в уме. Как руководитель Пиеты, почему вы не приказали сменить замок на двери, ведущей на улочку? Вы ведь знали, что я приходила и уходила тем путем и что у меня все еще есть ключ.

— Я предполагал, что это так. Возможно, я надеялся снова встретить тебя в ридотто.

Она закрыла свой веер. Хотя она знала, что замечание Доменико было шуткой, ее лицо оставалось серьезным.

— Я никогда не говорила вам, как сильно ценю то, что вы не выдали меня властям Пиеты. Вы все еще могли это сделать, когда получили должность там.

— Я никогда не желал тебе вреда. И я не буду желать этого до конца своей жизни.

Теперь она понимала, что он не шутил. Напряжение повисло в воздухе.

— Это было очень волнующее заявление, — сказала Мариетта осторожно.

— Я никогда не говорил более правдиво. — Он наклонился ближе и взял ее руку в свою. — Мы с тобой оба познали печаль, утратив любовь.

— Почему вы говорите это? — Она отняла свою руку, глядя на него почти враждебно.

— Ни одна девушка из Пиеты не пошла бы на риск, на который пошла ты, чтобы быть с мужчиной, если бы он не был для нее важнее всего на свете. Затем он неожиданно ушел. Вы больше не встречались. Я видел тебя издалека гораздо чаще, чем ты осознаешь. Однажды даже в гуще карнавальной толпы на площади Святого Марка.

Она посмотрела на свой веер. Доменико упомянул момент, который она никогда не забудет.

— Я признаю, что вы многое знаете об Алексе и обо мне. Это все, что я могу сказать.

— Я хочу сказать не о том, что было в прошлом в твоей или моей жизни, а о том, что счастье может прийти снова. Оно не будет тем же самым для каждого из нас, потому что первая любовь неповторима, и никто не хотел бы, чтобы она оказалась иной. Но я прошу тебя подумать о том, чтобы стать моей женой. Я не ожидаю ответа сейчас, потому что тебе нужно время. — Он предпочел бы, чтобы она подняла голову, потому что ее ресницы были по-прежнему опущены, и он не мог читать по ее глазам. — В скором времени я снова попрошу тебя выйти за меня замуж. И, я надеюсь, смогу показать тебе, что мы могли бы замечательно жить.

Мариетта не была так сильно изумлена тем, о чем он попросил ее, как можно было ожидать. Несомненно, знаки, которые она заметила, важность, придававшаяся ее визиту в этот вечер, подготовили ее. Ей понравилось, что он не делал лживых заявлений по поводу того, что уже любит ее. По крайней мере, он честен. Так как у него не было наследника, ему нужно было жениться снова, но если любая другая женщина была бы польщена, она хотела быть чем-то большим для своего мужа, а не просто рожать детей. Она осторожно выбирала слова, когда наконец посмотрела вверх, чтобы встретиться с ним глазами.

— Я могу дать вам мой ответ сейчас. Как я уже говорила, мои планы на будущее уже построены. Поэтому, хоть вы дали мне время обдумать все, я должна сказать, что время не изменит решения, которое я приняла.

— Тем не менее эта мысль пока нова для тебя, и, узнав меня лучше, ты, возможно, начнешь чувствовать совершенно иначе. Мои желания, касающиеся тебя, известны другим руководителям, и они не стали чинить никаких препятствий.

— А что насчет Большого Совета? Я знаю, что знатный человек не может жениться на женщине, если она не происходит из высших слоев общества или не имеет огромного приданого. Елена узнала после своего замужества, что кардинал Селано разговаривал с самим дожем, который, в свою очередь, оказал влияние на сенаторов, иначе их брак не состоялся бы.

— У меня тоже есть друзья в высших кругах.

Мариетта поняла, что бесполезно говорить что-либо еще. Доменико противостоял каждому аргументу, который она выдвигала.

— Давайте вернемся теперь к сестре Джаккомине, хотя я уверена, что с теми книгами она потеряла всякое чувство времени. — Она поднялась на ноги и повернулась к двери, но он остановил ее, положив свою твердую ладонь ей на руку.

— Тогда нам нет необходимости торопиться, Мариетта.

Слишком поздно она поняла, что он намеревается поцеловать ее. Затем его руки сжали ее в сокрушительном объятии, он почти поднял ее с пола, когда его рот накрыл ее губы самым страстным поцелуем. Не желая этого, Мариетта покорилась Доменико. Ее тело, казалось, стремилось к нему по своему собственному почину, ее руки непроизвольно обвились вокруг его шеи, ее губы сами отвечали на его поцелуй. Когда их поцелуй закончился, ее сердце колотилось. Она положила голову ему на плечо, и дрожь пронзила все тело, когда он коснулся губами ее виска.

— Позволь мне заботиться о тебе, Мариетта, я сделаю все, что в моей власти, чтобы у тебя никогда не было причины для сожаления.

Она торопливо отпрянула от него, качая головой.

— Давайте не будем больше говорить об этом.

— Как пожелаешь.

Как Мариетта и ожидала, сестра Джаккомина была так поглощена изучением книг Доменико, что удивилась их показавшемуся быстрым возвращению. На всем пути обратно в Пиету в гондоле Торриси сестра Джаккомина говорила о книгах, не замечая, что Мариетта сидит молча рядом с ней в каюте, что Доменико, который настоял на том, что будет сопровождать их, давал только формальные ответы на ее вопросы. За своей вуалью Мариетта изучала его силуэт на фоне залитой лунным светом воды. Сильное влечение, которое Доменико проявил к ней, было опасным и гибельным. Когда он целовал ее, она поняла, что антагонизм, который он всегда вызывал у нее, коренился в страхе влюбиться в мужа другой женщины. Бессмысленная любовь, которая разрушила бы покой ее души, ее работу и даже ее жизнь. Теперь это препятствие отсутствовало, но то, что он предлагал ей — брак по расчету для обеих сторон, было не для нее.

Мариетта провела бессонную ночь. Утром она встретилась с маэстро, чтобы обсудить подбор песен для ближайшего концерта. Они сидели в его кабинете, который выходил окнами на огороженный сад, где солнце, пронизывая деревья, освещало комнату прохладным зеленоватым светом.

— Маэстро, есть кое-что важное, что я хотела бы обсудить с вами, — сказала она, когда вопросы с программой были решены.

— Да, что это? — Он откинулся назад на своем стуле, в белом парике, пятидесятилетний мужчина с правильными чертами, и сцепил свои длинные артистичные пальцы.

— Вы всегда внимательно слушали меня, когда я говорила о своем будущем в качестве певицы, и я понимала, что вы хотите, чтобы я оставалась в Пиете как можно дольше.

— Это так. Пока нет никого, кто был бы готов занять твое место.

— Тем не менее случилось нечто, чего я никогда не предвидела, и я думаю, было бы лучше, если бы я начала готовиться к отъезду. Я надеюсь, что, когда объясню свои причины, вы поймете, что у меня действительно нет выбора в этой ситуации.

Он склонил голову.

— Ты не должна бояться по этому поводу. Я осознавал, что это наступит раньше или позже.

Его радушные слова очень помогали ей.

— Я хочу выйти на концертную сцену как можно скорее.

Его глаза сузились, и он слегка нахмурился.

— Концертную сцену? — повторил он.

— Я всегда говорила, что не хочу быть в распоряжении грозного директора оперной труппы. Я была бы признательна вам за совет по поводу того, какое из недавних предложений концертных туров я должна принять.

Он покачал головой, сжав переносицу указательным и большим пальцами.

— Значит, поздравления неуместны?

Ее посетило озарение. Доменико упоминал, что со стороны совета не будет противостояния его желанию жениться на ней. Было глупо не осознавать, что маэстро тоже должен знать об этом.

— Нет, маэстро. Мне еще предстоит дать синьору Торриси официальный отказ на его предложение о женитьбе, но я уже приняла решение. И, так как он руководитель Пиеты, для меня было бы лучше уехать как можно скорее после того, как я дам ему свой ответ.

Маэстро встал со стула и прошелся пару раз по кабинету, прежде чем остановился и хмуро заговорил с ней:

— Я никогда не думал, что мне выпадет участь говорить тебе об этом, но твое будущее было решено руководителями более двух лет назад. Я с точностью помню все и по сей день. Это было утром после того, как ты пела на «Бучинторо». Синьор Торриси договорился встретиться со всем советом здесь и объявил о своем желании сделать тебя своей женой в такое время, когда это будет подходить вам обоим: тебе и ему. Контракт был должным образом составлен и подписан в течение недели. Что бы он ни сказал тебе, это было просто вежливостью с его стороны.

Мариетта была потрясена.

— Но как у ведущей певицы у меня должны были спросить! — воскликнула она.

— Я согласен, и я не имел ни малейшего сомнения, что твои желания по данному вопросу будут выслушаны, если бы синьор Торриси не пожаловал Пиете целое состояние для продолжения ее работы. Оспедаль никогда раньше не получал пожертвований такого размера, и руководители согласились сразу же на его просьбу ничего не рассказывать до того времени, как он решит поговорить с тобой о женитьбе. Затем они предоставили ему желаемое место в совете в качестве благодарности за его щедрость.

Она в ярости посмотрела на него.

— Значит, он зарезервировал меня как товар на магазинной полке! Почему вы не вступились за меня, маэстро?

— Я вступился, Мариетта, но мой голос был единственным несогласным. Я хотел, чтобы у других стран тоже был шанс услышать, как ты поешь, до того как вступишь в брак. Адрианна была потеряна для музыки слишком скоро, и я не хотел, чтобы это случилось с тобой.

Разгневанная, она подошла к окну и посмотрела вниз на пустынный сад. Смесь звуков доносилась из разных музыкальных комнат. Она испытывала душевные муки, стараясь привыкнуть к мысли о том, что ее карьера певицы подошла к концу. Концертная сцена была не больше, чем мечта, которую она одна лелеяла, и эта мечта была разрушена Доменико и теми, кто сговорился с ним, чтобы забрать ее свободу.

Но как сможет она выносить праздную жизнь? Елена привыкла следовать распорядку дня благородной дамы, поднимаясь в полдень, принимая своего парикмахера, в то время как друзья сидели и болтали, а затем превращая ночь в день в ридотто, театрах, на балах и вечеринках в бесконечный поток удовольствий. Некоторое время это будет забавно, Мариетта не могла отрицать этого, но она всегда видела свое пение и карьеру учительницы как воздаяние жизни за все, что она получила от нее. Только брать и ничего не давать взамен противоречило всему, во что она верила.

— Я могла бы сбежать, маэстро, — сказала она тихо, все еще глядя вниз в сад. — Ничто не сможет помешать мне петь под другим именем.

— Ты предполагаешь, что Торриси позволит тебе ускользнуть от него? Или руководители не побеспокоятся по этому поводу? Они будут бояться требования возврата того пожертвования, которое уже используют для расширения здания, чтобы принять больше беспризорных детей. Неужели ты остановишь эту работу?

Она покачала головой.

— Вы знаете, что не смогу.

— Тогда у тебя нет выбора, кроме как принять то, что было уготовано для тебя.

Другое ужасное последствие ее судьбы начало доходить до нее. Ей, как Торриси, и Елене, как Селано, будет запрещено видеть друг друга.

— Маэстро! — воскликнула она, резко поворачиваясь, чтобы встретиться с ним глазами. — Разрешите мне посетить Елену, когда закончатся дневные уроки. Я должна поговорить с ней!

— Я сам отвезу тебя во дворец Селано.

Это был не первый раз, когда маэстро принимали там, и в то время как Филиппо подавал ему вино и сидел за разговором, Елена повела Мариетту в свой будуар. Мариетта объяснила, что случилось.

— Проблема заключается в том, что я злюсь по поводу того способа, которым была получена по контракту, в то время как меня тянет к Доменико словно магнитом. Я понимаю теперь, что это началось с тех пор, как я впервые увидела его в золотой маске. Я обнаружила, что хочу быть его женой так же сильно, как хочу быть свободной от него.

— Но семья Торриси такая жестокая! — воскликнула Елена. — Я слышала так много об их ужасных деяниях против Селано на протяжении многих веков.

Мариетта криво улыбнулась:

— Думаю, ты должна признать, что с одной стороны имеется шесть, а с другой — полдюжины, когда речь заходит об ответственности за вендетту. Именно барнаботти Селано потопили гондолу Торриси четыре года назад в день твоей свадьбы с такими трагическими последствиями.

— Это все еще преследует меня. Хотя большая часть того дня для меня в тумане, я помню синьору Торриси, когда она помахала мне рукой. Почему она это сделала, не имею ни малейшего понятия. Кто знает? Возможно, она связывала со мной надежду, что мы двое сможем положить конец родовой вражде.

— Тогда пусть у нас будет такая же цель. — Голос Мариетты понизился до шепота. — Это поможет мне верить, что у брака, который так сильно притягивает меня вопреки мне самой, есть какая-то цель. — Ее рука опустилась, и она закрыла ею глаза, когда боролась со своими чувствами. — Я в таком смятении.

Елена подбежала, опустилась на колени у ее стула и обняла ее рукой.

— Не отчаивайся, Мариетта! О, почему ничто не происходит так, как должно происходить!

Мариетта высвободила руку и обняла подругу за плечи.

— Что-то случилось с тобой. Что это?

— Ты пришла, чтобы поведать мне о своих проблемах, а не слушать мои.

— Рассказывай!

Елена дольше не колебалась. Слова потекли рекой:

— Я начинаю думать, что у меня, возможно, никогда не будет ребенка!

— Прошло слишком мало времени, чтобы делать такие выводы. Иногда на это требуется несколько лет.

— Я сказала Филиппо об этом, но он становится таким нетерпеливым со мной. Со времен той старой ссоры с его матерью он стал гораздо хуже ко мне относиться. Он слушает ее теперь, когда она злобно говорит обо мне. — Она сжала руку Мариетты. — Я так боюсь, если я не подарю ему наследника, она уговорит его избавиться от меня.

— Ты не должна даже думать о таком!

Отчаяние на лице Елены не исчезло.

— Ты не знаешь ее, как знаю я. Она безжалостная и неумолимая.

— Ты говорила кому-нибудь еще об этом? Лавинии, например?

— Я не смею. Она никогда не поверит в это. Иногда я жалею о том, что посоветовала Филиппо помириться с синьорой, потому что это снова открыло ей двери в наш дом, и она старается не злить его. Но она была нездорова, и я подумала, что он должен пойти к ней. Теперь я уверена, что она притворилась, что находится при смерти именно с этой целью. Она дьявольская женщина. — Елена покачала головой. — Я никогда не нуждалась больше в твоей дружбе, чем сейчас, когда ты собираешься стать женой Торриси.

— Но мы будем продолжать видеться, после того как я выйду замуж, — твердо решила Мариетта. — Ты навещаешь Адрианну, и я тоже. Мы всегда можем безопасно поговорить в ее доме. Никто ничего не узнает.

Елена просияла, она всегда быстро переходила от восторга к унынию и наоборот.

— Да, можем. Помнишь шифр общения, который мы разработали в Пиете? Мы могли бы использовать его, когда будем видеться в общественных местах.

— Я не помню всего. Прошло много времени с тех пор, как мы в последний раз пользовались им.

— Давай попробуем вспомнить несколько знаков. Я уверена, все вернется к нам снова.

Они начали передавать сигналы тревоги и опасности, что в прошлом означало приближение сестры Сильвии, но теперь могло очень пригодиться в связи с вендеттой, чтобы предупредить о большем. Шифр быстро вспомнили. Если знак на мгновение ускользал из памяти одной, то подсказка другой сразу же возвращала его.

— Мы должны практиковаться каждый раз, когда будем видеть друг друга с настоящего времени до твоей свадьбы, — сказала Елена, беря Мариетту за руку, как она часто делала раньше, когда они вместе выходили из комнаты. — Никто не сможет удержать нас от общения.

Это была утешительная мысль для них обеих.


Никто в Пиете не посмел отказать Доменико, когда он прибыл, чтобы взять Мариетту в оперу без сопровождения. Маэстро отказался, когда сестра Сильвия прибежала к нему, а никого из руководителей не было. Мариетта была одета в платье из дымчато-голубого атласа с бархатным домино на плечах. Она дважды была в опере до этого, когда уезжала из Венеции, чтобы петь, но никогда в самой Серениссиме. Возбуждение, которое она испытала бы, было рассеяно тучей, висящей над ней. В гондоле по дороге в оперный театр она сказала Доменико, что знает о брачном контракте.

Он нахмурился.

— Тебе не должны были рассказывать. Мое намерение заключалось в том, чтобы расположить тебя к себе самому. Однако раз уж мои планы расстроены, я не вижу причины, почему бы нам не пожениться в ближайшее время. — Он взял ее руку в белой перчатке. — Я буду ухаживать за тобой после нашей свадьбы, Мариетта. Это будет гораздо более удобно, чем с этими монахинями, которые постоянно порхают вокруг, как голуби на площади.

Она не собиралась улыбаться, но это было такое подходящее описание.

— Ты должен признать, что сестра Джаккомина была довольно покладиста из-за этих книг.

— Да, она уселась, как голубь на выступ собора.

Она снова улыбнулась вопреки себе. Эти белые одежды с широкими рукавами действительно напоминали крылья. В первый раз она задумалась о том, каково будет обрести свободу от постоянного присмотра. За исключением того, что она сменит одни ограничения на другие.

— Я думала о том, чтобы сбежать от тебя, — призналась она откровенно.

Он чуть не ответил, что она не преуспела бы в том, чтобы убежать из Венеции, но сдержался.

— Почему ты решила не делать этого, Мариетта? — спросил он.

— Ты мог наказать Пиету за мой побег.

Он посмотрел на нее долгим взглядом из-под полуприкрытых век.

— Ты, должно быть, плохо думаешь обо мне, если считаешь, что я мог бы изменить свое решение по поводу средств, пожертвованных подкидышам.

— Я не знаю тебя. Как я могу судить, что ты мог бы сделать?

— Немногие пары действительно знают друг друга до женитьбы. Поверь в меня, Мариетта.

— Похоже, мне придется это сделать, но неужели церемония должна состояться уже скоро?

— Я сказал, что это бессмысленно откладывать.

— Ты так сильно нуждаешься в наследнике?

Он молчал какое-то время, которое показалось долгими минутами, а не секундами.

— Да, но я также хочу тебя, Мариетта.

Она сглотнула и отвела от него глаза.

— Пусть это будет тихая свадьба в Санта Мария делла Пиета.

— Как ты пожелаешь. Закажи все, что тебе необходимо, и распорядись, чтобы все счета были отправлены мне. Я предлагаю, чтобы мы поженились через шесть недель, начиная с этого дня.

— Я хотела бы пригласить Филиппо и Елену Селано на нашу свадьбу, как жест доброй воли.

— Невозможно! Филиппо Селано не придет, и твоя дружба с его женой не может продолжаться.

Ее глаза сверкнули.

— Мы могли бы подвергнуть приглашение испытанию!

Он понизил свой голос, чтобы ответить ей, хотя ставенки каюты были закрыты и гондольер, поющий баркаролу, не мог слышать их разговор.

— Последняя дружеская инициатива, сделанная одним младшим членом моей семьи около сорока лет назад, вылилась в кровавую бойню с обеих сторон. Оставь это, Мариетта. Если ты будешь вмешиваться в вендетту или неразумно пытаться поддерживать контакт с женой Селано, ты можешь оказаться ответственной за смерть других.

— Как это жестоко!

— Жестокость процветает в Венеции! Когда я был мальчиком, то часто видел приговоренных заключенных, умирающих в клетках, свисающих с колокольни. Камеры пыток сейчас меньше заняты, чем это было много лет назад, но они не уничтожены. Временами преступник, признанный виновным в совершении жестокого преступления, все еще подвешивается за большие пальцы между двумя темно-розовыми колоннами Дворца дожа. Ты никогда не слышала их вопли?

— Не говори больше ничего! — Она отвернулась и закрыла глаза, но он схватил ее за запястья и резко встряхнул, чтобы заставить ее посмотреть на него.

— Я нажил врагов своими попытками отменить такие наказания. Поэтому при малейшей возможности против меня поднимутся не только Селано. Ради всего святого, прими это к сведению, Мариетта! Пусть все остается как есть, в непоколебимой уверенности, что добро было сделано, даже когда все кажется черным как ночь. Возможно, когда-нибудь все будет так, как мы того хотим, но дож чрезмерно мягкий гедонист. Он закрывает глаза на слишком многие вещи. Как город разрушается морем, так и благополучие ослабляет его силу. Он может выжить, но восстановление его былой силы и духа жизненно необходимы. Я вместе с другими, похожими на меня, работаю под колпаком в этом направлении, но тайна всегда была источником жизненной силы Венеции, и эта тайна должна быть сохранена.

Мариетта очень тревожилась за его безопасность. Если для этого нельзя будет встречаться с Еленой, ей придется принести эту жертву. По крайней мере, они могли общаться посредством своего языка знаков. Она сможет оказать Елене поддержку, не разоблачая ничего, касающегося Доменико.

— Я буду всегда хранить твой секрет, Доменико, — пообещала она, впервые используя его христианское имя.

— Итак, Мариетта, мы положили начало, не так ли? — спросил он с легкой улыбкой.

— Да, положили, — признала она. Любопытным образом все, что Доменико только что сказал, привязало ее к нему больше, чем признания в любви. Она была чрезвычайно обрадована, что он доверился ей таким образом. Это наполнило девушку надеждой, что в будущем она могла бы быть полезной в секретной работе, которой он занимался, и у него должен быть наследник. Самая нежная вещь, которую он когда-либо говорил ей, было то, что для нее могло быть радостью учить собственных детей.

— Я думаю, сейчас подходящее время скрепить нашу помолвку, Мариетта.

Доменико достал кольцо из своего кармана — великолепный изумруд был глубоко посажен в золото — и надел его ей на палец. Она думала, что выбор драгоценного камня он сделал, руководствуясь цветом ее глаз, хотя он так не сказал.

— Оно красивое, Доменико.

Он привлек ее к себе и поцеловал так же страстно, как раньше. На этот раз он положил руку ей на грудь и через атлас почувствовал, как она напряглась. Он понял, что, несмотря на все необычные обстоятельства, будет иметь в этой женщине чуткую возлюбленную, которую так желал.

Они достигли оперного театра, где блики тысяч свечей мерцали золотом на воде. Гондольер Торриси незаметно прокладывал путь через скопление судов, соревнующихся за то, чтобы выгрузить своих пассажиров на землю как можно ближе к входу в театр. Это было великолепное собрание в шелках и атласах, прически женщин были украшены перьями, цветами и лентами.

В ложе Торриси, которая была в третьем ряду из шести поднимающихся вверх в форме огромной подковы, Мариетта хорошо видела сцену и все оживленное место действия. Веера трепетали, монокли мерцали, люди толпились вокруг, приветствуя друзей и отвечая на поклоны тех, кто находился далеко. Каждая ложа была завешена темно-красной драпировкой, свет свечей и сверкающие драгоценные камни внутри них делали каждую маленькой золотой пещерой большой пещеры самого зрительного зала.

Мариетта полностью поддалась всеобщему возбуждению. Ее глаза сверкали. Это был самый большой из шести оперных театров в Венеции, и она решила, что это отличное место для ее первого выхода в свет.

— Я так рада, что ты привез меня сюда, — с восторгом сказала она Доменико. — Я никогда не была в опере в Венеции.

— Ты не была? — Он замечал, что их ложа привлекала много внимания, потому что ее узнавали со всех сторон, но Мариетта все еще не осознавала этого. Он также приказал лакею снаружи двери не пускать никого, за исключением Антонио, которого он ожидал позднее. Друзья и знакомые познакомятся с Мариеттой после женитьбы.

Неожиданно Мариетта увидела Елену, входящую в ложу прямо напротив них. Ее волосы были тщательно уложены, но не напудрены, с сапфировыми украшениями, платье с глубоким декольте переливалось серебристым цветом. Она смеялась и болтала с теми, кто был в ее компании.

Мариетта повернулась к Доменико.

— Там моя хорошая подруга, Елена!

— Это ложа Селано. Я думаю, ты заметишь, что ни она, ни кто-либо из ее компании не будут смотреть сюда. Это правило светского этикета — Торриси и Селано должны игнорировать друг друга на публике. Когда другие в компании знакомы с обеими сторонами, они просто следуют за поведением того, с кем они находятся в этот момент, и никто не обижается. Это делает жизнь проще.

— Марко Селано однажды бросил тебе вызов на концерте Пиеты.

— Я помню. Как раз перед этим были какие-то непредвиденные осложнения между двумя членами наших семей, а за этим всегда следует период сильного напряжения. Иногда это продолжается в течение нескольких недель. Марко Селано был застигнут врасплох, неожиданно увидев меня там.

Оркестр заиграл увертюру к опере Монтеверди, и Мариетта ждала с нетерпением, когда поднимется занавес. Певцы были хорошие, но никто в зрительном зале, казалось, не обращал на них внимания. Люди продолжали говорить и навещать друг друга в ложах. Только когда запела примадонна, все смолкли, потому что она была популярна в Венеции и пела превосходно в зале. Все остальное время опера была лишь фоном для всего остального, что происходило. В нескольких ложах играли в карточные игры; в других подавали ужин. Три ложи уже закрыли свои шторки, и так как в каждой была только одна пара, было нетрудно догадаться, что происходит внутри.

Во время второго акта, когда Доменико приказал подать ужин, Мариетта поняла, что Елена увидела ее. Она подавала специальный сигнал веером. Сразу же после этого другой жест выразил ее удивление от присутствия Мариетты в опере.

Мариетта ответила, слегка коснувшись рукой горла, предупреждая об опасности. Елена ответила тем же, показывая, что она тоже должна быть осторожной. У них не было знака, который обозначал бы помолвку, но Мариетта скользила своим кольцом вверх и вниз по пальцу и знала, что Елена поймет.

— Что, кольцо плохо сидит? Его можно переделать…

— Оно сидит превосходно, я просто поражена его великолепием.

Елена заметила его вопрос к ее подруге, и они прекратили общаться.

Во время третьего акта Антонио Торриси пришел в ложу к своему брату. Мариетта узнала его сразу же, хотя и видела его через решетку хоров игорного дома. Он был очень обходителен и радушно принял ее в семью.

— Я много раз слышал, как ты поешь, Мариетта, — сказал Антонио, склоняясь над ее рукой. Его улыбка была заразительной. — Я надеюсь, ты продолжишь петь для нас.

— Я буду делать это, — пообещала она беспечно.

Он придвинул стул и стоял некоторое время, разговаривая с ней. Она заметила, что он, как и Доменико, ни разу не глянул через зал на ложу Селано.

По пути обратно в Пиету Доменико говорил о своих ближайших планах после женитьбы.

— Я повезу тебя в нашу загородную виллу. Это будет подходящее время, чтобы уехать из Венеции на лето, и я уверен, что тебе там понравится. Там очень тихо, и сельская местность должна напомнить тебе о том месте, где ты родилась. — Он замолчал, вопросительно улыбаясь. — Что тебя веселит?

— Я как раз думаю, как была бы удивлена, если бы мне сказали давно, что однажды я остановлюсь на вилле, которую владелец баржи, Изеппо, показал мне по пути в Венецию. Вместо этого он предсказал, что я должна выйти замуж за дожа, но это оказалось неверно!

— Я надеюсь, ты сделала лучший выбор.

Она подняла брови.

— Выбор! — повторила она, криво улыбаясь.

— Это было бестактно с моей стороны.

— Нет. Можно сказать, что я действительно сделала выбор.

— Спасибо за любезность, Мариетта. Я думаю, мы поладим очень хорошо.

Его взгляд был теплым, и она чувствовала, что он восхищается ею. Затем он прижал ее к своему твердому мускулистому телу, когда они целовались, и она почувствовала, что ее сердце тает.

Когда они прибыли к водной калитке Пиеты, они увидели младенца-девочку, наполовину завернутую в роскошную шелковую шаль, которую только что подсунули внутрь проема под калиткой. Мариетта предположила, что это дитя куртизанки, и, выйдя из гондолы, потянулась через проем, взяла малютку на руки и осторожно покачала ее.

— Как удачно, что ночь теплая, — сказал Доменико, подходя к ней и дергая за звонок.

— Обычно матери звонят, перед тем как уйти, — объяснила Мариетта, — но иногда они боятся, что не уйдут вовремя. — Затем она улыбнулась. — Какое неожиданное окончание нашего совместного вечера!

— Все так неожиданно с тобой, Мариетта. — Его взгляд был все таким же обволакивающим. — Пусть это никогда не меняется.

Дверь открыл ночной сторож. Мариетта пожелала Доменико спокойной ночи и проскользнула внутрь, чтобы с улыбкой встретить яростное выражение лица сестры Сильвии.

— Я уже назвала эту вновь прибывшую, — сказала она, отдавая младенца в руки монахини. — Она будет Мариетта. Я была в Пиете так долго, что здесь должна быть другая, когда я выйду замуж за синьора Торриси.

Но сестру Сильвию нельзя было отвлечь от того, что она намеревалась сказать.

— Как ты смеешь возвращаться так поздно, Мариетта!

— Но я так чудесно провела время! — Мариетта потанцевала и начала подниматься по ступеням.

Негодующий крик сестры Сильвии последовал за ней.

— Синьору Торриси нельзя было позволять забирать тебя без меня!

Мариетта оглянулась назад через перила и озорно засмеялась.

— Вы должны были видеть меня в опере! Без маски! Без вуали! Половина Венеции узнала меня!

Последовал еще один крик, который заставил зазвенеть канделябр. Ребенок снова начал плакать.

После этого выходы Мариетты и Доменико без сопровождения прекратились до их женитьбы. Сестра Сильвия позаботилась об этом. Она указала остальному совету попечителей, что это приносит большой вред доброму имени Пиеты, так как одну из их певиц видели без сопровождения, неважно, помолвлена она или нет… Они, в свою очередь, уговаривали Доменико, во многом к его недовольству. В тридцать лет он не был подготовлен терпеть постоянное присутствие третьей стороны, особенно когда эта агрессивная монахиня заявила о своем намерении заменить более мягкую сестру Джаккомину, которая была бы рада провести время с его книгами.

— Это означает, что мы не должны встречаться снова до дня нашей свадьбы, — сказал он Мариетте, — но у нас есть вся оставшаяся жизнь, в которой мы будем вместе.

Она кивнула. Вся оставшаяся жизнь! Перспектива была пугающей. Никто из них не знал, будет их брак во благо или во вред.

Глава 10

Никто, кроме сестры Джаккомины, не знал, что Елена пела на свадьбе Мариетты. Они вместе составляли секретные планы. Монахиня впустила ее внутрь через вход с воды, и Елена быстро переоделась в красное шелковое платье Пиеты. С вуалью на лице она поспешила, чтобы занять свое место позади хористок у верхней решетки.

Она считала, что Доменико выглядел особенно изысканно в жакете из золотой парчи и бриджах, но его невеста затмила всех.

Следуя своему инстинктивному чувству стиля, Мариетта была одета в платье из мерцающего атласа самого современного покроя, которое держалось только на нижних юбках. Ее красивая шея и грудь поднимались из кружевного выреза, а на ее шикарных тициановских волосах лежал венок из кремовых роз. Когда свадебная церемония закончилась, Мариетта посмотрела вверх на хоры, проходя с Доменико между рядами в церкви. Она улыбалась девушкам, которых могла только мельком видеть через решетки. Несколько раз во время службы ей казалось, что она слышит голос Елены среди других голосов. Затем она вышла со своим женихом на улицу в жаркий июньский солнечный свет.

Елена сразу же покинула хоры и быстро побежала в комнату сестры Джаккомины, где сбросила вуаль Пиеты, выскользнула из красного платья и надела свое собственное. Набросив на плечи легкое шелковое домино, она поспешила вниз по ступеням, никем не замеченная. Девушки, которые не были в церкви, сидели на занятиях.

Вход с воды оставался открытым для нее, и гондола вывезла Елену из бокового канала под мостом как раз вовремя, чтобы увидеть украшенную цветами гондолу невесты, направляющуюся в Гранд-Канал, и толпу других, следующих за ней. Музыка любовных песен сопровождающих их певцов летела над водой, а Елена желала Мариетте только счастья и надеялась, что та найдет его во дворце Торриси.

Свадебное торжество проводилось в большом тронном зале, называемом так из-за пары богато украшенных и позолоченных старинных стульев для невесты и жениха, которые стояли рядом за главным столом. За оставшимися столами были рассажены шестьсот гостей. После банкета играл оркестр Пиеты. Мариетта танцевала без устали, входя в свою новую жизнь. В течение многих недель после их вечера в опере она перекидывалась лишь несколькими словами с Доменико, когда бы он ни оказывался в Пиете, и каждый раз она чувствовала, что события ее собственной жизни все больше привязывают ее к нему.

Все ее партнеры по танцам были грациозны и расточали ей комплименты, но с Доменико ее ноги словно не касались пола, и счастье целиком заливало ее.

Когда ей пришло время отправиться на покой, группа женщин Торриси, все кузины Доменико, помогли ей снять свадебные одежды. Они были дружелюбны и много смеялись, что соответствовало ее собственному настроению. Ей очень понравилась и шелковая с кружевом ночная рубашка, которая была специально сшита для этой ночи.

Надев сорочку на голое тело Мариетты, они проводили ее в постель, поцеловали по очереди и оставили сидеть в подушках в свете пламени единственной свечи. Она слышала музыку и шум голосов продолжающегося празднования. Тем не менее теперь, когда у нее было время поразмыслить, она осознала, что, так как это был второй брак для Доменико, во всей процедуре была какая-то нота подавленности. Временами она ловила взгляды гостей, которые говорили ей, что они гадают, знает ли она, какая великая любовь была между Доменико и его первой женой. Они должны были заметить, как заметила она, что портреты Анжелы убрали из главных залов и на их место повесили другие картины. Она была уверена, что ее спальня полностью отремонтирована и заново обставлена мебелью в элегантном стиле рококо, потому что все выглядело совершенно новым. На стенах были украшенные цветами панели, а лепнина на потолке напоминала обволакивающий шелк бледно-желтого цвета, поддерживаемый маленькими херувимами, с гирляндами, свешивающимися с карнизов. У кровати были драпировки из шелка с цветочным узором, и фарфоровые чаши с розами пастельных тонов наполняли ароматом воздух.

Шаги в смежной комнате заставили ее сердце учащенно забиться. Она услышала голос Доменико. Затем дверь открылась, и Доменико появился в халате из голубой парчи с графином вина и двумя бокалами в руках. Если он раньше казался ей симпатичным, этой ночью она нашла его еще более симпатичным. Он коротко постриг свои волосы под фасон парика, который надевал в тот день, и они сверкали, хорошо расчесанные, в свете свечи.

— Ты хотела бы выпить вина, Мариетта? — спросил он, ставя графин и бокалы на прикроватный столик. — Я выпью бокал. Танцы вызвали у меня жажду.

Она кивнула, и он налил вино в оба бокала, затем подошел и сел на кровать рядом с ней.

— Я знаю, было провозглашено много тостов внизу, но этот только для нас двоих. Давай выпьем за наше будущее. Пусть оно сблизит нас как мужа и жену.

— Я не могу придумать лучшего пожелания. — Мариетта отпила из своего бокала.

Доменико наклонился вперед и губами, влажными от вина, нежно поцеловал ее. Затем, откинувшись назад, пристально посмотрел на нее.

— Твои глаза задумчивы. Что это значит?

— Ты выглядишь иным.

Он улыбнулся и небрежно провел рукой по голове.

— Помада и пудра — дьявольские изобретения. Я терпел их достаточно долго. Поэтому и прибег к парику. Разве моя внешность без него не доставляет тебе удовольствия?

— Нет. Ты действовал мудро.

— Тогда должно быть что-то еще. — Доменико потянулся, чтобы заправить обратно завиток ее волос. — Мы не чужие и никогда ими не были. Ты говорила мне, что наши пути пересеклись давным-давно в мастерской по изготовлению масок, прежде чем ты приехала в Венецию. Поэтому расскажи мне, что у тебя на уме.

— Я думала, возможно, это тебя я видела в дверном проеме виллы Торриси. Там был кто-то, кто выходил, чтобы встретить гостей.

— Конечно, это был я! — заявил он.

Улыбка появилась у нее на губах.

— Я полагаю, что дальше ты скажешь, что тоже видел меня.

Доменико насмешливо поднял брови.

— Конечно, ты видела, как я махал тебе рукой, когда ты была на барже?

Раздался короткий смешок.

— Какая сказка! Ты думаешь, я поверю в это?

— Не на самом деле. Но это могло случиться.

— Я думаю, что могло. — Мариетта обнаружила, что с ним легко говорить, и жалела, что не может рассказать ему о том, что ей показалось, что она слышала, как Елена пела во время их свадьбы, но это было невозможно. Затем Доменико нежно провел рукой по ее груди.

— Ты красивая женщина, Мариетта. Но как бы восхитительно ты ни выглядела в свадебном наряде, сейчас ты еще красивее для меня.

Она вспомнила, что в первый раз, когда она увидела его в золотой маске, она задалась вопросом, каково было бы испытать ласки такого мужчины. Нежное скольжение его ладони заставило ее дрожать от удовольствия. Он продолжал говорить:

— Я обещал ухаживать за тобой после того, как мы поженимся, но это не означает, что я оставлю тебя этой ночью или другой.

Мариетта кивнула.

— Я поняла это, — ответила она тихо.

Его рука скользнула вниз по ее позвоночнику, и он наклонил ее вперед, чтобы встретиться с ее ртом в поцелуе неожиданной голодной страсти. Затем посмотрел на нее долгим взглядом, взял пустой бокал из ее пальцев и встал с кровати, чтобы поставить его вместе со своим рядом с графином. Хотя комната была в основном в тени, единственное пламя свечи мерцало и оттеняло Доменико, когда он распахнул свой халат и беззаботно бросил его на стул. Из всех многочисленных произведений искусства, которые Мариетта видела, ни одно не подготовило ее к полному виду обнаженного, хорошо сложенного мужчины, испытывающего желание. У нее ненадолго перехватило дыхание, когда он поднялся на постель и с вожделением обхватил ее руками.

Медленно он втягивал ее вместе с собой в ночь любви. Покрываемая поцелуями и ласками, она возносилась вверх на гребне страсти. Временами его руки были невыносимо нежными, касаясь и поглаживая, заставляли ее сладострастно извиваться, в то время как в другие моменты он прижимал ее к себе с силой, которая не давала возможности вздохнуть. Как будто она была рождена для этой ночи, ее тело, казалось, прилипало к его, достигая экстаза, волосы разметались по подушке, как будто судьба связала ее с ним задолго до этого времени и места.

Когда наступил рассвет, они спали, близко прижавшись друг к другу на приведенной в беспорядок постели, его руки обнимали ее за талию. Часом позже Доменико разбудили солнечные лучи раннего утра, проникающие сквозь ставни. Опершись на локоть, он посмотрел на жену сверху. Он никогда не ожидал, что окажется у Мариетты первым. Кто бы мог подумать, что любовь, которая заставляла ее идти на такой риск, остановилась на полпути? Он всегда предполагал, что она со своим французом проводила время в домах для тайных встреч, потому что много раз его шпион терял их в карнавальных толпах.

Доменико улыбнулся про себя и убрал волосы с ее спящего лица. Если у нее и были еще какие-то отговорки против него, они потерялись в удовольствии, которое он доставил ей. Мариетта лежала под едва прикрывающими ее простынями в грациозной неподвижности. Он избавит ее пробуждение от своего присутствия. Если бы они были любовниками иначе, чем в физическом смысле, он бы остался, но, по его предположению, когда она проснется, ей понадобится время, чтобы подумать обо всем, что случилось между ними.

Он спрыгнул с кровати и надел халат. На пути в собственную спальню помедлил, чтобы оглянуться на нее. Порой, когда страстно желаемой женщиной овладевали, ее привлекательность вскоре тускнела, но это не случай с Мариеттой. С ее необычными взглядами, редкой красотой, восхитительным телом, она восхищала его более чем когда-либо. Доменико знал, что они только легко коснулись того, что могли бы испытать вместе в этой кровати, и он уже хотел вернуться к ней. Это была узкая пропасть между восхищением и любовью, но понесет ли он ее когда-либо на большую супружескую кровать в доме Торриси в его собственной комнате, где они всегда спали с Анжелой, он еще не знал.

Хотя он тихо закрыл за собой дверь, непривычный звук потревожил сон Мариетты. Она открыла глаза, вздрогнув, а затем резко села, но Доменико не оказалось рядом с ней, и комната была пуста. Воспоминания снова нахлынули, и она притянула к груди колени, обняла их руками и склонила голову, как будто было хотела спрятать лицо. Но улыбка не сходила с ее губ.

Через некоторое время Мариетта снова подняла голову и отбросила назад волосы. Она была ужасно голодна, но прежде чем позвонить служанке, чтобы та принесла поднос с завтраком, она стала искать свою ночную рубашку. Доменико снял и отбросил ее в сторону вскоре после того, как забрался в постель. Она заметила ее у окна, быстро встала с кровати, но, прежде чем надеть ее, она пошла в мраморную ванную комнату. Там был только кувшин холодной воды, оставшийся с прошлой ночи, но она помылась и вылила последние капли на тело, чтобы они принесли свежесть. Одетая в ночную сорочку, Мариетта вернулась в спальню. Открыла ставни. Внизу был огороженный сад с античными статуями и богато украшенной лоджией. Там в изобилии цвели розы. Неожиданно, неизвестно почему, ею овладело убеждение, она поняла, что любимым цветком Анжелы Торриси была роза. Медленно Мариетта повернулась, чтобы оглядеть спальню. Это была комната Анжелы. Тот факт, что она была полностью обновлена для своей новой обитательницы, делал комнату ее собственным владением, но как насчет остального дворца? Большая часть дизайна была во вкусе ее предшественницы.

А портреты Анжелы? Куда они делись? Мариетта знала, что не успокоится, пока не найдет их. Впервые она осознала, что долгое время, возможно, до конца своих дней она будет жить с призрачным присутствием другой женщины. Любой женщине нелегко отстаивать свой характер и личность в доме, который ее муж раньше делил с другой, но еще труднее, когда женщина, чье место она заняла, была очень любима.

Задумчиво Мариетта вернулась в постель, где расправила простыни и взбила подушки. Она удобно устроилась, а затем потянула за шнурок звонка.

Служанка осторожно заглянула в дверь, прежде чем войти, как будто не могла поверить, что ее позвали в такой ранний час. Позже Мариетта обнаружит, что Анжела, следуя общепринятой практике большинства благородных дам Венеции, никогда не вставала с постели до полудня. В это первое утро ранняя просьба Мариетты по поводу завтрака создала такую активность, словно палка, расшевелившая муравейник.

Завтрак принесли три служанки, первая несла поднос с едой, вторая — серебряный чайник с шоколадом, а третья — хрустальное блюдо с персиками. Ее камеристка, пожилая женщина, которую звали Анна, дала ей веер, на случай если в комнате окажется слишком жарко, а затем протянула чашку с ароматной водой, в которой она могла ополоснуть пальцы перед едой. Затем ее оставили, чтобы она насладилась завтраком.

После этого Анна хотела послать за парикмахером, но Мариетта запротестовала.

— Мои волосы очень послушные. Я всегда делаю это сама.

— Только покажите мне, как вы хотите их уложить, синьора, и я справлюсь. Я очень способная.

Она оказалась права, Мариетта была довольна результатом. Она также приняла помощь, когда надевала приготовленные нижние юбки, платье и туфли по ее выбору. В Пиете всегда была подруга под рукой, чтобы помочь со шнуровкой или пуговицами на спине корсажа, но это было все.

— Вы прислуживали синьоре Торриси? — спросила она осторожно.

— Нет, синьора. Я была назначена десять дней назад, чтобы прогладить ваши платья, все новые предметы одежды.

Мариетта испытала облегчение. Что касается платьев, она ограничила количество своим приданым, желая выбрать все для своих нужд попозже, не торопясь. Было трудно сосредоточиться на эскизах модисток и образцах ткани портных, в то время как половина ее мыслей была занята репетицией, которую она должна была посещать, или партитурой пьесы, которую она хотела закончить. У нее в распоряжении было достаточно одежды, чтобы носить ее в июле и августе, когда они окажутся на вилле у реки, как планировал Доменико. Когда она вернется в Венецию, будет достаточно времени, чтобы расширить свой гардероб и соответствовать всем общественным обязанностям. Она намеревалась исполнять роль жены Доменико во всех ее проявлениях. Ей никогда не было свойственно делать что-либо наполовину, и она не собиралась начинать теперь.

Одевшись, она спустилась вниз по ступенькам и пошла через разные залы, выглядывая в окна, чтобы запомнить их расположение. В тронном зале управляющий замка руководил расстановкой всего по местам после праздничного вечера. Оттуда она пошла к кухне, где при ее неожиданном появлении некоторые слуги бросились врассыпную, в то время как другие стояли, как примерзшие к месту. Лакей, засовывая руки в рукава ливреи, быстро выбежал вперед.

— Вы, наверное, заблудились, синьора? Я могу показать вам обратный путь.

— Нет, я знакомлюсь с дворцом.

Она решила последовать примеру Елены и держать руку на пульсе дома. Заглянула в горшки и кастрюли на кухонных плитах и пошла в кладовую, где огромное количество пищи, оставшееся после свадебного банкета, заполняло полки. Позвав одного младшего дворецкого, она распределила, что должно быть отдано бедным, и выбрала несколько нетронутых тортов, чтобы отвезти их в Пиету.

Когда она появилась, управляющий дворца только что прибыл и ругал одну из служанок, спрашивая, где синьора. Он был взволнован и тяжело дышал оттого, что бежал вниз по лестнице.

— Синьора, я могу помочь вам?

— Пойдемте со мной, — сказала она.

В течение следующих нескольких часов он показал ей, как управлялся дворец, и записи в гроссбухе указывали на то, что он был честным человеком. Она поздравила его с организацией свадебного приема, что обрадовало его. У нее было только одно критическое замечание.

— В Пиете мы поддерживаем кухни в большем порядке. У вас не тот уровень. Пожалуйста, позаботьтесь о том, чтобы улучшения были проведены немедленно.

— Я сделаю это, синьора.

Когда она оставила его, он покачал головой оттого, что невеста проводит утро после первой брачной ночи, занимая себя такими мирскими проблемами. Синьора Анжела никогда не показывала своего красивого личика рядом с кухнями, но это не уменьшало его уважения к новой жене синьора. Она знала, что делает. Он будет служить ей верно и позаботится о том, чтобы впредь она не смогла найти недостатки в какой-либо части дворца.

Когда Доменико вернулся после посещения одного из других замков Торриси после обеда, он обнаружил, что Мариетта тихо сидит в зале с семейными портретами, изучая каждый по очереди. Даже когда он вошел, она передвинула свой стул на несколько шагов, чтобы сесть и изучить изображение следующего его предка.

— Ты должна отдыхать в такую жару, — произнес он. Ему показалось, что она заставила себя повернуться и встретиться с ним взглядом. Он улыбнулся, чтобы она почувствовала себя раскованно.

— Может быть, и должна. — Мариетта свернула веер и поднялась, поворачиваясь, чтобы поставить стул на место, но он опередил ее.

— Оставь это. — Он поднял его сам за верхнюю перекладину и отставил в сторону.

Как раз сейчас она неожиданно почувствовала усталость, потому что до того, как прийти в эту комнату, она без отдыха бродила по дворцу. Он открыл дверь и, когда она проходила, поднял ее на руки и понес вверх по ступеням в комнату, где положил на диван в сумраке закрытых ставен. Она не шевельнулась, ее глаза были закрыты. Он снял с нее туфли и оставил ее спать.

Мариетта проснулась через два часа и лежала, глядя вверх на украшенный лепниной потолок. Прямо над головой был маленький позолоченный херувим. Нигде во дворце она до сих пор не обнаружила исчезнувшие портреты Анжелы. Доменико, должно быть, распорядился, чтобы их перенесли в один из других дворцов. Он сделал это, уважая ее чувства, но он мог точно так же оставить портреты; тень ее предшественницы сохранилась повсюду в мелочах и женских штрихах по всему дворцу. Казалось, Анжела только что покинула комнату, когда в нее вошла Мариетта. Самой говорящей из всех была маленькая украшенная лентой атласная подушечка на стуле в одном из залов, которая удобно поддерживала бы спину беременной женщины. И везде эти фарфоровые чаши, полные роз.

Мариетта села и спустила ноги на пол. Она никогда не хотела бы занимать место Анжелы в чувствах Доменико, но ей нужно было отбросить ощущение, что она находится в тени первой жены Доменико, если она хочет когда-либо почувствовать себя как дома под этой или другой крышей. По крайней мере, они с Доменико скоро поедут на летнюю виллу. Возможно, там будет меньше напоминаний о другой женщине.

Более крупное судно, чем гондола, с тихим всплеском перевозило Мариетту и Доменико через лагуну с водой бирюзового оттенка. Они переезжали на летнюю виллу. Их чемоданы, отправленные раньше, должны были распаковать к их приезду. Мариетта почувствовала себя ребенком, когда судно вошло в шлюз, который она хорошо помнила. Когда они достигли реки Брента после шлюза, она увидела баржи, ожидающие своей очереди, чтобы уйти, и спросила себя, не принадлежит ли какая-нибудь из них Изеппо. Он и его жена были в списке гостей и, хотя они отклонили ее приглашение, приехали к церкви, чтобы приветствовать новобрачную после церемонии.

Теперь, сидя под зеленым бархатным балдахином на шелковых подушках, Мариетта переводила взгляд с одного берега на другой. На свадьбе она познакомилась со многими из владельцев чудесных вилл, на которые ей указывал Доменико, когда они скользили мимо. Когда судно подошло к ступенькам, которые вели вверх по берегу напротив виллы Торриси, Мариетта быстро побежала вверх, чтобы пересечь лужайку перед воротами, открытыми в готовности, как и дверь самой виллы. Когда Доменико подошел к ней, она посмотрела на него сияющим взглядом.

— Полюбуйся на меня! — воскликнула она игриво. — На мне красивое платье и изящная шляпка с пером, у меня в руке веер и драгоценные камни вокруг шеи, и у меня есть сережки, которые ты подарил мне. Никто не смог бы отличить меня от тех молодых женщин, которые, как я однажды видела, прибывали сюда.

Его это позабавило, и он продел ее руку сквозь согнутую свою, взяв ее ладонь.

— Есть одна разница.

— Что это?

— Ты приехала домой. Они — нет.

Внезапно переполненная этой неожиданной добротой, она опустила глаза, чтобы прийти в себя, прежде чем снова поднять голову. У него был дар говорить именно то, что нужно, а она была эмоционально уязвима, потому что, несмотря на ее интерес к путешествию и возбуждение от их прибытия, она ни на мгновение не забывала поездку вниз по реке со своей умирающей матерью несколько лет назад.

— В самом деле, — сказала она сипло, позволяя ему вести себя вверх по подъездной дорожке.

Вилла, построенная Палладио в шестнадцатом веке, была спроектирована для проживания летом: мраморные полы, светлые стены и элегантные потолки. Одна комната с совершенными пропорциями вела к другой. Там было много старой резной мебели, датированной тем же периодом, а то, что было добавлено с тех пор, повторяло спокойные цвета реки и окружающей сельской местности. Мариетте это понравилось. Здесь она снова могла быть собой. Ничего не показывало, что какая-то женщина оставила здесь свой след, как будто летняя жара уберегла этот дом от чьей-либо индивидуальной печати. Античные статуи на постаментах и в нишах были разбросаны по дому и саду. Это придавало вилле безвременность.

Дни проходили неторопливо. Доменико учил Мариетту скакать верхом. Когда они приняли приглашение поужинать на свежем воздухе недалеко от виллы, она впервые отправилась в карете. Они развлекались, устраивали и посещали летние балы, участвовали в пикниках во время путешествий по реке и наслаждались трапезами с друзьями, кого Доменико знал хорошо и кто сразу же принимал ее в свой круг. Она уже встречала многих из них на приемах в Пиете и концертах в их резиденциях. Иногда она пела для компании, аккомпанируя себе на клавесине, и это всегда становилось главным событием мероприятия для всех присутствующих.

Только один посетитель останавливался на вилле, — ее деверь Антонио, который проводил лето на второй вилле Торриси. Мариетта воспользовалась случаем узнать его лучше, но он привез плохую весть.

— Я подумал, что должен предупредить тебя, — сказал он Доменико, когда они втроем сидели с бокалами вина на террасе в теплом лунном свете. — Филиппо Селано скакал по земле Торриси. Я увидел его с виллы, но он был тогда слишком далеко, чтобы я смог понять, кто это. Я решил, что это гость, и вышел на ступеньки. Затем узнал его и подумал, что он спешится и будет готов к моему вызову. Но он развернул свою лошадь и ускакал прочь.

Мариетта была озадачена.

— Где же в этом предупреждение? Я не вижу никакого вреда в том, что он сделал. Возможно, он не знал, что находится на частной собственности Торриси, пока не увидел тебя.

Антонио и Доменико обменялись взглядами.

— Все не так просто, — объяснил Доменико. — Замечены признаки, что некоторые Селано лезут в драку. Их летние виллы и земли находятся далеко от наших. Селано приехал намеренно, чтобы спровоцировать нас.

— Но ты и Антонио — единственные, чтобы противостоять им?

Доменико покачал головой.

— Я могу обратиться к половине людей, которых ты видела на нашей свадьбе в любое время.

Мариетта взволнованно наклонилась вперед и положила свою ладонь ему на руку.

— Не позволяй этому перерасти в конфликт, я умоляю тебя.

Доменико серьезно посмотрел на нее.

— Пока в каждой семье есть смутьяны, жаждущие борьбы, вендетта будет продолжаться.

Она отняла руку, зная слишком хорошо, что эта наследственная взаимная вражда уже стоила ему горячо любимой жены и что они с Антонио потеряли брата и нескольких кузенов.

— Почему не бросить ваши шпаги в лицо врагу? Никто не будет убивать безоружного человека.

Антонио выглядел хмурым.

— Мне жаль это говорить, но однажды Селано среди священников действительно пытался выступить посредником и, к стыду нашего дома, был убит одним из наших предков. Это случилось более ста лет назад, но все Селано помнят это. Они не проявят милосердия.

Она думала о том, что они мечтали с Еленой помирить враждующие кланы, но то, что она только что услышала, не обнадеживало.

— Как скоро вы ожидаете противостояния?

— Невозможно сказать наверняка. Может пройти шесть месяцев, или год, или даже больше. Вулкан грохочет задолго до того, как начинает извергаться.

— Есть кто-нибудь из Торриси, кто делает такие же предупреждения?

Антонио покачал головой.

— На сей раз это Селано бросают вызов. — Затем его тон стал успокаивающим. — Не беспокойся, Мариетта. Это не может привести ни к чему большему, чем дуэли между двумя мужчинами.

Она продолжала волноваться. Конечно же, дуэль должна будет состояться между главными членами каждой семьи. Она не осмеливалась думать, что это могли быть Доменико и Филиппо, но все говорило об этом.

— Исход будет смертельным? — спросила она напряженно.

Никто из мужчин не ответил на ее вопрос.

— Это слишком хороший вечер, чтобы продолжать говорить о таких вещах, — сказал Доменико, меняя тему намеренно беззаботным тоном, что не ускользнуло от ее слуха. — Антонио сказал то, что должен был сказать. Теперь следует снова наполнить наши бокалы.

Антонио весело повиновался, переведя разговор на урожай винограда, который можно было ожидать от громадных виноградников Торриси в этом году. Затем, когда оказалось, что он собирается уезжать утром, Мариетта пригласила его остаться на пикник, который планировался вверх по реке. Три лодки должны были повезти приглашенную компанию, и для него оставалось место.

— Я принимаю это приглашение с удовольствием, Мариетта.

На пикнике он флиртовал с женщинами и танцевал с Мариеттой, в то время как кто-то играл веселую мелодию на лютне. Когда танец был окончен и все хлопали в ладоши, Антонио поцеловал ее. Удивление возникло у нее в глазах, и он улыбнулся, подмигнув ей и обняв за талию. Позже, когда наступил вечер, он взял лютню сам и пел, а все к нему присоединялись.

В целом он пробыл пять дней, и Мариетта хорошо узнала его. Как бы он сильно ей ни нравился, она считала удачей то, что именно Доменико, а не Антонио был выбран главой семьи. Сходство черт лица двух братьев было потрясающим, но по характеру они были совершенно различны. Антонио был абсолютно беззаботным, безответственным, его глаза постоянно смеялись. Он был отличным картежником и, когда они играли в карты, был вне себя от счастья, если выигрывал. Мариетта пришла к выводу, что он будет играть в азартные игры с жизнью так же легко, если возникнет случай. Он и от них уехал к куртизанке, ожидающей его возвращения.

Остаток лета прошел спокойно. Время от времени вопросы бизнеса или политики требовали отъезда Доменико в Венецию на день или два, и Мариетта каждый раз с нетерпением ждала его возвращения. Между ними сложились хорошие товарищеские отношения. Сексуально они были совершенно гармоничны. Много раз они занимались любовью при лунном свете, падающем на их кровать, и часто до сиесты, когда яркое полуденное солнце пронизывало ставни. Много раз он овладевал ею в густой траве или на тенистой уединенной поляне. Он произносил любовные слова, но не так, как Алекс, потому что слова Доменико выражали только страсть, а не чувства сердца. Тем не менее его заботливое отношение и похвалы были беспрестанны. Он был требовательным любовником, однако не только брал, но и давал, и она щедро реагировала на все его желания.

Чтобы сделать приятное Мариетте, Доменико продлил их пребывание и после начала сентября, но потом они вернулись в город, потому что он не мог дольше контролировать дела издалека. В утро их отъезда он был в конюшнях, отдавая последние распоряжения, в то время как Мариетта в плаще с капюшоном, готовая к отправлению, совершала последний обход комнат нижнего этажа. В зале светлом, как слоновая кость, она помедлила у одного из окон, отодвинув назад прозрачную занавеску, чтобы выглянуть из окна на реку, по которой ее скоро будут увозить. Ворота были открыты, как они были открыты в день их приезда.

Неожиданно она замерла. Высокий крупный мужчина в одежде для верховой езды, парике и трехрогой шляпе двигался к воротам, пристально глядя на окна, где она стояла, движение шторы привлекло его внимание. Он угрожающе переложил кнут в другую руку. Она знала его слишком хорошо, этого Селано, который снова пришел на землю Торриси. Это был Филиппо Селано.

Позволив шторе мягко опуститься на место, она быстро пошла, чтобы найти и привести Доменико, но вдруг увидела в другое окно, что Селано уже исчез. Она остановилась. Ее руки были сжаты, и сердце быстро билось.

Когда она рассказала Доменико о происшествии, он нежно обнял ее за плечи и медленно повел в сторону от виллы.

— Я думаю, тебе придется подготовиться к таким неожиданностям. Не позволяй этому пугать тебя.

— Я не была напугана. Я была рассержена.

Он тихо засмеялся.

— Это правильное отношение, Мариетта. Я всегда знал, что у тебя есть храбрость.

Когда наконец они достигли водных ворот дворца Торриси, Мариетта подумала, что Доменико не имел понятия о той храбрости, которая ей понадобилась, для того чтобы войти в этот дом. С тех пор, как переступила порог дома, она постоянно ощущала присутствие женщины, которую когда-то любил ее муж. Но в то же самое мгновение ее осенило, что Доменико со своей первой женой проводили лето на вилле, которую теперь занимал Антонио.

Стопка приглашений уже ожидала Мариетту, и, тем не менее, еще одно было доставлено, когда она ушла из дома на следующее утро, чтобы отправиться в Пиету к девятилетней Бьянке. Они радостно поприветствовали друг друга. Бьянка сильно выросла за последнее время и с гордостью демонстрировала, как она продвинулась в игре на флейте. Ей также было приятно, что ей было позволено называть Мариетту по имени. Елена пожаловала ей точно такую же привилегию.

— Ты видела Елену? — спросила Мариетта.

Бьянка покачала головой.

— Не видела с тех пор, как она уехала за город в то же время, что и ты. Она обещала, что придет повидаться со мной, как только вернется.

— Это должно случиться со дня на день.

И хотя для Мариетты было бы легко оставить письмо для Елены с Бьянкой, они обе согласились, что ни в коем случае не будут вовлекать ребенка в свои секреты. Когда Мариетта вышла из парадной двери Пиеты, она не знала, что только что разминулась с Еленой, которая высаживалась из своей гондолы у входа со стороны воды в боковом канале.

Следующим делом Мариетты было посетить лучшего портного в Венеции. На предстоящие светские мероприятия ей понадобятся соответствующие вещи. Несколько дней спустя, когда она выходила от модистки в колонных галереях площади Святого Марка, она увидела Елену; та была воплощением элегантности в большой шляпе с перьями и шелковом платье, украшенном узором в виде веточек. Она гуляла с двумя одинаково хорошо одетыми женщинами и несколькими аристократами. Они должны были пересечь площадь через завесу парящих голубей, которые поднимались с камней при их неторопливом приближении. Филиппо с ними не было. Мариетта сделала движение, чтобы стать у одной из колонн, где, она знала, Елена должна была увидеть ее. Елена не подавала виду, что узнала подругу, но затем легко и изящно ударила руками, когда говорила, называя время и день. Мариетта уже знала место встречи и продолжила идти своим путем. Один из аристократов проводил Мариетту взглядом.

— Это была Пламя Пиеты. Ты должна была хорошо знать ее, Елена.

— Я знала, — ответила Елена небрежно, — но с тех пор мы обе сменили фамилии.


Когда Мариетта прибыла в дом Адрианны в назначенное время, Елена торопливо вышла, чтобы обнять подругу.

Как ты? Выглядишь замечательно! Что за шляпа была на тебе в тот день на площади? Тебе понравилось лето? Как выглядит вилла?

Они задавали одни и те же вопросы, обе говорили одновременно.

Адрианна позволила своим трем маленьким детям получить подарки, которые Мариетта и Елена принесли им. Затем она поручила своих отпрысков заботам няни, перед тем как вернуться, чтобы налить горячий кофе и подать гостям свежеиспеченные пирожные. Ей было очень приятно, что теперь они будут регулярно встречаться под ее крышей.

Елена выпалила секрет, который она разделила с сестрой Джаккоминой и сохранила ото всех, кроме Адрианны.

— Я пела на твоей свадьбе, Мариетта!

Ее подруга, которая как раз собиралась спросить об этом, восхищенно произнесла:

— Значит, это была ты! Расскажи мне, как тебе это удалось.

Они болтали за кофе, слушая новости от Адрианны, так же как и друг от друга. Адрианна, которая была в близком контакте со своими детьми-крестниками из Пиеты, как они с Бьянкой, могла рассказать новости о них и много другой информации. Когда ей стало ясно, что ни Мариетта, ни Елена не замечают, что она беременна, Адрианна решила не рассказывать им о том, что она ждет четвертого ребенка. Мариетта недавно вышла замуж, но другое дело Елена, которая много раз выражала беспокойство о том, что не может забеременеть. Это стало у нее навязчивой идеей. Важность наследника для аристократической семьи ставилась превыше всего, и Елене приходилось сносить обидные и колкие замечания ее свекрови.

Как раз когда Адрианна решила подождать другого случая для своей новости, Елена задала ей прямой вопрос.

— Ты ждешь еще одного ребенка?

Адрианна не могла скрыть счастья в глазах.

— Это так.

Елена тепло поздравила ее.

— Как горд, должно быть, Леонардо.

Мариетта после своих пожеланий повернулась к Елене.

— Как ты узнала насчет Адрианны? Ее фигура не выдает ее в этих пышных юбках.

— Есть что-то в лице, — объяснила Елена. — Так как мы никогда не видели подобного в Пиете, неудивительно, что ты еще не научилась замечать это. Это незначительное изменение. Я теперь вижу это во многих женщинах и каждое утро ищу его в своем собственном зеркале. — Она погладила кончиками своих пальцев по щеке. — Оно так часто появляется до того, как есть еще какая-либо определенная уверенность. — Затем ее голос изменился, когда она протянула к ним свои руки. — Обещайте сказать мне сразу, если кто-то из вас когда-нибудь увидит это на моем лице! Я хочу знать об этом сразу, вдруг я сама не замечу.

— Мы обязательно скажем, — пообещала Адрианна сочувственно, беря Елену за руку и похлопывая по ней, как будто успокаивала одного из своих собственных детей.

— Пусть это случится скоро, — мягко добавила Мариетта.

Они с Адрианной знали, что Елена по-прежнему боится старую синьору. Когда они с Адрианной остались одни, Мариетта сообщила ей по секрету, что, зная безжалостность Селано, она могла допустить, что они не стали бы колебаться, чтобы избавиться от бесплодной жены. К счастью, Елена рассказала им, что Филиппо, несмотря на все свои жестокие манеры, не устал от нее, хотя было хорошо известно, что он проводит время с известной куртизанкой. Тем не менее Мариетта и Адрианна хотели видеть Елену так часто, как только возможно, для того чтобы справляться о ее благополучии.


Мариетта увлеклась светским водоворотом Венеции. Попытка найти какой-нибудь способ прекратить вендетту между Торриси и Селано, а также намерение помочь Доменико в его секретной работе, дали цель ее замужеству и смягчили любые сомнения по поводу того, как она справляется с этой новой жизнью. Доменико в отличие от Леонардо с Адрианной не обижался на внимание, которое его жена получала как бывшая примадонна Пиеты. Скорее ему нравилось входить в комнату и видеть, как все головы поворачиваются к ней. Она носила свою элегантную новую одежду с изяществом, а ее цветы, которые обычно не носили те, у кого были тициановские волосы, придавали ей красоту драгоценного камня. Даже когда она была в маске, ее узнавали по грациозной осанке и волосам, которые она собирала в высокую прическу согласно моде, но никогда не припудривала.

После карнавала той первой зимы их совместной жизни многие стали подражать ей. Это было время богатых маскарадных балов и экстравагантных ужинов. Иногда играл целый оркестр, нанятый для того, чтобы обеспечить музыкальное сопровождение на судах. Были торжественные представления в оперных и других театрах, искусно организованные балы-маскарады во дворцах, в которых все гости принимали участие, и всегда устраивались огромные банкеты, посещаемые дожем в позолоченном зале Большого Совета.

У Мариетты было много разнообразных карнавальных костюмов. Многие ее маски были усыпаны драгоценными камнями, но она все еще хранила маску моретты, которую сделала ее мать, в своей бархатной коробке среди всего остального.

Ни одного вечера не проходило без какого-либо развлечения, и все дни были заняты. Мариетта все еще наносила регулярные визиты в Пиету, чтобы увидеть Бьянку, и посещала многие представления Пиеты. Когда бы они с Еленой случайно ни встречались друг с другом в каком-либо общественном месте, они разговаривали столько, сколько могли, на своем языке знаков. Если иногда другие люди и интересовались, почему одна или другая неожиданно улыбнулась или удивилась, никто не подозревал их секрета.

Однажды вечером они случайно встретились на приеме в Пиете после концерта в церкви. Доменико и Филиппо засиделись допоздна на различных заседаниях сената, и две молодые женщины радовались, что могут провести свободный вечер вместе, да к тому же увидеть других своих старых подруг. Как всегда, на этих мероприятиях были иностранные гости, некоторых приводили венецианские хозяева, у кого они останавливались. Елена, вовлеченная в разговор с преподавателем, заметила, что на нее смотрит молодой человек. Это было достаточно обычное происшествие, но вопреки себе она не могла отреагировать маленьким быстрым взглядом в его направлении, потому что его взгляд, казалось, проникал в нее.

Это был один из тех моментов, когда мужчина и женщина испытывают ощущение дежавю, и прошлое исчезает на несколько чудесных мгновений, каждый рассматривает в другом новый мир. Он был светловолосый, среднего роста, не особенно красивый, но с обаятельным энергичным лицом, тонким точеным носом и широким ртом. Его глаза янтарного цвета, добрые, восхищающиеся и улыбающиеся одновременно, заставили ее полностью забыть, что она говорила преподавателю.

— Итак, Елена? Ты упомянула Бьянку? — подсказал ей маэстро.

— Да. — Она была взволнована. — Я собиралась спросить, какие у нее успехи.

Но она не слышала ни слова из его ответа. Каждый нерв в ее теле ощущал незнакомца по другую сторону комнаты. Казалось, она могла слышать мягкий шепот его кружевных манжет, бархатный вздох его жакета, его дыхание. Она скорее почувствовала, чем увидела, что он подходит к ней, и в течение нескольких сумасшедших секунд ей казалось, что ее ноги подкосятся. Затем он оказался рядом, представившись маэстро, который, в свою очередь, представил его ей и оставил их вместе. Его звали Николо Контарини. Если бы это имя было переложено на музыку Вивальди, оно не могло бы прозвучать более красиво для ее слуха.

— Так вы бывшая певица Пиеты, синьора Селано, — сказал он. — Жаль, что вы не пели сегодня вечером в церкви. Это мой первый визит в Венецию, и, естественно, я хотел услышать ангелов Пиеты лично.

— Откуда вы? — спросила она, молясь, чтобы это оказались не дальние страны.

— Из Флоренции. Вы были там?

— Нет, но я всегда слышала, что это красивый город. Расскажите мне о нем.

Он дал ей хорошее описание. Выяснилось, что он навещал дядю по материнской линии среди барнаботти Селано, и это означало, что она не могла пригласить его в свой дом. Филиппо никогда не общался со своими более бедными родственниками и видел их только тогда, когда требовалась их помощь в вендетте. Хотя сам Николо был чист; в определенных обстоятельствах его связь с барнаботти сразу же внесла бы его в черный список Филиппо. Но это в действительности не имело значения, так как она не имела никакого желания делить общество Николо и меньше всего с тем мужчиной, который сделал ее дни тяжелым испытанием, а ночи страданием.

Они с Николо говорили больше друг другу глазами и улыбками, чем словами. Обоим казалось, что они одни в комнате. Никто из них не знал, когда они зашли в угол вдвоем, в то время как все остальные двигались вокруг них. Мариетта видела, что происходит, но не вмешивалась. Не имело значения, что Елена полностью забыла о ней. Видеть, что ее подруга счастлива, было достаточно само по себе. Что касается флорентинца, образованный джентльмен на отдыхе, которого она сама встречала ранее, был явно покорен.

Другие гости начали уходить. Николо заметил это и настойчиво спросил у Елены:

— Когда я могу увидеть тебя снова?

— Я не смею, Николо. Я замужем, — объяснила она.

Он улыбнулся с сожалением:

— К моему прискорбию, это так. Но давай встретимся снова. Завтра!

Она помедлила лишь мгновение, увидев просьбу в его глазах.

— «Флорианс» в четыре часа. Я буду в маске.

Он наблюдал, как она бросилась прочь, чтобы взять под руку рыжеволосую молодую женщину, синьору Торриси, и они вышли из комнаты вместе. Елена забыла сказать, как он сможет узнать ее, и выбор места столь популярного, как «Флорианс», выдавал ее неопытность в секретных свиданиях. Но он узнает ее. Никогда за все свои двадцать семь лет ни одна женщина не вызывала такой интерес в нем. Он знал, что влюбился в нее по уши.

Для Елены началось безумно счастливое время, которое она знала. В баута-маске, черной шелковой накидке и плаще с капюшоном она была абсолютно неузнаваемой среди других похожим образом одетых, как и он, когда они встретились. Она научила его тому же сигналу приветствия, который они с Мариеттой использовали в своем коде, и таким способом они находили друг друга сразу же в местах, где люди были одинаково замаскированы. Так как они были страстно влюблены, для них потребовался короткий шаг к дому тайных встреч, где они занимались любовью. Для Елены это был совершенно новый опыт — быть любимой с нежностью и обожанием страсти. Временами слезы струились из ее глаз в напряженной радости их совместного оргазма и слов любви, которые он говорил ей.

Они не хотели расставаться друг с другом, и Елена горько сердилась на время, которое она проводила с теми друзьями, кто мог поинтересоваться, что с ней случилось. Хотя ночи Филиппо вне дома следовали в определенном порядке и она всегда знала, когда он задержится допоздна в сенате, она, тем не менее, шла на огромный риск, встречаясь с Николо, но она не заботилась об этом. Если Филиппо обнаружит ее тайный роман, пусть он убьет ее, если захочет, потому что ее жизнь станет невыносимой без Николо.

«Я люблю тебя», — говорили они друг другу снова и снова. Плыли они в гондоле или гуляли рука об руку ночью вдоль Гранд-Канала или где-нибудь еще, где их едва ли могли заметить, они приподнимали свои маски-бауты, чтобы целовать друг друга и произносить слова любви. Несколько раз они ходили в оперу, занимая ложу в ярусе над Селано, и неизбежно желание овладевало ими. Николо наглухо задергивал портьеры, запирал на ключ дверь, и они сбрасывали свои одежды, и занимались любовью на шелковом диване под звук самой красивой музыки, когда-либо написанной.

Их мучительное расставание происходило в той же комнате в доме для тайных свиданий, где они впервые занимались любовью. Елена абсолютно обезумела от горя.

— Я не могу выносить этого, — плакала она.

— Моя дражайшая любовь, попытайся быть храброй. — Николо долго откладывал свой отъезд, но теперь семейные обязательства заставляли его уехать. — Мы встретимся снова, я клянусь в этом! Ты в моем сердце навсегда. Если когда-нибудь наступит время, когда ты будешь в опасности, у тебя есть мой адрес, и ты можешь послать за мной. О, моя дорогая, не плачь так. Ты всегда будешь всем для меня.

В последний раз они поцеловались на ступеньках Моло, прежде чем Елена оторвалась от Николо и ступила в гондолу. Он остался стоять, смотря ей вслед до тех пор, пока она не скрылась из виду. «Этот любовный роман, — думал он, — будет длиться весь остаток нашей жизни». Венеция будет всегда тянуть его назад снова к ней, сколь много бы лет ни прошло между их встречами.


На протяжении зимы вендетта продолжала вспыхивать в виде небольших стычек между барнаботти Торриси и Селано. Затем последовало столкновение между молодыми мужчинами из обеих семей. Необъяснимо, так как никто из них никогда не ходил без меча, это немедленно превратилось в кулачные бои. Позднее произошел еще более серьезный инцидент, когда Торриси был найден умирающим от колотых ран на мосту Риалто. Никто не знал, кто убийца, но все были уверены, что это Селано.

Доменико посовещался со своим братом и другими родственниками мужского пола. Никто не сомневался, что у истоков повторяющихся инцидентов стоял Филиппо.

— Я никогда не думал, что у меня будет причина сожалеть об отсутствии в Венеции Алессандро Селано, — заметил Доменико, криво улыбаясь. — Когда он все еще был священником в Сан Заккария, он держал наиболее опасные элементы своей семьи под контролем. Что касается нас, мы не будем мстить за нападение. — Послышался шепот несогласия, но он подчеркнул свой приказ тяжелым ударом кулака по столу. — Это как раз то, чего Филиппо и его сторонники хотят от нас. Это могло быть подобно установке фитиля для черного пороха, так как он скажет, что нет никакого доказательства личности убийцы. Справедливость возьмет верх в конце концов. А пока каждый клинок Торриси должен оставаться в ножнах до тех пор, пока не будут угрожать нашим собственным жизням.

Некоторые многозначительно вздохнули, но все повиновались ему. Ни один аристократ не пойдет против главы своего дома, за исключением крайнего случая. Слово Доменико было законом.

Мариетта расцветала в своих отношениях с Доменико, несмотря на то что временами это было выяснение бурное, потому что она была такой же упрямой, как и он, и никогда не пыталась держать при себе свое мнение, когда оно отличалось от его. Она предполагала, что в этом была полной противоположностью Анжеле, потому что он часто выглядел изумленным, когда она продолжала спор, который, как он думал, был решен. Их ссоры были жестокими и пламенными, но никогда не длились долго и всегда исцелялись напряженным занятием любовью.


В конечном счете, когда лето превратилось в осень и Елена все еще не забеременела, маркиза де Жера, которая познакомилась с проблемой Елены посредством дружбы их мужей, предложила, чтобы она прошла лечение в Париже. Она знала о враче, который получил широкую известность за помощь многим до этого бездетным женщинам.

Елена мало верила в докторов. Все отвратительные на вкус снадобья и таблетки, которые венецианские терапевты давали ей, не имели никакого эффекта, кроме прерывания ее ежемесячного цикла и возбуждения ложных надежд. Больше всего она ненавидела их смущающий перекрестный опрос. Но Филиппо ухватился за эту идею. Он пошел повидаться с маркизой, чтобы узнать дальнейшую информацию, и ушел убежденный, что его жена должна отправиться в Париж. Вопрос о его пребывании там с ней не стоял, потому что доктор требовал, чтобы мужья оставались вдали от жен на время лечения, которое длилось несколько месяцев. К раздражению Филиппо, его мать упрямо отказалась послать Лавинию с Еленой в путешествие, что означало, что он должен был найти кого-то еще с безупречным характером, кому можно было бы доверить присматривать за Еленой во время ее отсутствия.

В конце концов, Филиппо сообщил Елене, что все организовано удовлетворительно:

— У меня была встреча с попечителями Пиеты. Сестру Сильвию не могут отпустить, но сестра Джаккомина может сопровождать тебя. Она очень честная, и ей можно доверять безоговорочно, она никогда тебя не покинет. Маркиза де Жера разрешает тебе взять ее камеристку вместо твоей, потому что женщина желает вернуться в Париж по семейным обстоятельствам, а также поможет тебе практиковаться и улучшить твои знания французского языка по пути. Она должна будет оставить тебя в Париже, но монастырь, где ты поселишься, найдет тебе другую горничную, которая честна и опытна.

— Ничего, похоже, не было упущено, — сказала Елена без всякого выражения. Она научилась никогда не выражать мнение, которое отличалось от его.

— Ты должна знать, что я продумываю все детали, — ответил он любезно. — Когда ты достигнешь материка, карета Селано будет ждать с вооруженным эскортом. Карета не может везти тебя весь путь, и тебе придется путешествовать различными видами транспорта, но эскорт будет с тобой до тех пор, пока ты не окажешься в безопасности в монастыре. Я хотел бы быть там, чтобы проехать часть пути с тобой, но, как ты знаешь, я должен уезжать в колонию по делу дожа за восемь недель до того, как может быть организован твой отъезд. — Он схватил руки Елены и, резко дернув ее вперед к себе, посмотрел вниз в ее запрокинутое лицо. — Я буду ожидать твоего возвращения с большими надеждами. Не разочаровывай меня.

По его просьбе синьора и Лавиния пришли, чтобы составить Елене компанию в его отсутствие. Впервые она действительно не боялась своей свекрови, потому что предполагала, что синьора желала так же, как и Филиппо, чтобы лечение в Париже принесло результаты.

Хотя Елена была вынуждена проводить определенное количество времени со своими двумя гостьями, она продолжала встречаться со своими друзьями и выполняла свои светские обязанности. И она еще раз встречалась с Николо, который вернулся в Венецию.

Так как Филиппо благополучно отбыл за границу, Мариетта и Адрианна могли проводить Елену в ее путешествие с сестрой Джаккоминой. Они желали ей всего доброго, и она обещала писать.

Обычно путешествующие в одиночку или маленькими группами держались поближе к вооруженному эскорту в целях безопасности на дороге. Таким образом, два десятка людей верхом и в двух каретах следовали за каретой Селано. Никто, кроме Елены, не обратил никакого внимания на молодого человека на черной лошади, который скакал среди них. Иногда Николо проводил ночь в той же гостинице, и для Елены было нетрудно оставить монахиню храпеть в их комнате, в то время как сама она шла к нему.

— Не езди в Париж, — умолял он ее однажды после их занятия любовью. — Поехали вместе во Флоренцию. Оставь этого монстра, который не достоин быть твоим мужем. Давай проживем остаток наших дней вместе. — Он считал ее своей второй половиной.

— Если бы это было возможно, — ответила она печально, обводя черты любимого лица нежными кончиками пальцев. — Я уехала бы из Венеции с тобой, когда ты пытался уговорить меня в прошлый раз. Но обязательства вынуждают тебя жить во Флоренции, и в конце концов Филиппо разыщет меня там. Если бы мы могли уехать далеко отсюда, все было бы иначе. Смирись с тем, что то, чего ты просишь, никогда не может быть.

— Не говори так! Я буду защищать тебя от всего мира.

Она улыбнулась нежно, глубоко тронутая его преданностью.

— Дорогой Николо, давай не будем думать о будущем до того, как нам придется расстаться снова.

Сестра Джаккомина завязала с ним однажды разговор, когда ей показалось, что ему, должно быть, одиноко путешествовать одному.

— Он такой приятный молодой человек и происходит из Флоренции, — сказала она после этого Елене. — Это город, который я хорошо знаю со времен своей молодости. Я хотела бы поговорить с ним о местах, которые помню, поэтому, пожалуйста, будь мила с ним.

— Конечно, буду, — ответила Елена со смешком. — Но как получилось, что ты знаешь его город? Я думала, ты родилась в Венеции.

— Нет, мой дом был рядом со Старым мостом во Флоренции. Я влюбилась в мужчину, который разделял мои интересы к античным книгам, но, так как он был библиотекарем незнатного происхождения, мой отец не разрешил мне выйти за него замуж. Он собирался заточить меня в монастырь ордена, но моя мать уговорила его отправить меня в монастырь в Венеции, где я могла продолжить обучение. Однако доступ к библиотекам Венеции был ограничен, и, когда настоятельница монастыря предложила мне отправиться в Пиету, где было больше свободы, я приняла это предложение сразу же.

«Как часто, — думала Елена, — молодые принимают слова взрослых на веру, даже не подозревая, как могла бы сложиться их жизнь».

— Как ты, должно быть, скучала по своей родине!

— Я скучала, но Господь был добр ко мне. — Она похлопала Елену по руке. — Только подумай обо всех детях, которых я воспитывала в Пиете. Я любила их, как будто каждый ребенок был моим собственным.

Елена обняла ее.

— Мы тоже тебя любили.

В тот вечер за ужином сестра Джаккомина так много разговаривала с Николо, которого она пригласила присоединиться к их столу, что Елена едва могла вставить слово. Но она не возражала. Ей было достаточно смотреть и слушать его ответы на вопросы монахини. Когда он пообещал достать сестре Джаккомине пропуск в какие-то известные библиотеки с древними томами в Париже, монахиня всплеснула руками от восторга.

— Как вам это удастся, синьор? — спросила она.

— Наш посол в Париже был знаком с моим покойным отцом, и я намереваюсь зайти к нему. Я уверен, он сделает мне одолжение ради вас.

Глаза Елены были прикованы к тарелке. Когда сестра Джаккомина говорила о книгах, она совершенно забывала о времени. Николо не осознавал, что он нашел способ быть вместе с Еленой в течение долгих часов. Единственное, что ее беспокоило, — она не была честной с сестрой Джаккоминой. Но когда-нибудь, раньше или позже, она признается и попросит у нее прощения.

К тому времени, когда Елена приехала в Париж, она уже не сомневалась, что путешествие и иностранная пища не являются виновниками ее физического недомогания и утренней рвоты, которые она испытывала в последней части долгого путешествия. Она была одновременно взволнована и испугана, поняв, что носит ребенка Николо. И этот секрет надо было хранить даже от Николо, который не мог оставаться в Париже дольше чем три недели. Он говорил о возвращении, чтобы сопровождать ее обратно в Венецию, но, несмотря на то что страстно желала этого, она не могла позволить этому случиться. Это усложнит все еще больше, если он выяснит, что она ждет ребенка. Так или иначе, она должна составить свое собственное будущее и будущее новой жизни, растущей внутри нее.


Мариетта и Адрианна скучали по Елене. Ее первое письмо из Парижа пришло в дом Адрианны на улице Богородицы и было адресовано им обеим. Она писала, что доктор де Буа был дородным маленьким мужчиной, чей курс лечения требовал в основном, чтобы его пациентки пили шампанское, ели здоровую пищу и получали удовольствие от пребывания в Париже под соответствующей опекой. Все его пациентки были француженки, за исключением Елены и трех англичанок.


«Доктор де Буа, — продолжала Елена, — говорит, что слишком много женщин приходят в отчаяние от того, что у них нет детей, что они нервничают и не могут расслабиться. То, что их освобождают от всех домашних обязанностей, делает чудо, и я думаю, что он продлевает свое лечение так долго, сколько желают его пациентки. Благодарные мужья сообщают ему, что зачатие происходит сразу после возвращения их жен. Все воспринимают доктора очень серьезно, и ходят слухи, что однажды сама королева консультировалась у него. Он никогда не упускает возможности упомянуть о королевских детях, говоря с каждой новой пациенткой. Так как скудная диета в монастыре его не устраивает, мы с сестрой Джаккоминой ходим в лучшие рестораны Парижа, чем она очень довольна. Я думаю иногда, что она согласилась поехать со мной из-за того, что слышала о французской еде!»


В ее описаниях Париж представал средневековым городом с центральной улицей Шанз-Элизэ. Там были сотни магазинов и лавок модисток, которые изготавливали изысканные шляпы, но там была и ужасная бедность. Умирающие от голода нищие появлялись у двери монастыря, и их кормили на кухне. В расположенной неподалеку деревне солдаты очень жестоко подавили мирную демонстрацию крестьян, протестующих против непомерных налогов, волнения среди бедноты игнорировались знатью. Как отличалось это от ее дорогой Венеции, где во время карнавала люди всех общественных положений могли оживленно общаться друг с другом, чего никогда не могло случиться на французской земле.

— Возможно, есть какой-то смысл в лечении, которое принимает Елена, — прокомментировала Адрианна, когда сложила письмо.

— По моему мнению, доктор похож на шарлатана, — сухо заметила Мариетта.

— Может быть, и так, — согласилась Адрианна, — но если это дает хорошие результаты, тогда его можно извинить. Когда мы будем отправлять ответ, ты должна сообщить ей свою хорошую новость. Елена, с ее добрым сердцем, никогда не позавидует тому, что у тебя будет ребенок раньше, чем у нее.

Мариетта кивнула в согласии. Она очень радовалась своей беременности. Утреннее недомогание прошло, и теперь она чувствовала себя хорошо. Она ни минуты не сомневалась, что будет мальчик. Доменико поддразнивал ее по поводу такой уверенности, но не скрывал надежду, что она окажется права. Он постоянно беспокоился за нее, следил, чтобы она не уставала и не волновалась.

В конце концов однажды, когда он хотел поднять ее легкую коробку с шитьем на стол, чтобы избавить ее от усилия, она засмеялась, кинувшись к нему в объятия.

— Разве ты не видишь, какая я сильная и здоровая? Все будет хорошо, я обещаю тебе.

Когда он ушел из комнаты, Мариетта взяла из своей коробки одежду для младенца, которую она шила. Она вдела нитку в иголку, но опустила руки и задумалась. Волнение Доменико слишком явно показывало, что он все еще вспоминает Анжелу.

Она вспомнила, как в самом начале замужества она осматривала дворец. Однажды утром она открыла дверь в комнату, которой не было на плане дома, как и его кабинета. Там был инкрустированный письменный стол Булле, ореховые книжные шкафы и ящики с документами и бумагами. Она не пересекла порога пустынной комнаты, но быстро отпрянула назад, как будто ее неожиданно ударили по лицу. Она увидела три отсутствующих портрета Анжелы вместе с еще одним, который она не видела ранее: они украшали стены кабинета, где Доменико мог смотреть на них каждый день, пока работал. Она больше не возвращалась туда.

Глава 11

Когда Мариетта была на седьмом месяце, Доменико пришлось покинуть Венецию с важной дипломатической миссией в Санкт-Петербург, и он не мог надеяться, что вернется до рождения ребенка. Он беспокоился о Мариетте, покидая ее, но у него не оставалось выбора. Были сделаны все приготовления, чтобы ей оказали лучшую медицинскую помощь, и Адрианна пообещала быть с ней во время родов. Доменико также дал наказ Антонио защищать его жену.

Когда Доменико уезжал, он все еще хмурился и волновался. Мариетта обняла его.

— Перестань беспокоиться обо мне. Все, чего я хочу, чтобы ты закончил свои дипломатические дела как можно скорее и вернулся ко мне.

— Я и намереваюсь так сделать. — Он нежно взял в ладони ее лицо. — Я люблю тебя, Мариетта.

Он в первый раз произнес эти слова, за исключением периодов страсти.

— Я тоже люблю тебя, — прошептала она.

Их слова придали новое значение их прощальному поцелую. Она сожалела, что он не поговорил искренне немного раньше, потому что ей хотелось многое сказать ему. Теперь придется подождать до его возвращения.

— Прощай, моя любовь. — Он снова поцеловал ее. — Береги себя.

Она вышла на балкон с колоннами и смотрела ему вслед до тех пор, пока его гондола не превратилась в точку на горизонте. Она прислонилась лбом к холодному мрамору колонны. Доменико наконец показал, что вторая любовь, не отрицая первой, имеет свои права.

Распорядок дней Мариетты изменился с отъездом Доменико. Она сократила выходы в свет до неформальных встреч с друзьями. Антонио был внимателен и посещал ее каждый день, часто ужиная с ней. Вскоре ожидалось возвращение Елены в Венецию, а Филиппо уже вернулся. Еще два письма последовало за первым, которое Мариетта и Адрианна получили от Елены, и тон их был гораздо более подавленным.

Антонио, который не мог представить себе вечера без какого-нибудь развлечения, часто пытался уговорить Мариетту сопровождать его на вечеринки.

— Не оставайся здесь одна, — уговаривал он, когда со времени отъезда Доменико прошел уже месяц. — Только раз выйди в свет и развлекись.

Она улыбнулась.

— Я не совсем одна в этом дворце. Я рано лягу в постель с книгой.

— Как это скучно, — поддразнивал он, его глаза искрились. — Я думал, ты скажешь «с любовником».

Она посмеялась над его шуткой.

— Ты бы лучше отправлялся сам.

— Ты упустишь замечательную возможность, если не пойдешь. Наша компания идет в казино.

Ей было бы довольно легко скрыть свою фигуру короткой атласной пелериной, но компания, с которой он общался, часто бывала несколько буйной, и это не нравилось ей.

Антонио ушел к друзьям, как договаривались. В казино они поболтали за бутылкой или двумя вина, а затем разделились, отправляясь по своему выбору к игровым столам для бассетты, или зекинетты, или какой-либо еще азартной игры. Антонио за столом с высокими ставками постоянно выигрывал у игрока, сидящего напротив. Как он понял через некоторое время, это был Филиппо Селано. Хотя оба были в масках и соблюдали правило полного молчания за столами, он догадался, что каким-то образом враг его тоже узнал, поэтому игра была такой яростной.

Намеренно Антонио делал ставки еще выше и по-прежнему выигрывал. Люди начали собираться вокруг, чтобы посмотреть на этот феноменальный успех, и он мог сказать по раздражительности своего соперника, что печально известный характер Селано стремительно накалялся. С финансовой точки зрения для Филиппо не имело особого значения, что он уже потерял целое состояние, но проигрыш именно Торриси был оскорбительным, и он не мог вынести это. Нанесенный ему ущерб мог положить начало очередному противоборству с членами семьи Торриси, но он не предвидел такого мелкого конфликта или не знал, что это может воспламенить его так же сильно, как удар по лицу.

Антонио выиграл еще раз. Его глаза ликующе танцевали в прорезях для глаз его маски, когда он читал злую ярость во взгляде через стол. Теперь даже зрители догадались, кто они были, и прошел слух, что Торриси и Селано мерились силой за картами. Другие столы опустели, когда толпа окружила двух врагов.

Когда последний из золотых дукатов Селано перешел через стол к Антонио, он сгреб деньги в одну из кожаных сумок, предоставляемых заведением, затем поднялся, поклонился своему оппоненту и с жестом презрения бросил одну золотую монету в сторону Селано.

С ревом Филиппо Селано вскочил на ноги, сбив на пол стул, и вышел широкими шагами из казино. Антонио остался победителем на поле боя. Люди аплодировали, друзья хлопали его по спине. Победоносно размахивая сумкой с золотом, Антонио ушел, обвив рукой талию куртизанки.

Позже той ночью, когда куртизанка проснулась и лениво, как кошка, потянулась, она увидела, что он стоит у своей кровати, одетый и готовый уйти. Он открыл кожаную сумку с выигрышем и высыпал все монеты вокруг того места, где она лежала, создавая постель из золота. Девица с горящими жадным восторгом глазами села и стала прикладывать пригоршни блестящих монет к своим голым грудям.

Смеясь, он вышел из ее апартаментов и отправился домой. Было темно, не один раз крысы перебегали ему дорогу. Он не боялся нападения грабителей. Мелкие преступления скорее совершались в толпе. В высших слоях общества вместо этого использовались взятки, мошенничество и предательство.

Последняя улица вывела его на площадь, где он без предупреждения был ослеплен пылающими факелами и услышал безошибочный свист вынимаемых рапир. Когда его рука метнулась, чтобы достать рапиру, и его зрение прояснилось, он понял по росту и широким плечам замаскированного человека впереди группы, что это Филиппо Селано.

— Что это? — яростно спросил Антонио.

— Ты обманул меня в карты, Торриси!

Это было смертельное оскорбление, и теперь дело могли уладить только мечи. Антонио почувствовал предупреждающий укол рапиры другого врага между своими лопатками. Это подсказало ему, что у него нет возможности стать спиной к стене, чтобы лучше защитить себя. Быстро глянув через плечо, он увидел, что Элвайз Селано поймал его в ловушку и на его худощавом лице играет жестокая усмешка.

— Теперь ты попался, Торриси!

Разъяренный, Антонио повернулся.

— Ну, тогда подходите! — Он угрожающе взмахнул рапирой. — Попытайтесь пронзить меня все одновременно, если в этом заключается ваша трусливая цель!

Он решил броситься вперед при их приближении и занять более выгодную позицию, но Филиппо, еще больше воспламененный этим проявлением пренебрежительного равнодушия, сделал знак своим соратникам отступить.

— Это дело должно быть улажено между нами двумя! Никто больше не собирается проливать твою кровь! Только я должен получить это удовольствие!

Он подался назад в сквер, снимая дамасский жакет и бросая его вместе с треуголкой одному из друзей, в то же время оставляя маску на лице. Люди услышали повышенные голоса, и в окнах начал вспыхивать свет. Появились несколько поздних бражников, возбужденных предполагаемой дуэлью. Четверо мужчин, по-прежнему держа веера карт в руках, появились в освещенном дверном проеме. Видя, что Антонио никто не сопровождает, они положили карты в карманы и поспешили вперед. Антонио узнал самого старшего мужчину и приветствовал его.

— О, Гауло! Ваши услуги здесь понадобятся.

— Это вы в бауте, синьор Торриси? — спросил доктор, узнав голос Антонио. — Двое моих друзей выступят в качестве ваших секундантов.

Один из них взял шляпу Антонио и плащ. Два замаскированных дуэлянта стали лицом друг к другу у колодца в середине площади. Пламя горящих неровным пламенем факелов зловеще освещало их красноватым светом. Оба знали, что будут сражаться насмерть.

Хмуро они приветствовали друг друга своими рапирами. Затем с первым звуком удара стали о сталь началась дуэль. Двое мужчин были в ужасной ярости, они сражались с жестокостью, от которой быстро собравшаяся толпа затаила дыхание. Во время первых нескольких выпадов у Филиппо было ранено плечо, а у Антонио порван и запятнан кровью рукав рубашки. Быстро и ловко они наносили и отражали удары. Однажды Антонио споткнулся о колодец, и Филиппо чуть не убил его, но он вовремя отскочил. Кровь начала покрывать плиты тротуара, и толпа стала более шумной, подбадривая и крича, как будто присутствовала на петушиных боях. Мелькали тонкие лезвия и бряцали богато украшенные рукоятки, когда сходились дуэлянты. Пот струился по лицам, рубашки прилипли к телам, пропитавшись потом и кровью.

Дуэлянты начали уставать, да и раны, которые они нанесли друг другу, давали знать о себе. В толпе заключались пари на победителя. Несколько женщин закричали, когда клинок Филиппо прошел через левое плечо Антонио. Антонио зашатался, видя, что его соперник готовится перерезать ему горло. Он парировал удар и, собрав свои силы, вонзил свой клинок в ребра Филиппо. Кровь потекла струей, и, когда Антонио, шатаясь, отошел назад, он увидел, что Филиппо согнулся и упал, растянувшись у его ног.

Антонио остался стоять, качаясь, слишком изможденный, чтобы двигаться. Доктор поспешил к упавшему мужчине. Уголком глаза Антонио увидел блеск стилета и понял, что один из Селано намеревается убить его. Зная, что его жизнь зависит теперь от быстроты его ног, он не обратил внимания на крики своих секундантов, которые хотели позаботиться о нем, и стал проталкиваться через толпу. Женщины кричали, а мужчины свистели, когда он прокладывал себе дорогу среди них, пачкая их одежду своей кровью. Затем толпа сомкнулась за ним, не пропуская его преследователей. Он бы никогда не поверил, что у него все еще оставались силы для того, чтобы бежать, но, хотя он иногда спотыкался, прошло немного времени, и он достиг бокового канала, где увидел фонарь приближающейся гондолы. Он сделал гондольеру знак рукой и почти рухнул на борт.

Мариетта уже крепко спала, когда послышался легкий стук в ее дверь. Проснувшись, она увидела горничную со свечой у своей кровати.

— Что случилось, Анна? — спросила она, откидывая назад копну своих волос, но, прежде чем горничная могла ответить, Мариетта случайно посмотрела на открытую дверь и тут же вскочила с пронзительным криком при виде покрытого пятнами крови Антонио. На секунду она подумала, что это Доменико.

— Милостивые небеса! Что случилось с тобой, Антонио?

Она прижала руки к груди. Ее сердце тяжело билось, и она дрожала от потрясения. Он сделал шаг вперед, она увидела, что кровь струится по лицу из раны на лбу.

— Я не хотел тревожить тебя. Мои раны не так ужасны, какими они, возможно, кажутся. Больше всего болит левое плечо. Я не могу пользоваться той рукой.

— Ты дрался на дуэли! — обвинила она его, засовывая свои ноги в тапочки и надевая халат. — С кем?

— Я убил Филиппо Селано.

Она стала мертвенно-бледной.

— Ты расскажешь мне, что случилось, пока я буду перевязывать твои раны. Анна принесет чистое белье, теплую воду и все остальное, что может понадобиться.

Анна посмотрела на нее взволнованно.

— Вы уверены, что вы в порядке, синьора?

Она кивнула, беря себя в руки.

— Да, Анна. Поторопись.

— Подожди, — остановил Антонио горничную. — Мне также понадобится лодка. Пусть лакей проследит за этим. — Затем, когда Анна торопливо ушла, он объяснил причину Мариетте: — Мне нужно немедленно уехать из Венеции. Селано будут всеми силами стремиться убить меня. Именно поэтому я не вернулся в свой дом.

Она повела его, истекающего кровью, в ванную.

— Что еще тебе нужно? — спросила она, расстегивая его одежду, чтобы остановить кровь полотенцами, пока не вернется Анна.

— Одежда. Деньги. Баута-маска.

Анна помогала Мариетте, когда та перевязывала раны. Порез у него на лбу был не очень глубоким, множество незначительных порезов и царапин не представляли опасности для жизни.

— Тебе нужно будет обратиться к доктору при первой возможности, — посоветовала она, — потому что я сделала только то, что могла.

Анна собрала одежду, в которой он нуждался, и положила некоторые дополнительные предметы одежды и бритву в переметную суму. Затем она вызвала двух сильных лакеев, которые при случае выполняли роль вооруженного эскорта. Третий пришел, чтобы помочь раненому одеться. Когда Антонио снова появился в спальне Мариетты, лакей поддерживал его под руки. Он так ослаб, что не мог идти без помощи. Его рана на плече не позволила ему надеть жакет, под плащом его левая рука висела на перевязи.

— Я всегда буду у тебя в долгу, Мариетта, — сказал он. Он был более серьезным, чем когда-либо раньше, но все же не было более сильного наказания для любого венецианца, чем изгнание из Венеции, по собственному почину или по приказу государства. — Я обязан тебе своей жизнью. — Он поцеловал ее в обе щеки и постарался улыбнуться. — Позаботься о том, чтобы родить для меня сильного племянника. Я только надеюсь, что мальчик не превратится в мужчину прежде, чем я увижу его. Прощай, невестка.

— Будь осторожен, — попросила она.

Он кивнул. Его два товарища переплели руки и отнесли его в лодку.

Как только он ушел, она опустилась на стул, совершенно обессиленная. Она чувствовала тошноту и недомогание. Анна пришла, чтобы помочь ей лечь в постель, и она испытала непомерное облегчение, когда опустилась на подушки. Не было необходимости предупреждать Анну или кого-нибудь еще среди домашних, что ни одно слово не должно быть сказано о визите Антонио. Не было ни одного слуги Торриси, который стал бы помогать Селано в том, чтобы выследить его.

Когда Мариетта услышала на следующий день, что Филиппо не был убит насмерть, но все еще балансировал между жизнью и смертью, она снова испытала беспокойство за Антонио. Если Филиппо выживет, дело будет продолжаться, как гнойная язва, нуждающаяся в ноже хирурга. Она отправила специального посланника с сообщением к Доменико, но, если он уже покинул Санкт-Петербург, ее письмо могло не застать его.

Она никому не рассказывала, какой больной чувствовала себя в течение многих дней после той ужасной ночи, даже Адрианне, которая приходила регулярно навещать ее и часто приводила с собой детей. Прошло уже три недели после дуэли. Они с Адрианной сидели и пили кофе, в то время как Дети играли с игрушками, которые Мариетта держала для них. Старший сын Адрианны особенно любил маленький флот из венецианских кораблей, которым Доменико и его братья играли, когда были мальчиками.

— Каждый день, который проходит без новостей об Антонио, — хороший, — сказала Мариетта. — Это означает, что Селано не нашли его, хотя мы не можем быть уверены, что ему удалось скрыться, пока они не вернутся в Венецию.

— У Филиппо все по-прежнему, я слышала, — сообщила Адрианна. — По крайней мере, когда Елена вернется, что должно случиться со дня на день, она будет избавлена от внимания своего супруга и его ужасных нападок в течение некоторого времени. Мне сказали вчера, что он вряд ли будет ходить снова.

Мариетта покачала головой.

— Так много всего говорят, невозможно понять, что правда, а что ложь.

Время от времени распространялись тревожные слухи, что Антонио схвачен и силой доставлен обратно в Венецию; другие уверяли, что он был убит в дуэли с Элвайзом. Но, когда два брата Селано вернулись, качая головами из-за того, что потеряли свою жертву, страхи рассеялись. Мариетта очень сожалела, что Доменико не было дома, чтобы успокоить ее, он по-прежнему был далеко. Срок родов приближался, и ей оставалось ждать всего несколько дней. Она проводила два или три часа за клавесином, играя некоторые из своих любимых музыкальных произведений, и только что взяла последнюю ноту пьесы однажды днем, как к ней вошел секретарь Доменико с папкой в руках.

— Прошу прощения, синьора. Я не знаю, хотели бы вы сохранить эту папку. Я перебирал ненужные бумаги в кабинете синьора Торриси и обнаружил это, подписанное вашим именем.

Она улыбнулась, думая, что Доменико задумал маленький сюрприз для нее.

— Положите ее на стол. Я просмотрю.

Оставшись одна, она пододвинула стул в папке, на которой позолотой было выдавлено «Синьора Торриси». Она развязала ее, открыла защелку, ожидая найти письмо от Доменико. Озадаченная, она обнаружила, что там много листов, исписанных почерком, который она не узнала. Первое оказалось отчетом о ней, и ее улыбка померкла, когда она увидела, что дата на нем была пятилетней давности и относилась ко времени карнавала 1780 года, когда они с Алексом впервые повстречались.

Она начала читать и обнаружила, что это был точный отчет не только о ее юношеских годах, но и о том, как она попала в Венецию, ее годах в Пиете, а затем ее встречах с Алексом. Там было много сообщений, представленных в разное время. Когда она прочитала, до нее постепенно дошло, что за ней следили, когда она была с Алексом. В конце она дошла до письма Анжелы, и слова совета Доменико, что он должен жениться на девушке из Пиеты, если когда-либо станет вдовцом, бросились ей в глаза, до того как она захлопнула папку. Она ударила ладонью по гладкому кожаному переплету и с силой нажала, как будто боялась, что папка может снова открыться.

Облокотившись на стол, она положила голову на руку; мысли проносились в голове в мучительном беспорядке. Доменико женился на ней, чтобы выполнить завещание своей покойной жены. Она чувствовала себя раздираемой на части, вспоминая, что за ней следили при помощи шпиона, даже когда она сидела плача, после того как Алекса насильно увели от нее. Было недостаточно того, что она вынуждена жить со знанием, что ее предшественница не ушла из души Доменико. Теперь Анжела потянулась из могилы, чтобы забрать огромную радость, которую она лелеяла, веря, что Доменико наконец полюбил ее так же сильно, как она его. Гнев начал нарастать в Мариетте.

Она схватила папку и ходила взад-вперед, прижимая ее к груди. Секретарь не мог прочитать содержимого, иначе он не принес бы ей папку, но она не будет уничтожать ее. Когда-нибудь она потребует объяснения!

Мариетта позвала секретаря.

— Верните эту папку туда, где она хранилась, — сказала она.

— Конечно, синьора. — Он поклонился и ушел.

Она продолжала ходить по комнате, едва осознавая, где она. Неожиданно ей захотелось уйти из дворца, но сначала она послала за управляющим.

— Соберите все во дворце, что принадлежало покойной синьоре Торриси. Запакуйте все аккуратно и отнесите на один из чердаков.

— Есть несколько ее книг на полках в кабинете синьора.

Доменико постоянно напоминал ей, что ничто в том кабинете нельзя трогать слугам, и он сам руководил уборкой в нем.

— Вы можете их оставить.

Надев пелерину, Мариетта вышла из дворца через ворота, которые вели на улицу. Она шла пешком всю дорогу к дому Адрианны. Боль в спине, которая докучала ей с самого утра, стала более заметной, но она винила в этом продолжительность прогулки. Горничная ответила на ее стук.

— Синьора Савони в соседнем доме, — сообщила девушка.

Недавно Леонардо купил дополнительный магазин масок с мастерской сзади и жильем для управляющего наверху. До сих пор ремонт еще не был начат, но Адрианна ухватилась за возможность отделать верхний этаж для того, чтобы там останавливались родственники Леонардо, приезжавшие с визитом. Мариетта поблагодарила прислугу и постучала в дверь. Наверху распахнулось окно, и выглянула Адрианна с взволнованным выражением лица. Она облегченно вздохнула, когда увидела Мариетту.

— Слава богу, это ты! Я сойду вниз и впущу тебя. — Она исчезла, и через несколько минут Мариетта услышала, как отодвигается щеколда и в замке поворачивается ключ. Когда Адрианна открыла дверь, Мариетта вошла внутрь, смеясь.

— Почему такие предосторожности? Ты перевезла драгоценности в это место?

Адрианна не улыбнулась ей в ответ.

— Елена здесь. Она рожает! Отец — Николо Контарини. Он был с ней в Венеции, перед тем как она уехала. Я так благодарна, что ты пришла. Она очень напугана.

Мариетта, на мгновение ошеломленная новостью, быстро двинулась к лестнице.

— Я пойду к ней! — На полпути она почувствовала внезапную острую боль. Ее собственный ребенок начал двигаться, но не было времени, чтобы подумать об этом в тот момент.

— Где сестра Джаккомина?

— Она прибыла вместе с Еленой поздно вечером вчера, — ответила Адрианна, следуя за ней. — Только Леонардо знает, что они вернулись: он помог мне поднять их сюда после того, как мы накормили их ужином. Он не одобряет этого, но ради меня будет держать язык за зубами. Сестра Джаккомина тоже дала слово хранить молчание по поводу этого рождения, потому что понимает, какое будущее ожидает Елену с Филиппо, если он когда-нибудь узнает правду. Но она встревожена и ужасно нервничает по поводу того, что я собираюсь принимать ребенка сама. Я бы никогда не стала просить тебя прийти, но мне нужна помощь, чтобы ухаживать за Еленой.

Мариетта остановилась и посмотрела на подругу. Она знала, что Адрианна действительно помогала повивальным бабкам, когда подруги и соседки рожали, но знала и то, что она никогда ранее не принимала роды сама.

— Разве ты не собираешься пригласить какую-нибудь профессиональную помощь?

— Это невозможно. Елена слишком хорошо известна в Венеции, чтобы ее не узнали. Но, вероятно, я не должна просить тебя о помощи, когда и тебе так скоро рожать. Монахине придется помочь мне.

— Нет. Я буду с тобой. Сестра Джаккомина может вскипятить воду и позаботиться о чем-либо еще, что может нам понадобиться.

Монахиня услышала голос Мариетты и торопливо вышла из гостиной, чтобы обнять ее на лестничной площадке.

— Такая проблема, Мариетта. Я и не подозревала! Кто бы подумал! Приятный молодой человек, но он никогда не должен был… Точно так же не должна была и Елена. Вся моя вина в том, что я не осознавала…

Мариетта повела ее назад — туда, где она сидела раньше.

— Не расстраивайте себя. Это случилось потому, что два человека полюбили друг друга сильнее, чем было разумно. Теперь наша задача — сделать все возможное для Елены и ее ребенка. Вы уже пообещали хранить молчание, и это уже само по себе является актом милосердия.

Лицо монахини было полно сострадания.

— Как могла я поступить иначе для одной из моих девочек из Пиеты? Разве наш Господь не проявляет милости к женщинам, застигнутым в прелюбодеянии? И Елена больше не будет грешить. Она написала, чтобы сказать Николо, что тому, что было между ними, пришел конец.

Мариетта знала, что такое решение должно разорвать сердце Елены, несмотря на то что раньше или позже это пришлось бы сделать. Когда она вошла в спальню, Елена приветствовала ее.

— Ты здесь! Адрианна сказала, что мы не можем послать за тобой, так как ты тоже скоро ожидаешь ребенка.

— Я рада, что пришла. — Мариетта была озабочена внешним видом Елены. Путешествие, должно быть, тяжело далось ей. Когда Мариетта села на край кровати, Елена сжала ее руку в приступе боли, заставившем капли пота появиться у нее на лбу. Адрианна вытерла их мягкой тканью, смоченной розовой водой.

— Не бойся кричать, — посоветовала она. — Никто, за исключением нас троих в этом доме, не услышит тебя. Стены толстые, и эта комната примыкает сзади к пустому магазину. Шуми, сколько захочешь. Мы не возражаем. Мариетта поможет мне. Я оставлю вас с ней наедине на некоторое время.

Когда она ушла, Елена смогла слегка улыбнуться.

— Адрианна приняла меня, как будто она моя мать. Она была так добра ко мне. Я знала, она никогда не прогонит меня. — Затем ее глаза расширились. — Но я так боюсь! Не за себя, а за своего ребенка. Я написала тебе письмо прошлой ночью, в случае если умру во время родов, потому что ты единственная, к кому я могу обратиться. Адрианна взяла бы ребенка, если бы могла, но Леонардо никогда не позволит этого. Он думает, что я распутница, как, впрочем, оно и есть. — Ее лицо исказилось от боли. — Я люблю Николо, он любит меня. Если бы мой брак мог быть аннулирован, мы сразу же поженились бы. Но ситуация такова, что он ограничен обязательствами и ответственностью во Флоренции, как и я, будучи рабыней Филиппо.

— Ты выдержишь эти роды, как и твой ребенок. Расскажи мне, что ты написала. Будет Николо признанным отцом ребенка? Передать ему ребенка — ты хочешь, чтобы я это сделала?

— Он не знает о ребенке. Я сумела скрыть от него беременность. Если у меня будет девочка, я хочу, чтобы ты поместила ее в Пиету. Я договорюсь, чтобы меня считали ее крестной, что даст мне больше возможности общаться с ней, как мы общаемся с Бьянкой. Когда она вырастет, я смогу рассказать ей правду.

Другая волна боли захватила ее, и на этот раз она закричала. Мариетта вытерла ее лицо розовой водой.

— А если это будет мальчик? — спросила Мариетта, когда боль Елены снова отступила. — Тогда он должен быть со своим отцом?

Елена проговорила взволнованно:

— Николо должен получить своего сына. Я не могла бы лишить мальчика всех преимуществ, которые он будет иметь, воспитываясь с хорошим отцом.

— Я сделаю все, что ты желаешь.

Все то время, что Мариетта сидела у кровати, ее собственные боли усиливались, но она решила скрывать их так долго, как только сможет. Когда Елена родит, она вернется домой. Конечно, будет нелегко сесть в гондолу, но так или иначе она справится с этим.

Ей пришлось помогать сестре Джаккомине, потому что незадолго до родов у Мариетты отошли воды и ее пронзила боль, подобная удару ножа, отчего она упала в обморок. Адрианна ненадолго оставила Елену, чтобы внести Мариетту в соседнюю спальню. Сняв с нее одежду и надев одну из запасных ночных сорочек Елены, она уложила Мариетту в кровать и поспешила к роженице.

Для Мариетты все было сплошной пыткой. Сестра Джаккомина делала все, что могла, и Мариетта не осознавала, что ее собственные крики эхом вторили крикам Елены. Время перестало существовать для Адрианны, которая сражалась, чтобы спасти ребенка одной женщины, в то же время боясь за другую. Дочь Елены родилась всего за несколько минут до того, как Мариетта, оставшись на некоторое время одна, родила мертвого сына. Уже когда Адрианна побежала к ней через лестничную площадку, Мариетта пыталась дотянуться до младенца.

Дважды за ночь Елена просыпалась от душераздирающих криков своей подруги. Леонардо сообщил слугам Торриси, что их хозяйка была гостем его и его жены, но не дал никаких объяснений. Мариетта не хотела встречаться с доброжелательными сочувствующими друзьями и знакомыми, когда вернется домой. Елена хотела пойти к ней, но Адрианна запретила им обеим вставать с постели.

На рассвете Елена лежала, кормя грудью дочь, которую она назвала в честь своей матери Элизабеттой, с любовной неясностью гладя темный пушок на голове ребенка. Адрианна, которая вместе с сестрой Джаккоминой ухаживала за двумя подругами всю ночь, выглядела очень уставшей.

— Как Мариетта? — спросила Елена.

— Она безутешна, — печально ответила Адрианна. — Если бы она не видела ребенка, было бы легче. Я боюсь за нее. Я видела, как плохо чувствовали себя женщины, когда теряли ребенка в родах.

— Она хотя бы спала?

— Она задремала ненадолго ночью. Остальное время она либо рыдала, либо лежала молча, как лежит сейчас, глядя на потолок и плача.

— Когда я смогу пойти к ней?

— Подожди немного. — Адрианна помедлила. — Не бери Элизабетту с собой. Это может оказаться ударом по ране.

Елена не ответила, но приняла решение в ночные часы. Когда Адрианна спустилась вниз, чтобы присоединиться к сестре Джаккомине, готовившей завтрак, Елена поцеловала своего ребенка.

— Я надеялась побыть с тобой немного дольше, — прошептала она, — но тебя будут любить и заботиться о тебе.

Встав с постели, она босиком пошла в соседнюю комнату. Мариетта зашевелилась и посмотрела на ребенка в руках Елены.

— Ты принесла Элизабетту повидаться со мной. Я спрашивала о ней и слышала, что она замечательная малышка.

— Я сделаю больше, — сказала Елена, подходя к кровати. — Я отдаю ее тебе.

Она положила свою дочь Мариетте в руки. Элизабетта как будто почувствовала, что какое-то огромное изменение произошло в ее судьбе, она открыла глаза и, казалось, поглядела на свою приемную мать. Лицо Мариетты стало похоже на лицо Мадонны, наполнившись нежностью и любовью, когда она посмотрела вниз на бесценный дар, который получила. Ее опустевшая со смертью собственного ребенка душа наполнилась теплом. Как будто его дух вернулся, чтобы обосноваться в ее сердце и успокоить ее, позволяя ей всегда любить его.

— Но ты сказала, что она должна отправиться в Пиету, — произнесла она дрожащим голосом.

— С тобой Элизабетта получит гораздо больше, чем в любом другом месте.

Это было их личным делом, и до сих пор ни одна, ни другая не подумала о Доменико. Когда Адрианна поднялась наверх с подносом, на котором стоял завтрак, она остановилась на пороге комнаты потрясенная, увидев, что Мариетта держит младенца у своей груди, а Елена сидит, наблюдая за ними преданным взглядом. Никакого объяснения не было нужно. Расстроенная, Адрианна подошла к кровати.

— Что вы наделали? — закричала она, потом обратилась к Мариетте: — А как насчет твоего мужа? Он никогда не примет ребенка с кровью Селано в жилах.

Мариетта прижала к себе ребенка, как бы защищая его.

— Доменико получит своего сына в свое время, но у меня будет этот ребенок, которого я буду любить и о котором буду заботиться, как делала бы Елена. Так как у него есть секреты от меня, я буду хранить свой секрет от него!

Адрианне показалось, что роды не оставили в своем уме ни одну из этих молодых женщин. Мариетта готовила грандиозный обман, а Елена обрекала себя на душевное страдание в течение многих последующих лет. По крайней мере, если бы Элизабетта была в Пиете, Елена могла бы часто навещать ее. Но невозможно было не видеть, что решение, которое они выбрали, было наилучшим для самого ребенка.

Через пять дней Мариетта пошла домой с Элизабеттой в сопровождении Леонардо. В течение тех дней они с Еленой заботились о ребенке вместе. Они договорились о будущих встречах у Адрианны, куда Мариетта будет приносить ребенка. До сих пор они не думали о том времени, когда Элизабетта станет достаточно взрослой, чтобы рассказывать об этих визитах, решая преодолевать это препятствие, когда возникнет необходимость. Елена мужественно поцеловала свою дочь в последний раз, но, как только закрылась дверь за Мариеттой и ребенком, упала в обморок. Она не смела возвращаться домой до тех пор, пока у нее не пропадет молоко, но наконец пришло время, когда ей нужно было ехать в палаццо Селано. Следовало придумать какой-то план, почему они с сестрой Джаккоминой вернулись в Венецию морем. Леонардо организовал выдачу их багажа с таможни и проследил за тем, чтобы его доставка совпала с возвращением Елены домой. Она не разрешила сестре Джаккомине сопровождать ее до дворца, боясь, что Филиппо начнет спрашивать ее. Но, как выяснилось, сам приезд Елены вызвал довольно большую суматоху. Слуги прибежали, чтобы приветствовать ее.

— Где синьор? — спросила она.

— В библиотеке, синьора.

Когда она вошла в большую уставленную книгами комнату, то увидела Филиппо в кресле у одного из окон, ноги покоились на скамеечке, трость с золотым набалдашником стояла рядом.

— Как ты, Филиппо?

Он поднял глаза, а она постаралась не онеметь от изумления при виде его израненного лица. Адрианна предупреждала ее, что говорили, будто он пострадал в дуэли, но она не была готова к глубокому шраму от рапиры через всю левую сторону лица.

— Итак, ты вернулась! Почти вовремя. Ты набрала вес, и это идет тебе. Не тревожься из-за этого. — Он указал на свой шрам. — Я сражался на дуэли с Антонио Торриси, и никто из нас не оказался победителем. Почему ты стоишь так далеко? Неужели моя внешность пугает тебя?

— Нет.

Она полагала, что, несмотря на его ужасный шрам, многие женщины по-прежнему считали его привлекательным. Она прошла вперед, чтобы поцеловать его, как он и ожидал, внутренне испытывая отвращение от того, что снова придется страдать от прикосновения его губ к своим. Когда Она склонилась вниз к нему, он сжал ее голову руками и впился ртом в ее губы. Отпустив ее, он хотел схватить ее за талию, но сморщился от боли, кожа вокруг его губ побелела, и он осторожно опустил руку рядом с собой.

— Эта проклятая дуэль! Если бы только я убил Торриси, это стоило бы того, что я сейчас испытываю. Врачи говорят, что я поправлюсь со временем, но необходимо быть терпеливым, а это никогда не было моей сильной стороной. Я провел много времени, разрабатывая план, как свести счеты с Доменико Торриси в отсутствие его брата. Он должен заплатить! Сполна!

— Что ты запланировал?

— Тебе не стоит об этом беспокоиться, пока еще ничего не решено. На это потребуется время. У тебя есть другие дела, о которых нужно беспокоиться. Теперь ты дома, и мы можем снова развлекаться. Ты также можешь петь и играть для меня. Все станет более приятным теперь, когда ты вернулась во дворец.

— Твоя мать здесь?

— Нет. Она приехала сразу же, чтобы ухаживать за мной после дуэли и бороться за мою жизнь. — Он цинично хмыкнул. — Странно, не так ли, если принять во внимание, что она никогда не любила меня или кого-то из моих братьев и сестер, кроме Марко. Я предполагаю, она почувствовала, что Дом Селано развалится на куски, если пьяный Виталио, или экстравагантный Элвайз, или даже Маурицио с его мозгами и слабым сердцем должен будет стать моим преемником. Что касается Пьетро в монастыре, он последний в ее списке. Между прочим, он был здесь. Ты пропустила встречу с ним.

Она удивилась, вспомнив, что Пьетро намеренно не уведомили о смерти Марко, пока не прошли похороны.

— Почему он был в Венеции?

— Когда казалось, что я умру, Маурицио послал в монастырь в качестве последнего средства спасения, и Пьетро приехал. Он спас мой глаз. Итак, благодаря усилиям моей матери и Пьетро я выжил.

— Смягчилась ли синьора по отношению к нему в результате этого?

— Только не она! Он совершил преступление в ее глазах, появившись на свет, когда она думала, что рожать больше не может. Моя мать никогда никого не прощает. Ты уже должна была бы понять это.

— А Лавиния в порядке?

— Вполне, но думаю, что она очень устала. Моя мать перенесла небольшой приступ, когда отправилась домой, после того как ухаживала за мной, что сделало ее наполовину инвалидом. Лавиния еще больше у нее в услужении, чем когда-либо.

Локоть Филиппо лежал на подлокотнике кресла, и он поднял руку, чтобы взять ее ладонь в свою. Она подала ему руку с неохотой.

— Я не смогу выполнять свои супружеские обязанности, как хотел бы, до тех пор, пока не избавлюсь от боли в ребрах, но ты сможешь доставлять мне удовольствие способами, которым я научил тебя.

Она не почувствовала никакого стыда, но испытала сожаление, что рапира Антонио Торриси не пронзила его сердце.


Когда Элизабетте исполнилось восемь недель, вернулся Доменико. Мариетта пошла на концерт Пиеты с друзьями и, когда вернулась домой, увидела, что он ждет. Ее сердце подпрыгнуло при виде его, похудевшего от долгого путешествия и от этого еще более симпатичного. Но его первые радостные слова напомнили ей о реальной ситуации, и она удержалась от того, чтобы броситься к нему.

— Итак, у меня есть прекрасная дочь, Мариетта!

Когда он поднял ее на руки и поцеловал, она почти простила его за то, что он обманул ее. Но тот факт, что она сравняла счет, не давал ей покоя.

Он никогда не был более нежным и любящим, чем в ту ночь. Заметив легкую перемену в ее манере, он неправильно понял причину, уверяя ее, что он вовсе не разочарован, ведь у него была такая дочь.

— Если нам суждено иметь только дочерей, — сказал он благодарно, — вместо наследника сына все получит Элизабетта и станет главой Дома Торриси, даже если мне придется сражаться за изменение закона, чтобы достичь этого.

Встревоженная его мыслями о таком шаге, она приложила кончики пальцев к его улыбающемуся рту.

— Этого никогда не должно быть! Не думай больше об этом. У нас будут сыновья. Раньше или позже появится наследник Торриси мужского пола!

— Нет нужды расстраиваться, моя любовь. — Он стал очень серьезным, видя ее беспокойство. — Я только хотел освободить твою душу.

Она долго лежала с открытыми глазами, после того как он заснул, все еще продолжая обнимать ее. Даже если бы она хотела рассказать ему правду, это было невозможно, потому что она была связана молчанием Елены. Любой ценой она должна родить сына, и поскорее. Позволить Элизабетте — Селано — унаследовать все, что сохранял Доменико, было бы огромным предательством.


Элизабетту крестили в Санта Мария делла Пиета. Адрианне и сестре Джаккомине, естественно, предложили стать крестными, но у монахини было свое мнение.

— Это не значит, что я не приняла бы с радостью эту обязанность, — объяснила она Мариетте, — но в этом случае кто мог бы быть более подходящим, чем Бьянка? Она всегда очень любила тебя и Елену, и вы обе всегда были чрезвычайно добры к ней. Хотя ей всего десять, у нее сильное чувство ответственности по отношению к маленьким детям, как ты знаешь, и доброе, нежное сердце. Она никогда не причинит вред кому-либо или чему-либо. Я думаю, она заслуживает этой чести.

Мариетта приняла предложение монахини, и Доменико согласился с этим. Ему нравилась девочка, которая приходила навестить их с монахинями несколько раз, с тех пор как он женился на Мариетте.

Реакция Бьянки вылилась в совершенный восторг.

— Да, пожалуйста! Как чудесно! Могу я держать Элизабетту во время крещения?

Мариетта, которая специально приехала в Пиету, чтобы увидеться с ней, кивнула, улыбаясь.

— Я уверена, Адрианна согласится на это.

Как и на свадьбе Мариетты, Елена смотрела из-за решеток, как крестили ее дочь. Ей было приятно, что Бьянка была крестной и держала Элизабетту на руках. В первый раз она видела свою дочь с тех пор, как отдала ее. Несмотря на намеченные планы, Елена осознала после первого расставания, что ее душевные муки будут возникать каждый раз, когда ей придется видеть, как уходит ее ребенок. Тем не менее она не пропустила это особое событие в жизни своей дочери, несмотря на острую тоску, которая ожидала ее позже. Она была рада обсудить крестины на своей следующей встрече с Мариеттой, которая всегда предоставляла ей ожидаемый отчет о развитии и здоровье ребенка. Ей было приятно, что у Элизабетты ее глаза, хотя они были не того же самого фиалково-голубого оттенка. В волосах Элизабетты начинал проявляться медный оттенок, который перекликался с оттенком кудрей Мариетты. Только когда Мариетта была с Еленой, она вспоминала, что ребенка, которого она так любила, родила не она.

К огромному облегчению Доменико и Мариетты, Антонио наконец написал, что обосновался в Женеве. Это было не только свободное государство, у него были там друзья, которым он однажды оказал гостеприимство, когда они не могли найти квартиру в Венеции во время карнавала. Ему нравилась их дочь Дженни, но ему было запрещено жениться венецианским законом. Теперь, когда правила Ла-Серениссимы больше не относились к нему, они с Дженни собирались пожениться, и он должен был войти в банковский бизнес своего тестя.

— Какое письмо с доброй вестью! — воскликнула Мариетта, когда прочитала его. Затем, зная, что Доменико очень переживает, что все его братья так далеко, она подошла, чтобы обнять его. — Ты знаешь, мы могли бы навестить его как-нибудь.

— Я думал об этом. Я мог бы даже сделать это в следующий раз, когда мне будет поручена миссия в этой области.

Доменико хмурился над письмом, которое взял у нее. Женева находилась не слишком далеко, и Филиппо мог послать наемных убийц, если он когда-либо обнаружит местонахождение Антонио. Вряд ли он будет придерживаться традиционного этикета, соблюдаемого его предшественниками.

Хотя Доменико ничего не сказал Мариетте, он понимал, что раньше или позже он сам может стать мишенью мстительного нападения Селано.

Елена также скрыла от Мариетты, что она обеспокоена возможным заговором против Доменико. Она никогда не допускалась на какие-либо собрания, которые Филиппо проводил с семьей или коллегами по бизнесу, но она начала обращать внимание на всех, кто подходил к дворцу, и подслушивала без малейших угрызений совести, когда бы муж ни уединялся за закрытыми дверями со своими гостями. Часто она улавливала только обрывки того, что говорилось, но все записывала с датой и временем, когда она это услышала. Она надеялась, что однажды ее записи помогут заблаговременно предупредить Доменико через Мариетту.

Хотя она никогда не встречалась с Доменико, его безопасность стала жизненно необходимой для нее по двум причинам: он был человеком, которого любила Мариетта, и приемным отцом ее дочери.

Со временем Филиппо полностью поправился. Его раздражение от того, что Елена не может забеременеть, подогревалось визитами его матери. Хотя она стала хрупкой внешне, ее язык не утратил своей змеиной остроты, а глаза по-прежнему пылали злобой.

— Елена никогда не сможет иметь детей, — резко говорила она Филиппо, когда они были наедине. — Освободи себя от нее и женись снова.

Он опустил голову и осторожно изучал ее из-под прикрытых век.

— Что ты предлагаешь?

— Используй свои мозги! Твои предки всегда избавлялись от бесплодных жен или любого, кто стоял у них на пути. Что случилось с тобой? Ты даже не смог убить этого Торриси, когда у тебя была возможность.

Возмущение заставило его задрожать от гнева.

— Все, мама! — заявил он свирепо, вскакивая со стула. — На этот раз ты уйдешь и никогда больше не вернешься!

Он широкими шагами ушел прочь от нее, а она пронзительным голосом кричала ему вслед:

— Идиот! Ты приведешь в упадок Дом Селано! — Трясущейся рукой она взяла свою трость, чтобы следовать за ним. Она горько раскаивалась в том, что не отравила Елену, когда у нее была сила и возможность. — Торриси одержат верх!

В коридоре он встретил Лавинию.

— Отправь эту старую каргу в ее обиталище и никогда больше не привози сюда!

Он не обернулся, даже когда услышал, что Лавиния закричала, открыв двери салона и увидев, что их мать лежит на полу. Когда ему сообщили, что синьора перенесла еще один приступ, он просто спросил, жива ли она еще. Узнав, что жива, он не отменил указаний своей сестре. Синьора была отправлена из палаццо Селано, ее речь стала невнятной и вся ее левая сторона была полностью парализована. Но ее взгляд был таким же осуждающим, как и всегда. Елена, возвращаясь во дворец, дрожала: как ни странно, блеск в глазах синьоры был сиянием злорадного триумфа.


Мариетта была огорчена невидимым барьером, который возник между ней и Доменико, с тех пор как он вернулся. Она понимала, что он осознавал это, потому что несколько раз спрашивал ее, что не так. Но она по-прежнему не могла сказать ему все, что хотела.

Сам Доменико думал, что изменение в Мариетте произошло в связи с родами, каким бы невероятным это ни казалось. Она была любящей и страстной, как и раньше, но теперь он чувствовал, что она отдалилась от него. Возможно, что-то случилось в доме Адрианны, чего никогда бы не произошло, если бы Мариетта рожала дома с надлежащим медицинским уходом. Когда он благодарил Адрианну за все, что она сделала, женщина выглядела смущенной и качала головой. Что пошло не так, о чем он не знал? Что бы это ни было, он имел право знать. Следующий раз, когда Адрианна придет к ним домой, он спросит ее об этом прямо. Она была честной разумной женщиной и должна ответить ему, что не смогла сделать Мариетта.

Такая возможность представилась во время следующего визита Адрианны. Мариетта, неся Элизабетту и держа за руку младшего ребенка Адрианны, пошла в другую комнату, где хранила вазу со сладостями. Другие три ребенка последовали за ними, и он остался наедине с Адрианной. Опыт в перекрестных допросах позволил ему застать ее врасплох прямым и неожиданным вопросом.

— Что случилось, когда родилась Элизабетта?

Ее руки невольно дернулись, и краска залила лицо.

— Как я говорила тебе раньше, был момент, когда мы все очень испугались, что не обойдется без наложения щипцов, но затем все прошло хорошо.

Голос ее звучал твердо, несмотря на то что она покраснела.

— Мариетта была при смерти? Пожалуйста, скажи мне.

— Вовсе нет. Ведь Мариетта рассказала тебе это?

Доменико кивнул.

— Она убедила меня, но ведь она знает, что значит для меня потерять ее.

— Не бойся на этот счет, Доменико.

Ему пришлось довольствоваться тем, что она сказала, потому что вернулись Мариетта и дети. Тем не менее сомнения его сохранялись. Было что-то не так, и до тех пор, пока это не будет выяснено, его отношения с Мариеттой не могут стать прежними, какими они были до отъезда в Санкт-Петербург. Оставить ее тогда оказалось тяжелее, чем он мог себе представить. Постепенно Мариетта осознала, что она позволила своему гневу превзойти все пределы. Она видела, что Доменико беспокоится о ней, и наконец решила, что это должно закончиться. Когда они вскоре приехали на виллу, которая всегда была местом, где она чувствовала себя спокойно, она нашла в себе силы поговорить с ним об Анжеле и той злосчастной папке. Они сидели рядом на террасе, муж держал ее за руку и честно объяснял, как все произошло.

— Анжела всегда интересовалась любыми романтическими ситуациями, — говорил он мягко, — и, после того как она увидела тебя и француза в ридотто, она захотела узнать, как девушка из Пиеты смогла ускользнуть из оспедаля сама. Именно поэтому она хотела, чтобы за тобой следили. Не думай, что она хотела тебе зла. Напротив, когда она узнала, что молодой человек покинул Венецию, она была очень обеспокоена, боясь, что ты будешь глубоко опечалена. Теперь ты знаешь всю правду. Что касается письма, которое она оставила мне, — сказал он в заключение, — она желала только добра и мне, и тебе. Никогда не думай, что она хотела бы, чтобы память о ней стояла между нами. Именно поэтому я приказал убрать ее портреты в свой кабинет.

— Ты сделал это для меня?

— Ты думала иначе? Мое горе излечилось до того, как я женился на тебе, надеялся, что прошлое и для тебя стало лишь воспоминанием.

— Стало, — сказала она искренне, веря в его правдивость. — Если ты хочешь, портреты Анжелы могут быть возвращены на свои первоначальные места.

— Это порадовало бы ее, но я хочу, чтобы это решила ты сама.

Мариетта жалела, что не может рассказать ему правду об Элизабетте, но это был секрет, который она будет хранить до конца своих дней. Ее утешением было то, что он любил Элизабетту, считая ее своим собственным ребенком.

Именно благодаря ему Элизабетта сделала свой первый шаг. Взволнованные крики Доменико заставили Мариетту прибежать и увидеть, как дочь смешно ковыляет по полу. Счастливые, они вместе хвалили ребенка. Элизабетта сделала несколько шагов под взглядом Анжелы с портрета, который вернули на свое место на стене.


Елена собрала настоящее досье из подслушанных обрывков разговоров, когда предупредила Мариетту, что против Доменико замышляется заговор. Говоря об этом, она волновалась:

— Я не знаю, что именно, но Маурицио бывал здесь слишком часто за последние три недели, даже чаще, чем раньше за многие месяцы. Должно быть что-то важное, чтобы вытащить его из дома. Возможно, другие нуждаются в нем, потому что он является мозгом семьи. И я знаю, что, когда они называют имя Торриси, они имеют в виду только Доменико.

— Если только не раскрыли местонахождение Антонио. Но он настороже в любом случае. Доменико знает из его писем, что он хорошо осознает опасность.

— Ты могла бы найти способ сказать Доменико быть более осторожным, чем когда-либо?

— Я скажу, — пообещала Мариетта, — как только он вернется. Он снова уехал в одну из своих командировок.

— Если у меня когда-либо появится что-то действительно важное, я адресую всю папку ему и оставлю в Пиете с пометкой «срочно». Тогда я буду уверена, что он получит ее без того, чтобы вовлекать тебя.

Мариетта решила использовать предупреждение Елены, чтобы стать еще ближе к Доменико. Она выбрала время, когда они ужинали вместе за столом под небесно-голубым балдахином из шелковой тафты. Они съели зеленый салат с белыми трюфелями, и он собирался подать ей зеленые спагетти с пряным соусом. Он любил ужинать и говорить с ней наедине после своего приезда.

Лакея отпустили, и она могла говорить свободно.

— По пути в оперу в тот вечер, перед тем как мы поженились, — сказала она, — ты говорил о своей работе для проведения реформ и о том, что у тебя много врагов. Как ты можешь быть уверен, что Филиппо не замышляет какую-нибудь месть таким путем?

— Почему ты вдруг подумала об этом сейчас?

— Не только сейчас, — ответила Мариетта. Беспокойство заставляло ее говорить более резко, чем она намеревалась. — Я часто думала о твоей работе. Если я могу чем-нибудь помочь в ней, пожалуйста, позволь мне.

— Возможно, ты уже предположила, что я вижу другие направления для следующего шага Селано, но я считаю, это маловероятно. У Филиппо мало ума, он думает быстрее, когда у него в руках рапира или стилет.

— Но Маурицио так часто бывает в палаццо Селано в эти дни! Он самый сообразительный в семье и может разработать хитроумный план.

Доменико прищурил глаза.

— Откуда ты знаешь об этих визитах? — спросил он. Его голос был опасно мягким.

Она сохраняла спокойствие.

— Я слышала, — ответила она ровно, — в женском разговоре. Всегда ходят сплетни, летают слухи.

— Я бы сказал, что источником такой информации могла быть только молодая синьора Селано. Я прав?

Она посмотрела на него вызывающе.

— Да!

Он наклонился вперед и ударил кулаком по столу с такой силой, что все, что стояло на нем, подпрыгнуло и задрожало, бокал с вином опрокинулся и залил скатерть. Его глаза пылали.

— Ты утверждаешь, что заботишься обо мне, и, тем не менее, ведешь переговоры с моими врагами!

— Елена не желает тебе ничего плохого! — крикнула она в ответ. — У нее только добрые побуждения по отношению к нам обоим!

Он мгновенно встал со своего стула, подошел и сжал ее плечи, заставив подняться на ноги.

— Где ты встречаешься с ней? В Пиете? У Адрианны? В кофейне?

Она почти кричала на него.

— Я не скажу тебе! Выясни! У тебя везде шпионы. Пусть они расскажут тебе!

— Все, о чем я попросил тебя, когда мы собирались пожениться, это прекратить дружить с Еленой, потому что это опасно для меня и для моего дома.

— Если я правильно помню, — возразила она едко, — ты приказал мне. Это была не просьба.

— Тогда, если тебя нужно просить, я прошу тебя не видеться с ней больше.

— Нет! Ты не можешь остановить меня!

— Могу. — Он освободил ее и отступил назад, тяжело дыша. — Мне нужно только сообщить Филиппо, что наши жены встречаются, и он примет более жесткие меры, чем я готов применить к тебе.

— Ты не понимаешь! — закричала она. Когда он отвернулся, она бросилась к его ногам. — Он и так уже плохо относится к ней. Ее жизнь — страдание. Он может убить ее в ярости!

Он посмотрел на рыдающую у его ног жену, и его гнев ослаб. Наклонившись, он поднял ее, и она прижалась к нему, уткнувшись лицом в его плечо, он гладил ее волосы.

— Не плачь, моя дорогая, я не буду выдавать молодую синьору. Я слышал, что Филиппо жестоко обращается с женщинами. Но ты должна сознавать, что имя Селано портит все для меня, даже твою подругу, какой бы доброй, по твоему мнению, она ни была…

Она подумала о ребенке, спавшем наверху в своей колыбели, которого он любил.

— Ты не знаешь, о чем говоришь, — воскликнула она в отчаянии.

— На самом деле я знаю.

— Но Елена хочет защитить тебя. — Она подняла мокрое от слез лицо. — Она рискует собой, чтобы выяснить, что могло бы угрожать твоей жизни.

Он посмотрел на нее с недоверием.

— Почему она это делает?

— У нее нет ничего с теперешними Селано. Она хотела выйти замуж за Марко, а не за Филиппо.

— Тогда, возможно, то, что она чувствовала к Марко, по-прежнему связывает ее с его семьей. Я не сомневаюсь в ее добрых намерениях по отношению к тебе, но не могу поверить в то, что она хорошо думает обо мне.

— Неужели нет ничего, что могло бы убедить тебя?

Он провел тыльной стороной пальцев по ее лицу и подбородку и легко поцеловал ее в губы.

— Ничего, Мариетта.

Глядя в его жесткое лицо, она знала, что она готова умереть, только чтобы он не узнал правду о рождении Элизабетты.

Глава 12

Смерть дожа погрузила Венецию в глубокий траур. На похороны пришли огромные толпы людей, включая сотни иностранцев. Весь город был задрапирован в черный бархат и парчу. Затем, почти сразу же, все начали готовиться к коронации нового дожа. Город снова оживился в блеске и сиянии богатых гобеленов, наброшенных на балконы, многие из которых были из золотой парчи. Были куплены новые маски для празднований, заказаны пышные одежды, и дворцовые залы приготовлены для банкетов и балов.

У Мариетты в жилах текло достаточно много венецианской крови ее отца, чтобы и ее захватило настроение празднества, и она восторгалась великолепием процессии, когда новый дож официально приехал на «Бучинторо», в то время как звонили колокола и пели хоры. Она встречала его раньше на светских мероприятиях, потому что он был выходцем из семьи Манин, давно знакомой с семьей Торриси, и в правительстве Доменико проводил с ним много времени. Тем не менее она знала, что его назначение не встретило одобрения ее мужа.

— Возможно, как дож этот человек поведет себя лучше, чем ты предполагаешь, — сказала Мариетта Доменико после коронации.

Он мрачно покачал головой.

— Лодовико Манин слишком мягкий для такой ответственной должности. Симпатичный, но слабый. Венеция нуждается в совершенно другом доже в настоящее время.

Она подумала про себя, что если бы Доменико, как сенатор, смог стать советником дожа, он мог бы повести его в нужном направлении.

Мариетта по-прежнему встречалась с Еленой время от времени и не пыталась обманывать Доменико по этому поводу. Она пообещала ему, что никогда не упомянет, где он был, или кого видел, или какой могла быть его подготовка к следующей поездке. Он по-прежнему возражал против этих встреч, но покорился им, веря в здравый смысл Мариетты и ее способность сдержать слово. Тем не менее она знала, что, не покинув Елену, она потеряла возможность приобрести его полное доверие.

Элизабетта продолжала расти. Она была счастливым ребенком, веселым, со светло-медными кудрями. К тому времени, когда ей исполнилось два года, она начала хорошо говорить, и, когда бы Доменико ни приезжал во дворец, она ходила за ним по пятам, иногда усердно карабкаясь по одной из больших лестниц, когда слышала его голос на верхнем этаже. Она была единственной, кому позволялось находиться в его кабинете, когда он работал. Капризничать она могла с няней и матерью, ни одна из них не баловала ее так, как отец. На свой третий день рождения она получила пони.

Доменико никогда не возвращался из путешествия, длинного или короткого, без подарка для Мариетты, теперь он покупал подарок и для Элизабетты. Из Санкт-Петербурга он привез Мариетте золотую шкатулку, покрытую эмалью и инкрустированную драгоценными камнями, в которой она обнаружила лежащий на подушечке из темно-красного бархата гарнитур из изумрудов и бриллиантов, сделанный личным ювелиром императора. Это роскошное ювелирное украшение было его подарком за рождение дочери, но так как Мариетта чувствовала, что заслужила его лишь косвенно, то никогда не носила его, если муж не заставлял ее надевать гарнитур.

— Он не нравится тебе? — спросил он ее однажды.

— Конечно, нравится. Он великолепен, — заявила она.

Если он и уловил колебание в ее голосе, он не придал этому значения. Чтобы порадовать его, она надела гарнитур в оперу в тот вечер, но потом он лежал нетронутым в своей шкатулке в течение долгих недель. Именно в опере Мариетта и Доменико столкнулись лицом к лицу с Еленой и несколькими ее друзьями, когда проходили по главной лестнице. Этого бы не случилось, если бы Елена не уронила свой веер и двое мужчин из ее компании не спустились по лестнице в поисках его. Когда Елена повернулась, то увидела, что Доменико и Мариетта поднимаются следом за ней. Она должна была отвести свой взгляд, что было традиционной процедурой в таких случаях, но она никогда не находилась так близко к Доменико и пристально смотрела на него в течение нескольких секунд. Мариетта мгновенно поняла, что происходит в уме ее подруги. Елена хотела насмотреться на мужчину, который, совершенно не зная об этом, воспитывал ее ребенка. Затем Доменико и даже Мариетта были совершенно удивлены, когда она поклонилась каждому из них, очаровательно улыбаясь.

— Я желаю вам хорошего вечера, синьор и синьора Торриси.

Мариетта затаила дыхание, и, похоже, так сделали все остальные, наблюдающие эту странную встречу посреди обычно оживленной сцены. Затем Доменико спустя несколько секунд, которые отметили его размышление, с глазами, прикованными к Елене, поклонился ей, как требовал этикет.

— Я предлагаю наши приветствия вам, синьора Селано.

Инцидент был исчерпан, и они пошли в разные стороны по разветвляющимся коридорам. Как только Мариетта достигла ложи Торриси, она радостно повернулась к Доменико.

— Я благодарю тебя за твою терпимость. Никто не мог бы оценить твое любезное приветствие больше, чем Елена.

— Я не хочу обсуждать это, — ответил он резко.

Мариетта прикусила губу, садясь на свой стул. Если бы Доменико знал, какие суровые испытания Елене пришлось вынести, он бы не жалел о нескольких вежливых словах, которые был вынужден сказать ей. Филиппо относился к ней ужасно. Он ложился в постель, будто выполняя повседневную рутину, удовлетворяя свои желания, и после этого насмехался и дразнил ее за бесплодность так, что однажды он чуть не задушил ее в ярости. Часто она вынуждена была скрывать синяки на своей шее под слоями шелковых газовых шарфиков. По иронии судьбы, этот фасон скопировали другие женщины, которые считали Елену законодательницей моды.

Дверь ложи открылась, и Доменико встал, чтобы поприветствовать друзей, которых они пригласили присоединиться к ним в тот вечер. Мариетта испытала облегчение, поняв, что ей больше не придется говорить с ним. Затем неожиданное развитие событий в самом оперном театре отвлекло ее от тяжелых мыслей. Как обычно, галерка была заполнена гондольерами, которых впускали бесплатно, чтобы они ожидали своих хозяев, и теперь они решили соревноваться с певцами на сцене. Это все делалось с доброжелательностью, и в конце вся публика аплодировала стоя, певцы позади огней рампы и певцы на галерке кланялись.

Елена, весело аплодируя, взглянула в другую сторону зала на ложу Торриси. Она не могла хорошо видеть Доменико, так как Мариетта и другие женщины стояли впереди мужчин, но была благодарна за эту необычную встречу. Несмотря на тяжелый взгляд, которым он посмотрел на нее, она верила, что он справедливый человек и что будущее ее дочери в безопасности в его руках.

Когда Елена прибыла домой, Филиппо отсутствовал. Сначала она убедилась, что его камердинера не было поблизости, а затем прошла через смежную дверь, которая вела из ее спальни в спальню Филиппо. Его комната была длинной и прямоугольной с двумя готическими окнами, выходящими на Гранд-Канал, и большой кроватью в алькове с пологом на четырех столбиках, задрапированной темно-зеленой и золотой парчой. Среди нескольких предметов венецианской мебели с богатой резьбой был высокий шкаф с дверями, которые скрывали множество более маленьких дверей с отделениями и ящиками, где Филиппо хранил разные предметы, такие как пара дуэльных пистолетов, запасные серебряные пряжки для туфель и наборы драгоценных пуговиц. Здесь было также несколько секций для определенной корреспонденции и важных бумаг, которые он хотел держать под рукой. Это было именно то, что искала Елена при каждой возможности на тот случай, что что-то от одной из встреч с его братьями могло быть там.

После последнего получаса тщательного просматривания этих документов она решила, что все такие записи, должно быть, хранились у Маурицио, потому что он всегда приходил и уходил с кожаной папкой под мышкой. Она уже искала во всех остальных местах, о которых могла подумать, хотя была уверена, что, если бы у Филиппо были такие документы, они были бы в этом шкафу. Она даже поискала секретный ящик и в конце концов нашла его, но в нем находились только два предмета, обернутые в шелк. Один был старинным кольцом с большим драгоценным камнем, который откидывался, чтобы обнаружить порошок, который вполне мог быть ядом. Другой предмет был небольшим эротическим рисунком на дереве, который, как она предположила, был еще старее, чем кольцо. Так как обе эти вещи были очень древними, она задавалась вопросом, знал ли Филиппо вообще, что они были там.

Когда поиск ни к чему не привел, Елена решила, что должна продолжать подслушивать и верить, что что-нибудь будет обнаружено. Ей было противно прибегать к таким средствам, и она все время боялась, что кто-нибудь может неожиданно открыть дверь и найти ее там, но это было самое малое, что она могла сделать для Доменико и, таким образом, для своего ребенка. Она вернулась в свою комнату и позвала горничную, чтобы та помогла ей приготовиться ко сну.

Когда Филиппо вошел в свою спальню позднее тем вечером, он ощутил слабый аромат духов Елены. Он удивлялся, что до сих пор продолжает испытывать влечение к ее белокурой красоте, несмотря на то что ненавидел ее за бесплодие. Яд совета его матери просочился в его кровь, как она, должно быть, и предполагала, и он не мог избавиться от него. Его противоречивые эмоции постоянно держали его в раздражении. Были времена, когда он бил Елену в ярости на самого себя оттого, что он так одурманен бесплодной женой, хотя и мог лишить ее жизни дюжиной способов, которые не бросили бы на него никакого подозрения.

Тем не менее ему была невыносима мысль, что красота Елены будет уничтожена руками других. Точно так же он не мог выполнить это задание сам. Никогда раньше ни одна женщина не держала его в таком плену. Он ненавидел ее за это, и в то же время стоило ему только подумать о ней, как он чувствовал, что пробуждается желание.

Бьянка напоминала ему Елену. Он помедлил, стягивая свой кружевной галстук, когда представил ее себе. У нее была такая же фарфоровая красота, и она с легкостью могла бы быть младшей сестрой Елены. Иногда монахини приводили девочку, чтобы пообедать с его женой. Обычно эти визиты организовывались, когда он заседал в сенате. В тринадцать лет Бьянка была похожа на юный персик с маленькими круглыми грудями и копной волос цвета позолоченного серебра, которые спадали вниз по ее спине под белой вуалью Пиеты. Хотя она была робкой, она никогда не уклонялась от разговора с ним, и он был уверен, что она жалела его за шрам на лице. Он улыбнулся про себя. Этот шрам имел такое же воздействие на более взрослых женщин, всех, без исключения, что делало их чрезвычайно покладистыми.

Но у него на уме в настоящее время были другие дела. Он велел своему камердинеру не приходить в течение получаса, потому что должен был прочитать письмо, которое вручили ему в тот вечер, и он не хотел, чтобы его беспокоили. Она снял атласный жакет и достал письмо из кармана. Затем сел на стул и откинулся на спинку, начав читать его. Выражение глубокого удовлетворения возникло на его лице: наконец был найден недостающий элемент в заговоре против Доменико Торриси, который когда-либо мог быть составлен.

Закончив читать, он поднялся и посмотрел на свое отражение в зеркале. Медленно провел кончиками своих пальцев вниз по глубокому шраму. Он должен быть наконец отомщен.

Утром после завтрака Филиппо сел писать письмо. Когда оно было окончено и подписано, он пошел с ним во дворец коллеги-сенатора, который добавил свою подпись. Необходимо было третье имя, и, по договоренности, аристократ из их знакомых, который имел свои причины, чтобы желать ухода Доменико из сената, прибыл, чтобы подписать эту бумагу. Бокалом вина отметили это событие, а затем Филиппо пошел в герцогский дворец.

Там он прошел через главный зал, остановившись только ненадолго около ящика, встроенного в стену. Это был один из многих ящиков в герцогском дворце и по всему городу, которые называли «пасти льва»: на каждом был вырезан зловещий лев со свирепыми глазами, кустистыми бровями и зияющей пастью над надписью, которая в течение последних пятисот лет призывала опускать сюда секретные доносы против предателей. Имена трех необходимых обвинителей никогда не разглашались. Хотя львы использовались менее часто, чем в прошлом, это было по-прежнему жизнеспособное средство донести подозреваемые акты предательства до внимания государственных прокуроров. Филиппо опустил письмо с доносом на Доменико в щель между каменными губами и продолжил свой путь.

Государственные прокуроры, которые получили письмо, понимающе усмехнулись, увидев подпись Селано, тем не менее все такие случаи требовали серьезного расследования. Предательство было самым оскорбительным преступлением, и один дож был даже обезглавлен за это. Прокуроры начали свою тщательную работу. Прежде всего все трое подписавшихся были допрошены, и то, что обнаружили, оказалось достаточным для обращения за консультацией к дожу.

Доменико уже уходил из дворца дожа, когда в одном из залов знатный господин, которого он хорошо знал, преградил ему путь. Доменико приветствовал его.

— Как поживаете, синьор Бучелло? Какие новости? Я тороплюсь домой. Заседание было долгим.

— Я составлю вам компанию. Пойдемте сюда. — Аристократ указал в другом направлении, которое вело в зал главного судебного следователя.

— Но мне туда не нужно.

— Боюсь, что сегодня нужно.

Тут Доменико осознал, что дела действительно плохи. Он кивнул и пошел с аристократом в квадратную комнату с удушливыми, покрытыми кожей стенами. Государственный прокурор сидел за столом с главным судебным следователем, выражение их лиц было мрачным.

— Что случилось, синьоры? — твердо спросил Доменико.

Следователь поднялся на ноги.

— Я должен сообщить, что вы отстраняетесь от членства в сенате и от всех ваших обязанностей по приказу дожа на то время, пока ваша политическая деятельность будет расследоваться. Вы по-прежнему свободный гражданин, и вас просят только держать меня в курсе о вашем местонахождении и не пытаться покинуть республику.

— Я даю слово лояльного венецианца, — ответил Доменико, не выказывая озабоченности, которую он испытывал. Он не задавал никаких вопросов, так как решение было уже принято. Поклонившись, он повернулся, и еще раз дверь широко распахнулась для него, чтобы он прошел. Он сделал глубокий вдох, когда продолжил свой путь, зная, что ему повезло больше, чем любому другому, для кого дверь этой страшной комнаты никогда не открылась снова.

Когда он сообщил новость Мариетте, она была чрезвычайно обеспокоена. Он попытался утешить ее.

— Меня еще ни в чем не обвинили, и весь инцидент может остаться без последствий. Я уже проконсультировался с адвокатами, которые тоже являются аристократами и моими друзьями.

— Я пыталась предупредить тебя — как Елена умоляла меня, — что нечто подобное может случиться!

— Я знаю, что пыталась.

— Филиппо — зачинщик этой беды.

— Мы не знаем этого. Признаю, что это возможно, но мы должны подождать и посмотреть. Расследование, вероятно, займет несколько недель. Давай поедем на виллу и проведем время на природе.

Она приняла предложение, всегда радуясь поездке туда.

Они провели шесть недель на вилле. Отношения их друг с другом были лучше, чем когда-либо. Затем однажды, когда, вернувшись после прогулки с Доменико и Элизабеттой, Мариетта наверху снимала шляпку и накидку, она услышала голоса прибывших посетителей и пошла вниз, чтобы приветствовать их. Она увидела трех чиновников, которые прибыли с двумя вооруженными охранниками, и замерла.

— Синьор Торриси, — говорил один чиновник официально, — от имени дожа и Самой Спокойной Республики, я арестовываю вас по обвинению в предательстве!

Мариетта едва сдержала крик и, подбежав к Доменико, взяла его за руку. Он молчал. Не один раз он подозревал, что против него может быть сфабриковано такое чудовищное обвинение. Он был готов к тому, что просочатся какие-то слухи о его активной деятельности. В этом случае он представил бы полный отчет в поддержку этих изменений ради блага самого государства. Не имело значения, что подстрекателем мог быть Филиппо. Но предательство! Он почувствовал дрожь Мариетты и обнял ее, спокойно говоря:

— Я добровольно последую с вами в Венецию, для того чтобы очистить свое имя от этого беспочвенного обвинения.

Он и чиновник поклонились друг другу. Затем ему было позволено провести несколько минут наедине с Мариеттой, пока его камердинер паковал некоторые необходимые вещи. Доменико подошел к ящику, достал запечатанный документ и вручил ей, прежде чем обнять ее.

— Послушай меня внимательно, Мариетта. Этот документ дает тебе полное право вести дела Торриси в мое отсутствие. Я приготовил его заранее, хотя и не думал, что он понадобится. Я хотел бы, чтобы ты вернулась во дворец как можно скорее.

— Я сделаю все, что ты скажешь.

— Ты должна приготовиться к длительному суду.

— Почему, если ты невиновен?

— Потому что, если это подстроил Филиппо — а я больше не сомневаюсь, что это так, — он предоставил фальшивые доказательства, достаточно убедительные, чтобы заставить государственных прокуроров поддержать обвинение, а Совет Десяти — принять его.

— Я смогу навещать тебя?

— Надеюсь, что так, хотя, если обвинение будет суровым, это могут не разрешить. Ты должна набраться храбрости, я знаю, она у тебя есть.

— Я люблю тебя, — заплакала она.

— И я люблю тебя, — сказал он мягко, глядя на ее отчаянное лицо, — и буду любить до конца своей жизни.

Няня появилась с Элизабеттой, которая тут же подбежала к ним. Доменико повернулся, чтобы подхватить ребенка на руки. Она указала своим маленьким пальчиком в направлении зеркала.

— Туда, папа! Давай поиграем в зеркальную игру!

Он покачал головой.

— Сегодня ты моя маленькая девочка, а не зеркала.

Когда она увидела, какой он серьезный, она постаралась пальчиками поднять вверх уголки его рта. Он улыбнулся, чтобы сделать ей приятное, и она обняла его за шею.

— А сейчас иди к маме, потому что я уезжаю обратно в Венецию.

— Я поеду тоже! — заявила она повелительно.

Мариетта взяла дочь у него.

— Не сегодня, Элизабетта. Я повезу тебя завтра.

Он одновременно обнял их обеих. Потом, приложившись ласково губами ко лбу ребенка, он прижался к Мариетте долгим и глубоким поцелуем.

— Берегите друг друга, — сказал он, выпуская жену из объятий.

Мариетта с Элизабеттой смотрели, как он уходит вниз по подъездной дороге. Он оглянулся назад, перед тем как исчезнуть у них из виду, когда спускался по ступенькам к ожидающей лодке с главным чиновником и охранниками.

Суровое испытание этим не закончилось. Два чиновника, которые остались, тщательно обыскивали виллу, даже требуя прочитать документ, который Доменико дал ей. Когда она вернулась в Венецию, то обнаружила, что дворец тоже был подвергнут обыску, но никакого вреда не было причинено — это был бессмысленный поиск, потому что все знали, что в каждом дворце есть много тайников, которые никогда не обнаружит посторонний.

После долгого допроса главным следователем была назначена дата суда над Доменико. Он проводился в зале Совета Десяти в герцогском дворце. Под его богато украшенным и позолоченным потолком со вставкой картины триумфа Венеции Доменико встретился с судом равных себе. Во время всего этого периода Мариетте было позволено посещать его каждый вечер в течение часа, хотя дверь оставалась открытой и охранник наблюдал за ними, слыша каждое их слово. На первое свидание она принесла свою миниатюру из его спальни и другую — Элизабетты, которые, она знала, он хотел бы носить с собой.

— Ты, должно быть, прочитала мои мысли, — произнес он с благодарностью.

У него была хорошая комната в менее изысканной части герцогского дворца, так как у дожа не было никакого желания, чтобы он был ограничен в удобствах до тех пор, пока его вина или невиновность не будут доказаны. Дело, представленное государством, состояло в том, что Доменико вступал в сношения с иностранными правительствами, чтобы подорвать безопасность республики и сменить правление дожа революционным режимом. Это было так нелепо, что Доменико нисколько не беспокоился по поводу вердикта.

— Это только вопрос времени, и обвинения против меня будут разрушены, — уверил он Мариетту.

Суд оказался долгим, как он и предсказывал. Его друзья среди членов совета требовали, чтобы каждое доказательство было проверено и перепроверено, что повлекло за собой много отсрочек. Затем постепенно все начало принимать серьезный оборот, когда работа, которой он занимался в течение значительного периода времени, была неправильно истолкована. Его целью было поощрить соседние итальянские республики и княжества на изгнание иностранного влияния, как, например, Австрии, и сформировать лигу для своего укрепления, что, в свою очередь, играло бы роль буфера, защищающего венецианское государство.

— В настоящее время это единственное средство, благодаря которому мы можем выжить в том случае, если какая-либо иностранная сила поднимется против нас, — объяснил он на перекрестном допросе. — Я вижу все это как превентивную меру, пока Ла-Серениссима не потеряет окончательно свою уступчивость и не поймет, что слабость, декаданс, бездеятельность и роскошь всегда были ее пороками и довели ее до состояния, когда она может сдаться первому агрессору!

За этими словами последовали волнения. Он обидел всех, кроме своих самых преданных союзников. Обвинитель вынужден был закричать, чтобы его услышали:

— Итак, вы, тем не менее, хотели ускорить этот конец при помощи непристойного взяточничества и подстрекательства вдоль наших собственных границ. Я обвиняю вас в том, что вы выдавали государственные секреты с этой целью!

— Нет!

— Вы отрицаете, что вы имели дело с контрабандой оружия?

— Да! Я также заявляю, что к оружию призывал саму Венецию, чтобы она снова стала мощной силой, которой всегда была в прошлые века, для того чтобы защитить то, что принадлежит ей, от любого агрессора!

— Какой агрессор может представлять опасность? Вы должны знать, что все соседние государства уважают нейтралитет Венеции. Этот призыв — подстрекательство к восстанию!

— Нет! — закричал Доменико. — Все, чего я всегда хотел, это предотвратить кровопролитие на улицах республики, а не вызвать его!

Чаша весов уже склонилась против Доменико. Он не мог быть обвинен в предательстве в более неподходящее время. Это был 1789 год, и Франция переживала муки революции. Новость об аресте французского короля и королевы только что достигла Венеции. Каждый венецианский аристократ на суде питал отвращение к нарушению закона и порядка, что делало тех, кто не был убежден Доменико, еще более решительно настроенными на подавление предательских действий, прежде чем они смогут овладеть республикой.

Были приглашены свидетели. Первым был представитель самого императора Австрии, который поклялся, что его нация не имеет никаких территориальных претензий к Самой Спокойной Республике и уважает ее сферу интересов. Затем пришли свидетели из некоторых итальянских государств. Те, кто был против формирования лиги, высказывались слишком неблагоприятно о Доменико, говоря, что его воздействие было таким же радикальным и вредным для интересов их государств, каким оно было для интересов Ла-Серениссимы. Доменико и его адвокаты были убеждены в том, что эти свидетели получили большие взятки, но их доказательства предопределили его судьбу. Даже те из его коллег-аристократов, которые были полностью на его стороне, признали, что он зашел слишком далеко. Обвинительный приговор был принят единогласно. Мариетта, ожидающая с Адрианной и Леонардо за дверями зала суда в холле, упала в обморок, когда ей сообщили новость.

Доменико могли замучить до смерти или казнить в Пиатсетте на виду у всех, но милосердие восторжествовало, и его приговорили к пожизненному заключению. Все его имущество и собственность объявлялись конфискованными государством. Он понял, что Мариетта и Элизабетта оказались теперь бездомными, но его тут же увели, чтобы заключить в одну из камер, называемых «свинец», — они размещались высоко под плоской освинцованной крышей во Дворце дожа, где содержались только политические заключенные. На этот раз им не дали времени попрощаться.

Тем вечером состоялось большое празднование в палаццо Селано, когда Филиппо и его братья ликовали по поводу падения Дома Торриси, Елена была вынуждена присутствовать, так как многие гости были с женами. Про себя она высмеивала свои жалкие попытки предотвратить катастрофу, которая произошла. Неудивительно, что, как сказал ей Филиппо по ее возвращении из Парижа, то, что у него на уме насчет Доменико, должно занять много времени. Как умно поработали его шпионы в своих секретных происках, чтобы пронюхать о работе Доменико. Как мастерски все было подстроено, чтобы превратить добро во зло. Маурицио, конечно, проделал большую часть работы, используя свой острый ум, которого она всегда боялась.

При аресте Доменико она просмотрела свое досье заметок и не увидела ничего, что могло бы помочь ему. Тем не менее, чтобы быть уверенной, она пошла к адвокату и показала ему все, что у нее было, стерев имена. Он прочитал их и покачал головой.

— Подобные записи подслушиваний, не подкрепленные вторым свидетелем, да еще через дверь, когда не видны говорящие, бесполезны. Выбросьте их, синьора. Это мой совет.

Теперь, когда она наблюдала за Филиппо, пьяным от вина и триумфа, ее мысли о нем заставили ее содрогнуться. Она видела перед собой грабителя, разрушителя не только ее жизни, но и жизни Элизабетты. Когда Мариетта потеряла своего ребенка, у Элизабетты появился замечательный шанс: вырасти с любящими родителями. Но Филиппо уничтожил этот семейный союз, чтобы удовлетворить свою ненависть.

— Почему ты такая грустная, Елена? — спросил кто-то, перед ней вынырнуло раскрасневшееся от вина лицо. — История написана! Вендетта окончилась!

— Это так, — согласилась она без выражения. Но окончилась не так, как они с Мариеттой хотели — дружбой и добрыми отношениями. Она печально подумала о том, что каждая мечта, которую она когда-либо лелеяла, никогда не сбывалась.

Филиппо, глядя через комнату на неулыбающееся лицо Елены посреди всеобщего ликования, нахмурился. Он достиг всего, чего хотел, за исключением наследника. Возможно, один раз в жизни ему стоило задуматься над советом, который его мать дала ему. По-прежнему существовали средства, чтобы избавиться от Елены, но что-то сдерживало его. Она была его женой, и его отвращение при мысли, что ее коснется какой-то другой мужчина, не изменилось.


Мариетте было дано двадцать четыре часа, в которые она должна была покинуть палаццо Торриси. Когда она прибыла домой из герцогского дворца, после того как приговорили Доменико, государственные чиновники были уже там с ключами Доменико. Сокровищница, непременный атрибут каждого дворца, была открыта, чтобы она смогла забрать свои личные ценности, которые состояли из фамильных драгоценностей, подаренных ей Доменико, а также других великолепных украшений, которые она получила от него в разные времена. Они также позволили вынести достаточно сумок с деньгами из хранилища, чтобы заплатить прислуге. Затем тяжелые двери были заперты и опечатаны.

Упаковкой ее собственных личных вещей и вещей Элизабетты полностью занималась Анна. Женщина испытывала глубокое огорчение из-за столь жестокого поворота судьбы, которая бросила супруга ее хозяйки в тюрьму и заставила ее потерять лучшее место, которое у нее когда-либо было. Она знала, что синьор Торриси позаботился бы о ней в ее старости.

В гардеробе Доменико Мариетта воспользовалась преимуществом, оказавшись на несколько мгновений одна, и набрала полную охапку его одежды. Она поспешила с ней туда, где Анна стояла на коленях перед большим ящиком для путешествий.

— Быстро, Анна! Упакуй вещи моего мужа между моими. У него должна быть хорошая одежда и обувь, даже если он будет заключенным.

Гардероб Доменико был таким обширным, что отсутствие нескольких вещей, которые она взяла, никогда не будет обнаружено чиновниками. Она также положила в свои коробки несколько его любимых книг и карт. Его драгоценности уже взяли и опечатали чиновники, но она знала, где он хранил ценные карманные часы, и взяла их из тайника. Они принадлежали его отцу, и он однажды сказал ей, что в свое время они должны будут принадлежать его сыну.

Его сын! Такая боль пронзила ее, что какое-то время она не могла двинуться. Возможно, когда какой-нибудь милосердный дож наконец позволит тюремным дверям открыться для Доменико, она будет уже старой и не сможет рожать.

— Синьора! — Горничная пришла, чтобы сообщить, что чиновники хотят видеть ее в музыкальной комнате. — Управляющий сказал им, что клавесин ваш.

Представители власти спорили, должен ли клавесин, великолепно расписанный видами Венеции и являющийся подарком Доменико на день ее рождения, оставаться во владении Мариетты или быть конфискован в пользу государства. В конце концов было решено, что она может взять его, и она распорядилась, чтобы его немедленно вынесли из дворца на тот случай, если они передумают. Она распорядилась, чтобы его перевезли в дом, где они с Еленой рожали. Леонардо, который так и не закончил ремонт нового помещения, предложил ей пожить у них с Адрианной, и она приняла его предложение.

Это был печальный момент для всех в доме, когда они вошли в бальный зал, чтобы попрощаться со всеми, кто служил ей и ее мужу. Элизабетта шла рядом с ней, неся свою любимую куклу. Несмотря на то что Мариетта знала из гроссбуха, сколько у них было слуг, ее удивили девяносто человек, выстроившиеся в ряд перед ней. Гондольеры Торриси надели свои лучшие ливреи, как и все другие слуги мужского пола; женщины были в свежих чепцах и передниках.

Мариетта сказала несколько слов каждому, управляющий следовал за ней, когда она выдавала им жалованье и дополнительное вознаграждение. Большинство женщин плакали, потому что, как многие из мужчин, были из семей, служивших Торриси на протяжении нескольких поколений.

Наконец, когда Мариетта взяла Элизабетту за руку, главный гондольер побежал впереди, чтобы помочь ей сесть в гондолу и увезти ее из собственного дома. Она не оглянулась. В течение часа или двух этот дворец и другие, которые принадлежали Доменико, будут закрыты до тех пор, пока вопрос с его собственностью не будет решен. Загородная вилла, где она провела так много приятных часов, и та, что занимал Антонио в более счастливые дни, точно так же будут заперты и опечатаны. Ее взгляд был устремлен вперед. Ее целью в будущем станет вырастить Элизабетту и найти смягчающие обстоятельства, способные уменьшить приговор Доменико. Доказательство его невиновности стало ее основной задачей.

Адрианна и Леонардо ждали, чтобы принять ее. Она увидела тотчас же, что они сделали все, что могли, чтобы помочь ей разместиться в ее новом жилище. Гостиная была достаточно большой, чтобы вместить ее клавесин. Кухня, которая раньше была расположена внизу, теперь переместилась в комнату, где она рожала, полностью изменив ее внешность; кухонная плита была такой же новой, как и деревянные части строения, и краска. Она предположила, что ремонт был начат, как только судебное разбирательство Доменико повернулось против него.

Елена прибыла повидаться с ней через полчаса после их приезда.

— Я подвела тебя, Мариетта! Я ничего не могла предложить в защиту Доменико, хотя и знала, что все это замышлялось у меня под носом.

— Не упрекай себя. Мы с Доменико знаем, что ты сделала все, что было в твоих силах, и очень признательны тебе.

— Как ты будешь проводить свое время? — Елена огляделась вокруг в изумлении. Она так привыкла к просторным комнатам, что квартира, хотя и достаточно большая для Мариетты, казалась ей меньше, чем когда она рожала в одной из ее комнат. Почти не осознавая этого, она двинулась в направлении к полуоткрытой двери, чтобы осмотреть все. Затем внезапно остановилась, когда увидела Элизабетту, спящую на кровати.

Мариетта подошла к ней.

— Подойди к ней, если хочешь.

Елена покачала головой и закрыла дверь.

— Нет, — проговорила она, прикладывая ладонь к своему горлу. — Она твой ребенок. Я не смею позволять своей любви к ней затопить меня.

— У меня никогда не было твоей силы воли.

Елена улыбнулась печально.

— Это малодушие. Я не думаю, что смогла бы вынести еще больше боли. В будущем я попытаюсь навещать тебя, когда у Элизабетты будет послеобеденный сон.

— Адрианна пообещала, что ее няня позаботится о ней вместе с другими детьми, если мне понадобится час или два для себя. Если бы мы надели бауты и мантильи, мы с тобой могли бы иногда вместе ходить на прогулку.

— Давай так и сделаем! Ты помнишь, я всегда хотела показать тебе дом, где жила с двоюродной бабушкой Люсией, а также дом, где родилась. Эта возможность никогда раньше не появлялась у меня.

Они договорились сделать это, как только у Мариетты будет свободное время. Теперь же она будет занята встречами с теми, кто, вероятно, сможет помочь ей получить разрешение на посещение Доменико. До сих пор ему не было позволено писать, хотя он послал зашифрованные указания тем, кто еще мог как-то помочь ему. Мариетта подозревала, что среди них много аристократов, но они молчали, боясь, что их постигнет та же участь.

Как она и думала, дож отказался предоставить ей аудиенцию. Она обратилась к его жене, но и та не помогла ей.

Мариетта могла послать мужу несколько предметов мебели, так как каждый политический заключенный имел право оборудовать свою камеру. Он получил стол палисандрового дерева и стулья, книжный шкаф из орехового дерева, полный книг, два персидских ковра, умывальник, который складывался как шкаф, и удобную кровать с теплыми одеялами и хорошим постельным бельем. Кроме того, у него был комод для одежды. Ему было разрешено вино и любые продукты, которые бы она сочла нужным передать ему. Хотя ему не было позволено писать письма, она отправила ему писчие принадлежности, ежедневник и запас свечей.

Ей не приходилось экономить, и она была благодарна судьбе за возможность уменьшить тягость его заключения любыми доступными средствами. Но, после того как она заплатила за всю эту мебель и постельные принадлежности, она поняла, что, сколько бы денег у нее ни было, они быстро закончатся. Она вычислила, что, продав какую-нибудь из своих драгоценностей, она сможет жить с Элизабеттой в комфорте в течение долгого времени, но ей не хотелось расставаться с ними на тот случай, если у нее когда-нибудь появится шанс купить свободу для Доменико. Некоторые заключенные убегали даже из тех камер. С деньгами они с Доменико и Элизабеттой смогут отправиться в безопасное место. Она написала письма всем его братьям, чтобы сообщить о том, что случилось. Хотя в настоящее время они ничего не могли сделать, она была уверена, что любой из них поможет ему, если представится возможность.

Леонардо не был чрезмерно удивлен, когда Мариетта попросила его дать ей работу. Он ожидал, как и она, что ее светская жизнь скоро прекратится. Все оказалось именно так. Все, кроме нескольких близких друзей из круга ее и Доменико, оставили ее. Только в Пиете ничего не изменилось, несмотря на то что Доменико автоматически лишился поста руководителя. Девушка из Пиеты всегда оставалась одной из их числа, вне зависимости от того, каким образом разворачивалась ее жизнь.

— Мне нужно зарабатывать себе на жизнь, — объяснила Мариетта Леонардо. — Я не утратила своих навыков, как ты знаешь по моей работе над маской, которая была твоим свадебным подарком Адрианне. Тебе нужны дополнительные руки в мастерской?

— Мне всегда нужны хорошие руки, — ответил он, откидываясь на спинку стула. — Но у меня есть деловое предложение для тебя. Если бы я не был так занят, то позаботился бы об открытии магазина рядом со своим домом, как планировал некоторое время назад. Теперь я готов сделать ремонт, если тебе подойдет должность руководителя магазином и его мастерской.

— Конечно, подойдет! — воскликнула она. — Как скоро начнется ремонт?

— Я поищу оценщиков работы завтра.

Доменико, хотя сам не имел права писать, мог получать письма. Она писала ему понемногу каждый день и сама доставляла законченное письмо один раз в неделю тюремному охраннику. Доменико было интересно узнать о ее возвращении к изготовлению масок и увидеть в этом доказательство того, что она приспосабливается к своим новым обстоятельствам. Тем не менее у нее было много мрачных мыслей, порой она теряла самообладание в своем горе, несмотря на то что напоминала себе каждый раз, насколько хуже приходится ему. По крайней мере, у нее была Элизабетта, добрые друзья и свобода, чтобы ходить по Венеции, в то время как у него были только четыре стены и зарешеченное окно, из которого не было видно ничего, кроме близлежащих крыш. Если бы только она могла навестить его!

В то время как начался ремонт помещения Леонардо, Мариетта встретилась с Еленой у ювелирного магазина в аркадах на площади Святого Марка. Обе были в баутах, как и условились. Они пошли пешком через узкие улочки и площади детства Елены.

— Посмотри, это было мое окно! — воскликнула Елена, указывая на одно из окон на третьем этаже древнего дома, от которого бледная терракотовая краска отошла огромными пластами, обнаружив кирпичную кладку.

Они вошли в церковь, которую посещала Елена, и увидели мост, где она вприпрыжку бегала по ступеням и порвала свое карнавальное платье. Они обе как будто возвращались в свои юные годы, которые провели вместе в Пиете. Прощаясь, они договорились снова пойти гулять вместе, когда появится возможность.

У Мариетты стало совсем мало свободного времени, когда был закончен ремонт нового магазина и мастерской. Чтобы сделать его привлекательным для публики, Леонардо приберег несколько из своих самых впечатляющих масок. Когда прибыла партия масок, Мариетта выбрала выгодные места, чтобы вывесить самые яркие и богато украшенные маски. С таким количеством позолоты и цвета, покрывающим многочисленные гвоздики на стенах, магазин превратился в прекрасный дом со стенами из ювелирных изделий.

В мастерской были пять работников, которые занимались созданием самых необычных масок. Леонардо хотел сделать этот магазин отличным от того, который находился на площади Святого Марка, где он хранил подборку всего. Мариетте недоставало ее прежних любимцев — Панталоне, и Пульчинеллы, и всего остального, что было ее первыми игрушками, — но она понимала: изготовление новых моделей прежде всего должно быть выгодным. Она получала дополнительное вознаграждение, если масок продавалось больше, чем было запланировано, но даже без этого она отнеслась бы к своей новой работе с энтузиазмом. В каком-то смысле она будто бы вернулась обратно к своим истокам и начала строить свою жизнь снова. Разница на этот раз состояла в том, что ей приходилось беспокоиться за Доменико.

Леонардо не хотел, чтобы открытие его нового магазина прошло незамеченным. Барабанщик и трубач появились в экзотических костюмах на площади Святого Марка, и, когда было привлечено внимание, фанфарист — третий мужчина, одетый еще более выдающимся образом, — сделал объявление о новом магазине на улице Богородицы. Это представление было повторено в Мерсерии, в магазине рельефной вышивки Риалто и во многих других довольно оживленных местах в течение всего дня.

Венецианцев, с их любовью к пышным одеждам и страстью к карнавалу, было нетрудно убедить посетить новый магазин. Мариетта подготовилась к событию, надев одно из своих роскошных платьев из изумрудно-зеленого шелка с маской с прорезями и блестками, к которой были прикреплены длинные шелковые кудри того же ярко-зеленого цвета, которые полностью закрывали ее собственные волосы и ниспадали каскадами ей на плечи. Многие щеголи, которых она приветствовала, аплодировали ее внешности, толпясь в магазине, наставляя монокль на товары или примеряя маски, когда она разливала для них кофе в маленькие позолоченные чашки.

Ее маска не была маскировкой в этот день, потому что стало известно, что она будет отвечать за новое предприятие. Все называли ее Пламенем Пиеты и говорили с ней без всякого смущения. Некоторые люди, которые держались на расстоянии со времени суда, теперь пришли или из любопытства, или чтобы попытаться поправить отношения с ней. Она была вежлива, но холодна по отношению к этим людям — они никогда не были более чем знакомыми в череде светских мероприятий, которые она разделяла с Доменико. Всех добрых друзей она приветствовала тепло. Большинство знали Доменико в течение многих лет, некоторые с детства, и никто из них не верил в то, что он виновен. Одним из них был Себастьяно Дандоло, с кем она впервые заговорила о возможности организации побега Доменико.

Она была приглашена поужинать с ним и его женой Изабеллой. Это было небольшое собрание людей, которых она хорошо знала. Когда появилась возможность, она отвела Себастьяно в сторону, чтобы задать ему свой вопрос. Он сочувственно посмотрел на нее и медленно покачал головой.

— Не тешь себя надеждами в этом направлении, Мариетта. Доменико представляет слишком большую опасность, чтобы ему предоставили какую-либо свободу действий в его заключении. Мне довелось узнать, что никогда не бывает меньше двух охранников у его двери, и был поставлен второй ряд решеток на его окно.

— А как насчет взятки? — спросила она, отказываясь признать свое поражение.

— Охранники не станут рисковать, сколько бы ты им ни предложила. Их ждет смерть под пытками, если они позволят предателю сбежать.

— Но что я могу сделать? — отчаянно вскрикнула она.

— Ничего, кроме того, чтобы быть терпеливой. Мы должны верить, что в конце концов этот дож или его преемник проявит некоторую снисходительность. В настоящее время этот шанс очень призрачен. Твой муж — жертва этих неспокойных времен, когда вся Европа воспринимает беспорядок во Франции как предупреждение. Тем не менее Доменико мог бы быть лучшим дожем, которого когда-либо имела Ла-Серениссима.

— Я благодарю тебя, Себастьяно. — Мариетта была тронута, потому что это заявление стало высочайшей похвалой для Доменико. Она вспомнила давнее предсказание, что она выйдет замуж за дожа. Возможно, сказанное в шутку, оно предсказывало, что ее муж будет обладать мудростью, как требует этот пост. Если ситуация переменится для Доменико, кто может предсказать его будущее? Возможно, та самая дальновидность, которую он проявил, принесет ему однажды удачу.

Магазин преуспевал. Во время карнавала люди покупали в нем маски необычного дизайна и красоты. Было несколько периодов затишья, во время которых Мариетта работала в мастерской, формуя и раскрашивая маски или пришивая к некоторым из них перья ярких оттенков, что было ее идеей. Успех этих масок был феноменальным. Площадь Святого Марка во время карнавала 1790 года была разноцветным лесом перьев Савони.

Когда наступила сильная жара, Мариетта постоянно вспоминала прохладные милые дни на вилле и тут же представляла себе тяжелые условия, которые выносил Доменико под крышей герцогского дворца. Она послала ему один из самых простых вееров, сделанных для мужчин, с некоторыми освежающими эссенциями, которые можно было добавлять в воду для купания. И тут же перед ней возникли моменты, когда они купались вместе. Он крепко сжимал ее руки, обнимая за талию. Так много месяцев прошло с тех пор, как она чувствовала его объятие или испытывала экстаз в кольце его рук. Теперь она как будто высыхала изнутри, становясь только наполовину женщиной.


Прошло еще восемнадцать месяцев. Это был очень драматический период, потому что была предпринята безуспешная попытка освободить Доменико через крышу самого герцогского дворца. Никто не знал, как долго неизвестные заговорщики работали ночь за ночью, чтобы открыть путь вниз через свинцовую крышу, древесину и кирпичную кладку под ней и достичь его камеры. Он исчез бы без следа, если бы кусок кирпича не упал на дверь камеры, встревожив охранников в коридоре. Они ворвались в камеру, когда Доменико уже подняли вверх. Охранники схватили его за ноги и навалились на него. Вместе с Доменико упал один из его спасателей, сломав себе шею при ударе о пол, а его сообщники скрылись, убегая по крышам в темноте.

Личность мертвого человека так никогда и не была установлена — в его карманах и на нем самом не было ничего. Доменико был допрошен с пристрастием главным судебным следователем, но он напрочь отказался говорить, кто, как он думал, были его предполагаемые освободители, и он честно ответил, что человек, который умер, был ему незнаком. Так как этот следователь был более милосердным, чем его предшественники, Доменико не подвергли пытке, но он лишился некоторых привилегий, включая получение писем.

— Я также перевожу вас из «свинца», — заключил следователь, — к большей безопасности «Колодцев».

Это был ужасный удар для Доменико. Тюрьма на противоположной стороне канала от герцогского дворца получила свое имя от узких камер, недостатка вентиляции и сырости от каменных стен. Там он будет лишен даже солнечного света. Но самое главное — его лишат писем Мариетты и сообщений от Элизабетты, которая рисовала картинки для него еще до того, как научилась читать и писать.

Безысходное отчаяние овладело им, когда его вели из камеры в подземную тюрьму. Тем не менее он двигался легко — результат ежедневной многочасовой ходьбы по камере. Так он мог поддерживать себя в форме. Сводчатый проход открылся к каменным ступеням, ведущим к мосту, который был похож на узкий коридор, перекрывающий канал на некоторой глубине внизу. Стена на южной стороне имела два отверстия, украшенных узором из камня. В отверстия вливался чистый свежий воздух, который овевал его лицо. Он бросился к первому отверстию, чтобы прижать руки к каменной кладке и посмотреть на внешний мир, возможно, в последний раз. Гондола только что вышла из канала под горбатым Соломенным мостом, и в бассейне вдали он мог видеть много кораблей и тысячи голубых и зеленых оттенков в шелковой зыби воды. На дальней стороне бассейна находился остров Сан-Джорджио, где жемчужный купол церкви Палладио был обрамлен легкой дымкой. Он знал, что будет помнить этот вид до своего смертного дня.

— Довольно, — проговорил охранник.

С глубоким вздохом Доменико оторвал руки от каменной кладки. Иностранные гости города смотрели с нездоровым интересом на печально известный мост, который он медленно пересекал. Доменико бросил последний томительный взгляд через плечо во второе отверстие, и затем мрак тюрьмы поглотил его.

Когда Себастьяно сообщил новость Мариетте, она стала мертвенно-бледной и опустилась на стул с поникшей головой.

— Будет ли когда-нибудь конец этому жестокому наказанию невиновного человека?

Он сел на стул рядом с ней.

— Я сожалею, что не могу принести тебе известия, на которые надеялся.

Мариетта подняла на него глаза, полные слез.

— Ты был среди тех, кто пытался освободить его! Я всегда буду ценить то, что ты попытался сделать. В том, что все пошло так катастрофически плохо, нет никакой вашей вины. Точно так же ты не мог предвидеть исхода.

— Когда ты впервые заговорила со мной о возможном побеге, я не дал тебе никакой надежды, потому что не хотел, чтобы ты переживала, если ничего не получится. Но теперь с большим сожалением должен сказать тебе, что больше ничего нельзя предпринять. Дальнейшие попытки не стоит даже рассматривать. Тюрьма слишком хорошо охраняется, и охранники с настоящего времени будут настороже.

Она была безутешна.

Пришлось сказать Элизабетте, что она больше не может посылать свои рисунки и письма Доменико. В первые дни его заключения она спрашивала о нем, не понимая, почему папа неожиданно исчез из ее жизни. Но постепенно она свыклась с его отсутствием. В салоне квартиры был его портрет, который Мариетта с боем забрала из палаццо Торриси, поэтому Элизабетта не забывала, как он выглядел.

— Наш папа на время уехал от нас, — объяснила Мариетта. — Мы должны ждать, пока он снова сможет получать наши письма.

— Он покинул Венецию? — спросила озадаченная Элизабетта.

Сначала она не могла понять, почему ее отец должен жить наверху во Дворце дожа и не может приходить повидаться с ними. Позже ей объяснили, что он вынужден находиться там, пока не прояснится одно важное дело. Молодая помощница в магазине масок однажды зло проговорила, что он сидит за предательство в тюрьме. Но девушку немедленно уволили, а Элизабетту убедили, что ее отец не сделал ничего дурного.

— Нет, он не уехал из города, — ответила Мариетта, — но он переведен в другое здание, где нам труднее поддерживать с ним контакт.

— Я буду продолжать рисовать картины для папы, мама. Он может получить их, когда снова вернется домой.

Мариетта прижала ребенка к себе.


Филиппо ревел от смеха, когда услышал о новом несчастье, постигшем его старого врага. Ему и Виталио сказали об этом на мосту Риалто, где все местные вести летали между магазинами и вдоль аллей. Они сразу же отправились в праздничный тур по винным погребам в городе, и уже было поздно, когда они, шатаясь, пришли обратно в палаццо Селано, подобрав Элвайза по пути. Елена только что вернулась с концерта Пиеты, и Филиппо пьяно рассказал ей новости.

— Что за стадо неумелых дураков было у Торриси, чтобы помочь ему! Ты когда-нибудь слышала о таких? Теперь он зачахнет от болезни легких в «Колодцах» и быстрее умрет. Иди и подними тост за тех, кто пресек его побег в зародыше!

Он грубо схватил ее за руку и толкнул на стул за столом, где уже развалились его братья, графины и бокалы были поставлены перед ними торопливыми слугами.

Елена, которая слышала о Доменико во время перерыва на концерте, чувствовала себя очень плохо и смотрела на братьев с отвращением.

— Выпей! — Филиппо наполнил ее бокал. Когда она не проявила особой прыти, чтобы его взять, он сам приставил его к ее губам, проливая содержимое в ложбинку между ее грудей и пачкая лиф ее платья. — Вот! Ты должна пить больше вина! — Его пылающее покрасневшее лицо почти прижималось к ее щеке. — Это может сделать тебя плодовитой!

Он никогда не упускал возможности подразнить ее. На публике он постоянно хвалил отпрысков других людей, хотя на самом деле не любил детей. Он возмутительно флиртовал с любой беременной женщиной, прославляя ее расцвет, красоту и сладостную обязанность, которую она выполняла для своего счастливого мужа. Как и Марко, он привлекал многих женщин, а мужчинам нравилась его беззаботная щедрость и добродушие, которые он проявлял, когда ему это было нужно, но Елена видела его насквозь.

Она смогла выпить еще вина, чтобы доставить ему удовольствие, а затем его внимание переметнулось от нее к Элвайзу, который, послав за лютней, начал петь непристойную песню. В трезвом виде Элвайз играл и пел хорошо; но даже в его теперешнем состоянии его голос зазвучал стройно, когда глубокий баритон Филиппо охотно присоединился к нему. Виталио вскоре последовал за дуэтом. Елена воспользовалась случаем, чтобы ускользнуть из-за стола в свою собственную комнату наверху. Ее личная служанка ждала ее, но она не воскликнула при виде запятнанного вином платья. Лучше это, чем синяки на лице и теле синьоры.


Хотя сначала Елена решительно придерживалась своей клятвы не видеть Элизабетту и не говорить о ней, это оказалось невозможно выполнить. Элизабетта прибегала в магазин, когда Елена, случалось, заходила туда, или играла с детьми Адрианны, когда Елена приходила с визитом. Несмотря на данное себе обещание, Елена все с большим нетерпением ждала возможности увидеть свою дочь, называя себя ее тетей.

Элизабетта скучала по прогулкам, которые она совершала с Мариеттой, чтобы доставлять письма и рисунки своему папе. Теперь они выходили только на рынок, чтобы купить продукты. Ей нравилось прыгать вокруг, и, когда бы они ни подходили к одному из маленьких мостов, который соединял берега канала, она бежала вверх по ступеням с одной стороны и скакала вниз по ступеням с другой стороны.

Если бы не работа, Мариетта не знала бы, как она проживет каждый следующий день. Когда она не могла спать ночью, беспокоясь за Доменико, она надевала халат и шла вниз в мастерскую, где до рассвета изготовляла маски. Это успокаивало ее, она приобретала силу в эти тихие темные часы, которые позволяли ей продолжать ее жизнь, как хотел бы Доменико.

Во время таких ночных занятий она сделала для Элизабетты карнавальную полумаску из кусочков шелка с крошечными цветами ручной работы. Маска очень понравилась всем, поэтому Мариетта сделала еще несколько для продажи. Спрос возрос, и она начала производить целую серию детских масок. Много детских масок было в любом магазине масок Венеции, но ее модели были оригинальными, и не прошло много времени, как у нее в мастерской уже две женщины занимались только этими мелкими изделиями. Затем она начала создавать более драматические маски для взрослых, и на них тоже возник спрос. Леонардо был чрезвычайно доволен и утроил ее премии, потому что не прошло и года, как новый магазин упрочил репутацию. В своем прежнем учреждении Леонардо скоро выставлял только модели Мариетты вместе с образцами ткани и отделки, если клиент хотел заказать маску, которая должна была отличаться от всех остальных.

Мариетте всегда нравились прогулки с Еленой. Они продолжали выходить в масках, потому что, хотя вендетта была, в сущности, закончена, Филиппо никогда не позволил бы Елене встречаться с женой своего побежденного врага. Каждая из них наслаждалась визитами Бьянки, когда бы сестры Сильвия и Джаккомина ни приводили ее к ним домой. Юная девушка отвлекала своих крестных от их проблем.


Доменико почти год провел в подземной тюрьме, прежде чем заболел и был переведен в камеру на более высоком этаже в другой части тюрьмы. Себастьяно, который случайно услышал новость, рассказал об этом Мариетте.

— Во-первых, я скажу тебе, что Доменико был болен, но сейчас полностью выздоровел, — начал он.

Она старалась сдержать тревожные вопросы, которые страстно желала задать.

— Пожалуйста, расскажи мне, что ты знаешь.

Он передал ей услышанные факты.

Доктор, озабоченный только здоровьем своего пациента, настоял на том, чтобы Доменико был немедленно переведен в другое место, и посещал его ежедневно до тех пор, пока опасность не миновала. Но лечение на этом не закончилось. Доктор, будучи добросовестным человеком, настоял на том, чтобы власти восстановили все права политического заключенного Доменико Торриси и чтобы ради его здоровья его никогда не переводили в подземную тюрьму. На это было получено принципиальное согласие, хотя из соображений безопасности его не могли поместить в камеры во дворце, и посещения по-прежнему были запрещены. Наконец он смог снова получать газеты и печатные материалы, заказывать то, что желал, из внешнего мира и наслаждаться другими такими же незначительными преимуществами.

— А что насчет писем? — спросила Мариетта с замирающим сердцем.

Он покачал головой с сожалением.

— В праве посылать или получать письма ему по-прежнему отказывают.

— Мариетта испытала горькое разочарование, услышав это. Она продолжала посылать корзину с едой регулярно в тюрьму для Доменико, как делала все время, включая продукты, которые, как она знала, он любит.

В канун Нового года, пришедшийся на разгар карнавала, Мариетта держала магазин открытым до утра. Когда веселый звон колоколов приветствовал 1794 год, она делала переучет товара. Оставив магазин своим помощникам, она пошла наверх, чтобы посмотреть, не проснулась ли Элизабетта от фейерверков, но ребенок спокойно спал.

Мариетта подошла к окну спальни и отодвинула занавеску, чтобы посмотреть вверх на разноцветные звезды, наполняющие небо над улицей. Она надеялась, что Доменико тоже видел их. Новый год был новым начинанием, и, возможно, он принесет его освобождение. К сожалению, этот дож оказался слабым лидером. Как и предсказывал Доменико, он легко поддавался воздействию других. Мариетта поняла, что на него нечего надеяться, но не собиралась сдаваться. Даже слабовольному дожу придется принять доказательство невиновности человека, если оно когда-либо будет найдено.

Глава 13

Всякий раз, когда Мариетта шла в Пиету, ей приходилось проходить мимо тюрьмы с ее арками и белокаменными стенами. Прошло пять лет с тех пор, как Доменико был заперт там, и ей казалось, что она проходит проверку на верность ему каждый раз, когда видит место его заключения. Она всегда останавливалась на Соломенном мосту, клала руки на поручни и смотрела на мост, который соединял «Колодцы» с дворцом дожа. Постоянно она мысленно возвращалась к тому дню, когда Доменико шел по этому мосту, покидая ее.

Если бы только у Доменико был сын, который смог бы возродить Дом Торриси, тогда бы для него не все было так безнадежно. Она не понимала, почему не забеременела после его возвращения из Санкт-Петербурга. Может быть, ее тело еще не оправилось после рождения мертвого ребенка? Но когда все стало в порядке, было слишком поздно: Доменико уже был в тюрьме.

Мариетта стала подниматься по ступеням Соломенного моста, перешла на набережную Рива-делла-Скьявони к Пиете, когда увидела капитана Тсено, тюремного охранника. Он заходил в ее магазин несколько недель назад, чтобы купить маски для своих трех дочерей.

— Добрый день, синьора.

Капитан тоже узнал ее и поприветствовал. Не будь она красивой женщиной, элегантно одетой, он не заметил бы ее в толпе прохожих.

Мариетта ответила на его приветствие и хотела пройти мимо, но остановилась, сообразив, что этот человек может сообщить ей что-то о Доменико.

— Вашим девочкам подошли маски, капитан?

— Очень понравились. Младшая попросила купить еще одну.

Она улыбнулась:

— У нас появились новые изделия.

— Я приведу завтра к вам в магазин свою дочь, синьора Торриси.

— Вы знаете мое имя? Вы этого не говорили, когда покупали те маски.

— Я боялся, что вы начнете спрашивать меня о вашем муже. Я пытался избежать таких вопросов.

Разочарованная Мариетта уныло улыбнулась:

— Это я и хотела сделать сейчас.

— Я догадываюсь. — Он посмотрел на нее улыбающимися глазами.

— Будьте так добры, скажите моему мужу, что видели меня. Разве я о чем-то невозможном прошу? Для него это так много значит.

Взгляд капитана стал твердым.

— Я не предоставляю предателям никаких привилегий. Таковы мои правила.

— Между прочим, я безоговорочно верю в невиновность своего мужа! — незамедлительно возразила она. — Если вы не намерены ничего для него делать, то по крайней мере укажите мне на его окна.

— В его камере нет окон.

Она со злостью посмотрела на капитана, ее глаза наполнились слезами.

— Было бы лучше, если бы мы вообще не разговаривали! Вы принесли мне только плохие новости!

Он проводил ее взглядом, когда она бросилась бежать к Пиете.

Мариетта уже не думала, что снова увидит капитана в магазине. Тем не менее он пришел и привел с собой своих трех младших дочерей. Она вела себя с ним холодно, но на детях такое отношение к нему никак не отражалось, девочки не переставали улыбаться. Когда она собиралась помочь младшей девочке выбрать маску, капитан заговорил с ней:

— Ваша помощница справится с этим. Мне нужно поговорить с вами наедине.

Она искоса посмотрела на него и проводила в свой кабинет. Капитан Тсено, не став дожидаться приглашения, устроился в кресле, затем она заняла свое место.

— Итак? — спросила она взволнованно.

Он наклонился вперед.

— Я говорил вам вчера, что не предоставляю изменникам никаких привилегий, но я готов сделать это для вас и пустить вас к нему поговорить на несколько минут. Это, — добавил он после короткой паузы, — возможно только в том случае, если и вы согласны не остаться у меня в долгу и оказать мне услугу.

— Сколько? — Ее устроит любая цена.

Он опешил, но потом возмущенно произнес:

— Вы не поняли меня, синьора. Я не беру взяток! Мне не деньги нужны от вас.

Мариетта растерялась.

— Но что же вам тогда нужно?

— У моей старшей дочери хороший голос, но с ней нужно заниматься. Я бы мог платить за нее в Пиете, но для этого она должна быть сиротой, насколько вы знаете. Я прошу, чтобы вы, Пламя Пиеты, стали ее учителем.

— Смогу ли я навещать мужа регулярно? — Мариетта видела, как для него важно, чтобы именно она взялась обучать его дочь, поэтому решила извлечь из этого выгоду.

— Это невозможно. Я рискую слишком многим. Все, что я могу позволить, это письма, которые буду доставлять ему раз в месяц.

— Как насчет писем от него мне?

— Раз в год.

— Так редко? — спросила она возмущенно.

Он помешкал и кивнул.

— Тогда два раза.

Это устроило ее.

— Я сделаю из вашей дочери певицу, если, конечно, у нее есть голос, как вы говорите, — пообещала она, — но взамен я хочу провести одну ночь с моим мужем без охраны. И если вдруг еще выдастся возможность увидеть его, я хочу, чтобы вы мне пообещали, что позволите с ним встретиться снова. И наконец, если он когда-нибудь заболеет, мне разрешат ухаживать за ним.

У капитана был такой вид, будто он сейчас взорвется.

— Невозможно! Это мне будет стоить моей должности. У меня жена и семеро детей, которых я должен содержать, синьора!

Он оттолкнул кресло и вскочил на ноги, чтобы покинуть комнату, но Мариетта внешне оставалась совершенно спокойной, хотя ее сердце бешено колотилось — она осознавала, на какой риск сейчас идет.

— Я опытная певица, — сказала она наконец. — Ваша дочь нигде не получит лучшего обучения.

Тяжело дыша, он снова сел на свое место.

— Если заключенный заболеет, — начал он, — вам сообщат, и вы сможете послать ему лекарства. Я не могу позволить больше этого.

Мариетта поняла, что получила столько, сколько могла.

— Приводите вашу дочь ко мне завтра, после закрытия магазина. Тогда же и скажете, когда смогу прийти в тюрьму.

Когда он ушел, она почувствовала, что очень утомилась от напряженной беседы, и положила голову на руку. Она снова увидит Доменико! Даже поверить в это трудно.

Лукреции, дочери капитана Тсено, было четырнадцать. Яркая девочка с черными, отливающими голубым волосами и большими круглыми карими глазами была невероятно похожа на отца. Ее голос, хотя совершенно нетренированный, обещал многое. Мариетта поделилась с капитаном своим мнением.

— Лукреции придется много заниматься самой помимо занятий со мной. Я готова взять ее к себе, как помощницу в магазин, что позволит нам заниматься в любое удобное время.

И отец, и дочь были только рады такому положению дел. Лукреции выделят свою комнату, и она будет работать в магазине определенное количество часов.

— Благодарю вас, синьора, — сказал капитан Тсено, протягивая сложенный листок бумаги Мариетте, когда они с дочерью уже уходили. Развернув листок, Мариетта увидела, что там написана дата, время и указание, чтобы она надела маску. Она должна быть в тюрьме в десять часов вечера следующего четверга.

Попозже Мариетта сообщила о своих планах Себастьяно.

— У тебя вышло то, что еще никому не удавалось, — сказал он, радуясь ее удаче. — Передай Доменико, что его друзья не забыли его и трудятся над его делом.

— Обязательно.

— Я провожу тебя к тюрьме в четверг, а утром встречу.

— Не стоит, — ответила она, хотя ей было приятно, что о ней заботятся.

— Тем не менее это меньшее, что я могу сделать для тебя и Доменико.

Ночь, когда Себастьяно отвез Мариетту к тюрьме, была бархатной и звездной. Он подождал, пока ее впустят, и отправился домой.

Мариетта увидела, что капитан Тсено ждет ее на верхней ступени.

— Вы были здесь, когда мой муж был в темнице, капитан? — поинтересовалась она.

— Да, я на этом посту вот уже несколько лет. Это я вызвал тюремного врача, когда он заболел. Слабый здоровьем человек не в состоянии бороться с подземельными крысами за свой паек, а в мои обязанности входит следить за тем, чтобы предатели не умирали.

Она ужаснулась, когда капитан описал ей условия, в которых находился тогда Доменико. И в то же время ярость терзала ее из-за того, как капитан называл Доменико. Она резко остановилась на ступенях.

— Не смейте называть моего мужа предателем! Я не стану этого терпеть!

Он остановился и посмотрел на нее исподлобья.

— Я все еще могу передумать и не пустить вас внутрь.

— Так же как и я могу отказаться от занятий с вашей дочерью, — бросила она в ответ.

Через секунду или две он усмехнулся, в глазах его читалось восхищение.

— А у вас остренький язычок, когда надо. Я все-таки постараюсь попридержать свой.

Он пошел дальше, и она двинулась за ним, снова задавая ему вопрос:

— Вы говорили о пайке в подземелье. Разве мой муж не получал ту еду, которую я ему передавала?

— Преступникам здесь не полагаются никакие привилегии. Могу определенно сказать вам, что охранники прибрали все ваши передачи, но, с тех пор как Торриси перевели сюда, многое ему доходит в целости и сохранности.

— Многое?

— Вино временами исчезает.

Она поняла.

— В следующий раз я положу лишнюю бутылку для охраны.

— Ваша любезность не останется без внимания.

Они шли по невероятно холодным коридорам, маленьким площадкам, где охранники играли в карты или ужинали. Они все с нескрываемым любопытством рассматривали ее. Всякий раз, как они с капитаном шли вдоль камер, большинство которых было в кромешной тьме, из них доносились либо храп заключенного, либо шаги заключенного, который спешил к решетке, чтобы посмотреть на проходящих мимо. Некоторые принимались ругаться, другие — причитать и молиться. Когда аромат ее духов доходил до них, мертвая тишина сменялась диким криком. Один из заключенных даже разрыдался. Ее сердце сочувствовало каждому, неважно, какие преступления они совершили. Смертный приговор был бы милосерднее по сравнению с жизнью в этом аду.

— Те книги и мебель, что я посылала мужу, были ему переданы, когда он содержался в камере дворца? — спросила она, ужаснувшись от вида пустых клеток. Насколько она могла видеть, там были голые деревянные стены, испещренные рисунками многочисленных заключенных, соломенный матрац на деревянной доске и стол со стулом или скамейкой.

— У него ничего вашего не было, когда он был в подземелье, но потом доктор настоял на том, чтобы у Торриси были книги, перьевой матрац и постельное белье и чтобы ему вернули всю его одежду. Должен признаться, ваш муж — довольно сносный заключенный. Он достаточно тихо себя ведет, не теряет уверенность в себе и бреется каждый день. Не то что многие… Тем не менее государственные преступники здесь не содержатся.

Они подошли к двери, одной из тех, которые охранники открывали и закрывали на их пути. В последний раз капитан открыл дверь ключом из своей связки.

— Вот мы и пришли. Я закрою дверь снова, после того как вы войдете в камеру. В эту секцию нет других путей, поэтому никто не сможет вам помешать. Я вернусь ровно в шесть часов утра. Потрудитесь к этому времени попрощаться и приготовиться к уходу.

— Мой муж ждет меня?

— Я не должен был оповещать его. Все, что я делал, я делал для вас, как мы и договаривались.

Мариетта подумала, что Доменико спит сейчас. Капитан открыл дверь, тусклый свет свечи показал треугольную камеру, которая располагалась параллельно с охраняемым коридором. Она сразу же увидела Доменико. В бархатной ночной одежде он сидел за столом и что-то писал. Он не поднял головы. Его темные волосы поседели на висках и были затянуты в хвост черной лентой. Высокое окно в коридоре давало ему свет днем, но он не мог ничего видеть через него. Его гнетущее одиночество поразило ее, словно физический удар.

Капитан Тсено двинулся вперед, чтобы открыть камеру на том конце коридора, а она сняла маску и мантилью и побежала к мужу. Доменико услышал шуршание шелка, поднял глаза и увидел ее в дверях. Перо выпало у него из руки, чернила разлились, и он побледнел, словно не мог поверить своим глазам. Потом радость появилась на его лице, он вскочил со скамьи и бросился к ней. Она ринулась к нему в объятия. Ни она, ни он не слышали, как закрывалась дверь камеры, а за ней и коридорная дверь.

Они целовались и плакали, лихорадочно ощупывая руками лица друг друга, словно желая еще раз убедиться, что они на самом деле вместе. Она ответила на все его вопросы о Элизабетте и себе самой, о том, как у нее дела с масками, пока он вешал ее накидку поверх некоторых своих вещей на крючок. Потом, еще раз обняв ее, он отвел ее к скамейке.

— Сколько времени тебе дали, Мариетта? — Он крепко обнимал ее, вдыхая ее аромат, держа ее за руки и касаясь губами ее щеки. — Пять минут? Десять? На пятнадцать я и рассчитывать не могу.

Она улыбнулась, проведя пальцем по его подбородку, ее сердце разрывалось от того, как он похудел, ослаб и каким пустым был его взгляд.

— У нас впереди целая ночь, любимый.

Он что-то прошептал и погрузил лицо в ее волосы. Потом он опять посмотрел на нее, обвел ее взглядом и снова погладил ее локоны.

— У тебя по-новому уложены волосы. Мне очень нравится.

Она улыбнулась, поправив свои кудри: теперь волосы больше не пудрили.

— Я хотела выглядеть как можно лучше для тебя.

Затем она поинтересовалась, как он поживает здесь, в заключении, и насколько серьезной была его болезнь, но он не стал описывать ей все ужасы и утаил от нее, как едва не умер от сильного жара. У него было множество других вопросов, она отвечала на них, а когда он остановился, Мариетта сказала ему, что в кармане накидки лежит рисунок Элизабетты, несколько подарков и письма от Антонио и других двух братьев из Англии и Америки, которые она бережно хранила для него.

— Это может подождать, — сказал он, глубоко заглянув ей в глаза.

— Конечно, — согласилась она и начала расстегивать корсет платья. Он остановил ее.

— Позволь мне, — попросил он мягко.

Когда они обнаженные легли на его узкую кровать, каждого охватило такое непреодолимое желание друг друга, что первый акт любви был неистовым, стремительным и восторженным настолько, что она извивалась и пронзительно вскрикивала.

И лишь занявшись любовью во второй раз, они были в состоянии ласкать друг друга, как делали это обычно в прошлом. Каждый изгиб, каждая черточка тела Мариетты была осыпана ласками, приносящими ей трепетное и сладострастное удовольствие, а Доменико — силу и наслаждение.

За ночь свеча сгорела до конца, и Доменико зажег новую. Когда он вернулся в постель, она приподнялась на локте и спросила, как он достает все необходимое.

— Я продал пару плащей, перчатки и туфли. Охранники приобретут все, что угодно, а у меня теперь есть достаточно денег на прачечную и свечи.

— Я принесла тебе два мешочка с золотом. Я продала кольцо.

— Думаю, один ты можешь забрать. Этих денег мне хватит надолго.

Мариетта положила руку мужу на плечо.

— Возможно, твою невиновность докажут еще до того, как ты успеешь потратить четверть этих денег.

— Я доказал это с помощью тех, кто был на моей стороне, но наветы клеветников затмили судей. Кто мог подумать, что здесь, в Венеции, где самый простой горожанин имеет право на законную защиту, я, хранитель этих прав, стану жертвой лжесвидетельства!

Она радовалась тому, что он полон здоровой злости, которая свидетельствовала о том, что, несмотря на все, через что ему пришлось пройти, он не теряет духа.

— Себастьяно просил передать тебе, что, как только настанет подходящее время, он предъявит дожу петицию о твоей невиновности, подписанную многими людьми.

— Скажи ему, что я глубоко ценю его поступки, но не питаю никаких иллюзий на этот счет.

— Дож был твоим другом! Естественно…

— В его глазах я опозорил страну и его самого. Тем не менее я буду продолжать делать для Ла-Серениссимы все что потребуется, даже если это будет иметь такие последствия.

— Я знаю, правда на твоей стороне. — Мариетта нагнулась и поцеловала мужа в губы.

— Кто теперь живет в палаццо Торриси? — поинтересовался