Book: Волшебство любви



Волшебство любви

Кэролайн Линден

Волшебство любви

Глава 1

Герцог Дарем умирал.

Об этом не говорили прямо, но все понимали, что конец близок. Стараясь производить как можно меньше шума при выполнении отдаваемых шепотом указаний, слуги готовили дом к трауру. Нотариуса уже поставили в известность и ждали его прибытия. В срочном порядке были разосланы письма сыновьям герцога — одному в Дувр, в расположение расквартированного там полка, другому в Лондон, с призывом как можно быстрее приехать домой. Дарем и сам знал, что смерть его близка, и вплоть до внезапного сердечного приступа, который случился накануне вечером, он лично отдавал распоряжения, касающиеся церемонии погребения.

Эдвард де Лейси стоял возле постели умирающего отца. Скрюченный подагрой герцог полулежал, опираясь на подушки. Он дышал с трудом и был без сознания. Врач считал, что надежды на выздоровление нет, и что с каждой минутой старику будет становиться только хуже. Уход из жизни отца не мог оставить Эдварда беспечальным, но утешением мог служить тот факт, что отец его прожил долгую, насыщенную событиями жизнь и умирал своей смертью.

Дарем очнулся.

— Чарлз? — слабым голосом позвал он. — Это ты?

Эдвард шагнул ближе.

— Нет, сэр, — тихо сказал он. — Чарлз еще не приехал.

— Я должен… поговорить… с Чарлзом, — задыхаясь, проговорил отец. — Должен… — Он поднял руку и немеющими пальцами схватил Эдварда за рукав. — Приведи его… ты должен его привести.

— Он уже в пути, — пообещал Эдвард, хотя отнюдь не был в этом уверен. В письме к брату Эдвард описал ситуацию, до предела сгустив краски, но все его увещевания и призывы могли возыметь действие лишь в том случае, если письмо попадет Чарлзу в руки, однако и это не гарантировало результат: брат мог оказаться в той степени опьянения, когда просто не сможет прочесть письма, а тем более понять, о чем оно. И даже если он сможет прочесть и понять написанное, не факт, что он захочет приехать.

Эдвард пожал руку герцога и, возмещая нехватку уверенности избытком надежды, сказал:

— Он непременно появится с минуты на минуту.

— Я должен сообщить ему… — пробормотал Дарем, скривившись от досады, — всем вам…

Эдвард ждал продолжения, но отец его закрыл глаза и замолчал. Лицо умирающего исказила мука. Эдвард поймал себя на том, что испытывает досаду, и тут же мысленно отчитал себя за мелочную зависть. Ему нужен Чарлз, всегда Чарлз, первенец, в то время как он, Эдвард, был тем единственным из трех сыновей герцога, на которого Дарем всегда мог положиться, на которого всегда рассчитывал.

Эдвард резко одернул себя. Не об этом надо думать, когда отец стоит на пороге вечности.

— Сообщите обо всем мне, сэр, — прошептал он, — я передам Чарли на случай, если… — «На случай, если он не прибудет вовремя». — Я позабочусь о том, чтобы он узнал все, что вы хотите сказать, как только он приедет, если вы в это время будете спать.

— Да, — послышался тихий голос отца. Язык его заплетался. — Я усну. Скоро. Но не… не раньше, чем скажу Чарлзу… — Он вздохнул и затих. Он лежал так тихо, что на мгновение Эдвард подумал, что худшее уже произошло. Однако грудь герцога чуть заметно вздымалась — он был все еще жив.

В гнетущей тишине комнаты послышался отдаленный стук копыт. В тот же миг умирающий вздрогнул, приободрившись, и, приподнявшись на локтях, сел в кровати.

— Чарлз, — сдавленно прошептал Дарем. Лицо у него стало пепельно-серым. — Чарлз… Это ведь он, Эдвард?

Эдвард бросился к окну. Он заметил, как мелькнул красный китель, за мгновение до того, как визитер скрылся из виду, ступив под фронтон над главным входом.

— Это Джерард, отец.

— А, — сказал Дарем, — без сил опустившись на подушки. — Славный мальчик, Джерард.

Эдвард криво усмехнулся. Отец попытался скрыть разочарование, но ему это плохо удалось. Однако Эдвард был рад уже тому, что приехал хотя бы младший брат.

— Я пойду и приведу его.

— Да, — пробормотал Дарем, — мне будет приятно его увидеть. А Чарлз… Чарлз скоро приедет?

— С минуты на минуту, — снова сказал Эдвард и выскользнул за дверь.

Ему на смену в комнату тут же вошел доктор. А Джерард уже бежал вверх по лестнице.

— Я опоздал? — с тревогой спросил он.

Эдвард покачал головой. Джерард выдохнул и провел ладонью по волосам. Темные волосы его были влажными от пота, и пыль покрывала его с головы до пят.

— Слава Богу. Я скакал весь день, едва не загнал бедного коня. — Он посмотрел на Эдварда. — Чарли здесь?

— От него ни слуху ни духу, как обычно, — пробормотал Эдвард. Они вместе шли по коридору к спальне отца. — Отец попросил его приехать еще два дня назад.

— Ну что же, кое-что никогда не меняется, — со вздохом констатировал Джерард и расстегнул несколько верхних пуговиц на кителе. — Мне бы помыться.

Эдвард кивнул:

— Все уже готово. Только, Джерард, поторопись.

Брат остановился на пороге спальни.

— Так он на самом деле умирает?

Это казалось невероятным даже Эдварду. Дарем был человеком с живым и бурным темпераментом и так же крепок телом и духом, как его сыновья. С тех пор как двадцать лет назад умерла герцогиня, дом герцога являлся оплотом чисто мужских занятий и развлечений, и никто из домочадцев не отдавался этим занятиям с таким самоотречением, как сам герцог Дарем. Эдварду было уже почти восемнадцать, когда братья смогли наконец превзойти отца в меткости, а обскакать герцога им удалось лишь когда семейный врач настрого запретил его светлости садиться в седло после того, как в возрасте семидесяти лет он упал с лошади и повредил себе спину.

Но сейчас Дарему было восемьдесят. Он был пожилым человеком и вот уже больше полугода стремительно угасал. Джерард не видел отца все это время и потому не мог знать, как сильно тот сдал.

— Да, он совсем плох, — сказал Эдвард, отвечая на вопрос брата. — Я удивлюсь, если он переживет эту ночь.

Когда несколько минут спустя младший брат осторожно вошел в комнату умирающего, Эдвард уже вернулся туда и стоял у окна. Дарем велел ему ждать там, чтобы немедленно объявить о появлении Чарли. Интересно, думал Эдвард, что хотел он сообщить Чарли такого важного? Видит Бог, Чарли вот уже лет десять, а то и больше, нет никакого дела до отца и того, что он имеет ему сказать, и, по всей очевидности, ему и сейчас все равно. Но какие бы слова ни приберег Дарем для своего наследника, он явно придавал им какую-то особую важность, раз так настаивал на том, чтобы быть услышанным.

Скрипнула дверь, и герцог снова резко поднялся и воскликнул:

— Чарлз?

— Нет, отец, это я, Джерард. — В голосе Джерарда не было и намека на обиду. Он прошел к кровати и взял отца за руку. — Эдвард написал мне какую-то ерунду, будто ты заболел, — сказал он. — Вот я и приехал, чтобы вправить ему мозги.

— Но почему ты не привел Чарлза? — уже в агонии воскликнул герцог. — Ах, мальчики!.. Я должен сказать Чарлзу… попросить у него прощения.

Неожиданный поворот. Эдвард и Джерард переглянусь.

— Просить у него прощения, отец?

По впалой щеке герцога покатилась слеза, оставляя влажный след.

— Я всех вас должен молить о прощении. Я не знал… Если бы я только знал… Если бы я узнал вовремя… У тебя, Джерард, все будет хорошо, ты всегда умел выходить сухим из воды, и у Эдварда будет леди Луиза… Но Чарлз. Чарлз не будет знать, что делать…

— Что вы имеете в виду? — Эдвард отдал должное невозмутимому тону брата, хотя отчего-то волосы у него на затылке зашевелились.

— Эдвард… — Дарем протянул к нему дрожащую руку.

Эдвард подошел ближе, опустился на колени возле кровати и наклонился к отцу, чтобы лучше слышать слабеющий старческий голос.

— Я знаю, что ты меня простишь и разберешься, как поступить… Прости меня. Я должен был сказать раньше… До того как стало слишком поздно…

— Что рассказать, отец? Что слишком поздно? — Эдвард боролся с необъяснимым страхом.

У него за спиной Джерард свистящим шепотом попросил доктора выйти.

— Скажите Чарлзу… — хрипел герцог, — скажите ему, что мне жаль…

— Вы сами ему скажете, когда он приедет, — проговорил Эдвард.

Джерард в два шага преодолел расстояние до окна, но покачал головой, выглянув на дорогу. Эдвард вновь повернулся к отцу.

— Отдыхайте, сэр.

— Отдыхать! — Дарем закашлялся. Все тело его сотрясали конвульсии. — Не знать мне покоя, пока вы не даруете мне прощения… — Голубые глаза его, обращенные к Эдварду, горели безумием.

— Я… — Эдвард запнулся. — Да. Что бы там ни было, отец, я тебя прощаю.

— Джерард! — воскликнул герцог.

— Вы знаете, что я прощу вас, сэр. — Джерард вернулся к кровати. — Но за какое прегрешение? — Даже он не был сейчас способен шутить.

— Я пытался… — герцог говорил все тише, — нотариус… расскажет… Простите.

После этого ничего связного Дарем уже не говорил. Он то впадал в беспамятство, то ненадолго вновь приходил в сознание. Так продолжалось весь день и весь вечер, и наконец глубокой ночью он перестал дышать. Эдвард в это время сидел рядом с кроватью. Джерард был с ним почти все время и ушел спать пару часов назад, валясь с ног от усталости. Доктор уснул еще раньше, и Эдвард не видел причин его будить. Дарем прожил жизнь долгую и содержательную, а последние несколько месяцев сильно страдал от боли. То, что сейчас Дарем наконец обрел покой, было высшим милосердием.

Эдвард медленно выпрямился в кресле и наклонился, чтобы взять руку отца. Она была все еще теплой. На ощупь она была такой же, как весь прошедший год, когда болезнь поселилась в теле герцога, пожирая его изнутри, иссушая его плоть. Рука его была бессильной и вялой, и таковой и останется.

— Прощай, отец, — сказал он тихо, вернув безжизненную руку на отцовскую грудь.


Нотариус герцога, мистер Пирс, прибыл на следующий день. Он вот уже двадцать лет вел дела Дарема, как отец его и дед до него. Когда экипаж нотариуса подъехал к дому, Эдвард уже ждал его в холле.

— Наверное, мне бы следовало начать с выражения соболезнования, — сказал Пирс, взглянув на висевшую на двери траурную ленту. — Я сочувствую вашей утрате, милорд.

— Спасибо. — Эдвард сдержанно поклонился.

— Его светлость отправил мне подробные указания, как всегда. Я задержался с визитом на сутки, собирая всю информацию, какую по его желанию должен вам предоставить. — Пирс сделал паузу. — Как только вы будете готовы, я в вашем распоряжении.

— Мой брат, лорд Грешем, еще не прибыл. Мы с капитаном де Лейси не хотели бы приступать к делу без него.

Пирс кивнул:

— Как пожелаете, сэр.

— У меня к вам только один вопрос, — сказал Эдвард, остановив нотариуса взмахом руки. — Перед самой кончиной отец был сильно взволнован, умолял нас простить его, но он ни за что не захотел говорить, в чем именно перед нами провинился. Он сказал, что вы все разъясните.

Пирс вздрогнул от неожиданности.

— Он не… Он вам не сказал?

— Что он нам не сказал? — Джерард спускался по лестнице, на ходу застегивая китель.

— Добро пожаловать домой, капитан. Мои глубочайшие соболезнования, — сказал, учтиво поклонившись, нотариус.

— Благодарю вас, мистер Пирс. — Джерард обернулся к Эдварду. — Таинственное прегрешение? — Эдвард коротко кивнул, и Джерард устремил пристальный взгляд на мистера Пирса. — Вы знаете, что имел в виду Дарем? — спросил он, по своему обыкновению, без обиняков.

Мистер Пирс переводил взгляд с одного брата на другого.

— Да, — сказал он, — думаю, что знаю. У меня имеется письмо, а также несколько других документов, полученных от его светлости, которые все объяснят, если такое вообще можно объяснить. Но я думаю, нам следует дождаться лорда Грешема, чтобы вы смогли вместе выслушать все, включая завещание вашего отца.

— Один Бог знает, когда Грешем выберется в Суссекс из Лондона, — сказал Джерард. — Мы с братом хотели бы знать сейчас.

— Да, — кивнул Эдвард, когда нотариус вопросительно на него посмотрел.

Они с Джерардом так и не смогли разгадать, что имел в виду отец, и это нервировало Джерарда не меньше его самого. За завтраком они договорились, что, поскольку Дарем взвалил эту задачу на нотариуса, скорее всего речь шла о каких-то неурядицах с наследством. Возможно, отец в своем завещании поставил какие-то обременительные условия для получения наследства или выдвинул какие-то неожиданные требования. Впрочем, во власти Дарема было свое завещание изменить, и тогда необходимость вымаливать прощение у своих сыновей отпала бы сама собой. Оба брата пребывали в полнейшей растерянности, и обоим не терпелось получить ответы на свои вопросы.

Мистер Пирс набрал в легкие воздух.

— Его светлость пожелал, чтобы вы услышали это сразу — все трое! — поскольку то, что вы услышите, касается всех вас троих.

— Мы требуем, чтобы вы сообщили нам обо всем прямо сейчас, — резко осадил нотариуса Джерард.

— Будьте любезны, — несколько вежливее добавил Эдвард, сообщить нам сейчас, поскольку мы не желаем тянуть с этим вопросом.

— Ваш отец…

— Он мертв, — сказал Эдвард. — Насколько я понимаю, в настоящий момент вы находитесь на службе моего брата.

Все знали, что поместьем Дарем управлял Эдвард. В его ведении находилось все, включая то, какие цветы сажать в саду. Все также знали, что Чарлзу плевать на то, какой именно нотариус будет вести его дела. Если бы Эдвард решил уволить Пирса, Чарлз бы и пальцем не пошевельнул, чтобы этому помешать. И кому, как не мистеру Пирсу, было знать о том, насколько выгодно вести юридические дела Дарема. Он колебался разве что пару секунд, в нерешительности переводя взгляд с Эдварда на Джерарда и обратно.

— Беда в том, — понизив голос, заговорил нотариус, — что проблему четко не определить. Корни ее уходят в далекое прошлое, а распутать этот клубок после стольких лет будет непросто.

— Что за клубок? — прорычал Джерард.

— Существует вероятность, — осторожно подбирая слова, продолжил мистер Пирс, — очень малая вероятность, хотя и эту малую вероятность нельзя игнорировать, что…

— Что? — довольно резко напомнил Пирсу Эдвард, когда нотариус снова в нерешительности замолк. Эта нерешительность нотариуса лишь усугубляла самые худшие подозрения Эдварда.

— Вероятность того, что все вы, я хочу сказать, что вы все… возможно… не сможете получить свое наследство… полностью.

— Что?

— Объясните. — Эдвард поднял руку, приказывая Джерарду помолчать. — Почему мы можем не получить свое наследство?

Мистер Пирс болезненно поморщился. Ему не нравился тон Эдварда.

— Его светлость был женат до того, как он женился на вашей покойной матери, на герцогине, — почти шепотом произнес Пирс. — Очень давно. — Пирс помолчал. — Дарем и та юная леди… оба решили, что решение вступить в брак оказалось поспешным и опрометчивым, так сказать, ошибкой молодости, и потому пути их разошлись, — последовала еще одна пауза, — но… развода не было.

Больше Пирс мог ничего не говорить. Эдвард и так понимал, что следовало из сказанного нотариусом. Он посмотрел на брата и увидел в его глазах отражение собственного ужаса. Боже святый! Если Дарем был женат… Если его первая жена была жива, когда их отец вступил во второй брак… когда он женился на их матери…

Нотариус продолжил:

— К несчастью, из недавно полученных герцогом писем явственно следует, что его первый брак не был забыт всеми, как это представлялось его светлости. В тех письмах содержится намек на то, что женщина может быть все еще жива. Его светлость потратил немало усилий и средств на то, чтобы определить ее местонахождение…

— Вы говорите, — зловещим голосом сказал Джерард, — что наш отец был двоеженцем?

На лбу мистера Пирса выступили мелкие бисеринки пота.

— Это еще не доказано.

— Но это возможно. — Джерард ткнул мистера Пирса пальцем в грудь. — И вы нам об этом не сказали!

— Мне было приказано не говорить, сэр!

— О чем эти письма? — требовательно спросил Эдвард.

Мало сказать, что эта новость потрясла его. Можно понять, почему отец предпочел скрыть этот факт от Джерарда. Он сражался с Наполеоном в Испании и вернулся оттуда всего два месяца назад, когда его полк перевели в Дувр. Эдвард мог бы даже понять, почему старик и мистер Пирс ничего не сообщили Чарли, даже если Чарли и был наследником титула. От Чарли трудно было ожидать адекватной реакции, а помощи в решении проблемы тем более. Но то, что отец не рассказал об этом ему, Эдварду, который жил с ним под одной крышей, управлял его поместьем и каждый вечер садился с ним за стол… Ухаживал за ним до самой смерти… Если был на свете человек, которому Дарем мог, смело доверить самые страшные тайны, то это он, его сын Эдвард.

Очевидно, он заблуждался.

— Я принес эти письма с собой, как распорядился его светлость… — Мистер Пирс виновато кивнул на свой разбухший от бумаг портфель. — Как я думаю, он хотел сам разрешить проблему и не пожелал тревожить никого из вас троих, милорд.



Да уж, он сильно всем удружил, с горечью подумал Эдвард.

— Мы позже на них взглянем, — произнес он, с трудом скрывая эмоции.

— Благодарю вас, милорд, — с поклоном сказал Пирс и торопливо, явно испытывая облегчение, последовал за дворецким наверх.

Эдвард направился следом за братом в гостиную. Когда Эдвард вошел, Джерард уже наливал себе бренди.

— Чертов негодяй, — пробормотал Джерард.

— Отец или нотариус? — Эдвард закрыл за собой дверь гостиной. Ни к чему будоражить любопытство слуг, они и так услышали больше, чем нужно.

— Оба — Джерард одним махом осушил бокал и налил себе второй. Вопросительно приподняв бровь, он посмотрел на брата, однако тот покачал головой. — Но больший негодяй все же отец, как мне кажется. О чем, черт возьми, он думал?

— Понятия не имею, и я был тут, рядом с ним, все это время.

Джерард сочувственно посмотрел на Эдварда.

— Я не это имел в виду. Просто… Каким надо быть глупцом, чтобы скрывать такое?

— Глупцом, который не хочет выглядеть таковым, — сказал Эдвард. — Или старым дураком, который все еще думает, что может все и вся держать под контролем.

— Бастарды, — произнес Джерард, и Эдвард невольно поморщился. Произнесенное вслух, это слово резануло по ушам. — Мы все бастарды, если окажется, что та женщина жива. Все это… — он обвел рукой вокруг себя, словно хотел охватить этим жестом комнату, дом, поместье, — все достанется какому-то чужаку. — Он помолчал немного. — Кому все это перейдет? Я даже представить не могу.

Эдвард вздохнул. Ему даже думать об этом не хотелось. Дарем должен был отойти Чарли.

— Какому-нибудь дальнему родственнику. Возможно, нашему троюродному брату Августусу.

— Возможно, тому, кто посылал эти письма, — сказал Джерард.

— Возможно. Возможно, это она сама их и писала. Возможно, ее дети… Господи… — прошептал он, словно ему только что пришла в голову эта поразительная мысль. — Ты ведь не думаешь, что у нашего отца были другие дети?

— Вот это будет скандал! — Брат его хрипло рассмеялся. — Странно, что они до сих пор не заявили о себе во весь голос.

— Странно, что наш отец ни разу не заикнулся об их возможном существовании. — Эдвард подошел к высоким стрельчатым окнам, выходящим на роскошный сад, разбитый в соответствии с планировкой, составленной их матерью. Сад, за которым так любовно ухаживал сам Эдвард. Он чувствовал себя дома в этом саду. Ему было так хорошо и покойно там. Так было. Грудь его распирало от ярости, от обиды за то, что все это у него отнимут и отдадут другим. Он всю свою жизнь провел тут, делая все, что требовалось. Он был нужен здесь. Не станет Дарема, и кем он будет, куда пойдет? Как сможет он, глядя в глаза своей невесте, леди Луизе Холстон, сказать ей, что он больше не Лорд Эдвард де Лейси, брат герцога Дарема, а всего лишь бастард, у которого за душой ничего нет? Скандал из-за двоеженства его отца будет грандиозным. Как может он требовать от Луизы, не обращать внимания на сплетни? У Эдварда просто не укладывалось в голове, как мог его отец хранить втайне тот факт, что он женился на их матери, будучи уже женатым человеком, отдавая себе отчет в том, что эта тайна в любой момент может открыться и перевернуть жизнь всех близких ему людей. В этот момент Эдвард был почти рай тому, что его отец уже мертв, потому что, будь Дарем жив, Эдвард не удержался бы и наговорил отцу такого, за что его бы непременно отправили в ад.

Джерард подошел к брату. Опрокинув остатки бренди в рот, он сказал:

— Мы должны отыскать Чарли.

— Чтобы он нашел единственно верный путь к решению проблемы и посвятил всего себя достижению поставленной цели, — пробормотал Эдвард.

Джерард презрительно фыркнул.

— На это вряд ли стоит рассчитывать. Однако это и его проблема тоже. Ему предстоит потерять даже больше, чем тебе или мне.

— Когда это имело значение? — сказал Эдвард, но он был согласен с братом.

Разумеется, они должны сообщить Чарли, и поскольку Чарли не затруднил себя поездкой в Суссекс, даже получив известие о том, что отец умирает, ехать в Лондон, очевидно, придется им. И возможно, то, что ему предстоит узнать, побудит их старшего брата заняться чем-то более полезным, чем вечной погоней за наслаждениями. Возможно, именно по этой причине Дарем так отчаянно стремился попросить у Чарли прощения — он хорошо понимал, как сильно изменится жизнь его старшего сына, если он утратит имя, титул и состояние.

К несчастью, при всей уверенности их отца в том, что они лучше готовы к тому, что их ждет, и Джерарда и Эдварда ждала та же незавидная участь.

Поскольку если им не удастся доказать правомочность притязаний Чарли, они все — и Чарли, и Джерард, и он, Эдвард, — потеряют все.

Глава 2

Они нашли Чарли не в игорном доме и не в борделе, а в собственной спальне. Мирно спящим в постели. Разумеется, Судя по числу разбросанных по полу пустых бутылок из-под вина и предметов дамского туалета, одного его застали по чистой случайности. Как бы там ни было, факт, что Чарли не пришлось нигде искать, оказался им на руку.

— Вставай, Чарли. — Джерард прошелся по комнате, раздернул шторы, при этом стараясь производить как можно больше шума.

Эдвард пытался успокоить растревоженного дворецкого и потому несколько отстал. Убедив беднягу, что его не уволят за то, что позволил побеспокоить лорда Грешема, Эдвард послал дворецкого за горячим чаем и отправился на подмогу Джерарду.

Чарли, что-то недовольно пробурчав, повернулся на другой бок.

— Уходите, — простонал он, — я болен.

— Это мы видим. — Джерард взял с шезлонга дамский чулок. — Смертельно болен, я бы сказал.

Чарли скосил глаза на чулок, затем снова их закрыл.

— Агата. Только она носит фиолетовые чулки.

— И, полагаю, эта Агата заразила тебя оспой или чем-то другим, от чего ты так страдаешь.

— У меня голова болит, чертов придурок.

Джерард презрительно фыркнул. Эдвард уничижительно посмотрел на брата. Он уже успел обнаружить стул и придвинул его к кровати.

— В твоих же интересах побыстрей поправиться, Чарли. У нас проблемы куда серьезнее, чем банальное похмелье.

— О чем ты? О да, я получил твою записку насчет отца. — Чарли вновь с усилием приоткрыл опухшие веки. — Полагаю, я уже опоздал с выражением моего почтения родителю.

— Да, ты опоздал, — сухо заметил Эдвард. — На несколько суток.

— Так я и думал. Ну, старику на том свете сейчас покойнее, чем было бы, случись ему перед смертью пообщаться со мной.

— Я так не думаю, — возразил Эдвард. — Он отчаянно хотел с тобой встретиться перед тем, как отдал Богу душу.

На мгновение лицо Чарлза стало похоже на маску, и уже далеко не в первый раз Эдвард задался вопросом о том, что не поделили старший брат и отец.

Но Чарли лишь пожал плечами, и мышцы лица расслабились. Он подоткнул еще одну подушку под спину и немного приподнялся.

— Тогда, полагаю, мне следует ждать визита призрака покойного родителя. Боюсь, этот призрак станет преследовать меня до конца дней, и все из-за того, что я лишил отца удовольствия прочесть мне напоследок очередную нотацию.

— Тебе бы это не помешало, — сказал Джерард. — Нам пришлось солгать ему и сказать, что ты уже в пути.

— Никто не просил вас лгать ради меня. — Чарли бросил на брата пренебрежительный взгляд. — Еще один грех на мою душу — я разочаровал Дарема на смертном одре. Впрочем, у меня их столько, что одним грехом больше, одним — меньше. Все едино.

Джерард не верил своим ушам.

— У тебя не осталось ни капли любви к отцу?

— Как видишь, — скривив рот, ответил Чарли. — Но он мертв и предан земле, и моя любовь или мое прощение ему уже давно безразличны. Так зачем вам сейчас понадобилось поднимать меня, больного, с кровати?

— Мне ты больным не кажешься, — пробормотал Джерард.

— Прекрати! — резко сказал Эдвард.

Глаза у Чарли блестели, как бывает при лихорадке, и когда лакей принес чай, Чарли стал с жадностью его пить. Странно, подумал Эдвард. Впрочем, если в чайник был налит бренди, а не чай, это бы все объяснило. Эдвард встал и проверил, плотно ли лакей закрыл за собой дверь.

— Чарли, я бы с удовольствием оставил тебя в покое, однако сейчас у тебя нет времени болеть. Мы — все трое — стоим перед лицом очень серьезной проблемы, и время, как и то, насколько деликатно мы будем действовать и сумеем ли держать язык за зубами, решает все.

Чарли откинулся на подушки. Вид у него был усталый.

— В чем проблема? Я уверен, что не смогу ничем помочь в ее разрешении.

— Оказывается, отец кое-что от нас скрыл, — с мрачной серьезностью сообщил Эдвард, игнорируя попытку Чарли, как всегда, снять с себя всякую ответственность. — Тайный брак около шестидесяти лет назад. Пожив недолго вместе, наш отец и та женщина решили, что брак был ошибкой, и они разбежались.

— В самом деле? — Чарли улыбнулся немного саркастически. — Кто знал, что старый пес на это способен?

— Он с ней так и не развелся, — пояснил Эдвард. Чарли молча взглянул на него, вопросительно выгнув брови.

— И он не получил подтверждения того, что та женщина мертва, — добавил Джерард. Чарли потребовалось некоторое время, чтобы переварить информацию. Потом он закрыл глаза.

— Так и не получил?

— Так и не получил, — кивнул Эдвард. — И уж конечно, он не знал, жива она или нет, когда женился на нашей матери.

Все трое замолчали. Первым прервал молчание Чарли:

— Так в этом и заключается та самая досадная неприятность?

— Для тебя это, конечно, не проблема! — воскликнул Джерард. — Ты теряешь титул, и после этого ты называешь это «досадной неприятностью»? Ты что, сошел с ума? Ты не понимаешь, что поставлено на кон?

— Джерард!.. — осадил брата Эдвард.

Чарли по-прежнему полулежал, развалившись на подушках, одну руку закинув на лоб, но другая его рука была сжата в кулак. Эдвард не знал, что именно выражал этот жест — злился ли Чарли на отца или на Джерарда, но, так или иначе, времени на споры у них не было.

— Никто не знает, насколько глубоко мы все увязли. Несколько месяцев назад отец стал получать письма от анонима, который намекал на то, что его тайный брак не такая уж тайна и следует ждать еще больших неприятностей, если отец не заплатит, — сказал Эдвард. — Отца кто-то шантажировал?

— Какая ирония судьбы, — пробормотал Чарли.

— Никаких доказательств нет, — резким тоном продолжил Эдвард, бросив хмурый взгляд на Джерарда, чтобы тот молчал.

Младший брат раздраженно хмыкнул и отошел к окну. Они пришли к консенсусу относительно того, что Чарли необходимо обо всем рассказать, но Джерард настаивал на том, чтобы потребовать от Чарли конкретных действий, считая, что ограничиваться разговорами не следует. Возможно, подумал Эдвард, надо было отправить Джерарда в полк, а с Чарли он бы встретился один… Впрочем, сейчас было поздно об этом думать.

Эдвард продолжил разъяснять ситуацию:

— Письма приходили нерегулярно. Первое письмо пришло примерно год назад, и отец приложил немалые усилия к тому, чтобы узнать, от кого они приходят, но ему это не удалось. Он также пытался выяснить, жива ли его первая жена или мертва, но ему так и не удалось напасть на ее след. Однако эти письма продолжали приходить. Всего их было четыре. Пирс передал их нам вместе с письмом отца, в котором он подробно описал все предпринятые в связи с этим действия. Но сейчас отец мертв, и этот человек, автор писем, или женщина, если она все еще жива, могут сделать публичное заявление. Я уверен, что ты и сам в состоянии догадаться, что за этим последует.

Чарли ответил не сразу:

— Не все наследуется в соответствии с титулом.

— Нет, поместье в Линкольншире с титулом не наследуется, оно отходит к тебе в любом случае. У каждого из нас имеется скромная сумма на жизнь, но все остальное…

— Да, — повторил Чарли, — все остальное.

— Все остальное — не так уж мало, — подал голос Джерард. Скрестив руки на груди, он стоял у окна и мрачно взирал на обоих братьев. — Титул — это первое. Законнорожденность — это второе. Мне не слишком нравится перспектива стать бастардом, тем более бастардом с содержанием всего в тысячу фунтов в год. Мы должны что-то предпринять, и чем скорее, тем лучше.

— Ты мог бы пойти и пристрелить ту женщину — и тем решить все наши проблемы.

— Чарли! — укоризненно воскликнул Эдвард, тогда как Джерард принял бойцовскую стойку, словно готов был наброситься на Чарли. — Давайте говорить серьезно. Мы можем потерять все — все, вы меня слышите?

— Конечно, я тебя слышал, — пробормотал Чарли. — Но что ты предлагаешь? Что, по-твоему, мы должны делать?

— Немедленно нанять лучших юристов в Лондоне. Мы не хотим оспаривать завещание — в настоящий момент по завещанию все отходит нам, как мы и ожидали, и оспаривание приведет лишь к тому, что поместье на время судебного разбирательства окажется без хозяина. Но если будут выдвинуты претензии со стороны чужих нам людей, нам следует быть готовыми немедленно нанести контрудар.

Чарли вытянулся в кровати и уставился в потолок.

— Звучит разумно.

— По мне это звучит так, словно ты собрался вечно тянуть резину. — Джерард подошел к кровати и присел на край, не обращая внимания на недовольное шипение Чарли, прозвучавшее, когда матрас просел под весом Джерарда.

— Что нам следует делать? Допустим, мы наймем целую команду нотариусов, а дальше что? Будем делать вид, что ничего не происходит? Что, если об этом станет известно широкой публике?

— Если эта женщина не заявит о себе, никаких проблем не возникнет.

— Эта женщина, или ее дети, или шантажист, — бросил в ответ Джерард. — Ты рассуждаешь так, словно у нас вообще нет врагов. Если пойдут сплетни, от нас так или иначе живого места не останется.

— Сплетни насчет чего, Джерард? — не без издевки спросил Эдвард. — Насчет того, что, возможно, никогда не случится? То, что оставалось тайной в течение шестидесяти лет?

— Сплетни о том, что мы вот-вот все потеряем. Ты не хуже меня знаешь, что видимость разорения почти так же губительна, как и само разорение, — ответил Джерард.

— Тогда что ты предлагаешь нам делать? — поинтересовался Эдвард.

Джерард привалился спиной к кроватному столбику и ударил себя кулаком по колену.

— Найти шантажиста. И все закончится.

— Как ты планируешь осуществить свою задумку? Отец потратил на поиски несколько месяцев, но так ничего и не достиг.

Уж лучше заниматься поисками, чем сидеть и ждать, пока какой-нибудь глумливый крючкотвор не объявит тебе, какая судьба тебя ждет!

Эдвард потер переносицу, призывая себя к спокойствию. Не было смысла спорить с братом.

— Если ты думаешь, что сможешь найти шантажиста, я ни за что не стану тебе мешать, — сказал он. — Больше того: я от всей души желаю тебе удачи. Но я не могу, находясь в здравом уме, не подстраховаться, призвав на нашу сторону служителей закона. Если эта женщина или ее наследники, как ты говоришь, заявят о себе, я хочу быть к этому готовым. Нам придется оспаривать ее право считаться законной женой нашего отца, и на подготовку потребуется время, и не важно, что она не жила с ним как жена более полувека назад. Даже если ее наследники не имеют законного права на Дарем, мы все же можем потерять его, потому что поместье вместе с титулом могут отойти двоюродному брату отца Августусу, если он подаст соответствующую петицию. Скажу тебе больше: даже если ты найдешь шантажиста и задушишь его голыми руками, если у него окажутся весомые доказательства того, что обвинения его небеспочвенны, и если он представит эти доказательства Августусу, нам не избежать беды.

— Не предоставит, если не дать ему шанс это сделать, — мрачно пробормотал Джерард.

Эдвард стиснул зубы и повернулся к Чарли.

— Ты что думаешь?

Чарлз пожал плечами:

— По мне так оба плана славные. Джерард отправится убивать шантажиста, а ты соберешь под ружье армию крючкотворов. Я готов подписаться под обоими проектами. Голосую обеими руками.

— А ты что планируешь предпринять?

Чарли подмигнул Джерарду и поднял чашку с чаем так, словно провозглашал тост.

— Не мешать вам, разумеется.

Джерард смотрел на него в немом изумлении. Даже Эдвард был удивлен. Чарли вел себя так, словно ему не было дела до того, является ли он очередным герцогом Даремом или бастардом с единственным поместьем в Линкольншире.

— Хорошо, — примирительно сказал Эдвард. — Пусть Джерард выслеживает шантажиста, а я займусь поисками подходящего юриста. Чарли… будет продолжать в своем духе.

— Как всегда, — пробормотал Чарли, подливая себе чаю.

Джерард поднял руку, останавливая Эдварда, который уже поднимался со стула.

— И мы должны пообещать друг другу, хранить все в строжайшей тайне. В противном случае разразится скандал, равного которому не было в истории Лондона. Никому ни слова об этом неприятном деле, за исключением юриста. Да и ему можно говорить лишь самое необходимое. Согласны?



Чарли пожал плечами:

— Разумеется.

Эдвард кивнул:

— Согласен, только… Я должен сообщить Луизе.

— Луизе! — Джерард нахмурился. — А так ли это нужно?

— Как я могу это от нее утаить? — Эдвард тоже нахмурился, глядя на брата. — Она заслуживает того, чтобы знать.

Джерарда его доводы, похоже, не убедили.

— Я знаю, что она тебе дорога, но я предлагаю подумать. Тебе так или иначе придется отложить свадьбу из-за смерти отца, но необходимости говорить ей… об этом… нет.

— Джерард, она моя невеста, — ответил Эдвард. Тон у него был ледяной. — Я не могу утаивать от нее такое.

Джерард колебался с ответом.

— Может, тебе и стоит промолчать, если ты хочешь, чтобы она продолжала оставаться твоей невестой.

Эдвард замер.

— Лучше мне сделать вид, что я этого не слышал, — тихо сказал он. — Луиза — женщина понимающая и способная хранить секреты. Более того, она — женщина, которую я люблю, и она любит меня. Я и помыслить не могу о том, чтобы утаивать от нее столь ужасные обстоятельства.

Джерард побагровел.

— Хорошо, — пробормотал он. — Прошу прощения. Делай то, что считаешь нужным.

Эдвард коротко кивнул:

— Принимается.

В комнате воцарилось неловкое молчание.

Наконец Джерард откашлялся и встал.

— Ну что же, хорошо, что мы пришли к согласию. Я еще раз просмотрю письма шантажиста и возьмусь за дело.

— Удачи, — с мрачной миной сказал Чарли.

Джерард пробормотал в ответ какую-то грубость.

Эдвард хмуро взглянул на старшего брата.

— Спасибо за то, что уделил нам пару минут.

Если Чарлз и уловил сарказм в его тоне, то реагировать на него не стал. Эдвард следом за Джерардом вышел из комнаты, закрыв за собой дверь.

— Я знал, что они с отцом не слишком ладили, но это уже слишком, — сказал Джерард, кипя гневом. — Думаешь, он слишком глуп, чтобы понять, что это может означать, или это такая немыслимая беспечность?

— Не знаю, но какая разница. — Эдвард был вполне солидарен с младшим братом и разделял его негодование, но сумел воздержаться от всяческих проявлений такового. — Мы будем продолжать делать то, что должно делать, как бы к этому ни относился Чарли. И я не могу поверить, что ему совершенно на все наплевать.

— Думаешь, не наплевать? Тогда что с ним такое? — Джерард говорил тихо, но резко. Они спустились в холл, и Эдвард жестом подозвал лакея, требуя принести их плащи и шляпы. — Почему мы не можем выразить даже намека на негодование?

— Потому что Чарли — это Чарли. Он такой, и ничего тут не поделаешь. Я не рассчитываю на то, что он станет что-либо предпринимать, — сказал брату Эдвард. — Честно говоря, возможно, нам будет проще, если он просто не станет нам мешать, как он и сказал.

— Пожалуй, ты прав, — Джерард взял из рук лакея плащ, — Не могу сказать, что я не испытал бы удовольствия, позволив ему хоть раз расплатиться за свои грехи. Ты можешь представить Чарли ведущего уединенное существование в глуши Линкольшира, где нет ни скачек, ни балов?

Эдвард улыбнулся и покачал головой, дав отмашку слуге, стоявшему наготове с его плащом.

— Я скоро к тебе присоединюсь.

— Ты ведь не станешь перед ним извиняться? — воскликнул Джерард, когда Эдвард направился обратно наверх.

— За что?

— Зато, что мы ему нагрубили. Он неважно себя чувствует.

Эдвард едва не бежал по лестнице, сам себе удивляясь. На самом деле он не сделал ничего плохого, и извиняться перед Чарли ему было не в чем. Когда-нибудь он все же покончит с привычкой так щепетильно относиться к нарушению покоя старшего брата.

Он дважды постучал и, так и не дождавшись ответа, сам открыл дверь. И, удивленный, остановился на пороге.

Чарлз сидел на кровати, свесив одну ногу, словно собирался встать, опираясь ладонями о матрас. Но вторую ногу он держал вытянутой перед собой, и она была вся перевязана и в шинах, и между шинами и бинтами проглядывала покрасневшая опухшая плоть. Слуга Чарлза, Барнет, стоял на коленях перед кроватью, поддерживая ногу. При появлении Эдварда он оглянулся и замер в немом ужасе.

— Черт! Тебя что, стучать не научили? — раздраженно бросил Чарлз.

Теперь Эдвард понял, что испарина на лбу у Чарли была не только лишь от головной боли. Нога его была сломана, сломана в нескольких местах. Эдвард вошел в комнату и закрыл за собой дверь.

— Я прошу у тебя прощения.

Чарли опустил сломанную ногу на пол и с помощью слуги поднялся и облачился в зеленый шелковый халат.

— Думаю, тебе не следует расхаживать по дому с такой ногой, — заметил Эдвард.

Чарлз взял из рук слуги протянутую ему трость и заковылял к столу, где его ждал поднос с завтраком и свежезаваренный чай. Налив себе чаю, он сделал большой глоток.

— Даже я не могу провести всю жизнь в кровати. По крайней мере, находясь там в одиночестве.

— Я пришел извиниться, — сказал Эдвард. Чарли не обернулся, но плечи его напряглись, и это было заметно даже под халатом. — Джерард проявил недопустимую грубость, и я тоже был несдержан. Мы вот уже несколько дней не находим себе места из-за случившегося, и ты, как нам показалось, совершенно равнодушен к тому, о чем мы тебе сообщили.

Чарли ничего не сказал. Опираясь на трость, прижав чашку с чаем к груди, он стоял, устремив взгляд в окно. Он представлял собой унылое зрелище, словно им владела черная меланхолия, столь ему несвойственная.

Эдвард преодолел разделявшее Их расстояние.

— Я не знал, что ты не в состоянии путешествовать, — сказал он.

— Черт, Эдвард, я бы все равно не поехал в Суссекс, — пробормотал Чарли. Казалось, он был зачарован тем, что видел за окном, хотя Эдвард не заметил за окном ничего необычного. — Мы все это знаем, а отец и подавно.

— Он приказал послать за тобой, — напомнил брату Эдвард. — Он очень хотел тебя видеть.

— И что он намеревался мне сказать?

Взгляд у Чарли был тяжелым и мрачным.

Эдвард колебался с ответом.

— Он хотел просить у тебя прошения, — неохотно сказал он, зная, как воспримет его слова брат. — За эту жуткую переделку, в которую ты — все мы — угодил по его вине. Он переживал за тебя.

Чарли мрачно усмехнулся:

— Неудивительно. Полагаю, он знал, что вы с Джерардом выплывете, а вот бедняга Чарлз наверняка потонет.

Эдвард ничего не ответил.

— И ты думаешь, что он был прав, — продолжал Чарли. — Ты пришел рассказать мне, какие действия собираешься предпринять, но сделал это лишь из чувства долга.

— Но признай, — сухо заметил Эдвард, — Твоя реакция была странной.

— Чертов прохвост, — выругался Чарли, — как он посмел так поступить?

— Наверное, причин тому сразу несколько: стыд, старческое слабоумие и гордыня.

Отчего-то несколько запоздалый выплеск эмоций со стороны Чарлза породил у Эдварда желание защитить отца, несмотря на то, что он был согласен с каждым словом старшего брата.

— Проклятая гордость Даремов, — пробормотал Чарлз.

Эдвард вздохнул.

— Он пытался извиниться.

— А теперь он оставил всех нас наслаждаться унижением и нищетой.

— Ну, он явно не этого для нас хотел! Письма в конечном итоге и свели его в могилу. И он оставил нам все, что помогло бы нам решить те проблемы, которые он так и не смог решить.

Чарли глотнул еще чаю. На этот раз Эдвард уловил аромат бренди и едва не покачал укоризненно головой. Мог бы и сам догадаться… Но возможно, на этот раз Чарлз и заслужил глоток спиртного.

— Смею ли я спросить, что произошло? — спросил Эдвард, опустив взгляд на ногу брата.

— А, ты об этом. — В глазах Чарли вновь появился привычный насмешливый блеск. — Драка — есть что вспомнить. Их было трое, настоящих громил. Я справился с двумя, но в конечном итоге мне пришлось удирать верхом. Конь с ходу перемахнул через первый забор, но вторую преграду взять не смог. И когда я лежал на земле фактически без сознания, третий разбойник догнал меня и закончил то, что начал. — Он вытянул свою травмированную ногу, рассматривая ее почти что с гордостью. — Теперь я настоящий инвалид. У меня останется ужасный шрам.

Эдвард не поверил ни слову. Он научился по глазам определять, когда Чарли врет.

— Надеюсь, драка того стоила, — сказал Эдвард, поджав губы.

Чарли ответил ему с ухмылкой:

— На все сто!

На этот раз, уходя от Чарли, Эдвард подозвал слугу, который выскользнул из комнаты следом за ним.

— Давно у него нога в таком состоянии?

— Чуть больше недели, милорд, — ответил Барнс. — Доктор считает, что она хорошо заживает.

Эдвард кивнул:

— Как все произошло?

Барнс помялся в нерешительности, но Эдвард сказал:

— Я знаю, что он сломал ногу не в драке и не упал с лошади. Я хочу знать, есть ли угроза того, что его вторую ногу ждет та же участь.

— Он оступился на лестнице, — пробормотал Барнс, виновато глядя на Эдварда. — В тот вечер он поздно вернулся домой.

Итак, не было ни ревнивца мужа, ни партнера по игре, требующего возврата карточного долга. Эдвард вздохнул с облегчением.

— Спасибо, Барнс. Пожалуйста, проследи затем, чтобы он оставался под постоянным наблюдением врача.

— Хорошо, милорд. — Барнс поклонился и поспешил удалиться, как только Эдвард его отпустил.

Выходит, Чарли был вне игры, хотя и не из-за недостатка заинтересованности. Джерард нашел весьма элегантный способ устраниться отдел, отправившись, вполне в духе Дон Кихота, в погоню за призрачным шантажистом. Если отец при всем своем влиянии, средствах и железной решимости так и не смог отыскать негодяя, то, с точки зрения Эдварда, у Джерарда вообще не было шансов. Он словно забыл о том, что располагал той же информацией, которая завела в тупик сыщиков, нанятых отцом. Впрочем, Эдварду было не привыкать к подобной ситуации. Если честно, то она его устраивала: Чарли прилагал слишком мало усилий к достижению цели, Джерард — слишком много. Теперь он, Эдвард, мог спокойно, ни с кем не совещаясь, заняться переговорами с юристами.

В конце концов, он привык отвечать за все и не желал для себя иной участи.

Глава 3

Франческа, леди Гордон, приехала на встречу слишком рано, что было совсем не в ее привычках.

Она, как всегда, одевалась с особым тщанием. Первое впечатление, по ее убеждению, было самым важным, и Франческа отдавала себе отчет в том, как важно с первой встречи задать верный тон. Этим утром на ней был наряд из серого шелка с черной бархатной оторочкой — весьма элегантный ансамбль, который воздавал должное цвету ее лица и волос, а также указывал на солидный статус. Возможно, этот наряд мог навести на мысль, что ее положение в обществе несколько выше, чем есть на самом деле, но в этом беды не было, а совсем наоборот. Мужчина, на которого она сегодня собиралась произвести впечатление, не был ни политиком, ни потомственным аристократом, ни светским львом. Джеймс Уиттерс был важнее любого представителя вышеперечисленных категорий — он был солиситором и при этом считался в Лондоне лучшим в своей профессии — бесстрашным, хватким, ловким и умным. По отзывам его весьма довольных клиентов, Уиттерс балансировал на самом краю законности в отстаивании их интересов, и иногда ему даже удавалось отодвинуть границы законности. Именно это Франческе и требовалось! Ей нужен был адвокат, и он, черт побери, должен был быть лучшим.

Успех на профессиональном поприще сделал Уиттерса разборчивым, и Франческе потребовалось две недели, чтобы договориться с ним о встрече. Все же прочие юристы ей не понравились — она не хотела слушать, как они станут перечислять причины, по которым ее дело провалится в суде, она и так знала, что ее дело сложное, и хотела, чтобы тот, кто будет его вести, заверил ее, что у нее есть шанс, и выиграет процесс.

Помощник Уиттерса проводил Франческу в небольшую приемную, предложил чаю, но она отказалась. Ничто не должно было отвлекать ее от предстоящего разговора. Она серьезно к нему готовилась, зная, как многое зависит от того, насколько успешным окажется этот разговор, и она просила совета у многих своих знакомых. Сэр Филипп Блейк, ее сосед, порекомендовал ей сыграть на желании профессионала доказать себе самому и окружающим, что ему по плечу самая сложная задача. Мистер Ладлоу, муж ее близкой подруги Салли, предложил сделать упор на нравственном аспекте дела, побудив служителя закона помочь тому, кто действительно нуждается в его помощи. Лорд Олконбери, давний друг, рекомендовал избегать патетики, в особенности слез. А мистер Харрингтон, неисправимый ловелас, настоятельно советовал позаботиться о том, чтобы предстать перед юристом в лучшем виде, блеснуть красотой, поскольку даже при исполнении юрист остается мужчиной. Франческа вняла советам и подготовилась к встрече, стараясь не упустить ничего.

Сейчас она сидела на краешке небольшой кушетки, повторяя про себя подготовленную речь. Другие юристы говорили ей, что ее дело весьма запутанное — словно она сама об этом не догадывалась, — но она рассчитывала на то, что Уиттерсу удастся найти ниточку, которая поможет распутать клубок. Еще одним скользким местом был гонорар. Уиттерс обладал слишком хорошей репутацией, чтобы довольствоваться скромной суммой. Франческа жила в достатке, и кое-какие деньги у нее имелись, однако перспектива обнищать в ходе этого процесса ее не слишком устраивала. Как бы там ни было, она все же решила, что ради благополучия племянницы готова пойти на финансовые жертвы. Ради того, чтобы вызволить Джорджиану из цепких лап корыстной мачехи, Франческа готова была пойти на все, что угодно. Уж как-нибудь она сможет договориться с Уиттерсом так, чтобы он не обобрал ее до нитки.

Через некоторое время дверь открылась. Франческа поднялась с кушетки. Она не чувствовала ни нервозности, ни растерянности — спокойная, уверенная в себе женщина, Франческа повернулась, чтобы поздороваться с мистером Уиттерсом, который оказался моложе, чем ей представлялось. Светловолосый, грудь колесом, он был одного с ней роста. Он встретил ее взгляд, и Франческа не заметила в этом взгляде ни высокомерия, ни намека на флирт. Он воспринимал ее всерьез? И еще в глазах его был живой ум, что еще больше расположило ее к нему. Расположило и внушило оптимизм.

После короткого обмена приветствиями Уиттерс, не теряя времени, приступил к делу.

— Мой помощник, мистер Нейпир, сообщил, что у вас весьма запутанный случай, — сказал Уиттерс, усаживаясь в кресло рядом с клиенткой. Поставив локоть на подлокотник и подавшись вперед, он пристально посмотрел на нее. — Будьте любезны, разъяснить мне все с самого начала.

— Разумеется, — сказала Франческа. Она сидела очень прямо, сложив руки на коленях. Она не хотела произвести на Уиттерса впечатление чересчур стеснительной особы, но и показаться ему экзальтированной, возбуждающейся по поводу и без повода, ей тоже не хотелось. — История вопроса более сложная, чем теперешняя ситуация. Не вдаваясь в подробности, могу сказать, что я хотела бы взять на себя попечительство над дочерью моей покойной сестры. Моя племянница Джорджиана в настоящий момент живет со своей мачехой, и я боюсь, эта женщина использует наследство Джорджианы, чтобы содержать свою собственную семью.

Вежливая суховатая улыбка сошла с лица Уиттерса даже раньше, чем Франческа успела заметить, как эта улыбка появилась.

— Полагаю, у вас есть доказательства для таких обвинений, леди Гордон?

— Таких улик, как признательные показания или квитанции, у меня нет, — осторожно сказала она, — но доказательство того, что покойный муж этой женщины, миссис Хейвуд, оставил ей весьма незначительные средства, у меня имеется. Доказательство того, что она вынуждена была продать дом, где они жили с мужем, вскоре после его смерти, — есть. Доказательство того, что ее брат, мистер Уоттс, оказывает на нее влияние, в результате которого она не позволяет мне видеться с моей племянницей с тех пор, как я предложила взять ее на воспитание к себе, — да, есть.

— Перечисленные вами факты наводят на размышления, но доказательствами не являются.

Франческа приподняла бровь — по-прежнему воплощенное спокойствие и уверенность в себе.

— Насколько я поняла, вы готовы действовать как детектив, не только как поверенный, отстаивая интересы своих клиентов.

— Я так поступал, — согласился юрист.

Франческа улыбнулась:

— Тогда я уверена, что мы договоримся.

Уиттерс некоторое время пристально смотрел на нее, задумчиво поджав губы. Затем, не вставая с кресла, подался вперед.

— Объясните в подробностях вашу семейную ситуацию. Как случилось, что ваша племянница оказалась на попечении той женщины?

Ей удалось его заинтересовать. Франческа сделала глубокий вдох, чтобы унять учащенное сердцебиение.

— Несколько лет назад моя сводная сестра Джулиана приехала навестить меня из Италии. Она выросла там с моей матерью, в то время как меня растила сестра моего отца здесь, в Англии. Моя мать, — добавила она быстро, заметив, как он слегка наморщил лоб, — Марселла Рескати, была итальянской певицей сопрано. Она вышла замуж за моего отца, когда находилась в Англии, но после его смерти вернулась в Италию, где вновь вышла замуж за отца Джулианы.

— А! — сказал Уиттерс, и лицо его приняло благодушное выражение. — Я слышал ее пение, когда несколько лет назад путешествовал по Флоренции! В «Армиде», насколько мне помнится.

Франческа улыбнулась:

— Одна из ее любимых партий!

— Итак, — быстро сказал Уиттерс, возвращаясь к теме, — у вас с сестрой были разные отцы.

Франческа кивнула:

Да. Ее жизнь сильно отличалась от моей, но я была вполне счастлива тут, в Англии. Я вышла замуж и поселилась в Лондоне, и вскоре после нашей свадьбы сестра приехала меня навестить. Ей только что исполнилось семнадцать, и она была красива и полна жизни. В течение первого же месяца пребывания в стране она получила несколько предложений руки и сердца и, к моему удивлению, приняла предложение Джона Хейвуда.

— К вашему удивлению?

— Она совсем немного времени провела в стране, и ее английский был далек от совершенства, и, хотя мистер Хейвуд был подходящей парой, он был на несколько лет ее старше, — пояснила Франческа. — Однако Джулиана была настроена решительно и приняла предложение мистера Хейвуда. Она вышла за него замуж и годом позже родила дочь Джорджиану.

— У Хейвуда были деньги? — поинтересовался Уиттерс.

Франческа покачала головой:

— Нет, увы, нет. У него были связи, но своих средств было совсем мало. Однако отец Джулианы был очень состоятельным человеком, и у него не было других детей, и по замужеству дочери он отписал ей весьма солидное содержание. После рождения Джорджианы он изменил завещание таким образом, что все средства отходили Джорджиане, а Джулиане полагалась лишь пожизненная рента.

— Брачного контракта не было?

— Разумеется, был, но я не знаю подробностей. Подозреваю, у Джузеппе, отца Джулианы, имелись большие сомнения насчет способности мистера Хейвуда с умом распорядиться средствами. У мистера Хейвуда, знаете ли, деньги утекали сквозь пальцы. Но к счастью, Джулиана умела вести им счет, — продолжила Франческа. — Несколько лет они жили счастливо и в достатке. Джорджиана росла красивым, неизбалованным ребенком. Я была у нее крестной и часто ее навещала.

— Прекрасно, — пробормотал Уиттерс.

— К несчастью, счастливая жизнь их оказалась недолгой. — Франческе пришлось взять себя в руки, чтобы голос ее не дрожал. — Вскоре последовала целая череда смертей. Сначала — два года назад — при родах умерла Джулиана. Потом примерно в то же время неожиданно умер мой муж… Через несколько месяцев после смерти Джулианы мистер Хейвуд женился вновь на женщине по имени Эллен Уоттс. Он хотел, чтобы у Джорджианы была мать… Меня радушно принимали в их доме, и я могла навещать племянницу так часто, как только хотела.

— Эта женщина не была добра к ребенку? — спросил Уиттерс. — Проявляла жестокость?

Франческа колебалась с ответом.

— Я этого не видела, — призналась она. — Джорджиана не выглядела несчастной. По крайней мере, пока был жив ее отец. Но прошлым летом ее отец погиб в аварии на дороге, и внезапно все изменилось.

— Неудивительно, принимая во внимание смерть ее отца, — веско заметил Уиттерс. — И какие распоряжения относительно дочери он оставил в своем завещании?

— Он не менял завещания со смерти моей сестры. Джулиана по-прежнему указывалась в завещании в качестве попечительницы, а брат мистера Хейвуда в качестве опекуна, но он тоже умер. Кажется, Хейвуды имеют тенденцию к преждевременным смертям. Суд тоже до сих пор не назначил никого другого. Я считаю, что если бы миссис Хейвуд досталось больше денег, она бы с радостью позволила мне забрать Джорджиану и растить ее, поскольку в то время, как мистер Хейвуд трагически погиб, она ждала ребенка. Но у мистера Хейвуда не было своих денег, только то, что он получил, женившись на моей сестре. Я знаю, что к тому времени, как он умер, от этих денег почти ничего не осталось. И оставшаяся мизерная сумма перешла к его вдове.

— А наследство ребенка?

— Отец моей сестры умер за год до ее смерти, но он успел дать распоряжения, чтобы мистер Уильям Кендалл, нотариус из Дувра, с которым вел бизнес, управлял приданым Джорджианы. Джорджиана мистера Кендалла не интересует, он ограничивается лишь тем, что выплачивает назначенную ей поквартальную ренту. Я уже обращалась к нему за содействием, но мне лишь сообщили, что он уехал за границу и вернется не раньше зимы.

— Я начинаю понимать ваши проблемы. — Мистер Уиттерс откинулся на спинку кресла. Лицо его приняло отстраненно-задумчивое выражение. — Он выплачивает ренту тому, кто является попечителем девочки. У мачехи своих денег совсем немного, как я понимаю? Ей, возможно, помогают родственники?

Франческа покачала головой, и Уиттерс улыбнулся. И от этой улыбки надежды ее воспарили к небесам.

— Мздоимство… — процедил юрист. — Мачеха живет с девочкой примерно год?

— Да. Сейчас уже почти полтора года.

— Понятно. А вы виделись с малышкой в течение этого времени?

Франческа кивнула.

— С ней плохо обращались? Она выглядела несчастной? Иные признаки недостаточной заботы? — Он стрелял в нее вопросами, не дожидаясь ответа.

— Смерть отца разбила ей сердце.

Франческа осторожно подбирала слова. Она не хотела направить юриста по ложному следу и заставить его усомниться в том, что ей можно доверять, но ей также не хотелось, чтобы он счел ее озабоченность напрасной, — Джорджиана действительно просила меня забрать ее из дому, который так сильно напоминал ей о ее родителях. Тогда я предложила мачехе взять племянницу к себе на воспитание, поскольку мы с ней родственницы по крови, но миссис Хейвуд отказала мне, объяснив свое решение тем, что она привязалась к Джорджиане. Я согласилась, впрочем, неохотно, но у меня такое чувство, что последние месяцы дела у моей племянницы идут все уже и хуже. Миссис Хейвуд родила близнецов через три месяца после смерти мужа, и это сильно осложнило жизнь ей и всем домочадцам. И сейчас… Я не знаю, сэр. Мне не позволяют видеться с Джорджианой уже несколько месяцев.

Уиттерс посмотрел на Франческу пронизывающим взглядом.

— Она вам запретила?

— У нас произошла размолвка. Мы поссорились. Я намекнула, что она не способна должным образом заботиться о Джорджиане, поскольку у нее на руках двое младенцев, и вновь попросила, чтобы мне разрешили ее забрать. Однако ее брат выставил меня за дверь, угрожая вызвать караульного, если я не уйду по своей воле.

— Ее брат?

— Мистер Персеваль Уоттс переехал к ним жить после смерти мистера Хейвуда. Я считаю, что он — главная вяжущая сила. Именно он стоит за желанием Эллен оставить Джорджиану у себя. Он уж точно не помогает им финансово.

Франческа старалась сохранить нейтральный тон, чтобы не обнаружить своего истинного отношения к Персевалю Уоттсу, которого она ненавидела и презирала.

Уиттерс кивнул. Сложив ладони лодочкой, он подпер ими подбородок и несколько минут молчал, погрузившись в размышления.

— Леди Гордон, — сказал он внезапно, — я считаю, что ваше дело можно выиграть. Мы должны получить доказательство отсутствия у мачехи необходимых средств для надлежащей заботы о вашей племяннице и доказательства ее ненадлежащего ухода за девочкой. Вы должны представить доказательства своего участия в жизни ребенка. Это может быть все, что демонстрировало бы ваше регулярное присутствие в их доме по благословению родителей девочки. Это будет нелегко, но, на мой взгляд, возможно.

— И вы возьметесь вести дело? — Франческа едва могла дышать. Такой важный шаг…

Мистер Уиттерс встал и протянул ей руку. Она тоже встала и ответила на рукопожатие.

— Да, мадам, я склоняюсь к тому, чтобы взяться за него.

— Спасибо! — с жаром произнесла Франческа. — Спасибо вам, сэр.

— Прошу меня извинить, но мне надо свериться с некоторыми документами, освежить в памяти кое-какие законы и судебные прецеденты перед тем, как мы продолжим разговор. Не хотите ли чаю?

Она покачала головой:

— Нет, спасибо.

Уиттерс вежливо кивнул и вышел. Дрожа всем телом, Франческа опустилась на кушетку. Она не получила конкретного ответа, но он явно дал ей понять, что дело небезнадежно, и склонялся к тому, чтобы за него взяться. Это означало, что он верил в победу. Она может выиграть!

Ожидание затянулось. Через несколько минут Франческа встала и принялась ходить по комнате. Скорее бы Уиттерс вернулся! Кажется, в соседнем помещении что-то происходило — она слышала чьи-то быстрые шаги, словно какие-то люди входили и выходили, приглушенные голоса. Все это продолжалось так долго, что Франческе стало любопытно. Она подошла к двери и чуть-чуть ее приоткрыла.

Мистер Нейпир стоял в другом конце кабинета спиной к ней и быстро записывал что-то под диктовку Уиттерса, который держал в руке открытую книгу. Время от времени Нейпир поднимал палец, чтобы задать уточняющий вопрос. Другой клерк пролистывал папку с документами, вытаскивая из нее листы. Сердце Франчески радостно забилось при виде такой активности. Она не могла разобрать, что именно говорил мистер Уиттерс или его помощники, но вид у Уиттерса был словно у генерала на поле сражения, отдающего приказы войскам. Он излучал уверенность и решимость. Франческа осторожно прикрыла дверь — ей не хотелось, чтобы ее уличили в подглядывании и подслушивании, — и вернулась на свое место на кушетке, довольная тем, как развивались события.

Прошло не меньше четверти часа до того, как дверь снова открылась. Подняв глаза, она увидела мистера Нейпира.

— Прошу прощения, мадам, — сказал он. — Мистера Уиттерса вызвали по срочному делу. Он попросил меня передать вам, что не может взяться за ваше дело.

— Что? — воскликнула Франческа в полной растерянности. — Но… Мы только что поговорили, и он меня обнадежил. Может, мне зайти завтра? Я могу подождать пару дней…

Клерк облизнул губы!

— Мистер Уиттерс просит его простить, но он не сможет вести никаких новых дел в ближайшее время. — Франческа, онемев, уставилась на него, и Нейпир счел нужным добавить: — Он вынужден рекомендовать вам поискать другого советника.

— Другого советника? — эхом откликнулась Франческа.

Нет! Она уже пыталась найти другого советника, но ни один ее не устроил. Мистер Уиттерс был лучшим, и он согласился с тем, что ее дело не беспроигрышное. Он внушил ей надежду, нет, уверенность… Не может быть, чтобы он так с ней поступил.

— Я не понимаю, — сказала она и сжала кулаки. — Зачем он позволил мне поверить в то, что он возьмется за мое дело, если у него нет даже возможности обдумать мое предложение?

— Возникли определенные обстоятельства, — ответил он. — Неожиданно.

— Появился другой клиент?

— Я не могу вам сказать, мадам. Мистер Уиттерс искренне сожалеет о том, что не может вам помочь. — Клерк изобразил сочувственную улыбку. — Могу я принести вам чаю? Мне ужасно неловко, леди Гордон.

Франческа почувствовала себя так, словно у нее перед носом захлопнули дверь. В очередной раз.

— Нет, — слабым голосом ответила она. — Нет, благодарю. Если только вы позволите мне немного побыть тут одной…

Клерк кивнул:

— Разумеется.

Он тихо вышел, неслышно прикрыв за собой дверь.

Франческа прижала ладонь колбу. Что теперь делать? Каких еще юристов ей рекомендовали? Она так долго ждала встречи с Уиттерсом, так к ней готовилась. Она была настолько уверена в его профессионализме, в том, что он уже решил взяться за ее дело, что его неожиданный отказ воспринимался как личное оскорбление. Может, это даже к лучшему, потому что зачем ей иметь дело с человеком, который не в состоянии держать данного слова и полчаса!

Франческа взяла ридикюль и шаль и покинула комнату. В смежном кабинете кипела жизнь. Помощники Уиттерса носились взад-вперед, выполняя распоряжения, доносившиеся из кабинета в дальнем конце холла. Направляясь к выходу, Франческа прошла мимо двух клерков, которые, согнувшись в три погибели, высматривали что-то на нижних полках книжных шкафов.

— Найдите мой трактат о Кентерберийском епархиальном суде, — крикнул мистер Уиттерс из своего кабинета. — И побыстрее!

— Что это за дело такое, черт бы его побрал? — спросил один клерк другого. — Приходские метрические книги, протоколы заседаний парламента, а теперь еще и епархиальный суд?

— Не знаю, — пробормотал второй клерк, снимая с полки большую коробку с документами. — Он имен не называл. Но, должно быть, это будет самым громким делом десятилетия, если Уиттерс готов наизнанку ради него вывернуться.

Франческа замедлила шаг. Она порылась в сумочке в поисках носового платка, приложила платок сначала к одному глазу, потом к другому, затем уронила ридикюль. Все это время она бессовестно подслушивала. Не обращая на нее внимания, клерки продолжали разговаривать у нее за спиной.

— Такой суеты тут не было со времен дела Коули, но тогда на кону стоял титул барона.

— На печати был герб, — откликнулся другой клерк. — Не сомневаюсь, что теперь у нас клиент поважнее барона. Уиттерс через час должен с ним встретиться.

Первый клерк выпрямился, держа в руках тяжелую стопку книг. И тогда он заметил, что Франческа все нитках не уходит. Он бросил на своего коллегу многозначительный взгляд, опустил книги на пол и подошел к ней. — Могу я вам помочь, леди Гордон? Вы очень бледны. — Я… Да, пожалуйста, помогите, — сказала она, нагнувшись, чтобы поднять ридикюль и заодно спрятать лицо. Не из-за внезапного недомогания кровь отхлынула у нее от лица — причиной тому был гнев. Уиттерс отмахнулся от нее ради другого, более высокородного нового клиента. Срочное дело, конечно! Что ему небогатая и незнатная вдова! Его поманил тот, за кем стоит власть и богатство! — Мне нездоровится. Вы не могли бы передать моему кучеру, что я готова ехать?

— Конечно, мадам. — Клерк вышел и вернулся через пару минут, чтобы сообщить, что экипаж ждет. Франческа одарила его томным взглядом; и он с подчеркнутой учтивостью помог ей забраться в карету.

Но как только клерк вернулся в здание, Франческа велела кучеру отъехать на безопасное расстояние и остановиться. Она хотела выяснить, кто такой этот особо важный клиент, ради которого Уиттерс бросил все свои дела — и, что самое главное, бросил ее дело. Один из клеров упомянул герб, следовательно, этот клиент аристократ. Покойный муж Франчески был всего лишь баронетом, но она была знакома кое с кем из числа пэров.

Их всех объединяла одна характерная черта — беспримерное высокомерие, и, как ни странно, именно это ничем не оправданное самомнение зачастую порождало в людях вроде Уиттерса холопское стремление им угодить. Уиттерс готов был плясать перед ним на задних лапках, словно дрессированная собачка, что, разумеется, не делало ему чести. Франческа, не зная, на чем выместить свой гнев, скрутила носовой платок в тугой узел.

Примерно через сорок пять минут Джеймс Уиттерс вышел из здания. Следом за ним вышел мистер Нейпир. Мистер Нейпир был в плаще, аккуратно застегнутом на все пуговицы. Они сели в наемный экипаж и быстро уехали. Франческа велела кучеру следовать за ними. Сама она всю дорогу ехала, то и дело высовывая голову из окна, чтобы не упустить из виду экипаж с юристами.

Как она и ожидала, путь их пролегал по все более красивым и нарядным улицам. Франческа недобро прищурилась, когда наемный экипаж остановился перед импозантным каменным особняком, выходящим на огороженный чугунной решеткой зеленый сквер в самой элегантной части Мейфэр. Дом был огромный и занимал целый квартал напротив сквера. Этот особняк скорее всего принадлежал человеку с высоким титулом и при этом весьма состоятельному. Вероятно, именно перспектива высоких гонораров и прельстила Уиттерса, заставив его с легкостью отказаться от ее дела в пользу защиты интересов богача. Мистера Уиттерса и его помощника впустили сразу, что указывало на то, что их здесь ждали.

Франческа откинулась на спинку сиденья. Настроение у нее было хуже некуда. Голос разума говорил, что она зря сюда приехала и напрасно теряет время, — ведь Уиттерса уже не вернуть. Самым правильным сейчас было бы направить усилия на поиски другого юриста и сделать это как можно быстрее, до того как мачеха Джорджианы сама подаст в суд прошение о назначении ее опекуншей. Но бунтарский дух был слишком силен в ней — не зря она была итальянкой по матери. Она не сдастся без борьбы! Как хотелось ей ворваться в этот величавый особняк и потребовать сатисфакции от его владельца. Или по крайней мере высказать ему все, что она о нем думает.

Велев кучеру подождать, Франческа покинула экипаж, Уиттерс отпустил кеб, что означало, что он собирался процвести в этом доме больше, чем пару минут. Кутаясь в шаль, Франческа направилась к дому.

На углу она остановила женщину, державшую за руки двух маленьких детей. По всей видимости, они направлялись в парк, расположенный за сквером.

— Прошу прощения, это не дом лорда Олконбери? — спросила Франческа, указав на роскошный каменный особняк. Она прекрасно знала, что этот дом к лорду Олконбери нe имел никакого отношения — о таком доме Олконбери мог только мечтать. Как бы там ни было, Генри наверняка повеселит ее рассказ о том, куда она его «поселила».

— Нет, мэм, это особняк лорда Дарема, — ответила няня.

— Ах да, конечно! — воскликнула Франческа. Ей почти не пришлось разыгрывать удивление. Господи, да это дом герцога! — Какую оплошность я чуть было не совершила!

Няня сочувственно ей улыбнулась. В конторе солиситора наряд Франчески мог выглядеть солидно, но не здесь, — в этом престижном районе одетую в скромное серое платье Франческу могли принять разве что за претендентку на должность компаньонки или гувернантки.

— Пожалуй, что так. Но вы зря переживаете: дворецкий, мистер Блэкбридж, добрейшей души человек. Он не надрал бы вам уши за то, что вы ошиблись адресом. Он никогда не жалуется, когда малыши забрасывают мяч на ступени.

— Приятно это слышать, — сказала Франческа. Послав особняку на прощание неприязненный взгляд, она вернулась к экипажу и велела кучеру везти ее в Чипсайд.

Маленький и невзрачный дом, который арендовала Эллен Хейвуд, находился на столь же невзрачной, узкой и темной улице. Чипсайд был не самым благополучным районом города, как и не самым обихоженным, и потому Франческа предусмотрительно высоко приподняла юбки, спускаясь с подножки кареты и когда шла к дому. Предыдущие четыре визита к племяннице оказались неудачными — Эллен не пускала ее в дом. Отговорки были самые разные и самые нелепые — то дети болеют, то уборка в разгаре. Вообще-то Франческа приезжала сюда не чай с Эллен пить; все, чего она хотела, — это увидеть Джорджиану, но, странное дело, ей ни разу не удалось застать девочку дома. И, как ни стыдно в этом признаться, не раз и не два Франческа давала волю раздражению и повышала голос до крика, что, конечно, не способствовало налаживанию отношений, а совсем наоборот.

Сегодня, однако, Франческа решила, что должна увидеться с Джорджианой во что бы то стало, и ради этого она готова была покорно просить у Эллен прощения. Дорога до Чипсайд была неблизкой, и за время пути Франческа успела остыть и больше почти не гневалась на Уиттерса. Гнев сменился тревогой и чем-то близким к отчаянию. Она никогда не думала, что путь к цели окажется таким трудным. Франческа не сомневалась в том, что Эллен не станет противиться тому, чтобы отдать ей Джорджиану, ведь у Элен на руках было двое собственных младенцев. Категорический отказ Эллен отдавать Джорджиану сначала озадачил, а потом разозлил Франческу. Разозлил еще больше, когда она поняла, что рента Джорджианы, возможно, является главным доходом семьи и им без этих денег не прожить. Наверное, не стоило бросать обвинения в лицо Эллен, однако реакция мачехи Джорджианы немедленно подтвердила основательность выдвинутых обвинений. Эллен смертельно побледнела, а затем Персеваль Уоттс велел Франческе убираться, пригрозив навсегда лишить ее возможности видеться с девочкой. И угроза его оказалась не пустой.

Даже самой Франческе не пришло тогда в голову, что конфликт между ними приобретет такой размах, как не ожидала она и того, что оформление опеки над племянницей окажется таким трудным делом. После смерти Джулианы Джон пообещал назначить Франческу опекуншей племянницы и отразить свою волю в завещании, но трагическая смерть настигла его раньше, чем он успел изменить свою последнюю волю. Разумеется, суд в любом случае рассмотрел бы ее прошение. Нежелание почти дюжины солиситоров или частных поверенных браться за ее дело вызывало у Франчески не только недоумение, но и вполне справедливый гнев, однако лишь сегодня она почувствовала настоящее отчаяние. Меньше всего ей хотелось затевать войну, в которой несчастная Джорджиана окажется предметом спора. Война обещала стать затяжной. Если дела так пойдут и дальше, Джорджиана вырастет и выйдет замуж раньше, чем Франческе удастся с ней увидеться.

Она постучала медным кольцом по двери. Раз, другой, третий. Плечи ее напряглись — она готовила себя к тому, что сделать будет очень нелегко. Нелегко и неприятно. От нее потребуют извинений, и она их принесет, и даже, если это будет необходимо, извинится перед Персевалем Уоттсом, как бы ее при этом с души ни воротило. Уже одно то, что она стояла тут, униженно, перед запертой дверью, наводило ее на мысль о том, как он злорадно ухмыляется, наблюдая за ней откуда-нибудь из глубины дома. Как раз в тот момент, когда Франческа подняла руку, чтобы постучать в очередной раз, из соседнего дома вышла женщина с большой корзиной.

— Вы хотите видеть миссис Хейвуд? — спросила женщина, с недобрым прищуром смерив Франческу взглядом.

— Да. Но, боюсь, их нет дома.

— Нет, это уж точно, мэм! — Женщина поставила корзину на крыльцо и заперла дверь, затем торопливо спустилась.

Франческа медленно отошла от двери.

— Меня зовут миссис Дженкинс, — представилась хозяйка с корзиной. — Мы, знаете ли, были соседями. Они съехали… Кажется, дня три или четыре назад.

— О! — У Франчески кровь отлила от лица. — Я не знала. Куда они переехали?

Толстощекая миссис Дженкинс наморщила лоб.

— Не могу вам сказать, потому что не знаю. Мы сами понятия не имели, что они решили переехать! Хотя мистер Дженкинс уж точно не пожалел о том, что теперь близнецы тут не живут, от них вечно было столько шуму.

— А девочка? — в панике спросила Франческа. — Девочку вы видели в последнее время? Джорджиану?

— Конечно, — ответила миссис Дженкинс и улыбнулась. — Такая славная девочка, такая работящая. Я каждый день видела, как она мела ступени, и всегда она такая вежливая. На мой взгляд, слишком худенькая, но все равно хорошенькая.

Франческа закрыла глаза, испытав неимоверное облегчение, которое тут же сменилось тревогой. Джорджиана выглядит худой? Она постоянно метет ступени, как служанка? Франческа сделала над собой усилие, чтобы скрыть дрожь в голосе:

— Но они наверняка сообщили кому-нибудь, где их можно найти?

— Может, и сообщили, только я не знаю кому. Мистер Браун, что живет в конце улицы, собирает ренту с жильцов, и он тоже не знает. Они задолжали за три недели, и когда мистер Браун пришел за долгом, они уже успели съехать, так и не заплатив.

— Мистер Браун? — переспросила Франческа, радуясь тому, что получила хоть какую-то зацепку. — В конце улицы?

— Дом номер два, — сказала миссис Дженкинс. — Он скажет вам то же, что и я. Мы с мистером Дженкинсом поили его чаем в среду, и он нам все рассказал.

— Спасибо, — пробормотала Франческа. — Спасибо большое.

Сведения, переданные Франческе миссис Дженкинс, оказались точными. Мистер Браун подтвердил, что Хейвуды съехали, ни слова никому не сказав, и не заплатили за последние три недели. Франческа поблагодарила мистера Брауна, вернулась к экипажу и приказала кучеру:

— Назад на Беркли-сквер, мистер Дженкинс. И побыстрее.

Ну, герцог, держись!..

Глава 4

Джеймс Уиттерс откликнулся на его запрос с отрадной оперативностью. Эдвард выбирал солиситора с особым тщанием, навел справки обо всех стряпчих в Лондоне, и выбор его пал именно на мистера Уиттерса. Об Уиттерсе отзывались как о человеке с острым и быстрым умом, хорошо знавшим законодательство. Что немаловажно, Уиттерс зарекомендовал себя как профессионал, не отказывающийся от спорных дел. Он выиграл весьма сомнительное дело Коули в прошлом году, добыв, для клиента титул барона, за который велся спор уже почти сто лет. То, что Коули удалось выиграть дело и отвоевать титул, было удивительно для многих, поскольку родственников, имеющих фактически равные с Коули права на титул, нашлось довольно много. В одной из газет сообщалось, что по крайней мере пятеро мужчин выдвинули сходные претензии. Но Уиттерс повел дело и выиграл его, что и привлекло к нему Эдварда.

Внешне Уиттерс был ничем не примечателен, однако не заметить за этим скромным фасадом человека незаурядного ума было трудно. Он внимательно слушал Эдварда, когда тот объяснял, что именно ему нужно от солиситора, затем задал несколько вопросов не в бровь, а в глаз. Помощник мистера Уиттерса сидел рядом и очень быстро записывал все, что говорилось. Солиситор понимал, о чем следует спрашивать, а о чем не стоит. Никакого праздного любопытства. Знал, что делать нужно, а чего следует избегать. У него был план — альтернативный план. Ум его, казалось, работал гораздо быстрее, чем ум обычного человека. Дважды случалось так, что он задавал упреждающие вопросы еще до того, как Эдвард успевал подвести к этому разговор. Он, не стесняясь, заговорил о гонорарах, но Эдвард взмахом руки дал понять, что торговаться не станет. Какую бы плату ни запросил этот человек за то, чтобы сохранить Дарем за ним и его братьями, деньги эти будут им отработаны честно. Эдвард много требовал от своего поверенного и готов был платить по заслугам. Когда разговор подошел к концу, Эдвард уже не сомневался в правильности своего выбора, и условия договора с мистером Уиттерсом его вполне устраивали. Впрочем, судя по выражению лица поверенного, он тоже остался доволен.

— Я отправлю мистеру Пирсу записку, чтобы он вас встретил. — Эдвард поднялся. Он уже известил поверенного герцога Дарема о том, что наймет еще одного солиситора, чтобы тот занялся наиболее деликатными вопросами, касающимися дела о наследстве, и мистер Пирс весьма обрадовался этому обстоятельству. Пирс был хорош в том, что он привык делать, но в этих вопросах опыта у него не было. — Он сможет предоставить вам всю необходимую дополнительную информацию.

— Завтра утром первым делом я поеду на встречу с ним. — Уиттерс поклонился. — Вы получите мой первый отчет после того, как я просмотрю завещание.

— Хорошо, сэр. — Эдвард кивнул, и мистер Уиттерс вместе со своим помощником вышли.

Эдвард подошел к окну и окинул взглядом сквер и парк. Двое детей катали обруч под присмотром няни, как когда-то они играли с братьями во время нечастых наездов в Лондон. Отец считал, что детям необходим свежий деревенский воздух, чтобы те росли здоровыми, и редко брал их с собой в столицу. Эдвард и сам не слишком любил Лондон. Он бы предпочел никуда не уезжать из Суссекса. Но в настоящий момент было куда удобнее жить здесь. Таким образом он экономил время, и сегодняшняя встреча с Уиттерсом была лишним тому доказательством. Незадолго до полудня он послал за поверенным, а уже ранним вечером, до ужина, успел с ним встретиться и заключить соглашение. И за Чарли присматривать, находясь здесь, было куда удобнее, чем всякий раз приезжать из Суссекса. И он мог видеться с Луизой, которая вместе с семьей приехала в столицу к началу сезона.

Как раз в тот момент, когда Эдвард уже собирался отойти от окна, он заметил стремительно приближавшийся к дому небольшой экипаж. Карета остановилась у самых ступеней дома, и при этом упряжь зазвенела так, что слышно было за версту. Эдвард из чистого любопытства задержался у окна, чтобы посмотреть, кто выйдет из экипажа. Он никого не ждал и не был в настроении принимать гостей. И все же не так часто по Беркли-сквер проносятся экипажи, и уж тем более не часто такие вот экипажи останавливаются у этого дома.

Из кареты вышла женщина. На ней было темно-серое платье, довольно элегантное и солидное, но волосы ее под шляпкой сверкали, как новенький медный пенс, и он, конечно, не мог не заметить, что у нее был весьма внушительных размеров бюст. Она пригладила юбки, затем подняла голову и окинула дом взглядом, полным такого невыразимого презрения, что Эдвард моргнул от неожиданности. Даже с такого расстояния он определил, что женщина была разгневана. Она расправила плечи и поднялась по ступеням, после чего пропала из виду.

Эдвард решил, что дама явилась к Чарли. А к кому же еще? Наверняка Барнс далеко не все рассказал ему об истории со сломанной ногой.

В дверь постучали так, что эхо от дверного молотка прокатилось по всему дому. Последовало несколько весьма решительных ударов. Эдвард невольно задумался о том, что такого натворил его брат, что могло так разгневать эту женщину, и почему она явилась к нему, а не к Чарли. У него не было никакого настроения утешать брошенную любовницу или возмущенную содержанку. Пусть Чарли сам решает свои проблемы, тем более что он и так взял на себя немало его забот, пытаясь сохранить для него наследство и титул.

Эдвард направился в спальню переодеваться — сейчас было самое время навестить Луизу. Несколько минут спустя в дверь его постучал дворецкий.

— К вам пришли с визитом, сэр. Некая леди Гордон.

— Я не принимаю. — Эдвард просунул руки в рукава сюртука, который держал для него слуга. — Я уезжаю. Вели подать экипаж.

— Да, сэр. Но она очень настаивает на том, чтобы с вами поговорить.

— Со мной? — довольно резко переспросил Эдвард и, повернувшись, недовольно уставился на дворецкого. — Она упомянула мое имя? Мое, а не Чарли?

— Она не упоминала вашего имени, милорд, — невозмутимо ответил Блэкбридж. — Она сказала, что имеет важное дело к господину; который нанял Джеймса Уиттерса, и что она не уйдет, пока с ним не пообщается.

Эдвард замер, наполовину просунув руки в рукава. Неожиданный поворот.

— В самом деле? — пробормотал он. — И что она сказала насчет Уиттерса?

— Ничего конкретного, милорд, только то, что хочет поговорить о нем с вами.

— Интересно. — Эдвард стоял неподвижно, давая возможность слуге завершить процесс одевания. — Хорошо. Проводи ее в Голубую гостиную, я сейчас к ней подойду.

Возможно, кое-что об Уиттерсе ему не удалось разузнать. Какой-то теневой аспект. До сих пор ничего, кроме весьма похвальных отзывов, ему не удалось накопать. Если эта женщина, леди Гордон, вела с Уитгерсом какие-то дела, она может знать о нем то, чего не знает он, Эдвард. Вполне возможно, репутация Уиттерса была не такой уж безупречной. К тому времени, как Эдвард спустился в Голубую гостиную, любопытство его не на шутку разыгралось. Он даже встревожился. Он помнил перехваченный им полный враждебности взгляд этой женщины, когда она выходила из экипажа.

Привратник распахнул перед ним дверь. Гостья его, кажется, не заметила появления хозяина. Она стояла у камина, глядя на что-то, что держала в ладони. Лицо ее было печальным и спокойным, но что-то в ее позе выдавало тревогу и боль. Был в ней какой-то надлом. В доме стало понятно, что ее волосы светло-каштанового цвета с медным отливом, какой он заметил еще на улице. А ее фигура была действительно роскошной.

Эдвард закрыл за собой дверь с громким щелчком. Гостья вскинула голову и сжала руку в кулак, скрыв от него то, что она изучала.

— Леди Гордон, — произнес Эдвард, вежливо поклонившись, — меня зовут Эдвард де Лейси. Вы хотели увидеться со мной по поводу Джеймса Уиттерса?

Щеки ее вспыхнули румянцем. Она сунула то, что сжимала в руке, в ридикюль и туго затянула его тесьму.

— Да, это так, — ответила она чуть хрипловатым, приятным голосом, который не щекотал, а ласкал нервы, подобно песне сирены.


Франческа уже почти пожалела о своем импульсивном поступке. После недолгого ожидания дворецкий проводил ее в эту элегантную комнату, выдержанную в льдисто-синих тонах. Эта холодноватая, но красивая комната напоминала музейный зал. Лишь взглянув на один из мраморных столиков, чинно стоявших у одного из стрельчатых высоких окон, Франческа готова была заключить пари на свое месячное содержание, что если этого столика что и касалось, то лишь метелка горничной, которая стирала с него пыль.

Может, стоит уйти, не дожидаясь хозяина, прямо сейчас? Владельца этого особняка не впечатлят, а тем более не склонят на ее сторону ни ее попытки вызвать в нем сочувствие, ни, тем более, ее гнев. Франческу охватила ярость в тот момент, когда она поняла, что Эллен сбежала, прихватив с собой Джорджиану, и за неимением иного объекта, на котором можно сорвать свою злость, она отправилась сюда. «Ничего хорошего из этого не выйдет», — взывал к ней голос разума: Этому тонкому голоску только сейчас удалось пробиться сквозь бурю эмоций. До этого Франческа его просто не слышала.

Дверь открылась в тот момент, когда она была целиком поглощена мыслями о Джорджиане. Подняв глаза, Франческа увидела перед собой не дворецкого, а того мужчину, которому удалось переманить Уиттерса единым мановением пальца. Одного взгляда на своего врага хватило ей, чтобы составить о нем впечатление. Он был довольно высок и худощав, хотя, что радовало взгляд, плечи у него были широкими. Темные волосы, ни слишком короткие, ни слишком длинные, хорошо одет, но цвет костюма унылый, темный. Лицо нельзя назвать ни особенно красивым, ни невзрачным. Обычное лицо. И глаза заурядные — блекло-серые, и тепла в них не больше, чем в куске стали. В целом Франческа могла характеризовать его как наименее интересного из всех мужчин, с которыми ей доводилось водить знакомство. И он украл ее солиситора, того самого, аудиенции с которым ей удалось добиться лишь ценой хитроумных маневров, занявших не одну неделю.

— Леди Гордон! — У него был приятный тембр голоса, речь правильная, но и в голосе, как и во всем его облике, не было ничего выдающегося, ничего запоминающегося. — Меня зовут Эдвард де Лейси. Вы хотели увидеться со мной по поводу Джеймса Уиттерса?

Франческа положила миниатюру в ридикюль.

— Да, это так, — ответила она. — Я не уверена в том, что вы об этом знаете, сэр, но вы причинили мне немалый вред.

Единственной его реакцией была слегка приподнятая бровь.

— Не понимаю, как такое возможно, мадам. Насколько мне помнится, мы ни разу не встречались.

— Этим утром я была в офисе мистера Уиттерса. Мне потребовалось несколько недель, чтобы добиться встречи с ним. Он пользуется очень большим спросом, видите ли.

Ее визави не казался ни впечатленным, ни тронутым. Лицо его даже сделалось немного скучающим, как ей показалось. Спесь сошла с Франчески, и она, больше не думая о том, какое произведет на него впечатление, начала жаловаться:

— Он согласился взяться за мое дело. Мы даже успели его обсудить, и в конце разговора он сказал, что готов мне помочь. Потом он, извинившись, вышел на пару минут, но так и не вернулся. Его помощник пришел вскоре после его ухода и сообщил, что мистера Уиттерса вызвали по срочному делу и что он не сможет мне помочь. Он рекомендовал мне поискать другого адвоката.

— Из того, что вы мне рассказали, напрашивается вывод, что вы недовольны действиями мистера Уиттерса, но ко мне это не имеет отношения, — ровным голосом ответил ее враг.

— Он ушел, потому что вы его вызвали! — Франческа слышала, что голос ее поднялся до опасной черты, за которой начинается крик, и мысленно призвала себя к спокойствию. — До того как принесли вашу записку с гербовой печатью, он хотел помочь мне. И тут он внезапно исчезает и мчится к вам по первому вашему щелчку, а мое дело бросает, не посчитав нужным даже объясниться!

— И вновь вынужден повторить, — сказал де Лейси, — ваше неудовольствие должно быть адресовано Уиттерсу, если он так плохо с вами поступил.

— Нет! — воскликнула Франческа в ответ, взмахнув рукой. — Это мне не поможет. Я знаю, что теперь мне его не заполучить, поскольку вы переманили его своей знатностью и деньгами. Но я хочу, чтобы вы знали, вы в долгу — не передо мной, но перед маленькой девочкой, которая из-за вас утратила надежду на счастье.

— Мадам, — начал Эдвард, но Франческу уже понесло.

— Вы снимаете с себя всю ответственность, — тыча в него пальцем, возмущалась она, — но из-за ваших манипуляций с моим стряпчим страдает ребенок! Моей пленнице не дают видеться со мной, поступая противозаконно, а теперь ее еще и увезли неизвестно куда! Она живет на милости бессердечной и, возможно, жестокой женщины, я буду вынуждена потратить драгоценные дни и, может, недели на поиски иного солиситора, а теперь еще и детектива, который взялся бы ее разыскать!

— Я отправил Уиттерсу записку с просьбой заехать ко мне, когда он сочтет это удобным для себя, — сказал Эдвард де Лейси так же спокойно, как и раньше. Вот это его спокойствие и выводило Франческу из себя больше всего. — Каким образом он распорядился своим временем, чтобы встретиться со мной, я не знаю. Почему он вам отказал, я не знаю. Я, разумеется, не собирался нанимать его, не встретившись с ним лично, поскольку он вполне мог и не подойти для решения тех задач, которые я перед ним поставил.

Франческа прищурилась.

— Но он вам подошел? — тихо спросила она.

Он смотрел на нее по-прежнему невозмутимо холодно.

— Это вас не касается.

Франческа почувствовала, что ей не хватает воздуха, она медленно пошла к нему и остановилась в нескольких шагах.

— Как вы смеете? — прошептала она. — Я… Теперь я вынуждена настаивать на том, чтобы вы мне помогли.

У этого мужчины хватило наглости улыбнуться. Улыбка была сухой и невыразительной, лишь в глазах промелькнула искра, что указывало на то, что эта улыбка все же не была фальшивой.

— Вынуждены настаивать?

— А как по-другому? — в гневе воскликнула она. — Вы украли моего солиситора!

— На самом деле этот солиситор был не вполне вашим, не так ли?

— Он согласился взяться за мое дело!

— И очевидно, передумал.

— Из-за вас!

— Так ли? — Он несколько раз качнулся на каблуках, а потом вдруг резко наклонился к ней. Франческа не отступила ни на пядь, но ей пришлось поднять глаза и встретиться с ним взглядом. Глаза его сверкали, как начищенное серебро, словно он получал удовольствие от происходящего, и еще она уловила запах его мыла. Он пах очень мужественно и дорого, но никакого намека та рабочий пот в этом запахе не было. — Тогда отвоюйте его, — предложил ей этот бессердечный дьявол. — Украдите его у меня, леди Гордон.

— Спасибо за совет, однако я не стану, — ответила она, выгнув брови. Как она ненавидела этот его тон, отчасти насмешливый, отчасти вызывающий, с нотками веселого удивления. Он знал, что у нее ничего не выйдет, даже если она воспользуется его предложением, и это его забавляло. — Я уверена, что ваше дело куда важнее, чем судьба невинной маленькой девочки, которую отняла у ее единственной оставшейся в живых родственницы жадная мачеха. Чем больше я об этом думаю, тем более уместным мне кажется искать помощь у того, кому достаточно лишь щелкнуть пальцами, как все сбиваются с ног, торопясь исполнить его желания. И поскольку теперь вашими проблемами будет заниматься Уиттерс, вы должны уделить пару часов своего драгоценного времени мне, вернее, моей ничтожной проблеме.

Эдвард какое-то время молча на нее смотрел. И этого времени ей как раз хватило, чтобы осознать, что она только что сказала и какой невероятно глупой должна казаться этому мужчине. Но отступать было поздно.

И тогда он снова улыбнулся. Франческа, как бы ей не хотелось это признавать, отметила про себя, что он выглядел куда более привлекательным, когда улыбался.

— Вы необычайно вздорная женщина, — сказал он.

— Это из-за того, что я наполовину итальянка, — ответила она, как если бы он сделал ей весьма лестный комплимент.

— Да? Я редко… — Он сделал выразительную паузу, окинув ее выразительным взглядом. — Я никогда не встречал такого беспардонного поведения.

Франческа еще выше вскинула голову, улыбаясь ему вполне дружески. Она знала, что проиграла битву, но не хотела покидать поле сражения, поджав хвост.

— Тогда увидимся завтра, чтобы начать наши поиски?

— Сомневаюсь. — Все еще улыбаясь, он поклонился. — Доброго вам дня, леди Гордон.

— Я никогда не прощу вам столь бессердечного отказа, — бросила она ему в спину.

Он оглянулся.

— И не надо, — сказал он спокойно. — До свидания, мадам. — Он открыл дверь и вышел, оставив дверь отрытой.

— Скатертью дорога, вы хотите сказать? — произнесла она со вздохом.

Франческа прижала пальцы к вискам как раз в тот момент, когда на пороге появился слуга.

— Могу я вас проводить, миледи? — спросил он вежливо, но твердо.

Франческа несла голову высоко.

— Спасибо. — С надменностью, которая бы сделала честь королеве, она прошествовала следом за ним. Привратник распахнул перед ней величественные парадные двери, и, все так же гордо спустившись по ступеням, Франческа села в экипаж и велела мистеру Дженкинсу вести ее домой.

И лишь тогда она позволила себе жест отчаяния — откинулась на спинку сиденья и несколько раз ударила затылком о подголовник.

Глава 5

Граф Холстон, отец Луизы, вместе с семейством на время великосветского сезона переселился в комфортабельный дом на Белгрейв-сквер. Дворецкий проводил Эдварда в дом и затем вернулся, чтобы сообщить, что леди Луиза гуляет в саду. Не хочет ли он составить ей компанию? Разумеется, он этого хотел. Эдвард вышел во внутренний, окруженный со всех сторон стенами дома, сад и окликнул ее по имени.

— Эдвард! — Луиза шла по тропинке. Глаза ее сияли, щеки разрумянились. — Какой сюрприз!

— Приятный, я надеюсь. — Он поднес ее руку к губам и глубоко вдохнул. Луиза пахла так изысканно женственно, сиренью и весной, и чаем, именно так, как, по его представлениям, должна пахнуть женщина. Как всегда, он порадовался тому, что удачно выбрал себе жену.

Невеста его засмеялась.

— Конечно! Надеюсь, вы останетесь на ужин. Матушка придет в отчаяние, если вы не останетесь.

Эдвард покачал головой:

— Сегодня не могу, возможно, в другой раз. — Он взял ее под руку, и она пошла рядом, мгновенно приноровившись к его шагам. — Отец умер на прошлой неделе.

Луиза потупила взгляд.

Да, мы видели некролог в газете. Мне так жаль, Эдвард.

Эдвард кивнул:

— Спасибо. Мы понимали, что он вскоре покинет нас, разумеется — последнее время он много болел, и все же… — Эдвард вдруг ощутил себя потерянным и одиноким, и ему пришлось приложить усилия к тому, чтобы взять себя в руки. — Нам с братом пришлось приехать в город, чтобы уладить кое-какие его дела. — Слишком, слишком мягко сказано.

— Конечно, — пробормотала Луиза. — Хорошо уже, что вы не сочли за труд навестить меня, когда у вас столько дел.

Он усмехнулся:

— Напротив, единственное, чего мне на самом деле хотелось, — это навестить вас. Все остальное совсем не так приятно, и лишь ваше присутствие рядом приносит мне желанное успокоение.

Луиза улыбнулась ему. Они так славно друг другу подходят, подумал Эдвард. Она понимала, что сейчас покой и умиротворение были нужны ему больше, чем что-либо еще. Непрошеная к нему явилась мысль о леди Гордон — эти экзальтированные нервные жесты, эти глаза, она словно метала ими искры. Как некстати она к нему явилась, если даже забыть о ее наглом требовании бросить все свои дела и помочь ей. Он надеялся, что она уже наняла нового солиситора. Тогда она по крайней мере не станет возвращаться, чтобы терзать его своими страстными речами и чарующим голосом, не говоря уже о блестящих волосах и величественной груди.

Эдвард остановил поток мыслей, чуть заметно тряхнув повой. Он, верно, сошел с ума, если нашел в этой женщине хоть что-то привлекательное, тем более сейчас, когда рядом с ним находится такая красавица, как его Луиза.

— Вы знаете, что я всегда к вашим услугам, если захотите со мной увидеться, — говорила ему тем времени Луиза. — Как и положено хорошей жене. — И тут на лицо ее упала тень. — Нам придется вновь отложить свадьбу, да?

Эдвард вздохнул. Как честный человек, именно так он должен был поступить, и не только из-за траура по усопшему отцу, но и для того, чтобы успеть до свадьбы рассеять мрачные тучи, нависшие над ними и всеми из-за преступной дальновидности герцога. Проблему нужно успеть решить до того, как она обернется грандиозным скандалом.

— К несчастью, придется.

Луиза погрустнела, но затем улыбнулась ему, пусть и так лучезарно, как прежде.

— Я понимаю. Следующая осень будет прекрасным временем для свадьбы. Матушке тогда не придется переживать, что мое приданое не будет готово вовремя.

— Я знал, что вы поймете. — Эдвард погладил ее по руке. Их помолвка длилась уже больше года, и ни разу Луиза его не поторопила. Она образец спокойствия и умиротворенности.

Они шли по садовой дорожке рука об руку и молчали, но молчание было не тягостным. Скорее, наоборот.

— Вам так много нужно сделать? — спросила она. — Но ведь его светлость всегда был весьма организованным человеком.

— Это так. — Эдвард задумался. Он совсем не хотел, чтобы постыдная тайна отца стала всеобщим достоянием. Он злился при мысли, что вообще придется об этом говорить, но Луиза была его невестой, его будущей женой и матерью его будущих детей. Если он не мог довериться ей, то кому же?

Эдвард отмахнулся от возникшего у него вдруг недоброго предчувствия. Слова Джерарда, предупреждавшего о том, что не стоит ничего рассказывать Луизе, никак не шли у него из головы. Но Джерард никогда не испытывал к Луизе теплых чувств, хотя и признавал все ее достоинства. Он считал ее излишне инфантильной. Джерарду нравились женщины с сильным характером — острые на язык и заводные. Он не ценил тихого достоинства, которое всегда отличало Луизу. К счастью, Луиза выходила замуж за него, а не за брата, и она во всем его устраивала. Они были птицами одного полета — он и Луиза.

И по справедливости, он был обязан сказать ей правду. На случай если ему и братьям не удастся выпутаться из беды, какой бы малой ни была вероятность такого исхода, Луиза имела право знать о его новых обстоятельствах.

— Есть только один вопрос, который меня тревожит, — решившись, сказал Эдвард. Он был уверен, что Луиза по крайней мере не оставит его до тех пор, пока положение окончательно не определится. — Похоже, мой отец хранил от нас в тайне некоторые обстоятельства, которые создают для всех нас определенные проблемы.

— О Боже! — сочувственно воскликнула Луиза. — Как ужасно.

Да, действительно ужасно.

— Я не могу поверить, что герцог Дарем мог так поступить, — сказал Эдвард, внезапно поймав себя на том, что ему хочется все ей рассказать. Она бы поняла в отличие от Джерарда или Чарли, каково это, когда тебя держат в полном неведении. — Я не о самом поступке, а о том, что он мог так долго держать его втайне — от меня. Я никогда не пренебрегал своим сыновним долгом, и теперь я узнаю…

Луиза остановилась и взяла его за руку. Эдвард замолчав, осознав, что говорит на повышенных тонах.

— В чем дело? — спросила она. — Не может быть, чтобы речь шла о чем-то таком, с чем вы и его светлость не справятся. — Луиза ему улыбнулась: — Я верю в то, что вам любая задача по плечу, Эдвард.

Он посмотрел на ее руки — такие маленькие и нежные, которые она положила поверх его сжатых кулаков.

— Это отвратительно, бесчестно, — тихо сказал он. — Мой отец был женат до того, как женился на нашей матери, — несколько десятилетий назад! — на женщине, которую никто не видел почти шестьдесят лет. Но они не развелись, и Дарем не знал, что с ней сталось после того, как они расстались. Он решил, что она умерла или вышла замуж вновь, но он никогда не был в этом до конца уверен или никогда не имел тому неопровержимых доказательств. Наверное, он убедил себя в том, что все так и есть; он никогда ни словом о ней не обмолвился ни мне, ни моим братьям, и все же сейчас мы должны найти эту женщину и выяснить, сделал ли ее брак с моим отцом, незаконным его брак с моей матерью.

Сказав об этом, Эдвард почувствовал уже знакомые признаки поднимающегося гнева, но усилием воли подавил ярость в зародыше. Гневом ничему не поможешь.

— Я уже нанял солиситора, чтобы прояснить нашу ситуацию с точки зрения закона. Маловероятно, что она все еще жива или станет выдвигать претензии после стольких лет, но к такому повороту мы должны быть готовы. Если хоть один камень оставить неперевернутым… — он вздохнул, — это может грозить катастрофой.

Луиза ничего не сказала. Эдвард внимательно смотрел на нее. Она сделалась белой, как алебастр, и едва дышала, взгляд ее остекленел.

— Господи! — воскликнул он. — Вы собираетесь упасть обморок?

— Нет, — еле слышно прошептала Луиза. — Я… Я… нет, конечно. О, Эдвард! Не может быть, чтобы это было правдой!

— Несмотря на все мои мольбы, этот кошмар не рассеялся, словно дурной сон, — ответил он. — Мне не хотелось обременять вас, но не сказать вам было бы нечестно, однако вы должны пообещать мне, что сохраните это в тайне. Копаться в далеком прошлом отца будет достаточно неприятно и без того, чтобы сплетники склоняли имя Дарема на все лады.

И вновь она не ответила. Луиза нетвердой походкой направилась к скамье, обмахивая лицо рукой. Эдварду вдруг стало ужасно стыдно за себя — за то, что он рассказал ей. Он не думал, что сказанное им так ее ошеломит. Он присел рядом на скамью и стал ждать, когда Луиза оправится.

— И… И вы уверены, что ничего не вскроется? — спросила она наконец. Грудь ее вздымалась так, словно она пробежала целую милю.

— На все сто, — немедленно ответил Эдвард. — И солиситор со мной согласен.

Луиза едва заметно кивнула.

— Хорошо, — пробормотала она. — О, Эдвард, как это было бы для вас ужасно, если бы вы ошиблись в своих прогнозах!

Эдвард вздохнул:

— Действительно, ужасно. Титул все равно не должен был перейти ко мне, но все остальное… Мы с братьями не окажемся в нищете, поскольку отец оставил нам пусть скромные, но вполне достаточные для комфортного существования средства, однако утрата Дарема была бы сильным ударом. — Если не считать того, что они все разом станут бастардами. И тут никакие деньги не смогут помочь.

— Это… Он поступил очень предусмотрительно.

— Да. — Больше ничего и не скажешь. Деньги они получат очень небольшие. Большая часть дохода от Дарема была связана с поместьями, которые этот доход приносили, и большинство их отчуждались вместе с титулом. Они не могли отойти никому, кроме следующего герцога, и если этим следующим герцогом окажется не Чарли… то они с младшим братом потеряют свою долю дохода. И что самое худшее, майорат на поместья заканчивался на Чарли или на том, кем бы он ни был, кто станет следующим герцогом. Отец их недвусмысленно выразил желание, чтобы Чарли выделил каждому из братьев по поместью, которые бы перешли в их полное распоряжение: поместье в Суссексе Эдварду и подобное поместье в Корнуолле Джерарду. Ожидания Эдварда были и в самом деле весьма оптимистичными, вплоть до печальных событий, произошедших несколько дней назад.

Прошла минута, другая. Пора было прощаться с Луизой. Сообщенное известие омрачило их прогулку, но оставаться с невестой дольше Эдвард не мог — его звали дела.

— Я должен идти, Луиза. Сожалею, что принес столь неприятную новость, но я не мог хранить ее от вас в секрете.

— Нет, не корите себя, — слабым голосом ответила она. — Я рада, что вы мне рассказали. Хранить такие ужасные вещи в тайне!

Эдвард посмотрел на нее искоса. Он не вполне понял, она имела в виду: что ей будет ужасно трудно хранить тайну или что его отец поступил ужасно, утаив такое него.

— Но ведь вы никому не расскажете?

— О! — Она подняла на него широко открытые голубые глаза. — Конечно, я сохраню вашу тайну — клянусь.

Эдвард улыбнулся ей:

— Спасибо. — Он прижался губами к ее рукам.

— Но, Эдвард, — тревожно спросила она, — на какое время откладывается наша свадьба? Как вы думаете?

Он перевернул ее руку и провел подушечкой пальца по голубоватой вене на запястье.

— На несколько месяцев, по крайней мере, на полгода, на время траура.

— О, — со вздохом сказала Луиза. — Понимаю… — Она поднялась со скамьи и высвободила руку. — Я лучше пойду, — сказала она и оглянулась через плечо, посмотрев в сторону дома. — Матушка станет задавать вопросы, и мне придется сказать ей… о том, что свадьба откладывается.

— Конечно. — Эдвард тоже встал и привлек ее к себе. Обычно она встречала его поцелуи с трогательным смущением и улыбкой, но на этот раз на ее лице было почти трагическое выражение. Он прикоснулся губами к ее губам и расстроился, почувствовав, что они дрожат. — Я встречусь с вашим отцом и объясню ему, чем вызвана задержка, — сказал он. — Вам не надо ничего ему говорить, если вы этого не хотите.

— Как пожелаете, — прошептала Луиза, подняв на него влажно блеснувшие глаза. — Сейчас его нет дома. О… О, Эдвард! — Вздрогнув всем телом, она вступила в его объятия.

— Ну будет вам, — пробормотал Эдвард, ласково погладив ее по спине. — Я зайду к нему завтра. Все будет хорошо.

Луиза напряженно замерла в его объятиях, постояла так несколько мгновений, затем отступила.

— Надеюсь, что так и будет. Я… — Она прикусила губу. Лицо ее было очень бледным. — Доброго дня вам, Эдвард.

— И вам, моя драгоценная.

Она закрыла глаза на последнем слове, но, открыв их, вымучила улыбку. Эдвард поклонился и ушел, в очередной раз поздравив себя с тем, что выбрал идеальную невесту. Ее отец, граф Холстон, поймет, что он, Эдвард, должен соблюсти приличия и отдать дань скорби отцу, но к Рождеству они смогут пожениться. Что касается всего остального, то он искренне надеялся, что никому даже не придется об этом услышать.


Франческа проснулась в настроении под стать мрачному утру. Вернувшись домой, она еще раз просмотрела список рекомендованных ей солиситоров, припоминая, что каждый из них ей говорил. Олконбери нанес ей визит и попытался уговорить пойти с ним сегодня вечером в театр. Он говорил, что ей надо срочно поднять себе настроение, но даже разговоры об этом были ей противны. Франческа выпроводила его и попыталась утешить себя несколькими бокалами вина. Для нее тот факт, что Эллен увезла Джорджиану, стал еще большим ударом, чем потеря Уиттерса. До сих пор по крайней мере она знала, где находится Джорджиана, даже если ей не позволяли с ней видеться. Теперь она потеряла надежду на то, что сможет когда-либо ее увидеть. Что, если Эллен сбежала в Америку? Или на континент? Понадобится целая вечность, чтобы ее отыскать, в особенности если этот старый зануда мистер Кендалл останется столь же преступно равнодушным к ее тревогам, касающимся благополучия Джорджианы.

Экономка принесла Франческе завтрак вместе с утренней почтой и газетами. Франческа села за стол и стала просматривать почту, наскоро пробегая глазами письма. Она была не в том настроении, чтобы принимать приглашения, и садиться за ответное письмо тете ей тоже не хотелось. Тетя Эвелин всегда была Франческе ближе, чем родная мать. Эта женщина растила Франческу с тех пор, как ей исполнилось пять. Не без чувства вины Франческа отложила письмо от тети в сторону и глотнула чаю. Голова у нее болела. Она плохо спала и знала, что под глазами у нее сейчас залегли темные круги. Она подумала о том, что неплохо бы вернуться в постель и еще немного поспать.

— Лорд Олконбери прислал букет фиалок, — сказала миссис Дженкинс, поставив цветы в вазу в центре стола. — Красиво, не правда ли?

Франческа вздохнула:

— Очень милый букет. И какой он чуткий.

— Настоящий джентльмен, — пробормотала миссис Дженкинс, покидая комнату и унося пустой чайник.

Франческа усмехнулась. Экономка считала, что ей надо вновь выходить замуж, а Олконбери и есть тот самый мужчина, который идеально ей подходит. Он действительно обладал неоспоримыми достоинствами: красив, любезен и умен. Франческа лишь не могла представить себе, что ляжет с ним в постель, хотя в настоящий момент ей было совсем не до мужчин и не до мыслей о браке. Похоже, ей вообще не было дела ни до чего, кроме Джорджианы.

Она листала газеты, даже не пытаясь вчитываться. Что она там могла найти интересного лично для себя? Вот если бы Эллен поместила в газете объявление о своем новом адресе… Но это же бред, не так ли?

Впрочем, кое-что интересное Франческа все же обнаружила.

Первые же строки повергли ее в шок. Франческа перечитала их еще раз, а затем внимательно и всю заметку. Заметка эта была в колонке светской хроники, которую вел Грегори Слоун, и информация в этой рубрике бывала недостоверной настолько часто, что ее никто и не воспринимал как фактическую, а лишь как повод для сплетен — по принципу нет дыма без огня. Слоун, не скупясь, платил своим осведомителям, сообщавшим ему о самых скандальных слухах, и отсутствие доказательств его никогда не смущало. Франческа сама не знала, зачем вообще подписалась на эту газету. Как бы там ни было, жирным шрифтом в ней было напечатано имя бессердечного аристократа по имени Эдвард де Лейси.

ДИЛЕММА ДАРЕМА.

Таков был заголовок статьи, расположенной посреди страницы так, что не заметить ее было нельзя.

«По городу ходят слухи о том, что покойный герцог Дарем оставил своим сыновьям неожиданное и отнюдь не желанное наследство» — так начинался рассказ.

«Герцог, который умер всего неделю назад, заключил тайный брак несколько десятилетий назад. Можно лишь гадать о том, почему этот факт держали в тайне до настоящего времени, когда титул и все богатства Дарема оказались в подвешенном состоянии. Может, потому что тот брак был все еще легитимным на тот момент, когда герцог женился на своей герцогине? Может, потому что все трое сыновей Дарема окажутся начисто лишенными наследства, если это будет обнаружено? Но похоже, сыновья Дарема узнали об этой мрачной тайне. Лорд Грешем, старший сын и, возможно, будущий герцог, прикован к постели, и его никто не видел больше недели. Лорд Эдвард де Лейси внезапно и неожиданно оказался в городе и активно общается с солиситорами. Наверняка появление Августуса де Лейси, двоюродного брата герцога Дарема, который, возможно, окажется наследником, не за горами. И можно лишь гадать о том, как воспримет эту ужасную дилемму общество…»

И дальше в том же духе. Автор статьи высказывал еще более сенсационные предположения, но уже на третьем предложении у Франчески от удивления открылся рот. Ум ее лихорадочно заработал. Ну, это вполне внятно объясняло то, зачем лорд Эдвард вызвал Уиттерса. Она-то думала, что Уиттерсу поручили какое-то заурядное дело, касающееся собственности или денег. Но все оказалось намного серьезнее, поскольку на кону стояла не одна лишь собственность, но и само положение в обществе и тот стиль жизни, который был ему привычен от рождения, не говоря уже о самом его имени. Конечно, Франческа сомневалась в том, что даже Джеймсу Уиттерсу удастся отвоевать для лорда Эдварда герцогство у соперника, если у того на руках имеются документы, подтверждающие его права на титул, но на месте лорда Эдварда она тоже сделала все возможное, чтобы заручиться поддержкой Уиттерса. И возможно… Она взглянула на кричащий заголовок и подумала о Слоуне — высоком, крупном, шумном, с орлиным взором. Если этот выпуск будет хорошо распродан, то завтра он напечатает еще кое-что о дилемме Дарема, а потом послезавтра и так далее. Если Эдвард де Лейси имел неосторожность однажды сердито взглянуть на свою судомойку, Слоун, возможно, напечатает и ее жалостливую историю в своей колонке к концу недели.

Возможно, теперь у нее в руках оказался вожделенный рычаг влияния.

Франческа выскочила из-за стола и с силой дернула за шнур колокольчика, вызывая служанку.

— Миссис Дженкинс, я должна выехать в город, — сказала она, когда экономка явилась на вызов. — Немедленно.

— Я сейчас же пошлю мистера Дженкинса готовить карету, — ответила женщина, немало удивленная невесть откуда взявшейся спешкой. — Вы переоденетесь?

Франческа опустила взгляд на свое удобное утреннее платье.

— О Господи, да! Я хочу выглядеть сногсшибательно. Только что у меня появился второй шанс с Эдвардом де Лейси!


Не прошло и часу, как ее экипаж вновь свернул на Беркли-сквер. Фасад резиденции Дарема выглядел еще более импозантно на фоне тяжелых свинцовых туч, затянувших небо, но сегодня Франческа чувствовала себя куда увереннее, когда, сойдя с подножки кареты, поднялась по ступеням и постучала в парадную дверь решительно, но совсем не так громко, как стучало ее сердце.

На этот раз она сообщила дворецкому, что ей крайне необходимо поговорить с лордом Эдвардом о деле, имеющем отношение к их разговору днем ранее. Она затаила дыхание, втайне надеясь на то, что лорд Эдвард не отдал слугам распоряжение не пускать ее в дом, и, когда ее впустили, послала небу молитву о том, чтобы он согласился с ней увидеться. К тому времени, как ее проводили в уже знакомый голубой салон, корсет уже казался слишком тугим, и руки пришлось сжать, переплетя пальцы, чтобы не заламывать их на нервной почве.

Сегодня ей пришлось ждать всего несколько минут. Он вошел в комнату с тем же суровым видом, что так хорошо ей запомнился. Она заметила траурную повязку у него на рукаве. Возможно, выбор одежды столь мрачных тонов объяснялся трауром. Выражение лица у него было столь же непроницаемым, что и вчера, но она улыбнулась, когда он закрыл за собой дверь.

— Леди Гордон, — поклонившись, сказал он. Его льдисто-серые глаза смотрели твердо.

— Милорд, — сказала она, сделав реверанс, — я пришла извиниться.

— В самом деле? — Он окинул ее быстрым взглядом.

Франческа знала, что сегодня она выглядит как нельзя лучше. Ей шло это темно-зеленое прогулочное платье с золотыми лентами. Во взгляде его не было тайного восхищения, один лишь интерес, сходный с интересом естествоиспытателя, изучающего диковинную муху, но она все равно чувствовала себя более уверенно, зная, что к ее внешнему виду не может быть никаких претензий.

— Уверяю вас, в этом нет необходимости.

— Есть необходимость, — с чувством возразила Франческа.

Он давал ей понять, что она могла бы и не приходить к нему вновь; она же давала ему понять, что допустила ошибку, проявив столь вопиющую несдержанность в общении с ним. И за это она просто обязана была перед ним извиниться.

— Я вчера вела себя непозволительно дерзко. Поступила безрассудно и была крайне невежливой.

— Отнюдь нет, — ответил он, тем самым доказав, что умеет лгать лучше, чем она думала. — Я очень рад, что вы нашли другого солиситора. А сейчас…

— Нет, — мягко перебила его Франческа. — Я все еще нуждаюсь в вашей помощи, но сейчас, как мне думается, и вы в моей помощи тоже нуждаетесь. — Она вытащила из ридикюля свежий номер газеты. — Возможно, вы этого еще не видели.

Какое-то время он просто смотрел на нее оценивающе своими холодными серыми глазами. Франческа терпеливо ждала, держа газету в протянутой руке. Ей был знаком этот тип мужчин, считающих себя истинными джентльменами, добропорядочными, честными и бескомпромиссными. Он увидит свое имя в газете, упомянутое в связи с шокирующими слухами, и придет в ярость. Мужчины стреляются из-за такого. Лорд Эдвард выпустит пар, а затем, когда остынет, она сделает ему предложение. И он увидит свою выгоду сразу, если, конечно, он не полный идиот. И тогда она получит шанс, в котором так отчаянно нуждается.

Он взял газету, разгладил загнутые страницы и развернул ее. Он не спускал с нее глаз, словно ожидал увидеть в них вспышку раздражения — повод, чтобы выставить ее вон. Сегодня, однако, поведение ее было безупречным. Вчера она была сама не своя от обиды, возмущения и даже страха, но сегодня судьба дала ей шанс, и она не преминет им воспользоваться. Сегодня, что бы он ни сказал и что бы ни сделал, она не выйдет из себя, даже если ей придется откусить себе язык, дабы сохранить молчание. Франческа спокойно встретила его взгляд.

В конце концов, он опустил глаза, посмотрев на газетную страницу. Какие у него длинные ресницы, как у девушки, с удивлением заметила Франческа. Длинные, густые и темные. Тетя Эвелин любила повторять, что у каждой женщины есть черта, которой она может гордиться, будь то красивая шея, хорошая кожа или выразительные глаза. Интересно, гордился бы лорд Эдвард де Лейси своими длинными красивыми ресницами, подумала Франческа, и ей пришлось плотно сжать губы, чтобы не улыбнуться этой мысли!

Какое-то время он не поднимал глаз, и этого времени было более чем достаточно, чтобы несколько раз перечитать пасквиль. Франческа неосознанно напряглась в ожидании гневной отповеди, но даже выражение его лица не менялось, и он не двигался. Реакция его была сродни реакции мраморной статуи, несмотря на то, что автор статьи разве что в открытую не назвал его и его братьев бастардами и самозванцами. Франческа уже начала задаваться вопросом о том, понял ли он вообще то, что прочел, когда он заговорил.

— Хорошо, леди Гордон, — сказал он, не поднимая глаз. — Вы возбудили мой интерес. Какую сделку вы предлагаете?

— Я знакома с мистером Слоуном, издателем этой газеты. Он несколько раз посещал мои музыкальные вечера. — Он также делал ей недвусмысленные и весьма нескромные предложения. Франческа мысленно поблагодарила небо за, то, что отвело ее от греха. И, что весьма удачно, она отказала ему мягко и не посмеялась в лицо. Поучительный пример того, как полезна вежливость. — Я могу организовать встречу, чтобы убедить его написать опровержение.

Лорд Эдвард помолчал.

— Я мог бы подать на него в суд за оговор.

— Тогда он никогда не опубликует опровержение, — сказала она. — Слоун упрям и агрессивен. Он не любит, когда на него давят.

Слоун был еще и амбициозным. Он пробился наверх из самых низов. Конечно, ему удалось добиться того, чего он добился, печатая скандальные сплетни и пошлые истории в своей газетенке, которая неизменно пользовалась большим спросом. Если лорд Эдвард подаст на него иск, Слоун почувствует себя в шкуре медведя, которого загнали в угол. И тогда начнет огрызаться и станет печатать все, что только сможет раздобыть, обо всех де Лейси, даже если это будет стоить ему всего нажитого. И от этого, как считала Франческа, не выиграет никто, и меньше всего она сама.

— Я уверена, что он прислушается ко мне, поскольку мы знакомы.

— И вы могли бы убедить его опровергнуть это? — Лорд Эдвард бросил на нее косой взгляд. — Не сомневаюсь, что ему не захочется ставить точку в столь многообещающей истории.

— Я могу его убедить, — сказала Франческа, не внимая гласу рассудка. Если она не сможет убедить Слоуна, ей нечем будет привлечь на свою сторону лорда Эдварда.

Он повернулся и пошел прочь, и его шаги гулко отдались в полупустом красивом зале. У окна он остановился. Он стоял, слегка расставив ноги, держа газету за спиной. Только когда он сделал глубокий вздох и немного поиграл плечами, Франческа заметила в нем признаки напряжения. Поневоле она восхищалась его самообладанием. Ей никогда не удавалось так легко управлять своими порывами. На месте лорда Эдварда она бы уже давно сломалась.

— И какую услугу вы просите от меня в обмен на свою? — спросил он через плечо, едва повернув голову.

Франческа успела сделать несколько порывистых шагов к нему прежде, чем опомнилась и остановилась.

— Я прошу помощи в юридическом вопросе. Моя племянница, Джорджиана, живет со своей мачехой с тех пор, как два года назад умер ее отец. Ее отец пообещал назначить меня опекуншей в своем завещании, но умер, не успев этого сделать. Опекун, упомянутый в завещании, также умер. Я прихожусь Джорджиане крестной, я бы хотела растить ее, поскольку сейчас оба ее родителя умерли. Однако ее мачеха отказывает мне в праве даже видеться с ней. А сейчас они переехали, не сказав ни кому, куда направились. Я хочу найти племянницу и добиться, чтобы ее передали мне.

— Не вполне понимаю, каким образом я мог бы вам мочь.

Франческа сделала еще несколько шагов к нему, но этот раз двигалась плавно, и шаги ее были помельче.

— Джеймс Уиттерс оказался единственным стряпчим, который не качал с сожалением головой и не обращался мной как с недалекой истеричкой. Если бы вы только помогли мне найти другого приличного стряпчего, который принимал бы меня и мое дело всерьез, я бы сочла вашу ответную услугу более чем достаточной.

Эдвард повернулся, но не так, чтобы оказаться с ней лицом к лицу, и вскинул голову.

— Вы хотите, чтобы я нашел для вас солиситора?

— Нет, — сказала Франческа, и голос ее едва заметно дрогнул — это надежда пустила когти в ее сердце. — Я хочу, чтобы вы помогли мне провести собеседование с солиситорами. Ни один из них не относится серьезно к своей клиентке, если она — одинокая женщина, не обладающая ни особым влиянием, ни большим богатством. У меня есть средства, чтобы заплатить стряпчему, — поспешила заверить его Франческа. — Мне просто нужно заручиться вашим влиянием.

Эдвард тяжело вдохнул, по-прежнему глядя прямо перед собой, но не на нее. Франческа изучала его профиль, едва осмеливаясь дышать. У него был твердый подбородок, крепкие скулы, под которыми сейчас угадывались желваки, и нос с горбинкой, которая была незаметна, если смотреть на него анфас.

— Полагаю, у вас есть список, — сказал наконец лорд Эдвард. — Список солиситоров.

— Я… Да. — Франческа собралась с мыслями, которые, похоже, явно забрели куда-то не туда. — В нем четыре или пять имен.

Он медленно кивнул, и его голова опустилась ниже. Можно было бы сказать, что он набычился, если такое выражение уместно для описания аристократа.

— Приводите Слоуна, — сказал он очень тихо. — Как можно быстрее.

— Конечно, — сказала она, и сердце ее замерло. — Я отправлю вам записку, как только получу от него известие.

Наконец он повернул к ней лицо.

— Благодарю вас, леди Гордон. — Он протянул ей руку. — Полагаю, мы пришли к согласию.

Она вложила ладонь в его руку.

— Сожалею, что наше знакомство началось при таких обстоятельствах, — сказала она, не лукавя, бросив быстрый взгляд на газету, которую он продолжал держать в руках.

Не глядя на газету, он сложил ее вдвое и убрал за спину.

— Разделяю ваши чувства. — Вот все, что он сказал.

На Франческу он произвел неизгладимое впечатление.

У этого мужчины, должно быть, ледышка вместо сердца, или, возможно, он весь набит льдом. Впрочем, рука у него оказалась теплой. Она чувствовала тепло и силу его рукопожатия даже сквозь перчатки. Он не стал задерживать ее руку в своей.

— Доброго дня, сэр, — сказала она, отчего-то слегка задыхаясь.

Он испытующе на нее посмотрел. Взгляд его не был холодным, и цвет глаз не казался уныло серым, отнюдь. В них она увидела проблески синевы, словно сквозь тучи проглянуло чистое небо.

— До встречи, — ответил он.

Глава 6

Эдвард долго стоял у окна. Леди Гордон появилась на ступенях внизу. Даже в этот мрачный и пасмурный день волосы ее сияли, как новенький пенс. Эдвард не замечал этого блеска, когда она была в комнате, всего в нескольких футах от него. В следующий раз надо будет внимательнее рассмотреть ее волосы, чтобы не слишком отвлекаться на все прочее.

А отвлечь его в ней могло многое. Внизу, на улице, она говорила со своим кучером, выразительно жестикулируя тянутой в перчатку рукой. Мужчина кивал. Леди Гордон была довольна. Каждый изгиб ее тела выдавал ее настроение. Она лучилась радостью. Если бы он мог видеть лицо, то, бес сомнения, увидел бы, что глаза ее сияют, на щеках расцвел этот чудный румянец, такой же, какой появился в тот момент, когда он позволил ей привести Слоуна. Этот румянец навел его на мысль о свежих персиках или только что распустившихся розах, нежных, шелковистых лепестках, которые так и тянуло потрогать, взгляд Эдварда скользнул по ее щеке, той ее части, что была видна под шляпой, но леди Гордон находилась слишком далеко, чтобы проверить, точен ли нарисованный им в мыслях образ. Шаль ее соскользнула с плеча, открыв взгляду грудь, сливочно-белую на фоне темно-зеленой ткани платья. По крайней мере, грудь ее запомнилась ему с абсолютной точностью. Модное платье, что было на ней сегодня, подчеркивало это ее достоинство даже лучше, чем вчерашнее. Лорду Гордону, кем бы он ни был, здорово повезло.

Она закончила говорить с кучером и села в экипаж. На мгновение мелькнула стройная белая лодыжка. Кучер закрыл за ней дверь и взобрался на козлы. Лошади тронулись, и леди Гордон исчезла. На время.

Наверное, ему совсем не следовало о ней думать, и, уж конечно, не в этом ключе. Но Эдварду было легче и приятнее думать о ней, чем о чем-то еще, в особенности о его невесте Луизе. Луизе, которая поклялась хранить его тайну и в тот же вечер нарушила данное ему слово.

Эдвард принудил себя вновь разгладить смятую дешевую газетенку и прочесть статью еще раз. У него зубы сводило при мысли о том, что придется просить того, кто ее напечатал, об опровержении, хотя он и понимал, что иной надежды замять скандал у него нет. С мрачной решимостью Эдвард разорвал газету на клочки. Типографская краска оставила след на его пальцах — черный след, подобный черной злобе, пропитавшей каждое слово в этой статейке. Эдвард подошел к камину и швырнул обрывки в очаг. Затем позвонил в колокольчик.

— Разведи огонь, — велел он слуге. — Немедленно. — Ему хотелось устроить настоящий костер, чтобы изгнать эту чуму из своего дома.

Слуга поклонился и торопливо вышел. Эдвард, скривившись, посмотрел на свои испачканные руки и направился наверх помыть их. Как бы ему хотелось оказаться сейчас в Суссексе! Там он мог бы жить спокойно и счастливо и не слышать ядовитого шепота у себя за спиной. В Лондоне едва ли отыщется такое место, где ему бы не повстречался кто-то из тех, до кого дошли слухи. Слухи распространяются быстрее любой инфекции, как говаривал отец.

Эдвард все еще пребывал в мрачных раздумьях, когда дворецкий принес ему записку. Она была написана уверенным округлым и весьма энергичным почерком. Еще до того, как он вскрыл печать, Эдвард знал, что эта записка от леди Гордон.


«Достопочтенный сэр!

Я взяла на себя смелость пригласить к себе мистера С. Сегодня вечером к семи часам. Я считаю, что он будет чувствовать себя более непринужденно, если придет ко мне домой, а не к вам. Было бы замечательно, если бы вы прибыли пораньше, чтобы мы могли обсудить наши обстоятельства. Если бы вы могли подъехать ко мне в шесть часов, я была бы вам весьма обязана.

Искренне ваша,

Ф. Гордон».


Хотелось бы знать, каким образом ей удалось заманить к себе Слоуна. И еще интересно, какие именно обстоятельства им предстояло обсудить. И больше всего ему хотелось знать, что скрывалось за буквой «Ф.».

Он приехал ровно в шесть. Она жила в симпатичном маленьком доме недалеко от Рассел-сквер, которой было далеко до респектабельной элегантности Беркли-сквер. Слуга поспешил подняться по ступеням раньше его, чтобы постучать в дверь, и им почти сразу же открыли.

— Заходите, милорд, — сказала опрятная экономка средних лет, придерживая для Эдварда дверь, — леди Гордон вас ждет.

И, словно в подтверждение ее слов, сама леди Гордон появилась в тот момент, когда он снимал плащ и шляпу.

— Добрый вечер, сэр. — Она сделала реверанс. — Спасибо, что пришли.

Он едва услышал, что она сказала. Волосы ее, сияющие так же ярко, как ему помнилось, были уложены мягкими волнами, которые выглядели так, словно мужская рука только что касалась их и она едва успела заколоть их, собрав с помощью пары гребней. Он живо представил, как погружает руку в эти волосы, пропуская шелковистые пряди сквозь пальцы. Завитки касались ее висков и затылка, словно лаская эту светлую чудную кожу, на которую он уже раньше успел обратить внимание. Наряд ее выглядел обычно, но лишь до той поры, пока она не начала двигаться. Однако стоило ей тронуться с места, как юбки ее ожили, всколыхнулись, обрисовав контуры бедер. Эдвард вначале подумал, что на ней платье из темного шелка, но быстро понял свою ошибку. Платье леди Гордон оказалось двухслойным: верхний слой был сшит из прозрачного черного сетчатого материала, а нижний — из шелка цвета пламени, который мерцал и переливался при каждом движении. Этот образ огня, тлеющего под благопристойным фасадом, завладел его воображением и заставил замереть. Какие еще жаркие тайны она скрывала?

Леди Гордон склонила голову набок, встретив его зачарованный взгляд.

— Надеюсь, я не нарушила ваших планов своим приглашением? — спросила она. — Вы сказали, что хотели бы увидеться с мистером Слоуном как можно скорее…

— Да. — Эдвард мысленно встряхнулся и поклонился. — Добрый вечер, леди Гордон. Ваша записка пришла как раз вовремя, и мне не на что жаловаться.

Она улыбнулась, когда он рассеял ее опасения. Что-то в этой улыбке — ямочка, появившаяся на подбородке, или озорной блеск в глазах — навело его на мысль, что она с ним кокетничает. Или у него просто разыгралось воображение? Сегодня с ним вообще творилось странное.

Леди Гордон указала на открытую дверь, ведущую в одну из комнат.

— Зайдете? Нам надо сначала уладить кое-какие вопросы.

Эдвард последовал за ней в комнату, пытаясь не замечать шелеста и колыхания юбок. Между ними исключительно деловые отношения, напомнил он себе. То, как она двигалась — и улыбалась, — не должно сбивать его с толку. Экономка, которая впустила его в дом, закрыла за ними дверь, и они остались наедине.

— Могу я предложить вам вина? — спросила леди Гордон, когда они сели — она на маленькую кушетку, а он в кресло напротив. Поднос с несколькими хрустальными графинами стоял на столе рядом с кушеткой. Судя по всему, леди Гордон часто принимала у себя джентльменов.

Обычно Эдвард позволял себе пригубить спиртное только перед сном, но сейчас он взглянул еще раз на эти ниспадающие до плеч завитки и сказал:

— Пожалуй.

— Возможно, мне следует вначале рассказать вам о мистере Слоуне. — Леди Гордон налила бренди в бокал и протянула ему.

Эдвард глотнул и кивнул:

— Конечно, если вы считаете это необходимым.

— Его отец был портовым грузчиком, — начала она. — Сын грузчика хотел от жизни большего, чем отец, и потому стал искать более прибыльное занятие. Публикуя скандальные секреты людей, которые стоят выше его на социальной лестнице, — а он считает таковыми почти всех, кто его окружает, — он не только заработал деньги, но и приобрел определенный статус. Он очень гордится своими достижениями: он разбогател, как того хотел, и заработал деньги на тщеславии аристократов — тех самых, которые всегда смотрели на него сверху вниз. — Она ненадолго замолчала, прикусив губу, словно сомневалась в том, стоит ли говорить то, что собиралась. — Если вы подадите на него в суд, он нанесет ответный удар, даже если это его погубит.

Эдвард вновь кивнул:

— Я понимаю, что вы хотите сказать.

Она облегченно вздохнула и улыбнулась:

— К счастью, я с ним знакома. Не слишком близко, но достаточно, чтобы полагать, что ради нашей с ним дружбы он может поступиться своими принципами. Однако чтобы повысить наши шансы на успех, будет лучше, если мистер Слоун поверит в то, что вы — мой близкий друг.

— Вот как. — «Насколько близкий?» — прошептал дьявол у него в голове. Тот самый дьявол, который не мог оторвать взгляда от линии ее ключиц. Ее взрывоопасный наряд совсем не прикрывал их. — Что вы предлагаете мне сделать? — спросил Эдвард, чтобы заглушить этот назойливый внутренний голос.

Ее щеки окрасил румянец, но выражение лица осталось прежним.

— Вы могли бы называть меня «Франческа», а не леди Гордон. Позвольте мне назвать вас Эдвардом раз или два. Позвольте мне навести его на мысль, что мы познакомились не вчера и питаем друг к другу определенные чувства. Я обещаю не заходить слишком далеко. Не настолько, чтобы он начал печатать слухи о нашей связи, — поспешила она добавить, внимательно за ним наблюдая. — Но так, чтобы он осознал, что, оказывая услугу вам, он оказывает услугу и мне.

Ее звали Франческа. Какое необычное имя. Но она упоминала что-то об итальянской крови, хотя выглядела она и говорила как стопроцентная англичанка.

— Я не возражаю, — сказал Эдвард.

Пожалуй, стоило бы возразить. Что, если ему так понравится эта фамильярность и рамки формальной вежливости покажутся ему слишком тесными? Ему очень понравилось, как прозвучало в ее устах его имя. У нее был чуть хрипловатый, такой чувственный голос. Деловые отношения, напомнил себе Эдвард. Только дело и ничего, кроме дела. Франческа…

— Вот и славно. — Она облизнула губы. — Наверное, мне стоит заранее попросить у вас прощения за то, что, возможно, будет мной сказано. У меня есть один существенный недостаток — порой я бываю невоздержанной в словах и могу сказать больше, чем намеревалась. Но дело не только в этом. Видите ли, я целый день думала, как убедить мистера Слоуна напечатать опровержение, и у меня есть кое-какие мысли по этому поводу, но импровизировать все равно придется. Все будет зависеть от того, как поведет себя Слоун.

— Если ваши слова смогут убедить его напечатать внятное опровержение, причем, и как можно скорее, с моей стороны возражений не будет — говорите все, что хотите, — сухо заметил Эдвард. — Я отдаю себе отчет в том, что мне предстоит стать участником спектакля, и готов вам подыграть для пользы дела.

Брови ее слегка приподнялись. Похоже, он ее удивил.

— Именно так. Это всего лишь спектакль! — Довольная улыбка осветила ее лицо. — Как приятно, что наши позиции совпадают. Главное, это результат, не так ли?

Эдвард едва заметно улыбнулся:

— Если бы это было не так, меня бы тут не было, верно?

Франческа чуть скривила губы, но взгляда не отвела.

— Я искренне прошу у вас прощения за вчерашнюю выходку. Мне не следовало являться к вам… и тем более не следовало обвинять вас в том, в чем вы совсем не виноваты.

— Вы уже принесли свои извинения, и я их принял. — Эдвард замолчал, а затем решил, что не видит причин, по которым не может сказать того, что хочет. Сегодня сами обстоятельства располагали к большей доверительности. — Я могу понять, почему вы так странно себя повели. Мне показалось, что вы были сильно расстроены и не справились с эмоциями.

Губы ее приоткрылись, и она сделал глубокий вдох перед тем, как ответить:

— Да, но мне не следовало поддаваться чувствам.

Эдвард махнул рукой.

— Нет, нет. Когда опасность грозит одному из членов семьи, трудно сдержаться. На вашем месте я поступил бы так же.

— Я сильно в этом сомневаюсь! — воскликнула Франческа, но, словно спохватившись, посмотрела на него так, что у него возникло ощущение, что она с радостью взяла бы свои слова обратно.

Он слегка покашлял.

— Ну, возможно, не в точности так…

Она выразительно на него посмотрела из-под выгнутых дугой бровей. Улыбку ее он бы назвал скептической. Да нет. Заговорщической. Тоже не в яблочко. Так могла бы улыбаться женщина своему любовнику, намекнувшая ему на какой-то очень интимный секрет, касающийся только их двоих.

Эдварду вдруг стало очень не по себе, и, дабы отвлечься, он сделал глоток бренди.

— Ладно, согласен. Я мог бы сделать нечто совершенно иное, — признал он. — Поступок был бы иной по форме, но по духу тот же. — Он немного помолчал, наблюдая за тем, как улыбка осветила выразительное лицо Франчески. Эта Женщина обладала чувством юмора. — Я вам искренне сочувствую. Надеюсь, что девочке не грозит никакая опасность.

Она несколько раз очень быстро моргнула, затем расправила плечи и сказала:

— Спасибо. Я тоже на это надеюсь.

Теперь он уже решительно не мог оторвать от нее глаз. Взгляд его скользил по ее лицу, так приятно порозовевшему, по ее блестящим волосам. Вчера, когда она набросилась на него за то, что он «украл» ее солиситора, она была великолепна, как может быть великолепна разъяренная фурия. Франческа Гордон в пылу страсти представляла собой воистину великолепное зрелище. Маленький дьявол, который так по-хозяйски расположился в его голове, окончательно обнаглел. Этот дьявол все продолжал сравнивать ее с Луизой, — та в расстроенных чувствах бледнела и теряла дар речи. Франческа же, — право, не стоит называть ее Франческой даже про себя, — реагировала на неприятности бурно и действенно. Она ворвалась в его дом и закатила скандал из-за того, что он, сам о том не догадываясь, разбил ее надежды. Она сказала, что никогда не простит его, и усмехнулась, когда он назвал ее вздорной. Видит Бог, с такой женщиной не грех затеять бурную ссору, а затем…

Эдвард закрыл глаза и сделал глубокий вдох, чтобы прочистить мозги. Перед глазами продолжали мелькать весьма красочные и подробные картины того, как именно они могли бы разрешить свои разногласия. Он не искал ссор ни с одной женщиной, каким бы сладостным ни стало бы примирение. Он восхищался такими женщинами, как Луиза, которые знали, когда попридержать язык. Женщинами, которые умели быть тактичными и терпимыми. С такими женщинами жизнь приобретала упорядоченность и предсказуемость.

К несчастью, сегодня упорядоченности и предсказуемости ждать не приходилось. И Луиза, которая идеально ему подходила, которая заявляла, что любит его, порвала с ним отношения, избрав для этого самый унизительный из всех возможных способов. И ославила его на весь Лондон.

Эдвард смотрел на женщину напротив. В ней не было ни скромности, ни сдержанности, ни терпеливости. Зато она обладала сильным характером и отвагой, внушавшей восхищение. Если ей сегодня удастся добиться обещанного, он с радостью добудет для нее любого солиситора, какого она пожелает. И тогда он с ней распрощается, и это станет концом их отношений.

Франческа…

Одним махом он осушил бокал.

— Могу я налить вам еще? — спросила она.

Шелковый всполох обдал его жаром, когда она наклонилась, чтобы взять с подноса графин. Пламя, полыхавшее в камине, сверкнуло на ее волосах, словно они были зеркалом. Эдвард чувствовал себя так, словно превратился в сухое полено, которое вот-вот бросят в огонь.

— Буду вам признателен.

Глава 7

Франческа все отчетливее понимала, что подготовилась к этому вечеру совсем не так хорошо, как ей представлялось.

Она не переживала из-за Слоуна. Он с энтузиазмом принял ее приглашение. Слоун, возможно, предвкушал не тот вечер, который она ему уготовила, но он придет, и Франческа не допускала и мысли, что ей не удастся его уговорить. Она знала, как важно для Слоуна держать людей на крючке, и его согласие напечатать опровержение, несомненно, сделает ее и лорда Эдварда его должниками.

Однако с лордом Эдвардом все пошло совсем не так гладко, как ей представлялось. Она начала нервничать с того самого момента, как он переступил порог ее дома, мрачновато-торжественный в своем вечернем наряде. Казалось, ему хватило одного взгляда, чтобы вынести суждение о ее доме и о ней самой, а затем он все свое внимание сосредоточил на ней. Сейчас он наблюдал за ней непроницаемыми серыми глазами, и Франческа сидела как на иголках. Здесь, в ее теплой уютной гостиной он казался выше ростом, чем в зябкой Голубой гостиной на Беркли-сквер. Франческа долго выбирала наряд для сегодняшнего вечера. Сегодня на ней было любимое платье, в котором она чувствовала себя красивой и сильной. Женская красота тоже является разновидностью силы, и сегодня она хотела быть во всеоружии. Она говорила себе, что наряжается ради Грегори Слоуна, а не ради Эдварда де Лейси, но чем дольше она находилась под пристальным взглядом лорда Эдварда, тем явственнее ощущала каждое прикосновение шелка к телу. Даже не глядя на него, она чувствовала, когда он на нее смотрит и куда, потому что начинала ощущать характерное покалывание во всем теле. В его взгляде не было ничего оскорбительного или неприличного. Он просто смотрел на нее с интересом, к которому она не привыкла. Словно лишь она всецело владела его вниманием. Даже Олконбери никогда так на нее не смотрел.

И, странное дело, это внимание не досаждало ей, а лишь выводило из равновесия. Словно она не заслужила столь пристального внимания к своей персоне. Конечно, лорд Эдвард был заинтересован в ее помощи и, возможно, опасался, как бы она не потребовала от него взамен больше, чем он хотел бы дать. Она немного удивилась, когда он упомянул Джорджиану, но ей показалось, что она услышала искренность в его тоне, когда он заговорил о семье. Разумеется, его семье тоже грозила опасность, пусть и совсем иного рода, так что он, возможно, понимал, что она чувствовала, и даже отчасти оправдывал ее поступок.

Она обрадовалась, когда он согласился выпить еще. Ей хотелось сломать лед в их отношениях, и бренди был ей в помощь. Она не боялась, что, захмелев, он утратит контроль над собой. Даже сейчас, сидя в непринужденной позе, с бокалом бренди в руке, он производил впечатление человека сдержанного и способного владеть собой при любых обстоятельствах. Она надеялась, что он и дальше будет производить именно такое впечатление, по крайней мере на то время, которое ей понадобится, чтобы убедить Грегори Слоуна напечатать опровержение. Если он накинется на Грегори и начнет с ним спорить, вся ее затея закончится катастрофой.

К счастью, как раз в это время прибыл почетный гость, на целую четверть часа раньше, чем было указано в ее записке. Франческа поднялась с кушетки при первом стуке дверного молотка, провела ладонями по юбке, расправляя складки, и сделала глубокий вдох, готовясь к спектаклю, как назвал то, чему предстояло случиться, лорд Эдвард. Ни слова не говоря, он подошел к камину и, небрежно облокотившись о каминную полку, принял позу, красноречиво указывающую на то, что он был в этом доме частым и желанным гостем. Он усвоил отведенную ему роль в предстоящем спектакле. Франческа одобрительно кивнула. Осталось дождаться Слоуна.

Грегори вошел с видом триумфатора, но внезапно остановился, увидев лорда Эдварда. Франческа вышла ему навстречу, раскинув руки.

— Мистер Слоун, — с радушной улыбкой сказала она, — спасибо, что пришли.

Он поднес ее руку к губам.

— Как будто я могу отказаться от приглашения, если оно от вас.

Франческа кокетливо засмеялась, словно не понимая, на что он намекает.

— Вы нашли для меня время, и я, как истинная леди, благодарна вам за это. Но здесь… Я хочу вас кое с кем познакомить. Могу я представить вас моему другу? — Слоун сдержанно кивнул, и Франческа повернулась к другому гостю. — Эдвард, это мистер Слоун. Грегори, могу я представить вам лорда Эдварда де Лейси?

В этот момент выражение его лица изменилось, стало напряженнее и жестче, но он поклонился так же учтиво, как и лорд Эдвард.

— Могу я налить вам что-нибудь? — спросила Франческа мистера Слоуна.

Тот ответил не сразу, поскольку смотрел на лорда Эдварда.

— Моя дорогая Франческа, — начал он осторожно.

— О да, вы догадались, что у меня был тайный мотив для того, чтобы пригласить вас сегодня. — Она щедрой рукой плеснула бренди в бокал и вручила его Слоуну. Ему ничего не оставалось, как взять бокал из ее рук. Франческа присела на кушетку. — Но, Грегори, в самом деле, когда вы печатали такое, вы ведь не думали, что буря вас минует?

Глаза его потемнели. Совсем чуть-чуть, но Франческа это увидела. На лицо его словно надели маску.

Он был умелым актером и знал свою роль.

Слоун пожал плечами и сел в кресло напротив Франчески, в то самое кресло, в котором до него сидел лорд Эдвард.

— Бизнес, моя дорогая. Это всего лишь бизнес.

— Словно этим можно все оправдать, — пробормотала она.

— В моем мире все так и есть, — ответил он и сделал большой глоток бренди.

— Вы стали бы такое печатать обо мне? — с укором спросила Франческа.

Слоун пристально смотрел на нее и отвечать не торопился.

— Я спрашиваю, потому что это расстроило меня так же сильно, как расстроило Эдварда.

— Я просил тебя не обращать на это внимания, моя дорогая, — сказал, немало ее удивив, лорд Эдвард.

Он отошел от камина и присел рядом с ней на кушетку. Кушетка была узкой, но он и не пытался сесть так, чтобы сохранить между ними дистанцию. У Франчески участился пульс, когда плечи их соприкоснулись, и ей пришлось сделать над собой усилие, чтобы не отодвинуться.

Слоун переводил взгляд с Франчески на лорда Эдварда и обратно.

— Я даже не догадывался, что вы знакомы с этим господином, — сказал он довольно неприветливо. — Но даже если вы и знакомы, мне нечего было бы публиковать, если бы я всякий раз задумывался о том, не заденет ли моя статья вас или кого-нибудь еще из моих друзей.

Франческа почувствовала, как напряглась рука лорда Эдварда, соприкасавшаяся с ее рукой.

— Я понимаю, Грегори. Правда, понимаю, — быстро сказала она. — Вы знаете, что я читаю вашу газету каждый день — вот какое неблаготворное вы оказываете на меня влияние. — Она шаловливо надула губы, и Слоун чуть заметно улыбнулся. — Я знаю, что избранный вами жанр диктует свои законы, но в этом случае вы перешли всякие границы. Вы должны признать, что то, что вы написали об Эдварде, неизбежно приведет к скандалу. А мы с Эдвардом неплохо знакомы, — добавила она. Она слегка повернула голову и одарила лорда Эдварда ослепительной улыбкой. — Он просто мало бывает в городе.

Лорд Эдвард улыбнулся ей в ответ.

— К моему большому сожалению. В тот момент, когда я увидел вчера твое лицо, я уже не мог вспомнить, почему так долго находился от тебя вдалеке.

К изумлению Франчески, он смотрел на нее так, словно они были друг для друга куда больше, чем просто друзья, с этой неотразимой чувственной улыбкой, которая уже раз промелькнула на его лице, пробудив в ней нескромные мысли. Как и тогда, Франческа напомнила себе, что между ней и лордом Эдвардом ничего нет и никогда не будет. Растревоженная и смущенная, она перевела взгляд на Слоуна, который наблюдал за ними с несколько скептическим интересом.

— Я не стану отрицать, что нахожу ваши скандальные хроники интересными и забавными, — сказала она, обращаясь к Слоуну, — но на этот раз вы зашли слишком далеко. Где, скажите на милость, вы наслушались таких небылиц? — Она шутливо погрозила Слоуну пальцем. — Когда-нибудь на вас подадут в суд, и тогда вам не поздоровится.

Слоун перевел взгляд на лорда Эдварда — изумленный и слегка насмешливый.

— На этот раз мои источники вполне надежны.

Франческа натянуто рассмеялась.

— О! Не говорите глупости! Конечно же, Эдвард никогда бы… Вы ведь мне тоже друг, Грегори, дорогой. — Она многозначительно ему улыбнулась. — Но однажды вы перейдете дорогу какому-нибудь сорвиголове, который не последует моему доброму совету и не станет сдерживать свои порывы.

Лицо Слоуна пошло красными пятнами.

— Тогда я не знаю, чего вы от меня хотите.

Франческа это предусмотрела и пришла к выводу, что ей придется в чем-то уступить Слоуну. Судя по его настрою, требовать от него напечатать опровержение бессмысленно. Он упрется, как мул. Она понимала, что надо было раньше обсудить это с лордом Эдвардом, но теперь уже поздно, и ей придется импровизировать на свой страх и риск.

— Ну, я уверена, что у вашего информатора были собственные источники, — начала она, тщательно подбирая каждое слово. — Не все опубликованное вами полная фикция, но вы понимаете, в том, что касается главного, ваш источник, увы, ввел вас в заблуждение. Думаю, вам следует дать опровержение той информации, что впоследствии может создать для вас проблемы. В конце концов, люди покупают ваши газеты потому, что верят в достоверность представленных там сведений. Если вдруг окажется, что вы готовы печатать все, что угодно, даже то, что является явной фальшивкой… — Она беспомощно развела руками, предоставляя ему самому додумать то, о чем она умолчала.

— Так ли?

Слоун подался вперед, недобро прищурившись. Он вдруг стал похож на крысу с острой мордочкой и подрагивающими щеками. Франческе даже думать не хотелось о том, как бы он выглядел, если бы она в свое время приняла его нескромное предложение, но у нее возникло весьма неприятное чувство, что выглядел бы он именно так.

— Так что именно там фальшивка?

— Я понимаю вашу позицию, сэр, — неожиданно заговорил Эдвард.

Франческа краем глаза наблюдала за ним, не меняя выражения лица, хотя ум ее лихорадочно работал. О Боже, что он собрался сказать? Он согласился, что она возьмет на себя эту миссию… Но лорд Эдвард подвинулся на край кушетки и поставил пустой бокал на поднос.

— Ваш источник, очевидно, один из домочадцев Холстонов.

Слоун насторожился и коротко кивнул. Лорд Эдвард вздохнул.

— Я надеялся, что это не попадет в газеты, — сказал он Франческе с некоторым сожалением. — Я с ней поговорил только вчера.

— Конечно, — сказала она, пытаясь ему подыграть, при этом гадая, какое Холстоны имели ко всему этому отношение.

Слоун смотрел на него с каменным лицом.

— Выходит, вы не помолвлены с леди Луизой Холстон?

— Больше нет.

— Она расторгла помолвку?

Лорд Эдвард сделал быстрый жест рукой. — Джентльмен не может ответить на этот вопрос.

— О, Грегори, так ли вам необходимо допытываться? — окликнула Франческа. — Я не желаю превращать свою гостиную в мельницу сплетен для вашей газеты. Господи!.. Она совсем не обратила внимания на упоминание о расторгнутой помолвке, но сейчас к ней в душу закралось ужасное подозрение, что лорд Эдвард обнаружил, что между ним и его невестой все кончено, именно тогда, когда она показала ему эту статью. Франческа вспомнила, как он неподвижно стоял у окна со сведенными от напряжения плечами, и прониклась к нему сочувствием. Как, должно быть, неприятно, узнать о том, что тебя бросила невеста, из пасквиля в бульварной газетенке.

— Я не докапываюсь, Франческа, дорогая, — сказал Слоун, продолжая наблюдать за лордом Эдвардом и при этом что-то прикидывая про себя. — Я лишь пытаюсь удостовериться в правдивости того, что мне было преподнесено как абсолютно достоверная информация.

— У меня нет никакого желания никого публично обвинять во лжи. Леди Луиза была очень расстроена вчера, — сказал лорд Эдвард своим очень отчетливым, ледяным голосом. — Не сомневаюсь, что наш разговор вызвал у нее весьма сильные эмоции, и все это очень понятно. Но я не могу позволить, чтобы эта… клевета на мою семью осталась безнаказанной. Мой брат прикован к постели из-за сломанной ноги. Я нанял солиситора, чтобы помог мне разобраться с некоторыми довольно запутанными сделками покойного отца. Ни в том, ни в другом нет ничего экстраординарного, и увязать эти два никак не связанных друг с другом факта воедино, дабы разжечь скандал, — это, на мой взгляд, действительно низко.

Слоун прищурился.

— На что вы намекаете?

— Ни на что, — ответил лорд Эдвард. Я всего лишь хочу сказать, что, та история, что была вам рассказана, возможно, напоминает мыльный пузырь — раздута из ни чего.

— Хм…

Слоун бросил в сторону Франчески угрюмый взгляд, словно винил ее в том, что она вела подкоп под скандал, который мог принести легион прибыльных статей. Она ответила ему взглядом, который можно было трактовать как выражение разочарования вкупе с сочувствием, как если бы ему некого было винить, кроме себя. Что, в принципе, так и было, хотя вину следовало бы поделить с соучастницей — некоей мстительной особой. Почему леди Луиза Холстон бросила лорда Эдварда? Или все же он ее бросил?

Лорд Эдвард откинулся на спинку кушетки с видом непринужденным и даже несколько расслабленным.

— Полагаю, лорд Холстон получил вознаграждение за свою историю. Он последнее время испытывает финансовые трудности, и дополнительные переживания повлияли не лучшим образом на его рассудок. Но, в сущности, он продал вам товар. — Лорд Эдвард сделал паузу. — Если бы я мог компенсировать ваши убытки…

Слоун отреагировал не сразу. Ему не хотелось продешевить.

— Двести фунтов, — сказал он наконец.

Франческа беззвучно вскрикнула, и Слоун бросил на нее угрюмый взгляд.

— Полагаю, лорд Эдвард, с вашей стороны было вполне справедливо предложить мне компенсацию за, как вы изволили выразиться, убытки, которые мне придется понести.

Эдвард приподнял бровь.

— А что я получу за мои убытки?

— Я напечатаю складное опровержение на первой странице завтрашнего выпуска относительно всех слухов о тайной женитьбе вашего отца. — В глазах Слоуна появился маслянистый блеск. Речь его менялась на глазах, и теперь она предательски походила на речь портового грузчика, каким когда-то был его отец. — Тебя это порадует, Франни, милашка?

Франческа все никак не могла отойти от шока — сумма, названная Слоуном, казалась ей огромной, и не сопоставимой с той услугой, которую требовали от него взамен. Однако лорд Эдвард ничем ему не возразил, потому она, заикаясь, пробормотала:

— Да… Я… Мне это кажется более чем достаточным. Вот видишь, Эдвард, — добавила она, оправившись настолько, чтобы повернуться к своему соседу по кушетке, — разве я не говорила, что Грегори человек разумный и с ним можно договориться?

— И ты была, как всегда, права, моя дорогая, — ответил он с улыбкой.

Он накрыл ее руку своей и слегка пожал. Франческа смогла определить, что это было: жест благодарности и предупреждения, но она почувствовала, как ее пробило током от кончиков пальцев рук до кончиков пальцев ног.

— Я бы без тебя пропал.

Слоун брезгливо поморщился и поднялся:

— Когда я получу деньги?

Лорд Эдвард продолжал сидеть, как ни в чем не бывало.

— Может, завтра утром?

— Да, после того, как вы получите свои утренние газеты, — процедил Слоун. — Принимается.

Франческа подскочила.

— О, как славно! — сказала она с улыбкой. — Я знала, мы придем к консенсусу. Большое спасибо, что пришли, Грегори, было так приятно вновь с вами увидеться. Он окинул ее выразительным взглядом.

— Не знаю, не знаю, — сказал он еле слышно. — Может, во время нашей следующей встречи мы будем меньше печься о делах.

Она ответила ему кокетливым смешком.

— Ну конечно! Вы же не думаете, что мне приятно говорить о делах?!

Она проводила его в холл и попрощалась, продолжая прерывно улыбаться до тех самых пор, пока миссис Дженкинс не закрыла за ним дверь. Затем она оперлась о стену ладонью и постояла так немного, дожидаясь, пока пройдет дрожь в коленях. Ей с трудом верилось, что у нее получилось, если даже и не совеем так, как она рассчитывала. Двести фунтов! Эдвард и бровью не повел, когда была названа эта сумма, но это были большие деньги! Она надеялась, что он не сочтет, что она пособничала вымогателю. Неужели Грегори действительно столько заплатил Холстону? Франческа представила себе возможные масштабы скандала и пришла к выводу, что он вполне мог заплатить сумму близкую к названной. Если то, о чем он написал, было правдой, он мог месяцами кормиться этой историей, каждый день, выдавая по капле новых сведений, подавая старое блюдо всякий раз под новым соусом. Подбрасывая дрова в костер сплетен.

Сейчас эту беду удалось отвести — по крайней мере, со стороны газетенки Слоуна угрозы больше не существовало. Она не обещала ему ничего относительно других изданий, специализирующихся на сплетнях и слухах, и Эдвард тоже ничего о них не говорил. Как только Грегори Слоун опубликует свое опровержение, Эдвард поможет ей подыскать хорошего солиситора, который вызволит Джорджиану.

Франческа сделала глубокий вдох, призванный укрепить ее силы. Она пыталась забыть о том, что чувствовала, когда он сидел так близко и смотрел на нее так, словно они давно были на ты. От чего-то ей вдруг захотелось узнать, действительно ли он сильно расстроился из-за того, что его бросила невеста. Должно быть, у этой девушки случилось размягчение мозга. Эдвард де Лейси был неотразим, когда улыбался, богат, как сам дьявол, и Франческа была готова поклясться, что никогда не встречала более достойного джентльмена… Впрочем, не ее это дело, гадать о том, почему его невеста продала сплетню о его семье бульварной газетенке — даже за двести фунтов — или почему эта девушка вообще его бросила и при этом не сочла нужным лично сообщить ему о своем решении. Франческа сказала себе, что правила приличия требуют, чтобы она предоставила ему возможность баюкать свое разбитое сердце в гордом одиночестве.

И тут она едва вслух не рассмеялась над собой. Как это в ее духе — сплести целый роман из ничего! При чем тут разбитое сердце? Скорее всего, брак, который так и не состоялся, готовился как брак по расчету, и ни о какой любви там и речи не шло, и если лорда Эдварда что и расстроило, так лишь то, что об этом напечатали в газете.

Его дела и заботы ее никак не касаются, и Франческе стало даже немного стыдно из-за того, что ей постоянно приходилось себе об этом напоминать. Единственное, что ее связывало с лордом Эдвардом, — это сделка. Она выполнила свою часть, теперь ему осталось выполнить свою. Франческа вздохнула еще раз и вернулась в гостиную.

Глава 8

Едва за Слоуном и Франческой закрылась дверь, Эдвард налил себе еще один бокал бренди и одним глотком проглотил половину. За две сотни фунтов лорд Холстон, который должен был стать его тестем, продал его постыдную тайну самой грязной газетенке Лондона. Спасибо Джерарду, вовремя сообщившему ему о финансовых затруднениях графа, иначе Эдвард ни за что не поверил бы, что Холстон на такое способен. Разумеется, Эдвард знал, что Хелстон совсем не так богат, как их отец, но богаче герцога Дарема в Лондоне никого и не было. Конечно, брак Луизы с одним из сыновей Дарема существенно упрочило бы финансовое положение семьи, и это также не было для него секретом. Он все это знал и, тем не менее, как глупый мальчишка, дал Луизе свое сердце, свое уважение и свое доверие, полагая, что она отвечает ему взаимностью.

О каком взаимном доверии могла идти речь, если она в тот же вечер выдала его тайну отцу? И Холстон тоже хорош! Мог бы по крайней мере проявить терпение и подождать немного — вдруг ошибка молодости покойного герцога не приведет к полному краху, а всего лишь встает им в ту сумму, которую потребует за свои услуги адвокат?.. Да, он был о них лучшего мнения. Он думал, что Луиза искренна в своих чувствах.

Эдвард допил остатки бренди. Ему очень хотелось налить еще, хотя он и так чувствовал, как горячит его кровь алкоголь. Он даже не подозревал, что способен так чувствовать боль. Пожалуй, надо было заставить Чарли самому отдуваться — с него все как с гуся вода.

Хозяйка дома, сияя, вернулась в комнату.

— Встреча прошла совсем неплохо, как мне кажется, — сказала она и, подойдя к столу, налила себе рюмку хереса. — Все станет окончательно ясно только утром, конечно, но, как мне думается, вы должны быть довольны.

— Да. — Эдвард велел себе переключиться с гневных мыслей о Холстонах на размышления о Франческе Гордон. Переход прошел на удивление плавно. Франческа Гордон была во многих смыслах занимательным объектом для размышлений. В ней его интриговали и внешность, и манеры. Она была совсем не похожа на Луизу, которая на протяжении нескольких лет являлась для Эдварда образцом женственности, и все же во Франческе было нечто, что влекло его к ней. Возможно, все объяснялось тем, что она помогала замять скандал, который Луиза помогла раздуть. Или дело было в чем-то другом. Он не хотел слишком сильно углубляться.

Она улыбнулась и подняла бокал.

— За успешное партнерство, милорд! — Выбившийся из прически завиток дрогнул, когда она запрокинула голову, чтобы выпить вино.

Кожа ее шеи была гладкой и бархатисто-нежной на вид, словно свежий персик. Серьги с гранатом таинственно поблескивали в ее ушах. И когда она улыбнулась ему вновь, верхняя губа ее блестела от вина. Эдвард почти чувствовал вкус этого вина своим языком… и не мог отделаться от мысли, что теперь больше не связан помолвкой.

Когда Франческа вопросительно на него посмотрела, он без колебаний протянул ей бокал. Отчего-то умеренность и здравомыслие сегодня у него были не в чести. Он наблюдал за игрой света и тени на ее лице, когда она подливала бренди в его бокал. Нет, «импозантная» — не вполне верное для нее слово. Как, впрочем, и «красивая». Хотя ее никак нельзя было назвать невзрачной. Нос у нее был чуть длинноват. Рот был крупным, а губы пухлыми. Глаза ее, когда она подняла на него взгляд, были цвета хорошего бренди и блестели от восторга. А волосы ее при свете свечей определенно имели медный оттенок и, казалось, сами излучали сияние.

— Да, — сказал он, возвращая мысли на более безопасную тропу, — партнерство наше действительно оказалось успешным. Слоун не устоял против ваших методов убеждения, как вы и предсказывали, и теперь я у вас в долгу. Я готов немедленно договориться о встрече с тем солиситором, которого вы сочтете достойным представлять ваши интересы. — Чем скорее он исполнит свои обязательства, тем быстрее избавится от необходимости встречаться с ней, и, таким образом, перестанет испытывать настоятельную потребность к ней прикоснуться. Франческа направилась к камину и вытащила листок бумаги из резной шкатулки на каминной полке, затем пошла к нему и села рядом с Эдвардом. Когда она опустись рядом с ним, прошелестев шелками, юбки ее задели его ступни. Он почувствовал, как шелковая оборка цвета пламени скользнула по его лодыжке.

— Я составила для вас список, — сказала она. — Я уже переговорила с большинством этих господ, но без видимого результата. Остается лишь надеяться, что один из них передумает.

Эдвард старался не замечать этого легкого шороха шелка по лодыжке. Он чувствовал его даже сквозь ткань брюк, он чувствовал и аромат ее духов тоже — свежий, густой аромат, который заставлял его думать о темных садах под лунным сиянием. Кажется, бренди слишком сильно обострил его восприятие. Увы.

Он допил бренди и неохотно поставил пустой бокал на стол. Надо было привести свои чувства в порядок и прекратить думать о ее коже и губах. В любом случае ему не удастся ни подтвердить, ни опровергнуть свои догадки. Эдвард взял список из рук Франчески и просмотрел его. Два имени были ему знакомы — этих солиситоров рекомендовали и ему тоже, хотя лучшие рекомендации были у Уиттерса.

— Хорошо. Я все устрою.

Она заморгала от неожиданности.

— Что? Вы… Вы просто возьмете — и все устроите?

— Я отправлю записки вот этим двум, — он указал на имена, которые узнал, — и приглашу их прийти.

Они были рекомендованы и мне тоже, из чего я делаю вывод, что они имеют достаточно хорошую квалификацию.

— О, — сказала она удивленно, — я предполагала, что…

— Никогда не предполагайте, что лицо обладает компетентностью, пока не доказано обратное. — Он сложил листок. — Могу я забрать список?

— Конечно.

Посмотрев на нее, он допустил ошибку. Она сидела на краю кушетки, сжав руки на коленях, чуть приоткрыв рот, и смотрела на него так; словно он вызывал в ней одновременно тревогу и восхищение, словно она могла броситься ему на шею в порыве благодарности. Эдвард откашлялся.

— У вас имеются какие-то возражения?

— Нет, — пробормотала Франческа. — Вовсе нет. — Выражение ее лица не менялось.

Эдвард поймал себя на том, что не может от нее отвернуться, когда она так на него смотрела.

— Хотите что-то добавить?

— Нет, пока нет. — Казалось, она собиралась сказать что-то еще, но остановила себя.

Он подался вперед.

— Правда? Вы выглядите… озадаченной.

Она облизнула губы.

— Мне очень жаль, — проговорила она быстрым хрипловатым шепотом. — По поводу вашей невесты… Я не обратила внимания, когда впервые прочитала статью… Я не придала этому факту такого большого значения, как всему остальному.

Ее лицо было таким выразительным. В ее ясном взгляде Эдвард не увидел ни намека на расчетливость или на искусное манипулирование. Ее сочувствие казалось искренним, а взгляд был нежным и виноватым. В ее безыскусности было нечто подкупающее. И эта безыскусность в сочетании с ее прочими достоинствами создавала весьма обольстительную и опасную комбинацию. Уже то плохо, что ему нравились ее волосы и грудь, и прикосновение юбок к лодыжке. Надо бежать, пока она его окончательно не околдовала.

— Как и я, — сказал он, когда обрел наконец способность говорить в своей обычной беспристрастной манере. — И хватит выражать сожаления. Вы тут ни при чем.

— Нет, я, конечно, не в ответе за то, что произошло, — согласилась она, — но я не хотела бы, чтобы вы думали, что мне хотелось сделать вам больно, когда я принесла эту статью… Вы и ваша невеста… Я об этом даже не думала… Я решила, что для вас важнее…

— Пресловутая «дилемма Дарема», как назвал ее Слоун? — Эдвард вздохнул. Он знал, что это словосочетание будет у всех на устах, напечатает ли Слоун опровержение или нет. — Я бы предпочел, чтобы эта фраза канула в вечность. Расторгнутая помолвка мелочь по сравнению с той угрозой, которую несет в себе эта бомба.

— Да, — пробормотала Франческа. — Но все равно больно, когда вас бросает невеста.

И ему действительно было больно. Но то, что он при этом думал, пусть останется при нем. Эдвард ничего не сказал, поскольку то, о чем он сейчас подумал, едва ли подходило для дамских ушей. Леди не должна знать подобных слов.

Конечно, леди Гордон не была похожа ни на одну знакомую ему леди. И об этом тоже не стоило говорить вслух, напомнил себе Эдвард.

Франческа деликатно покашляла, давая понять, что молчание затянулось.

— Вы уведомите меня, когда солиситоры вам ответят? Чем раньше начнет действовать солиситор, тем больше шансы на успех. Один Господь знает, куда Эллен увезла Джорджиану.

Эдвард мысленно встряхнулся. У него с ней дела, напомнил он себе уже в который раз. Какого черта он сидит сложа руки, предаваясь раздумьям о предательстве Луизы и прелестях хозяйки дома, когда, как джентльмен, хозяин своего слова, он должен действовать?..

— Разумеется. Завтра я отправлю им записки и уведомлю вас.

Она проводила его до дверей и пожелала спокойной ночи. На улице, как показалось Эдварду, сильно похолодало, и он застегнул плащ на все пуговицы, когда спускался по ступеням к своему экипажу. Он в последний раз бросил на Франческу быстрый взгляд. Она по-прежнему стояла в дверях, подняв руку в прощальном жесте, когда кучер дернул за поводья, и карета тронулась в путь. Эдвард раньше, чем осознал это, тоже поднял руку и весь обратный путь занимался только тем, что старался не думать о том, что до следующей встречи с леди Гордон осталось всего несколько часов.

Глава 9

Проснувшись на следующее утро, Франческа первым делом побежала вниз, чтобы прочесть газету Грегори Слоуна. К ее облегчению, он сдержал слово и напечатал опровержение. Оно было написано несвойственным для Слоуна лапидарным слогом — лаконично, ясно, без лишних эпитетов, и Франческа надеялась, что лорд Эдвард будет удовлетворен. Вчера вечером он, казалось, остался доволен итогами дискуссии. Он поблагодарил ее и был гораздо любезнее, чем она могла ожидать после их первой встречи. Франческа бы даже сказала, что он был гораздо дружелюбнее по отношению к ней, чем она рассчитывала, и потепление в отношениях не уступило место похолоданию и после ухода мистера Слоуна.

Франческа все еще сидела за столом и завтракала, когда в дверь постучали. На мгновение ей пришла в голову дикая мысль, что к ней пришел лорд Эдвард, и она подскочила в тревоге — она не успела переодеть халат и причесаться. Надо было сказать миссис Дженкинс, чтобы задержала визитера, пока она сбегает наверх и наденет что-то более приличное или, по крайней мере, заколет волосы. Но уже через мгновение в комнату вошел, сияя улыбкой, Генри Олконбери. Франческа выдохнула с облегчением и улыбнулась ему в ответ.

— Доброе утро, — сказал он и, подойдя, чмокнул ее в щеку. — Вижу, вы сегодня встали рано.

Она засмеялась и опустилась на стул.

— Вы что, пытаетесь застать меня врасплох? Если ходите знать, я встала пораньше лишь потому, что вчера рано легла спать.

Он отступил на шаг и посмотрел на нее с шутливой внимательностью.

— Вот уже два вечера подряд, как вы ложитесь спать пораньше. На вас это совсем не похоже. Надеюсь, вы не заболели? — Он заходил к ней в тот вечер, когда она не находила себе места, переживая из-за отъезда Джорджианы и отказа Джеймса Уиттерса вести ее дело.

— Нет, я не заболела, — заверила его Франческа. — Скажу вам больше: после вчерашнего вечера я чувствую себя гораздо лучше. — Она потянулась за чайником. — Не хотите ли чаю?

Олконбери поморщился, но кивнул. Миссис Дженкинс уже принесла еще одну чайную пару, и Франческа налила гостю чаю.

— Когда же я уговорю вас пить кофе по утрам? — проворчал Олконбери, добавляя в чай сахар.

— Никогда, — сказала Франческа, как отрезала. — У кофе отвратительный вкус.

Олконбери закатил глаза.

— Миссис Дженкинс, вы должны встать на мою сторону, — обратился он к экономке, которая перетирала тарелки в буфете. — Я буду жаловаться и не успокоюсь, пока мне не начнут подавать кофе в этом доме.

Миссис Дженкинс погрозила ему пальцем. Франческа знала, что миссис Дженкинс считает Олконбери совершенно безобидным, а потому сделала вид, что ничего не заметила.

— Не пугайте меня, сэр. Меня ваши жалобы не касаются. Леди Гордон пьет только чай, вот я и подаю чай. И дальше буду только чай подавать.

— Предательница, — дружелюбно сказал Олконбери. — Тогда придется действовать подкупом.

Миссис Дженкинс прыснула:

— Есть только один способ заставить меня выполнять ваши указания, и это не подкуп.

Олконбери одарил миссис Дженкинс улыбкой, и она гордо прошествовала к двери, где обернулась и послала Франческе многозначительный взгляд. Она могла бы с тем же успехом закричать во все горло: «Выходите за него замуж, мадам!»

Франческа, ничего не сказав, махнула экономке рукой, чтобы та уходила.

— И что так подняло вам настроение? — спросил Олконбери, как только за домработницей закрылась дверь. Он потягивал чай со страдальческим выражением лица. — Эллен написала вам, разрешив видеться с Джорджианой?

Франческа вздохнула:

— Нет. Но у меня появилась надежда в ближайшее время нанять солиситора, который поможет мне вернуть Джорджиану.

— Правда? — удивленно спросил Олконбери. — Неожиданный и приятный поворот. Еще два дня назад вы пребывали в унынии, отчаявшись найти стряпчего, а сегодня у вас появилась надежда?

Франческа колебалась с ответом.

— Да. Надеюсь, через день или два мы начнем сражаться за Джорджиану.

— И как вам это удалось? — Олконбери потянулся за сахаром, не обращая внимания на осуждающий взгляд Франчески, и добавил еще пару кусочков в чай.

— Я отыскала джентльмена, который нуждался в моем содействии, и предложила ему помощь в обмен на его согласие помочь мне. Мы заключили сделку.

Олконбери замер на мгновение, уставившись на нее ошеломленным взглядом. Его голубые глаза, казалось, заледенели. Франческа в ответ лишь в недоумении приподняла брови: Олконбери не приходился ей ни мужем и ни отцом, ему не пристало критиковать ее действия — и она не сделала ничего предосудительного, а тем более скандального. По крайней мере, ничего такого, в чем она должна была ему исповедаться.

Олконбери подхватил чашку и сделал большой глоток чаю.

— И кто бы это мог быть, моя дорогая? — спросил он нарочито непринужденным тоном. — Я думал, что я и есть тот самый джентльмен, который нуждается в вашем содействии в обмен на любую из услуг.

Франческа засмеялась:

— Да уж, вам постоянно что-то от меня нужно! Однако шутки в сторону. Содействие, ему оказанное, было сущим пустяком, но он связал себя обещанием, а именно это мне и было нужно! — Конечно, она приложила старания к тому, чтобы сделать его своим должником, но не в этом суть. Больше она ничего не собиралась открывать Олконбери.

— Охотно верю. — Судя по тону, игривое настроение у него пропало. — Кто он?

— Лорд Эдвард де Лейси. — Франческа налила себе еще чаю, скорее ради того, чтобы чем-то себя занять, чем из желания утолить жажду.

Олконбери, при всех его достоинствах, будь то привлекательная внешность или обаяние, последнее время вел себя так, словно она уже принадлежала ему. Стоило напомнить ему о том, что она по-прежнему была женщиной свободной и способной решать свои проблемы самостоятельно.

Олконбери наморщил лоб, пытаясь связать имя с человеком.

— Де Лейси? — пробормотал он. — Эдвард де Лейси? — повторил он в недоумении, потрясенно на нее посмотрев. — Сын герцога Дарема? Из «Дилеммы Дарема»?

— Фу, Олконбери, я думала, вы не интересуетесь сплетнями из разряда тех, о которых пишет Грегори Слоун в своей газетенке.

— Мне все равно, сплетни это или правда, но вы должны были хорошо подумать, прежде чем связываться с таким, как он!

— Почему? — без обиняков спросила Франческа. — С кем я не должна связываться? С теми, у кого есть деньги и полезные знакомства? Но сейчас мне нужна помощь именно такого человека. — Олконбери болезненно поморщился, и Франческа решила смилостивиться над ним. — Так что вам известно о нем самом, а не о его «дилемме»? Лично я не заметила в лорде Эдварде ничего, что должно было меня насторожить. Он истинный джентльмен — вежливый, воспитанный и порядочный.

Олконбери она не убедила.

— Я не слишком близко с ним знаком. Но уже тот факт, что его имя фигурирует в газетах… таких газетах…

— Как будто он в этом виноват! — воскликнула Франческа. — У меня вообще не было бы ни друзей, ни развлечений, если бы я шарахалась от всех, чьи имена попадали в скандальную светскую хронику, включая, кстати, и вас, мой любезный господин.

Олконбери отмахнулся.

— Я — другое дело.

— Да, смею сказать, совсем другое, — ехидно заметила Франческа. — Вы попали на страницы газет благодаря своему возмутительному поведению, в то время как такие люди, как лорд Эдвард де Лейси, попадают туда из-за чужих ошибок.

— Я не это имел в виду. — Олконбери вздохнул. — Я лишь хотел сказать, что такие, как он, привыкли получать то, что хотят, не связывая себя никакими моральными обязательствами. Ему ничего не стоит воспользоваться вашей помощью, а потом так и не найти времени на то, чтобы оказать ответную услугу.

Франческа надула губы. Ей не приходило в голову, что лорд Эдвард может нарушить слово — впрочем, она бы ему этого и не позволила. Она уже один раз закатила ему скандал и, если понадобится, закатит еще один.

— Я учту ваше предупреждение.

Олконбери на мгновение закрыл глаза.

— Хорошо. Я вижу, вы приняли решение, и я не могу его изменить. Смею ли я спросить, что вы сделали такого, что теперь он столь вам обязан?

Она улыбнулась и протянула Олконбери газету Слоуна.

— Как видите, в «Дилемме Дарема» имеются сильные преувеличения.

Олконбери прочел опровержение.

— Вы… Вы убедили Слоуна это напечатать? — изумленно спросил он. — Франческа, что вы пообещали Слоуну?

— Ничего, — ответила она. — Я его очень ласково попросила, и он внял моей просьбе.

Олконбери смотрел на нее так, словно она ударила его по голове клюшкой для гольфа.

— Грегори Слоун никогда не делает никому одолжений, не получая при этом чего-то взамен. И вы это знаете.

— И все же я ничего ему не обещала. — Франческа сделала паузу, мягко, но настойчиво говоря ему взглядом, — что пора прекратить допрос. — Лорд Эдвард заключил с ним сделку, и в этой сделке участвовали исключительно они двое.

Олконбери провел ладонью по лицу.

— Итак, сейчас Слоун положил на вас глаз, и вы станете гоняться за де Лейси, чтобы он выполнил данное вам обещание. Как вы умудрились натворить столько всего за один день?

— Как это зловеще звучит в ваших устах.

— А вы не понимаете, во что все это может вылиться? — Олконбери вскочил. Ничего смешного он в ее словах не услышал. — Не знаю насчет Эдварда де Лейси, но его брат — граф Грешем, или сейчас герцог Дарем, я полагаю, — имеет весьма скандальную репутацию. Сорвиголова, который самого дьявола не боится, транжира и мот… Это не то семейство, с которым можно вести дела.

— Я не пропаду, — твердым голосом заявила Франческа, стараясь держать в узде растущее раздражение. Олконбери всегда относился к ней с пониманием, когда она делилась с ним своими проблемами, так какая муха его сегодня укусила? — Лорд Эдвард пообещал мне найти солиситора. Я больше ни о чем его не просила, и он уж точно не предлагал мне ничего большего. Как только он выполнит свое обещание, у нас больше никогда не будет повода встречаться и говорить друг с другом.

Олконбери подошел к окну. Он стоял молча, сцепив руки за спиной, устремив взгляд вдаль.

— Вы не думаете, — сказал он тихо, — что, возможно, ваше стремление воспитывать Джорджиану становится нецелесообразным?

Франческа почувствовала себя так, словно вот-вот превратится в камень.

— Что вы хотите этим сказать?

— Я хочу сказать… — Он всплеснул руками, словно отчаялся донести до нее свои мысли, — Джон Хейвуд не назначил вас ее опекуншей. Вам было трудно найти солиситора, который пожелал бы вести ваше дело. Сейчас Эллен забрала ребенка, и вам, возможно, придется потратить целое состояние на сыщиков, не имея никаких гарантий того, что вы сможете забрать ее к себе, даже если вам удастся ее отыскать. Не настала ли пора подумать о том, чтобы передать полномочия мистеру Кендаллу?

— Джон также не назначил Эллен ее опекуншей. — Франческа произнесла эти слова очень отчетливо. Она с трудом держала себя в руках. И когда она их произносила, она непроизвольно стиснула в кулаке рукоять ножа для масла, чувствуя, что сердце вот-вот выскочит из груди. — Я нашла одного солиситора, который поверил в то, что мое дело имеет шанс на успех, а вскоре мне предстоит найти другого, который возьмется за это дело и выиграет его. Джорджиана — дочь моей сестры, сирота, и я не брошу ее на произвол судьбы из-за лишних расходов, и, уж конечно, не оставлю заботам преступно равнодушного мистера Кендалла!

Должно быть, Олконбери услышал гнев в ее голосе, потому что в следующее мгновение уже стоял подле нее, опустившись на одно колено, накрыв ее сжатую в кулак руку своей ладонью.

— Я вовсе не хотел сказать, что вы должны бросать Джорджиану на произвол судьбы… — Он поглаживал ее сведенные судорогой пальцы. — Но, Франческа… Отчего вы решили, что, кроме Джорджианы, у вас не будет семьи? Вы заслуживаете того, чтобы иметь своих детей — и мужа, который вас любит.

Франческа полагала, что эта речь могла быть растолкована как предложение руки и сердца. К несчастью, ее продолжало трясти от гнева. Как мог он предположить, что она готова предать ту, что так ей дорога?! У Олконбери родни не счесть. Франческа снисходительно относилась к его жалобам на докучливых родственников, потому что знала, что он всех их любит. Но он не мог знать, каково это — потерять всех близких. Отец ее умер, когда она была еще ребенком, мать оставила ее, уехав в Италию. Муж трагически погиб, прожив с ней в браке, всего несколько лет. Франческа любила свою сестру Джулиану, даже несмотря на то, что они сблизились взрослыми, но Джорджиане досталась вся ее нерастраченная любовь, вся та любовь, которую она, Франческа, могла бы отдать своим родным детям, если бы Бог ей послал. И сама мысль о том, чтобы оставить поиски Джорджианы сейчас, когда она даже не знала, где девочка и здорова ли, была для нее больнее, чем пощечина. Олконбери совсем ее не понимал, если думал, что она ради него может так поступить, даже если бы любила его безумно, что, конечно, было совсем не так.

Олконбери, воодушевившись молчанием Франчески, сжал ее руку.

— Вы знаете, что я вас обожаю. Я не хочу видеть, как будете страдать, не хочу видеть, как надломит вас долгая и скорее всего безрезультатная судебная тяжба. Вы изведете себя попусту.

Утратить Джорджиану — все равно, что расстаться с частью сердца и души. Франческа не могла даже думать о том, чтобы прекратить борьбу. Она высвободила руку.

— Тогда мне придется одержать быструю победу.

Безнадежно вздохнув, Олконбери поднял на нее мрачный взгляд.

— И я полагаю, вы рассчитываете добиться победы не без участия этого типа, де Лейси.

И в этот момент, словно по сигналу, кто-то постучал во входную дверь. И вновь, без всяких на то разумных причин, сердце Франчески екнуло при мысли о том, что это может быть лорд Эдвард. Как будто Олконбери, заговорив о нем, заставил его появиться здесь.

Франческа слышала, как миссис Дженкинс открыла дверь. Послышались невнятные голоса, потом дверь закрылась. Франческа осознала, что стоит, уцепившись в край столешницы, только когда экономка открыла дверь в комнату.

Миссис Дженкинс стояла на пороге одна, и в руке ее было письмо.

— Вам пришло сообщение, миледи.

Франческа узнала герб на печати. Она взяла письмо из рук миссис Дженкинс и вскрыла конверт. Пробежав глазами короткую записку, она выдохнула с облеганием.

— Да, лорд Эдвард участвует в осуществлении моего плана, — с запозданием ответила она на скептический вопрос Олконбери. — И, судя по всему, прекрасно справляется со своей ролью.

Глава 10

По предположениям Эдварда, на подбор подходящего для леди Гордон солиситора могло уйти дня два или три, и чем раньше он начнет действовать, тем скорее все закончится. Сразу после завтрака он отправил записки тем двум стряпчим из списка леди Гордон, чьи имена были ему знакомы, назначив встречу на Беркли-сквер. Оба откликнулись немедленно, сообщив, что прибудут после полудня, после чего Эдвард послал еще одну записку леди Гордон. Если повезет, один из этих господ согласится вести дело, и очаровательная и непредсказуемая Франческа Гордон исчезнет из его жизни до того, как он совершит какую-нибудь глупость.

За газетой Слоуна Эдвард отправил слугу. Сам он питал глубокое отвращение к бульварной прессе, но должен был убедиться в том, что Слоун сдержит слово и напечатает опровержение. И действительно, опровержение было напечатано. Внизу страницы и мелким шрифтом, естественно, и оно совсем не так бросалось в глаза, как та статья, что была напечатана вчера, но по крайней мере шрифт не был настолько мелким, чтобы его нельзя было прочесть.


«Внимание издателя привлек тот факт, что дилемма Дарема может быть решена с легкостью, — писал Слоун. — Нам стало известно, что расторгнутая помолвка, продержавшаяся несколько месяцев, между леди Луизой Холстон и лордом Эдвардом де Лейси могла послужить причиной распространения слухов о возможном скором изгнании данного джентльмена из высшего общества…»


Едва ли это было то покаянное заявление, содержащее чистосердечное раскаяние и признание в совершенной ошибке, которого втайне ждал Эдвард, но неимением лучшего и это, пожалуй, сойдет. Скрипя пиром, Эдвард выписал чек на двести фунтов на имя Слоуна, затем поднес уголок газетной страницы к пламени свечи и, едва бумага загорелась, бросил пытающую газету в камин. С удовлетворением Эдвард смотрел, как корчится бумага, как превращается в черную горстку пепла. Если бы можно было с той же легкостью выжечь эти слова из памяти всех, живущих в Лондоне!

Увы, так не бывает, и брат Эдварда Джерард был этому напоминанием. Джерард вернулся домой после утренней конной прогулки в самом мрачном расположении духа, и напечатанное опровержение нисколько не улучшило его настроения. В отличие от Эдварда, который провел вчерашний вечер дома, Джерард пошел в клуб, где наслушался сплетен, главной темой которых, что не предсказуемо, была их семейная драма.

— Дилемма Дарема! — брезгливо скривившись, воскликнул Джерард. — Так они это называют, и это не просто дурно пахнущая история из далекой юности Дарема, это скандал национального масштаба!

— Не совсем так, — откликнулся Эдвард. — Просто у этой истории есть все необходимые атрибуты романа. — Тайный брак, жена, не дававшая о себе знать многие годы, признание на смертном одре после нескольких десятков лет молчания… Для большинства наших сограждан даже разыгрываемая на театральных подмостках мелодрама с таким сюжетом стала бы лакомым кусочком, а уж посмаковать такого рода историю, которая разыгрывается вживую, едва ли бы отказался. К счастью, ей дали опровержение.

— Во что тебе это встало? — пробурчал Джерард.

— В двести фунтов.

— Вчера ты сказал, что опровержение будет стоить тебе лишь ответной услуги. О двухстах фунтах речи не было, не мог обойтись одной лишь услугой?

— Какое тебе до этого дело? — спросил Эдвард чуть резче, чем следовало бы. — Я сказал, что улажу вопрос, и его уладил.

Эдвард едва удержался от того, чтобы не взглянуть на часы. До назначенного им в записке леди Гордон времени оставалось еще больше получаса, но он уже был на взводе. Он найдет ей солиситора сегодня же, даже если ему придется волоком притащить мистера Пирса в Лондон и всучить ему ее дело! Что-то дурное и даже противоестественное было в том крайнем нетерпении, с которым он ожидал встречи с этой женщиной.

Джерард вскинул голову, задетый тоном брата.

— Какое мне дело? — повторил он. — Это и мое имя вывозили в грязи! Я бы хотел знать, что тебе пришлось пообещать своему таинственному сообщнику в обмен на эту жалкую отписку! Кстати, тебе от нее мало проку, потому что из того, что там напечатали, можно понять, что это ты обманул бедную Луизу и бросил ее. — Джерард помахал перед носом у брата газетой, которую на всякий случай с собой прихватил.

«Зачем он притащил в дом эту гадость?» — раздраженно подумал Эдвард.

— Я пообещал помощь в поиске солиситора, — язвительно сообщил брату Эдвард, проигнорировав его последнюю ремарку, — по делу, не имеющему никакого отношения к пресловутой «дилемме Дарема». И двоих представителей этой почтенной профессии я жду менее чем через час, так что тебе лучше уйти.

— Скажи мне, по крайней мере, кто такой этот твой таинственный помощник. — Джерард упрямо продолжал сидеть и уходить никуда не собирался. — Чтобы я тоже мог сказать ему спасибо, несмотря на то, что его помощь обошлась в двести гиней плюс услуга.

— Вообще-то это не он, а она, — произнес Эдвард как можно более ровным голосом. — И мы оба действительно должны быть ей благодарны. — Пришло время сменить тему: — Не смею надеяться, что тебе удалось что-нибудь разузнать на кладбище при церкви.

Джерард раздраженно взмахнул рукой.

— Конечно, я ничего не узнал! Если только сам приходский священник не является шантажистом. Он божится, что ничего необычного за последние шесть месяцев на вверенном ему кладбище не замечал, а та могила, о которой шла речь в письме, очень древняя и давно заросла травой. Никто ничего там не оставлял, и ни кто, ни за чем не приходил. Расскажи мне об этой женщине.

— Она зайдет сегодня сюда, чтобы встретиться с солиситорами…

— Она придет сюда? — с неподдельным интересом переспросил Джерард. Он, похоже, напрочь забыл и о шантажисте, и о его письмах. — Скоро?

Эдвард пошевелил пальцами, подавляя желание сжать их в кулак. Он не имел на леди Гордон никаких прав, как, впрочем, и планов приватного характера. Так почему в его реакциях так очевидно прослеживалось поведение собственника, на чье имущество посягают?

— Да.

— Чудно! — Джерард устроился в кресле поудобнее, словно зритель в театре перед началом многообещающего представления. — Хочу поблагодарить ее лично.

— Я думал, ты торопишься в Сомерсет преследовать шантажиста.

— Вначале я должен привести в порядок кое-какие дела в Лондоне. Написать моему начальству прошение о продлении отпуска — это первое. Затем мне надо подковать коня. Возможно, раз уж я все равно в городе, стоит купить новую пару сапог…

Эдвард выгнул бровь:

— Отлично. Я и не думал, что ты собираешься так надолго задержаться в Лондоне. Может, ты окажешь мне любезность и сам проведешь собеседование с этими солиситорами, а я пока займусь чем-нибудь более важным. — Тот факт, что за время его пребывания в Лондоне над поместьями Дарема сгустились черные тучи, еще не означал, что он должен бросить все дела, связанные с управлениями поместьями. На письменном столе отца скопилось изрядное количество документов, требующих внимания. А то, что он был не в состоянии ими заняться, поскольку ожидал прибытия леди Гордон, раздражало и нервировало Эдварда.

— Мы оба знаем, что ты справишься куда лучше меня. — Джерард ухмыльнулся и подмигнул брату. — Но мне бы так хотелось познакомиться с нашей благодетельницей.

— Хм! — покачав головой, заметил Эдвард. — Как всегда, самая скучная работа достается мне.

— Последние сутки я только тем и занимался, что общался с пастором и рыскал по кладбищу, — резонно заметил Джерард. — Думаю, я заслужил право взглянуть на ту женщину, которую ты явно не хочешь никому показывать. Решил приберечь ее для себя?

Эдвард сделал глубокий вдох, но вовремя одумался. Высказавшись в резких тонах в том смысле, что не пытается ее ни от кого прятать, он лишь внушит Джерарду мысль, что ему небезразлично, увидится ли Джерард с ней или нет, тогда как ему это было безразлично. Или почти безразлично.

— Хорошо. Она скоро будет здесь.


Леди Гордон прибыла минут через пятнадцать. Когда Эдвард представлял ее брату, у него возникло странное чувство. На ней было платье в голубоватых тонах, которое, казалось, обволакивало ее, словно облако. Волосы ее были убраны в скромный узел на затылке, хотя несколько завитков все же кокетливо касались шеи. Она выглядела на сто процентов респектабельно, хотя по выражению лица брата Эдвард понял, что респектабельность этой дамы впечатлила его куда меньше, чем ее чарующий голос, роскошный рот и независимая манера держаться. Эдвард наблюдал за тем, как менялось выражение лица брата: как любопытство стремительно сменилось удивлением. Она очаровала Джерарда за считанные секунды. Еще чуть-чуть, и, Джерард предложил бы провести собеседование с солиситорами вместо него, Эдварда. Но когда Блэкбридж объявил о приезде мистера Фоулера, Джерард лишь поклонился и вышел, послав Эдварду на прощание загадочно-изумленный взгляд.

После ухода Джерарда Эдвард и леди Гордон ненадолго остались одни в комнате, и это стало для Эдварда благословением и проклятием одновременно. Франческа, сидя на диване, повернулась к нему лицом, и робкий луч заходящего солнца коснулся ее роскошных волос. И тогда они, даже гладко зачесанные и стянутые в узел, засветились вновь, как на портретах Тициана.

— Спасибо, лорд Эдвард, — сказала она. — Мне пришлось ждать четыре дня, чтобы мистер Фоулер нашел время со мной поговорить, когда я в первый раз просила его о встрече.

— Я даже не рассматривал возможности задержки. — Как бы ее волосы выглядели распущенными? Он представлял себе водопад медных локонов, рассыпавшихся по плечам и покрывших обнаженную спину… Боже Всемогущий, он должен прекратить этим заниматься!.. Франческа улыбнулась с оттенком сухой иронии.

— Разумеется, — пробормотала она. — Я уверена, что и подумать о таком не могли.

У Эдварда возникло предположение, что ее замечание можно трактовать двояко, но он надеялся, что она не имеет в виду его стремление поскорее с ней распрощаться, потому что его слишком сильно, опасно сильно к ней влекло. Эдвард презирал себя за неспособность справиться с похотью, и его привело в ужас осознание того, что он ее ревнует. Ревность взыграла в нем, когда Джерард, склонившись над рукой леди Гордон, задержал ее ладонь в своей руке на мгновение дольше, чем того требовали приличия. Их знакомство имело временный характер, обусловленный несчастным стечением обстоятельств и отчаянием с обеих сторон. Пройдет несколько дней, а может, всего несколько часов, и все будет кончено, и она больше никогда не войдет в его дверь, он никогда даже не вспомнит ее. Никогда.

К счастью, в этот момент дворецкий привел мистера Фоулера, и Эдвард сосредоточил внимание на солиситоре. Он намеревался посидеть в стороне и позволить леди Гордон самой представить свое дело, при этом сохраняя подобающе заинтересованное выражение лица, отражающее ее сдержанный оптимизм. А затем, когда мистер Фоулер согласится повести ее дело, пожать солиситору руку. Представив свою гостью солиситору, Эдвард сообщил мистеру Фоулеру, что его клиентом будет не он сам, а леди Гордон, Эдвард сказал себе, что поступает разумно. Она знала такие подробности, о которых он не знал. Она, а не он, будет вести с мистером Фоулером дальнейшие дела, и она, а не он, будет платить ему за услуги. Но через некоторое время стало ясно, что мистера Фоулера заинтересовала перспектива работать на него, Эдварда, и никак не на леди Гордон.

Эдвард наблюдал, неодобрительно прищурившись, как солиситор мягко, но неумолимо опровергал каждый из приведенных ею доводов. Этот солиситор оказался мастером полемики. Жаль только, что он занял не ту сторону. Не ту, что устроила бы Эдварда. Когда наконец леди Гордон кивнула и сказала, что понимает, почему мистер Фоулер по-прежнему не может принять ее дело к рассмотрению, Эдвард почувствовал, что с него довольно. Он поднялся одновременно с мистером Фоулером:

— Можно вас на пару слов, сэр?

Адвокат кивнул.

— Вы должны нас извинить, дорогая, — сказал Эдвард, обращаясь к леди Гордон, и вывел солиситора из комнаты.

Выйдя в коридор, он закрыл дверь в гостиную.

— В чем состоит принципиальный изъян ее дела? — спросил он, обойдясь без предисловий.

— Видите ли, я не могу назвать конкретного, как вы выражаетесь, принципиального изъяна, милорд, — осторожно ответил мистер Фоулер. Солиситор был высок, широкоплеч, с копной черных волос и пронзительным бегающим, как у куницы, взглядом. — Но завещание не в ее пользу она никогда не жила с ребенком…

— Опекун, названный в завещании, мертв, и попечитель ее фонда, похоже, уклоняется от исполнения возложенных на него обязательств. Какие возражения в этой ситуации могут быть у суда против передачи девочки на воспитание ее родной тете?

Фоулер почесал подбородок.

— Девочка живет с матерью.

— С мачехой.

Поверенный лишь пожал плечами, словно не видел особой разницы между матерью и мачехой.

— Если только нет неоспоримых свидетельств того, что мачеха жестоко обращается с ребенком, суд скорее всего не примет решения в пользу изменения существующего положения. Леди Гордон, милорд, не производит впечатления женщины, готовой взять на себя материнские заботы.

Эдвард вопросительно приподнял бровь:

— Она респектабельная леди, имеющая собственный постоянный доход и дом. И к тому же она находится с девочкой в кровном родстве.

— Она вдова, — сказал солиситор. — Она принимает у себя иностранцев, устраивает званые вечера. И…

— И? — напомнил Эдвард, так и не дождавшись пояснений.

Фоулер откашлялся и понизил голос:

— Милорд, вы должны понять мою позицию. Могу я говорить напрямик?

Эдвард коротко кивнул.

— Это всего лишь ссора между женщинами. Я не люблю работать с клиентами женского пола. Никогда не любил. С ними неизменно приходится быть излишне деликатным и щепетильным. Юриспруденция — занятие не для женщин, сэр. Здесь надо уметь проявлять твердость и держать удар, а дамам, с их перепадами настроения, такое не под силу.

Эдвард оглянулся на дверь, за которой ждала леди Гордон. Конечно, Фоулер смотрел на нее иными глазами и видел в ней не совсем то, что видел он, Эдвард. Но леди Гордон явно не производила впечатления женщины со слабыми нервами. По правде говоря, Эдвард в отличие от многих других мужчин никогда не считал женщин существами слабыми и истеричными.

— Я не заметил никаких признаков истерии или особой хрупкости нервной системы. У меня сложилось впечатление, что она неплохо знает закон и достаточно тщательно продумала аргументы, которые могли бы привести к успеху ее дела в суде.

— Но останется ли она такой же после пары неудачных слушаний и пары-другой пересмотров? Я плохо воспринимаю женские слезы, сэр.

Эдвард стиснул зубы, раздумывая над тем, что могло бы довести Франческу Гордон до слез. Отчего-то ему казалось, что она скорее пристрелит солиситора, чем позволит себе разрыдаться у него на плече. Фоулер, однако, решил, что Эдвард готов его понять, потому что, слегка наклонившись к собеседнику, доверительно добавил:

— Она производит впечатление женщины очень эмоциональной, сэр. Женщины… э… с бурным темпераментом. Должен вам признаться, мне такие женщины не по вкусу.

— Понятно, — холодно заметил Эдвард. — И все же, если бы я пожелал вас нанять…

Мистер Фоулер колебался с ответом, но Эдвард заметил, как блеснули его глаза. Он уже мысленно подсчитывал дивиденды. Фоулер не хотел иметь дело с женщиной, но взять деньги с Эдварда он был совсем не прочь.

— Спасибо, мистер Фоулер, — сказал Эдвард до того, как солиситор успел ответить. — Доброго вам дня.

Когда Эдвард вошел в комнату, Франческа стоя встретила его.

— Что-то не так? — спросила она. — Что вы ему сказали?

— Ничего. — Эдвард прикрыл за собой дверь. — Он оказался неподходящей кандидатурой. Вскоре приедет мистер Хаббертси.

Франческа немного помолчала.

— Он мне в любом случае не понравился, — сказала она наконец.

— И мне тоже. Может, мне следует первым поговорить с мистером Хаббертси? Думаю, сейчас я достаточно хорошо владею вопросом.

Леди Гордон прищурилась.

— Зачем?

— Вы изъявили желание, чтобы я помог вам советом, не так ли? — Не осознавая того, он расправил плечи и несколько раз сжал и разжал кулаки, прежде чем вернулся на свое место.

Она нахмурилась.

— Да…

— Тогда предоставьте мне повести разговор. Пусть это будет пробным испытанием.

В глазах Франчески читалось сомнение, но она кивнула.

Когда мистера Хаббертси провели в комнату, Эдвард разъяснил ему суть дела. К этому времени он уже начинал проявлять некоторый интерес к той девочке, ради которой все затевалось. Он не мог не испытывать жалости к ребенку, потерявшему родителей в столь раннем возрасте. Он слишком хорошо помнил ту угрюмую атмосферу, которая воцарилась в доме, когда у него умерла мать, как раз перед его восьмым днем рождения. Джерард, которому было в ту пору всего пять, ровно столько, сколько исполнилось Джорджиане, когда та осталась без матери, отказывался поверить в то, что герцогиня мертва, и потому Дарем привел их всех троих в ту комнату, где она лежала мертвая, чтобы они ее увидели. Эдвард не хотел туда идти. Как и Джерарду, ему хотелось, чтобы мама проснулась и снова стала самой собой. Вид матери, такой неподвижной и серой, стал самым глубоким потрясением в его жизни, но по крайней мере отец был с ними, и он похлопал его по плечу, когда Эдвард безуспешно пытался сдержать слезы. А эта маленькая девочка потеряла обоих родителей одного за другим, и теперь ее разлучили с единственной оставшейся в живых родственницей. Эдвард говорил себе, что поступает правильно, оказывая леди Гордон содействие, насколько это было в его силах. Отец одобрил бы такой его поступок.

К несчастью, мистер Хаббертси, как и мистер Фоулер, браться за дело не захотел. Войдя, он удостоил леди Гордон всего лишь беглым взглядом, но по мере того, как Эдвард объяснял ему суть дела, взгляд солиситора все чаще соскальзывал в ее сторону. После разговора с Фоулером Эдвард был во всеоружии, и от его внимания не ускользнуло тревожно-досадливое выражение, вскоре появившееся на лице солиситора. Эдвард был не из тех, кто стал бы терять время на того, кто так или иначе ему откажет, и в тот момент, когда в мимике мистера Хаббертси стало проскальзывать пусть неявное, но разочарование, Эдвард поблагодарил его и отпустил. Блэкбридж, которому было дано указание не уходить далеко, выпроводил солиситора из дома раньше, чем тот понял, что происходит.

Леди Гордон сидела, крепко сжав руки у себя на коленях, устремив взгляд на дверь.

— Он тоже не прошел?

— Да.

— Почему?

— Он не собирался браться за это дело.

Леди Гордон разжала руки и провела ладонями по юбке, словно хотела разгладить несуществующие заломы. Она сделала долгий вдох, словно пытаясь успокоиться. Эдвард чувствовал ее эмоции так, словно они были не умозрительной, а физической сущностью, присутствующей в комнате. Он физически ощущал пульсации досады и гнева. Леди Гордон прилагала героические усилия к тому, чтобы не сорваться, как это уже было с ней однажды. Он испытал извращенное желание стать свидетелем ее поражения в борьбе с самой собой, потому что в этом случае получил бы существенный довод в пользу того, чтобы как можно быстрее завершить это деловое сотрудничество.

— Откуда вам это известно?

— Я это увидел.

— Каким образом?

— По тому, как он на вас смотрел, — буркнул в ответ Эдвард. — Ни он, ни Фоулер не желают иметь дело с женщинами.

Лицо ее отразило целую бурю быстро сменяющих друг друга переживаний — унижение сменилось гневом, гнев — отчаянием. На щеках ее вспыхнул румянец.

— Я понимаю, — выдавила она.

Эдвард просто не мог представить себя на ее месте. Не мог представить, что ему отказывают не на основании безнадежности его дела, а лишь в силу некоторых характерных черт, предписываемых слабому полу. Досадно получить отказ по существу, но получить отказ на этих, весьма специфических, основаниях, наверное, в сто раз досаднее. Эдвард вдруг подумал о том, что неплохо было бы вернуть мистера Фоулера сюда в этот самый момент, чтобы он своими глазами увидел, как мало истеричности в характере Франчески Гордон. Из того, что она ему рассказала о результатах своего общения с солиситорами, следовало, что ей уже несколько раз приходилось переживать подобное и, возможно, нечто похуже. Теперь его уже не удивляло то, что она набросилась на него с обвинениями по поводу Уиттерса и потребовала пообещать ей помощь. Он ее понимал. На самом деле он бы поступил, и, по сути, уже поступил, именно так, когда на кон была поставлена судьба семьи.

— Каких еще солиситоров вам рекомендовали? — спросил он.

Она вытащила еще одну рукописную копию списка и протянула ему. Затем она встала и начала ходить по комнате. Эдвард еще раз перечитал список. Теперь скепсиса в нем было больше, чем надежды на успех. В этом списке были представлены уважаемые и опытные юристы, из тех, кого он мог бы нанять сам. Вначале он просмотрел этот список, не вникая в суть, думая лишь о том, как найти первого попавшегося, который бы взялся вести ее дело. Но такого рода помощь могла оказаться бесполезной, теперь он хотел, чтобы она выиграла это дело, а не только довела его до суда. Девочка была ей очень дорога, и Эдвард неохотно признался себе в том, что ему было бы несколько не по себе от собственной черствости и безразличия к чужой беде, если бы он не попытался помочь этой женщине по-настоящему, а не для галочки. Особенно после того, как она выполнила свои обязательства по отношению к нему столь быстро и эффективно.

К несчастью, на это уйдет больше времени, чем он рассчитывал, не говоря уже о том, что дальнейшее участие в ее судьбе потребует их регулярного общения. Вначале, когда он согласился на ее предложение, все казалось простым и понятным. В конце концов, ему удалось найти подходящего поверенного за пару дней пребывания в Лондоне. Однако, как выяснилось, ему придется потратить на нее куда больше энергии, как физической, так и умственной.

Не на нее, а на помощь ей, тут же напомнил себе Эдвард. Чем меньше внимания он будет уделять ее глазам и голосу или тому, как она двигается, тем лучше будет для него.

Он встал и подошел к Франческе. Она обернулась при его приближении, и глаза ее заблестели, как полированный янтарь. Как и накануне вечером, она напоминала ему огонь, пламя, которое сдерживается рамками приличий, но при этом не теряет накала чувств и… страстей.

— Боюсь, что никто из них вам не подойдет.

Брови ее слегка приподнялись, выгнувшись в красивую дугу, когда она взглянула на список в его руке.

— Вы можете это утверждать, лишь прочитав имена?

— Если Фоулер и Хаббертси были наиболее вероятными кандидатами, я не вижу смысла тратить время на остальных.

Щеки ее приобрели более глубокий оттенок розового. Взгляд был устремлен на список, хотя она и не протягивала к нему руку.

— Понимаю.

Она думала, что он отказывает ей, как отказали солиситоры. Эдвард надеялся, что она никогда не узнает, как глубоко заблуждается.

— Возможно, мы могли бы обсудить другие… возможности.

Франческа подняла на него глаза, и губы ее приоткрылись. Те другие возможности, что ураганным огнем пронеслись в его голове, не имели к солиситорам никакого отношения. Она приблизилась к нему на шаг.

— Какие другие возможности?

Он взял ее за руку и сжал ее пальцы, смяв пресловутый список.

— Возможности, которые не включают никого из здесь перечисленных.

Франческа склонила голову набок и подозрительно на него посмотрела.

— Но мне сказали, что для составления прошения мне нужен солиситор.

Эдвард чуть заметно ей улыбнулся.

— Тот, кто вам это посоветовал, возможно, не вполне понимает ваши обстоятельства.

Ее рука по-прежнему покоилась в его руке. Отчего-то Франческа не спешила ее высвободить, и Эдвард ее не отпускал. Он вообще не был уверен в том, что может ее отпустить, когда она так на него смотрит.

— Хорошо, — пробормотала она несколько секунд спустя. — Тогда что, по вашему мнению, мне нужно?

Будь Эдвард менее разумным мужчиной, он мог бы потерять нить разговора прямо на этом пункте, но он поймал себя на том, что подыгрывает ей, бесстыдно пользуясь моментом, чтобы потянуть еще немного, так, чтобы увидеть каждый взмах ее ресниц, каждое быстрое сокращение пульса у основания шеи.

— Я знаю, чего вы хотите, — ответил он. — Но вы должны решить, что вы готовы сделать, чтобы вернуть свою племянницу.

Взгляд ее, согретый воодушевлением и интересом, остыл. Теперь глаза ее светились лишь холодной решимостью. Рука ее в его руке сжалась в кулак, безнадежно смяв список.

— Все, что бы ни потребовалось.

Она как нельзя лучше выразила его собственные чувства. Он сделает все, что потребуется, дабы исполнить взятые перед ней обязательства, и избавится от ее общества, а заодно от искушения, которому все труднее противостоять.

— Прекрасно. Я пришлю вам записку.

— Я с нетерпением буду ждать от вас вестей. — Она смотрела на него с вновь возникшим интересом, даже с теплотой. — Спасибо вам за все, лорд Эдвард.


Когда она ушла, Эдвард пошел в кабинет отца. Он сел за его стол, глядя на кипу документов, заполнивших собой почти всю столешницу красного дерева. Он понимал, что все эти документы требуют его немедленного внимания, но вместо того, чтобы приняться за работу, уставился в окно. Начал накрапывать дождик. Капли падали на стекло. Он подумал, что поступает благородно, говорил себе Эдвард. Франческа Гордон помогла ему, и теперь он был обязан ответить услугой на услугу. Если он сможет удерживать мысли в благородном русле, не поддаваясь почти непреодолимому желанию к ней прикоснуться, все будет прекрасно.

Блэкбридж явился, чтобы доложить о приходе Уиттерса. Эдвард кивнул. Прочь блудливые мысли. Пора думать о деле. Была еще одна причина, по которой он должен завершить свои дела с леди Гордон как можно скорее, — покончив с ней, он сможет сосредоточиться на спасении своего наследства. Даже сегодня утром, общаясь с Джерардом на тему писем шантажиста, от решения главной, требующей его всецелого внимания задачи его отвлекали мысли о Франческе. О леди Гордон, строго напомнил себе Эдвард.

Уиттерс вошел и сразу приступил к делу. Он уже начал готовить петицию, которую Чарли придется подать, дабы заявить свои права на титул герцога Дарема. Главная проблема, конечно, состояла в документальном подтверждении родословной, которая не оставляла бы сомнений в том, что Чарли является единственным и неоспоримым законным наследником. Как объяснил Уиттерс, петиция должна отражать лишь достоверно известные им факты и быть точной в каждой детали. То, что Дарем оставил письмо, в котором сообщал о своем предыдущем браке, сильно осложняло дело, в особенности с учетом того обстоятельства, что сведения эти просочились в прессу. Многим теперь станет любопытно, каким образом Чарли будет изворачиваться, отвечая на закономерно возникшие вопросы по петиции.

— Слухи не могут служить доказательствами в суде, — довольно резко заметил Эдвард.

— Конечно, нет, милорд, — ответил Уиттерс. — В нашу пользу говорит и тот факт, что ни в одной из семейных библий[1] не было найдено записей о бракосочетании, не говоря уже об официальной книге записей, и ваш покойный отец утверждает, что они не жили как муж и жена; более того, он говорит, что брак был заключен тайно как раз перед тем, как подобные церемонии были признаны незаконными примерно шестьдесят лет назад. Из вышеизложенного следует тот факт, что первый брак нельзя считать вполне законным. Но ваш отец, по всей видимости, и не считал его таковым, а потому не видел необходимости в его официальном расторжении. Кроме того, маловероятно, чтобы спустя столько лет представилась возможность отыскать хоть одного свидетеля, который бы был в ту пору знаком с вашим отцом и его тогдашней женой и мог бы подтвердить, что они были официально обвенчаны. И, разумеется, нет ни единого свидетельства того, что за все эти годы она пыталась связаться с ним, искала у него финансовой помощи или признания статуса законной супруги, несмотря на весьма существенную мотивацию к подобным действиям, если принять во внимание его титул.

— Но отец признал этот брак. В его глазах это был законный союз.

— Да, — уступил его аргументам Уиттерс. — Было бы весьма полезно удостовериться в смерти этой леди и найти документальные подтверждения даты ее кончины.

Эдвард на мгновение закрыл глаза. — Мой брат взял на себя труд разыскать эту женщину и ее родственников. К сожалению, отец оставил нам совсем немного информации.

— Да, у нас фактически ничего нет, кроме ее имени, — пробормотал солиситор, когда Эдвард передал ему копии писем Дарема, — это и хорошо, и плохо. Но мне приходилось сталкиваться с такого рода трудностями и раньше, милорд.

Эдвард кивнул. В конце концов, именно потому он и хотел получить в советники Уиттерса. Трудности, казалось, не обескураживали его, а вдохновляли, и он заработал себе признание тем, что умел выигрывать дела, умело обходя такого рода препятствия.

— Вы помните женщину по имени Франческа Гордон? — вдруг спросил Эдвард.

Уиттерс прищурился, затем кивнул:

— Кажется, да.

Эдвард поймал себя на том, что барабанит пальцами по подлокотнику кресла.

— Я познакомился с леди Гордон и узнал о ее деле. Она как-то раз обращалась к вам за помощью.

На лице Уиттерса не дрогнул ни один мускул. Он не показал и тени удивления по поводу такого неожиданного поворота в разговоре.

— Она действительно ко мне обращалась, сэр.

— Что вы думаете о перспективах ее дела? — Почувствовав заминку, Эдвард добавил: — Насколько я понимаю, вы были близки к тому, чтобы за него взяться.

— Я помню это дело. — Уиттерс едва заметно вытянулся, и выражение его лица стало более сосредоточенным. — Я рассматривал возможность повести ее дело, поскольку увидел в нем вызов моим профессиональным амбициям. Опекунство над ребенком, я не ошибаюсь? Дело обещало быть непростым, и шансы на успех были довольно сомнительны, но я посчитал, что могу его выиграть. — Он улыбнулся, хищно, как показалось Эдварду. — Я не берусь за дела, в успех которых не верю.

— Разумеется. — Эдвард изучал его взглядом. — И каковы, на ваш взгляд, ее шансы на победу?

— Один к пяти, — тут же ответил Уиттерс. — Завещание не в ее пользу, попечитель не выступает на ее стороне, и нет свидетельств того, что ребенку грозит какая-либо опасность.

— Вот как?

Один к пяти. Невысокие шансы. И это говорит Уиттерс, который почти согласился повести ее дело. Остальные, должно быть, вообще не видели никаких шансов на успех. Неудивительно, что у нее возникли трудности.

— Хотелось бы знать, каковы, на ваш взгляд, шансы на успех моего дела?

— Гораздо выше, милорд, три к четырем, по меньшей мере. Слухи, письмо человека преклонного возраста, смертельно больного, — вот все, на чем строятся предположения о неком изъяне в родословной вашего брата. И если больше никто не заявит документально подтвержденные права на титул, титул, вне сомнений, перейдет к вашему брату. Добрая половина английской аристократии лишилась бы своих титулов, если бы подобные «доказательства» имели юридическую силу. Едва ли парламентскому суду захочется создавать прецедент. Если суд и будет пристрастным, то исключительно в пользу вашего брата.

Точно так же, как, судя по всему, суд был бы пристрастен не в пользу леди Гордон. И снова Эдварда неприятно задела эта очевидная и до сей поры никак не ощущаемая им несправедливость. Один шанс из пяти все же давал надежду на успех. Уиттерс был не единственным в Лондоне адвокатом с амбициями, чью профессиональную гордость приятно щекотали победы в трудных делах.

— Рад это слышать, — сказал Эдвард. — Держите меня в курсе.

Уиттерс встал и поклонился.

— Разумеется, милорд.

Когда дверь за Уиттерсом закрылась, взгляд Эдварда упал на все еще не разобранную кипу корреспонденции и счетов. Его секретарь должен был приехать с минуты на минуту, чтобы приступить к сортировке докуметов. Тот факт, что судьба поместий Дарема повисла в воздухе, еще не означал, что на них можно махнуть рукой. Уиттерс высоко оценивал их шансы на успех, и Эдвард понимал, что, увиливая от выполнения своих обязанностей сейчас, лишь создаст себе дополнительные проблемы в будущем. Кроме того, он вложил в эти поместья столько труда и заботы, так гордился своим вкладом в их теперешнее процветание, что просто не мог бросить их на произвол судьбы. Когда мистер Уайт, секретарь и помощник Дарема, а по совместительству его посредник в делах, постучал в дверь, Эдвард немедленно его впустил и стал вводить в курс дела.

Но едва мистер Уайт приступил к работе, как Эдвард вновь отвлекся от дел.

— Мистер Уайт!..

— Слушаю, милорд. — Его секретарь был образцом прилежания. Он знал свою работу, любил ее и выполнял добросовестно. Он уже приготовил перо, чтобы записать сказанное Эдвардом.

Найдите надежного человека, который бы занимался частным сыском. Он должен действовать осторожно, привлекая к себе как можно меньше внимания. Я не хочу, чтобы что-либо, что я собираюсь предпринять, стало известно широкой публике.

— Конечно, сэр, — пробормотал Уайт. — Я вас очень хорошо понимаю.

Эдвард не решался продолжить. Он сидел, потирая нижнюю губу. Наверное, не стоило этого затевать… Но можно, ничего и не получится.

— Он должен выяснить, где живет женщина по имени Эллен Хейвуд, вдова Джона Хейвуда. Ее брат, возможно, живет с ней. Его зовут Персеваль Уоттс, и он, насколько я знаю, художник. Они до недавних пор жили в Чипсайде, но съехали оттуда. Если они поселились в Лондоне, я хочу знать, где именно, а если нет, я хочу знать, куда они направились. Меня в особенности интересует местопребывание живущей с ними девочки примерно семи лет, по имени Джорджиана. Человек, которому вы от моего имени поручите это дело, должен лишь докладывать мне о том, что ему удалось узнать. Особо хочу отметить, что он ни при каких обстоятельствах не должен посвящать в это других лиц, как и допустить, чтобы кто-либо, включая Эллен Хейвуд и ее домочадцев, узнал о его или моем интересе к этому семейству.

Какое-то время слышался лишь скрип пера Уайта, затем он поднял голову и спросил:

— Это все?

— Нет, — сказал Эдвард, хотя и знал, что ему совсем не следует этого делать. — Я также хочу знать все, что ему удастся узнать о леди Франческе Гордон.

Глава 11

Франческа покинула Беркли-сквер в смешанных чувствах. Она чувствовала себя униженной, как с ней уже не раз бывало после общения с солиситорами, но только на этот раз надежда ее не покинула. Разговор с мистером Фоулером прошел из рук вон плохо, но когда лорд Эдвард внезапно отослал и мистера Хаббертси тоже, ей захотелось швырнуть что-нибудь о стену. Отчего-то получить отказ в присутствии лорда Эдварда, наблюдавшего за происходящим своими серыми, как холодное зимнее небо, глазами, от которых, казалось, не укроется ничего, было стократ тяжелее, чем без него. Когда он вернул ей список, забраковав всех адвокатов, в памяти всплыло предсказание Олконбери о том, что он отмахнется от нее, как от назойливой мухи. И разве у лорда Эдвард не было резонных поводов так с ней поступить? Он выполнил свое обещание — организовал встречу с солиситорами, и не он виноват в том, что она не в состоянии убедить ни одного юриста в Лондоне взяться за ее дело.

Но он не выпроводил ее из дома, подсластив пилюлю ничего не значащими словами сожаления и советом поискать помощь в другом месте. Он предложил ей подумать об иных возможностях, таких, которые исключали необходимость униженно просить солиситоров пересмотреть свое решение и согласиться поработать на нее. Франческе очень хотелось узнать, что он имел ввиду под «иными возможностями». Олконбери, которого трудно было заподозрить в отсутствии деловой хватки, уверил Франческу в том, что без юриста ей не обойтись. Олконбери и порекомендовал ей четырех из пяти имеющихся в ее списке солиситоров. Тех самых, кого забраковал лорд Эдвард. Конечно, Олконбери не присутствовал при ее разговоре ни с одним из них, а уж тем более не вел переговоры от ее имени. Лорд Эдвард не стал вздыхать и укоризненно качать головой, когда она заявила, что сделает все, чтобы вернуть Джорджиану; он понимающе улыбнулся, и эта улыбка заставила ее сильно изменить к лучшему мнение о нем.

Всю дорогу домой она пыталась придумать альтернативные способы вернуть Джорджиану. Она не собиралась отказываться от своего решения, как это предлагал Олконбери. Она могла вновь попытаться переубедить Кендалла, заставить его по-другому взглянуть на ситуацию, понять справедливость ее требований и, как результат, заручиться его помощью. Возможно, его подвигнет на это факт недавнего исчезновения Эллен. Конечно, он до сих пор не проявлял заинтересованности в судьбе Джорджианы, несмотря на все ее старания, и поскольку еще несколько месяцев Кендалл должен провести за границей, то с его помощью добиться желаемых результатов в ближайшем будущем у нее едва ли получится. Пожалуй, она могла бы выследить Эллен и похитить свою племянницу, но этот шаг лишь положит начало новым бедам. Так какие иные возможности имел в виду лорд Эдвард?

Не в первый раз она с раздражением подумала о Джоне Хейвуде. Он был обаятельным парнем, красивым, статным, легким в общении и редко бывал в плохом настроении, но при этом оставался человеком слабым, он шел на поводу у своих слабостей и легко поддавался чужому влиянию, далеко не всегда благотворному. Джулиана с ее сильным характером в определенном смысле компенсировала его слабости, делая их союз более или менее гармоничным, и ее деньги, безусловно, значительно облегчали им жизнь. Но как только сестра умерла, Джон на глазах стал терять ориентиры. Если он и раньше был слабохарактерным, то теперь превратился в тряпку. Он месяцами забывал оплачивать счета, то и дело начинал швыряться деньгами с таким размахом, что посрамил бы самого принца-регента. Деньги у него никогда не задерживались. Франческа подозревала, что слуги его обкрадывают, поскольку он тратил большие суммы, ничего не приобретая. Он отчаянно баловал Джорджиану — даже Франческа, которая обожала крошку, понимала, что он заходит слишком далеко, но все ее дипломатические предложения отвергались. Брак Джона с Эллен вернул в дом порядок, но лишь отчасти. Эллен отличалась умеренностью, которой начисто был лишен Джон, но она, как и ее муж, оказалась слабохарактерной и не могла оказывать на Джона того здорового влияния, какое в свое время оказывала на него Джулиана. Джон так и не нашел время, чтобы переписать завещание, даже после того, как пообещал Франческе, что в случае его смерти Джорджиану будет воспитывать она. Не изменил он своего завещания и когда женился вновь, и когда жена его ожидала ребенка. Джон не мог оставить им большую сумму, это правда, но безответственное отношение к своей новой жене и своим детям — как к Джорджиане, так и к будущему ребенку — Франческа не могла ему простить.

А сейчас он был мертв, а Джорджиана была с Эллен, которая увезла ее неизвестно куда. В минуты благодушия Франческе бывало даже жаль Эллен, оставшуюся вдовой с двумя младенцами на руках и мизерными средствами — вновь благодаря Джону и его неспособности хотя бы в чем-то себя ограничивать, — но стоило Франческе вспомнить о том, как вела себя Эллен по отношению к ней, и жалость мгновенно улетучивалась. Эллен находилась в той же комнате, когда Джон пообещал Франческе, что в случае его смерти Франческа заберет девочку к себе. Эллен знала о его желаниях и намеренно их проигнорировала. Такое не прощают.

Миссис Дженкинс с первого взгляда на Франческу поняла, что разговор с солиситором не увенчался успехом.

Я взяла на себя смелость заварить вам чаю, мадам, — сказала экономка, принимая из рук Франчески пелерину и шляпу. — Я сейчас вам его принесу.

Франческа кивнула:

— Спасибо, миссис Дженкинс. — Она направилась в гостиную и опустилась на диван. Когда через пару минут миссис Дженкинс принесла ей поднос с чаем, Франческа вымучила улыбку. — Вы всегда знаете, что мне нужно.

— Но вы не всегда следуете моим советам, — с довольной улыбкой пробормотала миссис Дженкинс, накрывая к чаю.

Чета Дженкинс стоила каждого фартинга их жалования, с благодарностью подумала Франческа.

— Это меня в вас и восхищает, миссис Дженкинс. Вы даете мне добрые советы, а потом приносите чай и дарите сочувствие, когда я из-за своего чертового упрямства выбираю путь, который ведет в никуда…

— Вы напрасно так говорите, — поспешила успокоить ее миссис Дженкинс.

Да благословит Господь верных слуг!

Франческа помешивала чай ложечкой, наблюдая за тем, как поднимается и клубится над чайной чашкой пар.

— Но сегодня у меня именно такое ощущение, — со вздохом призналась Франческа.

— Завтра все будет намного лучше, я в этом уверена. А до той поры… — Миссис Дженкинс кивнула на графин с виски. — Может, стоит добавить одну капельку в чай? Франческа покачала головой:

— Нет, не сегодня. Я думаю, ясная голова мне сослужит лучшую службу. Похоже, все мои планы могут закончиться провалом.

— Ну, я уверена, что вы придумаете новый план, мадам. А мы с мистером Дженкинсом сделаем все, что можем, чтобы вам помочь. Было бы так славно, если бы в доме жил ребеночек, не говоря уже о двух или трех. Франческа, прищурившись, посмотрела на экономку, лицо сохраняло подозрительно невинное выражение.

— Сейчас у меня в планах только один ребенок, а не двое и не трое. Давайте не будем торопить события.

— Конечно, не будем! Я думала о мисс Джорджиане. Ей, возможно, будет одиноко без других детей, я только этого боялась.

— Хм… — Франческа потягивала чай. — Я могу завести ей щенка. Или попугая.

— Попугая! — Миссис Дженкинс вся раздулась от возмущения. — Нет, леди Гордон, умоляю вас, только не это! Противные вонючие птицы, эти попугаи. И еще они кусаются! Совсем неподходящие любимцы для детей, если хотите знать мое мнение. Леди Картрайт, моя прежняя хозяйка, имела попугая. Он был ужасно шумным, мадам, верещал днем и ночью, словно его живьем резали, что, наверное, некоторые и думали, говорю вам. Вы передумаете, как только юная леди здесь появится, помяните мое слово. — Миссис Дженкинс выразительно кивала для большей убедительности и, закончив речь, вышла из комнаты, бормоча: — Придумают тоже, попугай!

Улыбка, вызванная тирадой домработницы против попугаев, вскоре сошла с лица Франчески. Какой смысл дразнить миссис Дженкинс, грозя купить Джорджиане попугая для забавы, если она даже не может ее навестить?.. И без солиситора, даже узнав о том, где живет Джорджиана, Франческа мало что могла изменить, потому что ничто не могло помешать Эллен уехать еще куда-нибудь, где ее никогда не могли найти.

Надо подождать, пока лорд Эдвард не внесет свои предложения. Он выглядел таким уверенным, когда вложил список в ее руку…

В ту ночь она старалась не думать о Джорджиане. Возможно, Олконбери был прав: ей и вправду грозила беда. Она изведет себя напрасными хлопотами по поиску адвокатов, завещаний и прочего. Надо признать, что не все в нашей власти. Если она доведет себя до нервного срыва, то делу это никак не поможет. И потому она пошла с друзьями в театр, смеялась и болтала о пустяках, забывшись в притворном веселье. Олконбери заходил в их ложу между актами, приносил с собой шампанское и сиял улыбкой.

— Какое облегчение видеть, что вы снова наслаждаетесь жизнью! — Он поднес ее руку к губам. — Я боялся, что на днях позволил себе лишнего и лишился вашей дружбы.

— Вы действительно слишком много себе позволили, но, к счастью для вас, я умею прощать. — Конечно, простить его было гораздо легче, когда лорд Эдвард поддержал ее и внушил уверенность в достижимости цели. В то время как Олконбери пытался у нее эту уверенность отнять.

— И это одна из черт, которые я в вас обожаю. — Олконбери многозначительно усмехнулся. — Вообще-то я столько всего в вас обожаю, что у меня от груза обожания подкашиваются ноги…

— Вы очень меня разозлили на днях, и мы оба это понимаем, — с улыбкой сказала Франческа. — Истинный джентльмен не стал бы упоминать об обстоятельствах нашего разговора и довольствовался бы тем, что дама вняла его совету выбираться из дома по вечерам.

— Ну что же, я всегда вел себя с вами как истинный джентльмен, не так ли? — Олконбери наклонился ближе. — Даже когда мне совсем этого не хотелось.

Франческа встретила его взгляд.

— Не говорите глупостей, — сказала она, по-прежнему улыбаясь, но в тоне ее было больше от серьезного предупреждения, чем от кокетства. — Ах вы, негодник!

— Нет, — Олконбери вскинул руку, — я больше не буду. Обещаю не валять дурака. Я понимаю, что вам не до меня и моих шуток, когда все ваши мысли заняты Джорджианой. Я лишь хочу, чтобы вы знали… знали, что я уважаю ваши желания и всегда готов оказать вам поддержку во всем… в чем угодно… в чем бы вы ни нуждались.

Франческа взирала на него с удивлением. Олконбери выслушал ее и дал совет, когда она его попросила, но он никогда не предлагал ей свою помощь и участие в той борьбе, которую она затеяла.

Он улыбнулся и наклонился, чтобы поцеловать ее в щеку.

— Помните об этом, Франческа. Вам ни к чему искать помощи у посторонних, например, у де Лейси.

Так вот оно что. Странно, но она испытала скорее сожаление, чем разочарование из-за того, что им руководила ревность, а не убежденность в ее правоте. Он по-прежнему не разделял ее желания забрать к себе Джорджиану. И это означало, что, по сути, в их с Олконбери отношениях ничего не менялось.

— Что ж, тогда спасибо большое за предложение поддержки, — с легким сердцем сказала ему Франческа. — Я искренне ценю вашу доброту. Как мило, что вы зашли меня проведать, но не смею отвлекать вас от представления.

К счастью, пьеса уже начиналась, и у Олконбери не было повода задерживаться. Он пожал ее руку еще раз и ушел к себе в ложу, а Франческа обратила взгляд на сцену, хотя сейчас сосредоточить внимание на представлении было сложнее.

Неделю назад она была бы вне себя от радости, если бы Олконбери предложил ей помощь. Она знала, что он считал, что ее битва обещает быть долгой и трудной, хотя вплоть до их последней встречи на днях и не предлагал ей оставить борьбу. Но сейчас, когда он выразил готовность поддерживать ее во всем, она не ощутила в себе желания принять его помощь. Глупо было ревновать ее к лорду Эдварду, который до сих пор не позволил себе в ее отношении ни единой вольности, разве что чуть дольше, чем следовало, удерживал ее руку в своей руке. Впрочем, ей не была неприятна эта «вольность». Совсем наоборот. У него были сильные, чуткие руки и легкое прикосновение.

Франческа поймала себя на том, что проводит большим пальцем по ладони другой руки, представляя, как его пальцы вновь сжимают ее пальцы. Остановись, приказала она себе и протянула руку за веером.

Салли Ладлоу, подруга Франчески, подсела поближе к ней и сказала:

— Бедняжка Олконбери! Он совсем потерял голову.

Франческа вздрогнула — она-то продолжала думать об Эдварде де Лейси.

— Слепое увлечение, — прошептала Франческа, сопроводив свои слова небрежным взмахом веера.

Салли пристально на нее посмотрела и, поднеся веер к лицу, прошептала:

— Чепуха, он влюблен, и ты это знаешь не хуже меня. Ее слова потонули во взрыве хохота. Зрители смеялись над тем, что происходило на сцене.

— Ты ошибаешься, — тихо возразила Франческа. — Он очень хорошо ко мне относится, это точно, как и я к нему, но не настолько, чтобы влюбляться. Мы привязаны друг к другу, и нам не чужд флирт, но наши взаимные чувства не настолько сильны, чтобы пережить тяготы брака.

Они зааплодировали, когда ведущая актриса выпорхнула на сцену. Пьеса была обязана своему успеху именно ей, и потому зал притих во взволнованном ожидании.

— Он намекает на то, что хочет на тебе жениться, — прошептала Салли.

Франческа ничего не ответила, и Салли добавила удивленно:

— Надо ли понимать так, что ты намерена ему отказать?

— Он не делал мне предложения, — Франческа продолжала смотреть на сцену, — и мне не на что отвечать отказом.

— Да уж! — Салли с негодованием посмотрела на приятельницу. — Советую тебе подготовиться, потому что в ближайшее время он намерен сделать тебе предложение.

Франческа улыбнулась с таким видом, словно не придавала этому факту особого значения.

— Спасибо тебе за совет.

Но она знала, что Салли права. Рано или поздно ей придется ответить ему «да» или «нет». И одно то, что Олконбери рассказал о своем намерении их общим знакомым, говорило о том, что официальное предложение последует очень скоро. До сих пор Олконбери ее не торопил, поддерживая ту легкость в их отношениях, которая вполне устраивала Франческу, но, очевидно, что-то заставило его поторопить события. Что именно? Ее общение с лордом Эдвардом? Франческа понимала, что трусит, но ей делалось дурно при одной мысли о том, что вскоре придется дать Олконбери окончательный и бесповоротный отказ. Он был чудесным другом. С ним было интересно, он умел ее рассмешить, позабавить. Он был умен, прекрасно танцевал и мог выслушать. У него всегда в запасе находилось доброе слово и чистый носовой платок, когда ей надо было выплакаться. Франческа не знала, как бы пережила эти два последних года, прошедших со смерти мужа, если бы рядом не было такого друга, как Олконбери.

У Франчески вдруг сжалось сердце от боли утраты. Сесил одобрил бы ее усилия. Он был бы только рад, если б она взяла Джорджиану к ним в дом, поскольку своих детей у них не было. Он всегда шел навстречу ее желаниям. Будучи старше Франчески на несколько лет, он, по его же словам, был счастлив, когда наконец после стольких лет ожидания встретил женщину своей мечты. Сесил всячески баловал и пестовал свою молодую жену. Шесть лет их брака были для нее похожи на один сплошной праздник: он ввел ее в мир политики, искусства, светского общения. Этот мир был совсем не похож на тот, в котором она выросла. Иногда Франческа говорила мужу, что он кует из нее ту жену, которую хотел бы иметь. Однако Сесил поправлял ее, говоря, что лишь показывает ей, как стать той женщиной, какой ей надлежит быть. Франческа полагала, что силы воли ей всегда было не занимать, но муж показал, как направить эту силу в нужное русло. Олконбери даже как-то пошутил, что Сесил еще горько пожалеет о том, что подарил Франческе ее голову, потому что после этого ему уже никогда не удастся поймать ее на наживку. Франческа тогда возмутилась, но Сесил лишь рассмеялся.

Как бы сейчас отнесся Сесил к тому, что она делает? Одобрил бы ее методы или осудил бы за то, что она ворвалась к лорду Эдварду в дом и вынудила оказать ей помощь? Согласился бы он с Олконбери в том, что ей следует прекратить поиски Джорджианы, или похвалил за то, что она идет к цели, невзирая ни на какие препятствия? Захотел бы он, чтобы она поощряла Олконбери?

Олконбери и Сесил в ее сознании всегда были неразделимы. Они были одного поля ягоды: дружелюбные, общительные, остроумные мужчины, которые умели ее рассмешить и сбить ее порой чересчур боевой настрой незлобивой шуткой. Олконбери так часто бывал у них дома, что, по словам самого Сесила, стал не просто другом, а членом семьи. Когда Сесил в то злополучное утро вышел из дома, чтобы больше так и не вернуться, не кого-то другого, а именно Олконбери он взял с собой, и никто иной, как Олконбери, принес ей ужасную весть о смерти Сесила.

И с тех пор ничье присутствие в ее жизни не было таким стабильным, таким весомым, как присутствие Олконбери. Но она знала, что в какой-то момент чувства его к ней изменились, или, возможно, они всегда имели тенденцию свернуть в этом направлении, но ее чувства к нему остались прежними — как и до гибели мужа. Честно говоря, Франческе хотелось бы, чтобы и он не менял к ней отношения. Ей хотелось, чтобы все между ними оставалось как прежде, хотя и понимала, что этому не бывать.

Зрительный зал взорвался аплодисментами, и Франческа захлопала вместе со всеми. Актеры кланялись. Салли предупредила ее, что Олконбери вскоре сделает ей предложение, но сам Олконбери пообещал, что не будет требовать от нее ответа, пока она занята поисками. И до той поры ее судьба находилась в руках лорда Эдварда. Она знала, на какую помощь может рассчитывать со стороны Олконбери. Что же касается лорда Эдварда — тут возможно все, что угодно.

Глава 12

Когда двумя днями позже рано утром раздался стук во входную дверь, Франческа была уверена, что это Олконбери пришел доказать свою полезность. У него была привычка приходить к ней по утрам, даже без дополнительной мотивации. Тогда, в театре, о его намерениях ей напомнили еще и еще раз. После того как он ушел, еще двое ее знакомых, люди, которые не знали друг друга, не сговариваясь, спросили ее, сделал ли Олконбери наконец ей предложение. Она отшутилась и в первом, и во втором случае, но она знала, что рано или поздно ей все равно придется держать перед ним ответ. Лучше поздно, а еще лучше — никогда, думала Франческа и ненавидела себя за это.

Поскольку Франческа уже успела спуститься к завтраку, то решила впустить гостя сама, не дожидаясь, когда это сделает миссис Дженкинс, которая в это время накрывала для нее стол. Собравшись с духом для разговора с Олконбери, она распахнула дверь.

К ее немалому удивлению, она увидела на пороге не Генри Олконбери, а лорда Эдварда.

— Леди Гордон, — сказал он, вежливо поклонившись, — могу я занять у вас несколько минут?

— Ко… Конечно, — запнувшись, ответила Франческа.

Господи, что ему понадобилось в ее доме? В такой ранний час не принято ходить с визитами.

Он прошел в узкий коридор. Подоспевшая миссис Дженкинс протянула руку, готовая забрать у гостя шляпу. Франческа мельком взглянула на свое отражение в зеркале, висевшем напротив двери в гостиную. Боже, она выглядела так, словно только что вылезла из постели, что, впрочем; было недалеко от истины, с растрепанными волосами и в домашнем платье, которому было года два, не меньше, ни крупинки пудры на лице. Франческа стала в спешке скручивать волосы в узел, поскольку с платьем и лицом она уже ничего сделать не могла.

Лорд Эдвард снял шляпу и, глядя в зеркало, протянул ее миссис Дженкинс. Их с Франческой взгляды встретились, и она оцепенела: между ними словно протянулась невидимая нить.

Как обычно, Франческа не догадывалась, о чем он думает. Но когда его взгляд принялся блуждать по ее раскрасневшемуся от волнения лицу, глаза его перестали казаться ей холодными. Нет, они не были холодными, совсем напротив. Так ей показалось.

— Вы не зайдете? — предложила Франческа, оставив попытки поправить прическу. Не дожидаясь ответа, она повернулась и направилась в гостиную — лишь бы укрыться от его пронизывающего взгляда. — Пожалуйста, присаживайтесь.

— Благодарю. — Лорд Эдвард сел на кушетку, тогда как Франческа заняла кресло напротив. — Прошу прощения, что не прислал вам записку перед тем, как заехать. Я случайно оказался поблизости и решил зайти, помня о вашем желании поторопить события.

— Не стоит извиняться, сэр. — Она тепло ему улыбнулась. Теперь она уже лучше владела собой. Или по крайней мере контролировала свое поведение. К несчастью, сердце ее стучало, как барабан.

Лорд Эдвард закинул ногу на ногу, и его колено оказалось в опасной близости к ее колену. «Надо переставить тут мебель, — подумала Франческа, — чтобы гостям было просторнее».

— Я очень многим вам обязана и отнюдь не требую соблюдения таких формальностей, как уведомление о приходе.

— Нет, не требуете, — сказал лорд Эдвард, изучая ее. Как он это делает? Как ему удается не выдавать своих мыслей и чувств ни мимикой, ни взглядом? Она продолжала любезно улыбаться, хотя это давалось ей даже труднее, чем сохранять невозмутимость, когда он смотрел на нее так пристально со столь небольшого расстояния. Он опустил руку на колено, и Франческа, взглянув на эту руку, вдруг с мучительной остротой вспомнила свои ощущения при его пожатии. Странно, тогда она едва ли обратила внимание на то, что почувствовала, а теперь не могла забыть.

К несчастью, пока она все свое внимание сосредоточила на том, чтобы не выдать своего возбуждения, он продолжал говорить:

— … я с вами отнюдь не соглашусь. Это я все еще у вас в долгу, поскольку так и не смог подобрать вам солиситора, хотя и обещал это сделать.

Франческа моргнула несколько раз. Сегодня голова ее работала не в полную силу, словно она еще не до конца проснулась. Лорд Эдвард все еще чувствовал себя перед ней в долгу? Должно быть, она пропустила что-то из сказанного им вначале.

— Я…

Он приподнял бровь:

— Ваше желание заключалось в этом, не так ли?

— Да, — с запинкой сказала Франческа, лихорадочно соображая. — Но…

— Вы оказали мне услугу, и я до сих пор так и не смог ответить вам услугой на услугу. Меня лично те стряпчие, с которыми мы на днях разговаривали, — он сделал паузу, плотно сжав губы, — разочаровали.

Франческа вспыхнула:

— Да…

— Я думал о вашей ситуации и, если позволите, хотел бы дать вам кое-какие рекомендации… — Лорд Эдвард вновь замолчал, пытливо глядя в ее лицо. — Разумеется, вы вправе отвергнуть все, что я предложу.

Франческе очень хотелось выслушать все, что он имеет ей сообщить, но что-то в его поведении ее насторожило. Собирался ли он предложить, как до этого Олконбери, бросить эту затею? Думал ли он, что ей следует поверить в то, что пытались сказать ей солиситоры о непреодолимых, трудностях ее дела, и принять поражение?

Франческа выпрямила спину, готовя себя к худшему.

— Разумеется, сэр. — Голос ее прозвучал слишком прохладно даже для нее самой. — Я с радостью послушаю ваш совет.

Едва заметная улыбка коснулась его губ, словно он услышал то, что она имела в виду, но не стала озвучивать, — выслушать еще не значит принять, — но он ничего по этому поводу не сказал.

— Я пришел к убеждению, что привлечение солиситора на этом этапе может лишь затянуть решение вопроса. Принимая во внимание тот факт, что ваша племянница исчезла, а ее мачеха, полагаю, задумывает увезти ее из Лондона, и, возможно, даже из Англии, найти ее сейчас важнее, чем нанять адвоката, помощь которого может заключаться лишь в составлении прошения. В отсутствие самого ребенка даже удовлетворенное прошение окажется для вас бесполезным.

Франческа прищурилась. Если суд удовлетворит ее прошение, то он, то есть суд, найдет способ заставить Эллен вернуть ей Джорджиану.

— Продолжайте.

— Как только вы ее отыщете, вы окажетесь в преимущественном положении. Насколько мне помнится, вы сказали, что у мачехи тоже нет законных прав на девочку, верно? И она знает о ваших планах оспорить опекунство?

Франческа кивнула.

— Тогда, переехав вместе с девочкой на новый адрес и ничего вам об этом не сообщив, она не могла не понимать, что на судей ее действия не произведут благоприятно впечатления. Если нам удастся их обнаружить, она, возможно, прислушается к доводам рассудка, и в результате переговоров будет достигнуто согласие всех заинтересованных сторон.

Франческа молча обдумывала информацию. Она вынуждена была признать, что лорд Эдвард не предлагает ей остановиться. Но в остальном…

— Боюсь, Эллен до сих пор, не продемонстрировала какой то заинтересованности в том, чтобы со мной договориться.

— И все же вы умеете быть убедительной, — пробормотал он.

У Франчески не дрогнул ни один мускул на лице, однако она почувствовала, как к щекам прихлынул жар. Очевидно, он никогда не даст ей забыть о ее первом визите к нему.

— Я пыталась с ней договориться. Знаете ли, я не всегда теряю терпение и загоняю людей в угол, врываясь к ним в дом. — Похоже, все это его забавляло, если судить по тому, как зажглись его глаза и, пусть совсем чуть-чуть, ползли вверх уголки губ. Ей тоже пришлось подавить желание улыбнуться в ответ. — В первый раз я предложила забрать Джорджиану незадолго до рождения близнецов. Я думала, Эллен будет легче, если ей не придется заботиться еще об одном ребенке. Но она вопреки моим ожиданиям не обрадовалась, а очень огорчилась и сказала, что даже не может об этом думать. Я ничего не сказала, оставила эту тему. В следующий свой визит я застала Эллен в слезах, по всему дому были развешаны пеленки, младенцы кричали, а Джорджиана пряталась под лестницей, зажав руками уши. — Франческа замолчала. Хотелось бы знать, что сейчас приходится выносить Джорджиане. — Возможно, в тот раз я взяла неверный тон, повторив свое предложение… слишком настойчиво, Эллен попросту не стала меня слушать и попросила уйти. С тех пор мы практически не общались, и последние несколько раз, когда я приезжала, чтобы повидаться с Джорджианой, она просто не пускала меня в дом.

Лорд Эдвард смотрел на нее пару секунд, слегка запрокинув голову.

— Но что вы ей предложили?

Франческа поджала губы.

— Ничего! Она знала, что отец Джорджианы хотел, чтобы я ее растила, но она отказалась выполнить его волю.

— Тогда почему она отказалась отдать вам девочку? Она нарушила волю покойного мужа и взвалила на себя немалое бремя. Зачем?

Франческа понимала, к чему он ведет.

— Я считаю, что она не захотела расстаться с ежегодной рентой на содержание Джорджианы, с деньгами, которые она расходует на то, чтобы кормить всю свою семью. Сумма не очень большая, но перед кончиной муж ее почти совершенно обнищал и не оставил ей ничего. Вдобавок ко всему никчемный братец Эллен, Персеваль, отказывается работать, потому что считает себя художником, и это притом, что живет с ними, и, как мне кажется, обязан вносить свою долю в содержание семьи. Я точно знаю, что они съехали, задолжав хозяину дома.

Улыбку лорда Эдварда можно было с некоторой натяжкой назвать победной, но злорадства в ней не было.

— Тогда вы знаете, что могло бы переубедить миссис Хейвуд.

Франческа закрыла глаза, борясь с непроизвольным побуждением сразу ответить ему отказом.

— То есть вы предлагаете, — с деланной невозмутимостью сказала она, — чтобы я выкупила у нее свою племянницу?

Он едва заметно кивнул, и глаза его стали чуть холоднее:

— Сказано довольно грубо, но верно. Да, я предлагаю примерно это.

Франческе захотелось рассмеяться ему в лицо. Должно быть, он шутит! Потом ей захотелось выругаться, но если бы она сказала вслух то, что подумала про себя, он решил бы, что она не заслуживает называться леди. Выкупить Джорджиану? Вознаградить Эллен за то, что она украла ее племянницу? Она бы скорее бросила деньги в огонь и смотрела бы, как они превращаются в пепел!

— Я не уверена, что могу согласиться на это, — чеканя слова, ответила Франческа.

— Я понимаю, что это похоже на соглашательство, — сказал лорд Эдвард. — И понимаю, что не этого она зауживает своими действиями. Но уверяю вас, судебная тяжба будет стоить вам больших денег. Вы бы предпочли платить деньги солиситору, который в конечном итоге может и не добиться желаемого для вас решения суда, и чьи действия ожесточат Эллен настолько, что вам уже никогда нельзя будет наладить с ней отношения? Или все же вы предпочитаете отдать их мачехе в обмен на ее обещание, нотариально заверенное, разумеется, отказаться от всех прав на ребенка?

В его изложении доводы казались весьма резонными, только резонными, так что это слегка раздражало. Франческе не хотелось, чтобы ее убедили в резонности подкупить Эллен. Она хотела, чтобы Эллен была наказана или крайней мере, чтобы суд признал ее неправоту. Франческа сжала кулаки.

— Мне нужно подумать над этим, — сказала она. И думать она будет долго, очень долго.

— Разумеется. — Отсутствие энтузиазма с ее стороны нисколько его не обескуражило. — А тем временем, польку мне не удалось подыскать вам подходящего солиситора, могу я заняться поисками подходящего сыщика. Ребенка необходимо найти до того, как мы приступим к следующему этапу, каким бы он ни был.

И этот довод звучал убедительно и, к счастью, больше ответствовал ее собственному видению ситуации. Слава Богу, он мог предложить ей нечто такое, на что она готова была согласиться сразу.

— Спасибо. Да, пожалуйста. Вы непременно должны прислать мне счет, когда его наймете.

Он улыбнулся:

— Естественно, леди Гордон. Я не забыл, что вы не терпите благотворительности по отношению к себе.

Франческа опустила взгляд на свои руки, лежащие на коленях, и сделала глубокий вдох. Она не должна выглядеть неблагодарной; лорд Эдвард сделал для нее больше, чем она просила, и он предлагал ей дальнейшую помощь. Тот факт, что ей не понравился его совет, еще не означал, что этот совет не был ценным, и, конечно же, она должна быть ему признательна уже за то, что он вообще ей что-то посоветовал.

— Я обдумаю и ваши дальнейшие предложения тоже. Я очень благодарна вам за то, что вы с таким вниманием отнеслись к моей проблеме.

— Я осознаю, что мое предложение идет вразрез с тем, что хотелось бы сделать вам, — сказал он. — Я также осознаю, что вас… огорчили действия миссис Хейвуд. Но единственное, что действительно имеет значение, — это конечный результат. Вы уже готовы потратиться, так почему не избрать более прямой путь к цели? И как только вы получите девочку, а ее мачеха откажется от всех своих притязаний, вам проще, намного проще будет выиграть свое дело в суде. Тогда составить для вас прошение сможет любой стряпчий.

Франческа в раздумье прикусила губу.

— Это уж точно дела не усложнит, — пробормотала она.

— То, что вы предприняли, с самого начала не было простым делом, — согласился он. — Уиттерс признал, что планировал взяться за ваше дело лишь потому, что его сложность бросала вызов его профессиональным амбициям, а ему нравится выигрывать те дела, которые принято считать провальными.

— Я знаю, — со вздохом сказала Франческа, затем нахмурилась и, в недоумении подняв взгляд на лорда Эдвард, спросила: — Вы говорили с Джеймсом Уиттерсом обо мне?

Выражение его лица изменилось, словно он пожалел о том, что сказал ей об этом. Он откинулся на спинку кушетки, и к нему вновь вернулись надменность и холодность. До этого мгновения Франческа даже не осознавала, что он сидел, наклонившись к ней, когда они говорили.

— Я надеялся узнать, что он увидел в этом деле такого, что давало надежду на успех. Иначе говоря, что он увидел в этом деле такого, чего не увидели остальные солиситоры. Я спросил его профессиональное мнение о вашем деле…

Франческа невесело усмехнулась:

— Вряд ли я захочу услышать, что он сказал.

Лорд Эдвард сделал паузу, пристально глядя ей в глаза, словно решал для себя некую дилемму, затем откашлялся:

— Он сказал совсем немного. Он предполагал, что ваше дело может быть сложным, но не безнадежным. Что навело меня на мысль рассмотреть альтернативные возможности — такие, которые не требовали бы участия адвоката. Победите ли вы в суде или просто удалите все препятствия, мешающие осуществлению вашего желания, результат будет одним и тем же.

Франческа была потрясена. Она даже лишилась дара речи. До сих пор она считала, что для того, чтобы получить желаемое, необходимо следовать правилам. Олконбери заверил ее, что только солиситор сможет представить ее прошение в суде, и она была убеждена в том, что лишь обратившись в суд с прошением назначить ее законной опекуншей Джорджианы и получив положительный вердикт суда, сможет защитить свою племянницу. Что тот путь — через суд — был самым надежным и верным, ей никогда не приходило в голову, что есть и иной путь — путь интриги бессовестного манипулирования. И чего уж ей никак не могло прийти в голову, так это того, что лорд Эдвард, истинный джентльмен и аристократ, может ей такое предложить.

Хотя от лорда Эдварда она добилась помощи именно таким вот бессовестным способом. Неудивительно что его так забавляло ее упрямое нежелание принять его совет. Конечно, все объяснялось ее упрямством, а чем же еще? Она не хотела, чтобы Эллен получила хоть какую-то выгоду от их с ней соглашения, а уж тем более не хотела платить Эллен деньги. Но если посмотреть на это непредвзято и чуть менее эмоционально, то нельзя не согласиться тем, что лорд Эдвард прав. В конечном итоге она вернет Джорджиану, и досада из-за того, что Эллен не получила по заслугам, а совсем наоборот, покажется такой мелочью, о которой легко можно забыть. Деньги стояли за действиями Эллен, и деньги же в достаточном количестве вызволят Джорджиану из кабалы. И уж конечно, случится это быстрее, чем самый быстрый суд рассмотрит ее прошение.

Франческа смотрела на лорда Эдварда совсем другими глазами. Может, это удача улыбнулась ей тогда, когда он «выкрал» Уиттерса у нее из-под носа. Ее беспримерная дерзость, граничащая с сумасбродством, — как только она решилась явиться к нему домой и закатить скандал? — принесла больше плодов, чем она ожидала. Его предложение шло вразрез с ее планами, и она просила его совсем о другом одолжении, но она интуитивно чувствовала, что его план лучше ее плана во всех смыслах. Она пыталась действовать по правилам, как полагается, тогда как на самом деле все, что от нее требовалось, — это умелый маневр. Кто посмеет ее упрекнуть в том, что она неразборчива в средствах? Победителей не судят.

Франческа порывисто пожала ему руку.

— Благодарю вас, сэр. Вы открыли мне глаза.

Он стиснул ее пальцы.

— Каким это образом?

Франческа рассмеялась несколько смущенно.

— Вы указали мне на ошибочность моего выбора. Злость на Эллен затмила мне глаза, и я упустила из виду истинную цель. Конечно, вы правы. Было бы гораздо эффективнее — и проще — отдать деньги Эллен в обмен на опеку над Джорджианой, и щепетильность при выборе средств тут ни к чему.

— Надеюсь, что радость от общения с вашей племянницей смоет неприятное послевкусие.

Франческа медленно кивнула, думая о заразительном смехе Джорджианы, о ее ясных глазах, о ее жизнерадостности.

— Да, — тихо сказала Франческа. — Так и будет. Я обещала, что сделаю все, что угодно, чтобы ее спасти, и я не отступлю.

В его взгляде она увидела нечто похожее на одобрение.

— Хорошо. Я рад это слышать.

Она улыбнулась ему, и он, хотя и не сразу, ответил ей улыбкой. Его глаза сейчас и вправду голубые, а не серые, подумала Франческа. И рот у него тоже довольно привлекательный, если присмотреться. Все его лицо менялось, когда он вот так улыбался, словно они были равными, словно они были закадычными друзьями. Внезапно она очень остро ощутила, что продолжает держать его за руку. Пальцы его сжимали ее пальцы, и это сжатие было уверенным и твердым, словно ему нравилось пожимать ей руку. И это не вызвало у нее неприятия, наоборот. У Франчески вдруг пересохло во рту, когда она сосредоточилась на своих ощущениях — тактильных и иных. Глаза его, вдруг ставшие синими и теплыми, как когда-то, казалось, заглядывали ей в самую душу, где — Боже! — уже разгоралось пока робкое, но с каждым мгновением набиравшее силу пламя влечения.

Вздрогнув, она отпустила его руку и поднялась с кресла. Она не должна забываться. Краткий миг физического влечения ничего не значит, даже если это влечение подкреплено зародившимся взаимопониманием и чувством общности.

Лорд Эдвард тоже поднялся. Он выглядел как никогда собранным. Франческа сделала глубокий вздох. Что за глупость — вначале выкрутить мужчине руки, заставив прийти к ней на помощь, а потом позволить себе им увлечься, не стоило даже мечтать о том, что он мог испытывать к ней какие-то чувства. Он был сыном герцога, в то время как она — вдова баронета с весьма скромным достатком.

— Спасибо за то, что предложили найти сыщика, — сказала она, перенаправив мысли в нужное русло. — Надеюсь, сделать это будет проще, чем подобрать подходящего солиситора.

Едва уловимый огонек той улыбки все еще теплился в его лице и глазах.

— Не думаю, что с этим будут проблемы.

Франческа очень в это верила. Скорее всего, он вообще не знает ни с чем проблем. Потому он и держится с таким очевидным спокойным достоинством. Если ты знаешь, что в конечном итоге все будет так, как того хочешь ты, зачем выходить из себя? Приятно, должно быть, обладать такой уверенностью в себе. Она лишь со вздохом пожала плечами, провожая его к входной двери.

— Я уже немного устала от проблем и потому от всей души надеюсь, что отныне и впредь все пойдет относительно гладко.

Лорд Эдвард взял из рук экономки шляпу и трость.

— Трудности будут, леди Гордон, в этом я не сомневаюсь, — сказал он. — Мы просто не дадим им нас сломить.

Сердце ее подскочило в груди. Именно этого ей так недоставало — чтобы кто-то убедил ее, что в конце пути ее ждет победа. Конечно, он скорее всего имел ввиду себя, когда предрекал триумф, но поскольку сейчас они были заодно, то победа была обещана и ей тоже. Впрочем, какая разница, кого он имел в виду? Пусть вся слава достанется ему, пусть себе сам руководит поисками, если ему так больше нравится, думала Франческа, глядя ему вслед, когда он, как всегда, неспешно, но не без изящества, спускался к поджидавшему у ступеней экипажу. Когда она вернет себе Джорджиану, будь то правдами или неправдами, по решению суда или за взятку, она в последний раз обратится к лорду Эдварду, и, что бы он ни сказал ей и что бы ни сделал, она скажет ему лишь одно: «Спасибо».

Глава 13

Эдвард не знал, что подвигло его нанести Франческе Гордон визит этим утром. Оглядываясь назад, он склонялся к мысли, что лучше бы он ее не навещал. Она открыла ему дверь сама, судя по всему, без корсета и несколько растрепанная. Ее роскошные блестящие волосы пребывали в чудесном беспорядке, и, увидев ее такой, он едва не забыл, что привело его в этот дом. Ему тогда страшно захотелось, отбросив всякие условности, погрузить пальцы в эту сияющую, как утреннее солнце, копну и поцеловать, чтобы убедиться, так ли она хороша на вкус, как ему кажется.

К счастью, это продолжалось всего мгновение. Франческе нужна была его помощь, а не поцелуи. И Эдвард был неприятно поражен тем, каким настойчиво-острым оказалось это вздорное желание. Одно дело — увидеть красивую женщину и ощутить «искру», и совсем другое — чувствовать, как тебя непреодолимо влечет к женщине, которую нельзя назвать ни красивой, ни целомудренной. Терзаться от желания к женщине, которая с раздражающей регулярностью преподносит сюрпризы, демонстрируя свою несдержанность и дурной нрав, и которая добилась от него того, чего хотела добиться, путем беззастенчивого манипулирования. Уже из-за одного этого она категорически не устраивала его в качестве любовницы… Эдвард тряхнул головой, чтобы прогнать эротические картины, рожденные распаленным воображением: с какой стати он вообразил Франческу Гордон в роли своей любовницы?

Карета остановилась возле дома Чарли. Фасад из белого известняка сиял на солнце. Этот каменный особняк выглядел намного импозантнее и величественнее, чем скромный кирпичный дом Франчески Гордон в Блумсбери, но, поднимаясь по ступеням к парадной двери, Эдвард испытывал чувства, весьма далекие от того радостного ожидания встречи, которое чувствовал в преддверии свидания с ней. Он не сомневался в том, что Чарли оставит этот дом и переедет на Беркли-сквер, как только Уиттерс выполнит свою задачу. А возможно, даже раньше. Эдвард предпочел бы, чтобы это произошло скорее поздно, чем рано. Едва ли сосуществование под одной крышей с Чарли придется ему по вкусу.

Слуга подбежал к двери первым и постучал, и потому дворецкий уже открывал дверь, когда Эдвард дошел до нее. Он ни за что не мог представить, чтобы Чарли сам пошел открывать дверь гостю. И тем более он не мог представить, чтобы Чарли пошел открывать в таком виде, в каком открыла ему дверь Франческа — в домашнем халате и растрепанная. Интересно, она всегда открывает дверь в таком виде по утрам? Может, стоит навестить ее вновь, неожиданно и с утра пораньше, чтобы посмотреть… Нет.

Определенно не следует этого делать. Ему не надо было и сегодня утром к ней заезжать. Он просто пошел на поводу у одного из необъяснимых побуждений.

Дворецкий проводил Эдварда в комнату для завтрака.

Чарли сидел за столом.

— А, доброе утро! — жизнерадостно поприветствовал его Чарли. — Перекусишь?

— Спасибо. Я завтракал. — Эдвард присел рядом с братом.

— Только кофе, — бросил Чарли слуге. — Потом можешь уходить.

Когда лакей принес ему кофе и с поклоном удалился, Эдвард обратился к брату:

— Как твоя нога?

Чарли пожал плечами, отрезая ломтик от запеченной почки:

— Все еще не отвалилась.

— Выходит, значительно лучше, — ответил Эдвард, заставив Чарли закашляться. — Я рад это слышать.

Чарли сделал большой глоток и внимательно посмотрел на брата.

— Зачем ты здесь?

— Справиться о твоем здоровье, разумеется, — Эдвард поднял чашку, и Чарли презрительно фыркнул, — и отчитаться о проведенной солиситором работе.

— А-а, — сказал Чарли. Я думал, ты пришел поведать мне о леди Гордон.

Настал черед закашляться Эдварду. По правде говоря, он едва не подавился.

Эдвард опустил чашку на блюдце с выразительным звоном, так, что часть напитка выплеснулось на блюдце, и мрачно уставился на брата. Чарли ответил ему многозначительной усмешкой.

— Здесь уже побывал Джерард?

— Конечно. Она очень даже ничего, насколько я понял из его слов, хотя Джерард не вполне внятно объяснил, какое она имеет отношение к нашей самой злободневной проблеме. — Чарли вдруг посмотрел на Эдварда так, как, бывало, смотрел отец. Хищно, словно ястреб на добычу. — Не то чтобы я осуждаю тебя за то, что ты проводишь время в ее приятной компании, или завидую тем удовольствиям, которые она тебе дарит.

— У нас чисто деловые отношения, и ничего больше. — Эдвард старался говорить как можно спокойнее.

Чарли откинулся на спинку кресла и кивнул с напускной серьезностью. В глазах его горело озорство.

— Она оказала мне — или, скорее, нам — большую услугу, и в качестве благодарности я помогаю ей в одном небольшом деле. — Эдвард пожал плечами, рассчитывая, что это сойдет за жест равнодушия. — И все.

«Пока все», — подумал он и сделал еще один глоток кофе, стараясь скрыть тревогу, вызванную этой последней фразой, которую, слава Богу, он не произнес вслух.

— Она оказала нам большую услугу! — Чарли в своем ликовании выглядел крайне неприятно. Как настоящий злодей. — Эдвард, ты превзошел даже самого себя, заставляя молодых и хорошеньких вдов оказывать нам услуги. Ты, безусловно, уже и так сделал вполне достаточно, чтобы защитить семью, и, уж конечно, куда больше, чем сделал я. Я пренебрегал своим долгом, верно? Так позволь мне внести свою лепту. Пришли ее ко мне, и я с удовольствием расплачусь с ней за все услуги, которые она оказала «нам». Джерард сказал, что у нее роскошная фигура…

— Чарли! — рявкнул Эдвард и сам себе удивился.

Чарли захохотал:

— Господи, Нед! Если бы ты только мог видеть свою физиономию! Не бойся, я не собираюсь украсть твою рыжеволосую вдову. Я лишь смею заметить, что она гораздо темпераментнее Луизы Холстон — я всегда говорил, что эта девушка холодна как труп, ты знаешь, — и если кто-то и заслуживает немного радости, так это ты. Твое счастье, что ты избавился от Холстонов. Отпразднуй же это событие, позволив себе толику нескромных удовольствий! После общения с ходячим мертвецом по имени Луиза как приятно пообщаться для разнообразия с живой и горячей женщиной! — Все еще ухмыляясь, Чарли вновь взял вилку и продолжил есть.

Эдвард знал, что Чарли не постесняется сказать все, что думает о недостатках Луизы. В отличие от Джерарда Чарли получал удовольствие от того, что ставил ближнего в неловкое положение, и наслаждался, наблюдая, как тот вертится, словно уж на сковородке. В отличие от Джерарда Эдвард отказывался заглатывать наживку и пускаться в спор с Чарли.

— Я не рассчитывал, что ты будешь из кожи вон лезть, спасая Дарем, и уж тем более не стану рассчитывать на то, что ты сделаешь что-то для леди Гордон. Джерард выдвинул похожее предложение, а потом едва не бегом покинул комнату, когда узнал, чего она от меня хочет.

— Правда? И чего она хочет?

— Чтобы я подыскал ей стоящего адвоката, — сдержанно ответил Эдвард. — Кстати, я пришел, чтобы сообщить, как продвигается работа у Уиттерса, если тебе это интересно.

— Конечно, интересно, — сказал Чарли, и взгляд его скользнул к газете, разложенной на столе возле тарелки. Должно быть, он читал ее перед тем, как сюда зашел Эдвард. Перевернув страницу, он брезгливо поморщился: — Чертовски благородно с твоей стороны держать меня в курсе. Так как у него продвигаются дела?

Эдвард пересказал Чарли все то, что они обсуждали с солиситором, но едва ли брат слушал хотя бы половину того, что он ему говорил. Чарли поднимал на него взгляд и время от времени кивал, однако все его внимание было посвящено завтраку и газете, которая, как не мог не заметить Эдвард, была из числа бульварных газетенок, вроде той, в которой печатал свои заметки Слоун. Отчего-то Эдварда это сильно задевало. Он готов был в одиночку вести судебную тяжбу ради того, чтобы закрепить права на Дарем, и не возражал против управления несколькими поместьями, обеспечивающими безбедную жизнь ему и братьям, но его сильно раздражало то, что Чарли не мог уделить ему должного внимания из-за того, что его больше занимали гадкие сплетни из бульварных газет. Эдвард отодвинул стул и встал.

— Не стану мешать тебе наслаждаться последними слухами, — сказал он довольно резко. — Если захочешь узнать больше о том, как продвигаются дела у Уиттерса, милости прошу на Беркли-сквер в любое удобное для тебя время.

— Я слышал каждое твое слово, — ответил Чарли, не отрывая взгляда от газеты. — Не бей меня, лежачего.

— Ах да, помню. Трое громил, которые сбросили тебя с лестницы, — сухо заметил Эдвард. — Из-за женщины.

— И сделали меня инвалидом на несколько недель, оставив меня на милость бесчувственных родственников. — Чарли наконец удостоил его взглядом. — Джерард отправился в Сомерсет. Он заезжал попрощаться.

— Он сообщил мне об этом сегодня утром. — Младший брат все еще не отказался от мысли отыскать шантажиста, и он от всей души желал ему удачи, хотя и не слишком в нее верил.

— Возможно, ему следует решить проблему с помощью меткого выстрела из пистолета, — заметил Чарли.

Эдвард потер переносицу.

— Да, всем нам будет куда лучше, когда Джерарда посадят в тюрьму за убийство. — Он опустил руку и покачал головой. — Но даже если он действительно пристрелит убийцу, наших проблем это не решит. Кузен Августус может объявиться в любой момент. Не сомневаюсь, что он постарается найти основание, чтобы составить прошение о передаче титула ему. Уиттерс весь Лондон поставил с ног на голову в поисках записи о тайной женитьбе отца, чтобы знать, какие контрмеры предпринимать, но все безрезультатно. Благодаря таким вот гнусностям, — Эдвард ткнул пальцем в газету Чарли, — все шепчутся о скелетах в наших шкафах, и не составит труда раздуть из этих слухов грандиозный скандал, который запятнает наши имена, как бы все ни обернулось. Все, что мы сделаем или скажем, если только это не укладывается в весьма жесткие рамки приличий, еще сильнее подогреет нездоровый интерес к нашей семье.

Чарли сбросил с лица маску ленивой скуки. Глаза его смотрели на Эдварда почти что с состраданием, когда он сказал:

— Я не мог представить, что Луиза так с тобой поступит.

Ее имя просвистело, словно стрела, впившись Эдварду в самое сердце. Он сделал глубокий вдох, борясь с приступом неконтролируемой ярости.

— Мне не надо было ей говорить. Я допустил ошибку. Вы с Джерардом были правы, а я — нет.

Чарли кивнул, закрывая тему. Эдвард попрощался с братом и уехал. До сих пор ему удавалось гнать мысли о поступке Луизы. Слишком больно думать о том, что женщина, которую он любил, предала его и глазом не моргнув. Он хотел знать, почему она так поступила. Он хотел потребовать от нее объяснений, хотя у него не было желания с ней мириться или даже наводить мосты. Он хотел знать, как он мог так обмануться в своих суждениях о ее характере. Он считал ее любящей и верной, достойной доверия настолько, чтобы поведать ей самую мрачную тайну своей семьи. Возможно, Джерард был прав, и отец заставил ее сделать это ради денег. Конечно, возражал ему тоненький голосок в голове, Холстон не мог бы этого совершить, если бы Луиза ему не рассказала. Как ни крути, это она его предала. Их всех.

Эдвард все еще не сумел избавиться от мрачных мыслей и тогда, когда экипаж его подъехал к дому на Беркли-сквер. Блэкбридж со сдержанным достоинством принял из его рук шляпу. Как он не похож на жизнерадостную домработницу в Блумсбери. С отъездом Джерарда в доме воцарилась тишина, наводящая на мысли о кладбище. Мрачностью и холодом этот дом вдруг напомнил Эдварду склеп — после светлых и теплых комнат, в которых жила леди Гордон.

Он прошел в кабинет, все еще пребывая в подавленном настроении из-за раны, которую вскрыл Чарли своим напоминанием о Луизе, и еще из-за раздражения, вызванного его неспособностью перестать думать обо всем подряд, что имело отношение к Франческе Гордон. Как будто у него не было своих дел и забот! Пора положить этому конец. Он не позволит ни Луизе, ни Франческе, ни кому-либо еще помешать ему жить своей привычной размеренной жизнью, с ее привычными делами и заботами.

Откликнувшись на стук, в кабинет из смежной комнаты вошел мистер Уайт.

— У вас готов проект нового крыла для поместья в Фернлоу? — резким тоном спросил Эдвард.

Фернлоу, поместье в Корнуолле, было обещано Джерарду. Год назад, возможно, чувствуя, что время его уходит, Дарем заявил, что усадебный дом слишком сырой и маленький, и нанял архитектора, чтобы тот переделал старый дом и пристроил к нему новое крыло. Тогда Джерард был в Испании, сражался с Наполеоном, и Дарем стал сдавать очень быстро, превратившись в глубокого старика за небывало короткий срок, и потому все обязанности по надзору за выполнением проекта автоматически легли на плечи Эдварда. Если сейчас он сложит с себя взятые обязательства, это будет равносильно признанию поражения.

Не жалея себя, Эдвард окунулся в работу, проверяя каждую черточку. Он внес несколько изменений в проект и отправил письмо архитектору, сопроводив его целым рядом рекомендаций. Покончив с этим, он занялся другими делами, имеющими отношение к поместьям Дарема, ответил на запросы банкиров, дворецкого в Суссексе, управляющего поместьем в Линкольншире, и так далее, и так далее. К тому времени, как он покончил со всеми делами на этот день, уже наступил вечер. Солнце садилось, окрасив небо в пурпурные тона.

Эдвард размял плечи, затекшие после долгого сидения за столом.

— Это все на сегодня, мистер Уайт?

— Да, милорд.

Секретарь складывал свои документы, когда в дверь постучали. Уайт пошел открывать.

— Милорд, к вам посетитель: Мистер Джексон, — объявил дворецкий.

Эдвард посмотрел на Уайта.

— Детектив, которого вы приказали мне нанять, — пояснил мистер Уайт. — Я велел ему прийти с докладом, как только он что-нибудь обнаружит.

— Проводите его сюда, — приказал Эдвард дворецкому.

Через несколько минут низкорослый худощавый парень — он больше походил на подростка, чем на взрослого мужчину — вошел в комнату. У него было круглое лицо и невинные голубые глаза, и Эдвард с раздражением подумал, что Уайт, должно быть, спятил, наняв мальчишку в качестве сыщика. Но разумеется, внешность бывает обманчивой.

— Слушаю.

Мистер Джексон вежливо поклонился.

— Я пришел, чтобы сделать свой первый доклад, как вы пожелали, сэр, — сказал он. У него было лицо мальчика, но голос мужчины. — Я также принес письменный отчет. — Он протянул запечатанный плотный конверт.

Мистер Уайт положил конверт Эдварду на стол.

— Вы быстро работаете, — заметил Эдвард.

Джексон улыбнулся, и лицо его приняло хищное и хитрое выражение.

— Рад стараться.

— О чем доклад? — Эдвард кивнул на пухлый конверт на столе. — О ребенке или о женщине?

— В основном о женщине. Хотя и в отношении ребенка мне тоже кое-что удалось узнать. Я смогу представить вам отчет через несколько дней.

— Вот как? — Эдвард вновь скосил взгляд на конверт. — Вы хотели бы добавить что-то к тому, что написали?

— Нет, сэр. Я могу представлять вам отчеты в той форме, в какой вы пожелаете, и так часто, как вы того пожелаете.

— Превосходно, — сказал Эдвард. — Время не ждет, особенно в том, что касается ребенка, так что держите меня в курсе. Приходите с отчетом всякий раз, как вам удастся узнать что-то новое. Вы можете оставить отчет Уайту, если меня не будет дома.

— Как вам будет угодно, сэр. — Мистер Джексон с поклоном неслышно выскользнул за дверь.

— Проворный парень, — заметил Эдвард.

Уайт кивнул:

— У него очень хорошие рекомендации, милорд. Он работает быстро, не привлекая к себе внимания.

— Замечательно. — Эдвард посмотрел на конверт. — Вы можете идти, Уайт.

Оставшись в одиночестве, он поднялся и подошел к окну. Отчего-то ему было безотчетно стыдно читать этот доклад, и в то же время у него зудели пальцы от желания вскрыть конверт. Наверное, человек более высокой морали просто оставил бы этот конверт лежать на столе запечатанным до лучших времен. Разумеется, напомнил себе Эдвард, джентльмен с высоким моральным обликом не стал бы вообще наводить такого рода справки. Но раз уж он и так поступился принципами, было бы бессмысленно оставить этот отчет без внимания. Он взял со стола конверт, вскрыл его и, прислонившись к оконной раме, поднес листы к свету.

Франческа Гордон была дочерью англичанина и итальянской оперной певицы, обладающей неплохим сопрано. Ее отец был деревенским джентльменом, сколотившим небольшое состояние, когда на территории принадлежащих ему земель в Корнуолле было открыто угольное деторождение. Этот джентльмен погиб при аварии на угольной шахте, когда его дочь была еще ребенком. После его смерти певица вернулась к своей профессии, уехала на континент, и Франческу растила сестра отца в Корнуолле. В возрасте примерно двадцати двух лет она вышла замуж за баронета, сэра Сесила Гордона. Сэр Сесил был на пятнадцать лет ее старше, но, судя по всему, брак их был счастливым. Они жили в Лондоне — скромно, но с комфортом, имели многочисленных знакомых, принимали y себя гостей. Сэр Сесил погиб два года назад при довольно туманных обстоятельствах, однако леди Гордон была все еще известна своими приемами, хотя и в более скромных масштабах. У нее имелся дом в Блумсбери, из слуг — лишь средних лет пара по фамилии Дженкинс, и приходящая прислуга, которая готовила и убирала, последние несколько месяцев леди Гордон часто видели обществе лорда Генри Олконбери, преуспевающего барона, который, согласно ожиданиям большинства их знакомых, должен был жениться на леди Франческе еще до конца года.

Эдвард нахмурился, читая эти последние строки, после чего раздраженно бросил листок на стол. В отчете было еще кое-что об Олконбери и несколько замечаний, касающихся салона леди Гордон. Нельзя сказать, чтобы гостями ее салона были сливки лондонского общества, но она устраивала вечера, посвященные литературе, поэзии и музыке. С именем ее не было связано слишком много скандалов, но и образцом целомудрия ее тоже не назовешь. Что касается политических взглядов леди Гордон, то она склонялась в пользу либералов, по вероисповеданию она была католичкой, возможно, потому что католичкой была ее мать. Она посещала театр и скачки в Эскоте. Жила по средствам.

Джексон стоил каждого потраченного на него пенни, раз за столь короткий срок мог столько узнать о леди Франческе. Эдвард обдумывал полученную информацию, хотя даже представить не мог, как это могло бы ему пригодиться.

То, что он прочел, не изменило его мнения об этой женщине, разве что насторожили подробности, касающиеся Олконбери. Впрочем, Эдвард отдавал себе отчет в том, что его повышенный интерес к лорду Олконбери не вполне уместен. Хотя, возможно, если он будет думать о ней, как о женщине, помолвленной с другим мужчиной, это поможет ему охладить не поддающийся разумному объяснению пылкий интерес к этой особе. Впрочем, возможно, они и не были помолвлены. Джексон наверняка упомянул бы об этом факте, если бы помолвка действительно состоялась. И все же Джексон дал ему кое-какую зацепку. В следующий раз, когда у него разыграется воображение, он вспомнит о том, что Франческа Гордон уже встречается с другим мужчиной, и это поможет ему взять эмоции под контроль.

Нет, пожалуй, самое лучшее, что он может сделать в данной ситуации, — это поторопить Джексона с поисками ребенка, а до той поры избегать всяческого контакта с ней. Как только Франческа Гордон получит свою племянницу, у него отпадет всякая необходимость встречаться с ней вновь. Расстояние излечит его от временного помешательства, даже если никакие другие средства не помогут.

Глава 14

Эдвард не давал себе поблажек. Он отправил леди Гордон всего одну короткую записку, в которой уведомил ее о том, что нанял сыщика и станет извещать ее всякий раз, как у него будут появляться новые сведения. Она ответила ему столь же короткой запиской, которую он перечитал несколько раз перед тем, как сунул в ящик, хотя никакой надобности хранить ее у него не было. Он взялся за дела: поместья требовали его неусыпного внимания. Работа шла ему на пользу, он чувствовал, к нему возвращается уверенность. Он действительно контролировать свой интерес к Франческе. Возможно принимая во внимание обстоятельства их знакомства, в том, что она его заинтриговала, не было ничего противоестественного. Но на этом все и закончилось: нет интриги, нет и чувств. Если не считать странного побуждения вновь и вновь перечитывать ее записку и еще более иного ощущения, возникшего, когда он случайно увидел ее на Бонд-стрит из окна экипажа, — Эдвард с полным правом мог констатировать успех. Ему удалось вытиснить из головы Франческу Гордон.

На целых четыре дня.

Он как раз собирался выйти из дома и уже спускался в холл, когда дворецкий остановил его со словами:

— К вам посетитель, милорд. Мистер Джексон. Эдвард замер. Принес ли сыщик новые вести о леди Гордон? Или о девочке?

— Хорошо, — сказал Эдвард, злясь на себя за тот вопрос, который первым пришел на ум, и, стараясь не выказать тоном своего раздражения, добавил: — Проводите его кабинет. Я сейчас же его приму.

Когда Эдвард вошел в кабинет, Томас Джексон уже ждал его стоя у окна и сжимая в руках кепку. Сегодня он похож на помощника трубочиста.

Эдвард закрыл за собой дверь.

— У вас что-то важное?

— Да. — Джексон вытащил из кармана конверт. — Вы просили докладывать, как только я что-нибудь узнаю. Эдвард взял конверт.

— Вы нашли ребенка?

— Нет, но я кое-что узнал о дяде.

— Вот как. — Эдвард оценивающе посмотрел на сыщика.

Отыскав дядю ребенка, Персеваля Уоттса, несложно выйти и на саму девочку. Возможно, их с Франческой Гордон сотрудничеству вскоре придет конец, что избавит его от необходимости дальнейшего с ней общения. Он нанял Джексона потому, что о нем отзывались как об оперативном, надежном и умеющем держать язык за зубами работнике, но отчего-то Эдвард поймал себя на том, что его бы устроил сыщик, исполняющий свои обязанности менее ревностно.

В остром взгляде голубых глаз Джексона светился ум, и его голова, покрытая шапкой нечесаных черных кудрей, работала на редкость хорошо. Джексон смотрел на Эдварда выжидающе.

— Присаживайтесь, пожалуйста, — предложил Эдвард, жестом указав визитеру на диван. — Возможно, будет лучше, если вы мне сами обо всем расскажете. — Тогда у него появится возможность задать вопросы по ходу доклада и прояснить все неясности.

Джексон сел на край небольшого дивана. Эдвард положил доклад на стол и расположился в кресле напротив сыщика.

— Мистер Уоттс — художник, — сказал Джексон. — Он претендует на то, чтобы считаться хорошим художником, и он учился в Королевской академии. Он уже выставлял некоторые свои работы, однако признания мэтров так и не добился.

— То есть?

— То есть он пытался стать членом Академии, но не был избран. Похоже, его живопись не отвечает ни вкусам публики, ни вкусам академиков. Господин, с которым я разговаривал, сказал, что слышал, будто Уоттс стал писать портреты на заказ ради заработка, но затея его оказалась не слишком успешной.

— То есть его можно найти через Академию? — Эдвард нахмурился. — Кто-то из ее членов должен знать, где он живет.

— Мне такого человека найти не удалось, — ответил Джексон. — Он перестал посещать занятия в Академии в прошлом году, и никто из его соучеников с тех пор его не видел.

— Как насчет того человека, который рассказал вам о его занятиях портретной живописью? Он должен знать кого-то, кто видел Уоттса.

— Тот господин слышал, что Уоттс несколько месяцев назад, зимой взялся писать портреты на заказ. А художник, знакомый Уоттса, узнал об этом, потому что тому об этом рассказал один из заказчиков Уоттса, который остался недоволен портретом и отказался платить. — Джексон пожал плечами. — Художник сказал, что видел портрет и считает его добротным — с теми же претензиями заказчик мог обратиться к зеркалу. Как бы там ни было, репутации Уоттса был нанесен урон. Его уже давно не встречают в тех местах, где он частенько бывал ныне, и, похоже, никто не знает, куда он исчез.

— Понятно, — пробормотал Эдвард. — Как вы думаете, он мог уехать из Лондона? У него есть родственники в пригороде. Может, он к ним вернулся? — Если Уоттс и его сестра имели бы родных, готовых поселить их у себя, скорее всего они бы к ним и направились, принимая внимание острую нехватку средств.

— Все, что мне могли сообщить те, кого я опрашивал, — то, что Уоттс живет со своей вдовствующей сестрой в Лондоне. Мой осведомитель уверен в том, что Уоттс вырос на улице, но мне пока нечем подтвердить эту информацию. Если у него есть родня где-нибудь в сельской местности, то самым разумным шагом было бы переехать к ним. Эдвард задумчиво кивнул:

— Итак, ехать ему некуда, постоянного дохода у него нет, и он, скорее всего все еще живет с сестрой. В его положении любому пришлось бы продавать свои картины, скорее всего он тоже этого хочет. Меценаты? Частные выставки? Галереи? Посредники?

— Я веду поиск по всем этим направлениям. Труднее всего выявить заказчиков, потому что договор совершается между двумя сторонами без посредников. Я попробую действовать через знакомых торговцев произведенный искусства…

— Нет, — сказал Эдвард, подняв руку. — Этим займусь я.

Он подозревал, что если кто-то из посредников между художником и покупателем знает, где найти Уоттса, то скорее всего не станет рассказывать об этом первому встречному, а уж тем более такому, как Джексон, в котором даже не слишком искушенный человек без труда определит ищейку. Если Уоттс и его сестра скрываются от Франчески, то они наверняка предприняли меры, чтобы обезопасить себя от излишне любопытствующих субъектов. Но богатый аристократ, приобретающий картины, едва ли попадет под подозрение, и такому заказчику нищий художник едва ли сможет отказать, как бы он ни опасался выдать свое местопребывание.

Должно быть, Джексон уловил ход его мысли.

— Да, этот путь, возможно, будет более эффективным, — согласился он. — Как пожелаете, милорд.

— Продолжайте искать миссис Хейвуд. Возможно, она и Уоттс разъехались по разным квартирам, и она взяла девочку с собой. Мне Персеваль Уоттс без надобности, если с ним нет девочки.

Джексон кивнул и осведомился:

— А насчет другой женщины? Мне все еще продолжать приглядывать за леди Гордон?

Эдвард сжал губы, чтобы не выдать волнение, охватившее его, когда он услышал ее имя.

— Нет. Я располагаю о ней достаточной информацией, — быстро проговорил он. Если ему захочется узнать о Франческе что-то еще, он сделает это сам. Или — что будет правильнее — усмирит свое неуемное любопытство и воздержится от дальнейших изысканий. Ему и так было не по себе оттого, что он, поддавшись искушению, велел Джексону собрать о ней сведения, а еще больше греха на душу, он брать не хотел.

Джексон выразительно на него посмотрел и сказал:

— Как пожелаете, милорд.

Эдвард кивнул и отпустил его, но сам остался в кабинете. Если уж быть до конца честным перед самим собой, он мог заставить себя не думать о Франческе Гордон постоянно, лишь потому, что знал, что рано или поздно вернется Джексон, и тогда у него появится и повод и необходимость думать о ней вновь. Только этим Эдвард мог объяснить тот факт, что не перенаправил сыщика к леди Гордон, чтобы он сам докладывал ей о Персевале Уоттсе, миссис Хейвуд или Джорджиане, а велел Джексону являться с докладами к нему. И если он успел хоть немного узнать эту женщину, то она, скорее всего, захочет искать Уоттса вместе с ним. Эдвард поймал себя на том, что прикидывает, сколько десятков торговцев произведениями искусства работают в Лондоне. Похоже, он сам загнал себя в ловушку.

Со вздохом Эдвард встал из-за стола. По крайней мере, способен признать свои слабости. Возможно, осознание собственных слабостей поможет ему сохранить голову, когда он лицом к лицу встретится со своей Цирцеей.


Эта неделя казалась Франческе бесконечной. Сначала она не находила себе места, потому что постоянно пребывала в томительном ожидании. Впрочем, получив от лорда Эдварда записку о том, что он нанял сыщика, она успокоилась. Но очень скоро вновь начала нервничать, тому что после той записки она так и не получила от лорда Эдварда никаких вестей. Ни сообщения о продвижении дел, ни сообщения о неудаче.

Привыкнуть к пассивному ожиданию было особенно трудно после стольких недель, проведенных в поисках солиситора, а затем в заманивании к себе в помощники лорда Эдварда. Каждое утро она просыпалась с мыслью о том, и при каких обстоятельствах могла бы отыскать Джорджиану и сколько могла бы заплатить Эллен за отказ от права на девочку, и всякий раз ей приходилось напоминать себе о том, что все, что сейчас от нее требуется, — проявлять терпение. Она должна ждать, пока сыщик сделает свою работу. Метаться по Лондону в поисках Эллен было глупо и опасно. Чем больше она будет суетиться, тем с большей вероятностью спугнет Эллен, и та, чего доброго, вообще увезет Джорджиану из Лондона. Самой верной тактикой на этот момент было затаиться и ждать, чтобы застать Эллен и Персеваля врасплох. Ей, впрочем, пришлось напоминать себе об этом каждый день, потому каждый последующий день без новостей от лорда Эдварда казался длиннее предыдущего. Ho… О, если бы только лорд Эдвард навестил ее! Не может быть, чтобы у него не нашлось часа свободного времени, чтобы заехать к ней и заверить, что все идет как надо, воспользовалась его советом вопреки собственным побуждениям, а он ушел и так больше ни разу не появился, оставив ее маяться в ожидании вестей. Неужели он не осознает, что та спокойная холодноватая сдержанность, которая сродни его природе, для нее — непосильное бремя? То, что казалось таким логичным и правильным в его устах, в его отсутствие и в отсутствие каких-либо вестей от него, представлялось все более и более невыносимым бременем. Постепенно мысли о нем стали занимать в ее голове почти столько же места, сколько мысли о Джорджиане. Франческа даже поймала себя на том, что всматривается в лица прохожих на улице, надеясь увидеть лорда Эдварда, что прислушивается, не зазвенят ли упряжью впряженные в его экипаж кони, останавливаясь у ее дверей. Она даже подумала, не изобрести ли какой-нибудь предлог для того, чтобы самой его навестить, чтобы ему пришлось хоть что-то ей сказать.

И словно мало было испытаний ее терпению, Франческу решил навестить Грегори Слоун. Его лицо с нездоровым румянцем имело выражение самое решительное. Франческа мысленно застонала при его появлении, но, по правде говоря, визит этот не был таким уж неожиданным. Приклеив на лицо улыбку, она проводила Слоуна в гостиную. Ей не пришлось долго ждать, когда он перейдет к сути.

— Я знаю, что вы ввели меня в заблуждение, — окинув ее многозначительным взглядом, объявил Слоун. — Насчет аферы Дарема.

— Не понимаю, что вы имеете в виду. — Франческа медленно потягивала чай, втайне радуясь, что не принадлежала к тем людям, которым нравится лицемерить, — она бы предпочла решить вопрос со Слоуном раз и навсегда и больше к нему не возвращаться.

Слоуна ее ответ позабавил. Он издал звук средний между смешком и фырканьем.

— Не понимаете! Моя дорогая Франческа, вы слишком умны, чтобы не понимать, о чем я. Вы с самого начала знали, что Эдвард де Лейси хочет положить конец слухам не потому, что они были ложными, а потому, что в них все правда.

— Но я действительно понятия не имею о том, правдивы те слухи или нет, — с беспечной улыбкой возразила Франческа. — Джентльмен заверил меня в том, что слухи ложные, и я поверила ему на слово. Слово джентльмена и друга что-то да значит, вы не находите?

— Вы назвали его другом. — Слоун буравил ее взглядом. — И насколько близка ваша дружба?

Франческа лишь опустила глаза и скромно улыбнулась. Иногда лучше вообще ничего не говорить.

— Ладно, — проворчал Слоун. — Надеюсь, ваш друг все рассказал вам о своей помолвке.

— О той, что была расторгнута? — Франческа махнула рукой. — Да, я о ней знала.

Грегори Слоун наклонился к ней, и в его глазах появилось что-то напоминающее сочувствие.

— Он сказал вам, что был в нее влюблен? Инициаторами помолвки выступили родственники Луизы Холстон, поскольку ее семья переживала серьезные финансовые трудности. Граф долгое время это скрывал, но сейчас он находится на грани краха. Он велел своей дочери сделать все, что в ее силах, чтобы очаровать де Лейси, и лишь благодаря тому, что ее усилия увенчались успехом, графу Холстону удавалось отбиваться от кредиторов последние два года. Однако лорд Эдвард был в нее влюблен, и едва ли он скоро оправится.

Франческа поморщилась.

— Кто вам это сказал? Сам лорд Холстон?

Слоун усмехнулся:

— Не совсем. Лакей, который вот уже шесть месяцев как не получает жалованья. А лакей узнал об этом от дворецкого, которому тоже задолжали, но который еще не решил, хочет ли он, чтобы его рассказ напечатали или нет.

— Слуга, которому задолжали жалованье, — воистину самый надежный и объективный источник!

— Если бы я привел сюда всех слуг Холстонов по очереди, и каждый из них рассказал вам одно и то же, вы бы все равно не поверили, — с насмешливым удивлением констатировал Слоун. — Э, да хотите ли вы на самом деле узнать правду?

— Насчет финансового положения Холстона? — Франческа слегка пожала плечами. — Должна признаться, нет.

— Насчет помолвки де Лейси и Луизы Холстон.

Эта беседа начала ее утомлять.

— Возможно, я нахожу трогательным тот факт, что он был влюблен в свою невесту, и если так, то тем глупее она поступила, разорвав с ним отношения. Браков, основанных на любви, в наше время совсем немного. Я думаю, жениться по любви — это так романтично.

— Хм. Вы находите трогательным и тот факт, что она не любила его так, как он ее любил?

— О, какое это имеет значение? — нетерпеливо воскликнула Франческа. — Сейчас помолвка все равно расторгнута, и, как я подозреваю, обратного хода не будет.

Слоун прищурился.

— Как вы категоричны. Скажите правду: вы сами решили его охмурить?

Франческа от удивления открыла рот:

— Какого… Мистер Слоун, как вы можете так выражаться? Конечно, нет.

— Вы продемонстрировали завидное стремление положить конец слухам о нем, за исключением, разумеется, слуха о расторгнутой помолвке.

Франческа опустила чашку на блюдце и с упреком посмотрела на Слоуна.

— Насколько я помню, Эдвард сам сказал вам, что помолвка расторгнута. Я, разумеется, ничего не знала об этом до тех пор, пока не прочла заметку в вашей газете, и мне было совершенно все равно, помолвлен он или нет, когда я просила вас пересмотреть свое отношение к вашей публикации. Я бы ни за что не поверила, что вы можете обвинить меня в такого рода умыслах.

— Хм. — Слоун смотрел на Франческу с насмешкой. — Конечно, как только он освободился от той юной леди, использование вашего на меня влияния было бы одним из способов заручиться его благодарностью и снискать его уважение.

Ну конечно, так оно и было. Потому она и поступила так, как поступила. Но причина была иной — не той, которую назвал Слоун. Подумать только — решиться соблазнить Эдварда де Лейси! Безусловно, он хорош собой и, несомненно, способен вскружить немало дамских головок, даже не имея титула и состояния. Он умен и практичен, что не о каждом мужчине можно сказать.

Франческа не выносила никчемных людей, а Эдвард де Лейси был человеком дела. В его характере присутствовала безжалостная прямота, и, хотя ей не очень нравилась эта черта в людях, она не могла не признать, что именно эта черта его характера сослужила ей добрую службу. И когда он держал ее за руку, она, казалось, ощущала каждый нерв своего тела.

Но ей он представлялся слишком сдержанным, слишком холодным. И еще он стоял намного выше ее на социальной лестнице, по крайней мере в настоящий момент. Может, она и задумывалась о том, каково бы это было — распалить его страсть, или каково было бы с ним поцеловаться… У него чудный рот… И она даже раз или два пускалась в размышления — когда ее одолевало неуемное любопытство — о том, отчего Эдварда бросила невеста… Но это ничего не значило. Просто она обладала чересчур живым, можно сказать, необузданным воображением. Но она никогда всерьез не планировала его обольстить.

И никому не позволено думать так. Недоставало еще, чтобы Слоун начал шпионить за ней, распространяя лживые слухи о ее намерениях в отношении лорда Эдварда.

Франческа нагнулась к нему и погрозила пальцем. Слоун тоже наклонился к ней. Глаза его сияли триумфом.

— Вы правы, — прошептала она. — Меня гораздо больше устраивает то, что он больше не помолвлен с Луизой Холстон. Не знаю, почему это случилось и как, но я не имею к этому никакого отношения. А что касается того, что я его пыталась охмурить… — Она пожала плечами. — Я никогда не имела на него виды, хотя он мне всегда нравился. — Если Эдвард де Лейси найдет для нее Джорджиану, она каждый день будет за него молиться. — Но, право, Слоун, неужели вы считаете, что я организовала вашу с ним встречу исключительно ради того, чтобы завоевать его расположение? — Она надула губы, пытаясь придать лицу обиженное выражение. — Неужели мне больше нечем увлечь мужчину? Словно ни один из вас и не посмотрит в мою сторону, если не заставить его силой.

Слоун виновато ухмыльнулся:

— Ах, Франни, вы же знаете, я совсем не это хотел сказать! Просто эта загадка не дает мне покоя. Некий напыщенный лорд, который и в Лондоне почти не бывает, понимает, что мир его рушится на глазах, и, вдруг, словно по волшебству, вы оказываетесь его лучшим другом, готовым сражаться не на жизнь, а на смерть, защищая его репутацию. Что это? Христианское сострадание к несчастным, или, в нашем случае, к сыну незадачливого герцога, оставившего своих отпрысков без наследства и гроша за душой? Или удачный, если и несколько рискованный, маневр с целью обзавестись новым мужем, причем, при удачном стечении обстоятельств, богатым и титулованным? Или что-то еще?

— Что-то еще, — тихо и доверительно сообщила ему Франческа. — И это все, что я имею вам сказать после того, как вы фактически обвинили меня в том, что я его шантажировала, вынуждая меня навещать.

— Ну… — протянул Слоун, бросив быстрый взгляд на ее декольте. — Я способен увидеть, что могло его подвигнуть на визиты к вам. Я лишь задаюсь вопросом о том, зачем вы его принимаете. Этот мужчина вот-вот потеряет все, моя дорогая.

Франческа рассмеялась с легким сердцем.

— Так вам и надо, негоднику! Мучайтесь дальше своими вопросами. Она встала и протянула ему руку. — Приятно было вновь с вами встретиться, Грегори, — добавила Франческа таким тоном, чтобы гость понял, что задерживаться нет смысла.

Слоун явно остался разочарован.

— Хорошо, я ухожу. — Он наклонился и поцеловал ее руку. — Надеюсь вскорости повторить удовольствие.

Не слишком скоро, подумала Франческа.

— Доброго дня, — сказала она, проводив его до двери. Она продолжала улыбаться, пока за ним не закрылась дверь. Затем закатила глаза и от души выругалась. Вначале Олконбери, а теперь еще и Слоун. — Да избавят меня небеса от этих подозрительных типов!

— Этот негодяй ничем не может вам навредить, — презрительно поморщившись, сказала миссис Дженкинс. — Еще чаю, мадам?

— Да, пожалуйста. — Франческа вернулась в гостиную, обессилено легла на диван и закрыла рукой глаза.

— Он добьется того, что я вообще превращусь в рака-отшельника.

Экономка ее лишь прыснула в ответ и пошла заваривать чай. Когда она вернулась с подносом, Франческа уже сидела возле столика.

— Спасибо вам, миссис Дженкинс. Если бы не ваш чай, я бы, наверное, пристрастилась к бренди.

— Так, может, мне запереть дверь на засов? — с сочувствием спросила экономка. — Потому что, сдается мне, скоро к нам заглянет еще один гость.

Франческа застонала.

— Лорд Олконбери?

Миссис Дженкинс склонила голову набок.

— Нет, не думаю. Я слышала, как подъезжает карета.

Франческа замерла в тревоге и надежде.

— И кто же это?

Раздался стук во входную дверь, и миссис Дженкинс вопросительно подняла бровь. Франческа кивнула сразу.

Возможно — не обязательно, но возможно, — это лорд Эдвард прислал ей сообщение. Франческа слышала, как открылась дверь, а затем — у нее сердце подскочило до самого горла — она услышала его голос в коридоре.

Она побежала к двери гостиной с улыбкой, полной радостного ожидания.

— Леди Гордон. — Эдвард протянул шляпу миссис Дженкинс и поклонился. — Надеюсь, я не нарушил ваши планы своим визитом?

— Совсем нет, сэр, — с жаром заверила его Франческа. — Мы вам всегда рады!

Он чуть заметно запрокинул голову, и в глазах его промелькнула искра удивления. Франческа вспыхнула от смущения, с опозданием осознав, что проявила излишний энтузиазм, но все равно с улыбкой протянула гостю руку и пригасила пройти в гостиную. Она пропустила его первым, и он прошел мимо нее в комнату. Франческа с наслаждением вдохнула несильный, но очень приятный запах дорогого одеколона. Лорд Эдвард был все же очень хорош — высокий, статный, в безупречно скроенном сюртуке. Франческа присела на краешек кресла.

— Я говорил с детективом, — сказал сразу лорд Эдвард. — Он обнаружил…

— Джорджиану! — воскликнула Франческа, сжав ладони в молитвенном жесте.

Лицо его слегка помрачнело.

— К несчастью, нет. Пока нет. Но он напал на след Персеваля Уоттса, дяди девочки.

— Он ей совсем не родственник, — сказала Франческа. Сердце колотилось в тревоге. — Но продолжайте.

У лорда Эдварда едва заметно дрогнули губы.

— Конечно. Я оговорился. Однако вы говорили мне, что мистер Уоттс художник, и мой детектив нашел его след в Королевской академии, куда он предоставил несколько своих живописных работ.

— Он член Академии? — ошеломленно спросила Франческа. Насколько ей было известно, Персеваль только сам себя считал художником с большой буквы, другие его таланта не признавали. Неужели его приняли в члены Академии?

— Нет, но у него там есть знакомые. Он там учился. Если верить его знакомым, он все еще пытается заработать своим талантом, но у него это не вполне получается. — Эдвард сделал паузу. — Детектив считает, что Персеваль может попытаться продать свои работы через лондонских продавцов картин или выставляясь в частных картинных галереях. Однако если сыщик будет рыскать по выставкам и задавать вопросы, это может насторожить Уоттса, что недопустимо. Меньше всего мне хотелось бы, чтобы своими действиями сыщик заставил мистера Уоттса уйти в глухое подполье. На мой взгляд, было бы лучше, если бы вопросы продавцам картин задавал я. Под тем предлогом, конечно, что хочу купить одну из картин Уоттса. Перспектива получить заказ может выманить Уоттса из его тайного убежища.

— О да! — возбужденно воскликнула Франческа. — Еще как может! — Но тут она, покраснев, сказала: — Однако наше соглашение не подразумевает такой вашей вовлеченности в дело. Я вам очень признательна за помощь, однако я могла бы и сама навести такого рода справки…

Эдвард приподнял бровь.

— И что подумает мистер Уоттс, когда ему сообщат, что его разыскивает некая леди с медно-рыжими волосами?

Франческа сконфуженно опустила глаза.

— Конечно, вы правы. Он сразу меня заподозрит.

— Однако мы с ним никаким образом и никогда не пересекались, — уже более миролюбиво продолжал лорд Эдвард. — И, рискуя показаться вам гордецом и выскочкой, все же скажу, что любой художник сочтет большой удачей заполучить меня в качестве заказчика. Именно по этой причине вы добивались моей помощи, не так ли? Потому что мне никто не посмеет отказать?

Франческа сидела очень прямо.

— Да, и поэтому тоже. Помимо прочего. Но я не хочу слишком вас обременять…

Эдвард веселился от души.

— Конечно, не хотите. Но я сам делаю вам предложение. По доброй воле. Меня никто не принуждает. Вы, конечно, вправе его отклонить.

Франческа наблюдала за лордом Эдвардом, а он наблюдал за ней. Будь неладен этот Слоун! Теперь она только и думала, смогла бы она преуспеть, если бы действительно решила соблазнить Эдварда де Лейси, и насколько сильно разбила его сердце бывшая невеста. С одной стороны, ей бы очень хотелось, чтобы этот разговор с Грегори Слоуном напрочь стерся у нее из памяти. С другой стороны, мысли ее постоянно отклонялись не в ту сторону, потому что сегодня его серые глаза светились, как ей казалось, как-то по-особенному, когда он смотрел на нее. Он был гораздо интереснее, чем ей показалось в тот первый раз. Словно такому богатому и знатному мужчине еще нужна была и приятная внешность, чтобы разбивать женские сердца. Так почему же Луиза с ним порвала? Неужели всего лишь из-за страха, что он потеряет состояние? Глупышка, разве богатство главное? Существует много разных способов, каким мужчина может привлечь к себе женщину… заставить ее желать…

Франческа сделала глубокий вдох и приказала себе не отвлекаться от главного. А главное сейчас состояло отнюдь не в соблазнении Эдварда де Лейси. Его может сконфузить или даже отпугнуть такой напор, и тогда прощай его помощь. Отныне и впредь она будет вести себя исключительно благонамеренно и сдержанно и не станет забывать о том, что общие у них только дела, как бы сильно он ни волновал ее как мужчина.

— Спасибо, — сказала Франческа. — Вы очень благородны и щедры. Я вам несказанно благодарна.

Улыбка его была мимолетной.

— Не за что. Я всего лишь выполняю свои обязательства по нашему договору.

Он делал куда больше, и впервые за все время их знакомства Франческа всерьез задалась вопросом о том, зачем он предлагает то, чего от него не просят.

— Да, но я вас об этом не прошу. Вы, право, должны прислать этого сыщика ко мне. Я намерена оплатить его услуги, и ему ни к чему вас беспокоить.

Лорд Эдвард даже с некоторой тревогой посмотрел на нее, чуть отклонив голову назад. Франческа успела заметить, что он делал так всякий раз, когда считал нужным обдумать, что сказать дальше.

— Не вижу в этом беспокойства, — сказал он спустя пару секунд. — Я сочувствую девочке и искренне хочу ей помочь.

— Вы очень добры, сэр, — сказала Франческа. — Но я вынуждена настаивать.

— Он… — гость ее помолчал, — этот сыщик не является джентльменом. Я не уверен, что вам пристало общаться с такого рода господами один на один.

— Но он мог бы отправлять мне письменные отчеты, если вы считаете, что мне нежелательно с ним встречаться. На крайний случай в доме есть мужчина — мистер Дженкинс, который сможет за меня постоять.

— Я не уверен в том, что он умеет писать отчеты. — Лорд Эдвард откашлялся. — Правда, вы меня нисколько не обременяете.

Франческа несколько натянуто рассмеялась.

— Понимаю. Я начинаю чувствовать себя назойливой мухой, не дающей вам покоя. Я и в мыслях не имела требовать от вас таких усилий…

— Долг есть долг, леди Гордон, — твердо сказал Эдвард. — И я уже сказал вам, что не считаю его выполнение обременительным для себя.

Если она продолжит с ним спорить, это уже будет грубостью. Франческа заставила себя улыбнуться и невольно опустила плечи, почувствовав облегчение.

— Тогда у меня нет иного выбора, кроме как продолжать выражать вам благодарность.

Эдвард покачал головой.

— В этом тоже нет необходимости, — сказал он, но по тону, она почувствовала, что в этом вопросе позиция совсем не такая твердая. Не такая, как в вопросе о сыщике, которого он наотрез отказался к ней посылать. Господи, что за человека он нанял? Грубого, безграмотного, с иными наклонностями, такого, что его даже в дом пускать опасно? Впрочем, если ему удастся выследить Эллен и Персеваля, то его моральные качества значения не имеют.

— По крайней мере, позвольте мне поехать с вами и помочь, насколько мне удастся, вытянуть информацию из продавцов картин, — сказала она. — Я просто не могу сидеть и ждать, сложа руки, пока вы делаете всю работу. — Он посмотрел на нее с выражением, которое ей было не разгадать. — Я вынуждена настаивать, — решительным тоном повторила Франческа. — Она моя племянница, и она будет вам так же благодарна, как и я, за всю вашу помощь.

— Конечно, — сказал он так, словно с самого начала знал, чем закончится разговор. — Я бы даже не помыслил отказать.

Глава 15

Франческа считала себя ценительницей прекрасного, по крайней мере на уровне обычного человека, не специализирующегося в искусстве. Когда Сесил был еще жив, они посещали выставки и даже пополняли скромную коллекцию эстампов, но, честно признаться, произведения искусства приобретал в основном Сесил, и инициатором походов на выставки был тоже он. Настоящей любовью Франчески была музыка, и она в любом случае не располагала достаточными средствами, чтобы приобретать по-настоящему ценные произведения.

Однако Эдвард де Лейси вошел в картинную галерею с таким видом, словно собирался скупить тут все до последнего холста. Владелец галереи, похоже, с первого взгляда признал в нем потенциального покупателя и чуть ли не со всех ног бросился его обслуживать.

В начале Франческу все это забавляло, но потом роль сторонней наблюдательницы начала ее утомлять. Никто не хотел отпускать лорда Эдварда без покупки, и в надежде заинтересовать мецената хозяева галерей посылали помощников за картинами, хранящимися в запасниках. Но стоило лорду Эдварду сказать, что его интересуют картины, близкие по стилю тем, что пишет Персеваль Уоттс, а еще лучше — работы самого этого художника, Франческа испытала сильнейшее побуждение уйти. Впервые она смогла оценить преимущества своего социального положения. Порой лучше быть никем, чем кем-то с большой буквы. По крайней мере, когда от тебя ничего не ждут, можно быстро сделать свое дело и уйти, не притворяясь восхищенной очередным изображением сабинянок.

Эдвард, кажется, почувствовал ее настроение.

— Мне отвезти вас домой? — спросил он, пристально глядя на нее своими серыми глазами.

— Конечно, нет. — Она раскрыла зонтик и попыталась сделать вид, что совсем не устала и полна оптимизма. — Нам предстоит посетить еще множество мест.

— А я, — пробормотал он, — уже начал опасаться, что вам скучно.

Франческа придала лицу выражение суровой решимости.

— Ничего подобного.

— Тогда я вам завидую, — сказал он, немало ее удивив. — Я уже решил, что тот тип никогда не замолчит.

Франческа пыталась сдержаться, но так и не смогла — улыбнулась, а потом и рассмеялась. Глаза лорда Эдварда блеснули озорством, когда он, протянув ей руку, помог сесть в коляску. — Они все слишком разговорчивы. Я знаю, что это хорошо для наших целей, но как утомительно.

Он протянул монетку мальчику, державшему поводья, сел рядом. Коляска была весьма элегантной, модной и удобной.

— Я думаю, что сегодня мы успеем посетить еще только одну или две галереи. Надеюсь, вы не возражаете?

При всем ее желании поскорее получить результат, с нее было более чем достаточно искусства на один день, Франческа облегченно вздохнула.

— Конечно.

Он лишь улыбнулся и взял вожжи. Лошади тронулись, Франческа смотрела на его руки, державшие поводья. Ей всегда нравились мужские руки, будь то изящные руки джентльмена или сильные руки рабочего человека. Руки лорда Эдварда, обтянутые перчатками из светлой кожи, были одновременно изящными и сильными. Он уверенно правил парой коней, проезжая по запруженным экипажами улицам. Франческа помнила пожатие его пальцев, да в тот вечер порывисто схватила его за руку и он сомкнул пальцы вокруг ее ладони. Глядя на его руки, Франческа знала о том, какие ощущения могли бы пробудить в ней пальцы, если бы он прикоснулся к ее телу. Как бы он сжал ее, если бы надумал поцеловать. Она не в первый раз сказала себе, что не должна думать о таких вещах, но как ни гнала от себя эти мысли, они не давали ей покоя несколько дней. И, теряя бдительность, она частенько попадала в плен этих сладостных грез.

Франческа отвела глаза от его рук. Она понимала опасность. Слоун посеял в ней семена греха, и она готова была задушить его за это. Конечно, она заметила, что лорд Эдвард мужчина привлекательный, до того, как ей на это указал Слоун. Она и до этого слишком много времени уделяла размышлениям о том, в какой именно стадии разбитости находится его сердце после того, как его бросила Луиза Холстон. И еще был момент, в ее доме, несколько дней назад, да она едва не подумала, что он, возможно, тоже питает к ней некие чувства. Но то, что Слоун посмел предположить, она сама его соблазняла… ну, это просто абсурд. Даже когда его пальцы сжимались и разжимались почти чувственно, когда поводья скользили между ними, и у нее при этом тоже все сжималось.

— Как вы думаете, сколько времени уйдет на то, чтобы разузнать о нем что-то конкретное? — спросила она, чтобы отвлечься от созерцания его рук.

— Если кто-то из продавцов картин знает, как связаться с мистером Уоттсом, я не думаю, что он будет зря терять время, — ответил Эдвард. — Хорошие комиссионные представляют собой мощную мотивацию.

— Тогда мы можем получить от него весть в течение нескольких дней, и он выведет нас на Джорджиану, — сказала Франческа, размышляя вслух. — И тогда мне не придется тревожить вас больше. — Она посмотрела на него в тот же момент, как он посмотрел на нее. — Я не могу передать, как много ваша помощь значит для меня, — торопливо добавила она. — Вы делаете для меня намного больше, чем я ожидала.

Взгляд Эдварда вновь устремился вперед, на дорогу.

— Вы мне уже это говорили. Нет надобности без конца меня благодарить, леди Гордон.

Франческа немного помолчала.

— Я не привыкла рассчитывать на постороннюю помощь. Мне не нравится ощущать себя беспомощной.

Уголки его губ дернулись вверх.

— Вас никак не назовешь беспомощной. Но я понимаю, что вы имеете в виду. — Он немного помолчал: — Я не люблю несправедливость. Фоулер и Хаббертси отказали вам не из-за самого дела, а потому что они не хотели работать на женщину. Отчего-то они решили, что вы склонны к истерикам, несмотря на очевидные свидетельства обратного.

— Вы слишком добры, — с невеселой улыбкой сказала Франческа. — Скромности и сдержанности я вам точно не продемонстрировала.

— А вам свойственны скромность и сдержанность? — Эдвард потянул поводья, приостанавливая коней, и с интересом посмотрел на нее. На проезжей части впереди разбили рынок, что означало, что им придется дальше идти пешком.

— Конечно, — с подкупающей безмятежностью ответила Франческа. — Эти качества присущи всем женщинам.

Эдвард спрыгнул с коляски и привязал коней, затем предложил ей руку. Его ладонь крепко сжала ее ладонь, когда он помогал Франческе спуститься на тротуар. Она чувствовала тепло его руки сквозь слой перчаток. Он не отпускал ее руки и когда она прочно стояла на земле. Франческа подняла голову и увидела, что он смотрит на ее так пристально, что ей захотелось съежиться под этим взглядом.

— Как вы меня… заинтриговали.

— Но во мне, возможно, сдержанности меньше, чем у других, — вынужденно призналась она.

Он наблюдал за ней, когда они направились через рынок к галерее.

— Надеюсь, вы когда-нибудь мне это продемонстрируете.

Франческа вопросительно приподняла бровь. Нельзя сказать, что она совершенно не осознавала, что это похожее на флирт, но, с другой стороны, флирт — это то, чего она меньше всего ожидала от Эдварда де Лейси. Нельзя также сказать, что ей это не нравилось, несмотря на самой себе данную клятву в том, что их отношения не перейдут за рамки чисто деловых. Он совсем не походил на чопорного, чуждого всяким эмоциям господина, каким оказался ей вначале их знакомства. У него такой красный рот. Каково бы это было — поцеловать его? Было бы ужасно обидно, если он не умеет целоваться. Что за порочные мысли! Тем не менее, Франческа позволила себе улыбнуться — и улыбка, которая заиграла у нее на губах, именно такой и была — порочной. Она успокоила себя тем, что легкий флирт еще никому не привносил вреда.

— Вы уверены, что хотите увидеть во мне скромность? Часто мужчины говорят, что предпочитают скромность, но потом находят ее… разочаровывающей.

— Я никогда не говорил, что предпочитаю скромниц, — ответил Эдвард. — Я сказал лишь, что для того, чтобы поверить в то, что вы обладаете этим качеством, я должен видеть его проявление.

— Как нелюбезно с вашей стороны намекать, то я никогда не вела себя, как подобает леди.

— Никогда. Возможно… возможно, я предпочитаю видеть вас именно такой, — сказал он, бросив на нее многозначительный взгляд.

Франческа засмеялась, чтобы скрыть удивление и еще более тревожащую дрожь возбуждения. Он явно принял ее игру. Он с ней флиртовал! Она никак не ожидала такого поворота и совсем не была уверена в том, что поступает мудро, поощряя эту игру, но… игра рождала в ней кураж, эту восхитительную дрожь. И все более настойчивые мысли о том, что с ним все же стоит поцеловаться.

— Возможно?

Улыбка его рождалась медленно. И в этой улыбке отчетливо читалось обещание.

— Возможно…

Она так и не услышала конец его фразы. Они шли прогулочным шагом по направлению к открытой для посещения картинной галерее. Торговля на рынке шла бойко, людей было много, и потому продвигались они медленно. Но посреди толпы совершенно случайно Франческа увидела маленькую девочку с длинными темными волосами и худеньким шаловливым личиком со знакомыми темными глазами.

— Джорджиана! — потрясенно воскликнула Франческа и, еще до того, как мысль успела обрести форму, бросилась за девочкой.

Расталкивая покупателей у цветочного лотка, Франческа почти бежала за девочкой и совсем не слышала удивленный и встревоженный оклик лорд Эдварда за спиной. Неожиданно она потеряла из виду Джорджиану и остановилась, в тревоге оглядываясь по сторонам.

— Джорджиана! — позвала она.

Слева от себя она услышала что-то очень похожее на «Франни». Джорджиана всегда называла ее тетей Франни, поскольку выговорить ее полное имя маленькой девочке было трудно. Франческа бросилась влево и наконец поймала взглядом высокого молодого мужчину с неопрятными очень светлыми волосами. Он нес под мышкой большую картонную папку и едва не бежал. Франческа стиснула зубы. Этот мужчина определенно выглядел как Персеваль Уоттс, хотя ребенка рядом с ним не увидела. Франческа подобрала юбки и побежала за ним, не замечая ничего и никого на своем пути. Главное — найти ту девочку.

Улица делала резкий поворот, затем извилистой лентой круто поднималась вверх. Франческа едва не упала, поскользнувшись на булыжной мостовой, когда бежала по узкой улочке. Она пробежала еще две улицы и вдруг оказалась на широкой дороге с оживленным движением. Она остановилось, лихорадочно озираясь. Где, где, где? Она искала глазами блондина и, о счастье, заметила его на другой стороне дороги. И, тут сердце ее упало, она увидела, что он тащит за руку девочку. Девочку с длинными темными волосами.

О Боже! Он был так близко.

Франческа бросилась за ними, прямо через дорогу. Кучер что-то рассерженно крикнул, когда она пролетела прямо перед лошадью, но она не стала тратить время на извинения и побежала дальше, едва успев проскочить между телегой и каретой. Оказавшись наконец на противоположной стороне, Франческа остановилась, прижав ладонь к бешено бьющемуся сердцу. Но сколько она ни крутила головой, блондина с девочкой уже не видела. Людей было множество, все не те. Франческа побежала по улице в одну сторону, потом развернулась и побежала в другую, заглядывая в подворотни. Но все без толку.

Она вспотела, словно простолюдинка, выставила себя на посмешище, бегая по улицам, как сумасшедшая, и все Франческе казалось, что она вот-вот упадет в обморок. Прижав руки к бокам, она попыталась отдышаться, о, если та девочка действительно Джорджиана, а она своими действиями спугнула Персеваля и он решит увезти ее еще куда-нибудь? Что, если они уедут из Лондона?

Что если она только что лишила себя последнего шанса вновь увидеть Джорджиану?

Неподалеку остановилась знакомая коляска, и с подножки спрыгнул Эдвард де Лейси. Лицо его было каменным. Она увидела гнев в его глазах и отвернулась. Она не была готова выслушивать его нотации сейчас, когда от разочарования у нее и так сводило все внутри. Она не протестовала, да он взял ее под руку и повел к экипажу. Ни слова не говоря, он почти втолкнул ее в свою коляску, затем взобрался сам и сел рядом. Щелкнув поводьями, он пустил коней, и коляска, резко дернувшись, тронулась с места. Франческе пришлось вцепиться в сиденье, чтобы не навалиться на него. Взгляд ее шарил по толпе в отчаянной надежде еще раз увидеть бледное лицо той девочки. Напрасно. Утратив всякую надежду, она закрыла глаза.

Лорд Эдвард привез ее домой, за весь путь не проронив ни слова, но у нее было отчетливое ощущение, что он все равно выскажет ей все, что думает о ее безрассудстве. Франческе не хотелось этого слышать. Она взрослая женщина и сама понимала, что повела себя непростительно глупо. Она не нуждалась в том, чтобы ее отчитывали, словно ребенка. Сейчас ей просто хотелось побыть одной. Хотя бы пять минут. Чтобы не сорваться прямо у него на глазах, она, подобрав юбки одной рукой, спрыгнула с подножки и бегом поднялась на ступени своего крыльца. Вбежав в дверь, которую открыла для нее миссис Дженкинс, Франческа бросилась в гостиную, словно в укрытие.

Разумеется, это был еще не конец. Эдвард де Лейси последовал за ней. Она слышала его голос — он говорил с миссис Дженкинс, и она слышала, как он закрыл дверь в гостиную. Схватившись за спинку дивана, чтобы унять дрожь в руках, она уставилась на побелевшие костяшки своих пальцев. Еще минута, может, две, чтобы собраться с силами… Господи, неужели то была Джорджиана? Или она так решила лишь потому, что отчаянно хотела, чтобы это было правдой? Или все же она была на волоске от того, чтобы вызволить свою любимую племянницу? Сомнения, тревога, переживания, страх терзали ее, снедали изнутри. Еще немного, и она сойдет с ума. Франческа молча взмолилась о том, чтобы не разрыдаться и не начать швыряться чем попало, пока тут находится Эдвард. Пусть бы лучше он разозлился на нее так, что решил бы уйти. Пусть даже навсегда.

Но конечно, он не ушел.

— О чем, черт побери, вы думали? — с холодной яростью спросил он. — Вы могли погибнуть! Что за безрассудство — вот так бросаться через дорогу?

Франческа сжимала спинку дивана так, что руки ее едва не свела судорога. Она пыталась не показать ему, что признает его правоту. Она вообще ни о чем не думала. Мельком увидев девочку, которая так напомнила ей Джорджиану, она забыла обо всем. Ею двигало лишь одно нестерпимое желание догнать ее. До сих пор она была во власти эмоций, но теперь, как бы ни было ей горько и обидно, она осознала, как глупо, непростительно глупо себя вела. Глупо и, да, необдуманно. Но она никогда не пыталась уйти от расплаты. За свои поступки надо отвечать — таково было ее жизненное кредо. Франческа, закусив губу, несколько раз глубоко вздохнула, пытаясь унять сердцебиение. Он мог бы оставить ее и уехать. Пусть бы и дальше металась по улицам в погоне за призраками. Но он не бросил ее, а привез домой. Она была перед ним в долгу. Она медленно разжала пальцы и посмотрела ему в глаза.

Эдвард продолжал ее отчитывать, и его красивое лицо потемнело от бушевавших в нем страстей. Франческа попыталась выбросить из головы эту мысль, но она уже пустила корни и стремительно, словно зловредный сорняк, прорастала в ее сердце. Наконец ей удалось пробудить в нем чувства, как раз тогда, когда она была слабее всего, когда она бы отдала все, что угодно, лишь бы забыться, притупить боль отчаяния. И сейчас его слова были как колья, которые он забивал в ее совесть. Она вела себя глупо, необдуманно, возможно, лишила себя шанса отыскать племянницу. Она подвергла опасности себя и его, и все потому, что не способна сдерживать свои порывы. Он помогал ей из чувства долга, но сегодня она наглядно продемонстрировала ему, что согласившись ей помогать, он поступил глупо.

— Вы потеряли рассудок, мадам? — Он шагнул к ней, не дождавшись ответа. — Вы не можете просто?..

Франческа стремительно обернулась и поцеловала его. Привстав на цыпочки, одной рукой обняв его за плечи, прижавшись губами к его губам. Она почувствовала, как он вздрогнул от неожиданности, и, ощутив его попытку отстраниться, накрыла ладонью его скулу и щеку, прижимая лицо к своему лицу. Если она и оказывала на него давление, то совсем чуть-чуть. Губы его были твердыми и теплыми. Первое ощущение было странным — словно целуешь статую, и это царапнуло ее гордость. Унизительно целовать мужчину, который тебя не хочет. Но затем он хрипло простонал, и это был сигнал капитуляции. И еще через долю секунды она уже чувствовала, как он обнимает ее и целует. Он сам целовал ее. Она вцепилась в его плечо, когда он прижал ее к себе. Он изменил наклон головы и приоткрыл губы. Он повелевал и молил о ласке — и все в одном поцелуе. Это был поцелуй страждущего — мужчины, который долго отказывал себе в плотских радостях, и все, что она могла, — это держаться за него, не отпускать. Ей было хорошо, поразительно, пугающе хорошо.

Она почувствовала, как напряглись его предплечья, и вдруг он приподнял ее над полом и, закружив, прижал спиной к стене. Освободившись от необходимости удерживать ее, Эдвард скользнул ладонями по ее телу так, словно был его хозяином и хотел, чтобы и у нее не осталось в том никаких сомнений. Франческа вздрогнула, когда ладонь его накрыла ее грудь и большой палец царапнул сосок. Она выгнула спину, вжимаясь бедрами в его бедра. Чтобы не упасть, она схватилась за лацканы его сюртука. Он давил на нее своим весом, вжимал в стену, при этом давая ей весьма живое представление о размерах его эрекции. То, что упиралось ей в живот, твердело и увеличивалось с каждой секундой.

О Боже! Он ее хотел. Это желание, возможно, было лишь порождением его гнева и стечения обстоятельств, но ему удалось смести последние рубежи ее обороны. В ней не осталось ни следа притворства. Она поцеловала его, чтобы остановить поток его слов, она знала и так, что вела себя глупо. Но она также поцеловала его для того, чтобы узнать наконец, каким будет их поцелуй. Безумное, дикое желание, и Франческа искренне стремилась его подавить, пока наконец не пришла к компромиссу с собой. Эта потребность была сродни чесотке — она верила, что, раз «почесав» зудящее место, она успокоится. И эта потребность уже никогда не возникнет. Но случилось непредвиденное. Лорд Эдвард ответил на ее поцелуй. Он целовал ее так, как никто и никогда в жизни ее не целовал, и теперь она боялась, что этот безумный «зуд» не пройдет у нее никогда.

Рука его покинула ее грудь и скользнула к животу. Она чувствовала обжигающие прикосновения даже сквозь ткань платья и корсета. Потом его длинные пальцы легли на поясницу, и он прижал ее к себе еще крепче. У Франчески было такое чувство, что она вливается в него, что тела их сплавились бы в одно, если бы им не мешала эта дурацкая одежда. И она не находила в этом ничего предосудительного. Как может быть что-то плохое и недостойное в том, от чего делается так хорошо? Она вжималась в него, отвечая на его поцелуи самозабвенно и дерзко, давая волю всем тем чувствам и побуждениям, которые так долго держала в узде.

Внезапно застонав, лорд Эдвард оторвался от ее губ и высвободился из объятий. Франческа едва не сползла по стене на пол — колени подгибались, и ноги отказывались ее держать. Глаза она упорно держала закрытыми и даже умудрилась отвернуть голову. Реальность накатила на нее, вернее, окатила ушатом холодной воды. Франческа вдруг вспомнила, что всего несколько дней назад он был помолвлен с другой женщиной, с женщиной, которую он, предположительно, очень любил, и теперь у нее возникло ужасное чувство, что именно поэтому он ее сейчас оттолкнул. Она сама во всем виновата — ей не надо было с ним флиртовать и допускать в отношении него столь опасные мысли. Она вела себя как распутница, зачем она только решилась его поцеловать!

— Я прошу прощения, — сказал Эдвард низким, хриплым голосом, совсем непохожим на его обычный голос.

— Не нужно извиняться, — прошептала Франческа.

— Этого больше не повторится.

Она молча покачала головой. Она слишком многого требовала от жизни, если надеялась, что нечто столь сказочно прекрасное случится с ней еще раз.

Наступило долгое молчание.

— Этого ни в коем случае больше никогда не произойдет, — сказал Эдвард, будто первого раза было недостаточно.

Франческа облизнула губы. Они сильно припухли и теперь были очень чувствительными.

— Вы убеждаете меня или себя? — Франческа до сих пор не решилась открыть глаза и посмотреть на Эдварда.

Он молчал. А когда она услышала, как тихо открылась и закрылась дверь, сразу поняла — лорд Эдвард ушел.

Чары, удерживающие ее в неподвижности, отступили. Франческа открыла глаза и кое-как на нетвердых ногах добрела до дивана.

Что она наделала? Возможно, он больше никогда не захочет ее увидеть. Франческа закрыла лицо руками и заплакала от горечи утраты.

В этот момент она даже не вспомнила о Джорджиане…


Эдвард гнал коней так, словно за ним гналась свора церберов из ада. Прочь, прочь от дома Франчески Гордон. Он пустил коней рысью, а потом еще прищелкнул поводьями, чтобы поторопить их. Он ехал прочь из Лондона. Прочь из города, подальше от нее. Он стремился убежать от своего гнева и желания повернуть обратно — ему было недостаточно одного поцелуя. Будь в нем хоть капля здравомыслия, он бы ехал, не останавливаясь, до самого Суссекса. Там по крайней мере он мог и дальше жить своей обычной, упорядоченной жизнью, не опасаясь вмешательства этой женщины, которая вила из него веревки. Сколько бы он ни уговаривал себя, что способен управлять своими чувствами и эмоциями, в глубине души он знал, что это не так. Сегодня по ее милости он пережил такой страх, какого не знал до сих пор, — когда она бросилась прямо под колеса проезжавших карет. Потом, словно по щелчку, страх превратился в ярость. Он был готов ее задушить за то, что она так бездумно рисковала собой. Но затем его ждало еще более мощное потрясение. Он еще никогда не испытывал такого сильного и острого желания, и оно возникло, едва она прикоснулась к нему. Поцелуй ее был сперва робким, но вскоре она целовала его уже с такой же жадностью и страстью, с какой он ее целовал. Господи, как она его целовала! Руки его затряслись, и он отпустил поводья. Ветер грозился сорвать с него шляпу, так быстро несли кони.

Зачем она это сделала? Наверняка она понимала, что не стоит вот так играть с мужчиной… Она поцеловала его лишь для того, чтобы отвлечь, заставить его замолчать?

Эдвард стиснул зубы при этой мысли. Он надеялся, что это не так. Возможно, если оглянуться назад, и не стоило так резко с ней говорить. Той женщине, которую он успел узнать, это бы не понравилось… Но та женщина и не постеснялась бы ответить ему в том же духе. Фурия, которая ворвалась в его дом, чтобы отчитать его за то, что он украл ее солиситора, не стала бы молча сносить его упреки и, вполне возможно, просто вышвырнула бы его из дома. Той женщине он был готов, и мог, оказать сопротивление — по крайней мере до сих пор мог, хоть и с трудом.

Но эта женщина… Эдвард ощутил проблеск тревоги, вспоминая во всех подробностях то, что он чувствовал, когда она прикоснулась к его щеке, как раскрылись ее губы, каким жарким и влажным был ее рот. Как рука накрыла ее грудь. И как Франческа прижималась к нему, льнула, постанывала от желания, как эти звуки возбудили его, заставив забыться… Как она довела его до того, что он едва не схватил ее на руки и не понес наверх, в спальню, не сорвал с нее одежду и…

Кони остановились. Бока их вздымались от быстрого бега. Коляска застряла посреди дороги, и Эдвард сидел, забыв обо всем, утонув в воспоминаниях об этой страстной интерлюдии к тому, чего он едва избежал. Или чего лишился. Его пугало то, что он так и не решил для себя, считать ли свой побег из ее дома спасением или утратой чего-то восхитительного и чудесного. И, что его пугало еще сильнее, он не знал, как бы стал реагировать, если б ему вновь представился подобный шанс. Было бы лучше всего, конечно, если б такая ситуация никогда не повторилась, потому что тогда он мог бы, мог бы…

Мог бы… что?

Эдвард почувствовал, как испарина выступила у него на лбу. Что бы он мог сделать, если бы Франческа вдруг снова его поцеловала? Он бы, скорее всего, ответил на ее поцелуй — у него явно нет ни сил, ни характера, чтобы противостоять ее напору. Она была импульсивной, откровенной и дерзкой, то есть обладала качествами, которые ему совсем не нравились в женщинах, и все же он был ею очарован и восхищен, даже если и знал, что не следует ею очаровываться и восхищаться. У каждого мужчины есть свои слабости, и, наверное, по какой-то причине она и была его слабостью.

Нет, если она его поцелует, он отстранится и сообщит, что она ведет себя неприлично. Между ними ничего не может быть. Этого делать он не должен ни в коем случае. Она очень плохо поступила, поцеловав его, и усугубила свой проступок, остановив его инстинктивное отступление, прикоснувшись к его скуле. Если бы не то прикосновение, он бы сразу отстранился, и тогда… Тогда бы он схватил ее и поцеловал всерьез, глубоко и страстно, как он и сделал. Как ему хотелось сделать сейчас. В точности так, как ему мечталось едва ли не с того момента, как он впервые ее увидел.

Он не мог винить Франческу. Его желание было подобно пороху, готовому вспыхнуть от малейшей искры. Трудно обвинять ее в разжигании пожара, когда все, что она сделала, — это высекла искру.

Поводья выскользнули из рук… В сторону эмоции. Эдвард заставил себя взглянуть на события сегодняшнего дня под иным углом. Франческа не была ни вздорной, ни сумасбродной. Возможно, слишком импульсивной, но не безрассудной. Должно быть, она увидела нечто, что заставило ее, расталкивая толпу, свернуть на Стрэнд. Она кричала «Джорджиана», так не могла ли она увидеть в толпе свою племянницу? Мог ли Персеваль Уоттс оказаться там? Вполне возможно, он шел из галереи. В этом случае они разошлись с ним всего на несколько минут. Эдварду хотелось найти этого человека, но не хватать его посреди улицы, где он, скорее всего не позволял себе расслабиться, тем более, если с ним была Джорджиана. Конечно, со стороны Франчески было непростительной глупостью гнаться за ним по улице, выкрикивая имя своей племянницы. Эдвард надеялся, что она обозналась, потому что в противном случае их задача существенно усложнялась — после того как Франческа нагнала на него страху, Уоттс будет вести себя намного осторожнее.

Конечно, чем больше времени им понадобится на то, чтобы найти девочку, тем дольше продлятся их с Франческой отношения.

Эдвард натянул поводья и развернул коней. Он поедет обратно, в город, не станет возвращаться к Франческе. Не сейчас, когда он не может обещать себе, что станет вести себя сдержанно, как подобает джентльмену. Стоило ему представить ее, прижатую к стене, с растрепанными сияющими волосами, со вздымающейся грудью, с губами, припухшими и раскрасневшимися от его поцелуев… Эдвард выругался. Он не мог управлять даже собственными мыслями. Нет, он заедет к ней завтра, или послезавтра, или как-нибудь на неделе. Он будет ждать, пока привкус ее губ исчезнет окончательно. К тому времени он приведет мысли в надлежащий порядок и вновь обретет способность вести себя с достоинством и так, как велит ему честь.

Осуществить благие намерения было бы, конечно, намного проще, если бы он мог прекратить размышлять над тем, как далеко позволила бы Франческа ему зайти, если бы он не сбежал.

Глава 16

С досадой смяв четыре черновика, Франческа перечитала написанное и решила, что последний вариант письма ее удовлетворяет. Письмо было адресовано лорду Эдварду де Лейси, и в нем она приносила свои извинения за вчерашнее. Франческа не уточнила, за какие именно действия просит у него прощения, и потому, когда пришел ответ, она набрала в грудь побольше воздуху, прежде чем вскрыть конверт. Лорд Эдвард ни словом не упомянул ни поцелуи, ни свою задетую гордость. Он лишь принял ее извинения и принес ей свои за то, что позволил себе грубость, отчитав ее. А следом спросил, не хотела бы она на следующий день посетить с ним еще одну галерею.

Франческа выдохнула с облегчением. Слава Богу! Она, честное слово, не знала, чего ожидать. Он флиртовал с ней. Слегка флиртовал. Настолько «слегка», что она не могла быть абсолютно уверена в том, что его флирт существовал лишь в ее воображении. И он ответил на ее поцелуй. Тут уже никаких сомнений быть не могло. Впрочем, это ничего не значило. Как бы там ни было, его ответ воодушевил Франческу, и с радостно бьющимся сердцем она тут же ответила ему согласием. Как утешительно сознавать, что она по-прежнему может рассчитывать на его помощь. Она усвоила урок и больше никогда не позволит себе ничего предосудительного.

На этой неделе она встречалась с Эдвардом каждый день. Он возил ее в галереи, открытые для посетителей, и на выставки частных собраний, куда допускались лишь друзья и приятели владельца. Они посещали торговцев произведениями искусства и мэтров из Академии. Франческа узнала об искусстве больше, чем хотела бы… Однако видимого результата, того, к которому они стремились, они так и не достигли. Никто не смог — или не захотел — говорить им, где можно найти Персеваля Уоттса. Те немногие, которые не отрицали свое с ним знакомство, в один голос утверждали, что не видели Уоттса последние несколько месяцев. Уоттс якобы давно перестал тесно общаться со своими коллегами художниками, а несколько недель назад совсем пропал. Вкупе с отсутствием успехов у Джексона по выяснению местожительства Эллен Хейвуд и Джорджианы все это действовало на Франческу угнетающе.

Но Эдварда неудачи не обескураживали. Франческу, терявшую надежду день ото дня, его невозмутимость поначалу даже несколько раздражала, но вскоре она стала ловить себя на том, что он словно служит опорой ее падающему духу. Уверенность Эдварда в успехе была непоколебима, и, глядя на него, она и себе не позволяла распускаться. Он был уверен в том, что поступает правильно, а она пообещала доверять ему во всем, что касается возвращения Джорджианы. Его самонадеянность усмиряла ее нетерпение, насколько такое вообще возможно.

— Не могу больше, — сказала Франческа, когда они вышли из галереи на Пэлл-Мэлл. — Я не верю, что таким образом мы ее найдем.

Эдвард помог ей сесть в коляску.

— Возможно, нет. — Он продолжал удерживать ее руку в своей, пока Франческа на него не посмотрела. — Вы бы предпочли тихо сидеть дома и ждать Джексона?

Франческа высвободила руку.

— Нет, но что вы имеете в виду под этим «возможно»?

— Только то, что сказал. Возможно, мы ее не найдем, возможно, ее найдем не мы, а Джексон. Я извещал его обо всем, что нам удается выяснить о мистере Уоттсе, и, вполне возможно, та информация, которая нам представляется незначительной и никчемной, и выведет Джексона на нужный след. И приведет к вашей племяннице. — Эдвард взял поводья и устроился на сиденье рядом с Франческой.

— Возможно, — проворчала она. — Хотелось бы, однако, чтобы это не длилось так чертовски долго!

Эдвард лишь улыбнулся и накрыл ладонью ее покоящуюся на коленях руку. Одновременно он пустил лошадей. Франческа почувствовала, как подушечки его пальцев скользнули по ее бедру, а затем ощутила приятную жесть его ладони у себя на ноге. Еще до того, как она успела отогнать нескромные мысли, сцена их поцелуя припомнилась ей во всех сладостных подробностях. Словно череда ярких вспышек. Франческа сильно закусила губу, но образы становились все смелее, все эротичнее — она видела его ладонь у себя на груди, пальцы, сжимающие ее плоть, его губы на ее губах… и даже нечто еще более разнузданное.

О Боже! Она так старалась забыть о том поцелуе… Всю неделю она вела себя безупречно целомудренно, не допускала и тени кокетства. Как, впрочем, и он, что, как сказала себе Франческа, служило подтверждением тому факту, что тогда на него нашло какое-то временное помрачение и больше он не допустит промашки.

Пока его рука оставалась лежать на ее ноге и пока коляска подскакивала на булыжной мостовой, его прикосновение прожигало ее, словно на ней не было ни платья, панталон. И это прикосновение спустило с цепи тот чувственный голод, что до сих пор давал о себе знать лишь злобным рычанием. Теперь он грозился ее пожрать.

Прошло несколько секунд. Эдвард, похоже, тоже что-то почувствовал. И посмотрел на нее. Франческа смотрела прямо перед собой, но чувствовала, как лицо заливает румянец. Еще через мгновение он убрал ладонь с ноги, однако его пальцы продолжали поглаживать ее ладонь, отчего Франческе стало еще жарче. Она втянула в себя воздух и улыбнулась, исполнившись решимости делать вид, что ничего не произошло.

Эдвард долго на нее смотрел. Франческа еще раз напомнила себе о том, что между ними ничего не может быть. Его взгляд скользнул к ее губам.

— Вы бы не…

Она сглотнула ком в горле и облизнула губы.

— Да?

— Вы бы не хотели посетить галерею в Кливленд-Хаус сегодня вечером?

Франческа и подумать не могла о том, чтобы ему отказать.

— Конечно.


Вечером она одевалась с особым тщанием. Для сегодняшнего выхода она выбрала темно-красный наряд и сказала себе, что нет ничего плохого в стремлении выглядеть привлекательно. Однако когда спускалась по лестнице навстречу Эдварду, пульс ее зашкаливал.

Эдвард поднял глаза и увидел ее. Глаза его полыхнули жаром, и Франческа поймала его взгляд еще до того, как он успел надеть на лицо маску невозмутимости. Она увидела то, что должна была увидеть, и этот жар вызвал в ней ответную искру.

В Юшвленд-Хаус размещалась коллекция произведений искусства, собранная покойным герцогом Бриджуотерсом. Франческа никогда не видела этого собрания, хотя галерея была открыта для публики и там было несколько довольно знаменитых картин, но сегодня она поймала себя на том, что не в состоянии наслаждаться их зрелищем. Ее слишком занимал мужчина, который был с ней рядом. Он флиртовал с ней, он целовался с ней и явно не возражал против того, чтобы видеться с ней как можно чаще и даже прикасаться к ней. Возможно, ей действительно следует его соблазнить и покончить с этим. Искушение становилось сродни лихорадке, грозящей повредить мозги.

— Вам не нравятся картины? — спросил Эдвард.

— Должна признаться, что я не очень разбираюсь в живописи. — Франческа остановилась перед одной из картин, изучая подпись художника. Похоже, фамилия художника была все же Ватто, а не Уоттс.

— А что означает для вас разбираться в живописи? — Эдвард подвел ее к большому холсту с изображением купающейся богини Дианы, застигнутой Актеоном. — Вам нравится эта картина?

— Да, — сказала Франческа. — Мне нравится игра света и тени.

— Но?.. — услужливо поинтересовался Эдвард.

Она колебалась с ответом:

— Мне не следует об этом говорить.

— Я настаиваю. — Он остановился и повернулся к ней, в глазах его был неподдельный интерес. Франческа улыбнулась, чтобы скрыть внезапное волнение.

— Вы сочтете меня безнадежной невежей, и потому я не скажу.

— Теперь вы просто обязаны мне рассказать.

Сейчас она всецело владела его вниманием. Он даже слегка наклонился к ней, буравя взглядом. Когда-то ее нервировал этот взгляд, она думала, что он пытается ее устрашить. Сейчас она находила этот взгляд возбуждающим, она вспомнила, какова на ощупь его кожа, вспомнила мускулистую тяжесть его тела, когда он прижимался к ней, вкус его губ, и улыбка заиграла у нее на губах.

— Я должна? С какой стати, сэр?

— Потому что… — Он продолжал пытливо заглядывать ей в глаза. — Потому что вы меня заинтриговали, было бы жестоко и дальше держать меня в неведении. Вы не хотите, чтобы я мучился?

— Мучился? Разве я вас пытаю?

— Беспощадно, — пробормотал Эдвард.

Но несчастным он при этом не выглядел. Отнюдь. Похоже, он был бы даже рад, если бы она всерьез начала его пытать.

Сколько бы она ни приказывала себе не думать о запретном, воображение жило своей жизнью и отказывалось подчиняться воле рассудка. Что будет, если она поцелует его вновь? Будет ли он верен своему обещанию, что этого больше не повторится никогда? Или он отдаст себя на волю влечения, которое не заявляло о себе разве что свечением воздуха? Она прошла путь от явной неприязни, от категорического неприятия до улавливания малейших изменений в его настроении. Она научилась читать его чувства по лицу и понимала, что стоит за этим едва заметным подрагиванием уголков губ. Сегодня он открылся ей с новой стороны и покорил ее неожиданно обнаружившимся в нем лукавством и озорством довольно сомнительного и отнюдь не целомудренного свойства. Он был далеко не так беспорочен и пресен, каким она его считала когда-то.

— Ну что же. — Франческа огляделась и понизила голос до шепота.

Эдвард наклонился ближе, так что щеки их почти соприкоснулись и она почувствовала аромат его мыла. Уже одно то, что она была так близко от него, заставляло Франческу чувствовать себя безрассудной и порочной, и она хотела заставить его почувствовать себя таким же.

— Иногда меня посещают совершенно непотребные мыслив. Я ловлю себя на том, что придумываю новые названия для всеми признанных шедевров. Названия, которые вызвали бы возмущение у истинных ценителей искусства. Я уже не говорю о создателях этих шедевров.

— Новые названия? — повторил Эдвард.

— Да. — Франческа повернулась к прославленному холсту Тициана. — Я смотрю на эту картину, и мне приходит на ум название «Опасность купания на свежем воздухе». Диана превратила несчастного юношу, который на нее загляделся, в оленя, но ей, право, стоило бы построить купальню, если ей не нравится, чтобы за ней подглядывали. Вы не думаете, что богиня могла бы разориться хотя бы на ширму?

Ни один мускул не дрогнул на лице Эдварда. Он повернулся, чтобы вновь посмотреть на картину, затем обернулся к Франческе.

— Вы меня шокируете, — сказал он.

Она махнула рукой, скромно признавая свои заслуги.

— А разве вам ни разу не приходило это в голову?

— Нет, — медленно проговорил Эдвард. — Никогда не приходило, хотя и не знаю почему. Но теперь, вспоминая эту картину, я непременно буду думать только об этом.

Франческа состроила виноватую мину. — Простите, что испортила вам удовольствие от искусства.

— Напротив, благодаря вам удовольствие стало только больше. — Продолжая держать ее под руку, Эдвард привлек Франческу ближе к себе и продолжил путь. — А эту картину как бы вы назвали?

Франческа ненадолго задумалась.

— «Честное предупреждение».

Брови Эдварда поползли вверх.

— Леди очарована мужчиной в расцвете лет, — пояснила Франческа, — не догадываясь о том, что ему нужна женщина, которая бы заботилась о его детях и родителях — что изображены на заднем плане.

Эдвард склонил голову набок.

— Не думаю, что художник намеревался сказать нам именно это.

— Конечно, нет, — согласилась Франческа. — Но это, что я вижу, когда…

— Когда на вас нападает игривое настроение, — закончил за нее Эдвард. — И когда вам хочется поиздеваться над шедеврами мирового искусства.

— Не говорите чепухи, Эдвард, — сказала Франческа смеясь. — Никакое это не издевательство.

Он посмотрел на нее с любопытством и какой-то особой пристальностью. Уже через мгновение Франческа осознала, что сказала. Краска залила щеки. Она откашлялась.

— Простите меня. Я оговорилась совершенно случайно…

— Нет, — сказал он тихо, не сводя с нее глаз. — Прошу вас, не надо извиняться. Называйте меня по имени, Франческа.

Ее обдало жаром от этих слов. Реакция тела была мгновенной, инстинктивной, но, увы, не неожиданной для нее самой. Ее влекло к нему, влекло все сильнее с каждой их новой встречей, и она не могла не думать о том поцелуе, о том греховном, чудесном поцелуе. Порой все же Франческа находила в себе силы признать, что тем поцелуем она навлекла на себя беду, потому что теперь не просто вспоминала тот эпизод, она еще и думала о том, что могла бы соблазнить Эдварда. Или о том, что он мог бы ее соблазнить. Сейчас у нее не было времени для романа, и, уж конечно, она не могла завести роман с мужчиной его положения, который бы… который бы… О Боже, ей было бы куда легче удерживать в памяти аргументы против их связи, если бы он не смотрел на нее вот так. Она заставила себя улыбнуться, пытаясь скрыть то сильнейшее влечение, что горячило ее кровь.

— Как пожелаете, Эдвард.

Они продолжили путь. Франческа пыталась сосредоточить внимание на том, ради чего они сюда пришли, но ей уже стало ясно, что здесь им не удастся ничего узнать о Персевале Уоттсе. Собрание картин было великолепным, как бы она над ними ни подшучивала, но среди этих работ не было ни одной похожей на выполненные грубыми мазками мглистые пейзажи, которые она когда-то видела в художественной студии Персеваля. И все же уходить ей не хотелось. Эдварда, казалось, совсем не шокировали ее дерзкие предложения по поводу переименования картин. Напротив, он казался заинтригованным. Его рука не единожды ложилась на ее руку. Он провоцировал ее, и она осмелела. Она назвала один парадный портрет «Охочий до табаку», заметив, что этот парень с трубкой выглядит так, словно все на свете отдал бы за одну затяжку. Она объявила мужчину на одной из картин отъявленным негодяем, на что Эдвард заметил, что она опорочила Давида, избранного Богом царя. Они обменялись улыбками — виноватыми, но отнюдь не покаянными, и у Франчески захватило дух от ощущения, что она вытягивает Эдварда — за ушко, да на солнышко — из его мира, где властвует добродетель, в ее мир, где добродетель соседствует с пороком.

Ей было, за что его ухватить, — значит, и он не без греха. Отчего-то Франческу это совсем не отталкивало, а, наоборот, привлекало.

Они бродили по залам. В некоторых освещение было не слишком удачным, в других находилось так много картин, что их трудно было воспринять. Они разговаривали, и на этот раз беседа шла у них легко и гладко.

Франческа никогда не видела, чтобы Эдвард так много улыбался, и от этих улыбок у нее слегка кружилась голова, ее возражения Олконбери и Слоуну, все заверения в том, что ее с Эдвардом связывает лишь дело, поистрепались, как кружево. Она хотела видеть, как он улыбается, улыбается ей. Волнующая дрожь, которую она испытывала, когда он смеялся над чем-то ею сказанным, была так сладка, Франческа стремилась вновь и вновь испытать ее. И, что вернее всего, прямо под кожей, словно пульс, в ней билось желание увидеть Эдварда в агонии страсти.

Она уже почти забыла, зачем они здесь, когда Эдвард вдруг резко остановился. Ей ничего не оставалось, кроме как остановиться тоже, поскольку руки их были тесно переплетены, даже теснее, чем когда они вошли в эту галерею. Франческа подняла на него удивленный взгляд, и горло ее сдавил спазм. Эдвард с каменным лицом, не мигая, смотрел на женщину в противоположном конце зала. Франческа сразу поняла, что это за женщина.

Леди Луиза Холстон была красива. Светская хроника ничего не преувеличивала. Стройная и изящная, с волосами цвета сливочного масла, убранными в венец на макушке, с которого идеально правильными пружинками ниспадали завитки, Луиза Холстон была одета в сшитый по последней моде наряд, который идеально подходил ей по цвету и выгодно подчеркивал ее фигуру. Отсюда Франческа могла видеть только профиль этой девушки, но и он был близок к совершенству. Нос ее не был чересчур крупным, а подбородок чересчур острым. Она стояла, чуть склонив набок голову, любуясь висевшей перед ней картиной со столь же глубокомысленным видом, что и ее спутник, который, указывая на картину, что-то ей рассказывал.

— О Боже, это все портреты! — взволнованно проговорила Франческа, лихорадочно придумывая предлог, чтобы уйти отсюда поскорее. — Насколько я знаю, Персеваль не любитель писать портреты… — Она беспомощно замолчала, почувствовав, как напряглась рука Эдварда.

— Чепуха, — сказал он ровным холодным тоном, без да недавнего веселого легкомыслия. — Не стоит так торопиться. — Он повернулся и повел ее к портрету, на котором была изображена дама в зеленом.

Франческа послушно принялась изучать картину.

— Мило, — сказала она.

— Это все, что вы можете сказать?

Она скосила взгляд на его мрачный профиль и ответила:

— Да. У меня нет настроения ее высмеивать.

Эдвард никак не прокомментировал ее слова, он лишь повел ее дальше. Франческа невольно задалась вопросом о том, хочет ли он сделать встречу со своей бывшей невестой неизбежной. Он явно не делал ничего, чтобы избежать этой встречи. Тогда Франческе пришла в голову мысль взять инициативу на себя и изобразить внезапный приступ мигрени. Ему придется отвезти ее домой, если она упадет в обморок посреди зала.

Но было уже поздно что-либо предпринимать. Они свернули к двери, ведущей в соседний зал, и лицом к лицу столкнулись с леди Луизой и ее спутником. К этому времени многие в зале успели заметить происходящее. Франческа услышала приглушенный шепот со всех сторон и сделала глубокий вздох, не зная, чего ожидать.

Эдвард почувствовал, что ей не по себе, но, увы, он был бессилен что-либо изменить. Все, что было в его силах после того, как он заметил в противоположном конце зала Луизу, — это удержаться от слишком открытого проявления своих эмоций. Она была все так же красива, все так же являла собой образец совершенства и женственности. Внезапно он пожалел о том, что не добился встречи с ней после расторжения помолвки. Тогда эта встреча не застала бы его врасплох. Сейчас же он с такой готовностью позволил Франческе втянуть его в их увлекательную и несколько рискованную игру, что напрочь забыл о Персевале Уоттсе и о том, зачем они здесь. Чем дольше продолжалась эта игра, чем более непринужденным было их общение, тем радостнее становилось у него на душе. Он испытал нечто сродни восторгу, когда Франческа случайно назвала его по имени. Он уже решил, что поцелует ее сегодня вечером. И на этот раз он не сбежит. И что бы ни случилось после этого — чему быть, того не миновать.

И вот тогда он увидел Луизу, и ему словно плеснули в лицо ледяной водой. Все вернулось — гнев, обида, потрясение от ее предательства. Эдварду казалось, что со всем этим справился, но нет: стоило ему увидеть Луизу вновь, и оказалось, что он по-прежнему болен.

— Добрый вечер, леди Луиза, — сказал Эдвард и поклонился.

— Добрый вечер, де Лейси. — Глаза маркиза Колвертона злорадно блеснули. Он был на пару десятков лет старше Эдварда и на пару дюймов ниже, но по-прежнему оставался физически крепким мужчиной. Как-то Дарем купил у Колвертона, занимавшегося разведением лошадей, пару породистых кобыл. Маркиз запросил высокую цену, и, как Дарем ни старался, ему не удалось выторговать ни фунта. Эдвард уважал его за это, но он не забыл и то, как не хотел расставаться с деньгами отец и как после сделки поминал маркиза не самыми добрыми словами. — И вам доброго вечера, леди Гордон, — добавил Колвертон, удивив Эдварда.

Эдвард взглянул на Франческу и заметил, как она с любезной улыбкой присела в реверансе.

— Как приятно, что вы запомнили мое имя, милорд.

Колвертон смотрел на нее с явным интересом, слишком явным, чтобы это понравилось Эдварду.

— Вас трудно забыть, моя дорогая.

Франческа засмеялась:

— Вы мне льстите.

— Позвольте вам представить мою нареченную, леди Луизу Холстон.

Колвертон многозначительно посмотрел на Эдварда, выговаривая слово «нареченная», но Эдвард уже был к тому готов. Если Луиза бывала в обществе маркиза на людях, то тому могла быть только одна причина. В конце концов, Колвертон обладал немалым состоянием, которое никто не собирался оспаривать.

— Луиза, это леди Гордон, — добавил маркиз. — В ее салоне пели лучшие голоса Лондона.

Луиза не отводила взгляда от Эдварда с того самого мгновения, как он назвал ее имя. Наконец она перевела взгляд на Франческу. Со сдержанной учтивостью Луиза здоровалась с ней, и Эдвард невольно отметил, какой постижимо хрупкой казалась она рядом с Франческой. Луиза была тоненькой и бледной и держалась с королевским достоинством. Франческа, казалось, полыхала скрытым в ней жаром, в ней сияло все — от медно-рыжих волос и яркого красного платья до улыбки. Франческа была олицетворением огня и страсти, тогда как Луиза являла собой тишину и покой. Теперь, глядя на них обеих, Эдвард уже не знал, что думать. Инстинктивно он все еще продолжал чувствовать умиротворяющее влияние безмятежности Луизы, но сейчас он обнаружил, что желал, и желал куда сильнее, чем до сих пор догадывался, жизнерадостной яркости Франчески.

— Что вы думаете о картинах, леди Гордон? — спросил Колвертон.

— Довольно впечатляющее зрелище, — ответила она. — Как вы их находите, леди Луиза?

Луиза подняла глаза на Эдварда.

— Они блистательны, — сказала она тихо.

Когда-то он воображал, что этот мягкий свет ее голубых глаз будет светить ему каждое утро и каждый вечер. Если бы не тот шантажист, он был бы по-прежнему с ней обручен, и сегодня бы она его держала под руку. А не Франческа. С Луизой он бы прогуливался по галерее, с благожелательно-вежливым интересом разглядывая картины, не помышляя разглядеть в них нечто забавное своей двусмысленностью. Он бы думал, что чудесно проводит время… но он бы и близко не чувствовал ничего из того, что испытывал рядом с Франческой — словно он ненароком глотнул порцию жидкого огня.

Франческа продолжала непринужденно болтать с Колвертоном. Луиза была молчалива, вежливо улыбалась, то и дело с тревогой поглядывая на Эдварда. Господи, он любил эту женщину, а она стала невестой другого мужчины уже через несколько дней после того, как его бросила! Возможно, его должно было утешать сознание того, что Джерард оказался прав, как в отношении самой Луизы, так и ее семьи, но уж слишком жестоким было потрясение от ее предательства и от того, как сильно он в ней ошибался.

— Приятно было познакомиться с вами, леди Луиза. — Он услышал голос Франчески в тот момент, когда она незаметно ущипнула его за руку, продолжая, как ни в чем не бывало держать его под руку. — И приятно было вновь увидеться с вами, милорд.

Эдвард, выйдя из транса, отвел от Луизы взгляд. — Приятного вечера, Колвертон. Леди Луиза.

Ладонь Колвертона легла Луизе на поясницу. Маркиз улыбнулся. Эта девушка была его невестой, без пяти минут женой, и Колвертон давал это понять тому, кто утратил на нее права.

— И вам, де Лейси. Леди Гордон. — Вежливо кивнув, он увел Луизу прочь.

Эдвард не провожал ее взглядом, но он уловил аромат ее духов, аромат сирени, и невольно закрыл глаза, придавленный воспоминаниями. Он любил сирень.

Франческа деликатно покашляла, прочищая горло.

— Мне кажется, мы уже посмотрели большую часть картин. Я не видела ничего, что могло быть написано Персивалем.

Верно. Персеваль Уоттс. Эдвард усилием воли заставил себя вернуться к реальности. Он привел Франческу сюда, полагая, что это поможет ее поискам, а не за тем, чтобы сделать ее свидетельницей его встречи с вероломной невестой. Франческа была ни в чем не виновата, однако вечер все равно оказался испорчен, и Эдвард воспользовался ее предложением покинуть это место.

— Вы готовы уйти?

Она посмотрела на него, и глаза ее были темны. Она не делала попыток возобновить легкомысленную игру.

— Да.

Он направился к выходу, и Франческа, не проронив и слова, пошла рядом.

Глава 17

Обратный путь они проделали почти в полном молчании. Франческа не знала, о чем думает Эдвард, но она могла догадаться. Ей хватило нескольких украдкой брошенных взглядов в его сторону, чтобы все понять.

Он был далеко, очень далеко от нее, и отчего-то ей хотелось плакать. Она кусала губы, чтобы ненароком не сказать что-нибудь не то. Она уже достаточно знала Эдварда, чтобы догадаться о том, что он не станет выходить из себя, браниться или бросаться в драку. Нет, он уходил в себя, загораживаясь стеной холодного молчания, стеной, в которой ей не по силам пробить брешь.

В этом случае она почти понимала его. Она никогда не забудет того выражения, что промелькнуло на его лице в тот момент, когда он увидел свою бывшую невесту. Леди Луиза Холстон была красива, этого у нее не отнять, но, что более важно и что делает ее поступок тем более жестоким, Эдвард действительно ее любил. Отразившаяся в его лице боль была так глубока, так интимна, что происхождение этой боли становилось очевидным. Должно быть, он доверял ей. И когда он более всего нуждался в ее поддержке, леди Луиза расторгла их помолвку и продала его скандальную тайну Грегори Слоуну. Должно быть, все произошло из-за денег. Франческа знала того мужчину, с кем была Луиза. Маркизу Колвертону было лет пятьдесят с небольшим. Гордый, высокомерный, он обладал огромным состоянием и высоким титулом. Он уже похоронил двух жен, и ему нужна была третья, поскольку сыновей у него не было — лишь три дочери. Он посещал ее салон несколько раз, когда Франческа приглашала петь давнюю подругу своей матери. Франческа не испытывала к нему антипатии, но и симпатии тоже не испытывала. Маркиз казался ей слишком расчетливым, он придавал слишком большое значение своему положению и не давал тем, кто ниже его, забыть об этом различии. Он не стоил и мизинца Эдварда. Если леди Луиза, кроме денег и титула, надеется получить от него еще и любовь, то ее ждет разочарование.

Впрочем, это не ее дело. Какая ей разница, за кого собралась выходить замуж леди Луиза? Ей абсолютно все равно… разве что тоненький голосок в голове, а может, и в сердце, радостно пел о том, что леди Луиза весьма кстати бросила Эдварда. Ее потеря обернется приобретением для кого-то другого… возможно, для нее самой. По крайней мере на время.

Они подъехали к ее дому. Лошади остановились, и карета накренилась, когда лакей спрыгнул с запяток. Эдвард вышел, когда слуга открыл дверь экипажа, и протянул Франческе руку, чтобы помочь спуститься. Он был джентльменом до мозга костей. Франческа, не торопясь, подобрала юбки. Ее личные желания вели тяжкую битву с соображениями здравого смысла и практичности, но сейчас противостоянию пришел конец. Она лгала бы себе, если бы продолжала стоять на том, что не ждала этого шанса уже довольно долго, и она даже не пыталась притвориться, что в ней достанет самодисциплины за него ухватиться.

— Вы не хотели бы зайти и выпить что-нибудь? — Она осмотрела на него снизу вверх.

Его лицо, освещенное тусклым светом уличного фонаря, казалось каменным. На глаза падала тень от шляпы. Она не имела ни малейшего представления о том, каким будет его ответ.

— Может, не сегодня? — спросил он.

Франческа подошла вплотную к нему и положила руку на его предплечье.

— Возможно, сегодня — самое время, — сказала она тихо.

Он посмотрел на нее сверху вниз. Фонарь осветил его серые глаза, сделав их серебристыми. Что-то промелькнуло в них. Он понял ее намек.

Франческа продолжала смотреть в его глаза еще секунду, просто для того, чтобы рассеять его сомнения, если они у него все еще оставались, затем повернулась и неспешно стала подниматься по ступеням к двери.

Чета Дженкинс уже легла спать, поскольку Франческа велела им ее не ждать. Они занимали небольшую квартирку за кухней, рядом с конюшней. Франческа сама отперла дверь, оставив ее открытой. Если Эдвард не последует за ней, она подождет минуту-другую, а потом закроет дверь, словно ничего и не произошло. Ведь и на самом деле ничего не произошло, и она сможет продолжать вести себя с ним, как и прежде.

Франческа снимала перчатки, когда дверь закрылась, сердце ее подскочило, когда Эдвард подошел к ней со спины и встал очень близко, прикоснувшись к ней. Его пальцы в перчатках скользнули по ее обнаженным плечам, и она зябко поежилась, когда он снял шаль и плечи ее обдало прохладой. Через мгновение она услышала шелест ткани, безошибочно определив, что он снял плащ и повесил его. И тогда она вновь повела плечами, на этот раз совсем не от холода.

Он остался.

Пытаясь не обращать внимания на нервный трепет предвкушения, она прошла в темную гостиную и налила два бокала вина. Руки у нее совсем не дрожали, что было странно, если учесть, что она пригласила к себе мужчину, чтобы его соблазнить. Она считала себя женщиной современной и независимой, но никогда не делала ничего подобного. Сесила с ней не было долгих два года, и с тех пор она ни разу не была с мужчиной. А сейчас она чувствовала, что вся плавится, как восковая свеча, от жара желания. Желания к одному-единственному мужчине, к Эдварду де Лейси, тому самому, которого она поначалу воспринимала не иначе как досадную помеху на своем пути, а может, и того хуже. К мужчине, который, как она думала, изваян из мрамора, у которого вместо крови в жилах течет ледяная вода. Это не означало, что она совсем не испытывала к нему влечения и не могла бы ему противостоять. И она могла… почти могла… до этой минуты.

Франческа обернулась. Эдвард стоял в дверном проеме, скрестив руки на груди, наблюдая за ней. Если у нее и были сомнения в том, что его влечет к ней с такой же неодолимой силой, с какой влекло к нему ее, то теперь она знала это наверняка. Она подняла один из бокалов.

— Хересу? — спросила она хриплым от волнения голосом.

Эдвард медленно подошел к ней и взял бокал из ее руки. Не прекращая смотреть ей в глаза, он поставил его на стол рядом с ней. Франческе пришлось задирать голову, чтобы смотреть ему в глаза, сейчас напоминавшие предгрозовое небо. Его взгляд, казалось, спрашивал ее о чем-то, искал ответы, не задавая вопросов. Она же не питала иллюзий, поскольку догадывалась, что все ее чувства и эмоции написаны у нее на лице, и спустя минуту взгляд его из пытливого сделался нацеленным. Он снял перчатки медленно, одну за другой, и уронил на стол. Потом поднес руку к ее лицу и прикоснулся к завитку у нее на виске.

Франческа ощущала тепло его кожи, так близко к щеке, да, даже не осознавая того, повернула голову, стремясь прижаться щекой к его ладони. Эдвард глухо застонал, когда она потерлась щекой о его ладонь. Быстрыми и точными движениями он вынул гребни из ее волос, и тяжелые локоны упали на плечи блестящей, шелковистой массой. Эдвард погрузил в ее волосы пальцы и обхватил затылок, удерживая ее голову и прижимаясь щекой к ее щеке, оказалось, Франческа ждала этого целую вечность. Она провела ладонями по его груди, подавшись ему навстречу, навстречу теплу и силе его тела. Он сказал что-то еле слышно, и она откинула голову, вжимаясь затылком в его ладони. С того самого дня, когда она поцеловала его, она хотела почувствовать это вновь — тепло его рук, биение его сердца под ладонью. Ей захотелось замурлыкать и подуться, словно кошка, и потереться об него.

Он поглаживал ее скулы легко и нежно, словно кожи касались не пальцы, а крылья бабочки. Осторожно надавив ей на затылок, он принудил ее запрокинуть лицо. Франческа закрыла глаза, и в груди у нее что-то сжалось в ожидании прикосновения его губ к ее губам. «Поцелуй меня», — беззвучно заклинала она.

Она не знала, как выдержит еще минуту без его поцелуя, даже если руки его плавно скользили по ее коже, пальцы уверенно и настойчиво ласкали ее. Он провел ладонью по ее вискам, вниз по скуле, не оставляя обойденным ни одного выступа и ни одной впадинки. Она чувствовала щекой тепло его дыхания… Но ей было этого мало. Ее ощущения были изысканно сладостными и невыносимо мучительными одновременно. И наконец губы его коснулись уголка ее губ, Франческа сделала глубокий вдох, едва ли осознавая, что удержала дыхание все это время, и с этим глотком воздуха ее захлестнула волна ощущений. Он целовал ее нежно и трепетно, вначале его губы едва касались ее губ. Она качнулась навстречу ему, пытаясь углубить поцелуй, но он удерживал ее голову, пальцы его запутались в ее волосах. Она не думала ни о чем, она просто сдалась ему на милость. Она хотела его так сильно, при этом понимая, что не должна его хотеть, что поступает дурно, и теперь она почти боялась шевельнуться и развеять чары. Даже сейчас, когда он ласкал ее губы губами, она не могла избавиться от тревоги, от страха, что он сейчас отстранит ее от себя и уйдет вновь, что ничего между ними так и не произойдет.

Конечно, он произнес те слова почти неделю назад. И с тех пор она видела не раз и не два, как в его глазах вспыхивала искра — память о том поцелуе. Эдвард, очевидно, так и не смог убедить себя в этом, как не смог убедить ее.

Он никуда не торопился. Чуть меняя наклон головы, движение губ, он пробовал ее на вкус, все смелее и жестче, пока наконец не проник в глубь ее рта. Она застонала, впервые почувствовав языком его язык. На вкус он был как вино, опьяняющий и сладковатый. Наверное, из-за этого она вдруг захмелела. Голова закружилась, и комната начала покачиваться из стороны в сторону, как при корабельной качке. Она могла бы опьянеть от таких поцелуев.

Он смотрел на нее, приподняв брови. Франческа осмелела настолько, что встретила его взгляд и провела кончиком языка по верхней губе. Эдвард резко втянул в себя воздух и снова впился в ее рот. На этот раз он уже меньше стремился держать ситуацию под контролем. Или уже не был на это способен? Одной рукой обхватив ее за шею, он схватил ее за плечо, потом ладонь его скользнула вниз, к пояснице. Он прижимал ее к себе так, что бедра их соприкасались. Она выгнула спину, и плечи ее вжались в стену. Она чувствовала, как шелковые обои касаются обнаженной кожи спины. Она забыла об обоях, когда руки его, продолжая соскальзывать вниз, сжали ее ягодицы и потянули вверх, так, что она привстала на цыпочки. Теперь они не просто касались друг друга бедрами, они тесно прижимались друг к другу. Она чувствовала его эрекцию нижней частью живота, и его жар прожигал ее сквозь покровы одежды — его и ее. Желание теперь напоминало шум прибоя или пламя при пожаре. И этот пожар выжег все мысли, все сомнения. Не то чтобы у нее все еще оставались сомнения — Эдвард не пришел бы к ней, если б не хотел ее, а у нее времени было в избытке, чтобы подумать о том, насколько сильно она его хочет. Франческа отпустила его плечи и закинула руки ему за шею, пытаясь удержать его в этом коконе желания. Левая нога ее сама поднялась, она, легко касаясь, провела ею по его икре.

Эдвард затаил дыхание на мгновение, а потом тихо рассмеялся. Отпустив ее ягодицы, он задрал ее юбки и, чуть присев, схватил ее колено, приподняв чуть ли не до своей талии. Франческа почувствовала, как по телу пробежала дрожь, когда прохладный воздух коснулся ее обнаженной ноги в самых потаенных местах. Кровь уже шумела в ушах при одной мысли о том, что он коснется ее там.

Каблучок ее туфельки ударился об узкий приставной стол, что стоял возле стены. Эдвард с шумом втянул воздух и приподнял ее колено еще выше, пока ступня не встала на столешницу. Ноги не держали ее, и чтобы не потерять равновесия, она вцепилась в Эдварда, когда он медленно провел рукой по ее икре к лодыжке, а затем по голени вверх. Ритмичные движения его ладони по затянутой шелковым чулком ноге рождали звук, напоминающий то ли шелест, то ли свист, и этот звук, единственный звук в объятой мраком комнате, если не считать звука их дыхания, вибрировал в ней, заставляя мелко дрожать всем телом. Эдвард наклонил голову, коснулся губами ее виска. Пальцы его замерли. Она вздрогнула, когда он надавил, несильно, но настойчиво, на внутренний сгиб колена, открывая ее, чтобы иметь возможность сделать этот последний маленький шаг… И она обхватила его бедра ногами. Он прогнул спину, толкнулся ей навстречу. Наслаждение было сродни боли, тело сжал спазм. Господи, он ее убьет, если не поторопится. Должно быть, прошел целый час с тех пор, как она вошла сюда, и до сих пор он только и успел, что ее поцеловать, а она готова в любой момент заполыхать, как свечка.

Франческа попыталась стянуть с его плеч фрак. Эдвард, издал звук, похожий на рычание, но, поведя плечами, освободился от него без лишних слов. Тогда она потянула его за жилет, грозя оторвать пуговицы. Тем временем он продолжал целовать ее висок, а пальцы его продолжали ритмично двигаться вверх и вниз по внутренней стороне ее ноги. К тому времени, как ей удалось расстегнуть последнюю пуговицу жилета, пальцы ее немилосердно тряслись. Эдвард высвободил сначала одну руку, потом другую, но только этим и ограничивалось его участие в процессе — он всецело был занят другим. Очевидно, он боялся обойти вниманием хоть один дюйм ее тела от макушки до подъема стопы. Туфельку он давно успел снять, и она упала куда-то на ковер.

Но по крайней мере теперь Франческа могла к нему прикоснуться. Несколько энергичных движений, и ей удалось вытащить его рубашку из брюк. Теперь пришел его черед запрокинуть голову и судорожно вздохнуть. Франческа водила ладонями по его гладкой и теплой груди. Он позволил ей насладиться его кожей лишь пару секунд, после чего без предупреждения прижался грудью к ее груди. Франческа оказалась зажата между стеной и Эдвардом, руки ее так и остались у него под рубашкой, и балансировала она на одной ноге, которая дрожала все сильнее. Франческа инстинктивно пыталась высвободиться, еще даже не успев осознать, что ее лишили свободы перемещения, но паника длилась не больше секунды. Она вынуждена была признать, что ей нравилось это ощущение, очень нравилось. По сути, именно этого она и добивалась. Только она не предполагала, что так возбудится, — она вся превратилась в жидкое пламя, пульсирующее от каждого прикосновения Эдварда. Она не чувствовала себя так, словно утоляет страстный голод доведенного до экстаза мужчины, не сознающего, что творит. Он познавал ее тело, прислушиваясь к каждому ее отклику. Торопить его было бы бессмысленно, он был неумолим. Он держал себя в рамках, тогда как она благодаря ему уже превратилась в клубок оголенных нервов. Как она его ненавидела за эту сдержанность!

Эдвард удерживал ее на месте, целуя ее лицо и губы — его рука гладила ее по ноге, медленно пробираясь вверх по внутренней стороне бедра. Он продолжал ритмично двигать бедрами, не сильно, но настойчиво надавливая на самую чувствительную точку у скрещения бедер. Поцелуи его были глубокими, и язык его точно имитировал тот акт обладания, который вот-вот должен был произойти. Франческа извивалась под ним, хрипло, с трудом дыша, изо всех сил пытаясь дать ему знать о том, что уже не может терпеть. Тщетно.

Пальцы его скользнули по сгибу колена вверх, замерли, ощупывая тесемку подвязки. Еще мгновение, и подвязка соскользнула, и он спустил чулок. Мышцы ее ответили на его прикосновения то непроизвольным сжатием, то расслаблением, когда он провел раз-другой по внутренней стороне бедра, затем — по внешней, и, наконец, о счастье, — между ногами. Франческа хотела выдохнуть, но с губ сорвался звук, очень похожий на крик наслаждения. О Господи, после столь длительного ожидания она думала, что рассыплется на песчинки от одного только прикосновения этих умелых и отнюдь не целомудренных пальцев! Он знал, как к ней прикасаться и где… Еще несколько секунд, и она достигнет оргазма. Франческе этого не хотелось. Она желала бы, чтобы и он испытал то же наслаждение, то же безумие, так же унесся в небеса, как и она.

Ценой неимоверных усилий ей удалось заставить себя шевельнуться.

— Остановись, — выдохнула Франческа. — Я не могу больше… Возьми меня сейчас. Сейчас, черт возьми… — впиваясь ногтями в его грудь, она сползла по стене вниз, опрометчиво обрадовавшись, когда он, невнятно выругавшись, отпустил ее. Воспользовавшись моментом, она высвободила руки. — Ты не можешь вот так играть со мной ночь. — Она лихорадочно принялась расстегивать пуговицы на его брюках. — Я сойду с ума…

Он усмехнулся. Судя по выражению его глаз, он с самого начала намеревался свести ее с ума. Он молчал, пока она расстегивала ему брюки, и лишь запрокинул голову и застонал, когда она обхватила рукой его естество. Сердце ее готово было выскочить из груди, голова кружилась, словно во хмелю. Было так, словно самые темные ее желания стали явью: Эдвард стоял перед ней полураздетый растрепанный, опираясь руками о стену по обе стороны ее плеч, с головой, запрокинутой в экстазе, и бедра его совершали ритмичные движения, заставляя член скользить в кольце ее пальцев.

Но Франческе было этого мало. Одной рукой схватила его за шею и наклонила голову, прижимая его губы к своим губам. На этот раз она и не думала деликатничать. Как, впрочем, и он. Он жадно впился в ее губы, проник в ее рот языком, и вкус его поцелуя опьянил ее еще сильнее. Этот вкус подчинял ее себе, словно наркотик. Его плоть была горячей и тугой в тисках ее пальцев, она продолжала пульсировать, упираясь в ладонь Франчески. Она провела подушечкой большого пальца по головке и дальше вниз, ощущая бархатистую гладкость. Эдвард издал низкий горловой звук. Потянув ее за колено, он закинул ее ногу себе за бедро. Тяжелый малиновый шелк ее юбки зашуршал, когда он приподнял ее так, что ноги утратили опору. Но Франческа, продолжая спиной упираться в стену и находясь в этом положении, высвободила ногу из панталон и обхватила ею Эдварда за талию. При этом ей пришлось на мгновение отпустить его член, чем и воспользовался Эдвард, чтобы перехватить ее поудобнее. В следующее мгновение он уже был в ней.

У Франчески закружилась голова, и ей пришлось крепко схватить его за плечи, чтобы не упасть. Тело ее было готово его принять, но все равно у нее было ощущение, словно в нее вторглись, захватили силой. И она признала свою полную капитуляцию. Эдвард замер в ней, ухватился за нее крепче и начал двигаться. Вскоре Франческа уже дрожала всем телом и едва не всхлипывала. Его дыхание тоже стало жестче, и когда она провела ладонью по его лицу, оно оказалось влажным от испарины. Он снова сменил положение и продолжил раз за разом вторгаться в нее с такой силой, что акварель на стене ходила ходуном. Франческа выгнула спину и запрокинула голову. Эдвард прижался лбом к ее шее. Еще несколько мгновений она чувствовала его жаркое дыхание возле горла. Он замер в преддверии агонии разрядки.

Франческа запрокинула дрожащие руки ему на шею — это все, что она могла сделать, чтобы не упасть. Ей потребовалось приложить немало усилий к тому, чтобы повернуть голову и прижать губы к его щеке. Грудь его вздымалась так же тяжело, как и ее грудь, но он по-прежнему поддерживал Франческу, не давая ей упасть.

Франческа прижалась виском к его виску. Она взъерошила его короткие темные волосы. Как давно ей хотелось это сделать!

— Я не хочу, чтобы сегодняшний вечер заканчивался, — шепотом призналась она. Теперь уже не имело смысла это скрывать.

Он поднял голову и посмотрел на нее сверху вниз. В глазах его отражался серебристый свет, струящийся из окна. И впервые с того момента, как он вошел в дверь, он заговорил.

— Это только начало, — сказал он и вновь поцеловал ее.

Глава 18

Часы пробили два до того, как Эдвард почувствовал, что хотя бы отчасти пришел в себя.

Поначалу он не собирался брать Франческу в гостиной. По крайней мере, когда стоял возле экипажа после того, как она пригласила его войти, он не думал о том, что все произойдет так, как произошло. В момент раздумий и нерешительности чего он только не вообразил — и как берет ее на полу, и на диване, и на столе, и на кровати… Эти мысли весьма успешно вытеснили все мысли о Луизе, и к тому моменту, как он отпустил кучера и последовал за Франческой в дом, он уже был тверд. Он вошел с намерением овладеть Франческой. В ней было больше огня, чем в факеле, тогда как ему бы хватило и искры, чтобы заполыхать.

За прошедшие с тех пор часы он успел овладеть ею еще два раза, хотя после того первого раза в гостиной они все же перебрались в спальню. Если он думал, что второе совокупление будет менее бурным, то он ошибался в прогнозах. За то время, пока Франческа его раздевала, он уже успел раскалиться добела благодаря ее многочисленным чувственным прикосновениям. Ему было уже не до нежностей, и он просто задрал ей юбки и овладел над шезлонгом.

А сейчас они лежали в постели, и Франческа спиной прижималась к его груди. Тело его было расслабленным и удовлетворенным, но сознание начало выплывать из тумана похоти и желания. Он был бы рад, если бы способность к рациональному мышлению к нему бы так и не вернулась. Тогда он мог бы провести всю ночь вот так: блаженно растянувшись рядом с самой восхитительной и самой неотразимой женщиной в мире. Но каким-то образом благоразумие сумело отвоевать утраченные ранее позиции. И вместе с ним явились муки вины. Эдвард полагал, что после того, как несколько часов кряду вел себя с ней как дикарь, нет, скорее как похотливое животное, он был перед ней в долгу. Он должен был как-то объясниться. Выразить свое к ней отношение. То, что он ее хотел, было вполне очевидно. Как и то, что она хотела его. Однако одной ночи было недостаточно. Он уже думал о продолжении. Но он не строил в отношении Франчески никаких планов. Если он хотел встречаться с ней и дальше, то ради справедливости он должен быть с ней честен.

— Это была моя невеста, — сказал он, выбрав самую очевидную стартовую точку. — В Кливленд-Хаус. С маркизом Колвертоном.

Франческа повернула голову и сонно, мечтательно ему улыбнулась. Медные волосы ее рассыпались по белым простыням и бледным плечам. Они касались его предплечья и были такими мягкими и шелковистыми на ощупь.

— Я знаю.

— Ах да, конечно. Из газеты Слоуна.

— Газета и сплетни, и недомолвки, и то, как все вокруг многозначительно замолчали, когда вы с ней встретились. — Франческа закатила глаза. — В Лондоне ничто нельзя сохранить в тайне.

— Нельзя, — пробормотал Эдвард, целуя ее в плечо. — Я согласен.

Франческа отвернулась.

— Я считаю, что ты великолепно справился с ситуацией. Леди не в чем тебя упрекнуть.

Он едва удержался, чтобы презрительно не хмыкнуть.

— Я уверен, что сделал ей приятное.

Франческа немного помолчала.

— Та встреча была вашей первой после?..

— Да. — Эдвард погладил ее по крутому бедру. У нее была роскошная фигура, пышная именно в тех местах, в каких положено. Ее формы казались ему верхом совершенства, хотя она совсем не походила на тоненькую и гибкую, как тростинка, Луизу. Впрочем, он никогда не обнимал Луизу в постели и даже — об этом стоит задуматься — не возбуждался особенно при мысли об этом.

Наступила долгая пауза.

— Ты ее любил? — тихо спросила Франческа.

Эдвард ответил не сразу.

— Да, — признался он. — Любил.

Как бы там ни было, он думал, что любил ее. Впрочем, свои чувства к Луизе, хотя они и присутствовали, он никогда не считал особенно важными. Любовь едва ли была столь уж важна для того союза, на который он рассчитывал в браке с Луизой. Впрочем, он никогда бы не женился на женщине, которая не была бы ему приятна, возможно, она всего лишь ему нравилась, и эту привязанность он ошибочно принимал за любовь.

Франческа повернулась к нему лицом.

— Ты все еще ее любишь?

Он посмотрел на нее. Казалось, она выбрала не самое подходящее время, чтобы задать этот вопрос, — когда они лежали рядом, нагие после нескольких часов бурных любовных утех. Хотя, возможно, сейчас для этого вопроса самое время. Он провел ладонью вниз по ее руке от плеча к запястью и переплел пальцы с ее пальцами.

— Нет. — Он поднял их соединенные руки и провел костяшками ее пальцев по своим губам. — А ты любишь барона Олконбери?

Франческа засмеялась. Удивленно, но без неловкости.

— Олконбери! Откуда ты о нем знаешь?

— Слухи, — пробормотал Эдвард. — Вездесущие слухи и, если им верить, он хочет на тебе жениться.

Она пожала плечами, но улыбка сошла с ее губ.

— Возможно, он хочет. Но это не означает, что я хочу за него выйти.

— Но мужчина не позволит, чтобы стало известно о его желании жениться, если женщина не даст ему так или иначе понять, что готова принять его предложение. Мы настолько безрассудно храбры. — Он продолжал целовать ее руку, расправляя ее пальцы. У Франчески были красивые руки, изящные и сильные. И пальцы у нее почти такой же длины, как у него.

— Так было и в твоем случае? Когда ты сделал предложение леди Луизе? — Ее чудный голос вновь приобрел хрипотцу — она смотрела, как он ласкал ее руку.

— Да. — Он прижался губами к ее запястью, чувствуя нежное, но сильное биение ее пульса. — Наши родители были знакомы много лет. Ее отец дал моему отцу понять, что я ей очень нравлюсь и что он благожелательно смотрит на наш союз. Мой отец предложил мне познакомиться с ней поближе, чтобы я решил для себя, подходит ли она мне.

— И потом ты в нее влюбился?

— Мы подходили друг другу. — Эдвард пожал плечами. — Я несколько раз приходил к ним в дом, мы общались, и я обнаружил, что нам неплохо вместе. У нас сходные темпераменты. Мне она стала дорога. К тому времени, как я сделал ей предложение, она знала, что я попрошу ее руки, и я знал, что она ответит мне согласием. — Он положил ее ладонь с растопыренными пальцами себе на грудь и на мгновение задержал в таком положении, прижав своей рукой. Он провел вверх по ее предплечью до плеча, затем вниз, от подмышки до талии. — Так с чего Олконбери взял, что ты можешь принять его предложение?

Франческа долго молчала. Эдвард ждал, довольствуясь тем, что чувствовал, проводя руками по ее нежной коже. Он подумал, что с легкостью мог бы провести год, исследуя изгиб между ее грудной клеткой и талией.

— Мой муж умер всего лишь через месяц после того, как умерла моя сестра, — тихо сказала она. Он слушал в молчании: он уже знал некоторые голые факты, но не знал, как она их видит. — Я не была готова ни к одной из этих смертей. У Джулианы был узкий таз, и врач ее предупреждал. Для меня ее смерть при родах явилась потрясением, но не могу сказать, что произошедшее было полной неожиданностью. Но Сесил — мой муж — согласился стать секундантом на дуэли, и каким-то образом все закончилось для него трагически — его застрелили. Он мне об этом не сказал ни слова, и тот друг, секундантом которого он согласился стать, человек, из-за которого он погиб, сбежал на континент еще до того, как я смогла задать ему свои вопросы… или пристрелить лично. Это был жестокий удар. Еще вчера Сесил был здесь, со мной, живой и здоровый, а на следующий день… — Глаза ее накрыла тень печали.

Эдвард прекратил водить пальцами по ее коже, и выражение его лица стало жестким. Как может мужчина быть таким беспечным по отношению к жене? Дуэль! Что может быть глупее? Интересно, почему Джексон не осветил эту довольно пикантную подробность?

Она сделала глубокий вдох.

— Олконбери принес мне эту весть. Он пытался остановить ту идиотскую дуэль, и он был последним, кто держал Сесила за руку. Если бы не он, я не знаю, как пережила бы эти последние два года. Он был мне хорошим другом.

— Я рад, что он был рядом. — Эдвард убрал с ее груди локон.

— Но ты его не любишь? — Он вернулся к главной теме, той, что больше всего его волновала.

Она посмотрела на него чистым открытым взглядом. — Если бы я его любила, — прошептала она, — я не была бы сейчас с тобой.

— Это правда? — Он приподнял одну бровь. Влечение между ними было подобно пороху — чтобы его воспламенить, довольно и искры. Оно было достаточно сильным для того, чтобы пересилить все его благие намерения. Он хотел ее еще до того, как узнал, что она вдова, до того, как она его очаровала, до того, как она ему даже понравилась, если бы Луиза его не бросила, он тоже никогда бы не оказался здесь с Франческой, но об этом ему еще предстоит поразмыслить.

— Конечно, правда. Мне пришлось немало потрудиться, чтобы заманить тебя сюда, — ответила она с коротким мешком. — Зачем бы мне было тратить столько усилий, если бы я хотела не тебя, а Олконбери?

— Ты меня сюда заманила? — повторил он, начиная улыбаться. Отчего он никогда не догадывался, насколько пленительна сама мысль о том, что женщина хочет тебя достаточно сильно, чтобы прибегнуть к обольщению? Подушечки его пальцев соскользнули с её плеча. — Я не осознавал, что меня добиваются. Что мной манипулируют…

— Ты слишком долго пытался меня соблазнить, — сказала Франческа без тени раскаяния. Она блаженно зажмурилась и потянулась под его ласками. — Я потеряла терпение.

— Моя дорогая леди Гордон, я и понятия не имел о том, что вы хотели меня с первой минуты нашего знакомства. — Он прижался к ней плотнее, перевернув ее на спину. — Вы могли бы раньше об этом сказать. — Он провел по ложбинке в центр груди и прижался губами к ее ключице.

— О, не с первой минуты! Тогда я решила, что ты зануда. — Она запрокинула голову, выгибая шею, и вздохнула, когда он стал прокладывать дорожку из поцелуев вдоль ключицы к горлу. — Слишком сдержанный… слишком бесцветный… слишком немногословный…

Он тихо засмеялся. Пальцы его порхали по ее животу, дразнили ее пупок.

— А сейчас?

— Хм. — Она повернула к нему голову и пристально посмотрела на него с игривым кокетством. — Чуть менее сдержанный, чем я думала.

— Да. Ты оказала на меня плохое влияние. — Он накрыл ладонью ее грудь. — Я чувствую себя… вконец испорченным.

— Это жалоба? — Улыбка ее была — воплощенный грех.

Эдвард перекатился на нее сверху, опираясь на локти.

— Ты услышала в этом жалобу? — Он поцеловал ее.

— Я пыталась тебя поддразнить. — Она обняла его за шею и обвила ногой талию.

Боже всемогущий, он снова ее хотел, так же отчаянно, как тогда, внизу в гостиной. Тогда ему пришлось откинуть все мысли о последствиях. Теперь он мог видеть лишь то, что они были свободны желать друг друга так сильно и так отчаянно безрассудно, как они желали друг друга. Как это здорово…

— В чем именно? — Он скользнул ладонью по ее животу вниз. Она резко втянула воздух, но потянулась губами к его губам.

— В том, что ты… слишком молчаливый, — выдохнула она.

Она уже извивалась под ним. Эдвард погрузил в нее палец и стал поглаживать самую чувствительную точку, заставляя Франческу дрожать и беззвучно вскрикивать.

— Ты хочешь, чтобы я закричал? — прошептал он у самых ее губ.

— Да, — простонала она.

— Так закричи же первой. — Он осыпал ее лицо и горло влажными поцелуями, он пил ее сладость. Он ритмично вводил и выводил пальцы из скользкого упругого русла. Палец совершал вращательные движения, надавливая на чувствительный бугорок, скрытый во влажных завитках. Франческа дрожала всем телом.

— О Боже! — взмолилась она, мотая головой из стороны в сторону, мертвой хваткой вцепившись в его плечи. — Это слишком… Прекрати… прекрати…

— Прекратить? — Эдвард отвел руку.

Глаза ее широко распахнулись, зрачки расширились от страсти и потрясения, и тогда он с силой, глубоко, вошел в нее.

Франческа извивалась под ним, ее бедра встречались его бедрами при каждом толчке. И вскоре Эдвард почувствовал приближение разрядки. Ощущение было внезапным и почти болезненно-сильным. Он стиснул зубы, желая выскользнуть из Франчески до того, как его накроет оргазм, но она уже достигла пика. Бросая голову из стороны в сторону, она царапала его спину ногтями. Он чувствовал, как сокращаются ее внутренние мышцы. Она словно дожимала его. И в момент, когда спазм был особенно силен, она издала крик — высокий крик восторга, он вошел в нее в последний раз и не выпускал ее из объятий все то время, пока тело его сотрясала буря.

— Ты закричал, — сказала Франческа ослабевшим голосом, когда Эдвард перевернулся на бок, увлекая ее за собой. Тела их по-прежнему были слиты в одно.

— Правда? — Говорить членораздельно было трудно, он испытывал удовлетворение, которого никогда не испытывал прежде. Тело его обмякло, расслабилось. Ему было хорошо и спокойно. И дело было не только в акте любви, хотя, безусловно, своему блаженству он был отчасти обязан этому акту. Франческа была права на счет него — он действительно был нудным, бесцветным, нерешительным и зажатым. Он был таким. До тех пор, пока в его жизни не появилась она. И до ее появления он никогда не давал себе отчета в том, насколько бесцветной и пресной была его жизнь и он сам. И разумеется, он никогда прежде не испытывал желания меняться. Но с Франческой он чувствовал себя другим человеком, и это ощущение было волнующим и странным. И это ощущение окрыляло. Если он и знал что-то наверняка, так это то, что он никогда в жизни не был так счастлив, чтобы кричать о своем счастье.

— Правда, — пробормотала Франческа, уютно прижимаясь к нему. — Это было… так славно.

Ее блестящие растрепанные волосы защекотали ему грудь, когда она потерлась макушкой о его подбородок. Все тело его обрело необычайную чувствительность, словно он сбросил старую, загрубевшую кожу. Возможно, то была жесткая оболочка сдержанности, которую он наращивал всю свою жизнь, его щит, которым он защищался от превратностей жизни.

Он улыбнулся и прижался губами к ее лбу.

— Спи, — прошептал он. — Завтра ты сможешь выжать из меня еще один крик.

Плечи ее тихо задрожали от смеха, и вскоре она затихла.

Глава 19

Франческа просыпалась медленно, постепенно выплывая из самого глубокого сна за многие месяцы. Не открывая глаз, она потянулась и перевернулась на другой бок. В теле она ощущала приятную легкость, голова была ясной. Она чувствовала себя свежей и отдохнувшей. Ночь любви способна совершить такое с женщиной.

Она улыбнулась, вспоминая те ощущения, которые подарила ей эта ночь. Эдвард по-прежнему был здесь. Она знала это, она почувствовала его присутствие еще до того, как его увидела.

— Доброе утро, — пробормотала она.

— Самое чудесное утро в моей жизни, — сказал он. Голос у него был отдохнувший и счастливый. Франческа открыла глаза и посмотрела на него. Он сидел в кресле, которое пододвинул к кровати, упираясь локтями в колени. На нем не было шейного платка, и его сюртук был расстегнут, но в остальном туалет его был завершен. — Ты красивая, когда спишь, — добавил он с легкой улыбкой.

Франческа удивленно заморгала.

— Как давно ты наблюдаешь за мной?

— С тех пор как встало солнце.

В спальне еще царил полумрак. Она робко засмеялась.

— Ты — ранняя пташка.

— Да, — согласился Эдвард. В мягком утреннем свете его глаза казались темными — дымчато-серыми. — Я всегда вставал рано.

— Хм. — Франческа снова потянулась, пытаясь подавить зевок. — А я люблю с утра подольше понежиться в постели.

— Да уж. — Взгляд его скользнул по ее телу, когда она прогнула спину. Одеяло сползло, обнажив ее тело до талии, и Франческа не предпринимала никаких усилий, чтобы укрыться. Ей нравилось, что Эдвард на нее смотрит, и она питала довольно дерзкую надежду на то, что от взглядов он перейдет к делу. Эдвард занимался любовью с сосредоточенной вдумчивостью, и, возможно, некоторый недостаток спонтанности с лихвой компенсировался интенсивностью. И она с удовольствием внесет в процесс тот элемент спонтанности, которого, по ее мнению, ему недостает. — Отчего-то мне и самому хотелось поваляться подольше, — сказал он тихо.

Франческа одарила его самой соблазнительной улыбкой. Он ни за что не должен догадаться, что она чего-то боится.

— Тогда почему же ты оделся? — Конечно, она знала ответ на этот вопрос. Он был готов уйти. Он не хотел, чтобы кто-то увидел, как он выходит из ее дома, и собрался удалиться пораньше, пока город спит. Ей, можно сказать, повезло, что он вообще остался у нее до утра.

Он посмотрел ей в глаза.

— На случай, если бы ты пожелала, чтобы я шел.

Она не хотела, чтобы он уходил. Никогда. У Франчески от этой мысли пересохло во рту.

— С чего бы мне этого хотеть? — Она заставила себя рассмеяться, словно не придавала происходящему особого значения. — Разве до сих пор я не вела себя как гостеприимная хозяйка?

Он не улыбался.

— Потому что ты вдова. Потому что ты, возможно, не хочешь, чтобы соседи смотрели на тебя косо. Не хочешь, чтобы о тебе распускали сплетни. Потому что ты хочешь побыть одна, чтобы подумать о… — Он замолчал. — О том, как все должно пойти дальше… — он откашлялся, — между нами.

Она едва не открыла рот от изумления. Невозмутимый Эдвард де Лейси был в растерянности. Он с трудом подбирал слова. И в этих словах был намек на то, что он был готов уйти не потому, что сам того желал, а потому, что уважал ее волю. Франческа приподнялась, села, опираясь спиной на подушки, и подтянула одеяло, зажав его руками под мышками.

— Какая тактичность!..

— Если я уйду сейчас через кухню, то меня не увидит никто, кроме торговца углем. — Он смотрел ей прямо в глаза. — Я не обижусь, если ты попросишь меня уйти.

— Ты хотел сказать — улизнуть…

Франческа намотала угол простыни на палец. Ей бы хотелось, чтобы Эдвард вел себя не так по-джентльменски, хотя его почтительность, его заботливость и внимание к ее желаниям заставляли трепетать ее сердце. Она не подготовила себя к этому, когда приглашала его к себе вчера вечером, но осознавала, что в этом была ее ошибка. Она знала, кто такой Эдвард и как он мыслит. Едва ли он принадлежал к тому типу мужчин, который стал бы выставлять их роман напоказ, особенно после того, как сам стал объектом злобных сплетен.

Но все же она чувствовала, что между бахвальством и скрытностью существует свободное пространство, и именно по этой тропе она намеревалась пройти.

— Я не стану просить тебя уйти, если только ты сам не хочешь оставить это втайне, — быстро добавила она. — Я полагаю, ты не планировал того, что случилось, и если ты предпочитаешь, чтобы об этом никто не узнал…

— Франческа, — перебил ее Эдвард, — мне нечего скрывать. Я не сожалею ни об одном мгновении прошлой ночи… Разве что о том, что все закончилось всего через несколько часов.

На лице ее расцвела улыбка. Она не могла скрыть своего счастья.

— И я тоже. — Она наклонилась к нему, не имея в виду ничего конкретного. Эдвард взял ее лицо в ладони и поцеловал — страстно и нежно. Она вся светилась от радости — от радости просто быть с ним и видеть его с этой новой стороны.

— Но я не хочу, чтобы у тебя были из-за меня неприятности, — сказал он, пропуская сквозь пальцы пряди ее спутанных после сна волос. — Если бы ты предпочла сообщить о наших отношениях своим знакомым прежде, чем о них узнают все…

Он хочет знать, желает ли она вначале сообщить об их связи Олконбери, словно молнией пронзило Франческу. После того, как обошлась с ним Луиза, он не хотел, чтобы Олконбери, ее добрый друг и, если верить слухам, ухажер, страдал от того же жестокого потрясения. Он не хотел, чтобы ее считали бессердечной и жестокой. Сердце ее встрепенулось, тронутое его тактичностью, которую он проявлял даже к тому мужчине, в котором мог видеть соперника.

— Я скажу Олконбери сегодня же, — прошептала она. — Я никогда не давала ему повод считать, что мы с ним можем когда-либо стать любовниками или супругами, но он заслуживает того, чтобы узнать о… об этом… от меня.

— Заслуживает. — Эдвард криво усмехнулся. — Пожалуйста, действуй понежнее, когда станешь разбивать ему сердце.

Она засмеялась, хотя в глубине души была грусть. Их с Олконбери отношения непременно изменятся теперь. Он был очень добр к ней, и ее это так устраивало. Она не могла представить свою жизнь без его «неожиданных» визитов по утрам, без совместных завтраков, походов в театр. Кто будет выслушивать ее жалобы? Кто подставит ей крепкое мужское плечо, чтобы поплакать, кто заставит ее смеяться по поводу и без повода? Но она чувствовала, что он не станет делать ничего из перечисленного, как только узнает о том, что Эдвард проводит ночи в ее постели. Она дорожила дружбой с Олконбери, и ей даже не хотелось думать о том, что поневоле причинит ему боль.

— Так я правильно понял? Мне не придется удирать через кухню? — Он намотал ее волосы на пальцы и притянул ее голову к себе.

— Нет, хотя, если ты хочешь уйти, я не стану тебя останавливать. — Она провела по его губам пальцем. — Я до сих пор не могу понять, зачем ты оделся.

Эдвард тихо засмеялся, пересев с кресла на кровать.

— Это можно исправить. Или… — Он откинул одеяло и окинул ее обнаженное тело откровенно восхищенным, плотоядным взглядом. — Возможно, это ни к чему. Мы неплохо справились вчера и в одежде.

— И без нее, — напомнила ему Франческа.

Он крепко взял ее за запястья.

— Разнообразие, моя дорогая, — прошептал он, опуская голову к ее груди. — И терпение.

Франческа вздрогнула, почувствовав быстрое и влажное прикосновение его языка к соску. Жар побежал по ее венам, хотя кожа в этот момент покрылась мурашками, словно от холода. Эдвард поочередно ласкал ее соски и дул на них: сначала на один, потом на другой, пока она не начала извиваться, умоляя его продолжать.

— Еще! — то ли вскрикивала, то ли выдыхала она. Грудь ее налилась. Наслаждение было на грани боли.

— Как ягоды малины, — бормотал Эдвард. — Налитые и сладкие.

Он зажал ее сосок между зубами и легонько прикусил. Франческа сдавленно вскрикнула, а затем, когда он наконец взял его в рот и втянул, посасывая, застонала.

Он поднял голову после нескольких минут сладострастной пытки и мрачно улыбнулся:

— Тебе это нравится?

— Да, — задыхаясь, ответила Франческа. — О да. Еще, пожалуйста…

— Еще? — Он опустил голову и принялся за другую грудь. — Господи, ты такая сладкая!..

Франческа всхлипнула и кивнула, хотя все ее тело били конвульсии, когда он ласкал ее соски, время от времени покусывая. Она не могла избежать этой пытки — ей некуда было деться, Эдвард крепко держал ее, прижав к кровати, хотя она и не думала о побеге. Она выгибала спину, вдавливая грудь в его жаркий грешный рот. Насытившись и истомив ее, он начал путь вниз, целуя ее ребра и обдавая кожу горячим дыханием…


Комнату заливал яркий утренний свет. Франческа привыкла одеваться по утрам сама, но оказалось, что утренний туалет в присутствии мужчины — это нечто совсем иное. Этот опыт был нов для нее. Сесил тоже любил вставать рано, но он обычно уже уезжал кататься верхом, когда она просыпалась. И конечно, он никогда не сидел и не наблюдал за тем, как она выбирает платье, и не помогал ей его надевать. Так что до сих пор утро она проводила в одиночестве.

— У него шнуровка по бокам, — пыталась объяснить Франческа Эдварду, который изучал ее простое утреннее платье и нижнее белье с характерным для него пристальным интересом. — Вот эта штуковина просто оборачивается и завязывается там.

— В самом деле? — пробормотал он.

Рука его была под платьем, словно он изучал конструкцию, но на самом деле он занимался иного рода изысканиями. Ему хотелось знать, каково ее тело на ощупь в одежде. Он пробежал пальцами по узкой полоске кружев по верхнему краю корсета, вдоль линии груди.

— Так просто. Так искушающе просто…

— Не может быть, чтобы ты никогда не раздевал женщину. — Франческа засмеялась, хотя ей не хотелось думать о том, как он раздевает леди Луизу или еще кого-нибудь.

— У меня, их было не так много, как ты можешь подумать. Вот у моего брата Чарли, у него — да. Он, полагаю, залез девушке под юбку еще до того, как мы с Джерардом узнали, что такое панталоны. — Эдвард говорил рассеянно, все его внимание было приковано к ее нижнему белью.

Он обошел ее кругом, остановился у нее за спиной и провел рукой сверху вниз по вшитым пластинам. Платье, так и не зашнурованное, свободно свисало с ее плеч. Оно грозило упасть совсем, когда он провел ладонями вверх по животу Франчески и накрыл ладонями ее грудь, прикасаясь подушечками пальцев к чувствительной коже как раз над краем корсета. Франческа судорожно втянула воздух, наблюдая за всеми его движениями в зеркало, напротив которого стояла. Эдвард поднял глаза, и она успела поймать взглядом его плотоядную улыбку за мгновение до того, как он, опустив голову, прикоснулся губами к ее шее.

— Ты говоришь так, словно твой брат ужасный повеса, — сказала Франческа задыхаясь. — Это так?

— Да. — Он потянул ее на себя, прижал к себе так, что ее ягодицы уперлись в его чресла. Для мужчины, который пять раз занимался с ней любовью за последние двенадцать часов, он казался на удивление активным.

— Вы с братьями близки? — Франческа едва держалась на ногах. Как было бы просто откинуться на его грудь, одним легким движением спустить с плеч платье и позволить ему упасть на пол… Эдвард делал ее безвольной и слабой. Он пугал ее мысли. Ей хотелось больше узнать о нем, но… о Боже… он был таким восхитительным любовником!..

Эдвард замер.

— Близки… — сказал он уже гораздо прохладнее.

Франческа чувствовала, что переступает черту, но ей не хотелось отступать. Эдварду она все рассказала о своей семье. И о непростых жизненных обстоятельствах Джулианы, и о шокирующих обстоятельствах смерти Сесила.

— А по тону можно подумать, что нет.

— Ну почему? — Руки его были неподвижны. — Мы близки. Сравнительно.

— Сравнительно? — приподняла она бровь. — Я совсем не знала свою сестру, когда она была ребенком, поэтому не представляю, какими обычно бывают отношения у братьев и сестер.

Эдвард уронил руку, отпустив ее грудь, и отошел.

— И я не знаю…

Франческа уловила угрюмость в его тоне, но теперь она не могла видеть его лица в зеркале. Она откашлялась.

— Наверное, в каждой семье все по-разному.

Эдвард сложил руки на груди и уставился в пол.

— Мы не настолько близки с братьями, как, по моим наблюдениям, бывают близки друг с другом сестры. И не так, как могут быть близки люди, принадлежащие иному классу, когда понятия о долге и обязательствах их не разъединяют. У нас есть общее наследие и ответственность за его, и, я думаю, каждый из нас, на свой манер, пытается и обязательства выполнять.

Франческа повернулась к нему лицом.

— Долг и обязательства сильно тебя обременяют?

Он встретился с ней взглядом:

— Да.

Тогда, почувствовав пробежавший между ними холодок, она отвернулась и принялась зашнуровывать платье, при этом пальцы ее почти не дрожали. Затем она подошла к зеркалу, чтобы завершить туалет. Зря она вообще задала ему этот вопрос о братьях. Надо было держать язык за зубами, как бы ей ни хотелось, чтобы он если и не распахнул перед ней душу, то хотя бы об этой стороне своей жизни рассказал откровенно. Возможно, это было дурным предзнаменованием. Возможно, он готов делить с ней постель и утолять желание, которое возникло у них друг к другу не вчера и не позавчера, но при условии, что она не станет вторгаться на запретную территорию и не станет задавать вопросов о его семье, которая, и Франческа прекрасно это понимала, была намного выше ее семьи по социальному статусу. Дано ли ей стать его любимой жениной, которой позволено узнать его таким, каков он есть, со всеми его надеждами и чаяниями, тревогами и разочарованиями? Или ее удел лишь развлекать его и делать ему приятное? Или он видит ее только в роли содержанки, которой позволено встречаться лишь тогда, когда будет ему удобно, и то лишь на несколько часов плотских утех? Она не хотела быть его содержанкой; эта роль поддевает зависимость и накладывает определенные ограничения. Она независимая женщина с собственными средствами. И она пригласила его к себе в дом не потому, что хотела его деньги и покровительство. Она просто хотела его… но не на любых условиях.

Закручивая волосы в узел, Франческа видела Эдварда в зеркале. Лицо его приняло привычное выражение прохладной сдержанности — знакомое ей по первым их встречам. Тогда она подумала, что ему не помешало бы улыбаться чаще. Франческа подколола узел шпильками и, снова взяв в руку щетку для волос, принялась безотчетно вертеть ею. Возможно, она была слишком строга к нему. Она торопилась с выводами относительно его чувств к ней, основывая свои предположения всего на одном его поступке, хотя у него могло быть сто причин, чтобы сделаться угрюмым и молчаливым. Несколько часов назад, когда они, расслабленные и довольные, лежали вместе в постели, он был совсем другой. Возможно, он очень любил своих братьев, а они его — не очень, или создавали ему массу неприятностей, или еще что-то. Список можно продолжать и продолжать. Возможно… О Господи, да она и вправду была круглой дурой, если об этом не подумала! Возможно, своим вопросом она напомнила ему о такой больной для них всех проблеме с наследством. Будь она на его месте, она бы тоже помрачнела и затихла. Да, твердо сказала себе Франческа, она поступила опрометчиво и неумно, и ругать ей надо не его, а себя.

Франческа глубоко вздохнула, чтобы успокоиться, и приказала себе не спешить с выводами. Не было никакого повода рушить их отношения еще до того, как они начались.

— Ты ведь останешься завтракать? — Она встала и подошла к шкафу, чтобы достать легкую шаль.

Эдвард посмотрел на нее так, словно она вывела его из глубокой задумчивости. Он ответил не сразу. Франческа ждала, вопросительно и с надеждой приподняв брови.

— Если ты этого хочешь, — сказал он.

— Я хочу. — Она улыбнулась. Отчасти с облегчением. — Очень хочу.

Она чувствовала себя на удивление непринужденно, спускаясь с ним по лестнице. Он придержал для нее дверь, а затем отодвинул для нее стул. Миссис Дженкинс уже накрыла на стол. Блюд к завтраку она приготовила гораздо больше, чем обычно. Франческа подозревала, что экономка уже знает, что у хозяйки гость. Однако когда чуть позже миссис Дженкинс вошла с только что сваренным чаем, ее подозрения не подтвердились. Миссис Дженкинс вошла со своей обычной сияющей улыбкой, но едва взгляд упал на лорда Эдварда, как улыбка ее испарилась. Однако она тут же пришла в себя и поставила чайник перед Франческой, но, обойдя стол и оказавшись y Эдварда за спиной, откуда он не мог ее видеть, вопросительно на нее посмотрела. Франческа едва заметно покачала головой. Если миссис Дженкинс ожидала увидеть Олконбери, то ее нельзя назвать слишком прозорливой.

— Чаю? — спросила Франческа у Эдварда.

— Да, спасибо.

— Или кофе? — спросила она по наитию и по глазам его поняла, что он привык пить кофе по утрам. — Миссис Дженкинс, вы не могли бы принести немного кофе? — Она знала, что мистер Дженкинс любит пить кофе по утрам, так что кофе в доме наверняка был.

Брови у миссис Дженкинс от удивления поползли вверх.

— Да, мадам.

— В этом нет необходимости, — вежливо сказал Эдуард. — Я с удовольствием выпью чаю.

— Меня это нисколько не затруднит, сэр, — ответила миссис Дженкинс и, поставив на стол тарелку с тостами, заторопилась к двери. — Я быстро приготовлю.

— Ты должен сказать мне, где покупаешь кофе, — произнесла Франческа, когда дверь за экономкой закрылась. — Насколько я понимаю, у каждого продавца свой кофе.

Эдвард улыбнулся:

— Тебе ни к чему покупать кофе для меня одного. Меня вполне устраивает чай.

— Может, я хочу тебе угодить, — сказала Франческа, наливая себе чай. — Чтобы тебе захотелось еще со мной позавтракать.

— Я непременно буду с тобой завтракать, — ответил Эдвард. — Но не ради кофе.

Франческа взглянула на него. Он сидел у нее за столом и, судя по всему, чувствовал себя здесь вполне уютно и непринужденно. И он смотрел на нее с тем самым знакомым жаром в глазах. Сердце екнуло у нее в груди. Она так легко может ко всему этому привыкнуть!

Миссис Дженкинс вернулась с кофе.

— Я его только что сварила сэр, — сказала она, поставив чашку перед Эдвардом.

Он подался вперед и сделал глубокий вдох. Лицо его выражало блаженство.

— Спасибо. Чашка свежезаваренного кофе благотворно влияет на душу.

— И на голову тоже, как мой муж говорит, — выразительно кивнув, сказала экономка. — Хороший крепкий кофе. — Она бросила на Франческу несколько удивленный, но одобрительный взгляд по дороге к двери.

Эдвард подлил в кофе сливки.

— Ее муж, насколько я понимаю, тоже служит в доме?

— Кучером. — Франческа невесело улыбнулась. — У меня очень маленький штат прислуги — всего два человека.

— А к чему тебе больше? — Эдвард потягивал кофе. — В особенности когда прислуга так хорошо умеет готовить кофе. Господи, ни за что не приглашай на завтрак моего брата! Чарли очень разборчив в том, что касается кофе, и, раз попробовав его у тебя, он может украсть твою экономку. Ты и глазом не успеешь моргнуть.

Ну вот еще одно упоминание о брате. Но на этот раз Франческа смогла устоять против искушения.

— Нет уж, сэр. Миссис Дженкинс слишком мне дорога. Боюсь, за нее я бы стала биться не на жизнь, а на смерть.

Он еще глотнул кофе, после чего опустил чашку.

— Я повел себя непростительно грубо наверху. Должно быть, у тебя создалось впечатление, что я не люблю своих братьев.

Чувствуя на себе его пронзительный взгляд, Франческа принялась сосредоточенно пережевывать тост.

— Не считаю для себя уместным что-либо говорить в связи с этим.

— Не считаешь уместным, — повторил он. — Возможно, ты права. Было бы уместнее мне самому обо всем рассказать — ты была так откровенна со мной, когда говорила о своей семье. Я… — Он помолчал. — Я не привык обсуждать своих близких. Полагаю, это потому, что многие нас знают — иногда слишком многие, что приводит к печальным последствиям, — и еще потому, что провел большую часть своей жизни в деревне, где человек как правило, чувствует себя более защищенным от посягательств на личную свободу. На свете существует не так много людей, с кем бы мне хотелось поделиться своими сокровенными мыслями и чувствами. — Он снова поел чал. — Мне это дается непросто…

— Я понимаю, — сказала Франческа. — Ты не обязан…

— Нет. — Он печально покачал головой. — Видишь, я снова это сделал. Мне ничего не стоит подавить в зародыше любую инициативу и вести себя холодно и высокомерно. — Он глотнул кофе. — Я действительно очень люблю своих братьев, они мне очень дороги. И, как следствие, они крепко мне досаждают, и я плачу им той же монетой, мой отец воспитывал нас так, чтобы мы соревновались друг с другом, но и так, чтобы каждый из нас развивал свои сильные стороны. Наша мать умерла, когда мы были еще маленькими, и отец… Не могу сказать, чтобы он был тираном, но, мягко выражаясь, делал все, чтобы из нас не выросли слабаки и нытики. Джерард, с которым ты уже встречалась, пошел служить в армию и с тех пор бьет французов. Меня больше тянуло к чтению, к математике, и взялся управлять имениями отца, вести бухгалтерию и, и надо, вести войну с банкирами и солиситорами.

— А Чарлз? — спросила Франческа, когда Эдвард замолчал.

Он вздохнул:

— Чарлз пребывает в вечной погоне за удовольствиями, и в этом он достиг совершенства, насколько мне известно. Возможно, потому что посвящает этому каждую свободную минуту.

— И поэтому тебе пришлось нанять Уиттерса, — медленно проговорила Франческа. — Потому что твой брат слишком увлечен…

— Увлечен пьянством? Женщинами? Потому что его нисколько не заботит то, что мы можем все потерять? Да, именно поэтому.

— Не может быть! — воскликнула Франческа. — Он ведь самый старший.

— Он наследник, — согласился Эдвард. — Именно он потеряет больше всех, если этот чертов клубок не удастся распутать в палате лордов. У Джерарда по крайней мере останется его чин капитана, я тоже как-нибудь смогу заработать себе на хлеб, но Чарли… — Эдвард покачал головой и допил кофе. — Уиттерс — исключительно моя епархия. У Джерарда свои представления о том, как следует решать проблему, — он слишком нетерпелив, чтобы иметь дело с адвокатами, а Чарли вообще не хочет ничего предпринимать, вот и получается, что, кроме меня, этим заняться некому. — Эдвард чуть нахмурился. — Я не хотел красть у тебя Уиттерса.

Франческа прикусила губу.

— Ну что же, ты был абсолютно прав, когда указал мне на то, что Уиттерс сам предпочел отклонить мое предложение в пользу твоего. Если мне и есть на кого жаловаться, то на него, а не на тебя. Просто так случилось, что я выместила свой гнев на тебе.

Эдвард поднял глаза и встретился с ней взглядом.

— Ты не представляешь, какое возбуждающее влияние оказала на меня эта встреча!

Франческа засмеялась, срезая верхушку с яйца.

— Ты назвал меня вздорной.

Эдвард наклонился над столом, подавшись к ней.

— А ты назвала меня бессердечным.

— Ты не дал мне того, что я хотела.

Взгляд его полыхнул жаром.

— Берусь исправить свою ошибку.

В этот момент миссис Дженкинс вернулась в комнату, и потому Франческа ограничилась ответной порочной улыбкой. Впрочем, у нее в любом случае не нашлось бы слов, чтобы выразить то, насколько сильно ему удалось возвыситься в ее глазах по сравнению с тем первым днем. Она не могла с уверенностью сказать, как он это сделал. Она была о нем такого низкого мнения, он был так неприятен ей как человек, что она даже оказалась не в состоянии заметить, насколько он привлекателен как мужчина. Как обаятелен. И сколько порочной чувственности скрывается за этим притворным фасадом сдержанности и целомудрия. Как быстро и эффективно он умеет решать проблемы. Как он нежен и чуток. Одним словом, как идеально он ей подходит… Франческа остановила ход этой мысли еще до того, как она успела пустить корни в ее голове. Еще слишком рано даже гадать о том, что может произойти у них в будущем. Перед каждым из них были свои задачи — главные, и эти задачи не совпадали. Его основной целью было вернуть наследство, а ее главная цель состояла в том, чтобы вернуть Джорджиану. Ни он, ни она и не думали отказываться от достижения своих целей. Франческа была не робкого десятка, но и она не могла не отдавать себе отчета в том, что на пути к счастливой совместной жизни с Эдвардом слишком много препятствий. Он был сыном герцога, и это главное. Он вырос в богатстве и был аристократом до мозга костей, и привык к тому, что большинство сограждан смотрят на него снизу вверх. Она же была дочерью деревенского джентльмена и оперной певицы с небезупречной репутацией. Франческа горела желанием найти свою племянницу и растить ее как собственную дочь, тогда как он нес ответственность за поместья герцога Дарема, которые, как она догадывалась, были огромными и требовали много, очень много внимания. И если сердце ее бурно реагировало на каждую его улыбку, на каждое прикосновение, на звук его голоса, то предательский шепоток в голове напоминал, что романы именно так и начинаются. Их страсть может продлиться дней девять, не больше — жаркий костер, который так быстро разгорелся, так и быстро прогорит, оставив на них обоих маленькие подпалины.

Однако когда некоторое время спустя Эдвард сказал, что должен уходить и Франческа пошла провожать его до двери, тоненький голос в голове молчал. Она протянула ему плащ и позволила себе напоследок провести рукой по плечам и предплечьям, когда он его накинул. Он нагнулся к ней, все еще поводя плечами, чтобы плащ из тонкой прекрасной шерсти сел по фигуре. Он был одет для вечернего выхода в свет, разве что шейный платок лежал свернутый у него в кармане. Возникло ощущение, словно прошлой ночи и не было. Франческа заставила себя улыбнуться, мысленно отругав за излишнюю сентиментальность.

— До свидания.

Эдвард поднял глаза, и их взгляды встретились. Он сделал шаг к ней, потом еще и еще, пока она непроизвольно не отступила, упершись спиной в стену. Он взял в ладони ее лицо и погладил большим пальцем щеку.

— До свидания, — повторил он. — До встречи. — Он поцеловал ее, и язык его проник в ее рот так чувственно, что она вздрогнула и кожа ее подернулась рябью воспоминаний о ночи любви. — Какие планы на вечер? — спросил он, покрывая ее губы поцелуями после каждого слова.

— Что? — Она вжалась в него, просунув руки под полы его сюртука. — На сегодняшний вечер?

— Да, на сегодняшний вечер. Я хочу увидеть тебя вновь.

— О да! — выдохнула Франческа, а затем прикусила губу. — О нет. Я обещала пойти в театр с супругами Ладлоу.

— В «Ковент-Гарден»?

— Да. — Думать было трудно, не то, что говорить, когда Эдвард продолжал целовать ее так нежно, так дразняще чувственно.

— Тогда, полагаю, я должен тебя отпустить. На время. — Он вновь прикоснулся губами к ее губам.

Она приникла к нему.

— Я отправлю миссис Ладлоу записку с извинениями и сообщу, что не смогу пойти.

Он тихо засмеялся.

— Нет, моя дорогая, ты должна пойти. Я найду способ с тобой увидеться.

Она подняла на него глаза, хмельные от желания, но способность мыслить рационально уже понемногу возвращалась к ней. Она вела себя как юная девочка, охваченная первым романтическим чувством.

Франческа сделала глубокий вдох, немного удивившись тому, как быстро утратила самообладание, и улыбнулась. Она отпустила его, пригладив лацканы в том месте, где помяла.

— Мне бы очень этого хотелось, — сказала она как можно спокойнее.

Он смотрел на нее с едва заметным насмешливым удивлением, словно прекрасно знал, что оставляет ее в томительном ожидании нового свидания.

— Тогда до встречи, моя дорогая.

Она закрыла за ним дверь и бессильно прислонилась к ней спиной. Возможно, ей бы следовало иметь больше романов, хотя бы для того, чтобы чувствовать себя увереннее и знать, как себя вести. Она уже была на опасной грани того, чтобы отбросить всякий апломб, всякую сдержанность и влюбиться безумно и страстно в Эдварда де Лейси. Этого, напомнила она себе, нельзя допустить ни в коем случае, но чувство опасности заметно притуплялось, когда она была так счастлива.

Франческа вернулась в столовую. Кофейная чашка Эдварда продолжала стоять на столе, и она поймала себя на том, что смотрит на эту чашку и довольно глупо улыбается. Надо будет сказать миссис Дженкинс, чтобы она сегодня же узнала, где продают лучший кофе в Лондоне, и сделала заказ.

Франческа еще сидела за столом, когда раздался стук дверного молотка. Она затаила дыхание, но голос, донесшийся из холла, Эдварду не принадлежал. Олконбери скорее всего, судя по тому, как они смеялись с миссис Дженкинс. О Боже, так скоро… Но может, оно и к лучшему. Чем скорее она с этим покончит, тем лучше. Он заслуживал того, чтобы услышать обо всем из ее уст, потому что стоит ей и Эдварду появиться в обществе вместе, как все сразу догадаются, что они любовники, хотя бы по ее счастливому лицу.

Когда Олконбери вошел в комнату, Франческа поднялась ему навстречу с улыбкой на лице.

— Доброе утро, Олконбери.

— И вам доброго утра, Франческа, дорогая. — Он вдруг замолчал и принюхался, и довольная улыбка появилась у него на лице. — Да благословит Господь мою душу — я не ошибся? Это запах кофе? Вы наконец взялись за ум и стали его пить?

— Э… не совсем. — Франческа села и позвонила в колокольчик. — Но я попрошу миссис Дженкинс немедленно принести вам ваш любимый напиток к завтраку.

Олконбери засмеялся.

— Лучше что-то, чем ничего. Я ждал этого дня многие месяцы, мечтая, когда мне подадут кофе за вашим столом… — Он вдруг замолчал.

Франческа бросила на него взгляд из-под опущенных ресниц и увидела, что он рассматривает чашку Эдварда. Улыбки на лице Олконбери как не бывало. О Боже…

— Вы должны сказать мне, где в Лондоне можно купить лучшие кофейные зерна, — сказала она. — Присаживайтесь же.

На скуле его дернулся желвак. Он обошел стол кругом, намеренно выбрав стул напротив того, на котором сидел Эдвард.

— Вижу, я не первый, кто пьете с вами утренний кофе?

— Вы должны принять это как комплимент, как запоздалое признание в том, что мне следовало начать подавать кофе раньше.

— Но не мне, — тихо сказал он.

Франческа опустила взгляд на руки и принялась нервно крошить тост.

О Боже!

— Генри, — сказала она в тот же момент, как он спросил:

— Смею я спросить, кто мой удачливый соперник?

Она покраснела, и плечи его уныло опустились.

— А-а, — сказал он. И это было все.

Франческа отодвинула тарелку и повернулась к нему лицом.

— Генри, вы не могли не знать, что между нами никогда ничего не будет.

— Нет, — каким-то странным голосом сказал он. — Не думаю, что я об этом знал.

Она потянулась за его рукой, но он скрестил руки на груди, явно давая понять, что не хочет ее сочувствия.

— Я не поощряла ваших чувств в этом смысле. — Франческа предприняла очередную попытку его урезонить. — Ваша дружба значила для меня чрезвычайно много, я бы не пережила эти два года, если бы вас не было рядом.

— Хм. — Он скептически выгнул бровь.

— Я знаю, что вы, возможно, не одобряете мои действия, — продолжала Франческа, — но я надеюсь, что вы в состоянии уважать мои решения. Разногласие между нами мне крайне неприятно, и я никогда не хотела причинить вам боль. — Он молча смотрел на нее, и глаза его потемнели от обиды и гнева. Франческа вздохнула. Это правда. Я не хотела сделать вам больно. Я этого не планировала…

Олконбери подался вперед, глаза его горели.

— Тогда послушайте меня. Я не стал поднимать эту тему раньше, потому что вы утверждали, что между вами лишь деловые отношения. Мне было непросто в это поверить, но я доверял вашему здравомыслию, полагая, что вы способны оградить себя от ненужных сердечных травм. Теперь я вижу — чертов прохвост с самого начала все спланировал, согласившись вам помочь с единственной целью — залезть к вам в постель! — Франческа хотела было возразить, но Олконбери вскинул руку, приказывая ей молчать. — Эдвард де Лейси — худший образчик нашей знати, надменный и бессердечный. Видите ли, я навел справки. Его отец герцог Дарем, был известен своими деспотическими наклонностями, и он не гнушался использовать свое немалое влияние к собственной выгоде. Он слыл человеком жестоким и беспощадным. Герцогиня, его жена, умерла лет двадцать тому назад, и ни для кого не секрет, что он растил своих сыновей по собственному образу и подобию, в отсутствие смягчающего материнского влияния. Эдвард из всех троих больше всего на него похож — так все говорят! — и я не увидел ничего, что могло бы изменить мое мнение об этом человеке.

— Олконбери, — сказала Франческа твердо, — вы обвиняете человека, основываясь на слухах. Вы бы не стали так о нем говорить, если бы были с ним лично знакомы.

— Я не хочу с ним знакомиться, — бросил в ответ Олконбери. — Этот мужчина гораздо выше вас по положению, Франческа! Он не увидит ничего предосудительного в том, чтобы отвергнуть вас ради женщины, более ему подходящей, из одного с ним класса, такой, как Луиза Холостой. То был союз, который базировался на деньгах, власти и титуле, а не на чувствах, как вам, возможно, кажется. Вы для него в лучшем случае развлечение, из тех, что быстро приедается. Он никогда на вас не женится, что бы он сейчас вам ни говорил.

— Он не просил моей руки, — сказала Франческа, не подумав.

И тогда в глазах Олконбери зажегся исступленный огонь надежды.

— Но я прошу! — Он вскочил со стула, опустился на одно колено и схватил ее за руку. — Франческа, драгоценная, вы знаете, что я вас обожаю! Станьте моей женой!

Сердце ее сжалось, словно в тисках.

— Прекратите, — сказала она хрипло и тихо. — Прошу вас, не надо…

— Я сделаю все, что потребуется, чтобы найти Джорджиану, — пообещал он. — Мы станем растить ее как нашего собственного ребенка, и, даст Бог, у нас будут еще дети, несколько детей. Мы можем быть счастливы вместе, мы уже счастливы! Я могу дать вам жизнь, которой вы заслуживаете, которую всегда заслуживали.

— Нет, — сдавленно прошептала она, словно звук собственного голоса больно царапал горло. Каждое его слово было подобно шипу, который больно вонзался в плоть. — Простите, Генри…

— Хорошо, — с ноткой отчаяния сказал он. — Пока я готов довольствоваться и этим. По крайней мере скажите мне, что вы в него не влюблены. Заверьте меня в том, что он не успел вскружить вам голову.

Франческа открыла рот, но вдруг поймала себя на том, что она не знает, что сказать. Влюблена ли она в Эдварда? Конечно же, еще слишком рано… Но ей грозила реальная опасность в него влюбиться. Тот мужчина, которого описал Олконбери, не имел ничего общего с тем мужчиной, которого знала она, с тем, кто так нежно и страстно любил ее прошлой ночью, и которому достаточно одной скупой улыбки, чтобы заставить ее сердце биться чаще. Выдержка и терпение этого мужчины способны урезонить ее, переломить упрямство и укротить строптивый нрав. Останется ли он с ней так долго, как она того захочет? Женится ли на ней? Франческа этого не знала. И была ли она готова испытать судьбу, рискуя навлечь на себя все те беды, о которых предупреждал Олконбери, лишь ради того удовольствия, которое дарило ей общество Эдварда де Лейси, каким бы превосходящим оно ни было?

Она не знала.

Франческа молчала слишком долго. Олконбери позволил ее руке выскользнуть из его руки. Он присел на корточки, он выглядел растерянным и несчастным.

— Франческа, — в отчаянии сказал он, — мне невыносимо смотреть на то, что вы с собой делаете.

— Как вы можете делать со мной такое? — воскликнула она, прижимая руку к груди. — Я бы никогда не стала вас так порицать, к какой бы женщине вы ни проявили интерес, тогда как вы обращаетесь со мной как с умственно отсталой и отчитываете меня, как мог бы отчитывать отец непутевую дочь. Вы считаете меня слепой? Наивной дурочкой, неспособной принять ни одного решения касательно собственной жизни? Не обращайтесь со мной как с ребенком, Олконбери! Я способна самостоятельно принимать решения, будь то себе во благо или во вред, точно так же, как можете делать это вы. Я лишь прошу вас быть мне другом!

На мгновение он закрыл ладонями лицо.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Очень хорошо. Выбор за вами. Но как ваш… друг… я не могу о вас не заботиться. Если… когда… он вас бросит, я все еще буду вас ждать. Все еще буду вам другом. Помните об этом.

Франческе хотелось плакать. Теперь между ними уже не будет все по-прежнему, как бы ни сложилась ее дальнейшая жизнь, но сказать ему об этом она не смогла, слишком уж было это больно.

— Спасибо, — прошептала она.

Олконбери кивнул, тяжело поднялся и вышел из комнаты, пробормотав что-то на прощание.

Дверь закрылась, и Франческа осталась наедине с разочарованием и этим ужасным вопросом об Эдварде, который занимал все ее мысли.

Глава 20

Эдвард возвращался от Франчески пешком. Он ждал, когда же сойдет на нет радостное чувство, наполнившее его с утра, но, как ни странно, радость, рожденная физическим удовлетворением, не спешила уходить. Возможно, все объяснялось чисто физиологическими причинами. Или то была радость предвкушения новой встречи с Франческой сегодня вечером, предвкушение повторения приятного опыта. Но отчего-то его не покидало чувство, словно он утратил броню, что Франческа смогла вытащить его из скорлупы во многих смыслах.

Утренний ветерок обдавал лицо свежестью. Вместо того чтобы прибавить шаг, вспомнив обо всей той работе, которая ждала его дома, Эдвард поймал себя на мысли, что шагает, не торопясь, разглядывая проходящих мимо людей. Лондон чрезвычайно разнообразен. Кого только не встретишь на его улицах — от мальчишек-трубочистов, гордо несущих свой инструмент, до щекастых лоточников, торгующих пирожками прямо с тележки и возвещающих на всю округу охрипшими от крика голосами: «Горячие пирожки! Горячие пирожки с мясом! Девять пенсов штука!»

Эдвард ни разу не видел этой части города, кроме как через окно экипажа. И сейчас его не покидало чувство новизны, словно он видел перед собой иной мир.

Эдвард улыбнулся про себя. Этот мир представлялся ему захватывающе интересным, почти блистательным. И все благодаря Франческе.

Блэкбридж, должно быть, уже высматривал его, потому что распахнул дверь, едва Эдвард взошел на последнюю ступень крыльца.

— Добро пожаловать домой, милорд, — произнес он чинно, как всегда, принимая пальто и шляпу хозяина. — Мистер Уиттерс нанес вам визит, и он ожидает вас в Голубой гостиной.

Эдвард тяжело вздохнул. Да, он должен возвращаться к работе, вновь подставить плечи под груз забот, как велит ему чувство долга, но отчего-то после вчерашнего нести этот груз казалось легче.

— Отлично. Вскоре я с ним увижусь. Мистер Уайт еще не прибыл?

Блэкбридж сопровождал Эдварда, когда тот поднимался на второй этаж.

— Да милорд. Он в своем кабинете. Работает.

— Очень хорошо. — На верхней площадке Эдвард остановился и круто повернулся. Он увидел дом новыми глазами. После уютного маленького домика Франчески собственный дом казался Эдварду слишком официальным и холодным. Он не собирался перекрашивать стены в ярко-желтый цвет и, разумеется, не стал бы менять Блэкбриджа на миссис Дженкинс, но он мог бы внести кое-какие небольшие изменения. — Почему в доме нет цветов? — вдруг спросил он.

Блэкбридж замер на ступеньке. Он даже заморгал от неожиданности вопроса.

— Не было приказано, сэр.

— Каждое утро пусть приносят свежие букеты — один здесь, другой там, из любых цветов, по сезону. — Эдвард сопроводил указание жестом, показывая, куда необходимо поместить букеты. — Какие-нибудь яркие цветы, Блэкбридж.

— Да, милорд, — с поклоном ответил дворецкий, но Эдвард успел заметить удивление в его глазах еще до того, как он опустил голову.

Эдвард про себя усмехнулся и направился в свои комнаты, где слуга уже приготовил для него свежую одежду, словно хозяин каждое утро приходил домой, одетый в вечерний наряд, который был на нем накануне. Не то чтобы слуги посмели бы хоть слово по этому поводу сказать, но, наверное, кое-какие слухи по дому прокатились, когда карета вернулась вчера вечером домой без хозяина, когда Эдвард отпустил кучера возле дома леди Гордон.

— Вы будете принимать ванну, милорд? — спросил Миллс.

Эдвард скинул сюртук и протянул Миллсу смятый шейный платок, достав его из кармана.

— Нет, этим утром — нет. Я только побреюсь — но быстро.

Полчаса спустя он вошел в Голубую гостиную.

— Мистер Уиттерс! — сказал он, когда солиситор вскочил при его появлении. — Вы ждали меня? Приношу свои извинения:

— Это ничего, милорд. — Уиттерс поклонился.

— У меня новости.

— Вот как? — Эдвард указал на кресла перед камином и сел напротив солиситора. — Хорошие новости или плохие?

Мистер Уиггерс пожевал губами.

— Осложнения, нельзя сказать, чтобы неожиданные, но все-таки нежелательные. Я узнал, что ваш дальний родственник Августус де Лейси намерен в течение ближайших двух недель подать прошение его величеству, заявляя свои права на герцогский титул.

— Понятно. — Действительно, неприятные новости. — Полагаю, вы к этому подготовились, поскольку, по вашим же словам, эта новость не явилась для вас неожиданностью?

— Разумеется. Исходя из предположения, что все именно так и произойдет, я взял на себя смелость навести некоторые справки о положении вашего родственника. У него будут определенные проблемы с доказательством чистоты своей родословной. В его генеалогии имеется по крайней мере один предок, законнорожденность которого вызывает серьезные сомнения, и к тому же Августус де Лейси не является прямым потомком носителя титула герцога. И графский титул имелся лишь у его прапрадеда. Кроме того, ему придется представить свидетельства, оспаривающие права лорда Грешема, и я лично убедился в том, что эти свидетельства необычайно сложно раздобыть. Наше прошение почти готово. Я хотел бы лишь иметь в запасе еще несколько дней, чтобы уточнить пару-тройку пунктов и отредактировать текст.

Эдвард ничего не сказал, и тогда адвокат продолжил:

— Я остаюсь на прежних позициях относительно шансов на успех дела, милорд. Это тем не менее не означает, что дело решится быстро.

Эдвард кивнул:

— Хорошо. Делайте то, что необходимо.

— Вы можете предоставить какие-нибудь сведения, свидетельствующие о слабости его позиций? — Уиттерс подвинулся на самый край сиденья. — Какие-нибудь предположения о том, где мы могли бы поискать его слабые места?

Эдвард с трудом заставлял себя сосредоточиться на теме разговора. А ведь ему очень важно было ничего не упустить — Августус был негодяем, жуликом, человеком без чести и совести, и он разорит Дарем в два счета, стоит ему только его заполучить. Одна лишь мысль о том, что этот негодяй воспользуется плодами его трудов, пустит на ветер все то, во что он вложил столько сил и стараний, приводила Эдварда в ярость. И он, разумеется, разозлился, но отчего-то гнев его был каким-то вялым, приглушенным. Теперь у него не было ощущения, что все его чаяния и надежды принадлежат исключительно Дарему. Он все еще был твердо настроен на то, чтобы удержать свое наследие всеми доступными ему способами, но, возможно… Если лишь на минуту предположить, что немыслимое произойдет и Августус выйдет победителем или поместье окажется без хозяина, пока вопрос о собственности не будет решен, то мир его не рухнет, как это представлялось ему ранее. Тридцать тысяч фунтов останутся при нем. Конечно, это ничтожная сумма по сравнению со стоимостью Дарема, и Ластингс — поместье, завешанное ему отцом, уже не будет ему принадлежать, но тридцати тысяч вполне достаточно, чтобы вести тихую жизнь, в особенности если он разделит эту жизнь с женщиной, у которой уже есть свой дом и скромный доход…

— Августус на самом деле не хочет титул, — сказал Эдвард, со вздохом перекрыв это направление мысли. — Он хочет денег. Насколько мне известно, финансовое положение Августуса весьма нестабильно, он постоянно балансирует на грани банкротства. Не думаю, что его адвокат захочет вести долгую и трудную тяжбу, зная, что Августус никогда с ним не расплатится, если не выиграет дело. И если уж быть до конца откровенным, нет никаких гарантий того, что Августус заплатит все, что обещал, и в случае триумфа. Мой родственник куда больше известен как человек, уклоняющийся от уплаты долгов, чем как тот, кто платит по счетам. — Он посмотрел на Уиттерса. — Полагаю, вы знакомы с солиситором, которого нанял Августус?

— Действительно, сэр, я с ним знаком. — Уиттерс улыбнулся своей холодной хитрой улыбкой. Мы коллеги. Конкуренты, конечно, но при этом принадлежим одному цеху. Не так уж много в Лондоне солиситоров, готовых профессионально отстаивать права своих клиентов перед комиссией по привилегиям в палате лордов.

— Не так много, это верно. — Эдвард на мгновение закрыл глаза.

Он должен сосредоточить мысли на этой теме и перестать размышлять о том, как приятно было бы помечтать о жизни с Франческой. Он был знаком с этой женщиной меньше месяца. Они были любовниками меньше суток. Он слишком далеко забегал вперед в своих планах, слишком многое принимал на веру. На самом деле на одной чаше весов была вся его жизнь и наследство, а на другой — пробирающее до мозга костей наслаждение, которое он нашел в объятиях Франчески. Так что же перевесит?

— Тогда я оставляю вам улаживать этот вопрос, — сказал он Уиттерсу. — На профессионально-коллегиальном уровне, конечно. Подайте прошение от имени моего брата так скоро, как сочтете это необходимым. Возможно, верховный суд укажет на свои предпочтения, и это заставит Августуса отказаться от дальнейших притязаний. Но как бы ни развивались события, мы не намерены отступать, будет ли Августус оспаривать наше прошение или нет.

— Разумеется, мы не отступим, милорд.

— Я хочу, чтобы в недельный срок петиция была передана в соответствующие инстанции, чтобы не было ни намека на сомнения или колебания. Я по-прежнему верю, что все преимущества на нашей стороне, и собираюсь отстаивать нашу правоту. Если Августус испугается, тем лучше, но действовать надо в рамках закона.

— Да, милорд. — Уиттерс, казалось, был в восторге от того, что ему дали столь агрессивные указания.

Эдвард кивнул и поднялся.

— Хорошо. Рассчитываю услышать от вас что-то новое через несколько дней.

С хмурым видом он направился в кабинет, Все это может перерасти в настоящую войну. Но он по-прежнему был уверен в том, что права Чарлза не удастся оспорить, какие бы доказательства противного ни предоставил Августус. Не факт, что суд вообще примет петицию Августуса к рассмотрению. Им предстояло пройти через долгий и сложный судебный процесс, действуя очень осмотрительно. Теперь, когда в палату лордов может попасть прошение от оппонента, любой член палаты мог создать проблемы. Эдвард считал, что у него нет личных врагов, как, впрочем, и у Джерарда. Но с Чарлзом дело обстояло совсем не так. Обманутый муж, неудачливый соперник, любой, у кого Чарлз вызывал зависть или ревность… Они не могли передать титул Августусу просто из желания досадить Чарли, но в случае любых сомнений в трактовке закона члены Комитета по привилегиям могут прислушаться к рекомендациям врагов Чарли и решить дело не в его пользу. В худшем случае они могут признать право на титул Августуса обоснованным и рекомендовать ему принять титул, но они могут также прийти к выводу, что ни Августус, ни Чарли не имеют достаточных прав на титул. Дарем будет отторгнут по суду и останется без хозяина до тех пор, пока не найдется претендент на герцогство, к чьим правам не будет претензий. До того как у Дарема появится хозяин, может пройти не один десяток лет. И это стало бы трагедией ничуть не меньшей, чем утрата Дарема раз и навсегда. И, несмотря на растущую уверенность в том, что он мог бы прожить и без Дарема в том мире, в котором живет Франческа, и чувствовать себя там с ней вполне счастливым, Эдвард не собирался сдавать свои права без боя. Если Августус развяжет войну, он готов встретиться с родственником на поле боя.

После столь позднего старта Эдвард весь день трудился как заведенный. Он проработал каждый доклад на своем столе вместе с мистером Уайтом, не давая отдыха и своему помощнику тоже. Слуга пришел зажечь лампы, а они все продолжали работать. Закончив трудиться, Эдвард откинулся на спинку кресла, испытав немалое удовлетворение от того, что столько успел сделать в весьма сжатые сроки. Он вдруг подумал о том, захочется ли когда-нибудь Чарли взять из его рук бразды правления Даремом, но тут же покачал головой. Маловероятно, и это вызывало у него радость и грусть одновременно. У Эдварда было двойственное отношение к сложившемуся положению вещей. С одной стороны, он считал, что брату следует трудиться и нести бремя ответственности за вверенное ему состояние, а не только снимать сливки. Но с другой стороны, его вполне устраивала роль, которую он взял на себя. Ему нравилось управлять поместьями. Ему нравилась упорядоченность в делах, нравилось то, что взятая им на себя роль требовала от него самодисциплины и постоянной тренировки ума. Эта роль снискала ему уважение отца, благодарность братьев и чувство самоудовлетворения, поскольку при его деятельном участии имения процветали, приносили хорошую прибыль, — и она росла год от года, а всех это более чем устраивало. Он был средним сыном, так сказать, про запас. В иное время его бы отдали Церкви еще мальчиком. В другой семье его роль низводилась бы к тому, чтобы бить баклуши, пока не возникнет необходимость — если она возникнет — занять место наследника. Ни то ни другое не подходило его натуре. Без Дарема он был бы никчемным, как… ну, таким же никчемным и ни на что не годным, как Чарли.

С этой счастливой мыслью Эдвард закрыл бухгалтерскую книгу.

— Все, мистер Уайт. И вы тоже, мистер Дин, можете быть свободны, — сказал он своему второму секретарю.

Уайт поклонился и принялся складывать документы.

— Хорошо, милорд. Доброго вам вечера.

— Спасибо. — Эдвард потер ладони о кожаные подлокотники, думая о своих планах на вечер. Он так рьяно работал, потому что намеревался оставить все дела, касающиеся Дарема, в покое до завтрашнего утра — самое раннее. Дисциплина заслуживала поощрения. — И вам хорошего вечера.


Отыскать Франческу не составило большого труда. Она упомянула Ладлоу и «Ковент-Гарден», а управляющий театром с удовольствием сообщил Эдварду, какую ложу занимают Ладлоу. Он также с удовольствием продал Эдварду билеты на все оставшиеся в этой ложе места. Пьеса была не новая, и распроданными оказались только половина мест. Эдвард предпочел бы скупить всю ложу, но лучше что-то, чем ничего.

Он приехал примерно в середине первого акта. В фойе театра было почти пусто, и только несколько припоздавших зрителей еще оставались в зале наверху. Эдвард поднялся по лестнице в бельэтаж. Ложа Ладлоу располагалась довольно далеко от лестницы. Он неслышно повернул ручку и проскользнул внутрь.

На мгновение Эдвард остановился, чтобы глаза привыкли к темноте, но Франческу увидел сразу. Она сидела во втором ряду, рядом с супружеской парой. На ней было темное платье, открывающее плечи. Серебряная подвеска поблескивала в свете свечей, привлекая взгляд к гладкой коже шеи и груди. Эдвард судорожно вдохнул и уловил легкий аромат духов. Всего несколько часов они провели порознь, и его все еще удивляло то, как сильно он ее хочет.

Он занял кресло рядом с Франческой, порадовавшись тому, что оно оказалось свободным. Она бросила на него быстрый взгляд, потом еще один, более пристальный, и беззвучно вскрикнула в потрясении.

— Добрый вечер, дорогая, — задыхающимся шепотом произнес он и, взяв ее руку, поднес к губам.

Целуя ее руку, Эдвард наблюдал, как удивление и даже испуг на лице Франчески сменились смущением, которое почти сразу сменилось откровенной радостью. Франческа восторженно улыбнулась, и Эдвард, приподняв бровь, просил:

— Мне тут рады?

Франческа раскрыла веер и принялась энергично им обмахиваться.

— Очень, — проговорила она, прикрывая лицо веером. — Я просто не ожидала вас тут увидеть.

Сидящая перед ними дама обернулась, и перья на ее шляпе возмущенно качнулись.

— Тсс!

Эдвард заговорщически улыбнулся Франческе, и она ответила ему такой же улыбкой. Глаза ее озорно блеснули. Уже то, что он сидел рядом с ней, наполняло его радостью. Довольно с него и этого. Пока довольно. Он повернул голову к сцене. Он ловил каждый шорох ее платья, она была рада ему. По дороге в театр у Эдварда мелькнула мысль о том, что, возможно, не стоило так явно и прилюдно демонстрировать свой к ней интерес, тем более что роман их едва успел начаться. Но сомнения рассеяла ее улыбка, в которой было все — радость новой встречи, напоминание о той чудесной тайне, что была у них одна на двоих… Откинувшись на спинку кресла, Эдвард предался сладким грезам.

Франческа остро чувствовала его присутствие, его близость. Она не услышала, как он вошел, но теперь Эдвард, казалось, заполнял собой все пространство ложи, окутав ее теплом своего тела. Салли Ладлоу несколько раз поддела ее локтем, наверняка изнемогая от любопытства, но Франческа никак не реагировала на эти знаки подруги. Все, на что ее хватало, — это неотрывно смотреть на сцену. Он сказал, что найдет способ с ней увидеться, и потому она надеялась… Но ее ожидания не выходили за рамки надежды на то, что он придет к ней ночью. В гостиной уже ждала бутылка лучшего бренди, а на кухне ждал кофе — самый лучший из того, что можно купить в Лондоне. Она даже дала миссис Дженкинс исчерпывающие инструкции относительно его возможного прихода в ее отсутствие. Экономка должна была проводить его в гостиную, и попросить подождать, а тем временем Франческа, сославшись на головную боль, уедет из театра пораньше.

Но сейчас он был здесь, рядом с ней, в театре, на глазах у всех, и непохоже, чтобы пытался скрыть от кого-то их роман. Мысли ее ходили по замкнутому кругу. Почему он так поступал? Ему было наплевать на общественное мнение, и он делал то, что хотел? Но она успела узнать его достаточно, чтобы догадаться, что такое поведение не в его правилах. Он хотел, чтобы публика узнала об их отношениях, по каким-то своим причинам? При этой мысли у нее бешено забилось сердце, что бы там ни пророчил ей Олконбери. О… это почти невероятно, она едва осмелилась об этом подумать… хотел ли он сохранить их отношения втайне, но просто не мог заставить себя воплотить намерение? Мысль о том, что он, возможно, провел весь день в думах о ней, в мечтаниях о том, чтобы увидеться вновь, считая часы до того момента, как снова увидит ее, — что он провел день так, как провела его она, — едва не открыла ящик Пандоры в сердце, куда был спрятан мучительный вопрос: влюбилась ли она в Эдварда де Лейси?

Ответа у нее не было до сих пор, и она не хотела пока об этом думать. По каким-то причинам — не важно каким — Эдвард был здесь, с ней, и она настроилась на то, чтобы получать от этого удовольствие, и она не станет портить себе вечер, задаваясь ненужными вопросами. Когда Салли в очередной раз ткнула ее в бок, Франческа лишь обернулась к подруге с многозначительной улыбкой. Салли сдвинула брови, демонстрируя легкую озабоченность, и вновь взглянула на Эдварда с вопросом в глазах. Франческа медленно кивнула.

Во время антракта она представила Эдварда друзьям. Эдвард поздоровался с Ладлоу в своей обычной сдержанной, но безукоризненно вежливой манере. Салли и ее муж, оказалось, не знали, как себя вести с ним, и потому непринужденного разговора не получилось. Мистер Ладлоу никогда не был человеком разговорчивым, но Салли отнюдь не была тихоней. Но даже она отчего-то смущалась в присутствии Эдварда, хотя Франческа не увидела в его поведении ничего устрашающего. Когда прочие зрители из их ложи стали выходить, чтобы принести что-нибудь из буфета, Франческа заметила, как Салли ткнула мужа в бок, после чего встала по примеру остальных. Франческа прикусила губу, глядя им вслед. Как бы ни хотелось ей остаться с Эдвардом наедине, ее не слишком обрадовало то, что друзья ее чуть ли не бросились от Эдварда наутек.

Впрочем, если Эдвард что-то и заметил, то не показал этого.

— Вижу, я тебя удивил.

— Да. — Не было смысла отрицать очевидное. — Но сюрприз был приятным, — добавила Франческа, по-прежнему улыбаясь. И это было так. Что бы ни подвигло его на то, чтобы явиться сюда, она была несказанно рада его видеть. Она обрадовалась ему больше, чем ожидала, и больше, чем хотела бы признать даже перед собой. У нее еще будет в избытке времени, чтобы подумать о последствиях своих действий. И в избытке времени для того, чтобы укрепить оборону. Сегодняшний вечер еще искрился первым восторгом страсти, он был слишком хорош, чтобы отказывать себе в таком подарке.

Эдвард внимательно посмотрел на нее, когда она призналась в том, что рада его видеть. Он повернулся к ней лицом и наклонился, положив руку на спинку ее кресла.

— Рад это слышать. — Пальцы его прикоснулись к ее обнаженному плечу. — Я переживал, что ты найдешь это… неподобающим.

Франческа тихо засмеялась.

— Вы куда щепетильнее меня, сэр.

Брови его взметнулись.

— Я?

— Да.

— Хм. — Он неспешно описывал круги на ее обнаженной коже. У Франчески разыгралось воображение. Она не могла дождаться того момента, когда он сможет делать это со всем ее телом, не только с плечом. Ей сделалось жарко. — И все же, — задумчиво продолжал он, — это вы называете меня «сэр».

Она посмотрела ему в глаза, спокойно встретив его взгляд, хотя соски ее превратились в набухшие почки и ей донельзя хотелось прогнуть спину и молить его о том, чтобы он вот так, как сейчас плечо, приласкал ей спину. Всю спину.

— Как же мне следует вас называть, милорд?

Он наклонился к ней еще чуть-чуть. Она видела, как плясали в его глазах синие огоньки, несмотря на царивший в зале театра полумрак.

— Как ты хочешь называть меня, Франческа? — спросил он тихо. — Даю тебе карт-бланш. Делай то, что велит тебе желание… — Подушечки его пальцев чувственно ласкали затылок. — С моим именем.

«Любимый. Мой». Слова эти сдавили ей горло, и ей пришлось призвать на помощь все свое самообладание, чтобы изобразить улыбку, пока она лихорадочно подыскивала пристойный ответ.

— «Эдвард», думаю, меня вполне устроило бы.

Он улыбнулся многозначительно, словно знал причину ее заминки.

— Для начала неплохо.

Дверь в ложу открылась, и Франческа неохотно оторвала от Эдварда взгляд. Что с ней такое? Вначале она металась в поисках ответа на вопрос, почему он устроил ей сюрприз своим неожиданным появлением в театре, а потом позволила себя соблазнить одним лишь легким прикосновением. Она бросила взгляд через плечо, ожидая увидеть Салли и мистера Ладлоу и не зная, то ли радоваться тому, что своим появлением они уберегли ее от самой себя, или злиться из-за того, что они им помешали.

Это был Олконбери. Он держал в каждой руке по бокалу шампанского, и вид у него был самый решительный, ощущение уединенности, которое дарила ложа, мигом улетучилось. К ней вдруг пришло осознание того, что то, что воспринималось ею как нечто очень интимное, касающееся лишь ее и Эдварда, на самом деле происходило на глазах у сотен людей, заполнивших театр. Абсолютное большинство скорее всего даже не заметило, что происходило в ложе под номером двадцать шесть, во втором яду, но кое-кто мог заметить. И заметил. И теперь он был здесь — вооружен и готов к бою.

Эдвард убрал руку со спинки ее кресла и встал. Олконбери видел этот жест, и глаза его смотрели на нее с мрачной угрюмостью, хотя он и растянул губы в улыбке.

— Добрый вечер, Франческа, дорогая. Так жалею, что опоздал. — Он шагнул вперед, протянул ей один из бокалов и нагнулся, чтобы поцеловать в щеку.

На тот краткий миг, пока Эдвард не мог видеть ее лица, она раздраженно шепнула Олконбери:

— Прекратите!

Он лишь поднес бокал к губам и выпил половину перед тем, как повернуться к Эдварду.

— Как поживаете, сэр? Генри Олконбери к вашим услугам. — Он добавил легкий поклон.

— Лорд Эдвард, позвольте представить моего друга, барона Олконбери, — вмешалась Франческа, сделав легкое ударение на слове «друг», и поднялась из кресла.

Господи, что делать? Лицо Эдварда было непроницаемым, как маска. Возможно, ситуация его позабавила, возможно — раздосадовала, а может, он испытывал нечто совсем иное. Олконбери, насколько она могла судить, выпил, что означало, что он мог сказать все, что угодно, Фанческа поставила бокал, который он передал ей, на подлокотник кресла. Она была слишком раздосадована его поступком, чтобы пить шампанское.

— Олконбери, позвольте представить вас лорду Эдварду де Лейси.

— Рад знакомству, сэр, — сказал Эдвард и тоже небрежно поклонился.

— А, тот самый достопамятный де Лейси. — Олконбери ухмылялся. Он сделал еще один большой глоток шампанского. — Я видел вашего брата Грешема в клубе «Уайте» в прошлом месяце. Он проиграл двести гиней. А потом напоил всех, кто там был. Славный парень!

— Да, — сказал Эдвард, как ни в чем не бывало. — Это было бы в духе Грешема.

Франческа сделала глубокий вдох.

— Вам нравится представление, Олконбери? Помнится, вы заявляли, что никогда больше не станете смотреть эту пьесу.

— Матушка пожелала ее посмотреть. — Он пожал плечами и изобразил простодушную улыбку, от которой могло растаять не одно дамское сердце. — Вы знаете, что я стараюсь угодить матушке. Семья — это так важно. Однако… — Он понизил голос и окинул ее жарким взглядом. — Я должен признаться, что счастье вас лицезреть — единственное, что удержало, меня от того, чтобы с воем не броситься прочь из театра. Если я должен страдать, наблюдая в очередной раз это гамлетовское безумие, то по крайней мере это восполняется удовольствием любоваться вами.

Франческа поневоле рассмеялась. Он шел напролом, и это ее даже отчасти забавляло.

— Не уверена, что вы мне польстили. Но все равно благодарю за любезность. Спасибо, что нашли время пообщаться. — Дверь открылась, вернулись остальные зрители и стали рассаживаться на свои места в первом ряду. — Возможно, на этот раз пьеса произведет на вас лучшее впечатление, — добавила она, всем своим видом показывая Олконбери, что ему пора уходить.

Олконбери состроил брезгливую гримасу. Он явно переигрывал.

— Сомневаюсь. Разве что призрак бедного Йорика вернется, чтобы перерезать остальных членов труппы.

— Маловероятно, — сказала она.

Олконбери рассмеялся:

— Тогда, пожалуй, мне стоит готовиться к худшему, тем более что вы лишили меня последней надежды получить удовольствие от сегодняшнего вечера. — Он взял ее руку и поднес к губам. — До завтра? — спросил он с ласковой улыбкой.

— Думаю, нет, — ответила она, пытаясь высвободить руку. — Осмелюсь предположить, что завтра вы будете мучиться от нещадной головной боли.

— Я приду к вам за лекарством. — Он не желал ее отпускать.

— Всего хорошего, Олконбери, — решительно заявила Франческа. Она сделала еще один рывок рукой, и он ее отпустил, но, по-видимому, рывок был слишком сильный, потому что она почувствовала, как локоть ее что-то задел.

Раздался звон стекла. — О Боже! — со вздохом констатировала Франческа. — Кажется, это было шампанское.

Она приподняла юбки и посмотрела на лужицу под ногами.

— О, позвольте мне… — Олконбери бросился поднимать бокал.

— Я принесу еще, — сказал Эдвард. — Простите, леди Гордон. Олконбери. — И он ушел, выскользнув за дверь еще до того, как Франческа успела ему сказать, что не хочет вина.

Но она могла воспользоваться его отсутствием.

— Прекратите ломать комедию, — сказала она Олконбери, который с помощью своего носового платка пытался удалить пролитое шампанское с подола ее платья. — Генри! — прикрикнула на него Франческа. Олконбери трудился, не поднимая головы. — Пожалуйста!

Он выпрямился. Он стоял к ней вплотную. Гораздо ближе, чем позволяли приличия.

— Франческа, не думаю, что вы понимаете, что делаете, — сказал он без намека на прежнее шутовство. — Погодите, и вы увидите, чем эта «работа на публику» обернется для вас завтра.

Франческа стиснула зубы. Возможно, он и прав. Возможно, не прислушавшись к его совету, она обрекла себя на горькие сожаления. Но все это будет потом. А сейчас она могла думать лишь, о том, как неприятно, когда тебя унижают, и как ее злит то, что он не желает ее слушать.

— Уходите, Олконбери.

На лицо его легла тень.

— Я не хочу, чтобы это нас разлучило, — очень тихо, с мольбой в голосе сказал он. — Но… Вы не слушаете моих советов. Я могу это понять. Как-нибудь я постараюсь держать свое мнение при себе.

— Спасибо, — сквозь зубы проговорила Франческа.

Олконбери погрустнел.

— Увидимся завтра, — кивнул он. — Всего доброго, Франческа.

— Нет. Завтра мы не увидимся. — Она сглотнула ком. Ей не только нужна была передышка от удушающего внимания Олконбери, но еще существовала вероятность — довольно высокая, что, как она надеялась, Эдвард останется в ее доме до утра. Однако, как бы там ни было, Олконбери она видеть не хотела.

Какое-то время он лишь молча смотрел на нее с выражением удивления и обиды, словно пытался прочесть ее мысли. Франческа встретилась с ним взглядом. Она не обязана ничего ему объяснять. Пусть думает, что считает нужным.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Тогда в другой раз.

Она опустила взгляд на влажное пятно на юбке. Через пару секунд Салли зашла в ложу и огляделась. Увидев, что мужчины ушли, она поспешила к Франческе.

— С тобой все в порядке? — тревожно спросила она. — Я видела, как уходил Олконбери. Вид у него был как у побитой собаки. А где?..

— Лорд Эдвард пошел за шампанским. И Олконбери никто не бил, он сам себя наказал. — Франческа опустилась в кресло.

Салли поспешила занять свое место.

— Франческа, что происходит? Я думала, вы с Олконбери без пяти минут жених и невеста…

— Это не так! — резко ответила Франческа. — Лишь потому, что он позволил людям считать…

— Ты права. — Салли пожала подруге руку. — Я действительно так считала. Но ты сказала, что лорд Эдвард всего лишь помогает тебе найти Джорджиану, так что он делает здесь сегодня?

Франческа сделала глубокий вдох, но так и не смогла унять радостной дрожи в голосе.

— Я не знаю, Салли. Но я точно знаю… что счастлива, что он здесь.

Глава 21

Эдвард неспешно прогуливался по фойе, направляясь к буфету. Он хотел дать Франческе время, чтобы спокойно поговорить с бароном Олконбери. Надо быть слепцом, чтобы не увидеть, что Олконбери был влюблен в нее до безумия, и отсутствие ответного чувства с ее стороны приводило его в отчаяние. Эдварду не слишком нравилось то, что этот мужчина явился в ложу и устроил публичное представление, демонстрируя свои нежные чувства. Однако он мог его понять и даже сочувствовал ему. Эдвард знал, что испытывает мужчина, когда обнаруживает, что его любовь ничем хорошим не закончится. Эдвард подозревал, что Олконбери только начал осознавать этот факт и не готов был с ходу принять его. Не стоило его за это осуждать.

Однако если Олконбери в ближайшее время не осознает бесперспективность своих устремлений, его придется заставить это сделать. Даже у Эдварда терпение было не безграничным.

Толпа начала редеть — публика возвращалась в зал. Эдвард так редко приезжал в город, не говоря уже о посещении театра, что лишь спустя несколько минут осознал, что происходит. Две женщины, на несколько лет его старше, сдвинув головы, шушукались, устремив взгляды в его сторону, но, когда он поравнялся с ними, поспешили отвернуться. Однако стоило ему пройти мимо, как шепот стал громче, и он почувствовал, как их взгляды едва не прожгли ему спину. Мужчина и женщина, которые шли ему навстречу, внезапно остановились, когда он почти поравнялся с ними, и отвернулись к стене, сделав вид, что рассматривают картину. И еще одна женщина отвела в сторону взгляд, когда Эдвард посмотрел в ее сторону.

Только когда он увидел мужчину, которого хорошо знал, и вежливо ему кивнул, стало окончательно ясно, что ему объявили бойкот. Лорд Денвере не стал отворачиваться, но густо покраснел и ответил едва заметным кивком. Эдвард прищурился, однако останавливать знакомого не стал. Он понимал, что на имя его, так или иначе, налипла грязь, даже если в газете и напечатали опровержение. До сих пор он не слышал ничего, что о нем говорят, но скорее всего это потому, что из уважения к покойному отцу он соблюдал траур и мало бывал в обществе.

Эдвард еще раз обошел фойе. Да, его действительно сторонились. Причем сторонились люди, которые даже не принадлежали к одному с ним кругу. За это он так не любил Лондон. Хотелось бы знать, с чем столкнулся Чарли, какие сплетни о себе услышал? Впервые Эдвард позавидовал умению старшего брата ко всему на свете относиться с насмешливым пренебрежением. Забыв о шампанском, которое обещал принести, Эдвард развернулся и направился к ложе. По крайней мере, Франческа казалась равнодушной к скандалу.

— Эдвард…

Он остановился. Ему показалось, или он действительно услышал свое имя? Теперь коридор был почти пуст, и из зала доносились аплодисменты, знаменующие начало следующего акта.

— Эдвард! — шепотом позвали его, и на этот раз он понял, откуда доносился шепот.

Луиза стояла в одной из ниш за портьерой. Она смотрела на него с мольбой и мукой. Увидев, что он ее заметил, Луиза поманила его рукой. Он не шевельнулся. Что ей на этот раз от него надо?

— Прошу тебя, Эдвард, — сказала она, и голос ее сорвался, когда она назвала его по имени. — Я только… Я прошу уделить мне всего лишь минутку, чтобы я могла объяснить…

Эдвард медленно пересек коридор. Она отступила в нишу, отодвинувшись к стене так, чтобы там нашлось место и для него. Эдвард прислонился плечом к углу ниши, чтобы заслонить Луизу от любопытных глаз.

— Добрый вечер, леди Луиза.

Она болезненно поморщилась. Ее нежно-голубые глаза покраснели, и кожа ее выглядела почти прозрачной. Она была по-прежнему красива, но сейчас казалась сделанной из очень тонкого стекла, готового разбиться от одного прикосновения.

— Что вы, должно быть, думаете обо мне… — сказала она тихо. — Я очень, очень сожалею, Эдвард.

Джентльмен постарался бы облегчить ее миссию; более нравственный человек по крайней мере признался бы себе в том, что рад тому, что она его бросила. Но Эдварду было все еще больно, и он спросил неумолимо-ровным голосом:

— Вы сожалеете? О чем же?

Луиза судорожно сглотнула ком, застрявший в горле.

— О том… о том, что произошло между нами.

Эдвард пытался напомнить себе, что ей всего лишь шел двадцать первый год, что в силе духа она значительно уступала Франческе.

— Зачем вы рассказали отцу?

— У меня не было выбора, — ответила она дрожащим голосом. — Он спросил меня, зачем вы приходили в тот день, и мне пришлось сказать ему, что свадьба откладывается, и затем он устроил мне допрос, который длился больше часа. Это продолжалось до тех пор, пока я не сломалась и не сказала ему то, что сказали мне вы. Я не знала, что он поступит так, как поступил, но… но я догадывалась, что он захочет расторгнуть помолвку. Вы должны знать… Вы должны понять… Мы находимся в очень стесненных обстоятельствах, на грани того, чтобы все потерять!

Эдвард сделал глубокий вдох; Холстоны жили на шикую ногу, и ничто в их стиле жизни не указывало на близость разорения. Граф Холстон, пожалуй, мог бы урезать расходы и начать экономить средства, вместо того чтобы доводить семью до грани банкротства.

— Тогда зачем вы дали мне слово?

— Я не собиралась его нарушать! — чуть не плача, сказала Луиза. — Я хотела, чтобы вы мне доверяли, и я хотела быть достойной вашего доверия. Когда я давала вам слово, я действительно собиралась его сдержать. Пожалуйста, поверьте мне! Но кому, как не вам, знать, что семья — это самое главное, и интересы семьи выше любых обещаний.

Эдвард помнил, что братья советовали ему ничего не рассказывать Луизе. Он отверг их аргументы, потому что она была дорога ему настолько, что он открыл ей омерзительную семейную тайну, чтобы предупредить ее, подготовить к тому, что могло произойти. И все же… его действиями на самом деле руководило чувство долга. Он доверял ей, это верно, но рассказал он ей не потому, что испытывал потребность поделиться с ней, а потому, что считал, что будет несправедливо оставить ее в неведении. Он поспешил к ней не потому, что нуждался в ее совете или сочувствии. Он считал своим долгом, долгом жениха, поставить свою невесту в известность о том, что может угрожать его — их — дальнейшему благополучию. И он исполнил свой долг, точно так же, как он бы исполнил любые иные обязательства перед ней, когда она стала бы его женой.

Долг и обязательства. Его научили с почтением относиться к этим понятиям, и никогда ему в голову не приходило уклоняться от выполнения своих обязательств. Как странно, что именно отвратительный семейный скандал и потеря будущей жены наглядно продемонстрировали ему, в какие тесные рамки могут загнать человека долг и обязательства и насколько свободнее можно чувствовать себя без этих тисков.

— Почему вы пожелали выйти за меня замуж, Луиза? — спросил он тихо. — Просто ради денег, чтобы спасти свою семью?

— Нет! Конечно, нет! — огорченно воскликнула она. — Вы мне были очень дороги, Эдвард. Мы так похожи — вы и я, мы оба так обязательны, так разумны. Мы всегда понимали друг друга, нам было хорошо вместе. Я всегда представляла, как тихо и мирно мы будем вместе жить. И думать об этом мне было легко и приятно, потому что мы были во всех смыслах идеальной парой. И наши семьи дружили.

Возможно, она была в точности такой, как он. В конце концов, именно по этим перечисленным ею причинам он и выбрал ее. Он стал ей дорог, потому что все указывало на то, что ей следует проникнуться к нему теплыми чувствами, во многом именно так все было и с ним. И именно вследствие всего перечисленного он никогда бы по-настоящему ее не полюбил.

У Эдварда, словно пелена упала с глаз. Она была ему дорога, он привязался к ней, сильно привязался, но эта привязанность не могла быть любовью. Он чувствовал себя преданным, когда Луиза обманула его доверие, он был потрясен тем, как грубо, как бессердечно с ним обошлись, и слухи, вызванные этим поступком семьи Холстонов, привели его в ярость. Но что касается самой Луизы, то она не разбила ему сердце, не причинила душевных страданий тем, что бросила его. Он был как Ромео, который считал, что любит Розалинду, лишь до тех пор, пока не встретил Джульетту и не понял, чего на самом деле хочет.

— Я понимаю, — сказал Эдвард. Он взял ее руку и поднес к губам. — Я искренне желаю вам счастья, Луиза.

Глаза ее наполнились слезами.

— О, Эдвард, — прошептала она. — Я действительно думаю, что мы были бы так счастливы вместе, если бы только…

Эдвард усмехнулся. Теперь он был убежден в том, что то, что она называла счастьем, было бы лишь бледной тенью настоящего счастья, даже если ни он, ни она никогда это не осознавали. Луиза, сама о том не подозревая, оказала ему неоценимую услугу, порвав с ним до того, как ему пришлось бы на собственном опыте убедиться, как мало радости приносит человеку заурядное довольство жизнью.

— Вы так думаете? Возможно. Но мы оба разумные люди, как вы заметили. Сейчас мы должны искать счастья где-нибудь в другом месте.

Она кивнула, несмотря на трагическое выражение лица. Эдвард почувствовал к ней жалость, отдавая себе отчет в том, что у нее было куда меньше возможностей искать и найти свое счастье, чем у него. Он был волен вернуться к Франческе, тогда как отец Луизы, вне сомнения, заставит ее выйти за Колвертона или за другого пэра со средствами — чтобы вызволить Холстонов из финансовой кабалы. Впрочем, с этим Эдвард уже ни чего не мог поделать. Если кто и мог ей помочь, то лишь она сама, а она, скорее всего уже сделала свой выбор. Долг и обязательства. Он еще раз пожал ее руку.

— До свидания, моя дорогая.

— До свидания, — прошептала она. — Спасибо за понимание.

Эдвард поклонился, и она ушла, проскользнув мимо него, поспешив назад, к родственникам. Эдвард смотрел ей вслед, наблюдая за тем, как она скрылась за углом, про себя желая ей счастья. Возможно, столько же счастья, сколько он открывал для себя. Эдвард повернул назад, к ложе под номером двадцать шесть, и сердце его радостно забилось в предвкушении.

Эдварда не было так долго, что Франческа начала беспокоиться. Возможно, поведение Олконбери так его возмутило, что он решил больше не возвращаться. Возможно, в фойе он встретил кого-нибудь из своих знакомых, кто заставил его пересмотреть его отношение к ней. Быть может, он счел непристойным демонстрировать их отношения на публике. Франческа понимала, что в ее положении надо вести себя скромно и терпеливо, но она не могла справиться с эмоциями. Первые две сцены она видела словно сквозь туман и не слышала ни одного слова из тех, что говорили актеры. Она уже решила послать к черту все приличия и отправиться на поиски Эдварда, когда дверь в ложу отворилась. Он тихонько проскользнул внутрь и занял кресло рядом с ней, и тогда Франческа с облегчением выдохнула.

До конца акта они оба не проронили ни слова. Когда раздались аплодисменты, Эдвард наклонился к ней.

— Франческа, — сказал он едва слышным шепотом, согревая дыханием ее щеку, — я хочу тебя.

Сердце ее подпрыгнуло. Она повернула голову, продолжая при этом смотреть на сцену.

— Сейчас? — пробормотала она улыбаясь.

— Да.

О Боже. Сердце ее билось, словно птица в клетке, она едва могла дышать.

— Здесь?

Зрители, сидящие перед ними, недовольно заерзали. Она взмолилась о том, чтобы никто из них не обернулся и не заметил ее румянца и блестящих глаз.

Она чувствовала, что Эдварда забавляет ее состояние.

— Пойдем. — Он протянул ей руку, и она, едва ли понимая, что делает, схватила его руку и позволила ему вывести ее из ложи.

Когда он открыл дверь, она оглянулась и беспомощно улыбнулась Салли. Подруга ее, округлив от изумления глаза, лишь покачала головой, беззвучно прощаясь.

Он ничего не говорил, пока они шли по пустым театральным коридорам. Внизу, в фойе, Эдвард послал мальчика-слугу за своей каретой. Он продолжал держать ее руку, и Франческа чувствовала себя словно распутница, хотя стыдиться ей было вроде бы некого — их никто не видел, кроме служащих театра.

— Твои друзья будут тебя искать? — вдруг спросил он.

— Нет… Вряд ли… — Она совсем забыла о Ладлоу.

— Они осудят тебя за то, что мы ушли вместе?

Она удивленно моргнула.

— Не думаю, что это их касается. Но нет, я не думаю, что они найдут в этом нечто предосудительное.

— Они не подумают, что тебе следовало бы выбрать лорда Олконбери?

Франческа почувствовала, как вспыхнули щеки.

— Возможно. Но этого никогда бы не случилось.

— Действительно, — пробормотал он, бросив на нее еще один пристальный взгляд.

Мальчик-слуга вернулся, взмахом руки показывая, что карета ждет. Эдвард вывел Франческу из театра и помог сесть в экипаж. Когда он закрыл за ними дверь, отрезав их от внешнего мира с его шумом, суетой и светом, Франческа почувствовала себя словно в коконе, в крохотном мирке, в котором не было никого, кроме них с Эдвардом.

— Ты никогда не вернешься к Олконбери? — Эдвард взял ее за руку и принялся стягивать перчатку.

— Я… Нет, конечно… — Она резко втянула в себя воздух, когда он поцеловал ее обнаженное запястье, чуть прикусывая нежную кожу. — Почему ты спросил?

— Он представляется весьма перспективным ухажером. Тебе он уже очень нравится, и видно невооруженным глазом, что он готов упасть перед тобой на колени и просить твоей руки, стоит тебе дать ему хоть малейший намек.

— О да, он очень перспективный.

Она завороженно смотрела на его голову, склоненную над ее рукой. Глаза ее закрылись, когда губы Эдварда с мучительной неспешностью стали продвигаться все выше по ее руке к плечу. Пальцы его порхали, выводили невидимые узоры там, где только что побывали его губы. Рука ее задрожала от непереносимо острых ощущений.

— Тогда разве не было бы разумным поощрить его ухаживания?

— Прекрати говорить о разумности, — прошептала Франческа.

Он тихо рассмеялся.

— Ты должна по достоинству оценить мои усилия. Когда ты рядом, разум отказывается мне служить, и я не могу думать ни о чем, кроме как об этом… — Он прикоснулся губами к ее губам. — И об этом… — Он снова ее поцеловал, погрузив пальцы в ее волосы. — И о том, что я хочу делать с тобой.

— Давай тогда поговорим об этом. — Она потянула его к себе, но Эдвард снова тихо рассмеялся и склонил голову к ее шее, нежно прикусывая кожу у нее за ухом.

Франческа изнемогала от желания.

— Я только недавно понял различие между словами «хочу» и «надо». Я всегда знал, чего я хочу, но до тебя я даже не догадывался, что мне надо.

— И что это? — Она ощутила толчок, не вполне осознавая, что это остановилась карета.

На улыбающееся лицо Эдварда упал свет — это открылась дверь.

— Ты. Чтобы я брал тебя так и эдак, самыми изощренными способами.

— Тогда тебе лучше пройти в дом, — прошептала она, прикоснувшись к его щеке. — Это займет немало времени.

Он отпустил кучера. У Франчески голова шла кругом от желания. Они зашли в ее дом, и она отправила миссис Дженкинс восвояси с той же поспешностью, с какой Эдвард отпустил своего кучера. Будь у нее голова пояснее, она бы спросила себя, с какой стати он завел разговор об Олконбери, но сейчас она могла думать лишь о его последнем пожелании, обещавшем неисчислимые плотские утехи. Что было у него на уме? Она снова чувствовала себя девочкой-подростком, проявляющей столь горячий интерес ко всему тому таинственному, греховному и чудесному, что делает мужчина с женщиной в спальне. Святые угодники! Если бы она догадывалась о том, что тот чопорный и такой правильный Эдвард де Лейси скрывает в себе столь мрачные глубины, она бы сразу его соблазнила, в первый же вечер, когда он пришел к ней, чтобы встретиться со Слоуном.

Эдвард пошел следом за ней наверх, словно в том не было ничего необычного. Странно, но она сама не чувствовала в том ничего предосудительного, как если бы этот дом был таким же его домом, как и ее. Словно ее спальня была и его спальней тоже. Даже когда он закрыл за собой дверь, она не испытала неловкости.

Она направилась к туалетному столику и села перед зеркалом, чтобы снять драгоценности. В зеркале она видела, как Эдвард снял фрак и жилет, развязал шейный платок, при этом он ни на миг не отпускал ее взгляда. Он подошел к ней со спины и накрыл ее кисти ладонями, когда она завела руки за шею, чтобы расстегнуть колье.

— Позволь мне.

Он расстегнул колье и дал ему упасть ей на колени. С той же неспешностью одну за другой он вытащил шпильки из ее прически, пока волосы не упали каскадом на плечи. Он намотал ее волосы на руку и отвел в сторону, прижавшись губами к затылку. По рукам ее побежали мурашки. Франческа покачнулась и схватилась руками за край столешницы. Она не смогла бы пошевельнуться ни за что на свете, когда губы его продвигались вниз, по скату плеч, том вверх по шее. Он игриво прикусил мочку ее уха… И всем этим она наблюдала в зеркале, отчего все, что он делал с ней, казалось стократ чувственнее.

— Встань, — приказал он шепотом.

Его серебристые глаза тускло поблескивали в зеркале. Он провел ладонью по ее плечу и вниз, по груди в вырез декольте, нащупал маленькую пуговицу сбоку, расстегнул ее. Она посмотрела на него с вызовом и отклонилась назад.

Наклонив голову, он изучал обнаженную часть ее груди над корсажем. Точным и быстрым движением он расстегнул вторую пуговицу, затем накрыл ладонями ее груди. Франческа резко втянула воздух и прижалась спиной к Эдварду. Она чувствовала его эрекцию, вдавившуюся между ее лопатками. Он растопырил пальцы, надавливая на ее грудь, совершая ритмичные толчки бедрами.

— С тобой я напрочь забываю о приличиях, — сказал он с хрипотцой.

— Мне сейчас нет дела до приличий. — Она приподняла бровь, глядя на него в зеркало. — Приличия сильно замедляют процесс.

— Хорошо, — простонал он.

Через несколько секунд он целиком справился с застежкой и спустил платье с ее плеч. Франческа поднялась на ноги, собираясь отойти от туалетного столика, но Эдвард ее остановил. Он ногой оттолкнул разделявший их стул и подошел к ней вплотную, прижав ее к столу. Он позволил ей спустить платье с бедер, но к тому времени, как оно упало на пол, он уже намотал на руку подол ее сорочки, задрав ее до талии. Он держал ее, словно корабль на якоре, притянув за сорочку к себе, обхватив другой рукой поперек талии. Потом он провел свободной рукой по животу вниз.

— Слишком медленно, говоришь? — Он тихо засмеялся, когда она открыла рот, чтобы что-то сказать ему в ответ, но не смогла и лишь простонала, когда пальцы его скользнули между ее бедрами. — Мне придется еще потрудиться, чтобы угодить тебе, как я вижу…

Франческа не могла говорить. Она не могла отвести глаз от зеркала, в котором отражалось каждое его движение. Свет лампы падал на его золотое кольцо, тускло отсвечивая, притягивая взгляд к его пальцам — к его длинным и сильным пальцам, которые поглаживали мягкие завитки у нее между ног, а затем проникли вглубь, касаясь ее так деликатно, так мучительно-сладостно, что она превратилась в натянутую скрипичную струну, послушную каждому движению его умелых пальцев. Но он знал ее тело еще лучше, чем она могла бы думать. Его ласки стали нежнее, тоньше. Он ласкал ее до тех пор, пока она не растаяла. Он играл с ней, пока она не начала задыхаться, толкая бедра навстречу каждому его прикосновению.

— Ты чувствуешь, что со мной делаешь? — шептал он, вжимаясь в нее так, что она ощущала каждый дюйм его твердой как камень плоти. — Ты сводишь меня с ума, Франческа…

Она дерзко ему улыбнулась, при том, что едва ли не растекалась у него по груди, удерживаемая лишь его рукой, обвивавшей ее талию. Она поднялась на цыпочки, прогнув спину.

— Не могу поверить… Ты все еще одет…

Он криво ухмыльнулся в ответ и, отпустив подол ее сорочки, дал ей возможность прочно встать на ноги. Рывком расстегнув воротник рубашки, он снял ее. Франческа, затаив дыхание, смотрела на отражение в зеркале, когда Эдвард начал расстегивать ширинку на брюках.

— Обопрись ладонями о стол, — хрипло приказал он.

Она наклонилась и расставила ноги пошире, и затем он провел по ней головкой прежде, чем вошел в нее.

Франческа задрожала. Она уже была на грани оргазма. Эдвард накрыл ее грудь ладонью, а другая его рука скользнула вниз, к влажным завиткам. Пальцы его беспощадно ласкали ее, пока он энергично входил в нее, стоя за ее спиной.

— Открой глаза, — приказал он. — Я хочу, чтобы ты видела все…

Франческа послушно открыла глаза, пытаясь сосредоточиться на том, что видела в зеркале. Она видела себя, распутную, сластолюбивую, бесстыдно отдающуюся мужчине, который ублажал ее и снаружи, и изнутри. Волосы ее, разметавшись по плечам, вздрагивали с каждым его толчком, опираясь ладонями в столешницу, она отвечала ему толчками назад, все сильнее, все быстрее, все глубже. Она видела, как пальцы его двигались между ее ногами, словно натягивали невидимые нити. Еще немного, и она порвется как струна, не выдержавшая натяжения. Она смотрела, как его пальцы ласкают ее грудь, и потоки наслаждения устремились к низу ее живота. И над ее плечом было его лицо, стянутое гримасой страсти, и глаза струили серебристый свет, подобный лунному сиянию, когда он довел ее до пика наслаждения, до блаженного забытья.

Франческа, запрокинув голову, закричала. Эдвард толкнулся глубже и задержался внутри, чувствуя, как Франческа сжимает его раз за разом. Но он не мог долго это выдержать. При виде ее лица в пароксизме страсти он и сам утратил контроль над собой. Крепко взяв ее за бедра, он возобновил толчки, все сильнее, все чаще, пока и его не настиг оргазм, не оставив места ни для каких мыслей.

Долгое время единственным звуком был звук ее дыхания — тихие, частые вдохи, и еще стук его сердца, громом отдававшийся в ушах. Он никогда не испытывал такого… такого полного освобождения, такого полного удовлетворения. Ни с другой женщиной, ни после трудовых свершений, ни после блестящего делового маневра, ни даже после победы, одержанной в схватке с братьями… никогда. Тело его было выжато, голова в тумане, но вот сердце…

— Если это безумие, — донесся до него слабый голос Франчески откуда-то из-под сияющей вуали ее волос, — увези меня в Бедлам.

— Может, завтра. Не думаю, что сегодня я смогу донести тебя дальше, чем до кровати. — Он сделал еще один глубокий вдох, и Франческа рассмеялась, и вибрации ее смеха резонансом откликнулись в его теле. — Я могу остаться тут навсегда, — добавил он, скорее обращаясь к себе, чем к ней. Он убрал в сторону ее волосы и уткнулся носом ей в шею.

Она подняла голову и посмотрела на него томным взглядом.

— Навсегда! Сколько еще у тебя в запасе непристойных предложений?

— Ты даже не представляешь, — пробормотал он. Он повернулся и принялся расшнуровывать ее корсет.

— Может, у меня у самой есть кое-какие непристойные планы.

— С удовольствием приму участие в их претворении. — Он снял с нее корсет, за ним сорочку, оставив ее в одних чулках. — Поделись своими мыслями. Насколько ты испорчена, моя дорогая?

Франческа вновь засмеялась.

— До сегодняшнего вечера я могла бы сказать, что я испорченнее тебя! Но сейчас… — Она потащила его к кровати. — Теперь я больше никогда не смогу смотреть на этот столик, не вспоминая…

— И на меня тоже? — Внезапно став серьезным, Эдвард обхватил ладонями ее лицо. — Ты сказала, что никогда не передумаешь насчет Олконбери. Ты говоришь, то он для тебя только друг. А кто я для тебя?

Ответ высветился в ее выразительных глазах до того, как она отвела взгляд в сторону и, покраснев, смущенно засмеялась. Он был ей далеко не безразличен, ее чувство к нему было глубже физического влечения, пусть самого сильного. Важнее их сотрудничества, которое началось, когда он согласился помочь ей найти Джорджиану. И не проявлявший себя явно, не озвученный, но все же живший в нем страх того, что она его использует для каких-то своих целей, развеялся. Она начала, заикаясь, подыскивать слова для ответа, но Эдвард ее остановил. Он узнал все, что ему нужно было знать.


Следующие две недели он почти каждый день куда-нибудь выводил Франческу. Он брал ее туда, где, как ему казалось, ей может быть интересно и приятно побывать, вначале она возражала, но он сумел убедить ее в том, что жизнь ее не должна ограничиваться лишь поисками Джорджианы. Они ходили в театр, в оперу, в зверинец Пидкока. Они посетили Тауэр и расположенную там королевскую сокровищницу, а также Британский музей с его древностями. С каждым днем Эдвард все больше очаровывался Франческой. Он по-прежнему получал от Джексона доклады о ходе поисков Джорджианы, он по-прежнему вел дела, касающиеся собственности его покойного отца, работал с мистером Уайтом и направлял Уиттерса в его работе над петицией, в которой Чарли заявлял свои права на герцогство, но, чем бы он ни занимался, мысль о том, что он вскоре увидит Франческу, никогда не отступала слишком далеко. Чем больше времени он проводил в ее обществе, тем сильнее привязывался к ней, тем больше ему ее не хватало, когда ее не было рядом.

Однажды ночью к Эдварду пришла мысль о том, что счастье состоит только в этом: счастье лежать с Франческой в постели, обнимая ее. Удовлетворенный, расслабленный, Эдвард предавался ощущению счастья, которое становилось все отчетливее, все яснее. Он никогда не стеснялся добиваться того, чего хотел, если решал, что игра стоит свеч.

Эдвард привлек к себе Франческу, обнял ее и поцеловал в плечо.

— Поехали со мной за город, — прошептал он. — Завтра, всего на день. Позволь мне отвезти тебя в Гринвич или в Ричмонд, куда-нибудь подальше от Лондона. Мне хочется отдохнуть от города.

— В Гринвич! — воскликнула она, и обернулась, удивленно на него уставившись. — Конечно, поедем. Куда пожелаешь… Но что…

Он снова ее поцеловал. Потом еще и еще, пока она не стала таять в его объятиях.

— Поедешь? — Он улыбнулся, когда она посмотрела на него томно и молча кивнула. — Хорошо.

— А что там, в Гринвиче? — игриво спросила она, пока он покрывал поцелуями ее лицо и шею. — Что ты сейчас замышляешь, Эдвард?

— Что-то очень распутное, — пробормотал он, забравшись на нее сверху. Вскоре тела их соединились, слившись в одно. Они идеально подходили друг другу. И сейчас, и всегда. — Но… очень приятное.

Он хотел удержать ее возле себя.

Навсегда.

Глава 22

На следующее утро Эдвард ушел рано. Еще не полностью проснувшись, Франческа что-то недовольно пробормотала, когда он встал с рассветом и оделся, но он лишь шепнул, что ему нужно кое-что сделать, прежде чем он увезет ее из города на целый день. Поцеловав ее, он ушел.

А когда дверь за ним тихо закрылась, Франческа обнаружила, что не может больше заснуть. Она безнадежно влюбилась в Эдварда. Олконбери предупреждал ее, что де Лейси не женится на ней и даже не останется надолго ее любовником. Тогда она не желала об этом задумываться, потому что не нуждалась в чужих советах и потому что не хотела думать о конце их с Эдвардом романа, тем более что он едва начался. Но прошло уже две недели, и Эдвард почти все вечера и ночи проводил с ней. Все ее знакомые обратили на это внимание. И сейчас мысли о перспективах их связи все чаще приходили в голову, хотя она так и не ответила себе на главный вопрос, тот вопрос, что задал ей Олконбери, — что она чувствует к Эдварду?

Когда он неожиданно появился в театральной ложе, она несказанно обрадовалась, что ее немало удивило и встревожило. Когда Эдвард разъезжал с ней по городу, показывая достопримечательности Лондона, словно ему больше нечем было заняться, она не только не уставала от его общества, ей хотелось видеть его еще чаще. И несмотря на то что она не забывала о предостережениях Олконбери, ее тянуло к Эдварду с неодолимой силой. Бес сомнений, она бы пригласила его в свою постель, даже если бы он открытым текстом заявил ей, что в его намерения входит лишь короткое приключение.

Беда в том… что она не думала, что он намерен ее в ближайшее время бросить. Да еще и пригласил ее уехать с ним за город. Он расспрашивал ее о том, что она чувствует к Олконбери, словно хотел убедиться, что она не влюблена в другого мужчину. Он ухаживал за ней, несмотря на то, что они уже были любовниками. Беда в том, что она уже отдала ему свое сердце, и она хотела, чтобы Эдвард сказал ей в Гринвиче, что и он чувствует к ней то же, что чувствует к нему она. И если это не так…

Недовольно поморщившись, Франческа откинула одеяло и встала с постели. Временами она бывала самой себе худшим врагом. Вот она обнаружила, что влюблена в красивого, чудесного мужчину, который явно испытывал к ней глубокие чувства, который никогда не унижал ее, не относился снисходительно, который смотрел сквозь пальцы на ее многочисленные недостатки, и все, о чем могла думать, — это о том, какие ужасные слова он собирается ей сказать. Франческа открыла платяной шкаф и принялась перебирать наряды. Сегодня она примет все, как есть, и не станет настраиваться на разочарование. Если Эдвард лишь скажет, что она ему дорога, — это тоже неплохо. Она напомнила себе, что Эдвард не похож на нее; он методичен, рационален и не склонен терять голову из-за женщины, с которой знаком всего несколько недель, какой бы взрывной ни была их страсть в постели. Она помнила, как он описывал свою помолвку с Луизой Холстон — этот процесс занял у него месяцы и даже годы.

— Он назвал меня вздорной, — сообщила Франческа своему отражению в зеркале. — И это не комплимент. — Хотя в его устах это звучало как комплимент, когда он напомнил ей об этом как-то за завтраком. — Но с другой стороны, он сказал, что хочет увидеть меня вновь, — продолжала Франческа. — И так и поступил, когда встретился со мной в театре на глазах у всего общества.

Господи, что он подразумевал под этой вылазкой в Гринвич?

Франческа остановила выбор на ярко-синем костюме для верховой езды, на случай если Эдвард предложит прогуляться верхом, и спустилась вниз. Миссис Дженкинс встретила ее у подножия лестницы и протянула записку.

— Только что принесли для вас, мадам. Могу я сказать, что вы очень хорошо выглядите этим утром?

Франческа улыбнулась экономке. Несмотря на свои мучительные раздумья, она действительно чувствовала себя прекрасно, взбудораженная надеждой и приятными (или нет?) ожиданиями.

— Спасибо. Сегодня меня не будет весь день.

— Велеть мистеру Дженкинсу закладывать карету?

— Нет, в этом не будет необходимости. Я поеду с лордом Эдвардом.

Экономка кивнула и пошла за завтраком.

Франческа открыла конверт. Салли Ладлоу писала, что она не видела Олконбери и не получала от него никаких вестей с того самого времени, как произошел инцидент в театре, и что она обеспокоена. Она спрашивала, очень тактично, есть ли у Франчески какие-нибудь соображения по поводу того, что могло с ним случиться. Однако ее постскриптум подвергал сомнению искренность ее озабоченности, потому что в приписке она умоляла Франческу быть к нему снисходительной, когда они увидятся в следующий раз, и помнить о том, что он действительно ее любит.

Франческа вздохнула. Все окружающие стремились заверить ее в том, что один мужчина ее любит, а второй — нет, и никогда не сможет полюбить. Насколько все было бы проще, если бы ее чувства принадлежали тому мужчине, который ее любил. Или, скорее, если бы мужчина, которому принадлежали ее чувства, был тем самым, кто наверняка бы ее любил.

Олконбери, и она это знала, был бы ей отличным мужем. На следующий день после того, как Эдвард пришел к ней в ложу Ладлоу, Олконбери прислал ей чудный букет маргариток. «С извинениями за вчерашнее и пожеланиями счастья», — было написано на вложенной в букет карточке. Он подписался лишь инициалами. С тех пор Франческа его не видела. От того ли, что она так много времени проводила с Эдвардом, или потому, что Олконбери ее избегал, она не могла сказать.

Франческа аккуратно сложила записку от Салли. Хорошо, что у нее такие друзья. Ей повезло. Она и с четой Ладлоу не виделась с того вечера в театре. С тех пор как Эдвард начал выводить ее в свет, она почти не виделась со своими приятелями. Ей не хотелось думать о том, что придется отказаться от привычного круга общения, чтобы быть с ним, или что ей придется делить свое время между Эдвардом и своими друзьями. Это было еще одно препятствие, на которое она бы предпочла закрыть глаза. По крайней мере, пока.

Она думала, что Эдварду понадобится немало времени для того, чтобы сделать все необходимые приготовления, и потому удивилась и обрадовалась, услышав знакомое позвякивание упряжи, едва она закончила завтракать, она бегом бросилась наверх, чтобы захватить шляпку, и уже спускалась, когда раздался стук дверного молотка, стучали сильно и громко. Миссис Дженкинс, которая уже была внизу, поспешила открыть дверь.

— Где леди Гордон? — Эдвард едва не смел экономку. — Я должен немедленно с ней поговорить!

— Я здесь, — встревоженно сказала Франческа. — Что случилось?

Он посмотрел на нее. Глаза у него горели.

— Джексон нашел Джорджиану.

У Франчески подкосились ноги. Джорджиана… Она так увлеклась раздумьями о своей любовной дилемме, что сегодня даже не вспомнила о племяннице. Чувство вины и чувство облегчения охватили ее одновременно. Она тяжело опустилась на ступеньку, сжимая в руках шляпу.

— Где? — прошептала она. — Где она?

Эдвард шагнул мимо миссис Дженкинс и, перепрыгивая через ступени, бросился к ней.

— В Бетнал-грин.

На другом конце Лондона, но все же не так далеко, как могла бы быть. Франческа кивнула. Говорить она была не в состоянии. Слава Богу, Эллен не увезла Джорджиану далеко, ведь именно этого она больше всего боялась в глубине души, а сейчас этот страх отступил. Франческа быстро произнесла про себя благодарственную молитву. Всего через несколько часов она вернет себе Джорджиану.

Эдвард взял в ладони ее лицо.

— Ты выглядишь так, словно вот-вот лишишься чувств. Миссис Дженкинс, принесите немного хересу.

— Нет. — Франческа схватила его за руку. — Со мной все хорошо. Я готова ехать за ней сию же минуту.

— Конечно. Мой экипаж ждет. — Эдвард помог ей встать, и они вместе спустились вниз.

— Вы правда ее нашли? — тревожно спросила миссис Дженкинс, пока Франческа завязывала ленты шляпки под подбородком. Франческа кивнула, говорить она не могла. Экономка радостно воскликнула и, проводив их до двери, крикнула вдогонку: — Счастливого пути! Поскорее привозите сюда маленькую мисс! И, сэр, да благословит вас Господь!

Торопясь, они сели в карету, и Эдвард указал кучеру, куда их везти.

— Не могу дождаться, когда снова ее увижу, — тихо сказала Франческа, когда он сел рядом и карета тронулась. — Она такая славная девочка, Эдвард. Мне так отчаянно ее не хватало.

— Я знаю. — Он обнял ее. — Она похожа на тебя?

— Нет, она копия матери. Джулиана пошла в нашу маму, а я больше похожа на отца. У Джорджианы темные волосы и очень светлая кожа, как у Джулианы. — Франческа улыбнулась. — Даже когда Джорджиана была еще в пеленках, моя сестра сокрушалась, опасаясь, что девочка унаследует заодно и нос, как у ее бабушки, нашей с Джулианой матери. Я не видела никаких признаков этого, но она так быстро растет. Интересно, насколько она изменилась с тех пор, как я видела ее в последний раз?

— Скоро узнаешь, — улыбнулся Эдвард.

— Да. Я поверить боюсь… — Как она боялась, что этот день никогда не наступит! И если бы не Эдвард, она могла бы до сих пор воевать с ветряными мельницами, пытаясь заполучить услуги стряпчего. — И все благодаря тебе. — Слезы выступили у нее на глазах. То были слезы радости, но Эдвард все равно сунул ей в руку носовой платок. — Я не знаю, как тебя благодарить, Эдвард, за все, что ты сделал: за твою помощь, за твою поддержку, за твои неоценимые советы…

— Мои заслуги невелики, — сказал он. — Главную роль сыграла твоя решимость.

— Да уж. — Франческа устало засмеялась и вытерла слезы. — Своей решимостью я ничего не добилась, пока меня не обуял гнев, и я не явилась к тебе домой; чтобы отчитать тебя за Уиттерса.

— Ты слишком строга к себе.

— Я была сама не своя от тревоги. Эллен испарилась, я понятия не имела, где ее искать. И ее соседка сказала, что Джорджиана выглядит очень худой. — Франческа посмотрела на Эдварда. — Твой сыщик сказал, как она выглядит? Она здорова? Если Эллен дурно с ней обращалась, клянусь, я натравлю на нее констеблей!

— Он сказал, что она выглядит здоровой, — сказал Эдвард ласково, пытаясь ее успокоить. — Пока не вижу никаких причин для тревоги.

— Не думаю, что смогу предложить ей деньги, если увижу, что она дурно обращалась с Джорджианой, — продолжила Франческа. — Даже если у Эллен в мыслях не было ничего дурного. Согласись, разве это не жестоко по отношению к ребенку — держать ее в черном теле, когда у нее есть родственники, которые с радостью возьмут на себя заботу о ней!

— Джексон ничего не сказал насчет черного тела. Не делай скоропалительных выводов.

— Я не делаю скоропалительных выводов! — воскликнула Франческа. — Я пытаюсь подготовить себя к тому, что мы можем обнаружить.

Эдвард покачал головой:

— Но ты готова к тому, что ты должна делать?

— Конечно! Мы несколько раз это обговаривали — я даже согласилась подкупить Эллен, чтобы она мне ее вернула.

Он укоризненно на нее взглянул.

— Возможно, ты подобрала не самые тактичные слова.

Франческа раздраженно отмахнулась.

— Конечно же, я не стану говорить ей это в лицо!

— Тогда что ты ей скажешь? — Он поднял руку, когда она, скривившись, открыла рот, чтобы ему ответить. — Помни, что если ты ее оскорбишь, она может отказать тебе просто для того, чтобы тебе досадить, даже если то, что ты ей предложишь, вполне ее устроит.

Да, очень возможно, что так оно и произойдет. Франческа на мгновение закрыла глаза, чтобы справиться с раздражением.

— Хорошо. Как мне следует поступить?

— Прекрати предполагать самое худшее. И что особенно важно, ты не должна вести себя так, словно у Эллен есть то, что ты хочешь больше всего на свете.

— Не выйдет, — процедила Франческа.

— Выйдет, — твердо заявил он. — Все у тебя получится. Когда ты принесла газету Слоуна ко мне домой и предложила добиться от него опровержения, ты держала себя в руках и вела себя исключительно по-деловому.

Франческа смотрела на Эдварда с недобрым прищуром.

— Неправда! У меня ладони вспотели, и я постоянно прикусывала себе язык.

— Но?..

— Но я знала, что ты не поможешь мне, если я снова сорвусь, — сквозь зубы призналась она.

— Неправда, — сказал он, к ее удивлению. — Мне очень нужно было это опровержение. Никогда не позволяй себе недооценивать желания оппонента. Ноты предложила честную сделку, и у меня не было иного выбора, кроме как обдумать твое предложение, и тогда ты позволила мне это осознать. Из того, что я увидел, я мог заключить, что у тебя, вполне возможно, готов целый список людей, к которым ты могла бы обратиться с такой же просьбой, и если бы я ответил тебе отказом, ты бы просто ушла, и на этом все бы для меня закончилось.

Франческа нахмурилась:

— Но это не сработает с Эллен. У нее есть то единственное, что мне нужно — Джорджиана! — и она об этом знает! Если она откажется, я едва ли могу обратиться к кому-нибудь еще с таким же предложением.

— Совершенно верно, но ты должна дать ей понять, что ты хочешь заключить с ней эту сделку. Хочешь, а не вынуждена. У тебя есть запасные пути решения проблемы: скажем, через суд, что встанет в немалую сумму для вас обеих. У каждой из вас примерно равные шансы на проигрыш, что означает, что вам обеим придется изрядно потратиться, а при этом Эллен еще и может потерять ренту Джорджианы. Скажи ей, что ты хочешь этого избежать, к вашей обоюдной выгоде. Продемонстрируй толику сочувствия к ее положению, даже если тебе придется выжимать его из себя по капле.

— Я пыталась. Я правда пыталась… И я действительно ей сочувствую. Но ты не видел Джорджиану такой, какой ее видела я в последний раз — заплаканную и несчастную. Она умоляла меня забрать ее к себе. Ты не слышал, как Персеваль кричал, что позовет сторожа, чтобы тот меня выставил, если я сама не уберусь подобру-поздорову. Ты не слышал, как Эллен заявила, что она никогда не отдаст Джорджиану… — Франческа замолчала, тяжело дыша.

— Ты хоть представляешь себе, как мне хотелось заехать кулаком в физиономию Грегори Слоуна? — спросил он, скривив губы. — Или подать на него в суд и оставить без гроша? А ты попросила меня сидеть спокойно, не вмешиваться, наблюдая, как ты его обхаживаешь.

Франческа сделала глубокий вдох. Она понимала, о чем он.

— Это было представление. Игра.

— Именно так. Ни больше, ни меньше.

Эдвард взял Франческу за руку и не отпускал до тех пор, пока они не выехали из центра города. Высокие здания и шумные улицы уступили место дорогам поуже и домикам поменьше. Бетнал-грин был тихим местом, и Франческе он даже мало напоминал город. Прошла, казалось, целая вечность до того, как экипаж остановился у маленького коттеджа, расположенного далеко от дороги. Карета закачалась, когда лакей спрыгнул с запяток. Франческа расправила плечи, готовя речь.

Когда слуга открыл дверь, Эдвард посмотрел на нее:

— Ты готова?

— Только один вопрос, — сказала Франческа. — Ты не отвлечешь Персеваля, если он тут? Я считаю, что он настраивает Эллен против меня, и, признаюсь, я ненавижу его так же сильно, как он ненавидит меня.

— Конечно.

Она стиснула его руку. От радости и волнения сердце ее билось часто и сильно. Он помог ей спуститься, и вместе они вошли через калитку в сад. С запозданием Франческа заметила, что слуг в ливреях Дарема было больше, чем обычно. Кучер, связав вожжи, оглядывался с необычной настороженностью, и рядом с ним на облучке тускло блеснуло дуло пистолета. Франческа подняла глаза на Эдварда: лицо его было суровым и строгим, словно у командующего войском перед решающим сражением. Такого командира никто бы не посмел ослушаться.

На ее стороне была целая армия, и Эллен была обречена на поражение.

Маленький черный пес бросился им под ноги и стал накручивать круги, путаясь под ногами и громко тявкая. Еще до того, как они приблизились к двери, им открыла женщина.

Долю секунды, до того как Эллен Хейвуд узнала непрошеную гостью, выражение ее лица оставалось вполне дружелюбным. Она выглядела неплохо, что несколько удивило Франческу, она больше не была худой и бледной. Лицо ее имело здоровый цвет, а волосы аккуратно уложены. Но в ту минуту, как она встретилась с Франческой взглядом, кровь отхлынула от ее лица, и она повернулась, чтобы захлопнуть дверь перед носом гостей.

— Миссис Хейвуд! — Эдвард успел надавить на дверь плечом, удерживая ее распахнутой. — Прошу уделить нам минутку, пожалуйста.

— Как поживаешь, Эллен? — спросила Франческа. Сейчас, оказавшись с врагом лицом к лицу, Франческа поймала себя на том, что нервозность уступила место холодной решимости. Настал момент, которого она так ждала, и сейчас, в присутствии Эдварда и его высоких мускулистых лакеев, она ощущала себя практически неуязвимой. — Могу я представить моего друга? Лорд Эдвард де Лейси, это миссис Эллен Хейвуд.

Эллен была явно обескуражена. Растерянно она смотрела на Эдварда, который, вежливо поклонившись, спросил:

— Мы можем войти?

Эллен перевела взгляд на Франческу. В глазах ее была паника.

— Как вы меня нашли?

Франческа выгнула брови:

— А ты пряталась?

Эллен покраснела, что было равносильно признанию. Эдвард не давал ей закрыть дверь, и, поняв, что сопротивляться бесполезно, она неохотно отступила в дом.

— Заходите, — сквозь зубы процедила она. — Полагаю, выбора у меня нет.

Никто ей на это ничего не ответил. Франческа заметила, что Эдвард подал слугам сигнал, и они тихо выскользнули в сад. Один остался возле двери. Эллен тоже их заметила, судя по тому, как взгляд ее метнулся от лакеев к Франческе и Эдварду. Заметно нервничая, она жестом пригласила их пройти в гостиную, опрятную, но бедно обставленную.

— Зачем вы здесь? — без обиняков спросила Эллен, как только Франческа уселась.

— Я бы хотела увидеть свою племянницу, — невозмутимо ответила Франческа. — Я слишком многого от вас прошу?

Спокойствие Франчески, казалось, еще больше нервировало Эллен. Широко раскрытые от ужаса глаза хозяйки устремились к двери и обратно, словно она ожидала, что в любой момент сюда кто-то войдет. Франческа молилась о том, чтобы то оказалась Джорджиана. Она едва могла усидеть на месте.

— Джорджианы нет, — сказала наконец Эллен. — Она вышла.

— Я подожду. — Франческа сняла перчатки и уселась поудобнее. — Я даже рада, что ее нет. Я бы хотела кое-что обсудить с тобой наедине.

У Эллен лицо горело. Кожу ее покрывал легкий загар, словно она много времени проводила вне дома.

— Нет.

Франческа выжидала.

— Нет?

— Нет, ты ее не заберешь. — Эллен вскинула подбородок. Глаза ее метали молнии, а грудь часто вздымалась.

Франческа молча ее рассматривала. Эллен явно подготовилась к очередной ссоре с криками и оскорблениями, но она не была готова к тому, что столкнется с таким завидным спокойствием. Франческа понимала, что ей некого винить, кроме себя, в том, что она раньше позволяла себе срываться, зато сейчас это дало ей ощутимое преимущество. Спасибо Эдварду за его бесценные советы, за то, что научил ее выдержке.

— Каким трудным, должно быть, стал для тебя этот год, — сочувственно сказала Франческа. — Как твои сыновья?

Эллен была в растерянности.

— Очень хорошо.

Франческа кивнула. Она чувствовала, что Эдвард ее одобряет, и гордилась собой.

— Они, должно быть, не дают тебе скучать, если пошли в Джона. За ними только глаз да глаз. Красавцы, наверное?

— Да, — медленно проговорила Эллен. — Они копия своего отца. — Эллен ожидала подвоха и была настороже, но материнская гордость все же проявилась в том, как она сказала о сыновьях.

Франческа улыбнулась:

— Тогда им повезло. Джон всегда был душой компании. И должно быть, они так подросли! Когда я последний раз их видела, они едва ползать научились.

Эллен теребила край фартука. Она вновь устремила опасливый взгляд на Эдварда.

— Теперь они научились ходить.

— Дети так быстро растут, — сказала Франческа. — Помню, я была потрясена тем, как сильно меняется Джорджиана от недели к неделе, даже когда была совсем крошкой. — Франческа замолчала. В горле встал ком. Ей не надо было притворяться — ее и так переполняли эмоции. — Тверь я ее могу и не узнать.

Краска отхлынула от лица Эллен.

— Ты ее не заберешь, — сказала она снова, повышая голос. — Я этого не допущу! Как ты вообще можешь о таком просить?

Франческа так сильно сжимала подлокотники кресла, что пальцы у нее онемели. Спокойствие давалось ей неимоверной ценой.

— Этого пожелал ее отец — чтобы я ее растила в случае его смерти, — напомнила она Эллен. — Сестра хотела бы, чтобы ее единственный ребенок рос с родными людьми. Я люблю Джорджиану с того момента, как она появилась на свет. Так, если бы она была моей дочерью, ребенком, которого не дал мне Господь.

— Мне все равно, — сказала Эллен. Голос ее дрожал. — Мне жаль, что у тебя нет детей, но моего ты взять не моешь.

— Она ведь не твой ребенок, — сказала Франческа, не подумав.

Эдвард, который до сих пор молча стоял рядом, переступил с ноги на ногу. Франческа прикусила язык. Справившись с собой, она вновь заговорила прежним спокойным и доброжелательным тоном:

— Но у тебя двое сыновей, маленькие мальчики, которым так много всего нужно. Когда-нибудь ты захочешь отправить их учиться наукам или какому-то ремеслу. Я хочу помочь тебе их обеспечить.

— Нет! — воскликнула Эллен. — Ты просто хоть забрать Джорджи!

— Я действительно хочу ее забрать, чтобы растить ее так, как ее отец, твой муж, хотел, чтобы ее растила я. Моим первым побуждением было нанять солиситора, чтобы он составил прошение в суд от моего имени. — Эллен застыла от ужаса. — Думаю, я бы выиграла дело, — продолжала Франческа ровным голосом, спокойно, но твердо. — Я вполне в состоянии позаботиться о ребенке. Ее мать приходилась мне сестрой, и ее отец согласился, чтобы я взяла ее к себе, поскольку я являюсь самой близкой кровной родственницей Джорджианы. Кроме того, я ее крестная мать. И я люблю ее всем сердцем, так же сильно, как может любить своего ребенка мать. Но солиситоры не работают бесплатно, и, поступи я так, как изначально хотела, это дорого встало бы твоей семье и мне. И мне пришло в голову, что можно найти более приемлемый способ уладить наши разногласия.

Эллен покачала головой. Глаза ее блестели от слез.

— Я была готова к тому, чтобы потратить немалые деньги на солиситора и судебные издержки. Но от этого выиграет только солиситор. Вдове с двумя малолетними детьми эти деньги пригодились бы куда больше, — тихо, но убедительно сказала Франческа. — Я знаю, что Джорджиана унаследовала ежегодную ренту на свое содержание, которую ты бы утратила, если бы она покинула твой дом. Я понимаю твое положение. Честно, понимаю. И я предлагаю выход, от которого выиграем мы обе: я буду растить Джорджиану, а в обмен я даю тебе две тысячи фунтов, которые я бы потратила на составление прошения и защиту своих интересов в суде.

Франческа много думала над тем, какую именно сумму предложить Эллен. Рента Джорджианы составляла сто фунтов в год, что означало тысячу фунтов за следующие десять лет, которые она предположительно проживет с Эллен. Франческа сочла, что предложение просто покрыть эту сумму прозвучало бы неубедительно, особой выгоды Эллен от этого бы не получила. Но у Эллен двое сыновей, и если две тысячи фунтов разумно вложить, то эти деньги заменили бы ту самую сотню фунтов в год, да еще осталась бы приличная сумма, которую Эллен могла бы потратить на образование или на наследство мальчиков. Это были немалые деньги, и Франческа не без сожаления с ними расставалась. Как бы то ни было, она сейчас с замиранием сердца ждала ответ Эллен.

Эллен явно была в смятении. Она кусала побелевшие губы и смахивала слезы со щек. И как раз в тот момент, когда она открыла рот, чтобы что-то сказать, снаружи донесся шум. Маленькая собачка снова залаяла, и Франческа услышала голоса, один из которых, высокий и звонкий, явно принадлежал Джорджиане. Франческа тут же вскочила, повернувшись к двери.

— Перси! — закричала Эллен. — Перси, нет! Бери детей и уходи!

Эдвард уже был за дверью. Послышались еще голоса, на сей раз мужские, они зазвучали в коридоре, перекрывая собачий лай, и затем Франческа услышало то, о чем мечтала, что ей снилось каждую ночь.

— Тетя Франни! — воскликнула Джорджиана. — Она здесь?

— Да, моя драгоценная, — отозвалась она, стараясь изо всех сил сохранять ровный тон.

Звук торопливых шагов, и наконец Джорджиана появилась в дверях, выше и тоньше, чем раньше, но опрятно одетая, чистая, со здоровым румянцем. Лицо ее сияло восторгом.

— Тетя Франни! — Она бросилась к Франческе, обхватила ее руками.

Франческа прижала племянницу к себе. От переполнявших ее эмоций она утратила дар речи. Сердце готово было выпрыгнуть из груди, глаза на мокром месте. Наконец…

— Я так по тебе скучала, — сказала Джорджиана, глядя на нее снизу вверх сияющими темными глазами. — Почему ты раньше ко мне не приходила?

За спиной у Франчески всхлипывала Эллен. Франческа пыталась не замечать этих всхлипов, потому что тогда она бы стала думать обо всех тех домыслах, которыми кормила Джорджиану Эллен, чтобы объяснить, почему она так долго не навещала свою племянницу, и в этом случае ей едва ли удастся удержать себя в руках.

— Я тоже очень по тебе скучала, — сказала она своей племяннице. — Мне очень жаль, что я не могла навестить тебя раньше.

Джорджиана, поколебавшись, с философским видом кивнула:

— Я понимаю. Мама говорила мне, что у взрослых много разных дел и забот, и они не могут тратить столько времени, сколько бы им хотелось, на то, чтобы приезжать в гости.

Франческа сделала глубокий вдох и сосчитала в уме до десяти. За это время гнев, который грозился выплеснуться наружу от того, что Джорджиана называла Эллен мамой, и оттого, что Эллен внушила Джорджиане, будто у нее, Франчески, нет на нее времени, хотя это именно она, Эллен, не давала им видеться, отчасти утих.

— Нет таких дел, которые бы не пускали меня к тебе, — сказала Франческа. — И Боже, как ты выросла! Ты все больше и больше становишься похожа на свою маму.

Джорджиана широко улыбнулась:

— Правда? Я помню, папа говорил, что она была красивая.

— Это так, милая, — тихо ответила Франческа. — Совсем как ты.

— Эллен. — Персеваль стоял в дверях. Вид у него был понурый. Он мрачно покосился на Франческу перед тем, как обратиться к сестре: — Эллен, выйди сюда на минутку.

Казалось, она боялась покинуть комнату. Взгляд ее метнулся к Франческе, потом к Джорджиане, потом назад, к брату.

— Сейчас, Перси? — всхлипывая, спросила она.

Он кивнул:

— Да, сейчас. Ты должна дать Джорджи возможность поговорить с… — Он сделал паузу и скривился, словно попробовал что-то гадкое. — Позволь Джорджи поговорить с ее тетей.

Джорджиана почувствовала напряженность.

— Зачем? — спросила она тревожно. — Почему я должна поговорить с тетей Франни, дядя Перси? — Не дождавшись ответа от Персеваля, она посмотрела на Эллен. — Почему, мама?

Эллен Хейвуд завела руки за спину.

— Нет причин, по которым тебе бы не следовало с ней поговорить, Джорджи, — сказала она надтреснутым голосом. — Вы же давно не виделись.

Но сейчас Джорджиана уже не на шутку встревожилась.

— Тетя Франни? — Она вопросительно посмотрела на Франческу. — Можно маме остаться?

— Нет-нет, — сразу же сказала Эллен. — Я только… Я только выйду в сад с Билли и Джеком.

Она бросилась прочь из комнаты, и Персеваль, обняв сестру за плечи, вывел ее за дверь. Франческа лишь успела заметить, что Эллен закрыла лицо руками, а Эдвард шагнул к двери, заслонив обзор. Он остановился в дверном проеме, послав Франческе долгий взгляд. Лицо его было серьезным и мрачным. Дверь закрылась со щелчком, и они остались вдвоем.

— Что случилось, тетя Франни? — Худенькое личико Джорджианы сморщилось от страха. — Почему все ушли?

— Чтобы мы могли немного пообщаться. Никто никуда не ушел, они лишь вышли за дверь и ждут снаружи. — Продолжая держать девочку за руку, Франческа повела ее к дивану. — Я не думала, что не смогу видеться с тобой так долго. Я этого не хотела, — начала она. Она не хотела еще сильнее расстраивать Джорджиану, однако не могла допустить, чтобы Джорджиана думала, будто она ее бросила. — Я очень хотела с тобой видеться. Но когда вы уехали из Чипсайда, я не знала, где вас искать.

У Джорджианы округлились глаза.

— О, это было страшно, — призналась она тоненьким голосом. — Дядя Перси сказал, что мы должны выехать очень быстро и должны вести себя очень тихо. Джек плакал, потому что мы забыли его любимое одеяло.

— Миссис Дженнингс мне рассказала.

— Хм, — сказала Джорджиана, и Франческа испытала шок — так она была похожа на Джулиану, когда злилась. Две тонкие складки пролегли между ее бровями, а глаза медали искры. — Она-то как раз очень обрадовалась, что мы съезжаем. Она грубила маме, и она всегда жаловалась, что я сметаю мусор на ее ступени, хотя я этого никогда не делала.

— Мне она тоже не понравилась, — заговорщическим шепотом поведала ей Франческа, что заставило Джорджиану чуть боязливо, но все же улыбнуться. — Но мне было так грустно, когда я узнала, что вы уехали, и никто даже не сказал мне куда. Я скучала по тебе, и я пыталась тебя найти. Я приехала, как только узнала, где ты живешь.

— И я так этому рада! — Ее солнечная улыбка быстро исчезла, однако. — Но ты снова собираешься ругаться с мамой? Мне это не нравится.

— Нет. — Франческа приказала себе держать себя в рамках приличий. Она просто не могла слышать, как ее племянница называет мамой эту женщину. — Я приехала, чтобы забрать тебя домой.

Она ожидала, что Джорджиана удивится, возможно, даже занервничает. Все-таки переезд есть переезд. Она подготовила себя к детским тревогам и страхам. Прошло немало времени с тех пор, как Джорджиана видела ее в последний раз, и еще больше времени прошло с тех пор, как Джорджиана была у нее дома. Конечно, ребенок мог напугаться. К чему она никак не была готова, так это к тому, что Джорджиана удивленно нахмурится и спросит:

— Зачем?

— Видишь ли, дорогая, твои родители хотели, чтобы я тебя забрала. До того как твоя мама умерла, мы говорили с ней о тебе. Она очень тебя любила. Она хотела отвезти тебя в Италию, где она выросла, чтобы ты увидела оперный театр, самый лучший в Европе, где когда-то пела твоя бабушка. Когда твоя мама умерла, сердце мое едва не разбилось, но я помнила обо всем том, о чем она мечтала для тебя. И я знала, что она захотела бы, чтобы я отвезла тебя на родину твоей мамы и показала бы тебе все то, что она собиралась тебе показать, но так и не смогла. И твой папа согласился; он всегда говорил, что мне следует взять тебя к себе, когда ты чуть подрастешь. Он говорил, что видит, что в душе ты настоящая итальянка, хотя ты была еще совсем маленькая. — Застенчивая улыбка Джорджианы внушала ей оптимизм. — Ты помнишь мой дом? И миссис Дженкинс, которая готовила для тебя бисквитное печенье? Мы приготовили для тебя комнату — у тебя будет своя комната рядом с моей. Миссис Дженкинс ужасно боится, что я куплю тебе попугая, но она тоже не может дождаться, когда снова когда тебя увидит.

— Попугая? — Джорджиана наморщила нос. — Попугаи такие шумные.

Франческа засмеялась.

— Миссис Дженкинс именно так и сказала! — Франческа склонила голову набок, чтобы лучше видеть лицо племянницы. — Мы замечательно уживемся и без попугая.

— О, но… — Джорджиана снова нахмурилась. — Я не хочу покидать маму и братьев.

— Но, дорогая, она тебе на самом деле не мама, — осторожно сказала Франческа.

Джорджиана надула губы.

— Я не хочу уезжать, тетя Франни.

— Тебе будет намного лучше у меня. Ты будешь намного счастливее, — затараторила Франческа, сбитая с толку этим неожиданным отказом. — Тебе не придется мести ступени или работать в саду. У тебя будут красивые платья, уроки музыки и рисования, ты будешь учиться всему, чему хочешь научиться. Мы вместе будем учить итальянский, чтобы уметь на нем говорить, когда поедем в Италию.

— Нет, — сказала ее племянница с бунтарским блеском в глазах.

— Послушай, Джорджиана! — Франческа решила проявить твердость. Мятеж надо давить на корню. — Когда мы виделись в последний раз, ты умоляла меня забрать тебя к себе.

— Нет! — заявила девочка. — Неправда! Я не хочу оставлять маму, Билли и Джека!

— Твой отец хотел, чтобы я тебя растила, дорогая. Ты должна принять его волю.

Франческа не ожидала такого рода трудностей. Джорджиана не реагировала на ее вполне разумные доводы и заманчивые планы так, как ей бы следовало реагировать, но, в конце концов, ребенок есть ребенок, и она всегда была своевольной. Возможно, ошибкой было вообще интересоваться ее мнением. Не девочке решать, где ей жить, это точно.

— Я уже поговорила об этом с миссис Хейвуд. Она знает, что твой папа хотел, чтобы ты жила у меня.

Лицо у Джорджианы сделалось красным. Она вскочила на ноги.

— Неправда! — крикнула она. — Мама никогда бы не сказала, что я должна уезжать с тобой! Она меня любит!

— Конечно, любит. И я тебя люблю. — Голос Франчески и ее тон выдали ее раздражение, как бы она ни старалась его не показывать. — Будь разумной, Джорджиана.

— Если бы ты меня любила, ты позволила бы мне остаться!

И тогда пол качнулся под ее ногами.

— Ты будешь продолжать видеться со всеми, к кому привыкла, — сказала она, пытаясь успокоить девочку. — Не каждый день, но мы будем приезжать в гости.

Глаза Джорджианы наполнились слезами — слезами гнева, а не печали.

— Мама не позволит тебе меня увезти. Я ей нужна. Ты хочешь, чтобы я поехала с тобой, только потому, что у тебя своих детей нет. Дядя Перси так сказал!

Франческа вздрогнула, как от удара.

— Это неправда! — бросила она в ответ.

Будь проклят Персеваль Уоттс и его поганый язык. Все прошло бы куда спокойнее, если бы Персеваль не настроил Джорджиану против нее. Франческа сделала над собой громадное усилие, чтобы умерить гнев и вернуться к тому первому моменту встречи, когда Джорджиана испытала радость от встречи. И она тоже.

— Джорджиана, зачем нам ссориться? Я думала, ты обрадуешься. Мы раньше так хорошо ладили!

Джорджиана не смилостивилась — она все еще была в гневе, но подбородок у нее задрожал.

— Тогда ты не хотела меня забирать.

— Я хотела, дорогая, — сказала она и тут же пожалела о своих словах, потому что от страха у девочки побелели губы.

— Нет! — истошно закричала ее племянница. — Нет! Мама! — Она развернулась и бросилась к двери.

— Джорджиана, пожалуйста! — воскликнула Франческа, но было слишком поздно. Джорджиана распахнула дверь и бросилась в объятия Эллен Хейвуд.

Глава 23

Эдвард смотрел, как Персеваль Уоттс, обняв за плечи всхлипывающую сестру, гладил ее по голове, пытаясь утешить. Плечи Эллен вздрагивали от рыданий. И, глядя на эту картину безутешного горя, трудно было представить, что женщина так убивается лишь из-за утраты дохода в сто фунтов в год. Не в первый раз Эдвард задумался о том, как поступит Франческа, если все пойдет не совсем так, как она планировала. Ошибки быть не могло — скорее всего, миссис Хейвуд была очень привязана к девочке, возможно, так же сильно, как и Франческа.

Он начал подозревать это, когда увидел Персеваля Уоттса с детьми. Уоттс, судя по всему, только что вернулся с рынка с большой корзиной, полной продуктов. Свободной рукой он прижимал к себе крепкого светловолосого мальчугана, которому на вид было года полтора. Еще один маленький мальчик, точная копия того, что сидел на руках у дяди, держался за руку тоненькой темноволосой девочки, которая, как верно догадался Эдвард, и была Джорджианой. Дети выглядели здоровыми и счастливыми и жизнерадостно болтали между собой до того самого момента, пока миссис Хейвуд не закричала. Уоттс, услышав отчаянный вопль сестры, бросился наутек, но Эдварду удалось его остановить. Мужчина бросил взгляд через открытую дверь в сад, увидел лакеев, бегущих к дому, и решил не оказывать сопротивления. Эдвард объяснил, что происходит, коротко и доходчиво, и Уоттс лишь кивнул, мрачно насупившись. К тому времени, как он отвел малышей в другую комнату и подошел к двери гостиной, Джорджиана уже увидела Франческу, подбежала к ней, и Эдвард услышал радостные голоса — воссоединение семьи состоялось.

Но затем миссис Хейвуд вышла из гостиной. Эдвард видел ее лицо, потемневшее от горя, и тогда то, что до сих пор было не больше, чем догадкой, превратилось в уверенность. Он попытался предупредить Франческу взглядом, но счастье и эйфория победы настолько переполняли ее, что она едва ли способна была замечать дурные предзнаменования. Эдвард закрыл за собой дверь, стараясь не думать о надвигающейся и неизбежной катастрофе.

— Полагаю, вы здесь, чтобы помочь ей украсть Джорджиану? — Персеваль внезапно повернулся к Эдварду и посмотрел на него взглядом, полным ненависти и презрения.

— Она, — сквозь всхлипы проговорила его сестра, — она предложила мне две тысячи фунтов, Перси.

Лицо ее покрывали красные пятна.

Уоттс скривил губы.

— О, чудно! Она хочет купить ребенка?

— Она желает поступить по справедливости, — сказал Эдвард.

— По справедливости? Справедливо ли, что она врывается в чужой дом, словно она тут хозяйка, и швыряет деньги нам, беднякам, в расчете на то, что мы будем ей благодарны за снисхождение?

Эдвард приподнял бровь.

— Справедливо ли не давать ребенку общаться со своей единственной родственницей вопреки воле ее отца?

— Мы — семья Джорджианы! — бросил в ответ Уоттс. — Кто вы такой, черт возьми?

— Эдвард де Лейси, к вашим услугам. — Эдвард умел быть надменным, когда того хотел.

— Перси! — Миссис Хейвуд вытерла слезы фартуком. — Перестань! Перси, она собралась забрать Джорджиану, и я не знаю, как мы можем ее остановить. Она сказала, что пойдет в суд, если я не приму ее предложения. Что нам делать?

Уоттс угрюмо посмотрел на Эдварда.

— В суде нам ее не одолеть. Средств не хватит, — пробормотал он.

Эллен вцепилась в рукав брата.

— Может, если я поговорю с ней, попрошу у нее прощения… Возможно, она смилостивится…

Уоттс скривился.

— Она слишком себялюбива для этого.

— Я понимаю, почему вы не можете найти с леди Гордон общий язык, — сухо заметил Эдвард. — Слишком много предубеждений.

— Вы не видели, как она себя вела, — буркнул Уоттс.

— Ваши поступки тоже не делают вам чести.

— Так что вы предлагаете, сэр? — Миссис Хейвуд утирала слезы.

— Он примет ее сторону, — процедил Уоттс.

— Помолчи, Перси. Я готова принять помощь с любой стороны, если это поможет мне уберечь Джорджиану.

Эдвард пристально на нее посмотрел. Лицо ее исказила гримаса боли, но в глазах все же теплилась надежда.

— Она любит Джорджиану, — сказал он тихо. — Очень любит. Какая бы кошка ни пробежала между вами, леди Гордон хочет одного — чтобы Джорджиана была счастлива.

Подбородок миссис Хейвуд дрогнул, но она кивнула.

— Если и вы хотите того же, то вы должны сообщить ей об этом. Тогда у вас одна цель, и недоразумение будет исчерпано.

Миссис Хейвуд закрыла глаза и покачнулась. Брат ее, пробормотав что-то себе под нос, подхватил ее, не дав упасть. Эдвард не слышал, что он сказал. Он прислушивался к голосам за дверью гостиной. Разговор шел на повышенных тонах. Уоттс тоже вскинул голову, прислушиваясь. Он тряхнул свою сестру за плечи, увидев, что у нее расширились глаза от того, что она услышала. Во внезапно наступившей в коридоре тишине звонко зазвучал высокий голос Джорджианы. В этом голосе явственно звучал гнев. Эдварду показалось, что он услышал имя Перси. Франческа ей что-то тихо ответила.

— Они ссорятся, — прошептала миссис Хейвуд. Все и так это понимали.

— Нет! — раздался крик Джорджианы и следом быстрый топот детских ног. — Нет! Мама!

Эллен Хейвуд бросилась на колени, разведя руки в стороны, и в этот момент Джорджиана распахнула дверь и выбежала в коридор, в объятия миссис Хейвуд. Эллен прижала девочку к себе. По щекам ее снова потоком бежали слезы, лицо стало пепельно-серым. У Эдварда упало сердце.

— Мама, я не хочу от тебя уезжать! — всхлипывая, говорила Джорджиана, прижавшись лицом к плечу Эллен. — Не заставляй меня уезжать!

Миссис Хейвуд раскачивалась вперед-назад, тихо что-то лопоча.

— Тебе ни к чему ехать с ней, Джорджиана, — сказал Уоттс, глядя на Франческу с надменным злорадством.

Эдвард не стал дожидаться ее ответа. Он схватил мистера Уоттса под руку и потащил по коридору прочь.

— Отпустите меня! — возмущенно потребовал Персеваль. — Я позову констебля. Вы не имеете права выгонять меня из моего дома!

— Зовите кого хотите. Прошу вас. — Эдвард выпихнул его за дверь, бросив многозначительный взгляд на своего лакея, который все это время находился поблизости на всякий случай, и запер дверь на засов.

Уоттс сначала принялся колотить в дверь, но вскоре успокоился.

Между тем Джорджиана уже не рыдала навзрыд, хотя слезы продолжали течь у нее по щекам.

— Мама, я не хочу жить с тетей Франни, — умоляла она.

— Я не стану заставлять тебя с ней уезжать, — пообещала миссис Хейвуд, вытирая косынкой слезы на щеках у девочки.

— Ее отец желал, чтобы я ее воспитывала. — Голос Франчески был ровным, хотя Эдвард слышал в нем боль. — Я всего лишь поступаю в соответствии с волей ее родителей.

— Папа этого не говорил, правда? — Джорджиана смотрела на Эллен с мольбой во взгляде.

Эллен прикусила губу.

— Ну… Да, Джорджиана, он так говорил, но это было давно.

— Это было чуть больше года назад, — тихо сказала Франческа. — Когда Джулиана умерла, Джон попросил меня проследить за тем, чтобы Джорджиану воспитывали так, как это бы делала ее мать.

Миссис Хейвуд побледнела еще сильнее.

— Он не знал, как сильно я к ней привяжусь.

— Папа… Папа хотел, чтобы я жила с тетей Франческой? — спросила Джорджиана слабым, неуверенным голосом. Она перестала плакать.

— Он хотел, чтобы у тебя была счастливая жизнь в окружении людей, которые тебя любят. — Франческа беспомощно взмахнула рукой. — Он хотел, чтобы ты была счастлива.

— Да, Джорджи, он этого хотел. — Голос миссис Хейвуд сорвался. — И если ты решишь, что будешь счастливее, живя со своей тетей… — Она замолчала. — Ты этого хочешь?

Джорджиана бросила испуганный взгляд на Франческу, которая робко улыбнулась ей. Она держала себя в руках, но Эдвард видел, чего ей это стоило. Лицо ее сводило от напряжения, и спину она держала неестественно прямо. Он почувствовал гордость, пусть и приправленную горечью, за то, как достойно она приняла удар судьбы. Крушение всех ее надежд.

— Нет, — сказала Джорджиана так, словно это «нет» далось ей очень нелегко. — Но я по ней скучала. Я бы хотела навещать ее, если мне разрешат.

Наступила тишина. Костяшки пальцев Франчески, сжимавшие ручку двери, побелели.

— Я бы очень хотела, чтобы ты навещала меня, Джорджиана, — наконец ответила она еле слышно. — В любое время, когда пожелаешь.

Миссис Хейвуд, кажется, поняла, что ей только что протянули оливковую ветвь мира.

— Да, Джорджиана, ты можешь ее навещать.

— Ты не сказала ей, где мы сейчас живем, мама? — Слезы уже высохли, и когда эта маленькая девочка высвободилась из объятий миссис Хейвуд, Эдвард увидел в ней черты, напоминающие ему Франческу. Они были похожи характерами. — Она сказала, что ты ей не говорила.

Миссис Хейвуд снова побледнела.

— Это была моя ошибка, — прошептала она.

Джорджиана переводила взгляд с Эллен на Франческу и обратно.

— И мой папа действительно хотел, чтобы тетя Франческа взяла меня с собой в Италию, когда я подрасту?

Миссис Хейвуд выглядела очень несчастной.

— Да, он этого хотел.

Девочка медленно кивнула:

— Я думаю, что мне бы хотелось там побывать. Я буду жить тут, с мамой и мальчиками, и навещать тетю Франни в Лондоне. И возможно, когда стану старше, я захочу и в Италию поехать.

Миссис Хейвуд подняла на Франческу тревожный взгляд.

— Вы согласны на это, леди Гордон?

Бледная, напряженная Франческа посмотрела на Джорджиану. Глаза ее сказали все, что она не могла сказать словами. Она молча кивнула.

Миссис Хейвуд беззвучно вскрикнула, прижав руку к горлу.

— Спасибо. Спасибо тебе!

Джорджиана робко улыбнулась Франческе.

— Прости, что накричала на тебя, тетя Франни.

Пальцы Франчески задрожали.

— Я тебя прощаю, дорогая. — Она протянула девочке руку, и Джорджиана побежала к ней обниматься. Она обхватила Франческу за талию, та обняла ее в ответ, склонив голову и прижавшись щекой к макушке девочки.

— Хорошо! Я действительно по тебе скучала. О! Тетя Франни, ты должна познакомиться с Роттером! — радостно объявила Джорджиайа, словно и не было никакой стычки. Пес отчаянно лаял у черного хода. — Ты его видела, когда приехала? Мама сказала, что Роттер — ужасное имя для собаки, но дядя Перси все равно его так назвал. Роттер хороший пес, когда не хулиганит. Он любит спать по ночам под моей кроватью. Ты хочешь его увидеть?

Франческа без слов кивнула, и Джорджиана побежала к двери и отодвинула засов, впустив Персеваля вместе с захлебывающимся от лая черным терьером, который бросился бежать по узкому коридору и снова выскочил за дверь. Джорджиана побежала за ним. Эдвард подошел к Франческе и обнял ее за плечи. Ее трясло, хотя она продолжала держаться очень прямо. Он пожал ее руку. Если бы только он мог как-то облегчить ее страдания! Но увы, это было не в его силах.

— Поедем отсюда? — тихо шепнул он ей.

Франческа едва заметно кивнула.

— Так ты будешь забирать Джорджину, только погостить? — требовательно поинтересовался Уоттс, который о чем-то возбужденно перешептывался со своей сестрой. — И все?

Франческа гордо вскинула голову и с мрачным презрением посмотрела на Персеваля.

— Да, Уоттс. Пока да.

Он самодовольно ухмыльнулся. Эдвард понимал, за что Франческа так его невзлюбила.

— Мистер Уоттс, — сухим тоном обратилась к нему Франческа. Вы мне не слишком симпатичны. Я знаю, что и я вам не нравлюсь. Ради Джорджианы я готова быть вежливой, но только если вы будете отвечать мне тем же. Вероятно, нам лучше общаться как можно меньше.

— Какая хорошая мысль, — быстро сказала миссис Хейвуд. — Перси, ты не мог бы на минутку сходить к мальчикам?

Он что-то недовольно пробурчал, но тем не менее пошел назад в коридор. Миссис Хейвуд со страхом смотрела на Франческу.

— Так вы ее действительно оставите здесь? Со мной?

— Она хочет остаться, — ответила Франческа. Взгляд у нее был ясным и голос ровным. Только Эдвард чувствовал, что она дрожит всем телом. — Я никогда бы не подумала забирать ее оттуда, где она счастлива.

— Спасибо, леди Гордон! — Глаза миссис Хейвуд вновь наполнились слезами. — Я… Я ее люблю. Она не моя дочь, но я… Спасибо вам. Отныне и впредь все между нами будет по-другому.

— Я очень на это надеюсь, — кивнув, сказала Франческа.

Она вышла из комнаты как раз в тот момент, когда вернулась Джорджиана с извивающимся псом на руках. Франческа улыбнулась и позволила собачонке облизать ей руку. Племянница ее восторженно захлопала в ладоши, пообещав, что, когда Франческа приедет в гости в следующий раз, она научит Роттера всяким фокусам.

— Я уверена, что у него великолепно получится. — Франческа улыбалась все натужнее. — Но нам пора уезжать, да, Эдвард?

— Конечно. — Эдвард дал знак кучеру.

Лакеи уже заняли свои места на запятках, и один из них открыл дверцу кареты, придерживая ее для Эдварда и Франчески.

— До свидания! Я очень буду ждать тебя! — Девочка еще раз порывисто обняла Франческу. — До свидания, сэр, — немного робея, сказала она Эдварду.

— До свидания, мисс Хейвуд. Приятно было с вами познакомится, — сказал он и церемонно откланялся. Джорджиана широко и удивленно улыбнулась ему, и он ей подмигнул, прежде чем обернулся к Франческе. — Ты в порядке, милая? — тихо спросил он ее.

Она кивнула.

— До встречи, — сказала она Джорджиане, вымучив улыбку, и продолжала улыбаться, пока они садились в карету. Выглянув из окна, она махала на прощание своей племяннице до тех пор, пока карета не свернула за угол и маленький коттедж не пропал из виду. И лишь тогда улыбка медленно сползла с ее губ, и Франческа закрыла лицо руками. Эдвард обнял ее, и слезы полились рекой.

Глава 24

Эдвард отвез ее к себе домой. Франческа не проронила ни слова всю обратную дорогу. Горе подкосило ее, лишило сил. Она упала духом. Всю дорогу он обнимал ее, старался поддержать, как мог, не произнося ненужных слов. Не было таких слов, которые могли бы унять боль от того, что сказала ей Джорджиана. Не в его силах подсластить горечь ее поражения. И потому он просто держал Франческу в объятиях, пока та беззвучно проливала слезы. И он чувствовал ее боль как свою. Он знал по себе, что чувствуешь, когда теряешь все, что составляло смысл твоей жизни.

На Беркли-сквер Эдвард помог ей выйти из экипажа и повел к себе. Он сделал вид, что не заметил потрясенного взгляда дворецкого, и повел Франческу наверх, в свои личные апартаменты. Здесь было ее место, и он действительно хотел, чтобы она осталась тут навсегда. Он пришел к пониманию этой очевидной истины.

Она, похоже, успела отчасти прийти в себя, когда он позвал горничную и принялся отдавать ей распоряжения.

— Мне правда надо ехать домой, — сказала Франческа, смахнув слезы.

— Останься, — сказал он и привлек ее к себе.

Он прижался губами к ее лбу, и плечи ее поднялись и опустились в тяжком вздохе.

— Она меня отвергла, — шепотом сказала Франческа. — Она захотела остаться с Эллен и Персевалем…

— Джорджиана всего лишь ребенок, — напомнил ей Эдвард. — Я знаю, что тебе неприятно об этом думать, но Эллен — единственная мать, которую она знала. И, по правде говоря, она не показалась мне ни жестокой, ни безразличной.

— Нет, — с трудом выдавила из себя Франческа. — Но и я не была бы с ней ни жестокой, ни безразличной! Если бы Джорджиана прожила этот год со мной, она бы меня любила так же сильно. Я потеряла ее, потому что слишком осторожничала, я допустила непозволительную мягкотелость. Я должна была потребовать, чтобы Эллен отдала мне ее, когда умер Джон. Мне надо было приставить пистолет к виску этого трусливого мистера Кендалла и заставить его наконец заняться своими прямыми обязанностями. Мне надо было… Я должна была забрать Джорджиану, даже если для этого пришлось бы пристрелить Персеваля! — Она пыталась вывернуться, но Эдвард крепко ее держал. — Я такая дура!

Он крепко держал ее за плечи, как бы она ни пыталась вырваться.

— Франческа, послушай меня. Не вини себя ни в чем, ты предложила забрать ее, когда Хейвуд умер, и Эллен отказала. Ты правду считаешь, что было бы лучше, если бы ты размахивала пистолетом?

— Мне все равно! — воскликнула она в истерике.

— Нет, тебе не все равно, — возразил он. — Ты бы не хотела провести всю жизнь, скрываясь от правосудия. Ты бы получила Джорджиану, но какую цену пришлось бы заплатить тебе — и ей? Сказала бы тебе Джорджиана спасибо за то, что ты лишила ее всего, что было ей привычно и знакомо? Хотела бы твоя сестра, чтобы ты так растила ее ребенка?

— Она бы не хотела, чтобы Джорджиана была нянькой у детей Эллен!

— Ты хочешь сказать, у своих сводных братьев? — Он приподнял бровь. — Сделай над собой усилие, и ты увидишь, что все не так трагично, как тебе это сейчас представляется. Она счастлива, и о ней хорошо заботятся. Эллен ее любит, и она пообещала, что не станет препятствовать вашему с Джорджианой общению. Ты можешь навещать ее хоть каждый день! Со временем, когда Джорджиана подрастет, она, возможно, и решит переехать к тебе. Для нее не самое худшее, если она вырастет неизбалованной.

Франческа хмуро уставилась на него. Глаза у нее покраснели, и лицо опухло, но она была самой красивой женщиной, которую он когда-либо видел.

— Ты всегда прав, и это меня бесит!

— Бесит, говоришь? — Он схватил ее и поднял на руки. — Тебе станет лучше, если я скажу, что предпочел бы оказаться неправым?

— Нет. — Она обвила его шею руками и положила голову ему на плечо. — Опусти меня.

— Как пожелаешь. — Он пронес ее через комнату, опустил на свою кровать и снял сюртук.

Франческа повернулась на бок, к нему спиной, и Эдвард лег рядом. Он обнял ее одной рукой и придвинул ее к себе. Она прижалась спиной к его груди.

— Мне жаль, родная, — прошептал он.

Она взяла его за руку, и он переплел пальцы с ее пальцами.

— Спасибо, — еле слышно произнесла Франческа. — За все.

— Хотел бы я все изменить, да только не могу. Франческа вздохнула. Она казалась такой маленькой, такой слабой, словно вся жизненная энергия вытекла из нее.

— Никто не может. Наверное, я могла бы забрать девочку силой, но слушать, как она плачет и умоляет вернуть ее Эллен, я бы не смогла.

— Я знаю, — сказал он.

— Я не смогла бы пережить того, что делаю ее несчастной, заставив ее жить со мной, — продолжала Франческа. — Я бы не перенесла, если бы она меня возненавидела.

— Она не возненавидела бы тебя.

— Могла бы.

Он долго держал ее в объятиях, пока мышцы ее не расслабились и дыхание не стало ровным. Она уснула, а Эдвард продолжал лежать рядом, обнимая ее. Он готов был вот так обнимать ее вечно.

Не так планировал он провести этот день. Вчера, лежа без сна в кровати Франчески, он долго и упорно думал о том, что он скажет ей, и что будет делать в Гринвиче. Он попросил ее поехать с ним по наитию, но как только она сказала «да, конечно», словно и сомнений быть не могло в том, что она поедет с ним, в голову ему пришла мысль о том, что он должен сделать ей предложение. Тогда ему казалось, что это лучшее время для такого шага. С одной стороны, он ожидал, что в скором времени Джорджиана переедет жить к Франческе и его участие будет ей необходимо как никогда. С другой стороны, он уже не мыслил своей жизни без Франчески. Он хотел засыпать с ней каждую ночь, делить с ней завтрак каждое утро и иметь возможность прикасаться к ней в любое время, когда он того захочет.

Эдвард был даже слегка потрясен тем, как быстро эта мысль пустила корни в его сознании. Предложение Луизе он сделал лишь после обстоятельной беседы с ее отцом и тщательного анализа финансовой стороны вопроса — имущественного состояния Холстонов, родословной Луизы и совместимости их с Луизой характеров. Решение далось ему нелегко и было результатом долгих и непростых раздумий. Он тщательно взвешивал все «за» и «против». С Франческой же он совсем не думал о минусах — о ее сомнительном происхождении, о разнице в их социальном статусе, о весьма непродолжительном сроке их знакомства, о явном несходстве характеров. Для него существовали только плюсы, вернее, один плюс — а именно непередаваемое чувство полета, ощущение счастья, которое дарило ему ее присутствие. Она заставляла его смеяться, она заставляла его желать ее неистово. Когда-то он пытался убедить себя в том, что в нем говорила лишь похоть, но сейчас он знал, что это не так. Эдвард, который до сих пор думал, что любовь подобна капризному растению, которому требуется уход и соответствующая почва, обнаружил, что любовь может быть чем-то совершенно неуправляемым, необузданным, яростным, и растет она там, где хочет, и расцветает тогда, когда должна бы умереть, даже когда он сам пытается ее задушить и затоптать.

Он лежал, прислушиваясь к тихому, ровному дыханию Франчески, зная, что она создана для него, одобряет его выбор общество или нет. Будь он лордом Эдвардом де Лейси, братом герцога Дарема, или просто Эдвардом де Лейси, без гроша за душой, — она была его женщиной. И пока она будет с ним, весь мир пусть катится к черту.

Франческа проснулась через несколько часов. Она не отдавала себе отчета в том, что смертельно устала, пока Эдвард не уложил ее на кровать и не лег рядом, обнимая ее. Но как только он это сделал, она почувствовала такое изнеможение, что почти сразу провалилась в забытье.

Ей потребовалось несколько секунд, чтобы осознать, где она находится. Небо за окнами было цвета индиго, и комната погрузилась в сумерки. Франческа приподнялась, окинула взглядом роскошный балдахин, величественный мраморный камин, элегантную мебель и украшения. Она никогда прежде не видела такой большой спальни.

Соскользнув с толстого мягкого матраса, она увидела Эдварда. Он сидел за широким письменным столом на другом конце комнаты, возле окна. Услышав шорох со стороны кровати, он поднял голову и опустил на стол документ, который читал до этого.

— Как ты себя чувствуешь?

Она улыбнулась немного виновато и подошла к нему.

— Лучше. И хуже.

Он с пониманием улыбнулся, встал и взял ее за руку.

— Надо думать.

Франческа прикусила губу — наступила неловкая пауза. По крайней мере, она ощущала себя неловко.

Эдвард идеально вписывался в эту роскошную обстановку. Он был плоть от плоти того мира, который олицетворял этот дом, эта роскошь. А вот она, в своем помятом костюме для верховой езды, с опухшими глазами и волосами, которые выглядели сейчас просто ужасно, была здесь чужой.

— Мне надо ехать, — сказала она. — Миссис Дженкинс будет волноваться.

— Я отправил к ней посыльного с запиской, сообщив, что ты здесь.

— Спасибо.

— Ты проголодалась? — спросил Эдвард. — Я могу послать за ужином.

Сегодня она успела лишь позавтракать, но все равно покачала головой:

— Я… Мне действительно надо ехать домой.

Эдвард приподнял ее лицо.

— Зачем?

Она знала, что ей будет больно возвращаться в дом, где все было готово к приезду Джорджианы. Комната с игрушками и кроваткой.

— Я и так злоупотребила твоей добротой. Я уверена, что этот день прошел совсем не так, как ты планировал…

— Я готов строить новые планы и сделаю это с удовольствием. — Эдвард погладил ее по щеке, погрузил пальцы в волосы. Франческа качнулась ему навстречу, не в силах противостоять магии его прикосновений. — Здесь есть большая ванна, — сказал он, покрывая поцелуями ее лоб. Он провел рукой по ее волосам как гребнем, пропуская пряди сквозь пальцы. Он вытаскивал шпильки — только сейчас она это осознала. — Примем ее вместе.

Как всегда, она не находила сил ему отказать. Эдвард, если хотел того, мог убедить ее сделать все, что угодно. Ванная комната находилась по другую сторону от его гардеробной. Должно быть, он замыслил это купание еще до того, как она проснулась, и отдал слугам соответствующие распоряжения, потому что глубокую медную ванну наполнили доверху в считанные минуты. Слуги неслышно выскользнули за дверь, и они остались наедине друг с другом.

— Я никогда прежде не принимала ванну с мужчиной, — сказала Франческа.

Эдвард уже расстегивал ее жакет. От пара волосы ее закрутились мелкими завитками, и она сняла корсаж со вздохом облегчения.

Эдвард не сводил с нее глаз, снимая сначала шейный платок, а потом жилет.

— Я приложу все старания, чтобы тебе это купание запомнилось надолго.

Она заставила себя улыбнуться. Он хотел стереть из ее памяти воспоминание о том, как Джорджиана ее отвергла. Она была уверена, что именно по этой причине Эдвард захотел оставить ее у себя, несмотря на недвусмысленный голодный блеск в его глазах, который появился, когда он начал ее раздевать. И действительно, она и сама не придумала бы лучшего способа отвлечься от меланхолии, чем в объятиях Эдварда. Пусть страсть подарит им счастливое забытье.

Он любил ее в ванне, заставив дважды испытать оргазм до того, как остудилась вода. Затем он отнес ее обратно в постель, где перецеловал ее всю, от макушки до пяток. И он добился своего — мыслей в голове Франчески никаких не осталось. Но состояние прострации рано или поздно должно было закончиться. Реальность вернулась, и Франческа вздохнула:

— Знаешь, мне действительно пора домой.

— Господи, зачем? — Он целовал ее шею, и она в блаженной истоме не противилась его поцелуям.

— Я здесь чужая… даже если ты так добр ко мне…

Эдвард вскинул голову.

— Почему ты считаешь, что ты тут чужая?

Она слегка покраснела.

— Что сказал бы твой брат, если бы узнал, что ты привел в его дом любовницу?

Эдвард усмехнулся. Чарли едва ли почувствовал бы себя оскорбленным, если бы застал в доме женщину любой степени обнаженности. Чарли, который, вероятнее всего, отметит новоселье в этом доме грандиозной оргией. Эдвард покачал головой и рассмеялся.

— Если бы ты только знала! — сказал он, по-прежнему ухмыляясь. Франческа покраснела и отвернулась. — Это всего лишь дом, — добавил он, вдруг осознав со всей очевидностью, что это действительно всего лишь дом, пусть красивый, элегантный, но не больше, чем здание из камня и дерева. И сам он, если честно, не особенно его любил. Решив стоять насмерть, отстаивая права на этот дом, ему не мешало бы прежде подумать, что он мог быть так же счастлив, а возможно, даже счастливее, в любом другом доме. Но при условии, что они будут жить вместе с Франческой. — Это всего лишь дом, — повторил он. — И Чарли был бы последним, кто отказал бы тебе от дома. Как только ты познакомишься с ним, ты поймешь, о чем я говорю.

— Всего лишь потому, что он, возможно, понимает…

— Ты тут не чужая — это я говорю со всей определенностью. — Эдвард провел ладонью по изгибу ее бедра и ноги. — Твое место здесь, со мной.

Франческа довольно долго смотрела на него молча. На лицо ее словно легла тень.

— Доверься мне, — сказал Эдвард. — Не уезжай сегодня домой. Я хочу, чтобы ты осталась.

В ее доме все напоминало ей о Джорджиане и планах, которые она строила относительно племянницы. Эдвард не видел причин, по каким ей следовало бы возвращаться туда, где горькое разочарование сегодняшнего дня навалится на нее всей своей тяжестью.

— Ладно, — сказала Франческа, еще немного помолчав. — Только на эту ночь.

В дверь тихо постучали. Эдвард проигнорировал стук, но несколько минут спустя в дверь постучали вновь. Он вздохнул и потянулся за брюками.

— Я сейчас вернусь… В чем дело? — раздраженно бросил он Блэкбриджу, открыв дверь.

— Прошу прощения, сэр, — громким шепотом ответил дворецкий, — но приехал его светлость. Он желает вас видеть.

Эдвард лишь через пару секунд сообразил, что Блэкбридж говорит о брате, а не об отце. Отчего-то мысль о том, что Чарли — герцог, даже если титул могли у него отобрать, заставила Эдварда усмехнуться.

— Хорошо. Я сейчас же с ним встречусь.

Блэкбридж поклонился, когда Эдвард закрыл дверь.

Он вернулся к Франческе.

— Мне надо поговорить с братом. Не стоит заставлять его ждать — уйти, он все равно не уйдет, так лучше покончить с этим поскорее.

— Разумеется. — Франческа накинула на себя его халат и завернулась в него. Ее медные волосы ярко сияли на фоне темно-синего бархата. — Мне надо отправить миссис Дженкинс записку, чтобы она не волновалась.

— Конечно. Бумага во втором ящике стола снизу. — Эдвард привлек ее к себе и еще раз поцеловал. — Этот халат тебе к лицу.

— Иди, твой брат ждет, — сказала она и при этом прогнулась ему навстречу.

— Ну и черт с ним. — Эдвард снова ее поцеловал, страстно и жадно. Он едва не попросил ее выйти за него замуж прямо сейчас, но тогда бы ему было еще труднее ее покинуть. Ему казалось, что получится довольно грубо, если он сделает ей предложение и тут же уйдет разговаривать с братом. — Я скоро вернусь, — пообещал он, потянувшись за рубашкой.

— Я буду здесь, — ответила Франческа, едва заметно улыбнувшись.


Чарлз ждал его в библиотеке. Он что-то искал в ящиках шкафа. Увидев Эдварда, Чарли на мгновение отвлекся от поисков.

— Где отец держал свой табак? — недовольно пробурчал Чарли. — Нигде не могу найти…

— Понятия не имею, где отец держал табак. И он не заходил сюда последние три года.

Чарли удивленно моргнул.

— Правда? Так долго? Ну что же, полагаю, он его выкурил. — С явной неохотой Чарли стал задвигать ящики.

— Зачем ты здесь?

Чарли не навещал его ни разу с тех пор, как Эдвард приехал в Лондон, а сейчас старший брат нервно вышагивал по комнате, сердитый и раздраженный.

— Как продвигаются дела с солиситором? — ответил Чарли вопросом на вопрос.

— Мы застряли в трясине правил парламентской процедуры, — ответил Эдвард несколько удивленно. Впервые за все время, прошедшее со смерти отца, Чарли проявил интерес к ходу дела. — Уиттерс подготовил петицию в парламент с предъявлением иска на законность нашего рождения и, следовательно, твоих прав на титул. На мой взгляд, петиция составлена грамотно и обоснованно. Твоя петиция представлена в министерство внутренних дел вчера. Уиттерс прислал мне об этом записку.

— Превосходно! — Чарли, похоже, действительно обрадовался этой новости. Он усмехнулся и похлопал Эдварда по плечу. — Молодец! Я знал, что мне не о чем беспокоиться, когда дело в твоих руках.

— Но все может пойти прахом, если окажется, что Дороти Коуп жива и здорова, или даже мертва, но лежит в могиле не более тридцати лет, — продолжил Эдвард так, словно не слышал брата. — В этом случае Уиттерс не в силах ничего изменить, хотя я дал ему указания стоять насмерть. Он также не в силах помешать Августусу подать собственный иск на право обладания титулом, и один Господь знает, что произойдет в этом случае, несмотря на то, что я уже дал Уиттерсу указания подготовить основательные контраргументы по каждому пункту возможного иска Августуса.

Чарли помрачнел.

— Тогда, черт возьми, что нам делать? Что ты делал все это время?

— Гораздо больше того, что делал ты, — сказал Эдвард. — А теперь я умываю руки.

— Умываешь руки? — Чарли нахмурился. — Что ты хочешь этим сказать?

Эдвард ответил не сразу:

— Это твоя битва. Твой титул. Твой права поставлены на кон. Не мои.

— Не твои? — эхом откликнулся Чарли. — Ты сошел с ума! Ты теряешь почти столько же, сколько и я!

— Если ты не желаешь сражаться за то, чем дорожишь, значит, ты этим не дорожишь, — сказал Эдвард. — Я не герцог, Чарли. Герцог — ты, или ты должен им быть. Если хочешь удержать Дарем, сам за него и сражайся.

— Мы все будем нищими ничтожествами! — воскликнул Чарли. — Ты сошел с ума… Здесь замешана женщина?

Эдвард криво усмехнулся:

— Не по этим причинам, по которым ты думаешь, но да, я умываю руки из-за нее. И ради тебя, — добавил Эдвард, когда брат открыл рот, чтобы что-то возразить. — Я тебе не нужен, чтобы вести этот бой. Я помогу тебе всем, чем смогу, но сейчас у меня есть другие дела, которые требуют моего внимания.

Чарли по-прежнему раздраженно хмурился.

— Ну, полагаю, кому-кому, но мне не следует сокрушаться из-за того, что ты решил немного побаловать себя женскими прелестями. Но это так на тебя не похоже, Нед! Совсем на тебя не похоже!

— Я знаю… — Эдвард не мог удержаться от ухмылки, что тоже было совсем на него не похоже. — Я пришлю тебе копии моей переписки с Уиттерсом утром, чтобы ты мог продолжить ее дальше без меня.

— Что? О, черт, ты этого не сделаешь! — Чарлз выглядел как громом пораженный. — Эдвард, одумайся! Я понятия не имею, как вести официальную переписку и вообще как работать с документами! Ты мог бы по крайней мере эту часть работы оставить за собой!

Эдвард демонстративно неспешно обвел взглядом комнату.

— Тогда, полагаю, нам пора паковать вещи. — Эдвард не дал Чарли возразить. — Ты знаешь, что отец именно такой реакции от тебя и ожидал? Он так отчаянно призывал тебя к себе перед смертью, потому что предвидел, что ты сломаешься. — Чарли злобно уставился на брата, но Эдвард лишь плечами пожал: — Однако я знаю тебя лучше, чем он. Ты полжизни положил на то, чтобы доказать ему, что он в тебе ошибался, так отчего ты сейчас пасуешь? Думаю, ты поймешь, как действовать, едва настроишься на решение проблемы, вместо того чтобы прятаться от нее.

Если бы можно было убить взглядом, то Эдвард был бы уже мертв. Но не злоба, а упрямая решимость, которую увидел он в глазах Чарли, заставила его улыбнуться удовлетворенно. Эдвард чувствовал, что добился своего. Он повернулся и пошел к двери. Когда Эдвард уже взялся за ручку, Чарли его окликнул:

— Ты бессердечный манипулятор.

— Думаю, это одно из моих главных достоинств.

— Правильно думаешь, — проворчал Чарли, прошел через комнату и вышел за дверь, которую открыл Эдвард. — Надеюсь, эта женщина того стоит.

— Она стоит гораздо больше всего этого, — ответил Эдвард.

Глава 25

Эдвард возвращался наверх с гулко бьющимся сердцем. Он должен опуститься перед ней на одно колено, чтобы она осознала, что у него самые серьезные намерения. Машинально он принялся перечислять аргументы в пользу их брака — так, на всякий случай. Вдруг Франческа станет возражать? Он не привык получать отказы и в этих конкретных обстоятельствах готов был сделать все, чтобы ее убедить. Никогда еще он не был так уверен в том, что поступает правильно. Удивительно, но тот факт, что он только что передал все полномочия по отстаиванию прав на титул герцога Дарема старшему брату, не только не вызывал в нем внутреннего протеста, но и каких-либо сомнений в правомерности своего поступка. Скоро, очень скоро Франческа станет его невестой.

Открыв дверь, Эдвард увидел ее: она стояла у его письменного стола со склоненной головой. На волосах ее играли отблески огня, пылающего в камине. Она все еще была одета в его халат, но Эдвард знал, что под халатом у нее ничего нет. Он закрыл дверь и уже успел пройти на середину комнаты, когда она повернулась к нему лицом.

И замер как вкопанный. Господи! Выражение ее лица оказалось совсем не таким, какое он ожидал увидеть. И тогда по спине его пробежал холодок тревоги. Она смотрела на него с осуждением.

— Что это? — спросила она, когда молчание стало уже невыносимым. Она протягивала ему что-то… доклад, который подготовил для него Джексон, тот самый, первый, содержащий сведения о Франческе Гордон.

Проклятие. Он давно должен был его сжечь.

— Здесь нет ничего о Джорджиане или об Эллен Хейвуд, или о Персевале Уоттсе, — продолжала Франческа. Голос ее задрожал. — Это обо мне. Ты дал мне понять, что человек, которого ты нанял, даже писать не умеет, и тем не менее вот он — самый подробный доклад о моих родителях, моем муже, моих друзьях. Зачем тебе это?

Эдвард был в ступоре. Господи, еще одна ложь, о которой он успел забыть. Тогда он лишь всеми силами старался задушить свой интерес к ней, и для этого, казалось, все средства хороши.

— Зачем? — спросила она снова. — Я бы все тебе рассказала, если бы ты спросил.

Горло сдавил спазм. Разве мог он сказать ей, что хотел узнать о ней как можно больше? Как мог он объяснить ей, что она завладела его существом едва ли не с первого момента встречи и что это вдруг вспыхнувшее чувство было настолько неподвластно его логике, настолько непонятно, что он его испугался? Как мог он признаться ей в том, что был идиотом и что сейчас сожалеет о своем поступке, потому что осознает, что непреднамеренно оскорбил ее открытую, честную душу? Как мог он сказать ей сейчас, что любит ее, что он собирался, опустившись на колени, просить ее стать его женой?

Не дождавшись от него ответа, она швырнула листы ему в лицо. Эдвард болезненно поморщился. Исписанные листы, ударившись о его грудь, порхая, опустились на пол.

— Прости, — сказал Эдвард, — это было ошибкой.

— Ошибкой! — Она сложила руки на груди и вскинула голову. Только теперь он смог увидеть слезы, блестевшие в уголках глаз, и эти слезы заставляли его почувствовать себя грязным и порочным.

Он открыл рот, желая объясниться, но слова разлетались, он не мог их собрать.

— Мне нечем оправдаться, — беспомощно констатировал он.

— Я бы поверила во все, что угодно, в любое твое объяснение, — прошептала она.

— Я хотел знать. — Каждое слово оставляло после себя привкус горечи. Язык с трудом ворочался. — Мне не следовало этого делать. Мне следовало дождаться, когда ты сама захочешь мне рассказать все, что я желал о тебе знать. Мне надо было противостоять потребности все держать, под контролем… — Он откашлялся. — Я виноват.

На мгновение она закрыла глаза, и Эдвард почувствовал, как страх и надежда одновременно пронзили его. Надежда на то, что она примет его извинения, что ее чувство к нему достаточно сильно, чтобы выдержать это испытание. Страх… что она не простит. Страх, что он вновь отдал свое сердце женщине, которая не ответила ему взаимностью. Страх, что он допустил ту же ошибку, которую уже допустил с Луизой. Только на этот раз ошибка стоила ему куда большего. Брак с Луизой был бы самым разумным, самым рациональным выбором. Добиваясь руки Франчески, он попирал все законы логики и здравого смысла, но в то же время не мыслил жизни без нее. Когда Луиза его бросила, он был зол. Если Франческа его бросит, он перестанет существовать.

— Когда? — спросила она. — Когда ты попросил Джексона сделать это?

Ложь не спасла бы его, а лишь еще больше усугубила бы ситуацию.

— В тот день, когда мы здесь интервьюировали солиситоров.

Глаза ее потемнели, но она не спускала с него взгляда. Разумеется, она высчитывала, что это был за день.

— В первую очередь я попросил его заняться поисками миссис Хейвуд и Джорджианы, — продолжал Эдвард, отчаянно надеясь, что это склонит ее на его сторону. — Я отдавал себе отчет в том, что для твоего дела подыскать солиситора окажется трудно, и я уже начал думать, что частный детектив — это лучший шанс для тебя вернуть себе Джорджиану. Я действовал на свое усмотрение, не сообщив тебе, признаюсь, но мне хотелось решить вопрос быстро. И ты согласилась, когда я изложил тебе свои соображения.

Она сдвинула брови.

— Ты хотел поскорее от меня избавиться?

— Потому что ты слишком сильно меня искушала, — признался он. — Меня так отчаянно к тебе влекло, что я подумал, что так будет лучше всего.

Она начала качать головой, еще когда он говорил. Вначале едва заметно, потом все решительнее.

— Я тебе не нравилась. Я тебя раздражала. Я заставила тебя помочь мне, когда ты ничем не был мне обязан.

Эдвард выругался и провел рукой по волосам.

— Да! И все же я не мог остаться в стороне, даже когда ты сказала мне, что я сделал достаточно и могу считать свою задачу выполненной. Я просто не мог умыть руки, даже если сам себе говорил, что поступил бы мудро.

— Тогда это все было лишь позывом, плоти. — Она опустила взгляд на ненавистные листы, разбросанные по полу. — И ты решил убедиться, что ничем не рискуешь, заведя интрижку со мной, пока дело не зашло слишком далеко.

Эдвард с трудом сглотнул ком. Неосознанно он вытянулся в струнку, зрительно став выше и холоднее. Он подготовился принять удар.

— Нет, это было не так.

Она подняла на него глаза.

— Но выглядит все именно так.

Он ничего не сказал. Она была права. Именно так оно и выглядело. Он знал, когда отдавал Джексону инструкции, что не следует этого делать. Он лишь не ожидал, что этот поступок так жестоко отзовется.

Казалось, из Франчески разом вышел весь пар. Она повернулась и пошла прочь, захватив по дороге свою одежду. Она вышла и закрыла за собой дверь.

Эдвард чувствовал себя так, словно вместе с ней из комнаты исчез весь воздух. Он едва добрался до стула — колени подгибались. Уронив голову на руки, он сжал виски, отчаянно пытаясь заставить себя думать, но думать он не мог. Он чувствовал себя несчастным, беспомощным. В голове не было ни одной мысли, ни единого плана, даже самого неудачного, и от этого у него опускались руки.

Он подождал час, затем отправил Франческе записку. Просто записку, в которой спрашивал, может ли он навестить ее на следующий день. Он велел слуге дождаться ответа, даже если ему придется простоять в ожидании всю ночь, но тот ответ, что принес ему посыльный, оказался даже хуже отсутствия всякого ответа. Она просила его не приходить. И больше там ничего не было — ни «прощай навсегда», ни упреков, ни даже еще одного предложения объясниться, защитить себя, вступив с ней в спор… Ничего.

Эдвард провел бессонную ночь, просидев у камина, глядя в огонь. Он пил лучший бренди отца, спрашивая себя, как же ему теперь быть. В конечном итоге он придумал для себя три выхода, ни один из которых не сулил ничего хорошего.

Первый состоял в том, чтобы ждать, когда Франческа согласится увидеться с ним вновь. То есть надеяться на то, что она пожелает с ним увидеться. Ему не нравилась эта тактика. Каждый день ожидания станет для него пыткой. Он всю жизнь гордился своим терпением и выдержкой, но перспектива выжидать, когда его позовут, хотя его могли не позвать никогда, могла сломить дух самого выдержанного из смертных.

Второй вариант состоял в том, чтобы ворваться в ее дом и излить ей душу, объяснив все свои тайные и явные мотивы. Он мог бы, стоя у нее подокнами, кричать о том, почему он так поступил, пусть даже собрал бы вокруг себя толпу зевак и прослыл сумасшедшим — если она выставит его за дверь. И при этом молиться, что она даст себе труд его выслушать и то, что она услышит, заставит ее простить его. Но такое поведение могло вызвать у нее реакцию прямо противоположную ожидаемой — он мог оттолкнуть ее такими столь несвойственными ему поступками, и она больше никогда не станет с ним говорить. Эдвард никогда прежде не навязывал своего общества леди и не был уверен, что способен на это. Если она разрыдается и потребует, чтобы он ушел, он, вполне возможно, пойдет и утопится в Темзе.

Тогда оставался третий план, который ему нравился ничуть не больше, чем два предыдущих. Он выпил еще бренди, потом еще и еще, пытаясь придумать четвертый и пятый планы, но в конечном итоге ненавистный третий оказался тем единственным, на который он готов был пойти.

Он постучал несколько раз до того, как открылась дверь. Слуга молча уставился на него мутным сонным взглядом. Очевидно, внешность Эдварда не внушала уверенности в том, что его можно без опаски впустить в дом. Эдвард не стал дожидаться, пока перед носом захлопнут дверь, и протиснулся мимо слуги в холл.

— Сообщите лорду Олконбери, что я желаю видеть его немедленно.

— Его милость еще в постели, — возразил слуга. — Вы можете прийти в более приличное время для визитов.

— Сообщите ему, — с расстановкой повторил Эдвард, грозя заморозить привратника взглядом, — немедленно.

Лакей скривился, но еще до того, как он успел что-то сказать настойчивому господину, с верхней площадки лестницы раздался голос:

— Я думал, у нас пожар. Что за крик?

Эдвард поднял голову.

— Я бы хотел поговорить, Олконбери. О леди Гордон.

Барон медленно спустился вниз. Он явно только что встал с постели — на нем был халат, и волосы его были растрепаны. Взмахом руки он отпустил слугу, велев лакею возвращаться в постель. Слуга закрыл входную дверь и послушно удалился в сторону кухни.

— Не думаю, что мне интересно ваше о ней мнение.

— Нет, — сказал Эдвард, — это не то, что вы думаете.

Олконбери приподнял бровь.

— Вы, случаем, не уезжаете в Китай на всю оставшуюся жизнь?

«А это мысль».

— Я пришел просить вас об услуге.

— Неужели? — сухо поинтересовался Олконбери.

Эдвард невольно сжал кулаки.

— Для нее, не для себя. Я боюсь… — Ему было трудно говорить. — Я боюсь, что ей понадобится дружеская поддержка. Насколько я понимаю, когда умер ее муж…

От былой подозрительности Олконбери не осталось и следа. С какой бы неприязнью ни относился к нему Эдвард, он вынужден был признать, что чувства Олконбери к Франческе были искренними, и, если честно, это делало миссию Эдварда еще более тягостной.

— Что с ней? — воскликнул Олконбери. — Скажите ради Бога, де Лейси, что случилось?

— Она жива и здорова. — Даже та холодная сдержанность, которую столько лет культивировал в себе Эдвард, не стала для него щитом. Ему пришлось отвернуться, он не мог смотреть в искаженное тревогой лицо Олконбери, зная, что именно этот мужчина будет утешать женщину, которую он, Эдвард, любит и которую, вполне возможно, навсегда потерял из-за своей глупости. — Она всего лишь узнала обо мне не слишком приятные вещи. Я уверен, она будет рада обществу друга.

Олконбери подозрительно прищурился:

— Я ее предупреждал, что вы причините ей боль.

— Вы были правы, — наклонив голову, сказал Эдвард.

— Да, я был прав. — Олконбери смотрел на соперника, хмурясь в раздумье.

— Она говорила, что вы были ей верным другом, когда умер ее муж, — продолжал Эдвард, как бы ни было ему тяжело произносить эти слова. — Я верю, что вы можете и сейчас ее поддержать. Как верный друг.

— Я попытаюсь, — медленно проговорил Олконбери. Эдвард коротко кивнул в знак благодарности. Он не мог заставить себя произнести слова благодарности этому мужчине, зная, что только что дал барону еще один шанс завоевать сердце Франчески. Рано или поздно она решит, что лучше полюбить того, кто всегда готов ее поддержать, когда другой мужчина разбил ей сердце. — Спасибо за визит, — добавил Олконбери, словно прочитав мысли Эдварда. — Я заеду к ней этим утром.

Эдвард представил, как Франческа улыбается Олконбери за завтраком, как она пьет с ним шампанское в полутемном театре, позволяя ему пропускать сквозь пальцы ее яркие шелковистые волосы… И перед глазами поплыла темная пелена. Он сделал то, ради чего пришел. Задерживаться смысла не было.

— Всего доброго, — пробормотал он и ушел, захлопнув за собой дверь.


Франческа почти не спала этой ночью. Безуспешно пытаясь уснуть, ворочаясь с боку на бок, она в конце концов сдалась и встала с рассветом. Она все еще не могла отойти от шока. Как мог Эдвард нанять сыщика, чтобы тот шпионил за ней, копался в ее прошлом и настоящем? Как мог он так с ней поступить! И чего он этим надеялся добиться? Он сказал, что поступил так потому, что его настолько сильно к ней влекло, что он не мог удержаться от искушения. Ну, возможно, нечто подобное испытывала и она. И ее поступки тоже были направлены на то, чтобы поскорее избавиться от мучительного наваждения. Не с этой ли мыслью она поцеловала его? А потом пригласила остаться у нее на ночь, замышляя соблазнить… Но по крайней мере она действовала открыто и честно!

И что бы он сделал, размышляла Франческа в мрачном отчаянии, если бы узнал от мистера Джексона о ней нечто такое, что бы ему не понравилось? Он бы отверг ее или все равно переспал с ней, зная, что в любой момент может избавиться от нее, как от ненужной вещи? Если бы он хоть раз сказал ей о своих чувствах, она смогла бы ухватиться за его признание и убедить себя в том, что правда в этом и, чем бы ни было вызвано его стремление навести о ней справки, он действовал лишь в силу старой привычки, которую уже успел изжить.

Но он так ничего ей и не сказал. Даже когда она взмолилась о том, чтобы он ей сказал хоть что-то, пусть даже солгал.

Пытаясь хоть как-то отвлечься от мыслей об Эдварде, она решила навестить Джорджиану. Эллен пообещала, что позволит ей навещать племянницу в любое время, и Франческа хотела привезти некоторые подарки и одежду, которые она приготовила для своей племянницы. Она была наверху, выбирая, что взять с собой, когда миссис Дженкинс поднялась к ней и сообщила, что лорд Олконбери ждет в гостиной.

Франческа спустилась в гостиную. Она была рада, что он снова стал ее навещать. В глубине души она испытывала не вполне рациональное разочарование из-за того, что ее утренним гостем стал не Эдвард. Но она напомнила себе, что сама велела ему не приходить. Едва ли она могла винить его в том, что он уступает ее желаниям. Франческа надеялась, что Олконбери удастся ее отвлечь, потому что сама она с этой задачей справиться не могла.

— Олконбери, как хорошо, что вы пришли меня навестить, — сказала она, протянув руки ему навстречу. — Я скучала.

— И я соскучился. — Он поцеловал ее в щеку, затем отступил на шаг, пристально на нее глядя. — Вы неважно выглядите.

Она невесело рассмеялась.

— О, как вы расточительны на комплименты. Будете продолжать в том же духе, так и сердце мое украдете.

Олконбери осторожно убрал завиток с ее виска.

— А ваше сердце еще можно украсть?

«Нет». Франческа вновь улыбнулась — вернее, вымучила улыбку.

— Останетесь на завтрак? Я еще не ела, но запах кофе успела почувствовать. Миссис Дженкинс с удовольствием приготовит для вас чашечку.

Олконбери долго смотрел на нее, не отвечая.

— У меня сегодня утром был странный посетитель, — сказал он. — Он едва не сломал мне дверь несколько часов назад. Я думал, что в дом ворвались грабители или случился пожар, но это был всего лишь де Лейси.

Сердце Франчески забилось сильнее лишь при одном упоминании этого имени.

— Боже, как это грубо с его стороны!

— Очень грубо, — согласился Олконбери. — Он попросил меня зайти к вам. Он подумал, что вам, возможно, сегодня утром понадобится общество друга.

Каким-то образом ей удалось изобразить подобие улыбки.

— Я всегда рада видеть вас, Генри…

— Нет, — мягко возразил он, — не всегда. В тот вечер в театре вы просили меня не приходить, потому что надеялись, что утром он по-прежнему будет у вас.

Франческа вышла из гостиной в смежную комнату, где миссис Дженкинс уже накрыла стол к завтраку. Как жестоко со стороны Олконбери напоминать ей об этом. Да, тогда она была, словно влюбленная девочка, в восторге от того, что он отыскал ее в театре, пренебрегая опасностью скандала, даже провоцируя его. Как слепо, как безумно она им увлеклась.

Между тем Олконбери продолжал:

— Франческа, что он сделал?

Она рассеянно рассматривала еду, расставленную на буфете.

— Ничего.

— Тогда что вы хотели бы, чтобы он сделал?

Его прозорливый вопрос ужалил ее как крапивой. Ей пришлось несколько раз глубоко вздохнуть, чтобы не разрыдаться.

— Я сказала вам — ничего. — Голос ее дрожал совсем чуть-чуть. — Он ничего мне не обещал, и я ничего от него не жду.

— Ничего не ждете… — задумчиво произнес Олконбери.

Франческа продолжала изучать каждое из выставленных блюд, хотя уже все успела осмотреть не один раз, но так и не придумала, чего бы ей хотелось отведать.

— Тогда чего вы хотите?

«Я хочу, чтобы он любил меня так же сильно, как люблю его я». Она молча покачала головой.

Руки Олконбери были нежны, когда он взял ее за плечи и повернул к себе лицом.

— Неделю назад вы вся светились, едва он заходил в комнату. Теперь вы заявляете, что ничего от него не ждете, хотя я вижу, что от этих слов вас тошнит. Вы думаете, я не способен распознать симптомы разбитого сердца, Франческа?

По щекам ее покатились слезы.

— Он не любит меня, — прошептала она. — Я думала, он меня любит, или по крайней мере надеялась на это, но он так ни разу мне об этом и не сказал.

— Ах! — Олконбери заключил Франческу в объятия, позволив ей уткнуться лицом в его грудь. — Не все мужчины так хороши и честны, как я, моя дорогая. Большая часть бледнеет от страха при одном звуке этого слова и уж совсем не испытывает желания броситься на колени и признаться в том, что любовь — это именно то, что они чувствуют. — Он ласково приподнял ее лицо. — Если бы вы сказали мне «да» две недели назад, то слышали бы мои признания каждое утро.

— Я знаю, — сказала Франческа, всхлипывая. — Мне надо было сказать «да».

Он тихо засмеялся и вздохнул.

— Конечно же, вам не надо было этого говорить. Я был глупцом, когда просил вас стать моей женой. Я знал, что вы в него влюблены. Ну, по крайней мере, я понимал, что вы не влюблены в меня. И, если только я очень сильно не заблуждаюсь, он вас любит.

Франческа вытерла глаза.

— Он нанял сыщика, чтобы тот навел обо мне справки. До того.

— Привык все держать под контролем… — вздохнул Олконбери. — Меня не удивляет его поступок.

— Ему следовало бы спросить у меня все, что он хотел знать… кто мои родители и что случилось с Сесилем, — добавила Франческа.

— Конечно, следовало. Ваши семейные тайны не пропечатаны в бульварных газетах, как его.

Она поморщилась при упоминании о том, что его семью поливают грязью едва ли не все газеты в городе. Эдварда это бесило, но он старался не показывать виду.

— Он этого не заслуживает.

— Никто из нас этого не заслуживает. Некоторые просто держатся лучше, чем другие.

— Хотите сказать, что он это сделал, потому что злился из-за сплетен? — Франческа смотрела на него с сомнением в глазах.

Олконбери ответил ей сардонической усмешкой.

— Я говорю лишь то, что на мужчин иногда находит блажь. Если бы я узнал, что вот-вот лишусь всего, что у меня есть, и при этом надо мной и моими братьями потешаются чуть ли не в каждой лондонской гостиной, и некая рыжеволосая бестия нахально врывается в мою жизнь, требуя, чтобы я все бросил и стал ей помогать, я бы тоже мог совершить поступки, о которых впоследствии пожалел бы. — Он наклонился к ней и, понизив голос до шепота, добавил: — Особенно если бы я находил ее неотразимой.

Франческа отстранилась, высвободившись из его объятий, и отошла. Эдвард сказал то же самое, он говорил, что его неодолимо влекло к ней…

— Вы просто пытаетесь меня утешить.

— Конечно. Но возможно, все так и обстоит. И какими бы ни были его мотивы тогда, сейчас он настроен серьезно. Я говорил, что он ворвался в мой дом еще до рассвета, требуя, чтобы я к вам пришел, чтобы вас успокоить?

Она пожала плечами. Ей бы больше понравилось, если б Эдвард пришел успокоить ее сам, что противоречило логике, ибо она велела ему не приходить. Она еще не готова была встретиться с ним лицом к лицу, но, поговорив о нем с Олконбери, она поймала себя на том, что очень, очень хочет его увидеть. Больше, чем когда-либо. И больше всего ей было неприятно то, что он заставил ее чувствовать себя так, как она чувствовала — вздорной, истеричной, капризной. И еще она очень сильно сожалела о том, что велела ему держаться от нее подальше.

— Он поступил непростительно грубо.

— Да, Эдвард де Лейси известный невежа, — ответил Олконбери. — Варвар прямо-таки, не имеющий представления о хороших манерах. — Франческа злобно на него уставилась. — О чем он думал, явившись в мой дом до рассвета, с мутными от пьянства глазами, в таком виде, словно его волоком тащили по мостовой до самого моего дома, а потом еще и посмел не попросить, а прямо-таки приказать мне отправиться утешать женщину, которой, как ему случайно стало известно, я сделал предложение? К женщине, с которой его видели повсюду в городе, смею добавить, что наводит всех окружающих, в том числе и меня, на мысль, что его намерения входят в явное противоречие с тем, что он на самом деле делал. Этот мужчина, должно быть, безумец. Или, возможно… всего лишь влюблен.

С Франчески было довольно. Возможно, так и есть. Ей определенно хотелось думать, что так оно и есть.

— Спасибо, что пришли, Олконбери. — Голос ее обрел силу. — Ваши советы всегда для меня бесценны.

Он улыбнулся:

— Будем надеяться, что на сей раз, вы из них извлечете пользу. — Он вдруг замер, принюхиваясь. — И поск