Book: Королевская шутиха



Королевская шутиха

Филиппа Грегори

Королевская шутиха

Купить книгу "Королевская шутиха" Грегори Филиппа

Посвящается Энтони

Лето 1548 года


По саду, залитому солнцем, весело смеясь, бегала девочка-подросток, раскрасневшаяся и возбужденная игрой. Она убегала от своего отчима, но не настолько проворно, чтобы тот не мог ее поймать. Ее мачеха сидела в беседке, увитой бутонами мелких сиреневатых роз, и время от времени поглядывала на четырнадцатилетнюю девочку и мужчину приятной внешности. Шалунья то пряталась от него за толстыми стволами деревьев, то выбегала на мягкий дерн лужаек. Девочку мачеха растила, как свою дочь, а мужчину много лет любила и обожала. Сейчас она была настроена видеть в них обоих только хорошее.

Мужчина сумел поймать девочку, ухватившись за подол ее развевающегося платья.

— Это обман! — сказал он.

Его смуглое лицо почти касалось ее раскрасневшихся щек.

Что на самом деле было обманом — знали они оба. Девочка со скоростью ртути выскользнула из его рук и отбежала к дальнему краю фонтана с широкой круглой чашей. В воде лениво плескались жирные карпы. Там же отражалось возбужденное беготней лицо Елизаветы. Она подалась вперед, желая еще сильнее раздразнить своего партнера по игре.

— Не поймаешь, не поймаешь! — смеялась она.

— А вот и поймаю.

Она наклонилась пониже, чтобы в квадратном вырезе платья ему были видны ее маленькие груди. Она чувствовала, как его глаза буквально приклеились к ней, отчего ее щеки стали еще краснее. Вскоре у нее густо покраснела и вся шея.

— Поймать тебя — проще простого. Стоит мне только захотеть, — сказал мужчина, подразумевая другую игру, кончавшуюся постельными утехами.

— Ну, так лови! — засмеялась она, сама толком не зная, к чему склоняет мужчину.

Зато она знала: ей хотелось слышать мягкий топот его ног, бегущих за нею; хотелось ощущать его протянутые руки, готовые ее схватить. Но более всего ей хотелось почувствовать, как эти руки обнимут ее и прижмут к его удивительному телу. Ее щеки жаждали царапающего соприкосновения с его расшитым камзолом, а ее бедра — соприкосновения с его бедрами.

Елизавета ойкнула и понеслась по тисовой аллее туда, где сад Челси спускался к реке. Королева, наблюдавшая за игрой из беседки, подняла голову от своего шитья и вновь улыбнулась, видя, как мелькает между деревьями платье ее любимой падчерицы. Любимый муж королевы так и не мог догнать эту юркую девчонку. Королева вновь склонилась над шитьем и уже не видела, что ее муж все-таки поймал Елизавету, но с другой стороны ствола. Там он прижал девочку к красной ломкой коре дерева и поднес ладонь к ее полуоткрытому рту.

Глаза Елизаветы ярко горели от волнения, но она и не думала отбиваться. Сообразив, что она не станет кричать, он убрал руку и наклонился.

Губы Елизаветы ощутили, как по ним, словно жесткой кистью, прошлись его усы. Она вдохнула терпкий запах его волос и кожи. Она закрыла глаза, откинула голову и подставила его губам свои губы, шею и грудь. Когда его острые зубы слегка закусили ее кожу, Елизавета перестала быть озорной, смеющейся девчонкой и превратилась в юную женщину, охваченную жаром первого желания.

Он осторожно переместил руку с ее талии вверх по корсажу платья — туда, где его пальцы могли проникнуть под ткань и коснуться ее грудей. Сосок мгновенно отвердел и напрягся. Он стал ласкать ее сосок. Елизавета замурлыкала от удовольствия, а он засмеялся предсказуемости женских желаний, однако спрятал этот смех глубоко внутри.

Елизавета прижалась к нему всем телом, чувствуя, как в ответ его нога проталкивается между ее ног. Ей стало ужасно любопытно: а что же будет дальше? Она давно хотела об этом узнать.

Но ее партнер по невинной игре в догонялки почему-то отпрянул и опустил руки. Тогда она сама обняла его и притянула к себе. Елизавета не столько увидела, сколько почувствовала довольную улыбку Томаса Сеймура (ему нравилось, что она сознавала себя виноватой). Потом его язык ласково, по-кошачьи, лизнул ей губы и проник в ее рот. Елизавету охватило смешанное чувство отвращения и желания. Желание оказалось сильнее. Ее язык ответил на настоящий, взрослый, дерзкий мужской поцелуй.

Елизавете вдруг стало страшно и неприятно. Она сжалась, однако Томас знал все фигуры этого танца. Она сама напросилась, и теперь танец желания захватывал каждую жилу внутри нее. Он задрал подол ее плюшевого платья; его опытная рука скользнула по ляжке и дальше, под нижнюю сорочку. Елизавета инстинктивно сжала ноги, защищаясь от его прикосновения. Сеймура это не остановило. Осторожно, одними костяшками пальцев, он провел по волосам ее лобка. И она растаяла; она буквально растеклась под его пальцами. Наверное, она бы рухнула на землю, не окажись у нее под талией его сильной руки. В этот момент Томас Сеймур понял: ничто не мешает ему овладеть принцессой Елизаветой прямо под этим деревом, в саду королевы. Эта девчонка была девственницей лишь по определению. На самом же деле перед ним стояла вполне сложившаяся шлюха.

Легкий звук шагов заставил его обернуться, опустить платье Елизаветы и заслонить ее своей спиной. Каждый увидевший сейчас принцессу легко прочел бы у нее на лице нескрываемое и необузданное желание. Томас боялся, что к ним подошла королева, его тайная жена, любовь которой он ежедневно предавал, соблазняя у нее под носом ее падчерицу и подопечную. Но королева Екатерина ничего этого не видела (или предпочитала не видеть). Она настолько любила Томаса, что, даже сидя у постели умирающего Генриха VIII, думала не о муже, а о Сеймуре.

К счастью, это была не королева. По дорожке шла другая девочка, младше Елизаветы и совершенно незнакомая. На вид ей было лет девять. От солнца ее защищала белая испанская шапочка с тесемками под подбородком. Из-под шапочки на Томаса и Елизавету глядели большие, серьезные черные глаза. В руке девочка держала две книги, перевязанные особой лентой, какой пользовались книготорговцы. Казалось, этот ребенок понял все, что происходило между Елизаветой и Томасом, и смотрел на них с холодным интересом.

— Откуда ты взялась, прелестное дитя? — с ложной приветливостью спросил девочку Томас. — Я даже испугался. Подумал, что ты фея. Это только феи умеют появляться столь неожиданно.

Девочка наморщила лоб, слушая его быструю, громкую речь, затем ответила медленно, с сильным испанским акцентом:

— Прошу прощения, сэр. Мой отец велел мне отнести эти книги сэру Томасу Сеймуру. Ваши люди сказали, что я найду вас в саду.

Девочка протянула ему книги. Томасу Сеймуру пришлось шагнуть вперед и забрать их у нее.

— А, так ты — дочка книготорговца, — все тем же наигранно-веселым голосом сказал Томас. — Причем испанского книготорговца.

Девочка молча кивнула. Лицо ее не утратило серьезного, совсем не детского выражения.

— На что ты так внимательно смотришь, дитя мое? — спросил Томас, прекрасно понимая, что маленькая испанка заметила Елизавету, торопливо расправляющую платье.

— Я смотрела на вас, сэр, но увидела очень страшную вещь.

— И что же ты увидела?

На мгновение Сеймур со страхом подумал, что юная книгоноша увидела, как он лез под юбку к английской принцессе. Увидеть, как он ласкал рыжие волосы на лобке Елизаветы… зрелище явно не для детских глаз.

— Я увидела позади вас плаху, — вдруг сказала девочка.

Она повернулась и молча зашагала обратно, поскольку выполнила поручение отца, и теперь ничто ее больше не держало в этом красивом, пронизанном солнцем саду.

Том Сеймур повернулся к Елизавете. Та пыталась пятерней расчесать свои взлохмаченные волосы. Ее пальцы все еще дрожали от желания. Она тут же вновь протянула руки к Сеймуру, требуя новой порции ласк.

— Ты слышала? — спросил он.

Ее глаза сузились до щелочек.

— Нет, — томно ответила Елизавета. — А разве этот странный ребенок что-то говорил?

— Всего-навсего то, что у меня за спиной она увидела плаху!

Томасу не хотелось показывать свой испуг от слов маленькой испанки.

Услышав про плаху, Елизавета мгновенно напряглась.

— Что? С чего эта девчонка заговорила про плаху?

— Поди узнай, — пожал он плечами. — Глупая маленькая ведьма. Она же иностранка. Перепутала слова. Наверное, хотела сказать: трон! Возможно, увидела меня сидящим на троне!

Шутка не возымела успеха, равно как и его попытка объяснить все плохим знанием языка. В представлениях Елизаветы трон и плаха являлись близкими соседями. Ее желание погасло. Лицо от страха пожелтело.

— Кто она такая? — испуганно спросила Елизавета. — Кто ее подослал?

Томас Сеймур обернулся, ища глазами книгоношу, но аллея была пуста. А с другой стороны к ним медленно шла его жена, торжественно неся свой беременный живот.

— Ей — ни слова, — шепнул он Елизавете.

При первых же признаках опасности принцесса внутренне собралась. Она расправила платье и нацепила на лицо невинную улыбку. Елизавета знала: чтобы выжить, нужно играть роль. Томас всегда мог рассчитывать на ее двойственную натуру. Невзирая на свои четырнадцать лет, она уже прошла солидную школу обмана. Ей было всего два года, когда казнили ее мать. Так что учеба в этой школе продолжалась двенадцать лет. К тому же Елизавета была дочерью искусной лгуньи. «Яблочко от яблони недалеко падает», — с презрением подумал Сеймур. Возможно, она и испытывала плотские желания, но опасность и честолюбие будоражили ее сильнее, нежели похоть. Томас взял Елизавету за руку и повел навстречу Екатерине.

— А я все-таки ее поймал! — крикнул он, кое-как соорудив веселое выражение лица.

Он вновь огляделся по сторонам. Маленькая испанка как сквозь землю провалилась.

— Ну, мы и побегали! — крикнул он жене.


Той маленькой испанкой была я. Тогда я впервые увидела принцессу Елизавету: потной от желания, ластящейся, как кошка, к чужому мужу. Потом я еще не раз видела ее, а вот что касается Томаса Сеймура — это была моя первая и последняя встреча с ним. Через год он взошел на плаху, обвиненный в государственной измене. Давая показания, Елизавета трижды от него отреклась, утверждая, что знакома с ним не ближе, чем со множеством других людей.


Зима 1552/1553 года


— Я это помню! — взволнованно сказала я отцу, стоя на борту лодки, что везла нас вверх по Темзе. — Честное слово, помню! И эти сады, спускающиеся к реке, и великолепные здания. И еще помню день, когда ты послал меня к одному знатному английскому лорду. Я пошла и увидела его в саду с принцессой.

Путешествие утомило отца, но он все же нашел в себе силы улыбнуться мне.

— Доченька, неужели ты запомнила? — тихо спросил он. — То лето было для нас счастливым. Она говорила…

Отец замолчал. Мы никогда не упоминали вслух имя моей матери. Даже когда были одни. Поначалу это делалось ради предосторожности, чтобы не попасть в руки тех, кто убил ее и охотился за нами. В дальнейшем мы не тревожили имя матери не только из страха перед инквизицией, но и чтобы не поднимать внутри себя волны горя. А горе умеет их насылать.

— Мы будем здесь жить? — с надеждой спросила я, глядя на прекрасные дворцы, окруженные аккуратными лужайками.

После нескольких лет непрестанных скитаний я мечтала об оседлой жизни.

— Нет, девочка, — мягко возразил отец. — Эти дворцы для нас великоваты. Ханна, нам придется начать с малого. Пока что — лишь небольшая лавка. А когда мы убедимся, что нам больше ничто не грозит, ты, наконец-то, сможешь вылезти из мальчишеской одежды и одеваться, как положено юной девушке. Ну, а потом ты выйдешь замуж за Дэниела Карпентера.

— И мы перестанем скитаться? — совсем тихо спросила я.

Отец не торопился с ответом. Мы так долго прятались и бегали от инквизиции, что уже потеряли надежду когда-либо достичь безопасной гавани. Мы бежали в ту же ночь, когда церковный суд обвинил мою мать в ложном принятии христианства, навесив на нее ярлык «маррано».[1] А когда ее передали мирскому суду и тот приговорил мать к сожжению у позорного столба, мы были уже далеко. Мы бежали от нее, словно двое иуд искариотов, думая только о спасении собственных шкур. Правда, впоследствии отец со слезами на глазах не раз повторял мне, что мы все равно не смогли бы ее спасти. Останься мы в Арагоне, инквизиторы пришли бы и за нами, и вместо одной погибшей было бы трое. Бывало, я сердилась на отца, кричала на него, говорила, что лучше бы мне умереть, чем жить без матери… и он очень медленно, печальным голосом, говорил мне:

— Когда-нибудь ты поймешь. Жизнь — это самое драгоценное, что есть у человека. Мама с радостью отдала бы свою жизнь ради спасения твоей. Это ты тоже поймешь.

Вначале нас с отцом тайно переправили в Португалию. Контрабандисты оказались сущими разбойниками. Они вытряхнули из отца все деньги, какие у нас были. Книги и рукописи они оставили лишь потому, что эти вещи не имели для них никакой ценности. Дальше нас ожидало плавание в Бордо. Мы ютились на палубе, под непрекращающимся дождем и холодным ветром. Я боялась, что мы умрем от холода или во время сна шальная волна смоет нас за борт. Самые ценные книги мы привязали к себе, словно младенцев, чтобы сохранить их в тепле и уберечь от губительной морской воды. Затем нам предстоял путь в Париж. Всю дорогу мы играли роли тех, к кому не имели никакого отношения: купца с мальчишкой-помощником, паломников, направляющихся в Шартр, странствующих торговцев, мелкопоместного дворянина, путешествующего ради собственного удовольствия, прихватив с собой слугу, ученика и его наставника, идущих в Парижский университет. Словом, кого угодно, только не самих себя — новообращенных христиан, от чьих одежд все еще пахло дымом аутодафе и чьи сны еще были полны ужаса.

В Париже мы встретились с родственниками моей матери, и они отправили нас к своей амстердамской родне, а те — в Лондон. Нам не оставалось иного, как спрятать свою истинную национальность под небесами Англии и стать жителями Лондона. Мы должны были сделаться протестантами и научиться любить эту ветвь христианства. Во всяком случае, я точно должна была предпочесть протестантизм католицизму.

Наши родственники, чьих имен я не могу назвать и чья вера сохранялась в глубочайшей тайне, люди, обреченные на вечные скитания и подвергающиеся гонениям в любой христианской стране, тем не менее обустраивались и процветали в Лондоне, Париже и Амстердаме. Мы жили, как христиане, соблюдая все законы церкви, все праздники. Мы исполняли предписанные церковью обряды и постились. Многие из нас, как моя мать, имели двойную веру, причем совершенно искреннюю. Мы тайно соблюдали субботу, стремясь накануне наготовить достаточно пищи и сделать всю работу по дому, чтобы почувствовать святость субботнего дня. Мы шептали полузабытые еврейские молитвы, а на следующий день с чистой совестью шли к христианской мессе. Мать помнила наизусть немало отрывков из Библии и Торы и всегда объединяла их, уча меня обеим религиям сразу. С ранних лет она предупреждала меня: наши родственные связи и наша иудейская религия — это тайна, причем глубокая и опасная. Везде и всюду нам следовало быть очень осторожными и осмотрительными: в церквях, которые мы столь щедро одаривали, с друзьями, священниками, монахами и учителями. Казалось бы, мы рождались с осторожностью в крови, учась до конца не доверять никому. И тем не менее инквизиция хватала многих из нас, словно глупых цыплят, которым даже незачем резать глотки. Свернуть шею — и дело с концом.

Кому-то, как нам с отцом, удавалось скрыться, чтобы потом вынырнуть в каком-нибудь крупном европейском городе. Близкая, а зачастую дальняя родня и верные друзья помогали беглецам, давая им пристанище и помогая встать на ноги на новом месте. Нас с отцом родня снабдила рекомендательными письмами к семейству Дизраэли, ставшему в Англии Карпентерами. Меня помолвили с их сыном Дэниелом, отцу ссудили денег на покупку печатного станка и помогли устроить типографию. Она находилась на Флит-стрит. Станок поставили на первом этаже, а на втором поселились мы с отцом.


Я осваивалась в совершенно чужом, новом городе, даже отдаленно не напоминавшем испанские города. Отец с головой ушел в работу, полный решимости подняться и обеспечить мне достойную жизнь. Книги и брошюры, которые он стал печатать, пользовались большим спросом, особенно евангельские тексты. Оригиналы отец привез спрятанными в поясе своих панталон и теперь переводил их на английский язык. Одновременно он скупал книги и рукописи, некогда принадлежавшие библиотекам семинарий и монастырей, разрушенных королем Генрихом, который правил прежде нынешнего молодого короля Эдуарда. Мудрость былых веков объявили папистской чепухой. Книгами и рукописями, когда-то стоившими громадные деньги, теперь торговали на каждом углу, продавая на вес. Для библиофилов и собирателей редкостей наступили поистине золотые деньки. Отец ежедневно отправлялся на свою книжную охоту и обязательно возвращался с каким-нибудь трофеем. Он упрощал язык, убирая схоластические обороты, добавлял свои комментарии, составлял указатель и печатал новую брошюру, которая мгновенно раскупалась. В Лондоне ощущался сильный духовный голод, и Слово Божье хотел читать каждый, кто умел читать. Поздними вечерами, а то и ночами, невзирая на усталость, отец печатал сокращенные версии евангельских текстов. Он набирал простые тексты, понятные любому бедняку, где вместо туманной латыни был четкий и ясный английский язык. Страна желала постигать Бога, но без посредничества священников. Впервые я радовалась, что мы оказались в стране, где духовенство не играло главенствующей роли.



Как я уже сказала, отцовские брошюры продавались дешево, чуть выше стоимости бумаги и типографской краски. Казалось, отец совсем забыл о желании обеспечить мне достойную жизнь. Сейчас он думал только о широком распространении Слова Божьего, поскольку нынче мы были убежденными протестантами. Настолько убежденными, что едва ли смогли бы стать убежденнее, даже если бы от этого зависела наша жизнь.

Впрочем, наша жизнь действительно от этого зависела.

Я делала все, что требовалось отцу. Читала корректуру, помогала с переводами, орудовала острой иглой, сшивая переплеты. Я освоила набор и научилась читать тексты справа налево, поэтому читала многие из отцовских брошюр прежде, чем они появлялись на бумаге. Если я не была занята в типографии, то стояла у ее дверей и приглашала прохожих зайти и посмотреть книги. Я по-прежнему носила мальчишескую одежду. Все деньги отец тратил на дело, и мне приходилось донашивать то, в чем я приехала в Лондон. Меня и впрямь можно было принять за мальчишку: панталоны оканчивались теперь на лодыжках, а дальше, до стоптанных башмаков, шли мои голые ноги. Старую шапку я носила набекрень. Чего мне по-настоящему не хватало в Лондоне — так это яркого солнца. Бывало, я позволяла себе просто стоять, подпирая стенку, и ловить жидкое лондонское солнце. Справа от меня тоже был книжный магазин, но поменьше нашего, и книжки там печатали и продавали совсем другого содержания. Слева от меня находилась еще одна типография, снабжавшая уличных торговцев любовными стихами и балладами. За ней помещалась мастерская художника-миниатюриста, делавшего еще и очень красивые игрушки. С ним соседствовал портретист. Все, кто жил и работал на Флит-стрит, так или иначе имели дело с бумагой, чернилами, типографской или масляной красками. Отец говорил, что я должна быть благодарна судьбе за то, что род моих занятий позволяет не огрубеть рукам. Должна, но никакой особой благодарности я не ощущала.

Флит-стрит была узкой и более убогой, нежели улица, на которой мы временно жили в Париже. Дома стояли впритык, приземистые и обшарпанные. Вихляя, словно подгулявший ремесленник, улица спускалась к реке. Вторые этажи нависали над первыми, загораживая солнце. Отдельные лучи все же находили щели и ложились на осыпающуюся штукатурку стен, напоминая косые шрамы. Добавлю, что пахло на Флит-стрит почти как в хлеву. По утрам окна верхних этажей открывались, и заспанные женщины вытряхивали и выливали вниз содержимое ночных горшков и лоханок для умывания. Все это, жидкое и вязкое, попадало в сточную канаву и медленно, с характерным бульканьем, текло в другую сточную канаву, которая называлась Темзой. Дожди были нашим спасением, но они же делали мостовую скользкой и повышали риск упасть в дерьмо.

Я хотела жить не на вонючей Флит-стрит, а в таком доме, как у принцессы Елизаветы, с садом, полным красивых цветов и деревьев. Там и Темза куда чище, и красивый вид с берега. Мне надоел беспросветный труд в типографии. Я хотела заняться чем-то другим. Хотела скинуть опостылевшую мальчишескую одежду и нарядиться в девичье платье. Меня вовсе не устраивала помолвка с парнем, которого я видела лишь однажды, да и то мельком.

Эти мысли бродили у меня в голове, когда я грелась на лондонском солнышке, словно угрюмая испанская кошка. И вдруг я услышала звон шпор по камням мостовой. Я подняла голову да так и застыла, разинув рот. Передо мной стоял молодой человек. Богато одетый, на голове — высокая шляпа, на плечах — развевающийся плащ. У пояса висел меч в серебряных ножнах. Таких обаятельных молодых людей я видела впервые.

Я глазела на него, как на ангела, опустившегося с небес. Но у него за спиной стоял еще один богато одетый человек.

Тот был постарше, лет около тридцати, с бледной кожей, какая встречается у тех, кто много сидит при свечах, занимаясь науками. Глаза у него были темными, глубоко посаженными. Подобных людей я уже видела. Один такой заходил в магазин отца, когда мы жили в Арагоне. Похожего человека я видела и в Париже. Должно быть, новый лондонский заказчик. Явно человек ученый. Я это поняла по склоненной шее и ссутулившимся плечам. Он привык иметь дело с пером и бумагой. На среднем пальце правой руки темнело въевшееся чернильное пятно. Нет, он был не просто грамотный человек, привыкший много писать. Наверное, мыслитель; человек, стремившийся отыскать скрытый смысл вещей. Он был опасным человеком, не боявшимся ересей, не страшившимся вопросов, всегда желающий знать больше. Словом, он показался мне тем, кто ищет истину, скрытую за истиной.

На этого человека был похож один священник-иезуит. Он заходил в арагонский магазин отца и умолял достать ему какие-то очень древние рукописи. Древнее Библии. Древнее даже, чем Слово Божье. На этого человека был похож и еврейский талмудист. Тот тоже приходил к отцу, но просил другие книги, запретные, остатки Торы — еврейского Закона. Иезуит и талмудист приходили к отцу часто, покупали книги и рукописи, а потом вдруг перестали приходить. В нашем мире идеи опаснее обоюдоострого меча; половина их запретна, а другая заставит человека разувериться в том, что Земля — центр Вселенной.

Я настолько увлеклась разглядыванием богоподобного юноши и его старшего друга, похожего на священника, что не сразу заметила третьего. Этот был одет во все белое и сиял, будто серебряный кубок, покрытый эмалью. Солнце мешало мне как следует его рассмотреть. Я старалась увидеть черты его лица, однако видела лишь серебристый блеск. Я прищурилась, но и это не помогло… Затем меня словно расколдовали, и я сообразила: кем бы ни были эти знатные господа, они все смотрели на дверь соседнего магазина.

Ничего удивительного: ну, кто посмотрит на нашу покосившуюся, закопченную дверь? Она была приоткрыта. Отец, нагнувшись над лоханью, перемешивал свежую типографскую краску и, к счастью, не видел моей оплошности. Проклиная себя, как последнюю дуру, я вышла вперед и, тщательно выговаривая каждое слово, сказала:

— Здравствуйте, досточтимые господа. Вы позволите вам помочь? Мы располагаем лучшей в Лондоне коллекцией занимательного и душеполезного чтения. Наши цены поразят вас своей скромностью. Многие книги имеют превосходные иллюстрации, выполненные талантливыми художниками. Эти картинки добавляют очарования нашим…

— Я ищу типографию и магазин Оливера Грина, — сказал молодой человек.

Он сверкнул глазами на меня. Я застыла как вкопанная, будто все лондонские часы разом остановились и их маятники перестали качаться. Мне хотелось навсегда удержать это мгновение, а вместе с ним — и облик юного незнакомца. Его красный камзол удивительно блестел на зимнем солнце. Если бы незнакомец взглянул на меня и увидел во мне не мальчишку-сорванца с грязной физиономией, а девочку, почти девушку. Увы! Его глаза равнодушно проехались по мне и остановились на двери нашей типографии. Наконец я очухалась и распахнула дверь, впустив всех троих внутрь.

— Прошу, досточтимые лорды. Это и есть магазин ученого и книгопечатника Оливера Грина. — Затем я крикнула в сумрак типографии: — Отец! К тебе трое знатных лордов!

По полу заскрипел высокий табурет, на каких работают печатники. Отец спрыгнул и заторопился навстречу посетителям, вытирая о фартук руки. От него пахло типографской краской и разогретой бумагой.

— Добро пожаловать, уважаемые господа. Приветствую вас в моем скромном магазине.

Отец, как всегда, был в черном. Мне вдруг стало неловко за манжеты его рубашки, запачканные пятнами краски. Хорошо, что черный цвет ткани их скрывал. Я взглянула на отца глазами наших важных посетителей и увидела человека лет пятидесяти, с густыми волосами, когда-то черными, а после нашего бегства — совсем седыми. Его лицо покрывали морщины. Если бы не согбенные плечи, он был бы выше ростом.

Он кивнул мне. Я поспешно вытащила из-под прилавка три кособоких стула, однако важные посетители садиться не пожелали. Они остались стоять, оглядываясь по сторонам.

— Чем могу служить? — спросил отец.

Я вдруг увидела, что он вовсе не рад приходу таких важных персон. Наоборот, отец испугался. Он испугался всех троих: обаятельного молодого человека, господина в черном и их спутника, сияющего ослепительной белизной.

— Мы ищем Оливера Грина, книготорговца, — повторил юный лорд.

— Оливер Грин перед вами, — сказал отец, слегка поклонившись. Он волновался, отчего его испанский акцент был особенно заметен. — Я готов служить вам всем, что в моих силах. Любым способом, сообразующимся с законами и традициями страны…

— Да, да, — с непонятной мне резкостью сказал молодой человек. — Мы слышали, что вы, Оливер Грин, недавно прибыли из Испании.

Отец снова кивнул.

— Я и в самом деле сравнительно недавно прибыл в Англию, но Испанию мы покинули три года назад.

— Вы англичанин?

— Теперь англичанин, если вам угодно, — с осторожностью ответил отец.

— А ваша фамилия? Это настоящая английская фамилия?

— Прежде я звался Верде, — сказал отец, кисло улыбаясь. — Но англичанам легче и привычнее произносить Грин.

— Вы ведь христианин? Издатель книг по христианской теологии и философии?

Отец тяжело проглотил ком слюны. Можно было подумать, что его спросили о чем-то опасном.

— Да, сэр. Естественно, я — христианин.

— Реформированный или придерживающийся старой традиции? — совсем тихо спросил молодой человек.

Мой отец не понимал, какой именно ответ они хотят услышать. Естественно, он не знал и о том, чем чреват его ответ. В Испании, да и не только там, ответ мог отправить отвечающего на костер, плаху, виселицу и так далее. Неужели англичане в правление молодого короля Эдуарда уподобились католикам и решили извести у себя ересь и еретиков?

— Реформированный, — ответил явно оробевший отец. — Правда, крещен я был еще в старой традиции. Но это было в Испании, а в Англии я следую законам реформированной английской церкви… Благодарение Господу за эти реформы. Я — верный служитель короля Эдуарда и хочу всего лишь заниматься изданием книг, подчиняясь королевским законам и молясь в его церкви.

Отец вспотел, что бывало с ним довольно редко. Мои ноздри уловили пронзительный запах пота. Едкий, как дым. Это был запах страха.

Я подошла к отцу и провела тыльной стороной ладони по своей щеке, словно отирая с лица сажу. Моего рта видно не было.

— Не волнуйся. Им нужны наши книги, а не мы, — тихо шепнула я по-испански.

Отец кивнул. Но мой шепот услышал и молодой человек и насторожился.

— Что сказал ваш мальчик?

— Я сказал, что вы трое — ученые, — солгала я по-английски.

— Иди внутрь, querida,[2] — быстро сказал мне отец. — Простите ребенка, досточтимые лорды. Жена у меня умерла три года назад. Это подействовало на мальчика, и он… Думаю, вы понимаете. Закрывает дверь за посетителями, и на том спасибо.

— Ребенок говорит истинную правду, — учтиво возразил человек в черном. — Мы пришли вовсе не для того, чтобы причинять вам неприятности. Вам незачем бояться нас. Мы желаем лишь посмотреть ваши книги. Я — ученый, а не инквизитор. Мне действительно хотелось всего-навсего взглянуть на вашу библиотеку.

Я не ушла внутрь, а приклеилась к дверному косяку.

— Ну, почему ты сказал «трое»? — спросил человек в черном.

Отец щелкнул пальцами, выгоняя меня из типографии, однако молодой лорд сказал:

— Погодите. Пусть мальчик ответит. Это ему не повредит. Нас всего двое. Понимаешь, мальчик? Двое. А ты скольких видишь?

Я посмотрела на молодого человека, затем на его друга. И в самом деле, их было только двое. Третий, лучезарный, словно солнце, исчез, будто никогда и не появлялся.

— Сэр, я точно видел третьего человека у вас за спиной, — сказала я тому, кто постарше. — Он был там, на улице. А здесь его нет.

— Она хоть и блаженная, но девочка добрая, — сказал отец, отчаянно выпроваживая меня из помещения.

— Постойте, — запротестовал молодой человек. — Погодите. Я думал, что это мальчик. Значит, у вас не сын, а дочь? Но почему вы тогда одеваете ее как мальчика?

— И кто же был третьим? — спросил человек в черном.

Поток вопросов всерьез насторожил моего отца.

— Досточтимые лорды, позвольте ей уйти, — взмолился он. — Она всего лишь обыкновенная девочка. Даже еще не девушка. Слабый ум. На нее очень сильно подействовала смерть матери. Позвольте, я лучше покажу вам мои книги. У меня есть и манускрипты, которые могли бы вас заинтересовать. Я их тоже с удовольствием вам покажу…

— Я не прочь на них взглянуть, — сказал человек постарше. — Но вначале я хочу поговорить с вашей дочерью. Вы позволите?

Отец уступил, не смея отказывать столь важным посетителям. Человек в черном взял меня за руку и повел на середину типографского помещения. Туда падали лучи солнца из окна, освещая мое лицо. Человек осторожно коснулся моего подбородка, повернув лицо сначала в одну, затем в другую сторону.

— Каким ты видела третьего? — тихо спросил он меня.

— Весь в белом, — едва шевеля губами, ответила я. — И светился.

— Во что он был одет?

— Я видела лишь белый плащ.

— А что у него было на голове?

— Белизна. Сверкающая белизна. Больше я ничего не видела.

— Что можешь сказать про его лицо?

— Свет мешал мне рассмотреть его лицо.

— Дитя, как ты думаешь, у него было имя?

Имени я не знала, но как только человек в черном спросил, имя само сорвалось с моих губ:

— Уриэль.

Его рука под моим подбородком замерла. Человек в черном глядел на меня так, словно я была одной из отцовских книг, и он сейчас меня читал.

— Значит, Уриэль?

— Да, сэр.

— Ты раньше слышала это имя?

— Нет, сэр.

— А ты знаешь, кто такой Уриэль?

Я покачала головой.

— Я подумала, что так зовут человека, который был с вами. Но раньше этого имени я никогда не слышала. Честное слово.

— Итак, вы утверждаете, что ваша дочь — блаженная? Как понимать ваши слова? — спросил молодой человек. — Ими вы хотели скрыть ее ясновидение?

— Она говорит, что к носу придет, — упрямо твердил отец. — Детская болтовня. Такой вот недостаток. А так девочка хорошая. Она у меня каждый день в церковь ходит. Поверьте, она никого не хотела обидеть. Просто язык без костей. Наказывать ее бесполезно. Говорю вам, дурочка.

— Но почему вы одеваете ее как мальчика? — спросил молодой человек.

Мой отец беспомощно пожал плечами.

— Досточтимые лорды, времена нынче непростые. Я вез дочь из Испании во Францию, оттуда — в Нидерланды. Наконец мы очутились в Англии. А девочке нужна мать, чтобы посоветовала и подсказала. Мне было бы проще с сыном, но Господь послал мне дочь. Она путешествовала в этой одежде. Ну, и… пока все остается так, как есть. Когда она оформится в женщину, я, конечно же, позволю ей носить платья. А сейчас… С мальчиком мне легче. Она и все мои поручения выполняет, как мальчик.

— У вашей дочери дар ясновидения, — выдохнул человек в черном. — Нам есть за что благодарить Господа. Я шел сюда взглянуть на древние манускрипты, а неожиданно встретил девочку, которая видит Уриэля и знает его святое имя. — Он повернулся к моему отцу. — Есть ли у нее священные знания? Она читала что-нибудь, помимо Библии и катехизиса? Она читала ваши книги?

— Клянусь вам Богом, нет, — сказал отец, убедительным тоном произнося ложь. — Клянусь вам, досточтимый лорд, я не забиваю ей голову ученостью. Она ничего не знает. Честное слово, ничего.

Человек в черном взмахнул рукой.

— Не принижайте способностей вашей дочери и заодно не пугайте меня, — сказал он, обращаясь к нам с отцом. — Не бойтесь меня. Вы можете мне доверять. Ваша девочка обладает ясновидением. Так ведь?

— Нет, — упрямо продолжал лгать отец, выгораживая меня ради моей же безопасности. — Она — тихая, безвредная дурочка. Мой крест. Я вынужден тревожиться о ней больше, чем она того заслуживает. Будь у меня родственники, я бы отправил ее к ним. Она не стоит вашего внимания…

— Успокойтесь, — мягко улыбаясь, сказал отцу молодой человек. — Мы пришли вовсе не затем, чтобы тревожить вас. Моего спутника зовут Джон Ди, а меня — Роберт Дадли. Вам нечего нас бояться.

Услышав их имена, отец разволновался еще сильнее, и не без причины. Обаятельный молодой человек был сыном едва ли не самого могущественного в Англии человека — лорда Джона Дадли, являвшегося правой рукой английского короля! Если им понравится библиотека моего отца, его могут сделать поставщиком книг для короля, известного своей образованностью и любовью к наукам. Тогда наша жизнь неузнаваемо изменится. Но если наши книги сочтут бунтарскими, богохульными и еретическими, если усмотрят в них слишком много вопросов и всего такого, что лишь смущает умы, нас ждет тюрьма, ссылка, а то и смертная казнь.

— Сэр, вы оказали мне необычайную честь, явившись сюда. Но может, вы желаете, чтобы я принес свои книги во дворец? Здесь плохое освещение, да и условия не располагают к чтению…



Тот, кого звали Джоном Ди, по-прежнему не выпускал мой подбородок и пристально вглядывался в мое лицо.

— У меня есть толкования Библии, — скороговоркой продолжал отец. — Есть очень древние манускрипты на латыни и греческом, а также книги на других языках. Есть у меня и замечательная коллекция рисунков римских храмов с объяснением их пропорций. Есть еще какие-то математические таблицы, доставшиеся мне по случаю, однако мне не хватает знаний для их понимания. Быть может, вам захочется взглянуть на анатомические рисунки из греческой…

Наконец Джон Ди отпустил мой подбородок.

— Вы позволите взглянуть на вашу библиотеку? — спросил он.

Я видела, что отцу вовсе не хочется допускать постороннего рыться на полках и в шкафах, где хранились его сокровища. Вдруг та или иная книга покажется высокоученому господину вредной или еретической? У отца были книги по еврейским и греческим тайным знаниям; их он хранил в нише, заставленной другими книгами. Но даже те книги, которые он не прятал, в нынешние непредсказуемые времена могли стоить нам свободы.

— Вам принести книги сюда? — спросил отец, делая еще одну попытку защитить свою библиотеку.

— К чему лишние усилия? Я сам пройду туда, где они хранятся.

— Разумеется, досточтимый лорд Ди, — сдался отец. — Для меня это будет большой честью.

Отец открыл дверь и жестом пригласил Джона Ди следовать за собой. Роберт Дадли с ними не пошел. Он выбрал себе стул покрепче, сел и принялся с любопытством разглядывать меня.

— Тебе лет двенадцать?

— Да, сэр, — быстро солгала я, хотя на самом деле мне было почти четырнадцать.

— Девчонка, которая носит мальчишескую одежду.

— Да, сэр.

— Тебе уже определили будущего мужа?

— Если вы про сейчас, сэр, то еще нет.

— А помолвка предполагается?

— Да, сэр.

— И кого же отец выбрал тебе?

— Когда мне исполнится шестнадцать, я выйду за дальнего родственника по материнской линии, — ответила я и добавила: — Но не скажу, чтобы мне этого очень уж хотелось.

— Одно и то же, — поморщился он. — Все девицы утверждают, что не хотят замуж.

Я посмотрела на сэра Роберта, не скрывая своего презрения.

— Ну и взгляд! Никак я тебя обидел, мисс Мальчик?

— Я не знаю, сэр, что утверждают другие девицы, но у меня есть собственное мнение, — почти шепотом ответила я.

— Естественно. И что же думаешь ты, мисс Мальчик?

— Я хочу жить самостоятельно и не зависеть от мужа.

— А кто будет тебя кормить?

— Я хочу завести свою типографию. Буду печатать книги и продавать.

— Думаешь, девочка — и даже хорошенькая девочка в мальчишеских штанах — сможет прожить без мужа?

— Я в этом уверена, — ответила я. — Тут неподалеку живет вдова Уортинг. У нее — свой магазин.

— Если вдова, значит, у нее был муж, который оставил ей деньги. Она не сама их заработала.

— Женщина и сама может заработать деньги, — упрямо возразила я. — Женщина вполне может управляться с магазином или типографией.

— А с чем еще может управляться женщина? — поддразнивая меня, спросил Роберт Дадли. — С кораблем? С армией? Или даже с королевством?

— Вы еще увидите женщину, которая будет управлять королевством, да еще лучше, чем все короли до нее! — выпалила я.

Увидев его лицо, я замолчала и даже зажала себе рот рукой.

— Простите, сэр, — прошептала я. — Сама не знаю, как у меня это вырвалось. Ведь женщина всегда должна подчиняться или отцу, или мужу.

Молодой человек посмотрел на меня странно, как будто услышал в моих словах нечто большее.

— Значит, мисс Мальчик, ты считаешь, что я увижу на английском троне женщину?

— А разве женщины не правили государством? — стала оправдываться я. — В Испании такое было. Королева Изабелла.

Он кивнул и замолчал. Наверное, почувствовал, что этот разговор подвел нас к опасной черте.

— Скажи, мисс Мальчик, ты сумеешь найти дорогу во дворец Уайтхолл?

— Да, сэр.

— Прекрасно. Когда мистер Ди выберет себе интересующие книги, ты принесешь их во дворец, в мои покои. Согласна?

Я кивнула.

— Как идут дела у твоего отца? — спросил он. — Успешно? Много книг продаете? У вас много покупателей?

— Когда как, — уклончиво ответила я. — Мы ведь только недавно начали.

— А что же, твой дар никак не помогает отцу в его делах?

Я покачала головой.

— Никакой это не дар. Отцу он кажется скорее глупостью.

— Ты ощущаешь себя… голосом кого-то другого? Ты умеешь видеть то, чего не видят другие?

— Иногда.

— Скажи, что ты увидела, когда смотрела на меня?

Он спросил совсем тихо; наверное, и отвечать ему тоже нужно было шепотом. Пока он говорил, я упиралась глазами в его сапоги. Услышав вопрос, я подняла голову, обратив внимание на его сильные ноги, красивый плащ, мягкие складки кружевного воротника. Потом мой взгляд переместился еще выше. У Роберта Дадли был чувственный рот и темные глаза под тяжелыми веками. Он улыбался мне, словно понимал, что моим щекам, ушам и даже волосам сейчас жарко, как под испанским солнцем.

— Когда я впервые вас увидела, то подумала, что я вас знаю.

— По прошлому? — спросил он.

— По времени, которое еще настанет, — не особо складно ответила я. — Я подумала, что потом мы с вами будем очень хорошо знакомы.

— Но только если ты перестанешь быть мальчишкой! — сказал он и улыбнулся своим мыслям, которые я тогда не слишком понимала. — Ну, и в каком же я тогда буду положении, мисс Мальчик? Я стану великим человеком? А может, буду управлять королевством, как ты — своей типографией?

— Да, я надеюсь, вы станете великим человеком, — сухо ответила я.

Я решила не поддаваться его чарам и больше ничего ему не рассказывать.

— А что ты думаешь обо мне? — вкрадчиво спросил он.

Я бесшумно набрала воздуха в легкие.

— Думаю, для тех молодых женщин, которые не ходят в мужских штанах, вы служите источником разных бед.

Он громко расхохотался.

— Боже милостивый, да это настоящее ясновидение, — сказал он. — Вообще-то, с девушками у меня нет никаких бед, а вот с их отцами — весьма часто.

Я не смогла удержаться и тоже засмеялась. Когда он смеялся, глаза его совершали странный танец, втягивая в смех находившихся рядом. Мне захотелось не только смеяться, а сказать что-нибудь очень умное и взрослое, что заставило бы его увидеть во мне не мальчишку-сорванца, а девушку.

— А твои предсказания будущего исполнялись? — спросил он, причем очень серьезно.

Опасный вопрос. Особенно в Англии, где всегда настороженно относились к магии и колдовству.

— У меня нет таких сил, — быстро ответила я.

— А без сил ты не умеешь заглядывать в будущее? — не отставал Роберт Дадли. — Некоторые из нас наделены этим священным даром и способны видеть грядущие события. Вот мистер Ди — мой друг и наставник — считает, что людей по жизни ведут ангелы. Иногда ангелы предостерегают нас от греха. А еще есть искусство чтения по звездам. Тому, кто умеет читать, звезды могут рассказать о его судьбе.

Я, будто настоящая дурочка, затрясла головой. Разговор с юным лордом становился опасным, и лучше мне было ничего не отвечать. Роберт Дадли о чем-то задумался, потом вдруг спросил:

— А танцевать ты умеешь? Играть на лютне или другом инструменте? Если тебе дать роль на маскараде, выучишь?

— Это у меня плохо получается, — сказала я, надеясь его разочаровать.

— Ну, это мы увидим, мисс Мальчик, — сказал он, смеясь над моим упрямством. — Мы узнаем, на что ты способна.

Я неуклюже, по-мальчишечьи, поклонилась и решила больше ничего ему не говорить.


На другой день я отправилась во дворец Уайтхолл, неся связку книг и несколько свернутых в свиток и тщательно упакованных отцом манускриптов. Я прошла через ворота Темпл Бар и теперь шагала мимо зеленых лужаек Ковент-Гардена. Моими спутниками были холодный ветер и такой же холодный, слякотный дождь, заставившие меня натянуть шапку по самые уши и идти, опустив голову. Казалось, этот ледяной ветер прилетел прямо из далекой России. Он сопровождал меня на всем протяжении Кинг-стрит, вплоть до ворот Уайтхолла.

Надо ли говорить, что я впервые оказалась у стен королевского дворца? Я думала, что просто отдам книги с манускриптами стражникам и вернусь домой. Но когда я показала им записку, торопливо написанную Робертом Дадли, и они увидели внизу печать с гербом его семейства — медведем, обнимающим обрубок дерева, — стражники поклонились мне, словно иноземному принцу, и дали в провожатые солдата, чтобы отвел меня прямо к сэру Роберту.

Дворец представлял собой целый город с многочисленными внутренними дворами и двориками, каждый из которых был красиво устроен и обихожен. А в самом центре был громадный сад с яблонями, беседками и скамейками. Мой провожатый спешил и не дал мне насмотреться на придворных, одетых в меха и бархат. Они развлекались игрой в кегли. Мы подошли к дверям, где тоже стояли стражники, и попали в большое красивое помещение, полное нарядно одетых людей. Солдат вел меня дальше. Мы прошли еще несколько помещений и вышли на длинную галерею. В дальнем конце ее я увидела Роберта Дадли. Я очень обрадовалась — в этом громадном дворце он был единственным, кого я знала.

— Сэр Роберт! — крикнула я и побежала ему навстречу.

Стражник уже был готов догнать меня и схватить за плечо, но Роберт Дадли махнул ему рукой, показывая, что знаком со мной.

— Здравствуй, мисс Мальчик! — крикнул он мне в ответ.

Только сейчас я заметила, что Роберт Дадли был не один. Рядом с ним стоял… пятнадцатилетний король Эдуард! Король был одет в голубой плюшевый камзол. Меня поразили бледность его лица (оно имело цвет снятого молока) и необычайная худоба.

Я опустилась на колени, прижимая отцовские книги и одновременно пытаясь стянуть с головы шапку.

— Это и есть та самая девочка-мальчик, — сказал Роберт Дадли, обращаясь к королю. — Не правда ли, замечательная лицедейка?

Я не осмеливалась поднять голову и потому только слышала ответ короля. Судя по голосу, юный правитель Англии был серьезно болен.

— Ну и странные фантазии забредают в твою голову, Дадли. С чего ты взял, что она — замечательная лицедейка?

— Послушай, какой у нее голос, — ответил сэр Роберт. — Чудесный, мелодичный голос. А акцент! Очаровательная смесь испанского и лондонского. Я мог бы дни напролет слушать ее голос. Посмотри, даже в этих лохмотьях она держится как принцесса. Согласись, она — прелестное дитя.

Я по-прежнему не решалась поднять голову, чтобы они не видели моего сияющего лица. Словно букеты, я прижимала к своей тощей груди слова: «в этих лохмотьях она держится как принцесса», «мелодичный голос» и «прелестное дитя».

Однако юный король быстро вернул меня на грешную землю.

— Зачем ей вообще лицедействовать? Девочка, играющая мальчика, который играет девочку? К тому же Священное Писание запрещает женщинам носить мужскую одежду.

Его голос сменился душераздирающим кашлем. Несчастный Эдуард сотрясался всем телом, будто собака, попавшая в медвежьи лапы.

Я подняла голову. Мне показалось, что король вот-вот упадет на пол. Наверное, Роберт Дадли подумал то же самое, поскольку протянул руки, готовый подхватить Эдуарда. Однако приступ кашля прекратился. Король быстро спрятал платок, которым прикрывал рот, но я успела заметить темное пятно. Оно было темнее крови.

— Это совсем не грех, — успокоил короля Роберт Дадли. — И девочка — не грешница. Она — блаженная. Она видела ангела, идущего по Флит-стрит. Представляешь? Ангел сопровождал нас с Джоном Ди, и она его увидела.

Юный король сразу же повернулся ко мне. Чувствовалось, ему стало интересно.

— Ты способна видеть ангелов?

— Отец называет меня блаженной, а иногда — просто дурочкой. Прошу прощения, ваше величество.

— Но ты действительно видела ангела на Флит-стрит?

Я кивнула и тут же опустила глаза. Отрицать свой дар я не могла.

— Да, ваше величество. Простите, я ошиблась. Я никого не хотела обидеть. Я…

— А каким ты видишь мое будущее? — перебил меня король.

Я посмотрела на него. Наверное, любой бы увидел на нем печать скорой смерти. Восковая кожа, воспаленные глаза, чрезмерная худоба. Это было заметно и без приступа кашля и темного пятна на платке. Я хотела ему солгать, но мои губы сами собой произнесли совсем другие слова:

— Я вижу открывающиеся небесные врата.

Роберт Дадли вновь протянул руку, готовый подхватить короля, но помощь не понадобилась. Король не рассердился на мои слова. Наоборот, он улыбнулся и сказал:

— Все вокруг мне лгут, и только этот ребенок говорит правду. А мои придворные лишь изобретают новые способы лжи. И только она…

Он замолчал, чтобы опять не закашляться, и приветливо улыбнулся мне.

— Для короля небесные врата открываются с самого рождения, — учтиво произнес Роберт Дадли. — То же относится и к твоей матери. Девочка только это и сказала. Правда? — спросил он, сердито поглядев на меня.

Юный король махнул мне рукой.

— Останешься при дворе. Ты будешь моей… шутихой.

— Ваше величество, но мне надо домой, к отцу. Сегодня я пришла, только чтобы принести сэру Роберту выбранные им книги, — сказала я так тихо и смиренно, как только могла.

Глаза самого сэра Роберта при этом метали молнии.

— Ты будешь моей шутихой и будешь ходить в моей ливрее, — распорядился юный король. — Роберт, я благодарен, что ты нашел ее. Этого я не забуду.

Роберт Дадли расценил слова короля как разрешение уйти. Он щелкнул пальцами, подзывая меня, после чего повернулся и вышел. Я не знала, как быть. Я хотела объяснить королю свое положение. К тому же я не знала, как ко всему этому отнесется мой отец. Он ведь оставался без помощницы. Но по лицу Эдуарда я поняла: разговор у нас не получится. Я быстро поклонилась и побежала следом за Робертом Дадли. Он шел через громадную королевскую приемную, не обращая внимания на придворных. Двоих, вежливо осведомившихся о здоровье короля, он почти оттолкнул, бросив на ходу:

— Не сейчас.

Мы вышли на другую длинную галерею, где возле массивных дверей стояло с полдюжины гвардейцев, вооруженных пиками. При нашем приближении они распахнули двери. Дадли равнодушно прошел мимо. Я бежала за сэром Робертом, будто гончая, стремясь держаться у ноги хозяина. Наконец мы достигли дверей, где стояли люди в ливреях с гербом Дадли. Они поклонились и распахнули двери. Мы вошли.

Это был большой внутренний зал с таким же большим камином. Возле огня, спиной к нам, сидел человек.

— Отец, — произнес Роберт, опускаясь на одно колено.

Его отец обернулся и двумя пальцами равнодушно благословил сына. Я тоже опустилась на одно колено. Потом Роберт Дадли поднялся, а я так и осталась в этой позе.

— И как сегодня король?

— Хуже, — признался Роберт Дадли. — Был сильный приступ кашля. Из горла шла черная желчь. Он едва дышал. Отец, он долго не протянет.

— А что это за девочка?

— Дочь книготорговца. Говорит, что ей двенадцать, но, по-моему, ей больше. Одевается по-мальчишески, но, если присмотреться, понятно, что это девчонка. Джон Ди назвал ее ясновидящей. Как ты и велел, я показал ее королю, сказал, что она — блаженная, и попросил для нее место королевской шутихи. Она сказала Эдуарду, что видит небесные врата, раскрытые перед ним. Ему это понравилось. Он готов сделать ее своей шутихой.

— Хорошо, — сказал герцог. — Ты рассказал ей о ее обязанностях?

— Не успел. Я сразу повел ее сюда.

— Встань… блаженная.

Я встала и впервые увидела отца Роберта Дадли — герцога Нортумберлендского, считавшегося самым могущественным человеком в королевстве. Вытянутое, скуластое, «лошадиное» лицо, темные глаза, лысеющая голова, наполовину прикрытая беретом из дорогого бархата. К берету была приколота серебряная брошь с гербом Дадли — медведем, обнимающим обрубок дерева. Герцог носил бородку-эспаньолку и усы, закрученные над полным ртом. Я заглянула ему в глаза и… ничего не увидела. Он умел скрывать свои мысли, и мысли сами помогали ему в этом.

— И что же ты видишь во мне своими большущими черными глазами, девочка-мальчик? Рассказывай, блаженная, — велел он.

— Ангелов у вас за спиной я не вижу, — выпалила я, за что была награждена улыбкой изумленного герцога и смешком его сына.

— Превосходно, — сказал Джон Дадли. — Искусно сыграно.

Он повернулся ко мне.

— Скажи-ка, блаженная, а как тебя звать?

— Ханна Грин, мой господин.

— Теперь послушай меня, шутиха Ханна. За тебя просили перед королем, и он согласился взять тебя в свои шутихи, сообразно нашим законам и традициям. Ты понимаешь, что это такое?

Я покачала головой.

— Ты становишься его собственностью. Кем-то вроде живой игрушки, но с редким правом быть самой собой. Это даже не право, а твоя обязанность. Говори все, что взбредет тебе в голову. Делай что пожелаешь. Это будет развлекать короля и нас заодно. А кроме того, это облегчит задачу, порученную нам Богом, — делать то, что угодно королю. Ты по пути сюда видела придворных?

Я кивнула.

— Как они тебе?

— Такие… красиво одетые. Особенно женщины, — промямлила я.

— Да, они мастерски умеют пускать пыль в глаза. На самом деле короля окружает двор, состоящий из лжецов. А его величество, в силу своего юного возраста, не всегда умеет отличить правду от красиво поданной лжи. Вот ты и будешь той единственной, кто говорит королю правду. Невинной душой в этом грешном мире. Понимаешь?

— Как я все это буду делать? — спросила я, окончательно сбитая с толку. — Что вы от меня хотите?

— Тебе надлежит быть самой собой. Говорить не то, что желал бы услышать король, а то, что внушает тебе твой дар. Те слова, которые твои губы произносят вне зависимости от твоего желания. Король любит блаженных. У них невинные души. Получается, у тебя две задачи: развлекать короля и говорить ему правду. Он повелел зачислить тебя в штат придворных. Теперь ты — королевская шутиха. Такая же придворная, как те, кого ты видела. За свое шутовство ты будешь получать жалованье.

Я молчала.

— Ханна, ты поняла, что я сейчас сказал?

— Да. Но я не согласна.

— А вот это никого не волнует. Тебя выпросили у твоего отца. У тебя нет никаких прав, в том числе и права голоса. Твой отец вручил тебя заботам моего сына, а он передал тебя королю. Теперь ты — королевская собственность.

— А если я откажусь? — спросила я, дрожа всем телом.

— Ты не можешь отказаться.

— А если убегу?

— Тебя поймают и накажут так, как повелит король. Скорее всего, выпорют, словно провинившегося щенка. Пойми: до сих пор ты была отцовской собственностью. Теперь ты — наша собственность. От отца ты перешла к нам, чтобы служить королевской шутихой. Он будет распоряжаться тобой. Это ты понимаешь?

— Отец ни за что меня не продал бы, — упрямо возразила я. — И не отдал бы чужим людям.

— Он не посмеет встать у нас на пути, — тихо произнес за моей спиной Роберт Дадли. — Я обещал ему, что в королевском дворце ты будешь в большей безопасности, чем на лондонских улицах. Я дал ему свое слово, и он согласился. Все это было решено, пока мы выбирали книги. Вот так-то, Ханна.

— Но это еще не все, — снова заговорил герцог. — Ты будешь не только живой игрушкой короля, его шутихой. У тебя будет и еще одно занятие.

Я не спрашивала, зная, что он сам скажет.

— Ты станешь нашим вассалом.

Это английское слово было мне не знакомо. Я оглянулась на Роберта Дадли.

— Вассал означает пожизненного слугу, выполняющего все приказы своих господ, — пояснил сын герцога.

— Ты станешь нашим вассалом, — повторил его отец. — Будешь рассказывать нам обо всем, что видишь и слышишь. О том, какие молитвы возносит король, что заставляет его плакать и смеяться. Обо всем этом ты будешь докладывать мне или Роберту. Ты — наши глаза и уши при короле. Понимаешь?

— Мой господин, я понимаю, что это большая честь, — в отчаянии ответила я. — Но я должна вернуться домой, к отцу. Я не могу быть ни шутихой короля, ни вашим вассалом. Я должна помогать отцу в его работе. У него очень много работы.

Герцог вопросительно изогнул одну бровь. Роберт наклонился ко мне и почти шепотом сказал:

— Мисс Мальчик, твой отец не в состоянии надлежащим образом заботиться о тебе и следить за тобой. Он признался в этом, и ты слышала его слова своими ушами. Помнишь?

— Помню, мой господин. Но отец хотел лишь сказать, что ему со мною хлопотно…

— Мисс Мальчик, а я хочу тебе сказать, что вовсе не считаю твоего отца добрым христианином, происходящим из доброй христианской семьи. Я думаю, вы с ним покинули Испанию не просто так, а скрываясь от испанских властей. Как известно, они преследуют евреев. Если ваши соседи и прочие добропорядочные жители Лондона узнают о вашем еврейском происхождении, сомневаюсь, что вы долго проживете в своем домишке.

— Мы — «марранос», — прошептала я. — Мы очень, очень давно приняли христианство. Я крещеная. Я помолвлена с молодым человеком, которого мне выбрал отец. С английским христианином.

— Я бы не хотел углубляться в эти дебри, — откровенно предостерег меня Роберт Дадли. — Если найти твоего избранника, окажется, что мы попали в еврейское гнездо, тайно существующее в самом сердце Англии. А невидимые ниточки оттуда тянутся… ну-ка, подскажи, куда? В Амстердам? И затем в Париж?

Я хотела возразить, но страх лишил меня речи.

— В глубине души еврей всегда остается евреем, даже если ему удается разыгрывать из себя благочестивого христианина. А по пятницам эти «благочестивые христиане» зажигают свечи. Они найдут тысячи причин, чтобы отказаться есть свинину. Они искусно маскируются, но все равно живут с ощущением петли на шее.

— Сэр!

— Соплеменники помогли вам с отцом добраться до Лондона. Не пытайся это отрицать. Все они — евреи, втайне продолжающие выполнять свои еврейские обряды. В вашей среде принято помогать своим. Богобоязненные христиане утверждают, что все европейские страны опутаны вашей невидимой еврейской паутиной.

— Мой господин!

— Уж не желаешь ли ты стать тем клубочком, который приведет самого христианнейшего из королей в это тайное еврейское гнездо? А ты знаешь, что реформированная церковь умеет разжигать не менее жаркие костры, чем католики? Хочешь сгореть вместе со своим отцом и вашими друзьями? Тебе доводилось вдыхать запах поджаривающегося человеческого тела?

Я тряслась от ужаса. В горле пересохло. Язык не шевелился. Должно быть, отец и сын Дадли видели, как мои испуганные глаза стали еще чернее, а лоб покрылся испариной.

— Я это знаю, — продолжал Роберт Дадли. — Ты знаешь. И твой отец знает. Он знает, что ему не уберечь тебя. А я могу. И довольно об этом. Больше я ни скажу ни слова.

Роберт Дадли умолк. Я пыталась заговорить, но произносила лишь какие-то невнятные звуки. Да, мне было очень страшно. За себя. За отца. За всех, кто, рискуя жизнью, помогал нам добраться до Англии и устроиться в Лондоне.

— Да не дрожи ты так, — усмехнулся Роберт Дадли. — К счастью для тебя, твой дар нашел тебе самое высокое и безопасное пристанище, о каком ты и мечтать не могла. Будешь верно служить королю и нам — с головы твоего отца не упадет ни волоска. Обманешь нас хотя бы раз — и твой отец на собственной шкуре прочувствует гнев добропорядочных христиан. Не завидую ему, если его будут таскать по улицам. А тебя выдадут замуж за какого-нибудь набожного красномордого свинопаса. Выбор за тобой.

Не прошло и пары минут, как герцог Нортумберлендский махнул рукой, давая понять, чтобы я исчезла с его глаз. Он не стал дожидаться моего выбора. Ему не требовался дар ясновидения, чтобы точно знать, какой выбор я сделаю.


— Значит, теперь ты будешь жить при дворе, — сказал отец.

Мы ужинали с ним пирогом, купленным в близлежащей пекарне. Начинка пирога, как и многое в английской еде, была для меня непривычна и застревала в горле. Отец сдабривал ее подливкой.

— Теперь мне придется спать в одной комнате со служанками, — без всякой радости сообщила я. — Я буду ходить в ливрее королевского пажа и везде сопровождать короля.

— Я о такой судьбе для тебя боялся и мечтать, — сказал отец, пытаясь говорить бодро. — Если только сэр Роберт не закажет у меня еще несколько книг, в ближайшие месяцы нам будет нечем платить за жилье.

— Я могу отсылать тебе свои деньги, — предложила я. — Мне будут платить жалованье.

Отец потрепал меня по руке.

— Ты — славная девочка. Не забывай об этом. Помни о своей матери. Помни, что ты — одна из детей Израилевых.

Я молча кивала, глядя, как он черпает ложкой прокисшую подливку и отправляет себе в рот.

— Уже завтра я должна явиться во дворец, — прошептала я. — Отец, мне сказали, что моя служба начнется немедленно…

— Я буду каждый вечер навещать тебя. Мы будем видеться у ворот дворца, — пообещал он. — И если та жизнь тебе совсем уж не понравится или с тобой будут плохо обращаться, мы снова убежим. Вернемся в Амстердам, а оттуда — в Турцию. Мы найдем себе уголок, querida. Мужайся, доченька. Ты ведь одна из Избранных.

— А как я во дворце буду соблюдать постные дни? — чуть не плача, спросила я. — Меня заставят работать по субботам. Как мне молиться? А если мне дадут на обед свинину?

Отец выдержал мой взгляд, потом опустил голову.

— Я буду соблюдать обряды за нас обоих. Бог милостив. Он поймет. Помнишь, что сказал тот немецкий ученый? Бог скорее позволит нам нарушить закон, чем допустит, чтобы мы лишились жизни. Я буду молиться за тебя, Ханна. И ты молись. Даже в христианском храме, когда ты молишься, стоя на коленях, Бог слышит твои молитвы.

— Отец, ведь сэр Роберт знает, кто мы на самом деле. Он знает, почему мы покинули Испанию. Понимаешь, он это знает!

— Мне он ничего такого не говорил.

— А мне он угрожал. Он знает, что мы — евреи, но пообещал держать это в тайне, пока я буду повиноваться ему и его отцу. Он угрожал мне страшными карами.

— Доченька, опасность грозит нам повсюду. Ты теперь хоть будешь под высоким покровительством. Сэр Роберт клялся мне, что в его владениях ты окажешься в безопасности. Никто не посмеет интересоваться прошлым его слуг. И уж тем более никто не усомнится в благонадежности королевской шутихи.

— Отец, ну как ты мог решиться на это? — недоумевала я. — Почему согласился отдать меня им?

— Ханна, а мог ли я им помешать?


Меня привели в комнату с белеными стенами. Она находилась под самой крышей дворца. На столе лежала целая груда моей новой одежды (точнее, она показалась мне новой). В руках у меня был ее перечень, составленный кем-то из писарей главного дворцового камердинера. Там значилось:

Предмет: одна пажеская ливрея желтого цвета.

Предмет: одна пара панталон темно-красного цвета.

Предмет: одна пара панталон темно-зеленого цвета.

Предмет: один плащ, длинный.

Предмет: две льняные нижние рубашки.

Предмет: две пары манжет, одна красная и одна зеленая.

Предмет: одна шляпа черного цвета.

Предмет: один черный плащ для верховой езды.

Предмет: пара туфель для танцев.

Предмет: пара сапог для верховой езды.

Предмет: пара башмаков для ходьбы.

Все означенные предметы не новые, но чистые и, где надо, заштопанные, вручены королевской шутихе Ханне Грин.

— В таких нарядах поневоле станешь шутихой, — вздохнув, прошептала я.

Вечером моего первого дня во дворце отец пришел к воротам. Мы встали неподалеку, разделенные чугунной решеткой.

— У короля уже есть двое шутов: карлица Томасина и Уилл Соммерс. Он был добр ко мне. Показал, где я должна сидеть за обедом. Рядом с ним. Он — человек умный. Знает, как рассмешить придворных.

— А что ты сегодня делала?

— Пока ничего. Не могла ничего такого придумать, чтобы сказать вслух.

Мой отец оглянулся. В темноте дворцового сада заухала сова. Ее крик был словно сигнал.

— Разве ты не можешь придумать что-нибудь смешное? — спросил отец. — Тебя же не затем брали, чтобы ты сидела молча?

— Герцог велел говорить то, что приходит мне в голову. Но мой дар… я не могу им повелевать. Слова либо появляются, либо нет.

— А сэра Роберта видела?

— Он мне подмигнул, — сказала я, прислоняясь спиной к каменному столбу и кутаясь в теплый плащ.

— Короля тоже видела?

— Его не было даже на обеде. Король плохо себя чувствует, и еду отнесли прямо в его покои. Сначала подали роскошный обед, словно король находится за столом, а потом что-то положили на тарелочку и понесли ему. Место короля занял отец сэра Роберта. Он выглядит как настоящий король, разве что на троне не сидит.

— Герцог тебя заметил?

— Мне показалось, он меня вообще не видел.

— Может, он уже забыл про тебя?

— Герцогу не надо смотреть, чтобы знать, кто где сидит и что делает. Он меня не забыл и никогда не забудет. Герцог из тех людей, которые ничего не забывают.


На Сретение герцог решил устроить маскарад, а потому все королевские шуты обязаны были нарядиться в особые костюмы и выучить свои роли. Открытие маскарада возлагалось на Уилла Соммерса. Он попал в шуты двадцать лет назад, когда ему было столько же, сколько мне сейчас. По замыслу герцога, Соммерс должен будет прочитать вступительное стихотворение, после чего выступят королевские певчие, а потом уже я. Мне тоже надлежало прочитать стихи, специально написанные к маскараду. К маскараду мне шили новый костюм из желтой ткани (цвет шутов). Мой прежний наряд оказался слишком тесен. Я ощущала себя странным двуполым существом. Бывало, я смотрелась в зеркало и видела в нем красивую незнакомую девушку. А на следующий день из зеркала на меня глядел плоский, неуклюжий мальчишка.

Распорядитель празднеств дал мне короткий меч и велел нам с Уиллом упражняться, поскольку где-то в середине маскарада был задуман наш шутовской поединок.

Мы нашли помещение для упражнений. У меня не было ни сноровки, ни желания. Мне вовсе не хотелось учиться тому, чем занимались мужчины. Одно дело — быть шутихой, и совсем другое — когда из тебя делают посмешище на потеху придворным. Пожалуй, только Уилл и смог уговорить меня, сломив мое упрямство. Он вел себя так, будто учил меня не фехтованию, а, скажем, греческому языку. Уилл не рассуждал, надо мне это или нет. Существовал навык, которым я должна была овладеть, и он хотел наилучшим образом научить меня этому навыку.

Он начал со стойки. Положив руки мне на плечи, он слегка распрямил их, после чего приподнял мой подбородок.

— Голову держи высоко, как принцесса, — посоветовал мне шут. — Ты когда-нибудь видела, чтобы принцесса Мария сутулилась, а принцесса Елизавета опускала голову? Понаблюдай за ними. Они — принцессы до мозга костей. Грациозные, как козы.

— Как козы? — переспросила я, безуспешно пытаясь поднять голову, не опуская при этом плеч.

Уилл Соммерс улыбался, глядя на мои отчаянные усилия.

— Да, как козы. Я бы сказал, как горные козы. То вверх, то вниз. То полноправные наследницы, то незаконнорожденные. Жизнь принцесс похожа на жизнь горных коз. А ты должна держаться, как принцесса, и прыгать, как коза.

— Я видела принцессу Елизавету, — сама не зная зачем, вдруг сказала я.

— Где ж это тебе посчастливилось?

— Несколько лет назад. Мне тогда и девяти не было. Отец привез меня в Лондон и поручил отнести книги лорду Сеймуру.

Уилл снова опустил свою мягкую руку мне на плечо.

— Чем меньше слов, тем легче жить, — посоветовал он.

Потом он вдруг хлопнул себя по лбу и озорно улыбнулся.

— Надо же! Советую женщине попридержать язычок! Ну, и дурак же я!

Наш урок продолжался. Уилл показал мне правильную стойку, объяснив, насколько важно во время поединка сохранять равновесие, для чего левую руку нужно держать на поясе. Затем я узнала, что должна определить, какая из моих ног является опорной. Опорную ногу нельзя было отрывать от пола, иначе я споткнусь и упаду. Уилл учил меня делать выпады и отступать. От настоящих выпадов мы перешли к ложным, существовавшим для обмана противника.

Через некоторое время Уилл потребовал, чтобы я нанесла ему удар. Я переминалась с ноги на ногу.

— А если я задену тебя мечом? — наконец спросила я.

— Тогда я вместо смертельной раны получу занозу, — усмехнулся шут. — Смелее, Ханна. Это же деревянный меч.

— Ну, что ж, защищайся, — нетвердо произнесла я и сделала выпад.

Уилл как-то ловко увернулся и вдруг оказался сбоку. Деревянное лезвие его меча упиралось мне в горло.

— В настоящем поединке это означало бы твою смерть, — сказал он. — Думаю, теперь ты станешь серьезнее относиться к нашей учебе.

Но я захихикала.

— Я же не мальчишка, чтобы увлекаться сражением. Давай попробуем еще раз.

На этот раз я была проворнее и сумела полоснуть мечом по краю его камзола.

— Великолепно, — прошептал Уилл. — Давай еще раз.

Мы упражнялись, пока мои удары не стали выглядеть правдоподобно. Потом Уилл начал учить меня отступать, уклоняясь в разные стороны. В углу лежал толстый коврик. Уилл его расстелил и показал, как надо кувыркаться, уходя от противника.

— Видишь, как все это смешно? — спросил он, усаживаясь по-турецки.

Сейчас он был похож на мальчишку, усевшегося почитать книгу.

— Не очень-то и смешно, — призналась я.

— Я все время забываю: ты ведь не столько шутиха, сколько блаженная, — вздохнул он. — Ты не воспринимаешь смешную сторону жизни.

— Воспринимаю, — обиделась я. — Просто у тебя это выходит не смешно.

— Неправда! — возразил Уилл. — Я почти двадцать лет смешу королей, вельмож и придворных. Я появился при дворе, когда король Генрих был влюблен в Анну Болейн. Помнится, я пошутил на ее счет, и он больно надрал мне уши. Но моя шутка пристала к ней. Над моими шутками смеялись взахлеб, когда тебя еще на свете не было.

— Сколько же тебе лет? — спросила я, вглядываясь в его лицо.

Морщины вокруг рта. Морщины вокруг глаз. Но во всем остальном легкий, долговязый Уилл напоминал мальчишку-подростка.

— Сколько мне лет? Мы ровесники с моим языком, а вот зубы чуть-чуть меня моложе.

— Я серьезно спрашиваю.

— Могла бы и сама сосчитать. Мне тридцать три. А почему ты спрашиваешь? Хочешь выйти за меня замуж?

— Нет уж, благодарю покорно, — замотала головой я.

— Ты бы стала женой умнейшего в мире шута.

— Ни за что не выйду за шута.

— Успокойся, тебе это не грозит. Умный мужчина остается холостяком.

— И все равно ты меня не рассмешишь, — поддела я его.

— Ничего удивительного. Ты хоть и маленькая, но женщина. А у женщин нет чувства юмора.

— У меня есть, — возразила я.

— Откуда у тебя это чувство? Женщина не создана по образу и подобию Божьему. Поэтому она не видит смешную сторону жизни.

— А я вижу! Вижу!

— Говорить можно что угодно, но чувства юмора у тебя все равно нет, — торжествующе ухмылялся Соммерс. — Если бы женщины были наделены чувством юмора, стали бы они выходить замуж? Ты когда-нибудь видела мужчину, желающего женщину?

Я покачала головой. Уилл просунул свой меч между ног и лихорадочно забегал взад-вперед.

— Мужчина, охваченный желанием, не может ни говорить, ни думать. Точнее, все его мысли подчинены плотскому желанию. То, что болтается у мужчины между ног, управляет им, как след управляет гончей. Единственное, на что способен в такие минуты мужчина, — это скулить по-собачьи: «Хочу-у-у-у-у!»

Я захохотала во все горло. Уилл и впрямь был превосходным шутом. Казалось, деревянный меч, изображавший мужской орган, управляет всеми его движениями. Меч заставлял шута делать нелепые броски, подпрыгивать, пятиться задом. Устав скакать, он подошел ко мне и довольно улыбнулся:

— Вот тебе и доказательство, что у женщин нет мозгов, — сказал он. — Ну, какая женщина, имеющая мозги, согласилась бы жить рядом с мужчиной?

— Во всяком случае, не я.

— Тогда моли Бога, чтобы прожить девственницей, девочка-мальчик. Но если ты не допустишь до себя мужчину, как же ты выйдешь замуж?

— А я и не хочу замуж.

— В таком случае ты действительно дурочка. Если у тебя не будет мужа, кто тебя прокормит?

— Буду сама зарабатывать на жизнь.

— Тогда ты дважды дурочка, поскольку заработать ты сможешь лишь своим шутовством. А это делает тебя уже трижды дурочкой. Первый раз — потому что не хочешь выходить замуж, второй — потому что собираешься сама зарабатывать на жизнь, а третий — из-за твоего ремесла. Получается, я единожды дурак, а ты — трижды дурочка.

— Ничего подобного! — возразила я, и откуда-то у меня нашлись слова для своих доводов: — Ты служишь шутом почти двадцать лет. При тебе сменилось два поколения королей. А я во дворце всего несколько недель.

Уилл тоже засмеялся и хлопнул меня по плечу.

— Будь осторожна, девочка-мальчик, иначе ты из блаженной превратишься в настоящую шутиху с остреньким язычком. Поверь мне, ежедневно фиглярничать и смешить куда труднее, чем раз в месяц сказать что-нибудь, от чего все рты разинут.

Я снова засмеялась. Оказывается, моя служба при дворе заключалась в том, чтобы раз в месяц удивлять короля и придворных.

— Отдохнули — и за дело, — сказал Уилл. — Нам еще нужно придумать, как ты изящно убьешь меня на маскараде.


У нас получился замечательный спектакль. Мы сами хохотали, отрабатывая его части. В нем мы вели себя, как настоящие дураки. Неправильно рассчитав время, мы одновременно делали выпад и ударялись лбами. Изобразив на лицах искреннее удивление, мы оба начинали отступать, расходясь в разные стороны. Точно так же мы оба делали обманные маневры, кувыркались и озирались вокруг, ища противника.

В конце концов я по чистой случайности закалывала Уилла, и он еще некоторое время кружил, удивляясь полученной ране. Можно было докладывать распорядителю церемоний, что мы подготовились. Однако он сам явился в комнату, где мы упражнялись, и сказал:

— Маскарада не будет.

Я повернулась к нему, держа в руке деревянный меч.

— Как не будет? А у нас все готово.

— Король болен, и ему не до увеселений, — мрачно ответил распорядитель церемоний.

Из открытой двери сквозило. Ежась от струи холодного воздуха, Уилл натянул камзол.

— А принцесса Мария на Сретение приедет во дворец? — спросил он.

— Говорят, приедет, — ответил распорядитель. — Как ты думаешь, Уилл, на этот раз ей отведут покои получше, а за обедом дадут мясо повкуснее?

Уилл даже не успел ответить, как распорядитель церемоний повернулся и ушел.

— О чем он говорил? — спросила я.

Лицо шута посерьезнело.

— О том, что среди придворных теперь начнется разброд. Кто-то отдалится от короля и приблизится к принцессе Марии.

— Почему?

— Потому что мухи слетаются к самой свежей, еще горяченькой навозной куче. Жужжат и торопятся обсесть.

— Уилл, я ничего не понимаю.

— Ах, наивное дитя. Тут все очень просто. Принцесса Мария — наследница. Если мы потеряем короля, она станет королевой. Жаль бедного парня, храни его Господь.

— Но она же ере…

— Она — христианка католической веры, — поправил он меня.

— А король Эдуард…

— Думаю, у него сердце будет кровью обливаться. Оставлять престол католичке! Но он бессилен что-либо изменить. Тут не его вина, а короля Генриха. Должно быть, тот сейчас в гробу ворочается, видя расклад грядущих событий. Он-то думал: Эдуард вырастет веселым, сильным парнем. Женится, родит с полдюжины наследников. Так каждый отец думал бы. Что ждет нашу Англию? Нами правили два молодых любвеобильных короля: отец Генриха и сам Генрих. Оба прекрасные, словно солнце, и похотливые, как воробьи. А что мы получили в результате их любовных похождений? Тщедушного немощного юношу и старую деву!

Он посмотрел на меня, и мне показалось, что он тайком утирает слезы.

— Тебе-то что, — с непривычной холодностью сказал Уилл. — О чем печалиться черноглазой девчонке, недавно приехавшей из Испании? А будь ты англичанкой… точнее, будь ты англичанином, а не блаженной шутихой, ты бы сейчас понимала, что к чему.

Уилл распахнул дверь и вышел в большой зал, кивнув стражникам. Те шумно приветствовали его. Я побежала следом.

— Скажи, а что будет с нами? — шепотом спросила я. — Мы куда денемся, если король умрет и трон займет его сестра?

Он искоса посмотрел на меня и криво улыбнулся.

— Мы станем шутами королевы Марии, только и всего. И если я сумею ее рассмешить, это удивит всех.


Вечером к воротам дворцовой ограды пришел мой отец. Он привел с собой молодого человека в плаще из камвольной шерсти. Завитки его темных волос почти касались воротника. У отцовского спутника были темные глаза и застенчивая мальчишеская улыбка. Я не сразу узнала в нем Дэниела Карпентера — юношу, выбранного отцом мне в мужья. Мне стало неловко; во-первых, за то, что не смогла узнать его с первого взгляда, а во-вторых, за свой шутовской наряд. Мой будущий жених увидел меня в золотисто-желтой ливрее — моей повседневной одежде королевской шутихи. Я закуталась в плащ, чтобы Дэниел не видел моих панталон, и отвесила ему неуклюжий поклон.

Ему было лет двадцать. Он учился на врача, чтобы идти по стопам своего отца, умершего всего год назад. Его семья, принадлежащая к роду Дизраэли, восемьдесят лет назад перебралась в Англию из Португалии. Свою фамилию они поторопились сменить на Карпентер — наиболее распространенную в этой стране, скрыв свое происхождение и образованность. В выборе фамилии проявился и их острый, язвительный ум: Carpenter по-английски означало «плотник», а это был род занятий самого знаменитого еврея — Иисуса. Я говорила с Дэниелом всего один раз, когда мы только приехали в Англию, и его мать встретила нас с хлебом и вином. Естественно, о своем будущем женихе я ничего не знала.

Его, как и меня, просто поставили перед фактом этой помолвки. Кто знает, может, он ненавидел навязанный ему выбор ничуть не меньше, чем я (если не больше). Дэниела выбрали мне потому, что мы с ним были шестиюродными братом и сестрой — то есть очень дальними родственниками. Важно было еще и то, что разница в возрасте у нас оказалась менее десяти лет. Этим требования к паре исчерпывались, а в нашем случае все выглядело почти идеально. Кандидатов в мужья и жены было весьма мало. В самом Лондоне обитало двадцать семейств еврейского происхождения, и еще семейств десять были разбросаны по другим английским городам. Ограниченность выбора объяснялась тем, что закон обязывал нас жениться и выходить замуж внутри своего круга. Можно сказать, мне еще повезло. Дэниелу могло бы быть и пятьдесят лет; он мог бы оказаться полуслепым и даже полуживым, но все равно в шестнадцать лет я вышла бы за него и разделила бы с ним супружеское ложе. Однако самым важным (намного важнее благосостояния семей жениха и невесты и их совместимости) был тайный характер нашей помолвки. Дэниел знал, что мою мать сожгли как еретичку, продолжавшую исполнять еврейские обряды. Я знала, что он, как и любой еврейский мальчик, прошел обрезание. А принял ли он в свое сердце воскресшего Иисуса, верил ли проповедям, что мы слышали в церкви каждый день и дважды по воскресеньям, — об этом я узнаю, только когда мы поженимся. Тогда же и он больше узнает обо мне. Пока что мы оба знали: наша христианская вера — необходимое новшество, вынужденный шаг древнего народа, который всеми силами стремился выжить. Мы знали, что гонения на евреев продолжались в Европе уже более трехсот лет. В некоторых странах евреям было запрещено селиться. К числу таких стран принадлежала и Англия — родина Дэниела, с недавних пор ставшая и моей родиной.

— Дэниел хотел поговорить с тобой наедине, — смущаясь, объявил мне отец и отошел в сторону.

— Я слышал, тебя взяли в шутихи, — сказал Дэниел.

Я смотрела на него и видела, как медленно краснеет его лицо. Красными стали даже уши. Кожа на его лице была нежной, как у девушки, а усики над верхней губой — столь же пушистыми, как его брови, нависавшие над глубоко посаженными темными глазами. При беглом взгляде его можно было бы принять скорее за португальца, чем за еврея. Однако Дэниела выдавали тяжелые веки. Веки у него были чисто еврейскими.

Мой взгляд переместился на его широкие плечи, узкую талию, длинные ноги. Симпатичный парень, ничего не скажешь.

— Да. Меня взяли ко двору, — сказала я, не вдаваясь в подробности.

— Когда тебе исполнится шестнадцать, ты должна будешь покинуть двор и вернуться домой.

— Чей это приказ? — насторожилась я.

— Мой.

Я выдержала ледяную паузу, потом таким же ледяным тоном спросила:

— С каких это пор ты повелеваешь мной?

— Не сейчас. Когда я стану твоим мужем…

— До этого еще надо дожить.

— Но мы с тобой помолвлены. Ты мне обещана. Так что у меня есть права.

Я нахмурилась.

— Сейчас мною повелевает король. Мною повелевает герцог Нортумберлендский. Мною повелевает Роберт Дадли, его сын. Мною повелевает мой отец. Так что можешь вставать в очередь. Похоже, каждый мужчина в Лондоне думает, что вправе повелевать мною.

Мои слова немного рассмешили Дэниела, отчего его лицо стало совсем мальчишеским. Он слегка ущипнул меня за плечо, словно своего дружка. Я невольно улыбнулась.

— Бедная девочка, — сказал он. — Ты же попала в клетку.

— Почему в клетку? — возразила я. — Королевская шутиха — не такое уж плохое занятие.

— И ты не хочешь вырваться из-под власти всех, кто тобой помыкает?

Я пожала плечами.

— Уж лучше жить здесь, чем быть обузой собственному отцу.

— Ты могла бы жить у меня.

— Тогда бы я стала твоей обузой.

— Когда закончится мое ученичество и я сделаюсь врачом, я позабочусь о жилье для нас.

— И когда же случится это чудо? — с жестокостью упрямой девчонки спросила я.

Мои слова вновь заставили его покраснеть.

— Года через два, — сухо ответил Дэниел. — К твоему шестнадцатилетию я уже буду располагать средствами для содержания жены.

— Вот тогда и приходи, — сказала я, отнимая у него всякую надежду. — Тогда и будешь заявлять о своих правах на меня… если, конечно, я останусь здесь.

— Но не забывай: мы помолвлены.

Я пыталась прочитать по его лицу, о чем он думает, но не смогла. Меня это рассердило.

— Кем помолвлены? Какими-то старухами, которые устроили это больше для себя, чем для нас? Ты хотел большего?

— Я хочу знать, как ты ко мне относишься, — не сдавался Дэниел. — Я очень долго ждал, пока вы с отцом доберетесь до Парижа, потом до Амстердама. Месяцами мы ничего не знали о вас. Терялись в догадках. С ужасом думали: вдруг вас схватили? И когда вы, наконец, оказались в Англии, я подумал, что ты обрадуешься… обрадуешься… нашему дому. И что потом? А потом я слышу, что вы с отцом не захотели жить у нас. Вы решили нанять дом и жить самостоятельно. Что еще удивительнее, ты продолжала ходить в мальчишеских одеждах и помогала отцу не как дочь, а как сын. Потом ты и вовсе покинула отцовский дом, будто его защита ничего для тебя не значила. А теперь ты — шутиха короля.

Дэниела что-то мучило, и я быстро поняла, что именно. Мне не понадобился дар ясновидения — хватило обостренной интуиции девчонки, превращающейся в девушку.

— Ты думал, что я брошусь тебе на шею, — усмехнулась я. — Как же иначе? Ведь ты меня спас. Пугливую девочку, только и мечтающую, как бы выйти замуж и покрепче ухватиться за мужчину. Ты думал, я шагу не могу ступить без мужской поддержки?

Его лицо стало пунцовым, а голова несколько раз дернулась. Я попала в точку.

— Так знай же, ученик, еще не ставший врачом. Я побывала в стольких местах и столько повидала, что тебе и не снилось. Ты вряд ли жил с ощущением, что этот день может оказаться последним. Не дай тебе Бог попасть в передряги, в каких побывали мы с отцом. Но у меня ни разу… слышишь, ни разу не было в мыслях прилепиться к мужчине и уповать на его помощь.

— Ты не…

Он лихорадочно подыскивал слово, точно описывающее его мальчишеский гнев.

— Ты не… ты рассуждаешь не как девушка.

— Слава Богу, Он не обделил меня мозгами.

— В тебе нет… девичьей покладистости.

— Спасибо матери. Она не растила меня рабыней.

— Ты не… — Дэниел распалялся все сильнее, уязвленный моей неблагодарностью. — Если бы я мог выбирать из нескольких девушек, я бы тебя не выбрал!

Эти слова утихомирили меня. Некоторое время мы с Дэниелом смотрели друг на друга. Мы стояли рядом, но оба ощущали возникшее расстояние.

— Ты хочешь заключить помолвку с другой девушкой? — спросила я, немного потрясенная его словами.

— У меня нет другой девушки, — неохотно признался он. — Но мне не нужна девушка, которой не нужен я.

— Да ты пойми, что дело не в тебе, — попыталась объяснить я. — Дело в замужестве. Просто я вообще не хочу выходить замуж. Что такое замужество, как не женское рабство? Женщины идут в это рабство, надеясь на защиту мужчин, а те не в состоянии их защитить!

Отец недоуменно поглядывал на нас. Наверное, он думал, что мы станем ворковать, как голубки. А мы сердито смотрели друг на друга и молчали. Потом Дэниел повернулся и отошел на пару шагов. Я прислонилась к холодной каменной арке и просто ждала, что будет дальше. Вдруг он сейчас уйдет, и мы уже никогда не увидимся? Я представила, как рассердится мой отец: ведь своим упрямством и несдержанным языком я ломала и его будущее. Если Дэниел и его мать сочтут себя оскорбленными моей заносчивостью, мы лишимся поддержки. Тайная еврейская община в Англии была замкнутым мирком, и стоило этому мирку отказаться от нас, нам не останется ничего иного, как снова пуститься в скитания.

Дэниел все-таки взял себя в руки. Он снова подошел ко мне.

— Ты напрасно меня дразнишь и сердишь, Ханна Грин, — дрожащим от напряжения голосом сказал он. — Что бы ни было, но мы обещаны друг другу. Ты в своих руках держишь мою жизнь, а я — твою. Нам нельзя ссориться. Мы живем в опасном мире. Вместе легче заботиться о безопасности.

— Безопасность не для нас, — холодно ответила я. — Должно быть, до сих пор тебе везло, если ты считаешь, что такие, как мы, где-то могут чувствовать себя в безопасности.

— В этой стране условия лучше, чем во многих других. Она сможет быть нашим домом, — убежденно произнес Дэниел. — Мы с тобой поженимся. У нас родятся дети, которые будут жить как настоящие англичане. Они ничего не узнают об опасностях, через которые прошли мы. Мы даже можем не рассказывать им о твоей матери, о ее вере. И о том, во что верили мы, тоже не скажем.

— Еще как скажешь! — пророчески заявила я. — Это ты сейчас так говоришь. А стоит родиться первому ребенку, и ты не сможешь утаивать от него, кто мы на самом деле. Ты будешь стараться зажигать свечу по пятницам и не работать по субботам. Быть может, ты станешь знаменитым врачом, но ты будешь тайно делать сыновьям обрезание и учить их молитвам. И меня заставишь научить дочерей печь опресноки, не есть мясо вместе с молоком и следить, чтобы из куска купленной говядины вытекла вся кровь. Как только у тебя появятся свои дети, тебе захочется научить их заповедям и законам предков. Это что-то вроде болезни, передающейся из поколения в поколение.

— Это не болезнь, — вдохновенно прошептал Дэниел.

Осторожность была у нас в крови, и, даже ссорясь, мы не повышали голоса. Мы всегда помнили, что у теней, стен и ограды есть уши.

— Не оскорбляй дар, называя его болезнью, — добавил он. — Мы — избранные, и нам завещано хранить нашу веру.

Если бы разговор касался чего-то другого, я бы стала спорить просто из чувства противоречия. Но слова Дэниела затронули во мне глубинный пласт. Я любила свою мать и не могла отринуть ее веру.

— Согласна, — сказала я. — Это не болезнь. Но от этого гибнут, как от поветрия. Сначала погибла моя бабушка, потом тетка, а за нею и мать. И ты предлагаешь мне продолжение жизни, полной страхов. Нас впору называть не избранными, а проклятыми.

— Если не хочешь выходить за меня, выйди за христианина и делай вид, будто это и есть твоя истинная вера. Никто из наших тебя не выдаст. Я не стану принуждать тебя к браку со мной. Можешь отрицать веру, за которую погибли твои мать и бабушка. Достаточно одного твоего слова, и я скажу твоему отцу, что хочу освободиться от помолвки.

Я колебалась. При всей своей безрассудной смелости я не решалась заявить отцу, что намерена разрушить его замыслы. Я не могла сказать старухам, которые устраивали помолвку, думая лишь о моей безопасности и будущем Дэниела, что замужество меня не привлекает. Я хотела невозможного: оставаться свободной и не быть отвергнутой еврейской общиной.

— Не знаю, — сказала я, прибегая к женской хитрости. — Я не готова сказать… В общем, пока не знаю.

— Тогда слушай тех, кто знает, — сурово ответил Дэниел, усмотревший в этом способ обуздать меня. — Ты же не можешь воевать со всеми. Нужно выбрать свою принадлежность к какому-то кругу и на этом успокоиться.

— Для меня это слишком высокая плата, — прошептала я. — Тебе, как и всякому мужчине, понравится такая жизнь. В доме все крутится вокруг тебя. Дети ловят отцовское слово. Ты сидишь во главе стола и произносишь молитвы. А для меня стать женой — значит потерять все возможности. Не стать той, кем я могла бы стать, и не сделать того, что могла бы сделать. Мне будет оставлена роль твоей служанки. В лучшем случае — твоей помощницы.

— Дело тут не в твоей национальности, а в том, кем ты родилась, — спокойно возразил Дэниел. — Выйдешь ли ты за еврея или за христианина — в любом случае ты станешь служанкой своего мужа. А кем еще может быть женщина? Неужели ты начнешь отрицать не только свою религию, но и свой пол?

Я молчала.

— Ты — вероломная женщина, — медленно выговаривая слова, сказал Дэниел. — Ты способна предать саму себя.

— Ты говоришь ужасные вещи.

— Зато правдивые, — заметил он. — Смотри, что получается. Ты — еврейка, молодая женщина, помолвленная со мной, и все это ты отрицаешь. Ты кому служишь при дворе? Королю? Семейству Дадли? А им ты верна?

Я вспомнила, как меня сделали шутихой, вассалом семейства Дадли и их шпионкой.

— Я просто хочу быть свободной, — сказала я. — Я не хочу быть ни женой, ни служанкой, ни шутихой.

— И при этом носить шутовскую ливрею?

Мой отец смотрел в нашу сторону. Должно быть, он догадывался, что наш разговор вышел за пределы обычной болтовни, сопровождающей ухаживание.

— Так как? Сказать нашим, что мы с тобой не достигли согласия и потому я прошу тебя освободить меня от принесенного обещания? — с заметным волнением спросил Дэниел.

Мне хотелось сказать «да», но спокойствие, с каким он стоял, молча и терпеливо ожидая моего ответа, заставило меня повнимательнее приглядеться к Дэниелу Карпентеру. Зимние сумерки торопились смениться вечерней тьмой, и в этом скупом, быстро ускользающем свете я вдруг увидела, каким станет Дэниел через несколько лет. Я увидела обаятельного молодого мужчину со смуглым, подвижным лицом, такими же подвижными, внимательными глазами, чувственным ртом, сильным прямым носом (у меня был такой же) и с густыми черными волосами, похожими на мои. Из умного юноши он превратится в умного мужчину. Он видел меня насквозь. Он умел разбивать мои доводы, ударяя в самую суть моих противоречий. Дэниел мог бы сейчас повернуться и просто уйти. Однако он ждал. Он давал мне шанс. Из него получится великодушный муж, основным качеством которого будет доброта.

— Дай мне время прийти в себя, — заскулила я. — Сейчас я ничего не могу тебе ответить. Я и так много чего уже сказала. Прости, что наговорила лишнего. И прости, что рассердила тебя.

Но его гнев так же быстро исчез, как и появился. Оказалось, Дэниел отходчив. Это мне в нем тоже понравилось.

— Мне прийти снова? — спросил он.

— Конечно, приходи.

— Так мы остаемся помолвленными?

Я пожала плечами, пытаясь построить ответ так, чтобы не обидеть Дэниела и при этом не сказать ничего определенного.

— Я помолвку не разрывала, — сказала я, найдя самый простой способ вывернуться. — Так что все остается в силе.

Он кивнул.

— Но учти, если передумаешь, сразу предупреди меня. Если я не женюсь на тебе, тогда буду искать себе другую невесту. Через два года мне нужно жениться. На тебе или на другой, только я обязательно должен быть женат.

— У тебя большой выбор невест? — укусила я его, прекрасно зная, что это не так.

— Девушек в Лондоне хватает. Я ведь могу жениться и не на еврейке.

— Посмотрим, как старшие тебе это позволят! — воскликнула я. — Тебя заставят жениться на еврейке, и тут ничего не поделаешь. Если не найдешь невесту в Англии, тебе пришлют какую-нибудь толстую еврейку из Парижа или из Турции. Я слышала, у тамошних евреев кожа совсем смуглая, похожая на глину.

— Я постараюсь быть хорошим мужем даже толстой парижанке или девушке из Турции, — с достоинством ответил Дэниел. — Для меня гораздо важнее любить и лелеять жену, которую даст мне Господь, чем бегать за какой-нибудь глупой девчонкой, которая сама не знает, что ей нужно.

— Это ты обо мне? — сердито спросила я.

Я думала, он снова покраснеет, однако щеки Дэниела не изменили своего цвета. Он посмотрел мне прямо в глаза. Должна признаться, я не выдержала его взгляда.

— Да, я считаю тебя глупой девчонкой. Разве не глупость отворачиваться от любви и защиты того, кто был бы тебе хорошим мужем? И на что ты меняешь жизнь достойной жены? На придворные обманы?

Я не успела ответить. Отец подошел и положил руку на плечо Дэниела, давая понять, что наше свидание окончилось.

— Ну, вот вы и познакомились, — обрадованно сказал он. — И как тебе твоя будущая жена?

Я думала, Дэниел начнет жаловаться на меня. Большинство парней ни за что не простили бы уязвленного самолюбия. Однако Дэниел лишь печально улыбнулся.

— Правильнее сказать, мы начали знакомиться, — сказал он. — От вежливых общих фраз очень быстро перешли к разногласиям. Правда, Ханна?

— На редкость быстро, — ответила я и была вознаграждена его теплой улыбкой.


Принцесса Мария, как и намеревалась, приехала в Лондон на праздник Сретения. Похоже, никто не удосужился известить ее о том, что король Эдуард снова слег и празднества не состоятся. Она въехала через парадные ворота Уайтхолла вместе с внушительной свитой. На ступенях дворца ее встретил герцог Нортумберлендский с сыновьями, среди которых был и Роберт. Члены государственного совета склонили перед нею головы. Мария восседала на рослой лошади. Лицо принцессы было исполнено решимости. Она смотрела на целое море склоненных голов. На ее лице мелькнула, но тут же погасла довольная улыбка. Затем Мария протянула герцогу руку для поцелуя.

Я много слышала о ней — любимой дочери короля Генриха VIII. Его любовница, а затем и жена Анна Болейн ненавидела Марию и делала все, чтобы держать ту подальше от двора. Принцессе даже не разрешили проститься с умирающей матерью. Я ожидала увидеть воплощение скорби; ведь многие женщины не вынесли бы такой судьбы. Однако передо мной была маленькая воительница, у которой хватало мудрости улыбаться придворным. Внутренне она наверняка торжествовала, наслаждаясь зрелищем раболепно склоненных голов. Еще бы! Не сегодня завтра она могла стать их королевой, получив всю полноту власти.

Герцог держал себя так, словно Мария уже была королевой. Он учтиво помог ей слезть с лошади и повел в главный зал. Оказалось, торжество все-таки состоится, хотя и не такое пышное и шумное, как предполагалось ранее. Король тем временем страдал у себя в покоях, кашляя и выплевывая комки желчи, но о нем словно забыли. Придворные улыбались Марии, думая о будущем и заранее стремясь снискать ее благосклонность. А Эдуард… кому он сейчас был нужен?

После обеда начались танцы. Мария не покидала своего места, но постукивала ножкой в такт музыке. Чувствовалось, празднество ей по нраву. Уилл сумел пару раз рассмешить ее. Принцесса улыбалась шуту, видя знакомое лицо среди множества других, коварных и опасных. Соммерса она знала давно — с тех самых пор, когда он еще служил шутом у ее отца. Он катал на спине малыша Эдуарда, а ей пел дурацкие песни, уверяя, что это испанские баллады. Многие из собравшихся здесь придворных помнили, как Эдуард с ранних лет насмехался над нею и унижал, и потому присутствие шута служило ей пусть и скромным, но все же доказательством постоянства.

За обедом Мария пила очень умеренно и почти ничего не ела. Она не унаследовала отцовского чревоугодия. Вместе с другими я присматривалась к принцессе, стремясь понять женщину, которая очень скоро могла сделаться моей новой повелительницей. Марии шел тридцать седьмой год, но лицо ее оставалось юным, как у девушки. Такие лица легко краснеют. Добавлю, что лицо у Марии было не вытянутым, а скорее квадратным. Чувствовалось, она не умеет лукавить. Она откинула капюшон своего платья, обнажив темные, с рыжеватым оттенком волосы (этот оттенок был присущ всем Тюдорам). Мне очень понравилась ее улыбка. Улыбка появлялась на ее лице медленно, и так же медленно теплели глаза принцессы. Пробыв несколько недель при дворе, я составила свое представление о том, как должна выглядеть принцесса. Я считала, что принцессы, как и остальные придворные, умеют улыбаться, сохраняя жесткое выражение глаз, умеют говорить одно, а думать при этом совсем другое. В Марии меня сразу подкупила ее честность. Мне показалось, она устала жить среди лжи и лукавства и потому старалась быть честной, ожидая в ответ, что и другие будут с нею честны. Ей хотелось идти прямой дорогой, а не окольными путями.

Улыбка не была постоянной спутницей принцессы Марии. Ее лицо я бы назвала мрачноватым и даже угрюмым. Но улыбка возмещала все — улыбка первой и самой любимой дочери короля. Когда родилась Мария, Генрих был совсем молодым и еще любил ее мать. У Марии были настоящие испанские глаза: темные и подвижные, способные быстро оценивать происходящее вокруг. Спину она держала исключительно прямо. Темный воротник платья обрамлял ее шею и плечи. На шее принцессы висел большой крест, украшенный драгоценными камнями. Так открыто заявлять о своей приверженности католической вере могла либо очень смелая, либо безрассудная женщина. Двор Эдуарда считался средоточием протестантизма, а подручные короля сжигали еретиков и за меньшие прегрешения, чем открыто носимый католический крест. Я недолго раздумывала над этим вопросом. Вскоре Мария потянулась за золотым бокалом, и я увидела ее дрожащую руку. Должно быть, как и большинство женщин, она научилась выглядеть смелой, даже если внутри ее трясло от страха.

В перерыве между танцами Роберт Дадли наклонился к принцессе и что-то прошептал ей на ухо, после чего жестом подозвал меня.

— Так ты — новая шутиха моего брата? Слышала, ты приехала из Испании? — по-английски сказала мне Мария.

— Да, ваше высочество, — кланяясь, ответила я.

— Говори по-испански, — велел мне сэр Роберт.

Я снова поклонилась и сказала, что рада находиться при дворе.

Лицо принцессы просияло. Ей было приятно услышать родной язык ее матери.

— Из какой провинции ты родом? — все так же по-английски спросила она, но уже с интересом.

— Из Кастилии, ваше высочество, — мгновенно солгала я.

Мне очень не хотелось, чтобы принцесса узнала о гибели моей матери и нашем бегстве из Арагона.

— А что заставило тебя приехать в Англию?

Я была готова к этому вопросу. Мы с отцом перебрали все возможные ответы и выбрали самый безопасный.

— Мой отец — талантливый ученый, — сказала я. — В его библиотеке собрано немало манускриптов, которые ему хотелось превратить в книги. Он давно мечтал работать в Лондоне. Это настоящая столица знаний и учености.

Улыбка принцессы сразу же погасла, а лицо посуровело.

— Наверное, твой отец распространяет Библию среди тех, кому не дано ее правильно понимать? — отчеканила Мария.

Проще всего было бы промолчать, поскольку каждое неверное слово могло повредить моему отцу. Я с надеждой посмотрела на Роберта Дадли, купившего у отца несколько экземпляров Библии, заново переведенной на английский язык.

— Ее отец печатает Библию только на латыни, — не моргнув глазом, соврал он. — Очень чистый перевод, ваше высочество. Ошибок совсем мало. Если желаете, Ханна принесет вам экземпляр.

— Мой отец сочтет за честь, — сказала я.

Принцесса кивнула.

— Ты ведь не просто шутиха. Я слышала, брат взял тебя из-за дара ясновидения. Может, ты и мне скажешь что-нибудь мудрое?

Я растерянно покачала головой.

— Я бы с радостью, ваше высочество, но эти слова я говорю не от себя. Они приходят ко мне. А так… что я могу вам сказать, когда вы намного мудрее меня?

— Моему наставнику Джону Ди она сказала, что видела ангела, сопровождавшего нас.

Эти слова заставили принцессу Марию посмотреть на меня с большим уважением.

— Но потом Ханна сказала моему отцу, что у него за спиной она никаких ангелов не видит.

— Так и сказала? — засмеялась принцесса. — А что твой отец? Его огорчило отсутствие ангелов за его спиной?

— Думаю, он этому не очень удивился, — ответил Роберт и тоже улыбнулся. — Ханна — славная девочка, и дар у нее подлинный. Ваш брат находит в ее словах немало утешения. Особенно когда обостряется его болезнь. Ханна умеет видеть и говорить правду, и королю это нравится.

— И в самом деле, такое при дворе — редкий дар, — подхватила принцесса Мария.

Она благосклонно кивнула мне, и я отошла. В это время снова заиграла музыка. Я продолжала следить за Робертом Дадли. Он велел двум молодым придворным дамам забавлять принцессу танцами. Заметив, что я смотрю на него, он одобрительно улыбнулся.


В тот вечер принцесса Мария не навещала брата в его покоях. Но когда она зашла к Эдуарду на следующий день, то вид короля потряс ее до глубины души. Горничные сплетничали, что Мария была «белой, как полотно». До сих пор она не представляла, насколько ее младший брат близок к смерти.

Причин задерживаться во дворце у Марии не было, и вскоре она уехала. За нею потянулась и вся ее свита. И вновь придворные кланялись принцессе, торопясь выказать ей свою верность. Половина из них втайне молились о том, чтобы после восшествия на престол Господь ниспослал ей забывчивость и она бы не вспомнила, как по приказам этих вельмож сжигали упрямых священников и разоряли церкви.

Я стояла у окна, наблюдая за этой игрой в самоуничижение, как вдруг кто-то осторожно дернул меня за рукав. Я обернулась и увидела улыбающегося Роберта Дадли.

— А я думала, вы вместе с отцом провожаете принцессу Марию.

— Как видишь, нет. Я разыскивая тебя.

— Меня?

— Хочу спросить: не окажешь ли ты мне одну услугу?

Я мигом покраснела.

— Конечно, — запинаясь, пробормотала я.

— Да не бойся ты, — улыбнулся он. — Услуга совсем небольшая. Мой наставник проводит опыт и попросил сходить за тобой, чтобы ты ему помогла. Согласна?

Я кивнула. Роберт взял меня под руку и повел в ту часть дворца, где находились покои герцога Нортумберлендского. Возле дверей стояли его стражники. Завидев любимого сына сэра Джона, они вытянулись в струнку и распахнули двери. Мы вошли. Большой зал был пуст — все сейчас находились в дворцовом саду, стараясь выказать преданность отъезжавшей принцессе Марии. Роберт повел меня дальше: по лестнице, затем по коридору — туда, где помещались его комнаты и библиотека. Окна библиотеки выходили во внутренний сад. Возле одного из них сидел Джон Ди.

— Здравствуй, Ханна Верде, — сказал он, когда мы вошли.

Я давно отвыкла слышать свою настоящую фамилию. Я не знала, как правильно отвечать, и потому лишь поклонилась и сказала:

— Да, сэр.

— Ханна согласилась тебе помочь. Но я пока не говорил ей, какая помощь нужна.

Мистер Ди поднялся из-за стола.

— У меня есть особое зеркало, — сообщил он. — Поскольку ты обладаешь даром, мне подумалось, что ты сумеешь увидеть лучи света, невидимые обычным зрением. Понимаешь?

Я ничего не поняла.

— Обычные чувства человека улавливают далеко не всё, — начал объяснять мне Джон Ди. — Есть звуки, которые мы не слышим. Запахи, недоступные нашему носу. Однако мы знаем об их существовании. Возможно, планеты и ангелы посылают нам лучи света. Мне думается, если иметь соответствующее стекло, их можно увидеть.

— Ох! — вырвалось у меня.

Наставник Роберта улыбнулся.

— Тебе не обязательно понимать мои слова. Замысел прост: раз ты тогда увидела ангела Уриэля, быть может, ты увидишь и эти лучи в моем зеркале.

— Если сэру Роберту это нужно, я согласна.

— У меня все готово. Идем.

Он повел меня в другую комнату с единственным окном. Плотная занавеска не пропускала холодный зимний свет. Посередине комнаты я увидела квадратный стол. Все его четыре ножки стояли на восковых печатях. Зеркало, о котором говорил мистер Ди, стояло в центре стола. Это было удивительно красивое зеркало в золотой оправе. Края зеркала были скошены под углом, а стекло обладало удивительным свойством придавать всему золотистое сияние. Я заглянула туда и увидела не мальчика-девочку в шутовском наряде, а юную женщину. На мгновение мне показалось, что я вижу свою мать. Она ласково мне улыбалась, а потом характерным движением повернула голову.

— Ой! — вскрикнула я.

— Ты что-то видела? — с волнением в голосе спросил Ди.

— Мне показалось, что я вижу… свою мать, — прошептала я.

— Ты слышишь ее? — спросил он.

Чувствовалось, мои слова взволновали его еще сильнее.

Я всем сердцем желала снова увидеть мать и услышать ее, но видела лишь свое лицо. От близких слез мои глаза стали еще больше и темнее.

— Мамы здесь нет, — вздохнула я. — Я бы отдала все на свете, только бы услышать ее голос. Но я ничего не слышу. Она от меня ушла. Мне показалось, что я видела ее. Недолго, всего мгновение. Но может, только показалось. Сейчас я вижу в зеркале лишь свое лицо.

— Теперь закрой глаза и внимательно слушай молитву, которую я буду читать, — велел мне Ди. — Когда произнесешь «аминь», снова откроешь глаза и скажешь мне, что ты видишь. Ты готова?

Я закрыла глаза и услышала, как он осторожно гасит свечи, освещавшие комнату. У меня за спиной замер сэр Роберт. Мне очень хотелось угодить ему.

— Готова, — прошептала я.

Джон Ди начал читать длинную молитву. Латинские слова он произносил с сильным английским акцентом, но я их понимала. Это была молитва с просьбой о водительстве и с просьбой к ангелам спуститься и защитить то, что мы собирались сделать. В конце его молитвы я прошептала: «Аминь» — и открыла глаза.

В комнате не горело ни одной свечи. Зеркало смотрелось черным островком, отражавшим темноту. Я ничего не видела.

— Скажи нам, когда умрет король, — шепотом приказал мне мистер Ди.

Я всматривалась в темноту, но по-прежнему ничего не видела и не слышала.

Ничего.

— Назови день смерти короля, — вновь прошептал Ди.

Я ничего не видела и просто ждала, сама не знаю, чего. А вокруг была все та же темнота. Не слишком ли много они от меня хотели? Я не была греческой сивиллой. Я не была святой, которой раскрывались тайны. Я вглядывалась в темноту, пока у меня не началась резь в глазах. Сейчас я чувствовала себя не ясновидящей, а простой дурочкой. Рядом стоял один из величайших умов Англии и терпеливо ждал моего ответа.

Мне нужно было что-то говорить. Но что я им скажу? Что видения бывают у меня крайне редко и приходят неожиданно? Что они напрасно возлагают на меня такие надежды? Что лучше было бы им оставить меня в отцовском доме? Такие слова им не нужны. Они знали, кто я. Они избавили меня от многих опасностей. Можно сказать, они купили меня и теперь хотели получить выгоду от сделки. Я должна была что-то сказать им.

— Июль, — назвала я первый пришедший мне на ум месяц.

— Какого года? — тихо и вкрадчиво спросил мистер Ди.

Здравый смысл подсказывал мне: юный король долго на этом свете не задержится.

— Нынешнего, — неохотно произнесла я.

— А день?

— Шестой, — прошептала я.

У меня за спиной поскрипывало перо. Роберт Дадли торопливо записывал мои шутовские пророчества.

— Назови имя следующего правителя Англии, — шепотом потребовал мистер Ди.

Я уже собиралась назвать принцессу Марию и вдруг сказала:

— Джейн.

Откуда у меня выплыло это имя?

— Сама не знаю, почему я так сказала, — стала оправдываться я. — Сэр Роберт, простите меня. Я не знаю…

Джон Ди быстро схватил меня за подбородок и развернул мою голову к зеркалу.

— Не болтай от себя! — приказал он. — Говори только то, что видишь.

— Я ничего не вижу, — удрученно призналась я. — Простите. Простите меня, мистер Ди. Честное слово, я ничего не вижу.

— Имя короля, который придет после Джейн, — потребовал у меня Ди. — Постарайся увидеть его имя. У Джейн будет сын?

Я с радостью ответила бы «да», но язык совсем не двигался в пересохшем рту.

— Мне этого не увидеть, — призналась я. — Честное слово, я не вижу.

— Завершающая молитва, — объявил мистер Ди и усадил меня на стул.

Он снова стал молиться на латыни о благополучном завершении работы, о том, чтобы видения оказались истинными и чтобы наше гадание не причинило кому-либо вред ни в нашем мире, ни в иных мирах.

— Аминь, — уже с большим чувством произнесла я, понимая, что мы занимались опасным делом, граничащим с государственной изменой.

Я слышала, как Роберт Дадли встал и вышел. Я тоже вскочила и поспешила за ним.

— Вы этого хотели? — спросила я.

— Ты мне сказала правду или то, что, по-твоему, я хотел услышать?

— Нет! Я говорила то, что мне приходило.

Ведь не я же придумала имя «Джейн».

Роберт сердито посмотрел на меня.

— Ты серьезно? Учти, мисс Мальчик, если ты будешь стараться мне угодить, нам с Джоном Ди не будет от тебя никакого толку. Угодить мне ты можешь только единственным способом: видеть правду и говорить правду.

— Я не лгала!

Мое желание угодить ему и страх перед зеркалом Джона Ди отняли у меня все силы, и я даже заплакала.

— Сэр Роберт, я ничего не придумала!

Его лицо оставалось каменным.

— Клянешься?

— Да.

Он положил руку мне на плечо. У меня вздрагивала голова, и мне очень хотелось прижаться щекой к его прохладному рукаву, но я не посмела. Я замерла и молча смотрела на него.

— В таком случае ты мне очень помогла, — вдруг сказал он. — Этого я и хотел.

К нам вышел мистер Ди. Его лицо сияло.

— Ханна все-таки обладает даром ясновидения, — сказал он. — Я в этом снова убедился.

— Это вносит существенную лепту в твое дело? — спросил Роберт.

Джон Ди пожал плечами.

— Кто знает? Мы все — дети, бредущие в темноте. Но у нее есть дар ясновидения.

Он умолк, затем обратился ко мне:

— Ханна Верде, я должен тебе кое-что сказать.

— Да, сэр.

— Ты обладаешь ясновидением, поскольку чиста сердцем. Ради тебя самой и твоего дара, прошу тебя, отказывайся от всех предложений замужества, не позволяй, чтобы тебя соблазнили, и храни себя в чистоте.

Роберт Дадли удивленно хмыкнул.

Я почувствовала, что краснею. Полностью. До кончиков ушей.

— У меня нет плотских желаний, — почти шепотом ответила я, не решаясь взглянуть на сэра Роберта.

— Тогда твои видения будут истинными, — сказал мне Джон Ди.

— Но я все равно ничего не поняла, — возразила я. — Кто такая Джейн? Разве в случае смерти его величества трон перейдет не к принцессе Марии?

Сэр Роберт приложил палец к моим губам, и я замолчала.

— Садись, — велел он и силой усадил меня на стул.

На другой стул он сел сам. Никогда еще его лицо не оказывалось так близко от моего.

— Мисс Мальчик, ты сегодня дважды увидела такое, за что нас всех могли бы отправить на виселицу.

— Почему? — спросила я, чувствуя бешено заколотившееся сердце.

— Заглянув в то зеркало, ты подвергла всех нас смертельной опасности.

Я поднесла руку к щеке, будто хотела стереть с нее сажу.

— Сэр Роберт, вы о чем?

— О том, что здесь было, — никому ни слова. Составление гороскопа короля приравнивается к государственной измене. Наказание за это — смерть. Сегодня ты составила его гороскоп и предсказала дату его смерти. Ты хочешь увидеть меня поднимающимся на эшафот?

— Нет! Я…

— А сама взойти туда хочешь?

— Нет, — дрожащим голосом ответила я. — Сэр Роберт, мне страшно.

— Тогда храни молчание. Никому ни слова. Даже своему отцу. А что касается Джейн из зеркала…

Я ждала.

— Просто забудь все, что видела. Забудь даже то, что я просил тебя заглянуть в зеркало. Забудь про само зеркало и про ту комнату.

— Мне больше не придется в него заглядывать? — спросила я.

— Все зависит от твоего согласия. Не захочешь — я больше не заведу разговор о зеркале. Но сейчас ты должна о нем забыть.

Он соблазнительно улыбнулся.

— Это моя личная просьба, — прошептал Роберт Дадли. — Я прошу тебя, как твой друг. Как человек, чью жизнь ты теперь держишь в своих руках.

— Понимаю, — только и могла ответить я, чувствуя, как у меня подгибаются колени.


В феврале двор перебрался в Гринвичский дворец. Ходили слухи, что королю стало лучше. Однако за все это время он не посылал ни за мной, ни за Уиллом Соммерсом. Он не звал музыкантов, не хотел ни с кем беседовать и не появлялся на обедах. Я уже привыкла, что дворец полон врачей. Их можно было сразу узнать по блузам. Иногда они сбивались в кучки и о чем-то шептались. На все расспросы придворных они отвечали очень уклончиво, тщательно взвешивая каждое слово. И вдруг с какого-то момента врачи стали исчезать. Время шло, а новостей о выздоровлении короля так и не было. Бодрые заявления врачей о пиявках, способных очистить кровь юного короля, и микроскопических дозах яда, убивающего болезнь, уже не вызывали доверия. Герцог Нортумберлендский — отец Роберта — вел себя так, словно был некоронованным королем. За обедом он сидел справа от пустого трона. Он возглавлял еженедельные заседания государственного совета, но при этом не уставал говорить всем и каждому, что королю становится все лучше. По словам герцога, король ждет не дождется наступления теплых дней и даже думает о летних путешествиях.

Я молчала. Мне платили за внезапно сказанные слова и за слова неуместные. Вряд ли сейчас было что-то более неуместное, чем правда о юном короле, оказавшемся почти что узником своего главного придворного. Я не могла сказать, что Эдуард умирает без общения и заботы, что все сколько-нибудь значительные люди в Англии думают сейчас о короне, а не о самом юноше, и это великая жестокость. Эдуард был совсем еще мальчишкой — всего на два года старше меня. Он остался без отца и матери. По сути, его бросили умирать. А вокруг меня придворные убеждали друг друга, что пятнадцатилетний король этим летом непременно женится. Я не знала, о чем думал Эдуард, когда кашель отпускал его истерзанные легкие. Но явно не о женитьбе. Я и без своего дара отчетливо видела, что меня окружают почти сплошь лжецы и мошенники.

А пока юный король исторгал из себя новые комки черной желчи, придворные деловито хлопотали себе пенсионы и доходные должности, отдавали внаем земли монастырей, закрытых из благочестия и потом разграбленных из алчности. И все это было в порядке вещей. Никто не противился, никто не смел слова сказать. Говорить правду этому двору лжецов? Правда им нужна не больше, чем залитой нечистотами Флит-стрит — ангел Уриэль. И потому я молчала. Я ходила, стараясь не поднимать головы, а за обедом садилась рядом с Уиллом Соммерсом и тоже молчала.

У меня появилось новое занятие. Как-то Джон Ди спросил меня, не соглашусь ли я стать его чтицей. Он жаловался на то, что его глаза быстро утомляются. Мой отец прислал ему манускрипты, читать которые куда сподручнее молодым глазам.

— Я не очень хорошо читаю, — осторожно сказала я.

Мы шли по залитой солнцем галерее, чьи окна смотрели на реку: он — впереди, а я — за ним. Услышав мои слова, мистер Ди остановился.

— Ты — очень осторожная юная дама, — улыбнулся он, повернувшись ко мне. — В нынешние переменчивые времена такая осторожность не помешает. Но меня и сэра Роберта ты можешь не опасаться. Полагаю, ты бегло читаешь по-английски и по-латыни. Я прав?

Я кивнула.

— Естественно, ты прекрасно читаешь по-испански и, возможно, по-французски.

Я молчала. Его слова насчет испанского меня не удивили — как же я могла не уметь читать на своем родном языке? А вот французский… должно быть, он предположил, что за время нашего пребывания во Франции я в какой-то мере освоила французский.

Мистер Ди подошел ко мне почти вплотную и прошептал на ухо:

— А по-гречески умеешь читать? Мне нужен человек, умеющий читать по-гречески.

Будь я постарше и поумнее, я бы солгала и сказала бы, что по-гречески не читаю. Но мне было всего четырнадцать, и я гордилась своими способностями. Мама сама учила меня греческому и еврейскому, а отец называл меня маленькой ученой и говорил, что я ничем не уступаю мальчишкам.

— Да, — сказала я. — Я умею читать и по-гречески, и по-еврейски.

— По-еврейски? — переспросил мистер Ди, и его интерес ко мне еще повысился. — Боже милостивый, что же ты могла читать на еврейском? Неужели ты видела Тору?

Я поняла: дальше надо молчать. Если я скажу «да», если признаюсь, что читала еврейские законы и молитвы, Джон Ди без труда додумает все остальное и догадается, кто мы такие. Я не знала, как он отнесется к евреям, втайне соблюдавшим законы и обычаи своих предков. Мне вспомнились слова матери: «Из-за своего тщеславия ты когда-нибудь попадешь в беду». Раньше я думала, что эти слова касаются моей любви к красивым платьям и лентам для волос. Только сейчас, облаченная в шутовскую ливрею, я осознала грех тщеславия. Я гордилась своей ученостью, за что могла жестоко поплатиться.

— Мистер Ди… — в ужасе прошептала я.

Он улыбнулся.

— Я, как только вас увидел, сразу понял, что из Испании вы не уехали, а бежали, — мягко сказал он. — Я подумал: вы те, кого испанцы называют conversos.[3] Но я не собирался об этом говорить. Ни мне, ни сэру Роберту не свойственно преследовать людей за веру их отцов. В особенности за ту веру, которую они отринули. Ты же ходишь в церковь? Соблюдаешь обряды? И веришь в Иисуса Христа и Его милосердие?

— Конечно, мистер Ди. А как же иначе?

Думаю, он и без меня знал: нет более благочестивого христианина, чем еврей, пытающийся быть невидимым.

— Я мечтаю о временах, когда мы преодолеем разделения по религиозным особенностям и устремимся непосредственно к истине. Некоторые думают, что не существует ни Бога, ни Аллаха, ни Элохим…

Услышав священные имена, я не удержалась от вопроса:

— Мистер Ди, так вы — один из избранных?

Он покачал головой.

— Я верю в существование создателя, великого творца мира, но имени его я не знаю. Я знаю имена, данные ему человеком. Так с какой стати я должен предпочитать какое-то одно имя другому? Я хочу познать Священную Природу творца. Я хочу заручиться помощью его ангелов. Хочу научиться делать золото из простых металлов и святое из низменного.

Он замолчал.

— Тебе мои слова о чем-нибудь говорят?

Я старалась ничем не выдать своих чувств. Когда мы жили в Испании, в отцовской библиотеке я видела книги, рассказывающие о тайнах создания мира. Отец позволял их читать лишь у себя. Я помню, как к нему приходил еврейский талмудист. Другим постоянным читателем этих книг был монах-иезуит, стремившийся узнать тайны, лежавшие за пределами его ордена.

— Алхимия? — тихо спросила я.

Джон Ди кивнул.

— Творец дал нам мир, полный загадок. Но я уверен: когда-нибудь мы их разгадаем. Сейчас мы знаем очень мало, а церковь противится тому, чтобы мы знали больше. И в этом католическая церковь папы и реформированная церковь английского короля схожи. Обе церкви, а также законы страны требуют: не задавайте вопросов и не сомневайтесь в том, что вам вбивают в головы. Но я очень сомневаюсь, чтобы Бог мог запретить нам познание мира. Мир, который Он создал, — это громадный механизм. Великолепный, восхитительный, не знающий сбоев. Механизм Бога действует и развивается по своим законам. Когда-нибудь мы поймем если не все, то хотя бы главные законы. Алхимия — это искусство перемен. Алхимия позволяет узнать суть вещей. Познав ее, мы сами сможем творить их. Постигнув знания Бога, мы станем ангелами…

Он снова замолчал, затем шепотом спросил:

— У твоего отца много трудов по алхимии? Он показывал мне лишь религиозные трактаты. А нет ли у него часом алхимических трактатов на еврейском? Ты согласишься почитать их мне?

— Я знаю лишь разрешенные книги, — с прежней осторожностью сказала я. — Мой отец не держит дома запрещенных книг.

Даже этому доброму человеку, поведавшему мне свои секреты, я не решалась сказать правду. Меня с детства приучали к полной скрытности. Даже в самые безмятежные моменты мир оставался опасным. Эта двойственность была у меня в крови.

— Мистер Ди, я хотя и читаю по-еврейски, но еврейских молитв не знаю. Мы с отцом — добропорядочные христиане. Он никогда не показывал мне никаких алхимических трактатов, поскольку их у него нет. Я еще слишком мала, чтобы понимать подобные книги. И даже не знаю, позволил бы он мне читать вам на еврейском языке.

— Я сам спрошу твоего отца и уверен, что он разрешит, — самоуверенно ответил Джон Ди. — Умение читать по-еврейски — это Божий дар. Способность к языкам — признак чистого сердца. Еврейский язык — язык ангелов. Он позволяет смертным быть ближе к Богу, чем любой другой язык. Ты об этом знала?

Я покачала головой.

— На еврейском Бог разговаривал с Адамом и Евой в раю, — все более воодушевляясь, продолжал Джон Ди. — Этот язык после грехопадения и изгнания они принесли на землю. Но сдается мне, что есть еще один язык, превосходящий еврейский. На том языке Бог общается с небесными созданиями. Я очень надеюсь найти путь к тому языку. И легче всего искать этот путь, читая еврейские трактаты. Из других языков, ведущих в том же направлении, назову греческий и персидский. Но персидского ты, конечно же, не знаешь? И никаких арабских языков тоже?

— Нет.

— Ничего страшного. Ты будешь приходить ко мне по утрам и читать мне в течение часа. И мы с тобой продвинемся очень далеко.

— Если сэр Роберт позволит мне приходить к вам.

Мистер Ди улыбнулся.

— Дорогая девочка, ты ведь будешь помогать мне не в каких-нибудь пустяшных занятиях. Ты поможешь мне понять ни много ни мало, как смысл всех вещей. Это ключ ко Вселенной, и мы сейчас находимся лишь в самом начале. Есть законы. Неизменные законы. Они управляют движением планет, морскими приливами и отношениями между людьми. Я знаю… я абсолютно уверен, что все это взаимосвязано: моря, планеты и история человечества. При Божьем соизволении и наших знаниях мы можем открыть и познать эти законы. А когда мы их познаем…

Джон Ди отер рукавом вспотевший лоб.

— Тогда мы познаем все на свете.


Весна 1553 года


В апреле мне позволили навестить отца. Я отнесла ему заработанные деньги, чтобы он расплатился за жилье. Не желая привлекать к себе внимания, я переоделась в старую мальчишескую одежду, купленную мне отцом, когда мы только-только приехали в Англию. За эти месяцы я успела вырасти, и теперь рукава оканчивались, не достигая моих запястий. Еще хуже обстояло с обувью: башмаки отчаянно жали мне ноги. Пришлось отрезать каблуки. Вот в таком жалком виде я и предстала перед отцом.

— Скоро им придется одевать тебя в платья, — сказал он. — Ты ведь уже почти женщина. Ну, и что слышно при дворе?

— Особых новостей нет. Все говорят, что весеннее тепло благотворно влияет на короля и он поправляется.

Я могла бы добавить, что ложь при дворе — обычное явление, но промолчала.

— Да благословит Господь короля и даст ему силы, — благочестиво произнес отец.

Похоже, он тоже знал больше.

— А как сэр Роберт? Ты его видишь?

— Когда вижу, когда нет, — ответила я, чувствуя, что краснею.

Я могла бы с точностью до минуты назвать время, когда в последний раз видела сэра Роберта. Но он тогда не говорил со мной и едва ли вообще меня заметил. Он был охвачен охотничьим азартом и торопился отправиться к заливным лугам вдоль Темзы, где ему предстояла соколиная охота на цапель. В одной руке он держал поводья, а на другой у него сидел красавец сокол. Голову птицы прикрывал мешочек. Лошади тоже не терпелось поскорее пуститься вскачь, и сэр Роберт проявлял изрядную ловкость, удерживая ее прыть и оберегая сокола от излишней тряски. Он улыбался и был похож на принца из книжки. Я наблюдала за ним, как, наверное, наблюдала бы за чайкой, парящей над Темзой. Зрелище было настолько прекрасным, что озарило собой однообразие моего дня. Я смотрела на него не как женщина, желавшая мужчину. Я смотрела на него, как ребенок смотрит на икону, как на нечто недосягаемое, но исполненное совершенства.

— Скоро будет грандиозное свадебное торжество, — сказала я, нарушая затянувшееся молчание. — Герцог сейчас вовсю занимается его устройством.

— И кто женится? — с почти женским любопытством спросил меня отец.

Я назвала три пары, загибая по пальцу для каждой.

— Леди Катерина Дадли выходит замуж за лорда Генри Гастингса, а две сестры Грей — за лорда Гилфорда Дадли и лорда Генри Герберта.

— Надо же, ты всех их знаешь! — воскликнул обрадованный отец, гордясь тем, что у него такая дочь.

— Я знаю только семью Дадли. Никто из них не узнал бы меня, увидев в другой одежде. Ну, кто я такая, чтобы меня знать? Королевская шутиха. Это почти то же самое, что горничная или прачка.

Отец отрезал мне и себе по ломтю хлеба. Хлеб был вчерашний и успел зачерстветь. Рядом на тарелке лежал небольшой кусок сыра. В другом конце комнаты, на другой тарелке, ждал своей очереди кусок мяса. Но мясо мы съедим потом, в нарушение английской привычки загромождать стол едой без чередования блюд. Сколько бы мы ни строили из себя англичан, всякий, увидевший нашу трапезу, сразу понял бы, что мы все равно стараемся есть «правильно» — то есть не смешивая пищу молочного происхождения с мясной. Стоило взглянуть на кожу моего отца, напоминавшую пергамент, на мои темные глаза, и сомнений не оставалось: мы — евреи. Мы могли сколько угодно уверять, что давно приняли христианство; мы могли по нескольку раз в день посещать церковь, соревнуясь в этом с принцессой Елизаветой. Это не изменило бы нашего облика, и потому всякому, пожелавшему ограбить нас или просто выгнать, достаточно было сказать, что мы — затаившиеся евреи. Любой суд счел бы эту причину веской.

— А сестер Грей ты знаешь? — спросил отец.

— Мельком видела. Они — родственницы короля. Я слышала, что Джейн вообще не хочет выходить замуж. Ее привлекают лишь книги и науки. Но родители силой заставили ее согласиться на этот брак.

Отец кивнул. Насильно выдать дочь замуж — такое считалось в порядке вещей.

— Я все хотел тебя спросить про отца сэра Роберта — герцога Нортумберлендского. Что ты можешь о нем сказать?

— Его очень многие не любят, — ответила я, сразу перейдя на шепот. — Но герцог ведет себя, как король. Заходит в королевские покои, когда пожелает, а затем выходит оттуда и говорит то-то и то-то, объявляя это королевской волей. Разве кто-нибудь посмеет пойти против него?

— А у нас на прошлой неделе забрали нашего соседа-портретиста. Мистера Таллера, — сообщил мне отец. — Сказали, за то, что католик и еретик. Увели на допрос, и с тех пор его никто не видел.

У меня кусок застрял в горле.

— Его-то за что? Он же портреты рисовал. Что в них еретического?

— Кто-то из заказчиков случайно увидел у него в доме копию с картины, изображающей Богоматерь, да еще с его подписью внизу.

Отец покачал головой, словно до сих пор отказывался верить в случившееся.

— Эту копию мистер Таллер сделал давно. Он даже дату поставил. Тогда это считалось произведением искусства. А теперь — ересью. Представляешь? Тогда его называли искусным художником, а теперь в глазах закона он — преступник. И никакой судья не примет во внимание, что картина написана давно, гораздо раньше, чем появился закон. Эти люди — сущие варвары.

Мы оба поглядели на дверь. Она была заперта. На улице было тихо.

— Ты считаешь, нам надо бежать из Англии? — почти шепотом спросила я, впервые сознавая, как мне хочется остаться.

Отец жевал хлеб, раздумывая над моим вопросом.

— Не сейчас, — наконец сказал он. — И потом, разве где-то есть совершенно безопасное место? Уж лучше я останусь в протестантской Англии, чем переберусь в католическую Францию. Мы с тобой теперь — благочестивые протестанты. Надеюсь, ты не забываешь ходить в церковь?

— Дважды, а то и трижды в день, — заверила я отца. — При дворе за этим строго следят.

— Вот и меня ежедневно видят в местной церкви. Я делаю пожертвования, я исправно плачу приходскую подать. Нельзя требовать от нас большего. Мы оба крещеные. Разве кто-нибудь может нас в чем-то упрекнуть?

Я промолчала. Мы с отцом прекрасно знали: каждый может оговорить любого. В странах, где за различия в совершении обрядов сжигали на костре, причиной недовольства могло стать что угодно. Например, в какую сторону ты смотришь во время молитвы.

— Если болезнь все-таки одолеет короля и он умрет, трон займет принцесса Мария, а она — католичка, — прошептал отец. — Неужели она вновь сделает Англию католической?

— Кто знает, как повернутся события, — осторожно сказала я.

Мне сразу вспомнилось произнесенное имя «Джейн» и то, что Роберта Дадли это не удивило.

— Я бы и гроша ломаного не поставила за восшествие принцессы Марии. Кроме нее, есть очень крупные игроки, и никто не знает, что они замышляют.

— Если принцесса Мария все-таки придет к власти и страна вновь станет католической, я буду вынужден избавиться от нескольких книг, — с тревогой в голосе произнес отец. — К тому же меня знают как торговца протестантскими книгами.

Я коснулась щеки, будто собиралась стереть грязное пятно. Отец сразу распознал этот жест — жест моего страха.

— Ты не бойся, querida. Не нам одним, всем в Англии придется измениться.

Я посмотрела туда, где, накрытая кувшином, горела субботняя свеча. Ее пламени видно не было, но мы знали, что оно зажжено для нашего Бога.

— Только не все в Англии евреи, — сказала я.


Каждое утро мы с Джоном Ди усердно занимались. Чаще всего он просил меня прочитать отрывок из греческой Библии, а следом — тот же отрывок на латыни, чтобы сравнить переводы. Он исследовал самые древние части Библии, пытаясь за цветистыми фразами распознать подлинные тайны создания мира. Он сидел, подперев левой рукой подбородок, а правой делал пометки по ходу моего чтения. Иногда он поднимал руку, прося меня остановиться, поскольку ему внезапно пришла в голову какая-то мысль. Чтение меня не утомляло. Я читала, не стремясь вникать в смысл читаемого. Если же мне встречалось слово, которое я не знала (таких слов было довольно много), я просто произносила его по буквам, и мистер Ди сразу же узнавал это слово. Я невольно проникалась все большим уважением к наставнику сэра Роберта. Он был добрым, заботливым человеком, а его обширные познания и разносторонние способности не переставали меня удивлять. Джон Ди умел схватывать на лету, отличаясь сверхъестественным пониманием. Этот человек не испытывал скуки. Оставаясь один, он занимался математикой, играл в удивительные игры с числами и цифрами. Он писал изящные акростихи и придумывал сложные загадки. Мистер Ди переписывался с величайшими мыслителями Европы, всегда держась впереди папской инквизиции. Почти все вопросы, интересовавшие Ди, в католических странах были объявлены еретическими и запретными.

Он придумал невероятно сложную игру, в которую мог играть только с сэром Робертом. Игра называлась «многодосочные шахматы». Досок было три — одна над другой, все из толстого стекла с фаской. Доски были скреплены между собой. Фигуры могли двигаться не только вдоль и поперек, как в обычных шахматах, но еще вверх и вниз. Неудивительно, что шахматная партия растягивалась на целые недели. Иногда мистер Ди давал мне что-нибудь переписывать для него, а сам удалялся в соседнюю комнату. Там он вглядывался в свое гадательное зеркало, пытаясь уловить проблески невидимого мира духов. Мистер Ди не сомневался в существовании того мира, однако упорно искал практическое подтверждение своим теориям.

В этой комнате с вечно зашторенным окном у него имелся небольшой очаг, выдолбленный из цельного камня. Там мистер Ди зажигал огонь, дожидался, когда останутся угли, и ставил над ними большие стеклянные сосуды с отварами каких-то трав. Сосудов у него было много, и все они соединялись хитроумной сетью стеклянных трубок. Жидкости по трубкам перетекали из сосуда в сосуд; в одних они отстаивались, в других — охлаждались. Нередко мистер Ди запирался там на целые часы. Я оставалась в библиотеке, переписывая ему столбцы цифр. Из-за двери доносилось то мелодичное позвякивание (это он переливал жидкости), то шипение мехов, когда ему требовалось раздуть огонь.

А днем мы с Уиллом Соммерсом продолжали упражняться на мечах. Мы уже не собирались никого смешить. Уилл учил меня сражаться по-настоящему. Наконец он объявил, что для шутихи я вполне сносно владею мечом и, если понадобится, смогу постоять за себя.

— Как гордый идальго, — добавил он.

Я была рада научиться полезному навыку (особенно в нынешние тревожные времена). Тем более что при дворе о шутах словно бы забыли. Невзирая на бодрые и лживые заверения, королю становилось все хуже. И вот в мае нам приказали явиться на грандиозные свадебные торжества в Дарэмский дворец на Стрэнде. Герцогу хотелось, чтобы эти свадьбы запомнились. Он придумал множество развлечений для гостей, куда входили и наши с Уиллом шутки.

— Можешь считать, что нас позвали на королевскую свадьбу, — сказал Уилл, лукаво подмигивая мне.

— Как это — на королевскую? — удивилась я.

Шут поднес палец к губам.

— Фрэнсис Брэндон — мать Джейн — доводилась королю Генриху племянницей. Она — дочь его сестры. Джейн и Катерина — двоюродные сестры.

— Ну и что? — не поняла я.

— А Джейн выходит замуж за одного из Дадли.

— Выходит, — повторила я, до сих пор не понимая, куда он клонит.

— Если сравнивать с семейством Дадли, у кого больше королевской крови?

— У сестер короля, — сообразила я. — У матери Джейн. И у других тоже.

— Это если говорить о родословной. Но помимо родословной, существует еще и желание, — тихо пояснил мне Уилл. — Герцог жаждет трона так, будто он сам — прямой наследник. Герцог безмерно любит трон. Он буквально вкушает трон. Правильнее сказать, пожирает.

Наверное, я не настолько знала тонкости придворной жизни, чтобы понять слова Уилла.

— Что-то я ничего не понимаю, — сказала я и встала.

— Ты — мудрая девочка. Иногда лучше прослыть тупоголовой, — усмехнулся шут, слегка коснувшись моей макушки.


По замыслу герцога, вначале гостей развлекали танцоры, после чего был небольшой маскарад, а далее — наше шутовское сражение. Этим развлечения не кончались, и нас должны были сменить жонглеры и фокусники. Глядя на нас с Уиллом, гости чуть ли не выли от смеха и держались за животы. Им нравилось все: и неуклюжие выпады Уилла, и моя решимость, и даже наша изрядная разница в росте. Долговязый Соммерс гонялся за мной, разрубая воздух своим деревянным мечом, а я, маленькая и проворная, то и дело наносила ему удары и мастерски отражала все его атаки.

Главная невеста белизной своей могла соперничать с жемчужинами, которыми было расшито ее золотистое платье. Ее жених сидел ближе к своей матери, чем к ней, и за все время молодые едва ли перекинулись парой слов. Сестра Джейн выходила за того, с кем была помолвлена. Ее жених усердно чокался со всеми и не менее усердно пил. Когда же прозвучал тост за здоровье Джейн и Гилфорда, я увидела, каких усилий стоило леди Джейн поднять золотой бокал и чокнуться со своим мужем. Ее припухшие, покрасневшие глаза говорили убедительнее любых слов. Под глазами лежали тени, а на плечах, по обеим сторонам от шеи, виднелись отчетливые следы чьих-то больших пальцев. Видимо, кто-то сильно тряс невесту за шею, добиваясь от нее согласия на брак. Она едва пригубила свадебный эль и, как мне показалось, даже не проглотила.

— Что скажешь, шутиха Ханна? — крикнул мне герцог Нортумберлендский. — Нашу Джейн ждет счастливая жизнь?

Все повернулись ко мне. Передо мною закачался воздух — признак скорого видения. Я попыталась отогнать его. Свадебное торжество — самое отвратительное место, чтобы говорить правду. Увы, слова полились из меня сами собой, и я сказала:

— Сегодня — вершина ее счастья. Такого у нее больше не будет.

Роберт Дадли предостерегающе посмотрел на меня, однако я не могла запихнуть вылетевшие слова обратно в глотку. Я сказала то, что повелел сказать мой дар, а не учтивый придворный комплимент. Впрочем, можно ли было нынешнее состояние Джейн назвать счастьем? Какое же это счастье, когда невеста выходит замуж с покрасневшими глазами и отметинами возле шеи? Но дальше ее ждали еще более горестные события, причем очень скорые. Как ни странно, герцогу мои слова понравились. Он усмотрел в них похвалу своему сыну. Сэр Джон засмеялся и поднял бокал. Гилфорд, показавшийся мне туповатым парнем, с улыбкой поглядел на мать и тоже поднял бокал. Сэр Роберт покачал головой и прикрыл глаза. Видимо, ему сейчас очень хотелось очутиться в другом месте.

После всех развлечений начались танцы. Леди Джейн и здесь вела себя против правил: с упрямством белого мула она продолжала сидеть, не желая танцевать на собственной свадьбе. Тогда Роберт Дадли подошел к ней, что-то шепнул на ухо и повел танцевать. Я следила за ними. Он продолжал свои нашептывания и добился того, что Джейн слабо улыбнулась. Интересно, какими словами он ободрял свою новоиспеченную невестку? Когда танцоры делали паузу, ожидая своей очереди в круге, рот сэра Роберта оказывался почти у самого уха Джейн. Должно быть, ее обнаженная шея ощущала тепло его дыхания. Я смотрела на них, не испытывая зависти. Я не хотела, чтобы его длинные пальцы держали мою руку, не хотела, чтобы наши лица почти соприкасались. Я смотрела на них, как на красивый парный портрет. Лицо Роберта было повернуто в профиль, и его нос напоминал острый ястребиный клюв. А бледное лицо Джейн хоть немного оттаивало от его заботы и участия.

Танцы продолжались допоздна, будто придворные только и ждали возможности потанцевать на столь грандиозной свадьбе. Затем три пары новобрачных развели по спальням, где их уже ждали роскошные кровати, усыпанные лепестками роз и окропленные розовой водой. Однако все это было таким же спектаклем, как наше сражение на деревянных мечах. Ни для одной из трех пар супружеская жизнь еще не началась. На следующий день леди Джейн уехала с родителями в Саффолкский дворец. Гилфорд Дадли отправился с матерью домой, жалуясь на вздувшийся и болевший живот. Герцог с сэром Робертом поднялись рано, чтобы вернуться в Гринвичский дворец, к больному королю.

— А почему ваш брат не стал жить одним домом со своей женой? — спросила я сэра Роберта.

Наш разговор происходил у ворот конюшни, где он ждал, когда выведут его лошадь.

— Супруги часто не живут под одной крышей. Я вот тоже не живу вместе со своей женой.

Мне показалось, что крыши Дарэмского дворца наклонились. Я попятилась и схватилась за стену, дождавшись, когда мир вернется в прежнее положение.

— Так вы женаты?

— А ты что, не знала об этом, моя маленькая ясновидица? Я думал, ты знаешь все.

— Нет, не знала, — промямлила я, чувствуя неловкость ситуации.

— Представь себе, женат. Уже почти пять лет. Женился совсем юнцом, за что благодарю Бога.

— Потому что вы очень любите свою жену? — спросила я, ощущая странную тошноту.

— Если б я не был сейчас женат, то мне вместо Гилфорда пришлось бы покориться отцовской воле и жениться на Джейн Грей.

— А ваша жена никогда не бывает при дворе?

— Почти никогда. Лондонскому шуму она предпочитает тишину провинциальной жизни. Мы с нею никак не могли договориться… и каждый из нас остался в своем привычном мире.

Он умолк и глянул в сторону отца. Герцог садился на своего большого черного коня, отдавая конюхам распоряжения насчет остальных лошадей. Дальнейшие объяснения мне не требовались. Я поняла: сэру Роберту легче жить одному, выполняя отцовские поручения и являясь его шпионом. А так ему пришлось бы повсюду появляться вместе с женой, чье лицо могло бы выдать его истинные намерения.

— Как зовут вашу жену?

— Эми, — беспечным тоном ответил он. — Что это она тебя заинтересовала?

Ответа у меня не было. Я просто замотала головой, показывая, что вовсе не интересуюсь подробностями жизни супругов Дадли. У меня противно сводило живот. Наверное, я, как и Гилфорд Дадли, съела что-то несвежее. Меня жгло изнутри, будто там разливалась желчь.

— А дети у вас есть? — удивляясь себе, спросила я.

Если бы он сказал, что есть; если бы ответил, что у него есть любимая дочь, меня бы скрючило и вытошнило прямо ему под ноги.

— Нет, — коротко ответил Роберт. — Но ты обязательно скажешь, когда у меня родится сын и наследник. Скажешь?

Я посмотрела на него и, вопреки жжению в горле, попыталась улыбнуться.

— Сомневаюсь, что смогу это сделать.

— Ты боишься зеркала?

— Не боюсь, если вы рядом.

Он улыбнулся.

— А ты наделена не только даром ясновидения, но еще и женской хитростью. Скажи, мисс Мальчик, ты же не просто так затеяла этот разговор?

— Я ничего не затевала, сэр. Просто как-то… само собой получилось.

— Но тебе не понравилось, что я женат.

— Меня это просто удивило.

Сэр Роберт взял меня за подбородок и повернул лицо так, чтобы наши глаза встретились.

— Не веди себя, как лживая женщина. Скажи правду. Мисс Мальчик, тебя будоражат девичьи желания?

Я была очень осторожна в другом, но скрывать эти чувства еще не научилась. У меня навернулись слезы. Я замерла, не пытаясь высвободиться.

Роберт Дадли увидел мои слезы и понял их причину.

— Желание? Ко мне?

Я по-прежнему молчала и тупо смотрела на него. Из-за слез его лицо я видела размытым.

— Я обещал твоему отцу, что не причиню тебе никакого вреда, — тихо и даже с нежностью сказал он.

— Вы уже причинили мне вред, — прошептала я, высказав то, о чем лучше было бы помолчать.

Сэр Роберт покачал головой. Его глаза потеплели.

— Это не вред. Это первая любовь со всей ее горечью. Однажды я поддался ей и совершил ошибку. Жениться из-за этого глупо. Но ты — девочка сильная. Ты это переживешь, достигнешь своих шестнадцати лет и выйдешь замуж за того, с кем помолвлена. У вас будет целый дом черноглазых детишек.

Я покачала головой. Комок в горле мешал мне говорить.

— Пойми, мисс Мальчик: важна не сама любовь, а то, что ты станешь с нею делать. Вот что бы ты стала делать со своей?

— Я бы… служила вам.

Он взял мою холодную руку и поднес к губам. Я стояла как зачарованная, чувствуя прикосновение его губ к кончикам моих пальцев. Это было ничуть не менее прекрасно, чем поцелуй в губы. Мои губы раскрылись сами собой, словно я была готова поцеловаться с ним прямо здесь, возле конюшни, на виду у всех.

— Да, — тихо сказал сэр Роберт, не поднимая головы и шепча не столько мне, сколько моим пальцам. — Ты можешь мне служить. Любящий слуга — великий подарок. Ты согласна стать моей, мисс Мальчик? Сердцем и душой? Согласна делать то, о чем я попрошу?

Его усы, будто перья на груди охотничьего сокола, приятно кололи мне пальцы.

— Да, — прошептала я, не осознавая всей серьезности даваемого обещания.

— И ты готова сделать все, о чем бы я ни попросил?

— Да.

Роберт Дадли мгновенно выпрямился. Вид у него был решительный.

— Прекрасно. В таком случае у меня для тебя будет новая должность и новое занятие.

— Не при дворе?

— Нет.

— Но ведь вы просили короля взять меня в шутихи, — напомнила я. — Что скажет его величество?

Он поморщился.

— Бедняге сейчас не до тебя. Скучать он не будет. Сейчас мы этот разговор окончим. Мне надо ехать. А завтра, когда ты вместе со всеми вернешься в Гринвич, мы с тобой подробно поговорим, и я тебе все расскажу.

Сэр Роберт довольно рассмеялся, словно его ожидало увлекательное приключение, которое он был бы не прочь начать немедленно.

— Завтра и поговорим, — повторил он и зашагал к своей лошади.

Конюх услужливо сложил ладони, заменив ими скамеечку. Сэр Роберт уселся в высокое седло своего крупного, сильного коня, натянул поводья и выехал со двора на Стрэнд, навстречу холодному утреннему английскому солнцу. Его отец поехал следом, но не так торопливо. Я видела, как прохожие обнажали головы и кланялись, выказывая свое уважение отцу и сыну Дадли. Между тем лицо у герцога было отнюдь не радостное.


Я тоже вернулась в Гринвичский дворец верхом, но верхом на ломовой лошади, везущей за собой телегу с разными припасами. День был теплым и солнечным. Поля, сбегавшие к Темзе, были полны золотистых и серебристых цветов. Мне сразу вспомнилось, как мистер Ди мечтал превратить простые металлы в золото. Я не торопилась слезать с лошади, наслаждаясь теплым ветром. В это время меня окликнул кто-то из слуг Дадли:

— Эй, шутиха Ханна!

— Что вам угодно?

— Слезай и беги к сэру Роберту и его отцу. Они в своих покоях. И поживей, мальчик-девочка!

Я молча слезла и бросилась во дворец, который знала теперь не хуже нашего скромного жилища. Миновав королевскую часть, я попала во владения семейства Дадли. Залы, коридоры и комнаты здесь не уступали королевским, а зачастую превосходили их. Повсюду стояли стражники в ливреях с гербом семейства Дадли. Постепенно комнаты становились меньше, а коридоры — короче. Стражники распахнули мне последнюю пару дверей, и я оказалась в кабинете сэра Роберта. Он сидел за письменным столом, склонившись над какой-то рукописью. Герцог стоял, глядя через плечо сына. Я сразу узнала почерк мистера Ди. Отец и сын Дадли разглядывали карту. Эту карту мистер Ди составил сам, основываясь частично на древних картах Британии, взятых у моего отца, а частично — на собственных расчетах и на картах моряков, аккуратно наносивших очертания береговой линии. Джон Ди составлял эту карту, веря, что овладение морями принесет Англии истинную славу. Однако герцогу карта понадобилась совсем для других целей.

Вокруг Лондона было нанесено множество значков. Еще больше значков пестрело на голубом пространстве, изображавшем моря. На севере я увидела значки другого цвета, а на востоке — третьего. Все это напоминало хитроумную игру, придуманную мистером Ди, однако сейчас отец и сын Дадли отнюдь не были настроены играть.

Войдя, я молча поклонилась им.

— Это надо делать как можно быстрее, — сказал герцог. У него и сегодня был хмурый вид. — Если это сделать быстро, никому не оставив шанса на противодействие, тогда мы сможем спокойно разобраться с севером, испанцами и ее сторонниками.

— А она? — тихо спросил сэр Роберт.

— Она ничем не сможет нам помешать, — ответил герцог. — А если вздумает сбежать, наша маленькая шпионка нас тут же предупредит.

Теперь герцог заметил мое присутствие.

— Ханна Грин, я посылаю тебя к принцессе Марии. Будешь у нее шутихой, пока я не верну тебя обратно ко двору. Сын меня уверял, что ты умеешь хранить тайны. Он прав?

У меня похолодел затылок.

— Да, я умею хранить тайны. Но мне это не нравится.

— Надеюсь, ты не впадаешь в забытье, когда под влиянием кристаллов или дыма способна выдать всё и всех?

— Но вы нанимали меня для предсказаний, — напомнила я герцогу. — Я умею владеть собой. А дар ясновидения мне не подчиняется.

— И часто у нее это бывает? — спросил герцог.

Сэр Роберт покачал головой.

— Редко. И она всегда говорит обдуманно. Просто страх у нее сильнее, нежели дар. Она — девочка смышленая. И потом, кто станет прислушиваться к словам блаженной?

Герцог разразился лающим смехом.

— Разве что… другая блаженная.

Роберт тоже улыбнулся.

— Ханна будет надежно хранить наши тайны, — тихо сказал он. — Она предана мне душой и сердцем.

— Ну, если так, тогда выкладывай ей остальное.

Я замотала головой. Мне хотелось зажать уши, но сэр Роберт встал из-за стола, подошел ко мне и взял за руку. Теперь, куда бы я ни взглянула, мои глаза встречались с его темными внимательными глазами.

— Мисс Мальчик, мне нужно, чтобы ты отправилась к принцессе Марии и оттуда писала мне, рассказывая о каждом ее шаге. Куда ходит, с кем встречается, о чем думает.

— Я должна шпионить за ней? — хлопая ресницами, спросила я.

— Скажем так… подружиться с ней, — уклончиво ответил Роберт.

— Да, Ханна. Шпионить за ней, — резко добавил герцог.

— Ты это сделаешь ради меня? — все так же мягко и даже нежно спросил сэр Роберт. — Ты бы оказала мне величайшую услугу. Я прошу тебя об этом, поскольку знаю о твоей любви.

— А для меня это будет опасно?

Мысленно я вновь перенеслась в Арагон и услышала, как люди из инквизиции колотят в нашу крепкую дубовую дверь. Это было, когда они пришли за мамой.

— Нет, — поспешил меня успокоить сэр Роберт. — Пока ты моя, я гарантирую твою безопасность. Ты будешь шутихой, находящейся под моим покровительством. Раз ты связана с семейством Дадли, никто и пальцем не посмеет тебя тронуть.

— Что я должна делать?

— Следить за принцессой Марией и сообщать мне.

— Я должна буду вам писать? Я что, больше никогда вас не увижу?

Роберт Дадли улыбнулся.

— Увидишь. Ты вернешься, когда я пошлю за тобой. А если что-нибудь случится…

— Что? — вновь похолодела я.

Он пожал плечами.

— Времена сейчас непростые, мисс Мальчик. Кто знает, что может произойти завтра или через неделю? Потому я отправляю тебя наблюдать за действиями принцессы Марии. Ты это сделаешь ради меня? Из любви ко мне? Чтобы обезопасить меня? Сделаешь, мисс Мальчик?

— Сделаю, — прошептала я.

Он сунул руку в карман камзола и достал оттуда письмо. Это было письмо моего отца к герцогу. Отец обещал прислать ему несколько манускриптов.

— Вот тебе загадка, — словно ребенку, сказал мне Роберт. — Видишь в первом предложении двадцать шесть букв?

Я вгляделась в письмо.

— Вижу.

— Они будут твоим алфавитом. Вот здесь, смотри, написано: «Милорд». Это и есть твой алфавит. Буква «М» будет обозначать «А», буква «И» — «Б». И так далее. Понимаешь? Если какая-то буква встречается дважды, ты воспользуешься ею только один раз… Слушай дальше. Это письмо — твоя шифровальная таблица. Первой фразой ты воспользуешься для первого письма ко мне. Второй — для второго и так далее. У меня останется копия этого письма, так что, получая твои послания, я смогу их расшифровать.

Мои глаза забегали по строчкам. Я хотела понять, сколь долго продлится мое пребывание у принцессы Марии. Фраз в отцовском письме хватало на целую дюжину писем. Получалось, сэр Роберт отправлял меня на долгие недели.

— А зачем нужны эти шифрованные письма? — обеспокоенно спросила я.

Его теплая рука легла на мои холодные пальцы.

— Зачем нужны? Чтобы избежать сплетен, — заверил меня сэр Роберт. — Так мы сможем спокойно переписываться, не возбуждая подозрений.

— Я останусь там надолго? — шепотом спросила я.

— Не скажу, чтобы надолго.

— А вы будете мне отвечать?

— Нет, мисс Мальчик. Только если мне понадобится о чем-нибудь спросить тебя. Тогда я тоже воспользуюсь письмом твоего отца как шифром. Мое первое письмо будет зашифровано на основании первой фразы, второе — на основании второй. Но ни в коем случае не храни мои письма. Сжигай их сразу же, как прочтешь. И не делай копий со своих писем ко мне.

Я кивнула.

— Если кто-то найдет у тебя письмо твоего отца, это не вызовет никаких подозрений. Скажешь, что отец просил передать его герцогу, а ты забыла.

— Да, сэр.

— Обещаешь делать все в точности, как я прошу?

— Обещаю, — упавшим голосом ответила я. — Когда мне ехать?

— Дня через три, — ответил мне герцог, не поднимая головы от карты. — Мы отправляем к принцессе Марии повозку с разными припасами и прочими вещами. Ты поедешь вместе с повозкой, но верхом на пони. Лошадь береги, поскольку на ней тебе возвращаться. Если случится что-то очень серьезное… что-то угрожающее мне или Роберту, не раздумывая, садись на пони и возвращайся. Поняла?

— Но что может вам угрожать? — спросила я человека, фактически правившего Англией.

— Об этом буду раздумывать я сам, если подобное случится. А твоя обязанность — меня предупредить. Ты станешь глазами и ушами Роберта в доме принцессы Марии. Сын говорит, что тебе можно доверять. Постарайся сделать так, чтобы его слова не оказались опрометчивыми.

— Да, сэр, — пролепетала я.


Я попросила разрешения сходить домой и проститься с отцом. Но сэр Роберт не согласился меня отпустить и запиской вызвал отца во дворец. Они с Дэниелом приплыли ко дворцу на рыбачьей лодке.

— И ты здесь? — без всякой радости воскликнула я, увидев, как он помогает отцу выбраться из лодки.

— И я здесь, — с улыбкой ответил Дэниел. — Видишь, насколько я постоянен?

Я бросилась к отцу и повисла у него на шее.

— Как я теперь жалею, что мы приехали в Англию, — по-испански прошептала я.

— Querida, тебя кто-то обидел?

— Мне нужно будет поехать во дворец к принцессе Марии. Я боюсь этой поездки. Боюсь жить у нее. Боюсь…

Я замолчала. Мне не хотелось лгать отцу, но, похоже, теперь мне до конца дней придется скрывать правду о себе.

— Я и впрямь дурочка, — вздохнула я.

— Доченька, возвращайся домой. Я попрошу сэра Роберта освободить тебя от придворной службы. Мы закроем типографию и тихо покинем Англию. Ты же здесь не в западне…

— Сэр Роберт сам попросил меня поехать туда, — сказала я. — И я согласилась.

Отцовская рука нежно гладила мои коротко стриженные волосы.

— Querida, тебе совсем плохо?

— Я же не сказала, что мне совсем плохо, — ответила я, пытаясь изобразить улыбку. — Просто я повела себя как дурочка. Меня отправляют жить бок о бок с наследницей престола. Причем не кто-то, а сам сэр Роберт попросил меня об этом.

Мои слова убедили отца лишь отчасти.

— Не волнуйся. Если что, дашь мне знать, и я приеду за тобой. Или Дэниел приедет и заберет тебя. Правда, Дэниел?

Я повернулась и посмотрела на того, с кем была помолвлена. Дэниел стоял, прислонившись к деревянным перилам пристани. Он терпеливо ждал, но лицо его было бледным и нахмуренным. Чувствовалось, что новость его сильно встревожила.

— Я бы предпочел забрать тебя отсюда прямо сейчас.

Отец выпустил меня из объятий. Я шагнула к Дэниелу. У причала покачивалась на волнах их лодка. Судя по бурлению воды, вот-вот должен был начаться морской прилив. Ничто не мешало нам немедленно пуститься вверх по реке. Дэниел очень точно рассчитал время.

— Я сама согласилась поехать и служить принцессе Марии, — сообщила я Дэниелу.

— Католичке в протестантской стране, — еще сильнее нахмурился он. — Уж там-то будут следить за каждым твоим шагом. Кажется, это меня, а не тебя назвали в честь пророка Даниила. Так почему же ты лезешь в логово львов? И с чего это вдруг принцессе Марии понадобилась собственная шутиха?

Он подошел ко мне вплотную, чтобы мы могли разговаривать шепотом.

— Сэр Роберт подумал, что король все равно болен, а ей там скучно одной… — Мне было ненавистно врать, и я сказала Дэниелу правду: — Сэр Роберт и его отец посылают меня шпионить за Марией.

Дэниел стоял ко мне так близко, что мой лоб чувствовал тепло его щеки. Услышав ответ, он наклонился и прошептал мне в самое ухо:

— Шпионить за принцессой Марией?

— Да.

— И ты согласилась?

Я лихорадочно искала убедительный довод.

— Они знают, что мы с отцом — евреи.

Дэниел умолк. Его крепкая грудь упиралась мне в плечо. Потом он обнял меня за талию. Я вдруг почувствовала себя в безопасности. Этого ощущения у меня не было давно; пожалуй, с раннего детства. Я даже замерла.

— Дадли собрались действовать против нас?

— Нет.

— Но ведь получается, что ты — заложница?

— В какой-то мере. Просто сэр Роберт знает мою тайну и доверяет мне свою. Я чувствую себя обязанной ему.

Дэниел кивнул. Я вытянула шею, стремясь увидеть его лицо. Я думала, что он разозлился. Нет, он напряженно думал.

— Скажи, сэр Роберт знает мое имя? Имя моей матери? Имена моих сестер? Нашей семье грозит опасность?

— Он знает, что я помолвлена, но твоего имени не знает. И о твоей семье ему тоже ничего не известно, — сказала я, гордясь своей скрытностью. — Я не подвергла опасности никого из твоих близких.

— Да. Всю опасность ты собрала на себя, — невесело усмехнулся Дэниел. — Но если бы тебя стали допрашивать, ты бы долго не продержалась.

— Я бы все равно тебя не выдала, — заявила я.

Его лицо помрачнело.

— Учти, Ханна, на дыбе молчунов не бывает. Груда камней способна выбить правду почти из каждого.

Он посмотрел поверх меня на Темзу, которая из-за прилива теперь текла вспять.

— Ханна, я бы запретил тебе ехать.

Дэниел сразу почувствовал мое желание возразить.

— Прошу тебя, не ссорься со мной из-за дурацких слов, — быстро сказал он. — Это не запрет хозяина. Я бы настоятельно попросил тебя не ездить. Так тебе нравится больше? Эта дорога ведет прямиком к опасности.

— Опасность грозит мне на каждом шагу. И тебе, и твоей матери, и твоим сестрам. Думаю, не надо объяснять почему? А так сэр Роберт будет меня защищать.

— Но только пока ты выполняешь его повеления.

Я кивнула. Не могла же я сказать Дэниелу, что сама напросилась на эту авантюру, и уж тем более не могла признаться в главном. В том, что причиной была неожиданно прорвавшаяся любовь к сэру Роберту.

Дэниел осторожно выпустил меня из объятий.

— Меня тревожит твоя беззащитность. Если б ты догадалась послать за мной, я бы приехал раньше. Ты не должна нести эту ношу одна.

Я подумала об ужасах своего детства, о скитаниях по Европе.

— Нет. Это моя ноша.

— Но теперь у тебя есть родственники. У тебя есть я, — произнес он с гордостью молодого человека, слишком рано ставшего главой семьи. — Я возьму твою ношу на себя.

— Благодарю. Я в этом не нуждаюсь, — упрямо возразила я.

— Помню. Ты — очень независимая и самостоятельная девушка. Но если в момент опасности ты все же снизойдешь до того, чтобы послать за мной, я сразу же приеду. Быть может, мне будет позволено помочь тебе бежать.

— Обещаю, — засмеялась я и по-мальчишески протянула ему руку.

Но Дэниел привлек меня к себе и склонил голову. Он очень нежно поцеловал меня прямо в губы, наполнив мой рот теплом своего рта.

Потом он разжал руки и прыгнул в лодку. У меня слегка кружилась голова, словно я выпила слишком крепкого вина.

— Дэниел! — выдохнула я, но он возился с лодкой и не услышал меня.

Я повернулась к отцу. Тот спрятал улыбку.

— Да благословит тебя Господь, доченька, и да поможет тебе вернуться домой целой и невредимой, — тихо сказал отец.

Я опустилась на колени, ощущая шершавое дерево причала. Отец знакомым жестом погладил меня по голове. Потом он взял меня за руки и осторожно поднял.

— А ведь он — славный молодой человек. Как ты думаешь? — спросил он.

Мне показалось, что отец хотел рассмеяться, но не решился. Он потуже завязал на себе плащ и тоже спустился в лодку.

Они отчалили. Их лодочка быстро понеслась по темнеющей воде. Я осталась одна на дворцовом причале. Над Темзой клубился туман, и он быстро скрыл от меня и лодку, и плывущих в ней. Некоторое время я еще слышала равномерные удары весел и скрип уключин. Потом стихли и эти звуки. Лишь ветер тихо посвистывал в тишине надвигающегося вечера.


Лето 1553 года


Принцесса Мария жила у себя в Хансдоне. Путь до графства Хартфордшир занял у нас три дня. Мы ехали в северном направлении, двигаясь по извилистой дороге, что сначала пролегала вдоль глинистых долин, а потом упорно пробивалась между холмов Северного Уилда. Иногда мы присоединялись к другим путникам и некоторое время ехали вместе с ними. Первую ночь мы ночевали на постоялом дворе, вторую — в большом здании, где некогда помещался монастырь. Теперь оно принадлежало человеку, очистившему его от ереси и обратившему себе в доход. Нам пришлось довольствоваться сеновалом над конюшней. Возница ворчал и вспоминал прежние дни, когда в этом доме обитали добрые монахи и каждый путник мог рассчитывать на сытный обед, удобную постель и молитву, помогающую переносить тяготы пути. Однажды ему довелось остановиться здесь вместе с больным сыном. Ребенок был при смерти. Монахи оставили мальчика у себя и своими настойками и умелым врачеванием полностью вылечили. С отца они не взяли за лечение ни пенса, сказав, что служение бедным — богоугодное дело. Такие истории можно было услышать про любой английский монастырь или аббатство, что стояли вблизи дорог. Сейчас все эти строения вместе с прилегающими землями были розданы важным лордам и хитрым придворным, сумевшим убедить короля, что без монастырей жизнь в Англии станет куда лучше. О том, что доходы, ранее принадлежавшие английской церкви, потекли в их карманы, они, разумеется, умалчивали. И потому никто уже не кормил бедняков у монастырских ворот, никто не принимал больных в лечебницах при женских монастырях, никто не учил деревенских детей и не заботился о стариках. Всего этого не стало, как не стало прекрасных статуй, древних рукописей и богатых библиотек.

Возница сердито уверял меня, что так теперь обстоит дело по всей стране. Монастыри и аббатства, всегда являвшиеся хребтом Англии, были очищены от монахов и монахинь. Нынешним властям не требовались люди, посвятившие себя служению Богу. Общественное благо заменили личным обогащением.

— Пока правит Эдуард, нам бесполезно ждать перемен к лучшему, — говорил мне возница. — Да вот только здоровьишко у его величества шаткое. Если бедняга умрет и на трон взойдет принцесса Мария, она непременно вернет прежние порядки. Она будет королевой для народа, а не для этих алчных лордов.

Я осадила свою кобылку. На дороге мы были одни, если не считать придорожных кустов, но я привыкла бояться таких вот, внешне доверительных разговоров, за которыми вполне могла скрываться ловушка. Лучше было промолчать, что я и сделала.

— А возьми дороги, — продолжал свои жалобы возница, оборачиваясь ко мне через плечо. — Летом — пыль, зимой — грязь. Ни одной рытвины не заделано. А уж если тебя какой разбойник обчистит, ловить его тоже некому. Хочешь знать почему?

— Ты прав, пыль просто ужасная, — сказала я, по-прежнему не вступая с ним в опасный разговор. — Я лучше поеду впереди.

Он кивнул, пропуская меня вперед. Ветер дул мне в спину, принося слова возницы — его долгую, нескончаемую жалобу на изменившуюся жизнь.

— Кому теперь нужны дороги? Знать — она со свитой ездит, ей бояться нечего. А до простых людей им дела нет. Все святые места позакрывали. Паломников не стало. А раз не стало паломников, теперь на дорогах встретишь не самых лучших людей. Да тех, кто готов поживиться за их счет. Теперь не то что хорошей дороги или хорошего ночлега — доброго слова не услышишь…

Дорога шла вдоль речки. Я направила пони к берегу, где земля была помягче и полегче для ног моей лошадки. Мне не хотелось слушать сетования возницы и тем более — поддерживать этот опасный разговор. Я все равно не знала Англии, о которой он вздыхал как о потерянном рае. Ему представлялось, что страна стала гораздо хуже. Мне же в это утро раннего лета Англия казалась очень даже красивой. Во всяком случае, те места, по которым лежал наш путь. Я с удовольствием смотрела на живые изгороди из шиповника. Над жимолостью и цветущей фасолью вились бабочки. Все поля были возделаны и разделены межами на узкие полосы. На холмах паслись овцы. Издали они напоминали пушистые комочки, рассыпанные среди сочной зелени. То, что я видела, разительно отличалось от привычных испанских земель. Я невольно любовалась красотами сельской Англии. Мне нравились здешние деревушки, не обнесенные стенами, белые домики, обрамленные черными вертикальными балками и крытые золотистой соломой. Мне нравились здешние лениво текущие реки, изобилующие бродами. Воды в Англии было столько, что сад возле каждого сельского дома буквально утопал в зелени. Цветы успевали вырасти даже над навозными кучами, а крыши старинных зданий зеленели изумрудным мхом. По сравнению с Испанией Англия была похожа на разбухшую от влаги губку печатника. В моих родных краях о таком изобилии воды можно было только мечтать.

Но сколько бы я ни вглядывалось, я нигде не видела ни привычного для Испании дикого винограда, ни оливковых деревьев с их тяжелыми, склоненными кронами. Здесь не было апельсиновых и лимонных рощ. По сравнению с испанскими здешние зеленые холмы казались пологими и округлыми. Скалы напрочь отсутствовали. Небо было разбавлено белыми облачками и не напоминало жгучую лазурь испанских небес. Над полями и холмами кружили не хищные орлы, а беспечные жаворонки.

Меня удивляло: при таком изобилии воды здешние земли должны бы давать щедрые урожаи. Однако местные крестьяне хорошо знали, что такое голод. Я видела это по их лицам и по свежим могилам на кладбищах. Возница был прав: король Генрих не оставил и следа от прежнего благоденствия Англии, а его немощный сын лишь продолжал дело отца, погружая страну в хаос. Закрытие монастырей превратило трудолюбивых монахов и монахинь из служителей Бога в бродяг. Богатейшие монастырские библиотеки были отданы на разграбление. Я видела манускрипты, которые отец покупал за бесценок. Знания, собираемые веками, уничтожались из-за боязни католической ереси. Золотая церковная утварь, попавшая в руки новых владельцев, шла в переплавку. Замечательные статуи, чьи руки и ноги были отполированы миллионами поцелуев верующих, выбрасывались или варварским образом разбивались. Протестантизм принес этой, некогда мирной, процветающей стране поругание святынь и запустение. Чтобы возродить былой порядок вещей, понадобятся долгие годы. И неизвестно, удастся ли восстановить все, что разрушила власть Генриха, а затем и Эдуарда.

Тем не менее я радовалась возможности спокойного путешествия, когда не надо опасаться преследователей, когда просто едешь, смотришь и думаешь.

— Ну, вот и добрались. Вон он, Хансдон.

Услышав слова возницы, я опечаленно вздохнула.

Кончились мои беззаботные дни. Я приехала туда, где меня ожидали два дела сразу: служить шутихой для католической принцессы, весьма строгой и щепетильной в вопросах веры, и… шпионить в пользу семейства Дадли, для которого государственные измены, похоже, были главным делом их жизни.

Мое пересохшее горло жгло от пыли и от страха неизвестности. Я осадила пони и поехала рядом с повозкой. Вместе мы въехали в широкие ворота. Повозка и ее колеса служили мне защитой от взглядов тех, кто наверняка сейчас стоял возле ряда одинаковых окон и следил за нашим приближением.


Принцессу Марию я нашла в ее покоях занятой традиционной испанской вышивкой черной нитью по белой ткани. Одна из ее фрейлин стояла за пюпитром и читала вслух. Первым, что я услышала, было неверно произнесенное испанское слово. Я невольно поморщилась, вызвав смех принцессы.

— Наконец здесь появился кто-то, умеющий говорить по-испански! — воскликнула Мария, протягивая мне руку для поцелуя. — Если бы ты еще умела и читать!

— Я умею читать по-испански, ваше высочество, — ответила я.

Вполне естественно, что дочь печатника должна уметь читать на своем родном языке.

— Как здорово, — обрадовалась принцесса. — А по-латыни умеешь?

— Нет. По-латыни не умею, — сказала я, вспомнив, как опрометчиво похвасталась Джону Ди своим знанием еврейского. — Только по-испански и, конечно же, теперь я учусь читать по-английски.

Принцесса Мария повернулась к своей фрейлине.

— Ну что, Сюзанна? Радуйся: теперь тебе не придется читать мне днем.

Сюзанна вовсе не обрадовалась, что ее заменяют какой-то шутихой в ливрее, однако молча села на табурет и, подобно остальным женщинам, принялась за рукоделие.

— Ты должна рассказать мне все придворные новости, — велела мне принцесса Мария. — Думаю, нам лучше побеседовать наедине.

Достаточно было одного кивка принцессы, и ее фрейлины послушно удалились к оконной нише, где уселись в кружок и стали тихо переговариваться. Но разговор этот они вели лишь для виду. Каждая из них наверняка старалась расслышать мои слова.

— Как поживает мой брат-король? — спросила Мария, жестом приказав мне сесть на подушечку у ее ног. — Ты привезла мне его послания?

— Нет, ваше высочество, — ответила я, увидев на ее лице досаду.

— Я надеялась, что болезнь и страдания заставят его быть добрее ко мне, — сказала она. — Когда он был совсем маленьким и болел, я постоянно ухаживала за ним. Я надеялась, теперь он вспомнит, что мы…

Я ждала ее дальнейших слов, но принцесса Мария сцепила пальцы, будто загораживаясь от воспоминаний.

— Ладно, не будем об этом… А ты вообще что-нибудь мне привезла?

— Герцог послал вам дичь и ранний салат. Все это уже на вашей кухне. Он велел передать вам это письмо.

Она взяла письмо, сломала печать и развернула лист. На лице принцессы появилась улыбка. Читая письмо, Мария усмехнулась, затем сказала:

— Ты привезла мне очень хорошие новости, шутиха Ханна. Герцог пишет, что мне будут выплачены деньги, доставшиеся по завещанию моего покойного отца. Я столько времени не могла их получить. Думала, никогда не дождусь. И вот на тебе… Теперь я смогу заплатить по счетам и вновь спокойно смотреть в глаза местным торговцам.

— Рада это слышать, — пробормотала я, не зная, что еще сказать.

— Я тоже рада. Должно быть, ты думала, что единственная законная дочь короля Генриха ни в чем себе не отказывает и деньги, положенные ей по наследству, находятся в ее руках? Где там! Мне уж начало казаться, что меня хотят уморить голодной смертью. А теперь я вижу, что вхожу в фавор.

Она задумалась.

— Осталось лишь ответить на вопрос: с чего это вдруг изменилось отношение ко мне?

Принцесса вопросительно поглядела на меня.

— Скажи, а принцесса Елизавета тоже получила свою долю наследства? Ты и ей отвозила такое же письмо?

— Ваше высочество, откуда мне знать про принцессу Елизавету? Мне велели передать это письмо вам, что я и сделала.

— И о ней ничего не слышно? Она не бывает при дворе и не навещает моего брата?

— Когда я уезжала, ее во дворце не было, — осторожно ответила я.

— А как мой брат? Ему наконец стало лучше?

Мне не хотелось ей лгать, но и говорить больше положенного я тоже не собиралась. Я подумала о врачах, еще недавно хваставшихся, что вылечат короля. Потом я слышала, будто они вконец замучили Эдуарда, пробуя разные способы лечения, и он приказал их выгнать. В то утро, когда я уезжала из Гринвича, герцог привел королю новую сиделку — старуху, умевшую лишь принимать роды и обряжать покойников. Значит, отец Роберта тоже не надеялся на выздоровление короля.

— Нет, ваше высочество, нельзя сказать, чтобы вашему брату стало лучше. Врачи надеялись, что теплый летний воздух будет благотворен для его груди. Но… королю все так же плохо.

Принцесса Мария наклонилась ко мне.

— Дитя, скажи мне все, как есть. Я хочу знать правду. Мой брат при смерти?

Я колебалась, боясь, как бы мои слова о возможной смерти короля не сочли государственной изменой.

Она взяла меня за руку, и я невольно заглянула в ее квадратное, решительное лицо. Темные, честные глаза Марии встретились с моими. Она показалась мне женщиной, достойной доверия и любви.

— Не бойся, скажи мне. Я умею хранить тайны, — заверила меня Мария. — Я хранила и храню немало тайн.

— Раз уж вы спрашиваете, я вам скажу. Я уверена, что король при смерти, — тихо произнесла я. — Но герцог это отрицает.

— Так, — кивнула принцесса Мария. — А как свадьба?

— Какая свадьба? — спросила я, попытавшись сыграть в дурочку.

— Свадьба леди Джейн и старшего сына герцога! Какая же еще? — с заметным раздражением ответила принцесса. — Что говорят об этой свадьбе при дворе?

— Говорят, леди Джейн совсем не хотела выходить замуж, да и сын герцога тоже не мечтал жениться.

— Тогда зачем герцог устроил их свадьбу?

— Может, Гилфорду настало время жениться? — наугад ляпнула я.

Глаза Марии сверкнули, как лезвие ножа.

— И что, других причин ты не знаешь?

— Ни о чем другом я не слышала, ваше высочество.

— А как ты очутилась здесь? — спросила принцесса, явно потеряв интерес к леди Джейн. — Неужели сама попросилась в эту ссылку? Сменить королевский двор в Гринвиче на захолустье, уехать от своего отца?

Язвительная улыбка Марии показывала: она понимает, что я здесь не по собственной воле.

— Сэр Роберт велел мне поехать, — созналась я. — И герцог тоже.

— А они сказали зачем?

Я закусила губы, боясь ненароком выдать главный секрет.

— Они сказали, что королю сейчас все равно не до шутов. Чем мне слоняться по дворцу, лучше составить вам компанию.

Принцесса Мария посмотрела на меня так, как до сих пор не смотрела ни одна женщина. Испанские женщины были приучены глядеть в сторону; это считалось признаком скромности. В Англии женщины упирались глазами в землю. Пажеская одежда, хотя бы внешне делавшая меня мальчишкой, позволяла мне не прятать глаза и держать голову высоко. Это было одной из многих причин, почему я не противилась ливрее и не слишком завидовала платьям фрейлин. Принцесса Мария не отводила глаза и не опускала их вниз. Она унаследовала прямой отцовский взгляд. Я сразу вспомнила портрет короля Генриха: горделивая поза, руки, упирающиеся в бока. Это был взгляд человека, родившегося с ощущением, что ему суждено править миром. Сейчас на меня точно так же смотрела его дочь. Мария разглядывала каждую черточку моего лица; она читала по моим глазам. Мы с ней отличались не только возрастом и происхождением. Ей было нечего скрывать. Я же ощущала себя маленькой лгуньей, которую вот-вот раскусят.

— Ты чего-то боишься, — вдруг сказала она. — Чего?

Вопрос застал меня врасплох, и я едва не рассказала ей, чего боюсь. Я боялась многого. Боялась быть схваченной, боялась инквизиции, подозрений. Я боялась пыточных застенков и огня костра, начинающего лизать босые ступни осужденного на сожжение. Я боялась случайно выдать и обречь на смерть тех, кто помогал нам с отцом. Я боялась самого воздуха заговоров.

К счастью, мне хватило сил не проболтаться. Тыльной стороной ладони я потерла пылающую щеку и сказала:

— Я не боюсь. Просто волнуюсь. Другая страна. Придворная жизнь. К этому надо привыкнуть.

Принцесса Мария молчала. Видимо, обдумывала сказанное мною. Потом ее взгляд потеплел.

— Бедная девочка. Ты ведь еще совсем юная, чтобы плыть в одиночку по глубоким водам взрослой жизни.

— Я не одна. Я — вассал сэра Роберта, — сказала я и только потом спохватилась, не зная, можно ли говорить об этом другим.

Принцесса Мария улыбнулась.

— Что ж, наверное, ты будешь мне замечательной компаньонкой, — наконец сказала она. — В моей жизни было столько дней, месяцев и даже лет, когда я обрадовалась бы любому веселому лицу и звонкому голосу.

— Но я не такая веселая, как Уилл, — осторожно предупредила ее я. — Я не умею смешить.

Как ни странно, мои слова тут же рассмешили принцессу Марию.

— А я особо и не расположена к смеху, — сказала она. — Думаю, ты мне подойдешь. Для начала ты должна познакомиться с моим окружением.

Принцесса кликнула своих фрейлин и назвала имя каждой из них. Первыми она представила мне двух дочерей завзятых еретиков, не желавших отрекаться от католической веры. Эти молодые женщины служили принцессе из гордости. Две другие (я сразу отметила их кислые, унылые лица) являлись младшими дочерьми в своих семьях и могли рассчитывать на весьма скудное приданое. Выбор у них был невелик: или служить принцессе Марии, или выходить замуж за тех, с кем они вовсе не мечтали связывать свою судьбу. Маленький двор принцессы находился слишком далеко от Лондона. Мария не плела заговоры и не вербовала себе сторонников. Она просто жила так, как привыкла жить с детства. Это была достойная жизнь с привкусом отчаяния, ереси и слабых надежд на будущее.

После обеда принцесса Мария отправилась к мессе. Я думала, она пойдет туда одна. Открытое соблюдение католического ритуала считалось преступлением. Но она отправилась вместе со своей свитой. Принцесса вошла первой и встала на колени возле алтаря. Через какое-то время вошли и ее фрейлины, однако к алтарю они не приближались.

Я вошла вместе со всеми и вдруг с ужасом поняла, что не знаю, как быть дальше. Я уверяла короля и сэра Роберта в нашей с отцом приверженности реформированной церкви. Между тем и король, и сэр Роберт знали: дом принцессы Марии — островок запретного католицизма в протестантском королевстве. Мимо меня прошла одна из служанок и смело направилась прямо к алтарю. Моя спина покрылась холодным потом. Я не знала, как поступить и какая линия моего поведения будет наиболее безопасной. Если только при дворе узнают, что я молюсь, как католичка… я замерла от ужаса, боясь даже думать, чем это может кончиться. Но смогу ли я прижиться в доме Марии, оставаясь непреклонной протестанткой?

В конце концов я нашла компромиссный вариант. Я вышла из часовни и села снаружи, откуда мне был слышен приглушенный голос священника и ответы, которые ему шепотом давали молящиеся. Однако никто не мог меня упрекнуть за то, что я присутствовала на службе. Все это время я просидела на приоконной скамейке, подставляя спину сквозняку. Напряжение мешало мне слушать мессу; при первых признаках опасности я была готова вскочить и убежать. Я то и дело подносила руку к щеке, словно сажа от костра инквизиции въелась мне в кожу и я безуспешно пыталась ее оттереть. Казалось, кто-то завязывает мне кишки узлом. Дом принцессы Марии был опасным местом. Похоже, для нас с отцом любое место таило опасность.

После мессы принцесса Мария позвала меня к себе — послушать, как она читает из латинской Библии. Я старалась ничем не показать, что понимаю слова. Когда принцесса велела мне поставить книгу на место, я подавила привычку раскрыть титульную страницу и посмотреть имя печатника. Издали мне показалось, что экземпляр, которым пользовалась принцесса, напечатан хуже, чем у моего отца.

Спать Мария ложилась рано. Пожелав всем спокойной ночи, она взяла свечу и пошла по длинному сумрачному коридору, мимо рассохшихся окон, из которых постоянно дуло. Окна глядели в темноту и пустоту земель, расстилавшихся вокруг обветшалого замка. Вслед за принцессой стали расходиться и ее фрейлины. Жизнь не баловала их событиями. Никто не приезжал к принцессе Марии в гости. Сюда не забредали странствующие лицедеи и торговцы. Это была тюрьма с видимостью свободы. Хансдон медленно, но неуклонно высасывал из Марии телесные силы и подтачивал ее дух. Вряд ли герцог сумел бы найти более подходящее место для ссылки опальной принцессы.

Чтобы расшевелить обитательниц Хансдона, понадобилась бы не одна шутиха, а целая армия шутов. Я попала в печальный мир неудачниц, возглавляемый нездоровой принцессой. Марию одолевали головные боли. Чаще всего они начинались на закате. Вместе с надвигавшимися сумерками мрачнело и лицо принцессы. Но это было единственным признаком, говорившим о страданиях Марии. Она никогда не жаловалась на боль и не позволяла себе опустить плечи, откинуться на высокую резную спинку кресла или положить руки на подлокотники. Мария сидела так, как некогда научила ее мать: с безукоризненно прямой спиной. Только так и надлежало сидеть королеве. Она никогда не опускала голову; даже если боль заставляла ее щуриться. Как-то я заговорила о слабости здоровья Марии с Джейн Дормер — ее подругой и фрейлиной. Та сказала, что я еще не видела настоящих страданий принцессы, когда у нее бывают женские дни. Оказалось, Мария мучается судорогами, по тяжести своей не уступавшими родовым схваткам.

— А почему она такая болезненная? — полюбопытствовала я.

Джейн пожала плечами.

— Мария и в детстве была слабенькой. Легко простужалась, долго не могла поправиться. А когда отец охладел к ее матери и не пожелал видеться с дочерью, с Марией случилось что-то странное. Ее будто чем-то отравили. Желудок немедленно исторгал любую съеденную пищу. Она не могла встать с постели. Бывало, доползала до двери, чтобы позвать служанку. Поговаривали, что все это не просто слабость здоровья, что принцессу отравили по приказу той ведьмы — Анны Болейн. Принцесса находилась при смерти, а ей не позволяли увидеться с матерью. Королева боялась ее навещать; Катерине намекнули: если она ослушается запрета, ее лишат средств к существованию. Король и его ведьма Болейн уничтожили их обеих: мать и дочь. Королева Катерина отчаянно цеплялась за жизнь, но болезнь и душевные страдания доконали ее. Болейн думала, что и Мария последует за матерью. Мы тоже этого боялись. Но она осталась жива. Представляешь, сколько бед выпало на ее долю? Ее заставили отречься от своей веры. Потом заставили признать незаконным брак ее матери с королем. Вот с тех пор принцессу Марию и мучают боли.

— А разве врачи не могли…

— Ты вначале спроси: к ней допускали врачей? — раздраженно бросила мне Джейн. — Все было обставлено так, чтобы Мария умерла. Если бы не Божья помощь, ее бы уже не было в живых. Сколько раз она находилась на волосок от смерти. А эта ведьма Болейн еще пыталась ее отравить. Клянусь тебе, она неоднократно присылала Марии какую-нибудь отраву. Горькая жизнь у нашей принцессы. Наполовину святая, наполовину узница. И всегда вынуждена проглатывать что гнев, что страдания.


Для принцессы Марии лучшим временем суток было утро. После мессы и завтрака она любила прогуливаться и часто брала меня с собой. Как-то в конце июня, когда мы вышли на обычную прогулку, принцесса повелела мне идти рядом с ней и стала спрашивать испанские названия встречавшихся нам цветов. Потом она захотела услышать по-испански мой рассказ о погоде. Мне приходилось соизмерять свои шаги с ее шагами. К тому же Мария часто останавливалась, и лицо ее становилось бледнее обычного.

— Ваше высочество, вам сегодня нездоровится? — спросила я.

— Просто устала, — сказала она. — Ночью не спалось.

Увидев мое озабоченное лицо, принцесса улыбнулась.

— Не бойся, мне не стало хуже. Все по-прежнему. Мне бы научиться большему спокойствию. Но когда не знаешь… когда вынуждена ждать… а он целиком в руках советников, чьи сердца…

— Вы говорите про своего брата?

— Я думаю о нем с самого его рождения! — с непривычной для нее страстностью призналась Мария. — Он был еще совсем маленьким, а от него так много ожидали. Он с таким проворством учился, и в то же время… вместо сердечной теплоты — холодное сердце. Бедный мальчик! Он ведь вырос без матери. Ни у кого из нас троих нет в живых матери, и никто из нас не знает, что может случиться завтра.

Мария вновь остановилась. Только врожденная гордость не позволяла ей признаться, что сегодня она совсем слаба.

— Конечно, я больше заботилась о Елизавете, чем о нем, — продолжала Мария. — А теперь я не вижусь ни с ней, ни с ним. Меня очень мучает то, что они делают с его душой, с его телом и… с его завещанием, — совсем тихо добавила принцесса.

— С его завещанием?

— Трон должна унаследовать я, — с неожиданной пылкостью произнесла Мария. — Если будешь писать донос… подозреваю, что тебя за этим сюда и прислали… напиши им, что я все помню. Напиши: право престолонаследия принадлежит мне, и ничто не может этого изменить.

— Ваше высочество, я не пишу никаких доносов! — в ужасе воскликнула я.

Я говорила сущую правду. Здешняя жизнь была настолько скучна и однообразна, что я не находила, о чем писать сэру Роберту или его отцу. Я попала к слабой здоровьем принцессе, утомленной ожиданием и неизвестностью. Она не плела никаких заговоров. Да и зачем, когда она знала о своем законном праве взойти на престол?

— Пишешь или нет — мне все равно, — махнула рукой принцесса Мария. — Никто и ничто не отнимет у меня моего места. Отец сам составил порядок наследия. Сначала иду я и только потом — Елизавета. Я никогда не участвовала в заговорах против Эдуарда, хотя находились люди, уговаривавшие меня сделать это ради памяти моей матери. Но я не опускалась до заговоров против брата. Я знаю, что и Елизавета не станет плести заговоры против меня. Нас трое наследников. Мы уважаем волю отца и знаем, кто за кем идет. Елизавета тоже знает этот порядок. Эдуард стал первым, поскольку мужская линия всегда идет первой. Я иду за ним, как первая принцесса… законнорожденная принцесса. Мы не посмеем осквернить память отца. Я доверяю Елизавете ничуть не меньше, чем Эдуард доверяет мне. И раз ты утверждаешь, что не пишешь доносов, можешь передать мои слова устно, если кто-нибудь тебя спросит. Скажи им, что я просто следую воле короля Генриха, установившего порядок престолонаследия. И еще скажи им: это моя страна.

Этот страстный поток слов придал Марии силы. На ее щеках появился румянец. Она оглядела свой небольшой, обнесенный стенами сад, будто видела не только его, но и все королевство. Должно быть, ей виделось, как Англия вновь станет сильным и процветающим королевством, когда она взойдет на престол и восстановит прежние порядки. Я не сомневалась, что Мария вновь откроет закрытые протестантами монастыри и построит новые, чтобы вернуть народу истинную веру.

— Это моя страна, — повторила принцесса. — Я — будущая королева Англии. Никто не посмеет лишить меня моего законного права.

Сейчас передо мной была не усталая больная женщина, а правительница, прозревающая свою судьбу.

— Такова цель моей жизни. Больше никто не посмеет меня жалеть. Я не нуждаюсь ни в чьей жалости. Я посвятила свою жизнь тому, чтобы стать невестой Англии. Я буду королевой-девственницей. У меня не будет детей, рожденных во плоти, однако я стану матерью всем англичанам. Никто не посмеет сбить меня с толку, никто не посмеет помыкать мною. Я буду жить для своего народа. Таково мое священное призвание. Я всю себя отдам служению Англии.

Мария повернулась и быстро пошла в дом. Я последовала за ней, держась на некотором расстоянии. Утреннее солнце, растворившее туман, окружало Марию сияющим ореолом. У меня даже сдавило голову. Я увидела великую королеву, достойную править Англией; королеву, знающую, что ей надлежит сделать для блага страны. Я понимала: Мария способна вернуть Англии богатство, красоту и щедрость, отнятые ее отцом у церкви и у повседневной жизни людей. Желтый капюшон ее плаща светился, словно корона. Я настолько залюбовалась Марией, что споткнулась о кочку и упала.

Обернувшись, она увидела меня на коленях.

— Ханна, что с тобой?

— Вы будете королевой, — сказала я, чувствуя, что через меня говорит мой дар. — Через месяц ваш несчастный брат покинет этот мир. Да здравствует королева. Бедный Эдуард, но его спасти невозможно.

Мария буквально подлетела ко мне и подняла меня на ноги.

— Что ты сказала?

— Вы будете королевой. Ваш брат стремительно угасает.

Я потеряла сознание. Это длилось считаные секунды. Когда я открыла глаза, Мария по-прежнему крепко сжимала меня в своих руках и вглядывалась в мое лицо.

— А ты можешь сказать мне что-нибудь еще? — тихо спросила она.

Я покачала головой.

— Простите, ваше высочество. Я едва помню то, что говорила вам. Те слова произносились помимо моей воли.

Она кивнула.

— Дух Святой двигал твоими устами, велев сообщить мне эту новость. Ты клянешься сохранить это в тайне?

Ее слова ненадолго привели меня в замешательство. Уж слишком сложной паутиной лояльности была опутана моя четырнадцатилетняя жизнь. У меня имелись обязательства перед сэром Робертом, перед отцом, погибшей матерью и нашими соплеменниками. Я дала обещание Дэниелу Карпентеру. И вот теперь эта взволнованная женщина просила меня сохранить ее тайну. Я кивнула. Я ничем не нарушала свои обязательства перед сэром Робертом. Все, что я сказала Марии, он и так уже знал.

— Да, ваше высочество, — тихо пообещала я.

Я хотела встать, но у меня закружилась голова, и я снова рухнула на колени.

— Не торопись, — посоветовала мне принцесса. — Не вставай до тех пор, пока в голове у тебя не прояснится.

Она уселась рядом со мной на траву и нежно положила мою голову себе на колени. Утреннее солнце дарило нам приятное тепло. В воздухе жужжали сонные пчелы, а где-то вдалеке отсчитывала годы жизни кукушка.

— Закрой глаза, — сказала мне Мария.

Мне хотелось уснуть на ее коленях.

— Я не шпионка, — вырвалось у меня.

Ее палец коснулся моих губ.

— Тише, — сказала Мария. — Я знаю, что ты работаешь на Дадли. Но я знаю, что ты — славная девочка. Кто лучше меня понимает жизнь человека, связанного паутиной обязательств? Не бойся, маленькая Ханна. Я все понимаю.

Ее пальцы гладили мне голову. Она накручивала мои черные короткие волосы, делая маленькие завитки. Я закрыла глаза. Впервые за много лет я почувствовала себя в безопасности. Я почувствовала это не только душой, но и спиной, плечами, шеей. В них исчезло привычное напряжение.

А принцесса Мария мысленно перенеслась в прошлое.

— Я вот так же сидела с Елизаветой, когда она была маленькая и засыпала днем. Она укладывала голову мне на колени, закрывала глаза и через минуту уже спала. А я сидела и гладила ей волосы. У нее очень красивые волосы. В них соединились оттенки меди, бронзы и золота. Попадались и совершенно золотистые пряди. Боже, каким милым ребенком она была. Просто лучилась детской невинностью. А мне самой тогда было всего двадцать. Я любила воображать, что Елизавета — моя маленькая дочь, а я — замужем за любимым человеком и скоро у нас родится второй ребенок — сын.

Мы долго сидели с нею в благословенном уединении этого утра. Потом я услышала, как с шумом открылась дверь. Я поспешно села. Открыв глаза, я увидела одну из фрейлин принцессы. Она металась по саду в поисках Марии. Принцесса махнула ей, и фрейлина устремилась к нам. Она была совсем молодой. Ее звали Маргарет. Принцесса сразу же выпрямилась. От ее сентиментальных воспоминаний не осталось и следа. Сейчас передо мной снова была будущая королева. Мария готовилась выслушать новости, которые я предсказала. Прямо здесь, в своем садике, с прикорнувшей возле ее ног шутихой. У Марии были заготовлены слова из Псалмов, которыми она собиралась приветствовать известие.

— Чудны дела твои, Господи, — прошептала она.

Маргарет запыхалась от быстрого бега. Чувствовалось, она не знала, с чего начать. Наверное, каждое слово казалось ей одинаково важным.

— Ой, ваше высочество! Тут такое!

— Отдышись, потом расскажешь. Я подожду, — благосклонно ответила ей принцесса Мария.

— Сегодня в церкви…

— И что же там случилось?

— Там не молились за вас.

— О каких молитвах ты говоришь?

— Я про ту молитву, где молятся за короля и его советников. Вы знаете эту молитву. В ней есть слова: «И за сестер короля». Так вот, вас они пропустили.

Взгляд принцессы скользнул по раскрасневшемуся лицу Маргарет.

— Нас обеих? Елизавету тоже не упомянули?

— Да!

— Ты уверена?

— Да.

Принцесса Мария встала, беспокойно сощурившись.

— Пошли мистера Томлинсона в Уэйр. Скажи ему: если понадобится, пусть отправляется прямо к епископу Стортфорду. Попроси его добыть сведения из других церквей. Надо узнать, везде ли молящиеся опускали наши имена.

Маргарет сделала короткий реверанс, подхватила подол своего платья и столь же стремительно понеслась в дом.

— Что это значит? — спросила я, поднимаясь на затекшие ноги.

Принцесса Мария смотрела не на меня, а как будто сквозь меня.

— Это значит, что герцог Нортумберлендский начал войну против меня. Сначала он не уведомил меня о том, насколько серьезно болен мой брат. Теперь он повелел священникам изъять наши имена из молитв. Вскоре он прикажет им вставить туда другое имя — имя нового наследника престола. А дальше, когда мой несчастный брат умрет, герцог велит арестовать нас с Елизаветой и возведет своего лженаследника на престол.

— Кого? — спросила я.

— Эдуарда Куртнэ, — не задумываясь, ответила Мария. — Моего родственника. Он — единственный выбор герцога, поскольку ни сам герцог, ни его сыновья не имеют прав на английский престол.

И вдруг у меня перед глазами мелькнула недавняя свадьба: мертвенно-бледное лицо леди Джейн Грей и ссадины у основания ее шеи, будто кто-то долго тряс ее, заставляя согласиться на исполнение чужих честолюбивых замыслов.

— Ваш родственник — не единственный выбор, — сказала я. — Герцог может возвести на престол леди Джейн Грей.

— Молодую жену его сына Гилфорда? Может, — согласилась принцесса Мария.

Она задумалась.

— Мне это как-то не приходило в голову. Ее мать — моя двоюродная сестра. Значит, матери придется отойти в сторону и уступить дочери притязания на трон. Но Джейн — протестантка, а герцог держит в руках ключи от королевства.

Мария хрипло рассмеялась.

— Боже милостивый! Ведь Джейн — ярая протестантка. В этом она даже переплюнула Елизавету. Похоже, девочка времени не теряла. Своим протестантизмом она пробила себе дорогу в завещание моего брата. Но не только туда. Протестантизм Джейн приведет ее прямиком к государственной измене. Господи, прости ее. Она еще совсем молоденькая, и ею играют, как пешкой. А игроки такие, что отыгравшую свое пешку попросту уничтожат. Бедная Джейн, однако надо было думать своей головой. Но вначале они уничтожат меня. Им придется это сделать. Устранение моего имени из народных молитв — лишь первый шаг. Потом они меня арестуют, обвинят неведомо в чем и отрубят голову.

Бледное лицо принцессы стало еще бледнее. Она пошатнулась.

— Боже милостивый, что же будет с Елизаветой? Он ведь убьет нас обеих, — прошептала Мария. — У них нет другого выхода. Иначе герцог получит бунт с двух сторон. Против него восстанут и протестанты, и католики. Ему понадобится избавиться от меня, а заодно уничтожить всех смелых людей, придерживающихся истинной веры. И в то же время ему нужно избавиться и от Елизаветы. Зачем протестантам такая королева, как Джейн, и этот увалень Гилфорд Дадли, если они могут сделать королевой Елизавету? Если меня не станет, следующей наследницей престола становится она. Но герцога такой расклад не устраивает. Должно быть, он замышляет, как бы обвинить нас обеих в государственной измене. Кого-то одного ему мало. Похоже, что через каких-нибудь три месяца мы с Елизаветой обе можем загреметь на плаху.

Она направилась к дому, но через несколько шагов остановилась и вновь повернулась ко мне.

— Я должна спасти Елизавету, — заявила принцесса Мария. — Что бы ни случилось, я должна предостеречь ее. Ей ни в коем случае нельзя ехать в Лондон. Лучше всего ей приехать сюда. Забрать трон у меня они не посмеют. Я слишком много вытерпела и выстрадала, чтобы лишить меня моей страны и ввергнуть Англию в грех. Я не позволю себе проявить слабость.

Она повернулась к дому.

— Идем, Ханна! — бросила она через плечо. — Идем быстрее!

Принцесса Мария написала предостерегающее письмо Елизавете. Следом она написала кому-то еще, прося совета. Этих писем я не видела, но вечером, когда принцесса и ее фрейлины уснули, я достала отцовское письмо и, как мы договаривались с сэром Робертом, составила шифрованное послание. «М. сильно встревожена, что ее теперь не поминают в молитвах. По ее убеждению, наследницей объявят Дж. Она написала предостерегающее письмо к Е…» Я вытерла вспотевший лоб. Заменять одни буквы другими оказалось делом тяжелым и требующим предельного внимания. Помимо сообщения, мне хотелось написать что-то и от себя. Всего одну строчку, даже одно слово, напоминающее ему обо мне. Пусть прочтет и вернет меня обратно ко двору. Мне захотелось написать что-то такое, что исходило бы не от его шпионки и не от шутихи, а от меня самой — девушки, пообещавшей служить ему душой и сердцем, по любви.

«Я по вам скучаю», — написала я и тут же вычеркнула эти слова, даже не потрудившись их зашифровать.

«Когда я смогу вернуться домой?» Мой вопрос постигла та же участь.

«Мне страшно»… Мне действительно было страшно.

Больше я ничего не написала, поскольку не знала, чем еще смогу привлечь к себе внимание сэра Роберта. Ему сейчас было не до меня. Юный король умирал, а бледнолицая леди Джейн готовилась вступить на английский трон и привести семейство Дадли к абсолютному величию и власти.


Нам в Хансдоне оставалось лишь терпеливо ждать, когда прискачет гонец из Лондона и привезет известие о смерти короля. У принцессы Марии имелись свои гонцы, и она постоянно получала и отправляла письма. Помимо них, раз в три дня она получала письмо от герцога Нортумберлендского, где он писал, что теплая погода делает свое дело и король идет на поправку. Герцог писал о новом враче, сумевшем остановить у короля приступы лихорадки и уменьшить боль в груди. Таким образом, к середине лета король будет совсем здоров. Принцесса Мария, недоверчиво щурясь, прочитывала очередное лживое послание герцога, складывала лист и убирала к себе в письменный стол, где хранились его письма.

Но от письма, пришедшего в первых числах июля, Мария затаила дыхание и приложила руку к сердцу.

— Ваше высочество, что пишут о здоровье короля? — спросила я. — Ему лучше?

У нее раскраснелись щеки.

— Герцог утверждает, что королю лучше, он оправляется от болезни и хочет меня видеть.

Она встала и подошла к окну.

— Слава Богу, если ему действительно лучше, — тихо произнесла она, говоря с собой. — Ему, наверное, действительно стало лучше, если он перестал слушать своих лживых советников и захотел помириться со мной. Быть может, Бог вернул ему здоровье и наделил верным пониманием происходящего. Надеюсь, у него хватит сил хотя бы на то, чтобы разрушить заговор герцога. Матерь Божья, подскажи, как мне действовать дальше!

— Так мы уезжаем? — спросила я, вскакивая на ноги.

Мне отчаянно захотелось вернуться в Лондон, ко двору, снова увидеть сэра Роберта, отца и Дэниела. Захотелось вернуться под защиту (пусть и относительную) тех, кто заботился обо мне.

Плечи Марии распрямились. Чувствовалось, она приняла решение.

— Если брат хочет меня видеть, я должна ехать. Пусть мои фрейлины распорядятся, чтобы нам приготовили лошадей. Завтра же и выедем.

Принцесса стремительно вышла из комнаты, шурша подолом своего платья из плотной ткани. Она сама, не дожидаясь меня, крикнула фрейлинам, чтобы собирали вещи и готовились к отъезду. Потом я услышала, как она по-девичьи легко взбежала на второй этаж и звонким от волнения голосом велела Джейн Дормер внимательно проследить, чтобы не забыли ее лучшие драгоценности. Скорее всего, по случаю выздоровления короля будет устроен пир с танцами, где она намерена повеселиться от души.

На следующее утро мы двинулись в путь. Впереди ехал знаменосец, держа стяг с гербом принцессы Марии. Нас окружали солдаты ее охраны. Повсюду, где мы проезжали, люди осаживали своих лошадей, кланяясь нам и прося Марию благословить их. Многие держали на руках своих детей и поднимали их повыше, чтобы те увидели настоящую принцессу и запомнили ее статной и улыбающейся.

Нынешняя принцесса Мария, восседавшая на лошади, разительно отличалась от бледной полуузницы, которую я увидела, приехав в Хансдон. Сейчас она ехала в Лондон и видела, насколько любит ее английский народ. Их никто не сгонял на дорогу и не заставлял выкрикивать приветствия. Мария облачилась в темно-красное платье и камзол того же цвета, что заставляло сверкать ее темные глаза. Она прекрасно держалась в седле; одной рукой в красной перчатке (как я заметила, довольно поношенной) она сжимала поводья, а другой приветственно махала всем, кто желал ей счастливого пути. Румянец не покидал ее щек. Из-под шляпы выбивалась прядь густых каштановых волос. И куда только делась ее усталость! Мария была полна сил, смелости и решимости. Я невольно любовалась ею. Настоящая королева.

Мы выехали на большую дорогу, ведущую в Лондон. Я ехала сбоку. Моей лошадке было непросто выдерживать шаг с более крупной и сильной лошадью принцессы. Мария требовала, чтобы я пела испанские песни своего детства. Иногда она узнавала слова или мелодию, поскольку слышала их от матери. Тогда она начинала мне подпевать. Ее голос слегка дрожал; наверное, от воспоминаний о любимой матери.

Принцесса торопилась. Мы ехали весьма быстрым шагом по лондонской дороге, перебираясь через заметно обмелевшие речки. В некоторых местах, где земля была помягче, мы пускали лошадей легким галопом. Чувствовалось, Марии хочется поскорее оказаться в королевском дворце и узнать обо всех событиях. Я вспоминала зеркало Джона Ди и названную мной дату смерти короля — шестое июля. Естественно, я не смела и заикнуться об этом Марии и уж тем более сказать, что короля на престоле сменит не она. Да и было ли произошедшее тогда настоящим ясновидением? Желая угодить сэру Роберту, я назвала первое попавшееся число. Откуда мне явилось имя Джейн — сама не знаю. Все это могло оказаться пустыми словами. И сейчас, когда мы ехали в Лондон и принцесса надеялась, что все ее страхи окажутся напрасными, я тоже надеялась увидеть полное опровержение своих пророчеств. О том, насколько это разочарует сэра Роберта и Джона Ди, я старалась не думать.

Надежды надеждами, но свою интуицию мне было не убедить. Она и сейчас говорила мне иное: шестое июля я назвала не просто так. В таком случае Мария ехала не на примирение с младшим братом, а на его похороны и коронацию леди Джейн. Она торопилась туда, где ее заставят отречься от прав на престол, а все мы являлись невольными спутницами ее грядущих несчастий. Пожалуй, никто из ехавших не волновался сильнее моего.

Мы безостановочно ехали все утро и вскоре после полудня остановились в городке Ходдсдон, рассчитывая на сытный обед и отдых перед продолжением нашего путешествия. Из двери ближайшего дома вышел какой-то человек и подал принцессе знак. Знак был условным; Мария сразу же подозвала этого человека к себе, чтобы побеседовать без посторонних ушей. Он подошел, взял поводья ее лошади. Мария наклонилась к нему, внимательно слушая. У меня был очень хороший слух, но человек говорил совсем тихо и к тому же недолго. Затем он отошел и быстро исчез. Я даже не успела заметить, в какую сторону он ушел. Мария крикнула нам, что здесь мы остановимся, и спрыгнула с такой поспешностью, что шталмейстер едва успел ее подхватить. Принцесса бегом бросилась к ближайшему постоялому двору, где потребовала себе бумагу, перо и чернила. Нам она велела подкрепиться и держать лошадей наготове, поскольку через час мы выезжаем.

— Так скоро? — жалобным голосом спросила Маргарет. — Я безумно устала. Просто шагу ступить не могу.

— Тогда оставайся здесь! Будешь потом догонять нас! — с непривычной резкостью ответила ей Мария.

Тон принцессы насторожил нас всех. Похоже, новости, сообщенные ей, опрокидывали ее надежды увидеть короля выздоравливающим. Я понимала, что должна известить сэра Роберта, но писать ему не осмеливалась. Мое письмо легко могли перехватить, и еще неизвестно, как бы это отозвалось на сэре Роберте.

Принцесса Мария вышла к нам бледная, с покрасневшими глазами, но не сломленная. Настроена она была решительно. К тому же чувствовалось, что она чем-то сильно рассержена.

Одного своего гонца принцесса отправила прямиком в Лондон, к испанскому послу, у которого она просила совета. Вдобавок она просила посла сообщить императору, что для сохранения своего права на трон ей понадобится помощь Испании. Второй гонец должен был отправиться к принцессе Елизавете. Все послание сестре Мария передала устно. Устное послание невозможно перехватить, а принцессе очень не хотелось, чтобы на них с Елизаветой пало обвинение в устройстве совместного заговора против умирающего короля.

— Говорить с ней будешь только наедине, — велела гонцу Мария. — Скажешь, что ей ни в коем случае нельзя ехать в Лондон. Там ее ждет ловушка. Пусть не рискует, а едет ко мне.

Третьего гонца Мария послала к герцогу с письмом, где писала, что слишком больна и в Лондон приехать не сможет, а останется в Хансдоне. Затем она обратилась к нам.

— Положение изменилось. Я возьму с собой Маргарет и Ханну.

Потом она слегка улыбнулась и подозвала к себе Джейн Дормер.

— Поедете за нами. Мы двинемся слишком быстро и почти не будем останавливаться.

Она наклонилась к уху Джейн и что-то прошептала.

Для сопровождения принцесса Мария выбрала полдюжины своих солдат, после чего велела шталмейстеру помочь ей сесть на лошадь. Мы покинули Ходдсдон, однако теперь поехали не на юг, а на север, удаляясь от Лондона. Мы ехали весь день, останавливаясь лишь затем, чтобы напоить лошадей. Солнце двигалось вместе с нами, пока не ушло на покой. Небо стало бесцветным, а затем потемнело, и на нем заблестела маленькая серебристая луна.

— Ваше высочество, куда мы едем? — жалобным голоском спросила Маргарет. — Глядите, уже стемнело. Неужели вы намерены ехать в темноте?

— Мы едем в Кеннингхолл, — ответила Мария, промолчав насчет поездки в темноте.

— А где находится этот Кеннингхолл? — спросила я, увидев испуганное лицо Маргарет.

— В Норфолке, — упавшим голосом ответила та, будто это было на краю света. — Боже милостивый, она решила бежать.

— Бежать? — повторила я, чувствуя, как страх сдавливает мне горло.

— Там недалеко до моря. В Лоустофте она сядет на корабль и отправится в Испанию. Видно, тот человек сильно ее напугал, если принцесса собралась бежать из Англии.

— Чем напугал? Принцессе грозит опасность?

Маргарет пожала плечами.

— Откуда я знаю? Может, ее обвинили в государственной измене. Ты лучше подумай, что будет с нами? Если принцесса уплывет в Испанию, я вернусь домой. Не хочу, чтобы из-за нее меня считали предательницей. Уж в Испанию я точно не поплыву.

Я молчала и лихорадочно пыталась понять, где я буду в наибольшей безопасности.

— А ты что собираешься делать? — спросила меня Маргарет.

— Сама не знаю, — сказала я, потирая рукой щеку. Когда мне было страшно, я всегда терла щеки. — Наверное, правильнее всего было бы вернуться домой. Но одной мне до Лондона не добраться. И становиться обузой отцу тоже не хочу. Я не понимаю, что сейчас правильно, а что нет.

Маргарет невесело рассмеялась.

— Тут и понимать нечего. В любой ситуации есть выигравшие и проигравшие. Принцесса Мария, у которой шестеро солдат да мы с тобой, не выстоит против герцога Нортумберлендского. У того — целая армия и куча сторонников в Лондоне и по всей стране. Боюсь, что в Лондоне нашу принцессу ждет не королевский дворец, а Тауэр.


Наше утомительное путешествие продолжалось до полуночи. Мы добрались до Состон-Холла и остановились в доме некоего господина, которого звали Джоном Хаддлстоуном. Там я попросила у старшего слуги перо и бумагу и написала письмо. Писать сэру Роберту я не решалась и адресовала письмо Джону Ди.

«Мой дорогой наставник! — писала я, думая, что это собьет с толку всякого, кому вздумается перехватить письмо. — Смотрите, какую головоломку я составила. Надеюсь, она вас позабавит».

Ниже шла шифрованная фраза. Я расположила буквы спиралью, чтобы они и впрямь были похожи на головоломку, придуманную девчонкой моего возраста, решившей похвастаться своему доброму учителю. Шифрованная фраза гласила: «Она направляется в Кеннингхолл». Ниже, и тоже шифром, я спрашивала: «Что мне делать?»

Слуга обещал отправить мое письмо в Гринвич завтра же. Туда как раз шла телега с грузом. Я очень надеялась, что оно все-таки попадет в руки мистера Ди. После этого я улеглась на тесную, вероятно, детскую кровать, которую для меня прикатили и поставили рядом с кухонным очагом. Невзирая на сильную усталость, сон ко мне не шел. Я лежала с открытыми глазами, смотрела на угасающие угли и думала, где бы найти себе безопасное пристанище.

Под утро я все-таки задремала, но уже в пять часов у меня над головой загремели повара, растапливавшие очаг. Следом послышалось звяканье ведер с водой. Принцесса Мария отправилась на мессу в домашнюю часовню хозяев — открыто, как у себя в Хансдоне. Затем мы позавтракали и к семи часам покинули Состон-Холл. Мария находилась в приподнятом настроении. Джон Хаддлстоун вызвался ее проводить и поехал вместе с нами.

Мой пони замыкал процессию, не в силах выдерживать шаг с большими лошадьми. Я ехала, разглядывая окрестности, как вдруг уловила до ужаса знакомый запах гари. Это был запах пожара. Поверьте мне: дым очага пахнет по-иному. Когда по весне сжигают прошлогодние листья, их дым тоже пахнет не так. А сейчас я улавливала запах ереси. Пахло злым умыслом, покусившимся на чье-то счастье, на чью-то веру, на чей-то дом… Повернувшись, я увидела зарево. Это горел Состон-Холл.

— Ваше высочество! — закричала я.

Мария услышала меня и развернула свою лошадь. Следом подъехал Джон Хаддлстоун.

— Сэр, ваш дом горит, — только и могла сказать я.

Он прищурился и стал вглядываться. Он все еще сомневался, поскольку не умел столь обостренно чувствовать запах дыма.

— А ты уверена, Ханна? — спросила меня принцесса.

— Да, ваше высочество. Я чую дым издали. Особенно… такой дым, — дрожащим голосом сказала я.

Моя рука непроизвольно потянулась к щеке, чтобы стереть несуществующую копоть.

— Торопитесь, сэр. Ваш дом горит.

Джон Хаддлстоун развернул лошадь, собираясь опрометью поскакать к себе домой. Но тут он вспомнил о женщине, явившейся причиной поджога.

— Прошу прощения, ваше высочество. Я должен ехать… Моя жена…

— Отправляйся, — тихо произнесла она. — И помни: как только я войду в свои права, тебе будут возвращены твои. Я дам тебе новый дом — больше и богаче того, который ты потерял из-за верности мне. Я этого не забуду.

Он кивнул, едва слыша ее слова, затем галопом понесся навстречу зареву. Но его конюх остался с нами.

— Ваше высочество, вы позволите и дальше вас сопровождать?

— Да. Сможешь проводить меня до Бери-Сент-Эдмундс?

Конюх надел шапку и утвердительно кивнул.

— Кратчайшей дорогой, ваше высочество. Поедем через Милденхолл и Тетфордский лес.

Мария махнула рукой и тронула поводья. Назад она ни разу не оглянулась. Наверное, так и должна была вести себя настоящая принцесса, чья голова занята борьбой за трон, а не мыслями об участи тех, кто предоставил ей ночлег и за это лишился крова.

Вторую ночь мы провели в Юстон-Холле, близ Тетфорда. Я лежала на полу в спальне принцессы Марии, укрывшись своим плащом. Я не раздевалась, ожидая новых бед, и ничуть не сомневалась, что они непременно обрушатся на нас. Всю ночь я ожидала услышать осторожные шаги, увидеть мелькнувший огонь. Я втягивала воздух, силясь уловить запах дыма от факела. Мой сон (если это можно было назвать сном) длился считаные минуты. Затем я снова просыпалась и лежала с открытыми глазами, всматриваясь и вслушиваясь в темноту. Я ждала, что толпа протестантов ворвется сюда и превратит этот мирный дом в пожарище, в какое они превратили Состон-Холл. Больше всего я боялась, что злоумышленники могут поджечь крышу и лестницу, и тогда нам не выбраться. Эта мысль окончательно прогнала сон. Ближе к рассвету моя бдительность оказалась вознагражденной. Я услышала цокот копыт по мощеной дороге. Я вскочила и подбежала к окну, разбудив спящую Марию.

— Что ты видишь? — спросила она, сбрасывая одеяло. — Сколько их там?

— Пока только один всадник. Вид у него усталый.

— Спустись и узнай, кто он такой и зачем явился.

Я понеслась по деревянной лестнице вниз. Привратник, открыв глазок в дверях, спорил с подъехавшим путником. Как мне показалось, тот просился на ночлег. Я коснулась плеча привратника и заняла его место у глазка. Чтобы увидеть путника, мне пришлось встать на цыпочки.

— Кто вы такой? — нарочито грубым голосом спросила я, стараясь показать уверенность, которой у меня не было.

— А ты кто такая? — спросил он.

Судя по выговору, этот человек был из Лондона.

— Сначала извольте ответить, кто вы и зачем приехали.

Путник подошел почти к самой двери и сказал, понизив голос до шепота:

— Я привез важные сведения для ее высочества. Они касаются ее брата. Ты меня понимаешь?

Как узнать, говорил ли он правду или заманивал нас в ловушку? Я решила рискнуть и сказала привратнику:

— Впусти его и сразу же закрой дверь на засов.

Путник вошел. Боже, ну почему я не могла вызывать свой дар сама? Я бы сейчас дорого дала, чтобы точно знать, действительно ли это лондонский гонец, привезший Марии важные новости, или он обманом проник в дом, а его подручные уже высекают огонь в соседних сараях, чтобы подпалить нас с разных концов. Пока что я лишь видела перед собой человека в запыленном плаще, утомленного дорогой и сильно взволнованного.

— Я вас слушаю, — сказала я все тем же наигранно-смелым тоном.

— Сведения предназначены не тебе, а принцессе Марии.

У меня за спиной послышался шелест ее платья. Мария спустилась вниз.

— И что же ты хотел мне сказать?

Его поведение лучше всяких слов убедило меня, что этот человек — на нашей стороне и что судьба принцессы изменилась. Со скоростью охотничьего сокола путник снял шляпу, опустился на колено и поклонился Марии как королеве.

Принцесса не дрогнула. Он протянула ему руку так, словно с самого рождения была английской королевой. Он почтительно поцеловал ее руку, затем поднял голову и, глядя Марии в лицо, сказал:

— Я — Роберт Рейнс, лондонский ювелир. Меня послал к вам сэр Николас Трокмортон, дабы известить вас, что ваш брат Эдуард скончался. Выше высочество, отныне вы — королева Англии.

— Да благословит его Господь, — тихо сказала Мария. — Да сохранит Господь драгоценную душу Эдуарда.

Они помолчали.

— Мой брат умер в истинной вере? — спросила принцесса.

Рейнс покачал головой.

— Увы. Он умер как протестант.

— И меня провозгласили королевой? — уже резче спросила она.

Он вновь покачал головой.

— Я могу говорить свободно?

— Думаю, ты не затем мчался сюда без сна и отдыха, чтобы изъясняться загадками, — сухо заметила Мария.

— Мучения не оставляли короля до самой смерти. Он скончался в ночь на шестое июля.

— Шестое? — переспросила она.

— Да. Перед смертью он изменил отцовское завещание.

— Он не имел на это законного права. Эдуард ни за что не решился бы изменить порядок престолонаследия.

— Тем не менее ваш брат это сделал. Вы лишены права на престол. Принцесса Елизавета — тоже. Наследницей престола объявлена леди Джейн Грей.

Лицо Марии побледнело.

— Он ни за что не сделал бы это по доброй воле.

Лондонский гонец пожал плечами.

— Это уже другой вопрос, ваше высочество. Все было сделано по закону. Государственный совет и королевский судья подписали измененное завещание.

— Весь совет? — спросила она.

— Все, как один.

— А что они решили насчет меня?

— Должен вас предупредить: вы объявлены предательницей, подозреваемой в государственной измене. Сэр Роберт Дадли выехал в Хансдон, чтобы арестовать вас и доставить в Тауэр.

— Сэр Роберт едет сюда? — не выдержала я.

— Ты же слышала, он выехал в Хансдон, — успокоила меня принцесса. — Я написала его отцу, что остаюсь там. Ему не узнать, где мы сейчас.

Я промолчала, понимая, что Джон Ди немедленно перешлет Роберту мою записку. Я оказалась его верной служанкой. Благодаря мне сэр Роберт будет точно знать, где нас искать!

К счастью, принцессу Марию больше заботила судьба ее сестры.

— Что они решили с принцессой Елизаветой?

— Не знаю, ваше высочество. Возможно, ее уже арестовали. Во всяком случае, к ней тоже поехали.

— А где сейчас Роберт Дадли?

— И этого я вам не могу сказать. Я сам целый день вас разыскивал. На ваш след я напал лишь в Состон-Холле, поскольку услышал о пожаре и подумал, что это каким-то образом связано с вами. Прошу меня простить за опоздание, ваше высочество.

— Когда они объявили о смерти короля? И когда состоялось это лживое провозглашение Джейн Грей?

— Когда я покидал Лондон, там еще не знали ни о смерти Эдуарда, ни о провозглашении леди Джейн.

Принцесса задумалась над услышанным, и ее лицо вспыхнуло от гнева.

— Это что же, король умер, а его смерть скрывают? Мой брат лежит, словно уличный бродяга? Над ним не совершено необходимых обрядов, ему не оказаны никакие почести?

— Во всяком случае, когда я уезжал, его смерть еще держали в тайне.

Принцесса кивнула, закусив губы. Ее глаза вновь стали сосредоточенными.

— Спасибо тебе, Роберт Рейнс, что приехал ко мне, — сказала она. — Поблагодари сэра Николаса за хлопоты. Честно говоря, от него я этого не ожидала.

Язвительность ее тона удивила даже Рейнса.

— Сэр Николас сказал мне, что настоящая королева — это вы, — пробормотал он. — Сэр Николас и вся его семья готовы служить вам.

— Да, я — настоящая королева. Я всегда была настоящей принцессой. И королевство будет моим. Сейчас ложись и поспи. Привратник найдет тебе постель. Утром возвращайся в Лондон и передай сэру Николасу мою благодарность. Он правильно поступил, сообщив мне. Я — королева, и я освобожу трон для себя.

Она повернулась и пошла наверх. Я задержалась, чтобы спросить лондонского гонца:

— Вы сказали, король умер шестого? Шестого июля?

— Да.

Я сделала реверанс и поспешила за Марией. Как только мы остались одни, она отбросила все величие королевы и торопливо сказала:

— Достань мне одежду служанки и разбуди конюха, ехавшего с нами. Скажи ему, пусть приготовит двух лошадей. Одну — с двойным седлом. На ней поедем мы с конюхом. На второй поедешь ты.

— Ваше высочество…

— Отныне обращайся ко мне «ваше величество», — хмуро поправила меня Мария. — Я теперь — королева Англии. Давай, торопись.

— А что я скажу конюху?

— Скажешь, что сегодня мы должны добраться до Кеннингхолла. Я поеду с ним на одной лошади. Тебя я беру с собой. Все остальные… Иди!

Служанки спали в чердачных комнатках, под крышей. Я нашла ту, что прислуживала нам вчерашним вечером, и растолкала ее. Служанка очумело глядела на меня. Я прикрыла ей рот своей рукой и прошептала:

— Знаешь что, с меня довольно. Я намерена сбежать. Отдай мне свою одежду. Я дам тебе за нее серебряный шиллинг. Скажешь, что я ее у тебя украла. Тебе поверят.

— Два шиллинга, — тут же сказала находчивая девица.

— Договорились. Давай одежду, и я принесу тебе деньги.

Она полезла под подушку.

— Мне нужны лишь платье и плащ, — уточнила я.

Я невольно поежилась, думая, что королева Англии вынуждена одеваться в грязное, да еще, чего доброго, завшивленное платье. Схватив одежду, я поспешила к Марии.

— Вот вам одежда. Мне это стоило два шиллинга.

Принцесса полезла в кошелек.

— А где сапоги?

— Прошу вас, останьтесь в ваших, — умоляюще зашептала я. — Мне приходилось убегать, и я знаю, о чем говорю. В чужой обуви вы далеко не уйдете.

Мария улыбнулась.

— Поторапливайся. — Это все, что она сказала.

Я сбегала на чердак, отдала служанке деньги, затем разбудила Тома — конюха Джона Хаддлстоуна — и отправила его в конюшню готовить лошадей. После этого я пробралась в пекарню и, как и надеялась, нашла там свежие хлебцы, которые поставили с ночи печься на углях. Я сумела запихнуть в карманы панталон и камзола с полдюжины хлебцев. Теперь я была похожа на вьючное животное. Запасшись провизией, я отправилась к выходу.

Принцесса Мария была уже там. Капюшон плаща закрывал ей лицо. Привратник ворчал, не желая открывать «каждой служилой девке» дверь в конюшню. Услышав мои шаги, Мария облегченно повернулась в мою сторону.

— Чего упрямишься? — накинулась я на привратника. — Это служанка Джона Хаддлстоуна. Конюх ее дожидается. Господин велел нам возвращаться, как только рассветет. Нам надо ехать обратно в Состон-Холл, понимаешь? Если мы опоздаем, хозяин нас высечет.

Привратник забубнил что-то о скором конце света, если теперь добрым христианам не дают спать то какие-то путники, являющиеся среди ночи, то чьи-то слуги, уезжающие ни свет ни заря. Но дверь он все-таки открыл. Мы с Марией выскользнули во двор. Том был уже там. Он держал поводья двух лошадей: одной крупной, похожей на охотничью лошадь сэра Роберта, и второй поменьше. Не могло быть и речи, чтобы ехать на пони. Маленькая кобылка не выдержала бы долгой, напряженной дороги.

Том забрался в седло и подвел лошадь к скамеечке. Я помогла принцессе сесть позади конюха. Мария крепко обхватила его за талию и поплотнее опустила капюшон, почти целиком скрыв свое лицо. Мне тоже пришлось воспользоваться скамеечкой — стремена были слишком высоко, чтобы забраться в них без чьей-то помощи. Кажется, лошади не очень понравилась такая всадница, как я. Она дернулась из стороны в сторону. Я натянула поводья, отчего лошадь мотнула головой и тихо заржала. Я еще никогда не ездила на таких крупных лошадях, а потому побаивалась и животного, и непривычной высоты. Но, как я уже говорила, путь нам предстоял долгий и утомительный. Том выбрал самых выносливых лошадей.

Конюх тронулся первым, я — следом. Сердце громко колотилось. Снова бегство! Снова страх. Но на этот раз я была в худшем положении, чем в тот момент, когда мы бежали из Испании, а потом из Португалии. Пожалуй, даже бегство из Франции не было столь опасным, как это. Ведь на сей раз я бежала не с отцом-книготорговцем, а с претенденткой на английский трон. По нашим следам двигался Роберт Дадли с целой армией. Я была его вассалом, поклявшимся ему в верности, но сейчас помогала Марии. Я была еврейкой, старающейся вести себя, как примерная христианка. Я служила принцессе-католичке в стране, наводненной протестантами. Неудивительно, что голова у меня шла кругом, а сердце стучало громче, чем копыта лошадей. Под такую «музыку» мы двинулись на восток, навстречу восходящему солнцу.


К полудню мы достигли Кеннингхолла. Я поняла, почему Мария так торопилась попасть сюда, готовая насмерть загнать лошадей. Солнце висело высоко в небе, ярко освещая небольшой замок, похожий на крепость. Он не отличался красотой и ничем не напоминал изящные, почти игрушечные замки, которые я успела повидать в окрестностях Лондона. Впрочем, и окружающий пейзаж мало чем напоминал окрестности Хансдона. Кеннингхолльский замок был обнесен широким рвом, имел подъемный мост и ворота с опускающейся решеткой, загораживающей единственный вход. Насчет его стен из красного кирпича тоже не стоило обманываться. Их толщина была достаточной и позволяла укрываться за ними и выдерживать осаду.

Принцессу Марию здесь не ждали. Немногочисленные слуги, следившие за порядком в замке, выбежали навстречу, удивленные ее внезапным приездом. Когда стихли приветствия, принцесса кивнула мне, и я сообщила им ошеломляющие новости из Лондона. Нестройные приветствия зазвучали вновь. К этому времени наших изможденных лошадей уже отвели на конюшню. Меня хлопали по плечу и по спине, словно мальчишку. Наверное, слуги так и не разглядели во мне девочку. Я старалась улыбаться, хотя мне и без похлопываний было больно. От трехдневного путешествия в седле я до крови стерла себе кожу на ногах, от лодыжек до бедер. У меня затекли спина и плечи, а пальцы не желали разгибаться. Никогда еще я не проводила столько времени в седле. Из Хансдона в Ходдсдон, потом в Состой, далее в Тетфорд и, наконец, сюда.

Я представляла, каково сейчас Марии с ее слабым здоровьем. К тому же она была почти втрое старше меня. Но только я увидела мимолетную гримасу боли, промелькнувшую на ее лице, когда слуги ссаживали Марию с лошади. Все остальные заметили, как она слегка наклонила подбородок, слушая приветственные крики. Но уже в следующее мгновение она одарила слуг очарованием тюдоровской улыбки. Нас провели в большой зал. Там приветствия зазвучали с новой силой. Мария подняла руку. Все умолкли. Она склонила голову, молясь за душу умершего брата. Затем Мария произнесла короткую речь, напомнив слугам, что она всегда была с ними честна и умела ценить верную службу.

— Я буду вам хорошей королевой, — пообещала она, вызвав новый шквал приветствий.

Зал наполнялся народом. Сюда спешили крестьяне с близлежащих полей и лесов. Пришли деревенские жители. Слуги сдвинули столы, принесли кувшины эля, кружки, караваи хлеба и тарелки с мясом. Некоронованная королева уселась во главе стола и весело улыбалась всем. Казалось, эта женщина никогда в жизни не болела. Проведя за столом час, она со смехом объявила, что королеве негоже оставаться в одежде служанки, и удалилась в свои покои.

Обстановка в ее здешней спальне была такой же скромной, как в Хансдоне. Пожалуй, даже скромнее. Простая кровать, далеко не новые простыни. Но если Мария устала так, как устала я, наверное, она согласилась бы спать и на рогоже. Слуги притащили к ней в спальню деревянную лохань, выложенную тканью, чтобы не занозиться. В лохань налили горячей воды. Им удалось отыскать несколько старых платьев Марии, оставшихся от ее прежних поездок сюда. Все их аккуратно выгладили и положили на кровать.

Наконец-то она смогла сбросить чужой плащ и поношенное платье, купленные за два шиллинга.

— Можешь идти, — сказала мне Мария, которой здешняя служанка помогала раздеваться. — Поешь, а потом ложись спать. Представляю, как ты устала.

— Благодарю вас.

Я заковыляла к двери, с трудом переставляя саднящие ноги.

— Постой, Ханна, — окликнула меня Мария.

— Да, ваше… величество.

— Хочу тебе сказать. Кто бы ни платил тебе жалованье, пока ты находилась при мне, и какую бы цель они ни преследовали… ты была мне хорошим другом. Я этого не забуду.

Я остановилась и сразу вспомнила два своих письма сэру Роберту. Я бы не удивилась, если бы именно они навели его на наш след. Я с ужасом представила дальнейшую участь этой решительной, честолюбивой женщины, когда его люди схватят нас здесь. Мария не плела никаких заговоров. До вчерашней ночи она даже не знала о переписанном завещании. Но это не помешает герцогу обвинить ее в государственной измене и после нескольких недель или месяцев заключения в Тауэре казнить. Если бы она знала, какая гнусная роль была мне отведена, она нашла бы иные слова. Она бы сказала, что Ханна Грин — олицетворение бесчестья. Бесчестье было знакомо ей самой, но она и представить себе не могла лживость, сделавшуюся моей второй натурой.

Если бы я смогла признаться ей во всем, я бы это сделала. Слова уже были готовы слететь с моего языка. Мне хотелось рассказать Марии, что меня заслали к ней, чтобы следить за каждым ее шагом. Но тогда я о ней ничего не знала, а когда узнала, когда пожила рядом с нею, то полюбила ее и готова ей служить. Я хотела рассказать о своей полной зависимости от сэра Роберта. Я дала ему слово и была обязана выполнять все его повеления. Наконец, мне хотелось признаться ей, что я запуталась в противоречиях и не понимала, где черное, а где белое, где любовь, а где страх. Во мне все перемешалось.

Но я не сказала ничего. Меня с раннего детства учили хранить тайны и лгать во имя их сохранения. Я могла лишь опуститься на одно колено и склонить голову.

Мария не протянула руку для поцелуя, как должна была бы сделать королева. Она положила руку мне на голову, как часто делала моя мать, и сказала:

— Да благословит тебя Господь, Ханна, и да убережет Он тебя от греха.

Такой нежности я не испытывала с тех самых пор, как материнская рука перестала касаться моей головы. Чувствуя подступающие слезы, я молча вышла из ее спальни и поковыляла в свою, расположенную под крышей. Я не хотела ни есть, ни мыться. Придя в отведенную мне комнатенку, я бросилась на кровать и зарыдала, как маленькая. Маленькая запутавшаяся девочка.


Мы находились в Кеннингхолле уже целых три дня, постоянно ожидая осады, но сэр Роберт и его всадники не появлялись. Зато в замок постоянно приходили и приезжали разные люди. Все окрестные землевладельцы стремились засвидетельствовать Марии свою лояльность. Они приводили с собой своих сыновей и слуг. Несколько пришлых кузнецов без устали трудились, превращая крючья, лопаты и косы в оружие. Марии советовали пока не провозглашать себя королевой, но она не послушалась. Не подействовало на нее и умоляющее письмо испанского посла, которое привез ей усталый гонец. Посол сообщал о смерти короля Эдуарда и о том, что поведение герцога Нортумберлендского сделалось просто невыносимым. Тем не менее посол советовал Марии вступить с герцогом в переговоры, пока ее дядя в Испании делал все возможное, чтобы уберечь племянницу от надуманного обвинения в государственной измене и от смертной казни. Эта часть письма заставила Марию нахмуриться, но дальше следовали еще более мрачные известия.

Посол предупреждал ее, что по распоряжению герцога вдоль побережья Норфолка сосредоточены военные корабли. Это сделано с единственной целью: помешать ей бежать на испанском корабле. Положение Марии виделось послу безвыходным, поскольку испанский император вряд ли сможет даже попытаться спасти ее. Словом, ей не оставалось ничего иного, как сдаться на милость герцога и официально заявить о своем отказе от всяких притязаний на английский трон.

— Что ты видишь, Ханна?

Было раннее утро. Мария только что вернулась с мессы. Пальцы ее сжимали четки, а лоб еще оставался влажным после окропления святой водой. Для принцессы это утро выдалось тяжелым. Ее лицо, временами озаряемое надеждой и радостью, сейчас было серым и усталым. Чувствовалось, страх гложет ее изнутри.

Я покачала головой.

— Ваше величество, в саду Хансдона я увидела, что вы станете королевой. Теперь вы — королева. С тех пор у меня не было никаких видений.

— Да. Теперь я — королева, — невесело усмехнулась она. — Во всяком случае, провозгласить себя королевой я успела. Скажи, долго ли продлится мое правление, если и остальные признают меня королевой?

— А вот этого при всем желании я вам сказать не могу, — ответила я, ничуть не кривя душой. — Что нам теперь делать?

— Все склоняют меня к сдаче, — столь же искренне ответила она. — Советники, которым я привыкла доверять. Мои испанские родственники. Единственные друзья моей матери. Все они твердят: если я не сдамся, меня казнят. Я затеваю битву, обреченную на поражение. В руках герцога — громадная сила. В Лондоне. По всей стране. Даже на море. На его стороне армия и королевская гвардия. У него толпы сторонников. Он распоряжается деньгами и арсеналом. А что есть у меня? Этот замок, прилегающая деревня и кучка верных мне людей, вооруженных вилами. Я в любой момент жду, что сюда вторгнется сэр Роберт с его отрядом.

— А отсюда можно убежать? — спросила я.

Она покачала головой.

— Убежать-то можно, но недалеко, да и не так быстро, как надо бы. Если бы мне удалось добраться до испанского военного корабля… Увы, герцог предусмотрел и это. Английские военные корабли заперли водное пространство между английским и французским берегами. Как видишь, он подготовился, а меня все это застало врасплох. Я оказалась в ловушке.

Я вспомнила карту Джона Ди в кабинете герцога и значки, обозначавшие солдат и военных моряков. Значит, уже тогда отец и сын Дадли собирались поставить заслон у побережья Норфолка и закрыть принцессе Марии все пути к бегству.

— Неужели вам придется сдаться? — спросила я.

Я думала, мой вопрос ее испугает, однако щеки Марии налились румянцем. Мой вопрос она восприняла как вызов, как приглашение к азартной игре.

— Да будь я проклята, если я им уступлю! — засмеялась она, словно речь и вправду шла о карточной игре, а не о ее участи. — Всю свою жизнь я только и делала, что убегала, лгала и пряталась. Пусть хоть один раз, но я выступлю под своим знаменем. Я намерена противостоять тем, кто украл мое законное право на престол, кто попрал истинную церковь и готов отрицать самого Бога!

— Ваше… величество, — восторженно пробормотала я, чувствуя, как ее решимость передается и мне.

Мария весело улыбнулась, словно мы обсуждали с нею фасон нарядов к ближайшему маскараду.

— А почему бы нет? Почему хотя бы раз в жизни мне не выступить против них в открытом бою?

— Вы рассчитываете победить?

Она пожала плечами. Жест получился совсем испанским — так пожимала плечами моя мать и другие испанки.

— Что ты! Конечно, нет, — весело сказала она, будто радуясь своему грядущему поражению. — Но пойми меня, Ханна. Эти люди делали все, чтобы превратить меня в прах. И теперь они решили влепить мне пощечину, поставив какую-то леди Джейн впереди меня. Они уже пытались сделать то же с Елизаветой, отведя мне роль едва ли не няньки при ней. А теперь у меня появился шанс. Я не собираюсь склонять голову перед ними. Нет, лучше сражаться и погибнуть, чем ползать на коленях, умоляя о пощаде. Вот тогда у меня и впрямь не будет никаких шансов. Сейчас я не вижу лучшего выбора, чем поднять свое знамя и сражаться за трон моего отца и честь моей матери. За свое законное право на престол. Нужно позаботиться и о безопасности Елизаветы. Она не должна пострадать. Мне надо передать ей ее часть отцовского наследства. Она — моя сестра, и я несу за нее ответственность. Я написала ей, убеждая приехать сюда, где она была бы в большей безопасности. Я обещала приютить ее. По сути, я буду сражаться не только за свое право на трон, но и за ее тоже.

Короткопалые руки Марии больше напоминали руки служанки, чем королевы. Она спрятала четки в карман и решительным шагом направилась в большой зал. Там за одним столом завтракали местная знать и простолюдины. Она села во главе стола, где стоял помост, заменявший трон, и подняла руку. Все умолкли, повернув к ней головы.

— Сегодня мы выступаем из Кеннингхолла, — объявила Мария. — Мы отправимся во Фрамлингхэм. Отсюда до него всего день пути. Там я подниму свое знамя. Если мы сумеем попасть туда раньше сэра Роберта и его людей, стены тамошней крепости позволят нам выдержать осаду. Возможно, не один месяц. Оттуда я поведу свою битву за трон. Я буду собирать армию.

Люди удивленно и одобрительно зашептались.

— Доверьтесь мне! — убеждала их Мария. — Я вас не подведу. Я — ваша законная королева. Вы увидите меня на троне. Я запомню всех, кого вижу здесь. И не только запомню. Вы будете многократно вознаграждены за то, что выполняете свой долг перед настоящей королевой Англии.

Послышался негромкий гул. Честно говоря, я не знала, что подействовало на собравшихся больше — сытный завтрак или слова Марии. Но ее смелость почему-то вызвала у меня дрожь в коленях. Принцесса встала и пошла к выходу. Я на нетвердых ногах забежала вперед и распахнула перед ней дверь.

— А где он сейчас? — спросила я.

Мне не требовалось пояснять, кто именно.

— К сожалению, не особо далеко отсюда, — мрачно ответила принцесса. — Как мне говорили, где-то южнее Кингс-Линна. Должно быть, что-то его задержало, а то бы он накрыл нас уже сегодня. Более точных сведений у меня нет.

— А он догадается, что мы отправились во Фрамлингхэм?

Мне снова вспомнилось то злополучное письмо к Джону Ди, где спираль слов выдавала место нашего нынешнего пребывания.

Мария поплотнее закрыла дверь, затем повернулась ко мне.

— Среди слушавших меня наверняка отыщется хотя бы один, кто тайком покинет замок и поспешит к нему с доносом. В лагере всегда есть шпион. Ты согласна, Ханна?

Мне вдруг показалось, что она заподозрила меня. У меня пересохло в горле. Наверное, я побледнела. Впрочем, все это можно было принять за естественное поведение испуганной девчонки.

— Шпион? — заплетающимся языком переспросила я и принялась тереть щеку.

Мария кивнула.

— Я никогда никому не верю до конца. Вокруг меня всегда находились чьи-то шпионы. Думаю, если бы у тебя была такая жизнь, как моя, ты бы вела себя точно так же. Стоило отцу разлучить нас с матерью, как все, кто меня окружал, начали усиленно нашептывать мне, что Анна Болейн — настоящая королева, а ее незаконнорожденная дочь — истинная наследница престола. Герцог Норфолкский орал мне в лицо, что на месте моего отца он бил бы меня головой о стену до тех пор, пока не вышиб бы все мозги. Они заставляли меня отречься от матери и отринуть мою веру. Мне угрожали смертью на эшафоте, подобно Томасу Мору и епископу Фишеру. Их обоих я знала и любила. Мне было всего двадцать, когда меня заставляли признать себя незаконнорожденной, а католическую веру назвать ересью.

А потом… в один из летних дней «настоящую королеву» Анну казнили, и мое окружение, не моргнув глазом, заговорило о королеве Джейн и ее сыне, маленьком Эдуарде. Елизавета из моего врага вдруг превратилась в «несчастную малютку», у которой не стало матери. Тогда она еще не понимала, что разделила со мной участь забытой дочери. Потом замелькала целая череда королев…

Мария почти улыбалась.

— Да. Их было трое, и каждой меня заставляли кланяться как законной королеве, и каждую я должна была называть матерью. Что за ложь! Мать у человека бывает только одна. А все эти мачехи были очень далеки от моего сердца. За долгие годы я научилась не верить словам мужчин, а слова женщин — вообще не слушать. Последней женщиной, которую я любила, была моя мать. Последним мужчиной, кому я верила, — мой отец. Но он погубил мою мать. Она умерла от горя. Я невольно спрашивала себя: стану ли я женщиной, которой можно доверять?

Она замолчала, вглядываясь в меня.

— С двадцати лет я не знала ничего, кроме страданий и унижений. И только сейчас я начинаю думать о возможности другой жизни.

Она вдруг улыбнулась.

— Ты что, Ханна? Никак я на тебя тоску нагнала? — спросила Мария, потрепав меня по щеке. — Все это было давно. Если мое приключение закончится победой, изменится и вся моя жизнь. Я восстановлю материнский трон. Я буду носить ее драгоценности. Я позабочусь о том, чтобы почитали ее память. Она будет смотреть на меня с небес и радоваться, что ее дочь восседает на троне как законная наследница власти. Я стану счастливой женщиной. Понимаешь?

Я неловко улыбнулась.

— Что, я тебя не убедила? — спросила она.

Я проглотила комок слюны, он оцарапал мне пересохшее горло.

— Я боюсь, — призналась я. — Простите, ваше величество.

— Мы все боимся, — согласилась она. — Я тоже боюсь. Но нельзя сидеть сложа руки. Ты знаешь, чем это может кончиться. Так что иди в конюшню, выбери себе лошадь и раздобудь сапоги для верховой езды. Сегодня мы выступаем. И да поможет нам Господь добраться до Фрамлингхэма, не попав в руки сэра Роберта и его людей.


Мария подняла свое знамя над Фрамлингхэмским замком — крепостью, не уступавшей другим английским крепостям. И случилось невероятное: едва ли не половина страны, верхом и пешком, направилась во Фрамлингхэм, чтобы принести клятву верности новой королеве и заявить о готовности сражаться с мятежниками насмерть. Армия Марии росла. Она лично встречала вновь прибывших, благодарила их за верность и обещала, что будет им честной и справедливой правительницей.

Наконец мы получили известия из Лондона. Герцог постыдно затянул сообщение о смерти короля Эдуарда. Тело несчастного юноши лежало в королевских покоях, а могущественные люди из числа его бывших приближенных думали о том, как сохранить и упрочить собственную власть. Тесть Джейн Грей чуть ли не силой втащил ее на трон. Говорили, что она горько рыдала и кричала, что не может быть королевой, поскольку законной наследницей престола является принцесса Мария. Но герцог был неумолим. Над нею развернули государственное знамя, придворные преклонили колени и словно не слышали ее всхлипываний и возражений. Затем герцог Нортумберлендский провозгласил ее королевой и тоже склонил перед нею свою лживую голову.

В Англии, по сути, началась гражданская война, поскольку другая половина страны считала Марию предательницей и изменницей. Вестей от принцессы Елизаветы не было. Во Фрамлингхэм она тоже не приехала. Услышав о смерти брата, она слегла и чувствовала себя настолько больной, что даже не читала писем. Слыша все это, Мария отвернулась, дабы скрыть разочарование, исказившее ее лицо. Она очень рассчитывала на поддержку сестры и думала, что они вместе будут отстаивать отцовскую волю. Тем более что она пообещала себе заботиться о безопасности младшей сестры. То, что Елизавета не поспешила к ней, а предпочла нырнуть в болезнь, явилось для Марии ударом в сердце, равно как и ударом по ее миссии.

Мы узнали, что Виндзорский замок укрепили и снабдили всем необходимым на случай осады. Пушки лондонского Тауэра развернули в сторону возможного наступления. Новоявленная королева Джейн обосновалась в королевских покоях Тауэра и на ночь приказывала запирать все ворота, чтобы ее придворные не разбежались. Ничего удивительного: у королевы по принуждению и придворные тоже были по принуждению.

Герцог Нортумберлендский, закаленный в боях и умевший командовать армией, двинулся с войском, намереваясь «вырвать с корнем» мятежную принцессу Марию. В Лондоне ее называли не иначе как предательницей, стремящейся узурпировать власть у законной королевы Джейн. Королевский совет повелел арестовать Марию по обвинению в государственной измене. За ее голову назначили вознаграждение. Подручным герцога было выгодно создать ощущение, будто Мария не пользуется в Англии никакой поддержкой. Мятежница, самозванка, оказавшаяся вне закона. Даже испанский император, доводившийся ей дядей, не мог ее поддержать.

Никто не знал, какова численность армии, которой командовал герцог Нортумберлендский. Никто не знал, как долго мы сумеем продержаться во Фрамлингхэме. Скорее всего, люди отца и сына Дадли должны были объединить усилия. Опытные, получавшие щедрое жалованье солдаты, прошедшие не одно сражение… и одинокая женщина с ее разношерстным воинством добровольцев.

И тем не менее во Фрамлингхэм каждый день стекались новые и новые люди, заявлявшие, что намерены сражаться на стороне законной королевы. Морякам военных кораблей, стоявших в гавани Ярмута, было приказано атаковать любое испанское судно, если оно попытается пробиться к берегу для спасения Марии. Но моряки взбунтовались против своих командиров и заявили, что не позволят Марии покинуть пределы Англии, поскольку трон по закону принадлежал ей. После этого моряки сошли на берег и направились во Фрамлингхэм, нам на подмогу. Они входили в замок стройными рядами, совсем не так, как вчерашние крестьяне и ремесленники. Это уже была внушительная сила. Моряки без промедления начали обучать ополченцев премудростям боя: атаке, уклонению от ударов противника и отступлению. Я наблюдала за их неторопливыми, уверенными действиями и первый раз подумала, что у принцессы Марии появляется шанс избежать пленения.

Она назначила человека, следящего за сбором провианта для растущей армии ополченцев, чьи лагеря теперь окружали замок со всех сторон. Убедившись, что наружная стена замка требует починки, Мария призвала всех, кому знакомо ремесло каменщика, заняться этим неотложным делом. Специальные отряды пополняли арсенал, доставая оружие везде, где только могли. На дальних подходах к замку постоянно дежурили дозорные, чтобы войска герцога и сэра Роберта не застали нас врасплох.

Каждый день Мария устраивала смотр ополченцам и обещала, что щедро вознаградит их, если они останутся ей верны и удержат оборону замка. Ежедневно она поднималась на парапет главной стены и оттуда смотрела вдаль, ожидая увидеть на лондонской дороге облака пыли. Это означало бы, что самый могущественный в Англии человек движется к Фрамлингхэму и наступает час ее испытаний.

По-прежнему находились советчики, твердившие ей, что наспех обученным ополченцам не выстоять против армии герцога. Я слушала их уверенные голоса и думала: а не лучше ли мне сбежать прямо сейчас? Если сюда вторгнется армия герцога, меня в суматохе могут убить. Если герцог заподозрит мою двойную игру, он меня точно не пощадит. Он умел сражаться: что на поле битвы, что за столом переговоров. Он вошел в альянс с Францией и вполне мог двинуть против нас французские войска, если не одолеет собственными силами. И тогда французы начнут убивать англичан на английской земле, и вся вина падет на Марию. Ее пугали новой вспышкой братоубийственной войны Алой и Белой розы и призывали капитулировать перед герцогом.

А в середине июля произошло нечто странное: все замыслы герцога вдруг начали рушиться. Каждый здравомыслящий англичанин понимал: законной наследницей престола является не Джейн, а Мария — дочь короля Генриха. И этот здравый смысл перевешивал все альянсы и договоры герцога Нортумберлендского. В Англии его повсеместно ненавидели. Было понятно, что он вознамерился править страной через Джейн, как до сих пор правил через Эдуарда. Такое положение не устраивало очень многих — от лордов до простолюдинов, и это недовольство вылилось в открытое противостояние.

Правление Джейн выглядело заплаткой на теле Англии, и как бы крепко герцог ни пытался пришить эту заплатку, стежки начали расходиться. Все больше людей открыто заявляли о своей поддержке Марии; все больше и больше недавних сторонников герцога тайно покидали его ряды. Всадники сэра Роберта потерпели сокрушительное поражение от местных крестьян. Побросав работу на полях, те поклялись защитить законную королеву. Сэр Роберт попытался было отколоться от отца и переметнуться на сторону Марии, но безуспешно. Жители Бери схватили его и объявили предателем. Сам герцог оказался запертым в Кембридже. Его воинство растаяло, словно утренний туман. Ему не оставалось ничего иного, как тоже объявить себя сторонником Марии. Он даже отправил ей послание, объясняя все свои действия… искренней заботой об интересах Англии.

— Что это значит? — спросила я.

У Марии дрожали руки. Сомневаюсь, чтобы она дочитала послание герцога до конца.

— Это значит, что я победила, — без всякой помпезности ответила она. — Победила по праву, признанному большинством. Как видишь, нам даже не пришлось сражаться. Я — королева, и народ видит во мне королеву. Что бы герцог ни утверждал, народ заявил о своем выборе. Они хотят видеть на троне меня.

— А что теперь будет с герцогом? — спросила я, больше тревожась за судьбу плененного сэра Роберта.

— Он — предатель, — холодно взглянув на меня, ответила она. — Как ты думаешь, что было бы со мной, если бы я проиграла?

Мне не было жалко герцога, но я все же не удержалась от вопроса о дальнейшей судьбе сэра Роберта.

— И он тоже — предатель. Вдобавок еще и сын предателя. Как ты думаешь, что с ним будет?


Признанная, но еще не коронованная королева Мария выехала в Лондон. Она ехала на своей любимой крупной лошади, но теперь сидела в женском седле. За нею ехала вначале тысяча, а вскоре уже две тысячи человек. Не берусь считать, сколько еще ее сторонников из разных мест двигались пешком. Это была внушительная и грозная армия. Но рядом с Марией ехали только ее фрейлины и я, ее шутиха.

Пыль от лошадиных копыт и человеческих ног густой завесой накрывала колосящиеся поля. Через какую деревню мы бы ни проходили, к нам присоединялись крестьяне с серпами и крючьями в руках. Другие пристраивались к идущим, чтобы пройти с ними до конца деревни. Женщины приветственно махали руками и выкрикивали приветствия. Некоторые выбегали с цветами для Марии и разбрасывали лепестки роз перед ее лошадью. Будущая королева ехала в своем старом красном дорожном плаще. Сейчас она напоминала рыцаря, едущего на битву. Впрочем, это и была битва. Мария несколько раз говорила мне, что окончательная победа наступит лишь тогда, когда она воссядет на троне. Привыкшая к обманам и человеческой подлости, она боялась поверить, что победа уже одержана. Величайшая победа мужества и решимости. Но никакое мужество, никакая решимость не помогли бы Марии, если бы не искренняя любовь народа, которым она собиралась править честно и справедливо.

Очень и очень многие связывали ее правление с возвращением в Англию золотой поры истинного благоденствия. Людям казалось, что теперь земля будет приносить обильные урожаи, погода станет теплой, чума, лихорадка и прочие напасти исчезнут. Мария, конечно же, восстановит благосостояние церкви, красоту святых мест и укрепит веру. Те, кто постарше, вспоминали ее добрую и милосердную мать — королеву Екатерину, которая была английской королевой дольше, чем испанской принцессой. Недаром король Генрих любил ее, свою первую жену, дольше всех. Даже покинутая им, она умирала с его именем на устах. И вот теперь трон готовилась занять дочь Екатерины. У достойной матери может быть только достойная дочь. Подтверждением тому служила внушительная армия добровольцев, двигавшаяся вместе с Марией в Лондон. Эти люди радовались и гордились, что теперь у них будет такая королева. Колокола всех церквей встречали ее приветственным звоном.

В один из вечеров, когда мы остановились на ночлег, я написала шифрованное послание сэру Роберту: «Вас будут судить за государственную измену и казнят. Бегите, сэр Роберт! Бегите!» Это письмо я бросила в очаг постоялого двора и смотрела, как огонь чернит бумагу. Потом я взяла кочергу и превратила сгоревшее послание в горстку пепла. У меня не было никакой возможности отправить ему это предостережение. По правде говоря, он и не нуждался в предостережениях.

Он знал, насколько рискованное дело затеял вместе с отцом. А если не знал, то понял это в Бери, когда запоздало попытался переметнуться на сторону Марии. Те, кто еще месяц назад были готовы целовать сэру Роберту сапоги, теперь стерегли его, как опасного преступника. И не важно, где он сейчас находился: в тюрьме провинциального английского городка или уже в застенках Тауэра, он наверняка знал о своей обреченности и скорой казни. Он совершил преступление против законной наследницы престола, а за государственную измену наказывали смертью. Скорее всего, его не просто вздернут на виселице или отрубят голову. Его ждала мучительная и унизительная казнь. Поначалу его повесят, но не так, чтобы петля затянулась на шее, прекратив дыхание. Палач доведет его до полубессознательного состояния, а затем даст сэру Роберту увидеть собственные кишки, которые он вытряхнет из распоротого живота. Далее начнется четвертование. Сэру Роберту отрубят голову, а его тело расчленят на четыре части. Прекрасную мертвую голову насадят на шест в назидание другим. Окровавленные части тела повезут напоказ в четыре конца Лондона. Сэра Роберта ждала ужасная казнь; почти такая же ужасная, как сжигание заживо. Пожалуй, никто лучше меня не знал, насколько это страшно.

Я не плакала по сэру Роберту. Несмотря на свой юный возраст, я успела повидать немало смертей и узнать немало страхов, чтобы научиться не плакать от горя. Однако каждую ночь я засыпала с мыслями о том, где сейчас может томиться сэр Роберт и увижу ли я его когда-нибудь снова. Я не знала, простит ли он меня за то, что я возвращалась в Лондон вместе с ликующей толпой и рядом с женщиной, которая без мечей и пушек нанесла ему сокрушительное поражение и теперь готовилась расправиться со всей его семьей.


Принцесса Елизавета, нырнувшая в болезнь на все время, пока ее сестре грозила опасность, тем не менее приехала в Лондон раньше нас.

— Эта девочка умеет оказаться первой, — поморщившись, заявила мне Джейн Дормер.

Принцесса Елизавета выехала нам навстречу, сопровождаемая тысячной толпой. У них над головой развевались знамена с цветами Тюдоров — зеленым и белым. Она горделиво ехала впереди, словно и не было дней, когда она сжималась от страха, прячась в постели. По сути, Елизавета взяла на себя обязанности лорд-мэра Лондона. Правда, у нее не было ключей от города, которые она могла бы торжественно вручить сестре. Их отсутствие восполнялось несмолкающими приветственными криками сотен глоток. Лондонцы приветствовали обеих принцесс.

Мне хотелось рассмотреть Елизавету, и я немного осадила свою лошадь. Я очень давно хотела ее увидеть — с тех самых пор, как услышала теплые слова Марии о ней. Помнила я и слова Уилла Соммерса, сравнившего принцессу с козой, стремительно прыгающей то вверх, то вниз. Но было у меня и собственное, давнишнее воспоминание о четырнадцатилетней Елизавете — девочке в зеленом платье, когда она стояла возле дерева с темной корой, призывно наклонив свою рыжую голову. Я помнила ее убегающей от отчима, но так, чтобы он ее обязательно догнал. Я сгорала от любопытства, желая увидеть, как изменилась эта рыжеволосая девочка.

Нынешняя Елизавета совсем не была похожа на невинного, восторженного ребенка, о котором с такой теплотой говорила Мария. Не напоминала она и жертву обстоятельств, как то думалось Уиллу. Точнее всего ее описывали слова Джейн Дормер — «расчетливая сирена» (Джейн не скрывала ненависти к ней). Я увидела молодую женщину, с абсолютной уверенностью двигавшуюся навстречу своей судьбе. Ей было всего девятнадцать, но она уже умела производить впечатление. Я сразу поняла: Елизавета тщательно продумала эту процессию. Она знала силу зрелищ и имела способности к их устройству. Она и сейчас была в зеленом; зеленый оттенок своего наряда она подобрала так, чтобы он гармонировал с огненной рыжиной ее волос. Волосы Елизаветы не скрывались под капюшоном. Наоборот, капюшон был откинут, и волосы ниспадали ей на плечи. Она явилась сюда олицетворением юности и девичьей свежести. Рядом с нею старшая сестра выглядела скучной старой девой. Зеленый и белый были цветами династии Тюдоров, цветами ее отца. Высокий лоб и рыжие волосы наглядно убеждали каждого, чья она дочь. Все стражники, окружавшие ее, были, конечно же, выбраны за их миловидную внешность. Менее ладные и привлекательные ехали в хвосте. А вот среди сопровождавших принцессу женщин не было ни одной, превосходившей ее красотой. Что ж, умный выбор, который могла сделать только кокетка. Елизавета ехала на рослом белом жеребце, почти не уступавшем боевому коню. В седле она держалась так, словно научилась ездить раньше, чем ходить. Казалось, ей нравится повелевать этим величественным конем. Елизавета буквально светилась здоровьем, юностью и обилием жизненных сил. От нее исходило ощущение безусловного успеха. Можно было подумать, что это она готовится взойти на трон, а не уставшая, измотанная событиями двух минувших месяцев Мария.

Кавалькада Елизаветы остановилась. Мария принялась слезать с лошади. Елизавета и тут ее опередила, выпорхнув из седла, словно всю жизнь ждала этого момента. Словно и не было времени, когда она лежала в постели и от страха кусала ногти, раздумывая, каким станет ее завтрашний день. И все же при виде сестры лицо Марии осветилось улыбкой. Улыбка была почти материнской. Она радовалась за сестру. Мария умела радоваться бескорыстно. Возможно, сейчас она даже не замечала того, что бросалось в глаза мне. Мария протянула руки. Елизавета бросилась к ней в объятия. Сестры нежно поцеловались. Какое-то время они так и стояли: обнявшись и вглядываясь в лицо друг друга. Я смотрела на них и убеждалась: будущая королева не умеет видеть сквозь завесу знаменитого тюдоровского обаяния и не может распознать не менее знаменитой тюдоровской двойственности.

Мария повернулась к спутникам Елизаветы, протянула каждому руку для поцелуя и каждого поцеловала в щеку, поблагодарив, что приехали вместе с сестрой и устроили будущей королеве столь торжественную встречу на подступах к Лондону. Потом Мария вновь стала всматриваться в лицо сестры. Елизавета производила впечатление совершенно здоровой, полной сил девушки. Но вокруг и сейчас шептались не то о водянке, не то о головной боли, не то еще о какой-то таинственной болезни, уложившей Елизавету в постель именно в те дни, когда Мария одна сражалась со своими страхами и собирала силы, чтобы биться за трон.

Елизавета сказала сестре, что Лондон ее ждет, и поздравила Марию с великой победой.

— Это победа сердец, — сказала она. — Ты — королева, владеющая сердцами твоих подданных. Только так можно править Англией.

— Это наша победа, — поправила ее щедрая Мария. — Ты не хуже моего знаешь, что герцог Нортумберлендский, не задумываясь, казнил бы нас обеих. Я выиграла битву за наше общее наследие. Ты вновь станешь полноправной принцессой. Когда я въеду в Лондон, ты поедешь рядом со мной.

— Для меня это слишком высокая честь, — с учтивой придворной улыбкой сказала Елизавета.

— Вот тут она права, — шепнула мне Джейн Дормер. — Изворотливая незаконнорожденная девка.

Мария подала сигнал садиться на лошадей. Елизавета пошла к своему белому коню, где ее уже ждал конюх. Она улыбалась, глядя по сторонам, и тут заметила меня в моей пажеской ливрее. Взгляд принцессы скользнул дальше. Она не узнала во мне ту девочку, что давным-давно видела, как они с Томом Сеймуром развлекались в саду.

Но меня Елизавета очень интересовала. Давнишний эпизод, где она вела себя как обычная шлюха, накрепко врезался мне в память. В Елизавете было нечто такое, что завораживало меня. Первое впечатление говорило не в ее пользу: глупая девчонка, охваченная первыми желаниями тела, позволяющая себе флиртовать с мужем мачехи. Но ведь у этой глупой девчонки была нелегкая судьба. Она пережила казнь любимого человека, избегла опасности нескольких заговоров. Елизавета умела управлять своими желаниями. Она играла с миром не как девчонка, а как опытная придворная дама. Она стала любимой сестрой своего брата, протестантской принцессой. Елизавета держалась в стороне от дворцовых заговоров, но точно знала цену каждому человеку. У нее была беззаботная улыбка, ее смех звенел, как трель жаворонка, однако ее темные глаза были по-кошачьи острыми и внимательными, подмечающими каждую мелочь.

Мне захотелось разузнать все об этой незаурядной принцессе: ее поступки, слова и мысли. Меня интересовали даже такие мелочи, как покрой ее нижнего белья. Я хотела знать, кто крахмалит ей воротники и сколь часто она моет свои роскошные рыжие волосы. Увидев ее в этом зеленом наряде, сопровождаемую сотнями мужчин и женщин, величественно восседающую на могучем белом жеребце, я увидела… образец для подражания. Женщину, гордую своей красотой и красивую в своей гордости. Мне безумно захотелось вырасти и тоже стать такой женщиной. Принцесса Елизавета казалась мне олицетворением того, кем однажды могла бы стать шутиха Ханна. Я слишком долго была несчастной девочкой, затем — таким же несчастным мальчиком, потом — шутихой. Я просто не знала, как быть женщиной. Эта мысль всегда приводила меня в замешательство. Но сегодня, увидев прекрасную и уверенную принцессу Елизавету, я поняла, какой женщиной хочу быть. Таких женщин я еще не видела. В Елизавете не было и капли пресловутой девичьей скромности, связывающей девушку по рукам и ногам. Она держалась так, будто ей принадлежала вся земля, по которой она ходила.

Елизавета была смела, но в ней не ощущалось ни бесстыдства, ни нахальства. В ней не было налета вульгарности, которую очень часто принимают за смелость. Елизавета не отрицала скромность; она умело пользовалась скромностью. Я видела, как кокетливо она отвела глаза, когда конюх помогал ей сесть в седло, как игриво взяла из его рук поводья. Она умела наслаждаться всем, что жизнь дарила молодой женщине, но не была готова к страданиям. Она четко знала, чего хочет.

Я перевела взгляд на будущую королеву, которую за эти месяцы успела полюбить. Для Марии было бы лучше поскорее выдать сестру замуж и отослать подальше от двора. Елизавета при дворе была столь же опасна, как тлеющая головешка, выпавшая на пол. Впрочем, Елизавете быстро бы наскучила роль головешки. Она предпочла бы сверкать, как маленькое рыжее солнце, и стареющей королеве было бы очень неуютно в этих лучах.


Осень 1553 года


Дав время Марии освоиться в новой роли королевы Англии, я поняла: пора поговорить с нею о моем будущем. Наступил сентябрь. Мне платили жалованье из королевской казны, как всем прочим, кто служил королеве. По сути, у меня вместо хозяина появилась хозяйка. Король, бравший меня на службу шутихой, умер. Герцог, сделавший меня своим вассалом, находился в Тауэре. Моей хозяйкой стала королева Мария, за чей счет я жила все лето. В свое время она обещала, что не забудет и щедро вознаградит каждого, кто поддержал ее в трудные дни. И теперь ко двору нескончаемой вереницей тянулись просители. Каждый уверял, что, не жалея сил, убеждал своих соседей или односельчан поддержать законную наследницу престола, и если бы не он, королева могла бы и не получить поддержки в том или ином уголке Англии. Кто-то просил денег, кто-то — прав. Было немало тех, кто жаждал получить какую-нибудь должность при дворе. И только я вела себя, как настоящая дурочка. Я не старалась извлечь пользу из своей близости к королеве, а мечтала освободиться от королевской службы и вернуться к отцу.

Я тщательно выбрала время: утром, после мессы. Королева вышла из своей часовни в Ричмонде, пребывая в состоянии тихого восторга. Обряд причастия не был для нее пустым спектаклем. При взгляде на ее безмятежную улыбку и лучащиеся глаза чувствовалось, что она испытывала несказанную радость, причастившись тела и крови Господней. Вера Марии ни в коем случае не была показной. Такую веру я видела лишь у монахов. Когда она возвращалась после мессы, она была в большей степени монахиней, нежели королевой. Вот в такой момент я и решила завести с ней разговор о своем уходе из дворца.

— Ваше величество, — тихо окликнула я ее.

— Что тебе, Ханна? — улыбнулась она. — Хочешь порадовать меня словами мудрости?

— Увы, мой дар проявляется не каждый день и даже не каждую неделю.

— Однажды твой дар проявился очень вовремя. Помнишь, ты сказала, что я буду королевой? Когда мое сердце сжималось от страха, я вспоминала твои слова. Я умею терпеливо ждать и дождусь, когда Святой Дух вновь заговорит через тебя.

— Но сегодня не Святой Дух, а я сама хотела с вами поговорить, — сказала я, неуклюже пытаясь пошутить. — Я получаю жалованье от вашего казначея…

Королева ждала моих дальнейших слов. Я молчала. Тогда она учтиво спросила:

— Он тебе недоплатил?

— Нет, что вы! Я совсем не об этом! — воскликнула я, боясь испортить весь разговор. — Нет, ваше величество. Вы платите мне впервые. До этого мне платил король. Герцог Нортумберлендский сделал меня королевской шутихой. Ваш брат сражался с болезнью, и ему было не до шутов. Потом герцог отправил меня к вам. Я просто хотела сказать: вам незачем это делать.

За разговором мы дошли до ее покоев. Там Мария расхохоталась. Я не ожидала, что она умеет так смеяться.

— Ханна, дорогая, я пытаюсь понять, что тебя не устраивает, и никак не могу. Надеюсь, ты говоришь сейчас сама от себя, не подчиняясь чьим-либо наущениям?

Я тоже улыбнулась.

— Поймите, ваше величества. По прихоти герцога меня забрали от отца, а потом сделали шутихой покойного короля. Потом я оказалась у вас, и вы по доброте своей не выгнали меня, хотя вряд ли вам требовалось мое общество. Я просто хотела сказать, что вы можете меня отпустить со двора. Вы же не просили о шутихе.

Улыбка исчезла с лица королевы.

— Теперь понимаю. Ханна, ты хочешь вернуться домой?

— Не совсем так, ваше величество, — уклончиво ответила я. — Я очень люблю своего отца, но дома я — его помощница. И писарь, и печатник, и все, что он скажет. Жизнь при дворе, конечно же, веселее и интереснее.

Я не добавила главного: «Если здесь я могу чувствовать себя в безопасности», но этот вопрос всегда оставался для меня главным.

— Ты, кажется, помолвлена?

— Да, — коротко ответила я, не желая вдаваться в подробности. — Но мы поженимся только через несколько лет.

Она улыбнулась детской логике моего ответа.

— Ханна, тебе хотелось бы остаться со мной?

— Хотелось бы, — искренне ответила я, становясь на колени.

Я верила Марии. Пожалуй, рядом с ней я чувствовала бы себя в безопасности.

— Но я не могу обещать, что мой дар будет проявляться тогда, когда вам понадобится.

— А я это знаю, — ласково сказала Мария. — Это дар Святого Духа. Святой Дух говорит, когда считает нужным, а не когда его спрашивают. Я и не собиралась делать тебя кем-то вроде своего астролога. Мне хочется, чтобы ты была мне… моей маленькой подругой. Ты согласна?

— Да, ваше величество. Я буду только рада этому, — ответила я и ощутила у себя на голове ее руку.

Я оставалась на коленях, а королева стояла возле меня и молча держала руку на моей макушке.

— Редко можно найти того, кому я могла бы доверять, — тихо сказала она. — В свое время тебя отправили ко мне мои враги. Они платили тебе за это. Но они просчитались. Твой дар исходит от Бога. Герцог думал, что это он отправил тебя ко мне. На самом деле тебя отправил ко мне Бог. Тогда ты не знала меня и, скорее всего, верила тому, что обо мне говорили в окружении герцога. Потом ты узнала меня. В тревожные времена ты легко могла бы от меня сбежать, но осталась. Значит, ты любишь меня. Это так, Ханна?

— Да, ваше величество, — призналась я. — Думаю, невозможно служить вам и не полюбить вас.

Она улыбнулась с оттенком грусти.

— Возможно.

Я поняла: она вспомнила о тех женщинах, кого брали в королевские няньки и платили за то, чтобы они любили принцессу Елизавету и унижали ее старшую сестру. Королева убрала руку с моей головы и отошла. Я повернула голову. Мария остановилась у окна, выходящего в сад.

— Кстати, сейчас ты можешь пойти вместе со мной и составить мне компанию. У меня будет разговор с сестрой.

Я молча кивнула. Мы вышли из покоев королевы на галерею, чьи окна смотрели в сторону реки. На другом берегу желтели поля, с которых уже сняли урожай. Когда жали пшеницу, шел дождь. Если крестьяне не сумеют высушить колосья, зерна сгниют, и людей будет ждать голодная зима. А после голода непременно придет какая-нибудь болезнь. Чтобы в дождливой Англии быть хорошей королевой, нужно повелевать если не небесами, то погодой. Но даже королева Мария, проводящая часы в молитвах, была не властна над дождем.

На другом конце галереи послышался шелест шелковых одежд. К нам приближалась принцесса Елизавета. Подойдя, она озорно мне улыбнулась и подмигнула, словно мы были с нею союзницами. Я сразу почувствовала себя школьницей, которую вместе с Елизаветой вызвали к строгому учителю, и тоже улыбнулась. Елизавета удивительно легко располагала к себе людей. Порой ей было достаточно одного поворота головы и мимолетной улыбки.

— Как здоровье вашего величества? — церемонно спросила Елизавета, превращая и этот вопрос в шутку.

Королева лишь кивнула ей и довольно холодно произнесла:

— Ты просила меня о встрече.

Миловидное лицо принцессы сразу стало серьезным и даже мрачным. Елизавета встала на колени. Ее рыжие волосы разметались по плечам. Она опустила голову.

— Сестра, боюсь, что ты недовольна мною.

Королева молчала. Я чувствовала, как она борется с желанием подойти и поднять свою сводную сестру. Но она подавила это желание, держась на расстоянии.

— И что? — холодно спросила она.

— Я знаю, что более всего могла навлечь твое недовольство своей… религиозной принадлежностью, — не поднимая головы, сказала принцесса Елизавета.

— Ты не ходишь к мессе, — сурою заметила ей Мария.

— Да, — кивнула рыжая голова. — И это оскорбляет тебя?

— Еще бы! — воскликнула королева. — Могу ли я любить сестру, которая проявляет небрежение к церкви?

Елизавета вскрикнула:

— Я боялась, что это случится. Но, сестра моя, ты меня не понимаешь. Я хочу ходить к мессе. Но я боюсь. Мне страшно обнаружить свое невежество. Тебе это покажется глупостью… но сама посуди… я не знаю, как вести себя во время мессы.

Елизавета подняла голову. На ее щеках блестели слезы.

— Никто не учил меня тому, что я должна делать в церкви. Ты же помнишь: я воспитывалась в Хатфилде. Я жила с Кэтрин Парр, а она — ярая протестантка. Ну где, у кого мне было научиться всему тому, что ты узнала от своей матери еще в раннем детстве? Умоляю, сестра, будь снисходительной к моему невежеству. Даже когда мы с тобой жили вместе, ты не учила меня своей вере.

— Мне самой запрещали проявлять мою веру! — воскликнула королева.

— Тогда ты понимаешь, каково было мне, — доверительным тоном произнесла Елизавета. — Прошу тебя, сестра, не ополчайся на меня за недочеты моего воспитания.

— Ты можешь сделать выбор, — твердо ответила ей Мария. — Ты живешь при свободном дворе. Выбор зависит только от тебя.

Елизавета колебалась.

— Я нуждаюсь в наставлении, — сказала она. Может, ты порекомендуешь мне что-нибудь для чтения? Или позволишь поговорить с твоим духовником? Я очень многого не знаю. Помоги мне, сестра. Наставь на путь истинный.

Ей было невозможно не поверить. Щеки Елизаветы раскраснелись и блестели от слез. Королева тихо подошла к ней и столь же тихо опустила руку на склоненную голову. Елизавета вздрогнула.

— Прошу тебя, сестра, не сердись на меня, — услышала я ее шепот. — Теперь я одна на всем свете. У меня никого нет, кроме тебя.

Мария коснулась ее плеч и подняла на ноги. Елизавета была на полголовы выше, но сейчас она держала голову склоненной, чтобы не встречаться с глазами старшей сестры.

— Ах, Елизавета, — прошептала королева. — Если бы ты исповедовалась в своих грехах и обратилась к истинной церкви, я была бы очень счастлива. Если я никогда не выйду замуж и если ты займешь престол после меня и тоже будешь королевой-девственницей, представляешь, какое государство мы могли бы построить вместе с тобой? Я верну Англию к истинной вере, а ты придешь мне на смену и сохранишь ее под властью Бога.

— Аминь, да, аминь, — прошептала Елизавета.

В ее голосе было столько радостной искренности, что я по-новому ощутила знакомое с детства слово. Сколько раз я стояла на мессе и шептала «Аминь», но каким бы прекрасным ни было это слово, только сейчас я прочувствовала его величие и силу.


Для королевы Марии наступили нелегкие дни. Она готовилась к своей коронации в Тауэре, где, согласно традиции, короновались английские короли. Но сейчас Тауэр был полон заключенных туда предателей, которые всего несколько месяцев назад делали все, чтобы не допустить ее на трон.

Советники королевы, в особенности испанский посол, рекомендовали ей разом казнить всех, кто был замешан в мятеже. Если их оставить в живых, они не успокоятся и снова начнут плести заговоры. А мертвых их быстро забудут.

— Я не хочу обагрять свои руки кровью глупой девчонки, — сказала Мария.

Джейн Грей написала ей покаянное письмо, клянясь, что очень не хотела вступать на престол, но была вынуждена подчиниться нажиму герцога.

— Я знаю несчастную Джейн Грей, — сказала Мария, обращаясь к другой Джейн — Дормер.

Разговор происходил вечером. Музыканты вяло водили смычками по струнам, а придворные зевали, дожидаясь, когда можно будет отправиться спать.

— Я знаю ее с детства. Не настолько хорошо, как Елизавету, но тем не менее знаю. Она — убежденная протестантка, и все ее ученые занятия были посвящены этому. Ей бы надо родиться мужчиной. В ней нет ничего женского. Зато в своих убеждениях она отличается ослиным упрямством и грубостью францисканцев. Мы с нею сильно расходимся в религиозных вопросах, однако у нее совершенно нет мирских амбиций. Она сама никогда бы не поставила свое имя впереди наследников, названных моим отцом. Она знала, что после смерти Эдуарда королевой стану я, и не стала бы этому противиться. Этот грех лежит не на ней, а на герцоге Нортумберлендском и отце Джейн. Она явилась лишь орудием в их руках.

— Вы не можете прощать всех и каждого, — резко возразила королеве Джейн Дормер. — Ее провозгласили королевой. Над ее головой развернули государственное знамя. Нельзя делать вид, словно ничего этого не было.

Мария кивнула.

— Герцога нужно казнить, — согласилась она.

И этого будет достаточно. Я освобожу герцога Саффолкского, отца Джейн. А Джейн и ее муж Гилфорд после моей коронации еще некоторое время пробудут в Тауэре.

— А Роберт Дадли? — совсем тихо спросила я.

Королева только сейчас заметила, что я сижу на ступеньках перед троном, рядом с ее любимой собачкой.

— И ты здесь, маленькая шутиха? — улыбнулась она. — Твоего прежнего хозяина будут судить за государственную измену, но жизнь ему я сохраню. Правда, из Тауэра он выйдет не сразу. Ну что, ты довольна?

— Такие дела решает ваше величество, — покорно произнесла я, но сердце мое радостно запрыгало от известия, что сэр Роберт останется в живых.

— Ханна, может, и довольна. Но те, кому дорога ваша безопасность, отнюдь не рады вашему чрезмерному милосердию, — все с той же непреклонностью сказала Джейн Дормер. — Можете ли вы чувствовать себя в безопасности, если те, кто собирался вас уничтожить, будут снова свободно разгуливать по земле? Едва они окажутся за воротами Тауэра, как примутся строить новые заговоры. Думаете, в случае их победы они бы вас пощадили?

Мария улыбнулась и накрыла своей ладонью руку Джейн Дормер.

— Джейн, этот трон дан мне Богом. Никто не верил, что я переживу Кеннингхолл. Никто не думал, что я выступлю из Фрамлингхэма, не сделав ни единого выстрела. Я въехала в Лондон под народные благословения. Господь послал меня на землю быть английской королевой. И я буду проявлять милосердие везде, где возможно. Даже к тем, кто этого не заслуживает.


Я послала отцу записку, сообщив, что в конце месяца, на Михайлов день, обязательно его навещу. Взяв свое жалованье, я отправилась к нему по сумеречным улицам. Я шла в новых, удобных сапогах и не чувствовала ни малейшего страха. У меня на поясе висел короткий меч. Я была в ливрее своей любимой королевы, а потому никто не посмел бы и пальцем меня тронуть. А если бы такой безумец нашелся, уроки Уилла Соммерса не прошли даром, и я бы сумела себя защитить.

Дверь нашего дома была закрыта, но из щелей между ставнями пробивался тусклый свет свечей. Я по привычке огляделась. Улица была тихой и пустой. Тогда я постучалась. Отец осторожно приоткрыл дверь. Был канун субботы, и у него, надежно спрятанная, уже горела традиционная субботняя свеча, изливая священный свет во тьму мира.

Отец встретил меня с побледневшим лицом. Мне не надо было ничего объяснять. Те, кому пришлось скитаться, знают: вечерний стук в дверь отличается от дневного. Эту настороженность невозможно ни подавить в себе, ни перебороть. Даже когда отец ждал меня и когда не было причин для страха, при стуке в дверь его сердце замирало. Я знала его ощущения, поскольку сама испытывала схожие чувства.

— Отец, это всего-навсего я, — как можно нежнее сказала я и опустилась перед ним на колени.

Он благословил меня и поднял.

— Значит, ты снова оказалась на королевской службе, — с улыбкой сказал он. — Судьба покровительствует тебе, дочь моя. И что ты скажешь про новую королеву?

— Удивительная женщина. Так что, скорее, не судьба покровительствует мне, а королева Мария. Помнишь, с какой неохотой я ехала к ней? Если бы тогда можно было увильнуть, я бы это сделала, не задумываясь. А сейчас я с большей охотой готова служить ей, чем кому-либо другому.

— Даже сэру Роберту?

Я оглянулась на запертую дверь.

— Сейчас ему никто не служит. Разве что тюремщики в Тауэре. Я молюсь о том, чтобы они не вымещали на сэре Роберте всю накопившуюся злобу. Семейство Дадли многие ненавидели.

Отец вздохнул.

— Я помню, каким он приходил сюда в начале года. Тогда ему казалось, будто он может повелевать половиной мира. И вот теперь…

— Королева его не казнит, — сказала я. — Казнив герцога, она проявит милосердие ко всем остальным.

— Да, опасные нынче времена, — покачал головой отец. — Тут как-то мистер Ди сказал, что опасные времена служат чем-то вроде плавильного тигля для перемен.

— Он заходил к тебе?

— Заходил. Спрашивал, нет ли у меня последних страниц одного манускрипта или не смогу ли я достать ему другой экземпляр. Представляешь, как ему не повезло? Он купил книгу по алхимии, а той части, где описывается столь нужный ему алхимический процесс, в ней не оказалось.

Я улыбнулась.

— Он искал рецепт изготовления золота? И снова не нашел?

Отец тоже улыбнулся. У нас в семье была шутка: если бы можно было открыто торговать книгами по алхимии, мы бы жили, как испанские гранды. В тех книгах приводились рецепты изготовления философского камня, а с его помощью можно было превратить простые металлы в золото и сделать эликсир, дарующий вечную жизнь. У отца хватало этих книг, но продавал он их лишь надежным людям. Помню, в детстве я как-то пристала к нему, прося показать мне их, чтобы мы сами изготовили философский камень и разбогатели. Отец согласился, и я увидела множество непонятных картинок, стихов, заклинаний и молитв. Отец тогда сказал, что еще никто с их помощью не стал ни мудрее, ни богаче. Сами рецепты были зашифрованы и для непосвященного выглядели полной чепухой. Многие люди выдающегося ума и большой учености покупали эти книги, стремясь разгадать смысл рецептов. Однако никто из покупателей не пришел к нам и не сообщил, что нашел секрет философского камня и теперь будет жить вечно.

— Если кто и сможет разгадать секрет и получить золото, так это Джон Ди, — убежденно сказал отец. — Я еще не видел более усердного человека и более глубокого мыслителя.

Я молча согласилась, вспомнив наши с Ди частые встречи по утрам. Я читала ему по-латыни или по-гречески, и он тут же переводил мои слова на английский и что-то помечал для себя на листке бумаги. А вокруг стояли непонятные мне предметы его изготовления.

— А как, по-твоему, мистер Ди способен заглядывать в будущее? — спросила я.

— Насчет будущего не знаю, но он умеет видеть то, что происходит за углом! Он придумал удивительную машину. Она позволяет видеть через дома и за их стенами. Ди умеет предсказывать движение звезд. Он умеет рассчитывать высоту приливов. Сейчас он составляет карту Англии с точным очертанием ее береговой линии. Представляешь, как это облегчит мореплавание?

— Я видела нечто похожее, — сказала я, не сообщив отцу, что видела карту Ди в руках врагов королевы. — Но мистеру Ди нужно быть осмотрительнее. А то его удивительные открытия могут попасть не в те руки.

— Мистер Ди — настоящий ученый. Его интересует лишь чистая наука. Нельзя винить его за то, как другие распорядятся его изобретениями. Для мистера Ди гибель его покровителя ничего не значит. Его будут помнить очень долго. Даже в те времена, когда люди забудут и о герцоге, и обо всем семействе Дадли.

— Неужели люди так скоро забудут о сэре Роберте?

— А что полезного сделал сэр Роберт? — вдруг спросил меня отец. — У него прекрасные способности, но жажда власти перевесила все. Мистер Ди совсем другой. Я еще не встречал человека, который с такой легкостью понимает слова на разных языках. Он мгновенно разбирается в чертежах, в мудреных таблицах и шифрах… Совсем забыл! Он же заказал мне несколько книг для сэра Роберта. Тому в Тауэре нечего читать.

— Неужели? — обрадовалась я. — И я смогу отнести сэру Роберту эти книги?

— Не раньше, чем я их получу, — охладил мой пыл отец. — И вот что, Ханна: если тебе разрешат увидеться с сэром Робертом…

— Ты что-то хочешь ему передать?

— Querida, ты должна попросить, чтобы он освободил тебя от службы ему. И ты должна навсегда проститься с ним. Он — предатель, приговоренный к смерти… если только королева не помилует его. Но пока это неизвестно. Сейчас тебе самое время проститься с сэром Робертом.

Я уже собралась возразить, но отец поднял руку, и я закрыла рот.

— Я редко тебе что-то приказываю, доченька. А здесь вынужден. Это мое повеление. Мы живем в Англии, как черви, которых в любой момент может зацепить плугом. Нам незачем добавлять себе опасностей. Тебе нужно с ним проститься. По закону, сэр Роберт считается изменником. Мы должны оборвать все нити, связывавшие нас с ним.

Я понурила голову.

— Дэниел этого тоже хочет.

— А он-то тут при чем? — мгновенно взвилась я. — Что он вообще обо всем этом знает?

— Ханна, Дэниел — парень смышленый, — улыбнулся отец.

— Может, в своей медицине он и смышленый. Но он не бывал при дворе. Он ничего не знает о том мире.

— Девочка моя, очень многие неплохо живут, ничего не зная о дворцовых интригах. В его возрасте сыновья лордов забавляются охотами и балами. А Дэниел с ранних лет усердно учится. Он станет великим врачом, попомни мои слова. Он часто приходит ко мне по вечерам и читает книги о лекарственных травах и снадобьях. Он изучает греческие трактаты о здоровье и болезнях. Если он не родился в Испании, это еще не значит, что у него недостаточно знаний.

— Он явно ничего не знает об искусстве мавританских врачей, — гнула свое я. — А ты мне сам говорил: они — самые лучшие в мире лекари. Они изучили все, что знали греки, и пошли гораздо дальше.

— Увы, я не могу передать ему их знания, — вздохнул отец. — У меня и книг по мавританскому врачеванию нет. Но Дэниел — серьезный юноша, неутомимый труженик. У него настоящий дар к постижению наук. Он приходит ко мне дважды в неделю. И всегда спрашивает о тебе.

— Неужели? — удивилась я.

— Да, Ханна. Он называет тебя своей принцессой.

Вот уж чего я не ожидала от Дэниела!

— Так и называет? Своей принцессой?

— Представь себе, — сказал отец, улыбаясь моей оторопи. — Дэниел говорит так, как говорил бы влюбленный юноша. Приходит, осведомляется о моем здоровье, а потом спрашивает: «Как там моя принцесса?» У него нет другой принцессы, кроме тебя, Ханна.


Коронация Марии была назначена на первый день октября. Более двух месяцев двор, Лондон и вся Англия готовились к событию, которое окончательно утвердит власть старшей дочери Генриха VIII. Глядя на ликующие толпы лондонцев, можно было подумать, что вся страна единодушно радовалась восхождению Марии на престол. Как я потом узнала, это единодушие было во многом обманчивым. Многие убежденные протестанты не поверили искренности заверений королевы о ее веротерпимости. Кто победнее, просто затаился, кто побогаче — отправился в добровольное изгнание. Изгнанников тепло встретили во Франции, где постепенно готовились к новой войне со своим извечным врагом — Англией. Тихо исчезли и некоторые члены королевского совета. Наверное, король Генрих недоумевал бы: куда подевались его фавориты? Не было единодушия и среди придворных. Те, кто в прошлом унижал Марию и насмехался над нею, теперь стыдились показаться ей на глаза. Кто-то просто не желал служить католичке, кто-то под разными предлогами остался в стенах своих усадеб, переделанных из монастырских зданий… Остальные действительно радовались тому, что Мария отстояла свое право на трон, оттеснив протестантских претендентов. Они знали о ее набожности, знали о приверженности католическим традициям и верили, что вместе с новой королевой в Англию вернется долгожданное благоденствие.

Коронация была просто сказочной. По правде говоря, я впервые видела коронацию, но увиденное напоминало мне историю из какого-нибудь рыцарского романа. Мария ехала в золотой колеснице, в одеянии из синего бархата, отороченного белым горностаем. Улицы, по которым пролегал ее путь, были украшены шпалерами. Ей встречались фонтаны, исторгавшие не воду, а вино, отчего сам воздух вокруг них делался пьянящим. Ни на мгновение не умолкали приветственные крики. Королеву-девственницу славили не только взрослые. В нескольких местах колесница останавливалась, и к Марии выбегали стайки детей, распевавших хвалебные гимны в ее честь. Дети благодарили Господа за то, что у них наконец-то появилась королева, которая восстановит истинную религию.

Во второй колеснице ехала принцесса Елизавета, однако сестру-протестантку встречали с прохладцей. Возгласы в ее честь не шли ни в какое сравнение с оглушительным ревом толпы, приветствовавшей свою миниатюрную королеву. Рядом с Елизаветой сидела Анна Клевская — четвертая по счету супруга короля Генриха. За это время она растолстела еще сильнее. Анна расточала народу заученные улыбки и многозначительно переглядывалась с Елизаветой. Наверное, обе благодарили судьбу, что уцелели во всех передрягах. Вслед за колесницей, надев свои лучшие наряды, шли сорок шесть знатных дам: придворных и жен лордов. Чувствовалось, они не привыкли ходить пешком, и к тому времени, когда процессия, двинувшаяся из Уайтхолла, достигла Тауэра, дамы заметно подустали.

За ними шли придворные разных рангов, мелкая знать и то множество дворцовой публики, к которой относилась и я. Когда мы приехали в Англию, меня долго не покидал страх чужестранки. Я старалась его не показывать, заталкивала поглубже, однако страх оставался. И только сейчас, когда я шла в составе коронационной процессии рядом с мудрым шутом Уиллом Соммерсом и на моей голове красовался желтый шутовской колпак, а в руке — палочка с колокольчиком… я вдруг перестала ощущать себя чужой. Мне показалось, что Англия приняла меня. Я была королевской шутихой. Я находилась рядом с Марией в самые тяжелые и страшные дни ее жизни. Она заслужила свой трон, а я заслужила место возле нее.

Меня не обижало звание королевской шутихи. Тем более что я была не просто шутихой, а блаженной, имеющей дар ясновидения. Люди знали: я предсказала день, когда королева взойдет на престол. Когда я проходила мимо, некоторые даже крестились, признавая силу, которой я обладала. И потому я шла с гордо поднятой головой, не боясь чужих глаз, не боясь того, что из-за моей смуглой кожи и темных волос меня назовут испанкой или хуже. Сегодня я ощущала себя англичанкой, лояльной англичанкой, доказавшей свою любовь к королеве и новой родине, и радовалась своим чувствам.

Согласно традиции, ночь мы провели в королевских покоях Тауэра. На следующий день Мария была коронована. Елизавета несла шлейф ее платья и первой опустилась на колени, присягнув королеве на верность. Я почти не видела их обеих; мне досталось место в самом конце. Я протискивалась сквозь толпу придворных, отчаянно тянула шею вверх. Но даже если бы кто-нибудь посадил меня, как ребенка, к себе на плечи, я бы и тогда мало что увидела. Слезы туманили мне зрение. Я плакала от радости, что Мария, моя Мария, провозглашена английской королевой, что ее сестра рядом с нею и что многолетняя битва за трон и справедливость увенчалась ее победой. Бог (каким бы именем Его ни называли) все же благословил ее, и она победила.


Если, стоя на коленях в Вестминстерском аббатстве, Елизавета была олицетворением своего единства с сестрой, впоследствии я убедилась, что принцесса отнюдь не собирается превращаться в католичку. На ее поясе, на изящной цепочке, по-прежнему висел маленький протестантский молитвенник, подаренный ей покойным братом. Елизавета одевалась подчеркнуто скромно и редко ходила к мессе. Словом, она всем своим видом показывала окружающим, что является протестантским антиподом королевы, которой совсем недавно клялась в верности до гроба. Как всегда, в облике Елизаветы не было ничего такого, что могло бы вызвать неудовольствие королевы. Вызывающей была сама ее манера держаться. Она всегда находилась как бы в стороне. Каждый ее жест говорил: «К великому сожалению, я тут не вполне согласна».

После нескольких дней такого негласного протеста королева послала сестре короткую записку, сообщив, что утром ждет ее в числе других придворных на мессе. Ответ Мария получила, когда мы собирались покинуть королевскую приемную. Королева протянула руку за служебником, где содержались тексты всех молитв для мессы каждого дня. И тут она заметила у порога одну из фрейлин Елизаветы, дожидавшуюся, когда на нее обратят внимание.

— Ее высочество просит разрешения не присутствовать на мессе. Она говорит, что плохо себя чувствует.

— Да? И что же с нею? — довольно резко спросила королева. — Вчера она была совершенно здорова.

— Она мучается болями в животе, — ответила фрейлина. — Миссис Эшли, ее горничная, сказала мне, что принцесса совсем слаба, и ей просто не дойти до часовни.

— Передай принцессе Елизавете, что я все равно жду ее к утренней мессе. Ничто так не способствует выздоровлению, как искренняя молитва, — уже спокойнее сказала Мария.

Она взяла служебник, но я заметила, как дрожит ее рука, листающая страницы.

Стражник уже собирался открыть нам двери, ведущие на галерею, заполненную разной публикой: доброжелателями, просителями и просто теми, кому хотелось увидеть королеву. Неожиданно из боковой двери появилась другая фрейлина Елизаветы.

— Ваше величество, — прошептала она, протягивая Марии новую записку.

Королева даже не повернула головы.

— Передай принцессе Елизавете, что я жду ее на мессе.

Стражник распахнул нам дверь. По галерее сразу же понесся шепот восторга и восхищения. Мужчины, мимо которых она проходила, низко кланялись, женщины приседали в реверансе. Но Мария словно не видела всего этого. Красные пятна на щеках свидетельствовали о ее гневе. Она нервозно перебирала коралловые четки, и те дрожали в ее руке.

Принцесса Елизавета явилась на мессу с заметным опозданием. Мы услышали ее громкие вздохи. Она протискивалась сквозь толпу, скрюченная от боли. Кое-как она добралась до скамьи позади той, где сидела Мария.

— Марта, если я упаду в обморок, подхвати меня, — прошептала Елизавета своей фрейлине.

Королеве сейчас было не до фокусов сестры. Все ее внимание было направлено на священника. Стоя к нам спиной, он готовился совершить таинство причастия, превратив хлеб и вино в плоть и кровь Христову. Для Марии, как и для священника, это был единственный значимый момент дня; остальное они воспринимали как мирское зрелище. Разумеется, все мы, неисправимые грешники, не могли дождаться возобновления «мирского зрелища».

Принцесса Елизавета покинула церковь, держась за живот и охая. Она с трудом переставляла ноги, а ее лицо было белым, словно его посыпали рисовой пудрой. Королева шла молча. По ее насупленному лицу чувствовалось, что она не испытывает своей обычной умиротворенности. Когда мы дошли до ее покоев, королева велела плотно закрыть двери на галерею, чтобы люди не видели бледности Елизаветы, не слышали стонов принцессы и не шептались о жестокой королеве, заставляющей свою несчастную больную сестру ходить к мессе.

— Бедняжка принцесса, — вздохнула одна из посетительниц, когда стражник закрывал двери. — Надо поскорее уложить ее в постель.

— Обязательно, — почти шепотом ответила королева.


Зима 1553 года


В шесть вечера на лондонских улицах было уже темно, как в полночь. Туман черным саваном покрывал холодную Темзу. При виде влажных, словно плачущих стен Тауэра мои ноздри ощутили запах отчаяния. Несомненно, это был самый мрачный и зловещий замок в мире. Я подошла к караульным воротам. Стражник поднял пылающий факел, разглядывая мое бледное лицо.

— Чего тебе, парнишка? — спросил он.

— Мне велели передать книги для сэра Роберта.

Стражник убрал факел, и окружающий мир снова погрузился во тьму. Потом натужно заскрипели петли. Я попятилась назад, чтобы меня не задело открывающимися створками тяжелых деревянных ворот. Затем я вошла внутрь.

— Ну-ка, покажи, что за книги, — потребовал стражник.

Я без опаски протянула их ему. Все книги были трудами по теологии, защищающими католическую точку зрения. Их разрешил к изданию Ватикан, а королевский совет одобрил распространение в Англии.

— Проходи, — сказал мне стражник.

По скользким булыжникам я добралась до караульной будки. Мой дальнейший путь пролегал по мосткам, по обе стороны которых блестела в лунном свете вязкая грязь. Я поднялась по деревянным ступенькам к высокому входу в крепостной стене белой башни. Так высоко дверь была сделана не без умысла. В случае нападения или попытки освободить узников солдаты попросту убрали бы лестницу и оказались в недосягаемости. Но сомневаюсь, чтобы кто-то всерьез подумывал о вызволении отсюда сэра Роберта.

У входа меня ждал другой стражник. Он впустил меня внутрь, провел по коридору и постучался в дверь, после чего распахнул ее.

Наконец-то я увидела сэра Роберта. Он сидел, склонившись над бумагами. Рядом горела единственная свеча, выхватывая из темноты его темные волосы и бледное лицо, на котором вспыхнула и начала расплываться улыбка.

— Надо же! Мисс Мальчик! Моя мисс Мальчик!

Я опустилась на одно колено.

— Сэр Роберт! — только и смогла прошептать я, прежде чем расплакаться.

Он засмеялся, поднял меня на ноги, обнял за плечи и вытер лицо. Все это слилось в одно плавное движение.

— Ну, что ты расхныкалась, как маленькая? Что случилось?

— Случилось… с вами, — всхлипнула я. — Вы здесь и выглядите таким…

Мне было ненавистно говорить, что он выглядит бледным, больным, усталым, сокрушенным, хотя все эти слова вполне соответствовали действительности.

— Несвободным, — наконец нашлась я. — Во что превратилась ваша модная одежда! И что… что будет с вами дальше?

Он засмеялся, будто речь шла о пустяках, и повел меня к камину. Сам он сел на стул, а мне подвинул табурет, чтобы я села напротив и смотрела на него, точно любимый племянник на дядюшку. Я робко протянула руки и опустила ему на колени. Мне хотелось потрогать его и убедиться, что это настоящий сэр Роберт. Я так часто думала о нем. Иногда он мне снился. И вот теперь он сидел рядом. Он совсем не изменился, если не считать глубоких морщин, которыми было изрезано его лицо. Следы поражения и разочарования.

— Сэр Роберт… — прошептала я, боясь, что снова заплачу.

Он понял.

— Да, моя маленькая, — ласково, как ребенку, сказал он. — Это была очень крупная игра. Мы проиграли и теперь вынуждены расплачиваться за свой проигрыш. Плата очень высока. Но ты уже не ребенок и понимаешь: в мире не все так просто. И когда понадобится, я заплачу назначенную цену.

— Неужели они…

Я боялась спросить, не о своей ли смерти он говорит с такой беззаботной улыбкой.

— Думаю, что обязательно, — весело ответил сэр Роберт. — На месте королевы я бы с этим не тянул. А теперь расскажи мне, что нового за стенами Тауэра. У нас с тобой не так уж много времени.

Я пододвинула табурет поближе и собралась с мыслями. Мне не хотелось рассказывать ему о новостях, поскольку все они были плохими. Мне хотелось смотреть на его изможденное лицо, держать его руку в своей. Хотелось рассказать, как я тосковала по нему. Я писала ему одно шифрованное письмо за другим, зная, что он давным-давно потерял ключ к шифру. Потом я бросала их в огонь, поскольку любое письмо могло повредить нам обоим, тем более шифрованное.

— Мисс Мальчик, не молчи, — ободрил он меня. — Рассказывай мне все.

— Королева всерьез подумывает, не выйти ли ей замуж, — тихо начала я. — После коронации она болела. Ей предлагают одного жениха за другим. Лучший выбор — Филипп Испанский. Его советует испанский посол. Посол говорит, что у них будет замечательный союз, но королева боится. Она знает, что не сможет править одна, и все равно боится… чтобы ею управлял мужчина.

— Но она не отказалась от мыслей о замужестве?

— Сама не понимаю. Думаю, она болеет еще и от страха. Ей страшно оказаться в одной постели с мужчиной. А управляя одна, она боится за свой трон.

— А как поживает принцесса Елизавета?

Я оглянулась на крепкую дверь и понизила голос до едва различимого шепота.

— У них с королевой сплошные разногласия, — сказала я. — А начиналось все очень хорошо. Королева хотела, чтобы Елизавета постоянно находилась при ней. Она объявила ее своей наследницей. Но счастье оказалось недолгим. Елизавета — не маленькая девочка, чтобы смотреть старшей сестре в рот и впитывать ее поучения. Она вообще не хочет признавать над собой чью-либо власть. Елизавете в уме не откажешь, она соображает быстро, как алхимик. Королева ненавидит споры о том, что для нее свято, а Елизавета готова спорить по всякому поводу и ничего не принимает. На все она смотрит очень… жесткими глазами.

Я замолчала, подумывая, не наговорила ли лишнего.

— Ты считаешь, что у нее жесткие глаза? — спросил сэр Роберт. — У нее очень красивые глаза.

— Я, наверное, не так выразилась. Она смотрит так, словно… видит насквозь. Она не умеет благоговейно закрывать глаза, как королева. В ней нет такой веры, как у Марии. Таинство причастия не вызывает у нее восторга. Ей нужны факты и доказательства, а не слепая вера. И она… ничему не доверяет.

Сэр Роберт кивал, будто я повторяла то, о чем он и сам хорошо знал.

— Ты права, мисс Мальчик. Она никогда ничего не принимала на веру.

— Принцесса несколько раз пропускала утреннюю мессу. Королева заставила ее прийти в часовню. Так Елизавета пришла туда, держась за живот и охая от боли. Потом, когда королева загнала ее в угол, Елизавета сказала, что обратилась в истинную веру. Королеве нужна от нее правда. Мария хочет знать тайны ее сердца: верит она в святые таинства или нет.

— Тайны сердца Елизаветы! — со смехом воскликнул сэр Роберт. — Видно, королева совсем ее не знает. Елизавета никому не поверяет тайн своего сердца. Даже в раннем детстве она умела молчать о подобных вещах.

— Елизавета обещала публично заявить о своем обращении в католическую веру. Но до сих пор этого не сделала. И на мессу она ходит лишь по принуждению. Все говорят…

— И о чем же все говорят, моя маленькая шпионка?

— О том, что Елизавета рассылает письма убежденным протестантам и что у нее есть целая сеть сторонников. Еще говорят, что французы готовы дать денег, чтобы поднять мятеж против королевы. А еще я слышала: ей нужно лишь дождаться, когда королева умрет, и тогда английский трон достанется ей. Когда такое случится, Елизавета сбросит все маски и будет настоящей протестантской королевой. Сейчас она — настоящая протестантская принцесса.

— Однако, — пробормотал он, переваривая мою болтовню. — И что же, королева верит всем этим сплетням?

Я взглянула на сэра Роберта, надеясь, что он поймет.

— Королева надеялась, что сестра будет с нею заодно. Елизавета встречала ее на подъезде к Лондону. Они вместе въехали в город. И в день коронации Елизавета ехала сразу же за королевой, а потом они везде были вместе. Ну, как еще показать, что она любит свою младшую сестру и видит в ней свою наследницу? А потом начинается… Королеве докладывают: принцесса сделала то-то и то-то, сказала так-то и так-то. Королева видит, что сестра откровенно не желает ходить к мессе, что обещает одно, а делает другое. Но Елизавета…

— И что Елизавета?

— Мне ее не понять, — призналась я. — Она была на коронации. Королева ее отметила. Как я уже сказала, она ехала следом за королевой, на красивой колеснице. Потом она несла шлейф платья королевы и первой поклялась ей в пожизненной верности. Елизавета принесла клятву перед Богом. Как же она может плести заговоры против королевы?

Сэр Роберт откинулся на спинку и с неподдельным интересом слушал мою тираду.

— Выходит, королева сердита на Елизавету?

Я покачала головой.

— Нет, это хуже, чем гнев. Королева в ней разочарована. Поймите, сэр Роберт, королева всегда была очень одинока. Ей хотелось видеть младшую сестру рядом с собой. Мария при всех выказывала ей свою любовь и уважение. И теперь королеве трудно поверить, что Елизавета ее не любит. Мало того, Елизавета готова строить заговоры против нее. Королева воспринимает это очень болезненно. К тому же ее постоянно убеждают в том, что младшая сестра замышляет против нее недоброе. Что ни день, то новости о Елизавете.

— Слова словами. А доказательства ей представляют?

— Достаточно, чтобы не один раз арестовать Елизавету. Слишком много слухов. Тут поневоле усомнишься в невиновности Елизаветы.

— И королева до сих пор ей попустительствует?

— Королева не хочет раздоров. Ей хочется мира, — ответила я. — Она не будет действовать против Елизаветы, пока та ее не вынудит. Королева говорит, что не станет казнить леди Джейн и вашего брата…

Я не добавила: «А также вас», но мы оба сейчас думали о смертном приговоре, витающем над ним.

— Королева хочет принести Англии мир.

— Ладно, довольно об этом, — сказал сэр Роберт, уходя с опасной темы. — Скажи, Елизавета останется при дворе на Рождество?

— Она просила разрешения уехать. Сказала, что ее вновь донимает болезнь, и ей нужны тишина и уединение.

— Елизавета и в самом деле больна?

— Откуда мне это знать? — пожала я плечами. — Когда я в последний раз ее видела, она была опухшая и выглядела очень плохо. Но сейчас она не выходит из своих покоев. Или почти не выходит. При дворе к ней относятся очень холодно. Особенно женщины. Все злорадствуют, что ее болезнь называется завистью.

Сэр Роберт поморщился, представив себе женское злословие.

— Бедная принцесса! Она вынуждена таскать с собой четки и служебник и ходить к мессе!

— Никакая она не бедная, — возразила я, почувствовав себя уязвленной. — Окружение королевы плохо к ней относится, но за это она должна винить только себя. От нее ждут, что она будет говорить вполголоса и ходить, опустив голову. А насчет посещения мессы — при дворе за этим очень строго следят. Каждый придворный, каждый слуга должен посещать мессу. В дворцовой часовне мессу служат семь раз в день. И все ходят не менее двух раз.

Сэр Роберт усмехнулся, услышав о столь быстром повороте двора к набожности.

— Скажи, королева действительно готова простить леди Джейн и не казнить ее за измену?

— Королева ни за что не казнит свою родственницу, да еще молодую, — заверила я его. — Пока что леди Джейн придется оставаться узницей Тауэра, а когда в стране станет спокойнее, ее освободят.

Сэр Роберт поморщился.

— Большой риск для королевы. Будь я ее советником, я бы посоветовал ей покончить со своими врагами, и как можно раньше.

— Королева понимает, кто действовал по собственной воле, а кого принудили. Леди Джейн не рвалась в королевы. Со стороны Марии было бы очень жестоко наказать леди Джейн. Она бывает жесткой, но не жестокой.

— Учитывая, что девчонке всего шестнадцать, — пробормотал он больше для себя, чем для меня.

Сэр Роберт встал.

— Я должен был это остановить. Я должен был уберечь Джейн… вопреки отцовским заговорам.

Сэр Роберт подошел к окну и стал смотреть на темный двор, где еще летом казнили его отца. Герцог до конца надеялся на помилование. Он умолял сохранить ему жизнь, обещая дать показания против Джейн, против своих сыновей, против кого угодно. Когда он становился на колени перед плахой, повязка сползла с его глаз. Герцог натянул ее снова и ощупью ползал вокруг плахи на четвереньках, умоляя палача обождать и дать ему время подготовиться. Это был жалкий конец, и все же — не настолько жалкий, как смерть юного короля, на которую его обрек герцог. Уж кто-кто, а Эдуард был совершенно ни в чем не виноват.

— Ну и глупец же я был, — горестно признался сэр Роберт. — Амбиции ослепляли меня. Странно, девочка, что ты этого не предвидела. Представляю, как сотрясались от смеха небеса, видя спесь и высокомерие семейства Дадли. Жаль, что Бог через тебя вовремя меня не предостерег.

— Я тоже об этом жалею, — вздохнула я. — Тогда я бы сделала все, чтобы спасти вас от такой участи.

— Неужели я сгнию в этих стенах? — спросил он. — Что ждет меня впереди? Иногда я не могу уснуть. Я слушаю крысиную возню по углам и думаю, что буду слушать эти шуршания и писки до конца дней своих. А днем — смотреть на кусочек голубого неба. Королева не обезглавила меня. Она сделала нечто пострашнее — лишила меня молодости.

Я покачала головой.

— Нет, сэр Роберт. Я внимательно слушала каждое ее слово — не скажет ли она что-то про вас. А однажды спросила ее напрямую. Королева сказала, что не хочет проливать кровь тех, кого можно пощадить. Она не казнит вас. Должно быть, вы выйдете на свободу вслед за леди Джейн.

— На месте королевы я бы этого не делал. На ее месте я бы избавился от Елизаветы, Джейн, моего брата и меня и провозгласил бы наследницей престола Марию Стюарт, не посмотрев, что та — француженка. Вот так: одним быстрым ударом покончить со всеми нами. Только так можно вернуть Англию к католической вере и удержать ее в руках Рима. Вскоре королева сама это поймет. Ей придется расправиться с нами. Мы ведь кто? Опасное поколение протестантских заговорщиков. Если Мария вовремя это не сделает, время будет упущено. Она придет в отчаяние, начнет рубить головы, но на их месте будут появляться новые.

Я обогнула стул и робко опустила руку на плечо сэра Роберта. Он повернулся и посмотрел на меня так, будто забыл о моем присутствии.

— А что ты скажешь о себе, Ханна? Тебе спокойно на службе у королевы? Чувствуешь себя в безопасности?

— Я нигде не чувствую себя в безопасности, — шепотом ответила я. — И причина вам известна. Я нигде не буду в безопасности, куда бы ни отправилась. Я люблю королеву. Никто меня не спрашивает, кто я и откуда. Я — ее шутиха, и все. Этого достаточно, словно я с пеленок служу у нее в шутихах. Казалось бы, можно и успокоиться, но у меня остается ощущение, что я ползу по тонкому льду.

Он кивнул.

— Если меня казнят, я унесу твою тайну с собой, — пообещал сэр Роберт. — Меня, девочка, ты можешь не бояться. И здесь я никому не рассказывал о тебе и твоем происхождении.

Глаза сэра Роберта глядели на меня с теплотой и добротой.

— А ты выросла, мисс Мальчик, — заметил он. — Скоро станешь женщиной. Жаль, я этого не увижу.

Мне было нечего ему ответить, и я тупо стояла возле его стула. Сэр Роберт улыбнулся, словно знал все чувства, что бурлили сейчас у меня внутри.

— Ах ты моя маленькая шутиха. Блаженная дурочка. Наверное, мне нужно было тогда оставить тебя в отцовской печатне и не втягивать в дворцовую трясину.

— Отец велел, чтобы я навсегда распрощалась с вами.

— Что ж, он прав. Ты можешь меня покинуть. Я освобожу тебя от данного тобой обещания любить меня. Более ты не являешься моим вассалом. Ты вольна уйти.

Это была шутка. Мы оба знали: невозможно освободить девушку от обещания любить мужчину. Только она сама может разлюбить его и уйти или… остаться навсегда связанной с ним.

— Я не свободна, — прошептала я. — Отец велел мне расстаться с вами. Но я не свободна и никогда не буду свободной.

— Ты по-прежнему хочешь мне служить?

Я кивнула.

Сэр Роберт улыбнулся. Он наклонился ко мне. Я почувствовала тепло его дыхания.

— Тогда окажи мне последнюю услугу, — тоже шепотом сказал он. — Повидай принцессу Елизавету. Передай ей от меня, чтобы не вешала носа. И скажи, что ей нужно учиться у моего наставника Джона Ди. Пусть разыщет его и с усердием учится. Потом сама разыщи Джона Ди и передай ему два моих пожелания. Первое: пусть возобновит общение с его прежним покровителем сэром Уильямом Пикерингом. Поняла?

— Да. С сэром Уильямом. Я его знаю.

— И второе: пусть встретится с Джеймсом Крофтсом и Томом Уайеттом. Мне думается, они оба занимаются алхимическими опытами, близкими сердцу Джона Ди. Эдуард Куртнэ способен произвести алхимическую свадьбу. Запомнишь?

— Запомнить-то запомню, но я совершенно не понимаю, что это такое.

— Тем лучше. Они намереваются получать золото из неблагородных металлов и рассыпать серебро в прах. Передай это мистеру Ди. Он поймет, о чем речь. И передай ему еще: я готов сыграть свою роль в алхимии, если он введет меня туда.

— Куда? — спросила я.

— Запомни все мои послания, — не отвечая на вопрос, потребовал сэр Роберт. — Давай, повтори.

Я повторила все слово в слово, и он удовлетворенно кивнул.

— А потом найди предлог и снова приходи сюда. Всего один раз, последний. Расскажешь, что ты увидела в зеркале Джона Ди. Мне это важно знать. Что бы ни случилось со мной, я должен знать о дальнейшей судьбе Англии.

Я кивнула, но сэр Роберт не сразу меня отпустил. Я почувствовала его губы у себя на шее, под ухом. Его поцелуй был совсем коротким и колючим из-за щетины на подбородке.

— Ты — славная девочка. Спасибо тебе.

Я уходила от него, пятясь задом, словно не смела повернуться к нему спиной. Я постучала в дверь. Стражник ее распахнул.

— Да благословит и убережет вас Господь, — сказала я на прощание.

Сэр Роберт повернул голову и одарил меня такой прекрасной улыбкой, что у меня защемило сердце.

— Поторапливайся, парень, — вернул меня к действительности стражник.

Я даже не заметила, как вновь оказалась в темноте и сырости промозглого лондонского вечера. Я пыталась почувствовать, увижу ли сэра Роберта снова, но мои чувства молчали.


Во дворец я возвращалась почти бегом. Неожиданно откуда-то выскользнула тень и преградила мне дорогу. Я испуганно вскрикнула.

— Тише, это я, Дэниел.

— Как ты узнал, что я здесь?

— Зашел к твоему отцу, а он сказал, что ты понесла в Тауэр книги для сэра Роберта.

Я молча кивнула.

Дэниел пошел рядом.

— Теперь ты не обязана ему служить.

— Нет. Он меня освободил.

Мне хотелось, чтобы Дэниел поскорее отстал и я бы смогла снова вызвать в памяти ощущение поцелуя в шею и теплое дыхание сэра Роберта.

— А раз он тебя освободил, больше ты ему не служишь, — назидательным тоном произнес Дэниел.

— Кажется, я тебе ясно сказала, — огрызнулась я. — Я ему не служу. Отец попросил отнести ему книги. Так получилось, что это сэр Роберт. Я его даже не видела. Отдала книги стражнику и ушла.

— В таком случае когда он освободил тебя от службы ему?

— Еще летом, — соврала я.

— Это когда его арестовали?

— Тебе-то какое дело? — не выдержала я. — Я свободна от всех обязательств перед сэром Робертом. Я служу королеве Марии. Что тебе еще нужно?

Его раздражение нарастало вместе с моим.

— Я имею право знать все, что ты делаешь. Тебе предстоит быть моей женой. Ты станешь носить мою фамилию. А пока ты бегаешь между дворцом и Тауэром, ты подвергаешь опасности не только себя, но и всех нас.

— Можешь успокоиться, опасность тебе не грозит. Да и что вообще ты знаешь об опасности? Тебе не приходилось спасаться бегством или замирать при стуке в дверь. За эти месяцы мир успел встать с ног на голову и опять опуститься на ноги, а ты сидел себе и читал ученые трактаты. Тебе ли говорить об опасности?

— Я не менял хозяев, не лицемерил, не шпионил и не лжесвидетельствовал, если ты это имеешь в виду, — резко ответил Дэниел. — И никогда не считал подобное допустимым. Я хранил свою веру, а когда умер отец, я предал его земле по законам моей веры. Я зарабатываю на жизнь не только себе, но еще матери и сестрам. Помимо этого, я откладываю деньги на свадьбу. На нашу свадьбу. А ты в это время разгуливаешь по темным улицам в шутовском наряде, служишь при католическом дворе и навещаешь узника-предателя да еще упрекаешь меня в том, что я не делал ничего предосудительного.

Я сердито вырвала свою руку.

— Неужели ты не понимаешь, что его могут казнить? — закричала я.

Мое лицо было мокрым от слез. Откуда они взялись? Я торопливо вытерла их рукавом.

— Только представь, что тебя приговорили к казни, и никто не может тебе помочь. А еще хуже — неопределенность. Осужденный знает: его могут казнить в любой день. Он ждет, ждет и умирает от ожидания. Бежать из Тауэра невозможно. Все, кого я любила, погибают, обвиненные в преступлениях, которые не совершали. И никого из них я не могла спасти. Это-то хоть тебе понятно? Ты свою мать видишь каждый день. Живой. А можешь представить, каково каждый день тосковать по погибшей матери? Где тебе понять, что я до сих пор во сне чувствую запах дыма? И вот теперь этот человек… этот человек…

Я заплакала.

Дэниел обхватил меня за плечи. Это не было объятием. Он просто отодвинул меня на расстояние вытянутой руки, чтобы получше видеть мое лицо. Сейчас он и впрямь глядел на меня, словно пророк, оценивающий мою пригодность к серьезным делам.

— Нечего сравнивать этого человека с твоей матерью, — отчеканил Дэниел. — Нечего сравнивать его с теми, кто умирает за истинную веру. И нечего облекать свое плотское желание в благопристойную одежду печали. Те, кому ты служила и продолжаешь служить, — заклятые враги. Они не могли мирно разойтись. И сейчас на месте сэра Роберта была бы королева Мария. Кто-то из них торжествовал бы победу, а другой готовился бы к смерти.

Я дернулась, высвобождаясь из его рук и отворачиваясь от взгляда колючих глаз. Мне почему-то захотелось заглянуть к отцу и рассказать о выполненном поручении. Я двинулась по направлению к нашему дому. Дэниел пошел следом.

— А по Марии ты бы тоже так плакала, если бы сейчас она находилась в Тауэре? — спросил он.

— Да, — шепотом ответила я.

Дэниел промолчал. Чувствовалось, он сильно сомневался в моих словах.

— Я не сделала ничего бесчестного. Мне нечего стыдиться, — сухо сказала я.

— Я тебе не верю, — так же сухо произнес он. — Если ты и вела себя достойно, то лишь потому, что тебе не представилось подходящей возможности повести себя по-иному.

— Сукин ты сын, — едва слышно пробормотала я.

Дэниел молча проводил меня до отцовского порога. Там мы расстались. Он пожал мне руку. Рукопожатие было таким же холодным, как его слова. Затем он повернулся и зашагал прочь. Мне захотелось запустить в его горделиво поднятую голову каким-нибудь увесистым фолиантом. Затем я постучала в дверь. Интересно, насколько хватит у Дэниела терпения и когда он придет к моему отцу и попросит освободить его от обязательств помолвки? Знать бы, что будет тогда со мной.


Обязанности королевской шутихи требовали от меня постоянно находиться при королеве. Но бывали моменты, когда я могла отлучиться на целый час, не привлекая к себе внимания. При первой такой возможности я отправилась в ту часть дворца, где некогда находились покои семейства Дадли. Я почему-то думала, что Джон Ди продолжает жить там и проводить свои алхимические опыты. Я подошла к дверям, возле которых уже не было никаких стражников. Двери были заперты. Я постучала. Мне открыл человек, одетый совсем по-другому. На меня он смотрел с подозрением.

— Чего тебе? — недружелюбным тоном спросил он.

— Раньше здесь были покои семейства Дадли, — робкой скороговоркой выпалила я. — Не подскажете, где теперь эти люди?

Он поморщился и пожал плечами.

— Герцогине отвели комнаты невдалеке от королевы. Сынки ее в Тауэре, а муж, надо думать, лижет сковородки в аду.

— А мистер Ди?

Незнакомец опять пожал плечами.

— Точно не знаю. Вроде вернулся в дом своего отца.

Я поблагодарила его и поспешила в покои королевы. Там я села у ее ног на подушечку. На другой подушечке находилась ее любимая собачка. Мы обе сидели, моргая карими, непонимающими глазами, и смотрели на посетителей. Это были придворные, жители Лондона и иных мест. Все учтиво кланялись и просили: кто землю, кто должность, кто деньги. Иногда королева рассеянно поглаживала собачку, иногда ее ласка доставалась мне. Естественно, мы с собачкой сидели молча и никогда не высказывали вслух свои мысли обо всех этих благочестивых католиках, которым удалось столь долго таить пламя своей веры. Никто не знал, где таились они сами, когда в Англии владычествовали протестанты и их менее удачливых (или более упрямых) единоверцев сжигали. Главное, они дождались своего часа и теперь появились, словно ранние цветы весной. Надо же, сколько тайных английских католиков терпеливо дожидались своего часа!

Когда все просители ушли, королева встала и подошла к оконной нише, где можно было говорить, не опасаясь, что тебя услышат фрейлины. Она поманила меня к себе.

— Что желает ваше величество? — спросила я, подбежав к ней.

— А не пора ли тебе снять пажеский наряд? Ты ведь скоро станешь женщиной.

Ее предложение меня не обрадовало.

— Если не возражаете, ваше величество, я предпочла бы и дальше оставаться в этом наряде.

Мой ответ удивил королеву.

— Дитя мое, ты не шутишь? Неужели тебе не хочется носить красивое платье? Не хочется отрастить волосы и выглядеть, как подобает молодой женщине? Я собиралась подарить тебе на Рождество платье.

Я вспомнила, как мама расчесывала мои волосы, накручивала завитки себе на пальцы и говорила, что я вырасту и буду удивительно красивой женщиной. Мне вспомнилось, как она ругала меня за любовь к красивым нарядам и как я умоляла ее подарить мне на праздник Хануки зеленое бархатное платье.

— Когда не стало моей матери, у меня пропало желание наряжаться, — тихо сказала я. — Что мне красивые платья, если она не увидит меня в них и не скажет, идут они мне или не очень? И длинных волос мне не хочется. Я сразу вспоминаю, как она расчесывала мои волосы.

Лицо королевы потеплело.

— Когда она умерла? — спросила Мария.

— Когда мне было одиннадцать лет, — солгала я. — Ее унесла чума.

Я не могла признаться, что мою мать сожгли как еретичку. Даже королеве, глядящей на меня сейчас с такой нежностью.

— Бедное дитя, — вздохнула королева. — Такая потеря не забывается. Можно постепенно смириться с нею, но боль утраты ты никогда не забудешь.

— Когда в моей жизни происходит что-то хорошее, мне хочется рассказать маме, чтобы она порадовалась вместе со мной. А если что-то плохое — спросить у нее совета.

Мария кивнула.

— Я без конца писала своей матери длинные письма, хотя и знала, что ни одно из них она не получит. Мое окружение не пропускало писем от меня. А ведь в этих письмах не было ничего предосудительного. Никаких тайн. Я всего лишь писала, как нуждаюсь в ней и тоскую, что она далеко от меня. Более того, мне запрещали писать. Представляешь? Я не имела права написать собственной матери о своей любви и тоске по ней! Мне не разрешали проститься с ней, когда она умирала. Они боялись ее даже мертвой. Я не смогла коснуться ее остывшей руки и закрыть ей глаза.

Королева провела рукой по лицу, удерживая слезы давней обиды, не угасшей в ней и до сих пор.

— Но знаешь, Ханна, твоя скорбь по матери — еще не причина, чтобы отказываться от красивых платьев, — уже более веселым тоном сказала Мария. — Жизнь продолжается. Твоя мать наверняка была бы против этого. Она мечтала, как ты вырастешь и превратишься в красивую юную женщину. Думаю, твоей матери вряд ли понравилось бы, что ее дочь постоянно ходит в мальчишеских одеждах.

— Я не хочу быть женщиной, — призналась я. — Отец договорился о моем будущем браке, но я не чувствую себя готовой к замужеству. Я не готова быть женщиной и женой.

— Ты не можешь, подобно мне, остаться девственницей, — усмехнулась королева. — Такой удел выбирают немногие женщины.

— Ваше величество, я не собираюсь всю жизнь прожить одна, но дело в том… — Я помешкала, но затем все-таки призналась: — Дело в том, что я не знаю, как быть женщиной. Я смотрю на вас, на женщин при дворе…

Я не стала терзать сердце королевы и не призналась, что более всего смотрела на принцессу Елизавету, которая казалась мне вершиной женского изящества и достоинства.

— Я смотрю на всех женщин. Наверное, со временем я научусь. Но не сейчас.

— Я тебя очень хорошо понимаю, — сказала королева. — Я тоже не знаю, каково быть королевой, не имея рядом мужа. Я вообще не слышала о королевах, которые правили бы без помощи мужчин. И в то же время я очень боюсь замужества…

Она умолкла. Я терпеливо ждала. Мне были очень интересны ее рассуждения.

— Сомневаюсь, чтобы какой-либо мужчина сумел понять ужас, испытываемый женщиной при мысли о замужестве. Особенно если это женщина моего возраста, который отнюдь не назовешь молодым. И если эта женщина не склонна к плотским радостям и не очень-то привлекает к себе взоры мужчин.

Она взмахнула рукой, заранее отсекая мои возражения.

— Ханна, я знаю свои особенности, а потому не надо мне льстить… Но что еще хуже, я из тех женщин, кому трудно доверять мужчинам. Мне ненавистно заседать в государственном совете рядом с мужчинами, имеющими большую власть и влияние. Когда они начинают спорить, у меня колотится сердце. Я стараюсь молчать, поскольку боюсь, что у меня будет дрожать голос.

— У вас? Я помню, во Фрамлингхэме…

— Не дай Бог, чтобы каждый мой день был как во Фрамлингхэме! Вот и получается: с одной стороны, я побаиваюсь властных мужчин. С другой — терпеть не могу мужчин слабых. Лорд-канцлер прочит мне в мужья Эдуарда Куртнэ — моего дальнего родственника. При одной только мысли о нем меня разбирает смех. Глупый, напыщенный щенок — вот он кто. Я бы ни за что не унизилась до того, чтобы оказаться с ним в одной постели и уступить его мужским притязаниям.

— Ваше величество, наверное, есть и другие мужчины, — робко вставила я.

— Есть. Но если выйти за мужчину, привыкшего повелевать… это так ужасно. Отдать сердце тому, кого совершенно не знаешь! Представляешь, сколь ужасно давать клятву повиновения мужчине, который может заставить тебя делать что угодно! А ты обещаешь любить его до самой смерти… По правде говоря, сами мужчины не очень-то придерживаются этих обещаний. И каково добропорядочным женам?

— Вы думали, что до конца своих дней останетесь девственницей? — спросила я.

Мария кивнула.

— В детстве мой отец устраивал мне одну помолвку за другой. Но когда он отверг меня и назвал незаконнорожденной, я поняла: больше предложений о замужестве не будет. Мне не оставалось ничего иного, как выбросить из головы все подобные мысли, а заодно и все мысли о будущих детях.

— Ваш отец вас отверг?

— Да. Меня заставили поклясться на Библии и признать, что я — его побочная дочь.

Ее голос дрогнул, и она шумно вздохнула.

— После этого ни один европейский принц не захотел бы на мне жениться. Скажу тебе честно: я сама испытывала такой стыд, что и не мечтала о муже. Я не знала, как посмотрю достойному человеку в глаза. А когда отец умер и королем стал мой брат, я подумала, что смогу стать кем-то вроде… советницы при нем. В отличие от советников, окружавших его, у меня не было никакой корысти. Я думала, что буду помогать ему, где-то подсказывать, а когда у него появятся дети, стану о них заботиться… Но сама видишь, все изменилось. Теперь я королева, однако мне по-прежнему трудно самой делать выбор и принимать решения… Мне предлагают и другого жениха — Филиппа Испанского.

Я ждала ее дальнейших слов.

Мария повернулась ко мне, считая, что у меня мозгов больше, чем у ее собачки, и я смогу ей что-то посоветовать.

— Ханна, получается, что мне в одинаковой степени недостает женских и мужских качеств. Я не в состоянии управлять страной, как мужчина, и не могу подарить Англии наследника, которого она вправе от меня ожидать. Я так и застряла в принцессах.

— Ваше величество, любой стране нужен правитель, которого она будет уважать, — осторожно сказала я. — Англия — не исключение. К тому же Англии нужны мирные годы. Я здесь совсем недавно, но я замечаю: люди совсем запутались и перестали понимать, что правильно, а что нет. На протяжении их жизни церковный порядок изменился, затем изменился еще раз, и они вынуждены приспосабливаться. В стране много бедных и голодающих. Разве вы не можете отложить замужество на более позднее время? Может, вначале нужно накормить голодных, дать землю тем, кто ее потерял, дать работу тем, кто умеет и хочет работать, и очистить дороги от воров и попрошаек? Разве не важнее сейчас вернуть церкви ее величие, а монастырям — отнятые у них здания и земли?

— А после того, как я это сделаю? — спросила королева Мария звонким от напряжения голосом. — Что потом? Когда страна обретет безопасность в лоне истинной церкви, когда не будет голодных, а закрома будут полны, когда разоренные монастыри вновь станут процветающими? Когда священники вновь сделаются образцами благочестивой жизни и будут надлежащим образом читать народу Библию? Когда в каждой деревенской церкви будут служить мессу и по утрам колокольный звон будет разноситься над городами и селениями, как прежде? Что потом, я тебя спрашиваю?

— Тогда все скажут, что вы выполнили то, ради чего Господь дал вам английский трон…

Я замолчала, поскольку не знала, каких слов ждет от меня королева.

— Я расскажу тебе, что будет. Я могу пасть жертвой болезни или несчастного случая и умереть бездетной. А дочка Анны Болейн и лютниста Марка Смитона заявит о своих правах на трон. Это я о Елизавете. Когда она окажется на троне, то быстро сбросит маску и покажет, кто она есть на самом деле.

В голосе королевы ощущалось едва уловимое шипение, а на ее лице — едва заметная гримаса ненависти.

— Ваше величество, это очень сильные слова. Раз вы говорите такое о своей сестре, она вас чем-то серьезно опечалила. Чем?

— Она меня попросту предала, — сухо ответила Мария. — Когда я сражалась за наше с ней наследие, она писала человеку, торопящемуся найти меня и арестовать. Теперь я знаю об этом. Пока я боролась не только за свои, но и за ее права, она вступила с ним в сговор, имевший целью лишить меня жизни. Она обещала ему полномочия и привилегии, указ о которых собиралась подписать прямо на моей плахе.

Сплетни об истинном происхождении Елизаветы до меня доходили. Я пропускала их мимо ушей. Но узнать о том, что «больная» Елизавета интриговала против сестры! Я могла подозревать королеву Марию в чем угодно, только не во лжи.

— Я оказала ей честь — позволила ехать рядом с собой, когда мы въезжали в Лондон. Ее приветствовали как принцессу-протестантку. Я видела, до чего ей приятны были эти приветствия. Потом я отправила Елизавете ученых богословов, чтобы те обстоятельно объяснили ей все заблуждения и ошибки протестантизма. Она улыбнулась им лукавой улыбкой своей матери и поблагодарила за объяснения. Она сказала, что с их помощью поняла свои ошибки и теперь месса станет для нее истинным благословением.

Я подумала: сейчас королева вспомнит знаменитый случай с «больным животом», но не угадала.

— Можно по пальцам пересчитать, сколько раз Елизавета присутствовала на мессе. И всегда она являлась туда с таким видом, будто совершает сделку с совестью! Каково мне это видеть, Ханна? Когда мне было столько же, сколько ей сейчас, влиятельные люди Англии бросали мне в лицо проклятия и угрожали смертью, если я не приспособлюсь к новой религии. Нас разлучили с матерью, и она умерла в горе и тоске, но она не преклонила колени перед их требованиями. Мне они грозили эшафотом, называли мое нежелание принять протестантизм государственной изменой. Представляешь? Они говорили, что сожгут меня, как еретичку! Я знала, что людей сжигают за куда более невинные слова, чем они слышали из моих уст. Мне приходилось отстаивать свою веру со всем мужеством, какое у меня имелось. Я не отрекалась от нее, пока испанский император лично не повелел мне это сделать, поскольку дальнейшее упорствование могло стоить мне жизни. Он знал, что меня казнят, если я не отрекусь от католичества. А я всего-навсего просила Елизавету спасти ее душу и вновь стать моей младшей сестрой!

— Ваше величество, она еще очень молода. Она научится, — прошептала я.

— Она давно миновала пору детского непонимания.

— Она научится.

— Только пока что она выбирает себе негодных учителей. И негодный предмет для изучения — заговоры! Я узнала, что она пытается заручиться поддержкой французов. У нее есть единомышленники, и те не остановятся ни перед чем, только бы увидеть ее на троне. Почти каждый день мне докладывают об очередном гнусном заговоре, и его щупальца обязательно тянутся к Елизавете. Всякий раз, глядя на нее, я вижу женщину, запутавшуюся в грехе, как и ее мать-отравительница. Я почти вижу: грех распространяется из глубины ее сердца, и ее тело делается черным от греха. Она повернулась спиной к Святой церкви. Она повернулась спиной к моей любви. Елизавета стремительно несется навстречу заговорам и греху.

— Но ведь вы называли ее своей младшей сестрой, — напомнила я королеве. — Вы рассказывали, что любили ее, как собственного ребенка.

— Я действительно любила ее, — скорбно поджав губы, сказала Мария. — Больше, чем она помнит. Больше, чем следовало бы, если вспомнить, какие гадости ее мать делала моей. Да, Ханна, я любила ее. Только нынешняя Елизавета — не та маленькая испуганная девочка, что прятала голову мне в колени. Не тот милый ребенок, которого я учила читать и писать. Она избрала не тот путь — путь греха. И грех затягивает ее. Я не в силах ее спасти. Она — ведьма и ведьмина дочь.

— Просто молодая женщина и никакая не ведьма, — пыталась возразить я.

— Елизавета хуже, чем ведьма, — продолжала свои упреки королева. — Она — еретичка. Лицемерка. Шлюха. И это не просто слова. Еретичка, поскольку ее хождения к мессе — показные. Она была и остается протестанткой. Я видела, как она ухмылялась во время святого причастия. Елизавета лицемерна, поскольку никогда ничем не поступится ради защиты своей веры. Есть протестанты, сильные духом. Те за свою веру шли на костер. Пусть они заблуждаются, но они честны и стойки. Только не Елизавета. Когда правил мой брат Эдуард, она просто сияла светом реформированной религии. Одевалась исключительно в темные платья с белыми воротниками и манжетами. Ходила, опустив глаза вниз. Никаких украшений ни на пальцах, ни в ушах. Теперь, когда брат умер, она стоит на коленях рядом со мной, делает вид, что принимает причастие, кланяется алтарю, но я же вижу, что все это — фальшь. Это оскорбление мне, оскорбление моей матери, которую отец променял на ее мать. Наконец, это оскорбление Святой церкви и Бога.

Мария вытерла вспотевший лоб. Видимо, ей давно хотелось выговориться.

— За то, что она проделывала с Томасом Сеймуром, ее иначе как шлюхой не назовешь. Об этом узнал бы весь мир, если бы другая протестантская шлюха не покрывала их обоих и не унесла бы потом их тайну с собой в могилу.

— Вы о ком, ваше величество? — спросила я, испытывая смешанное чувство омерзения и удивления.

Мне сразу вспомнился залитый солнцем сад и мужчина, прижавший Елизавету к стволу дерева и залезший ей под юбку.

— О Екатерине Парр, — процедила королева. — Она знала, что Елизавета соблазняла ее мужа Томаса Сеймура. Однажды она застала их в комнате Елизаветы. Та бесстыдница была в нижнем белье, а сэр Томас почти уже влез на нее. Екатерина замяла эту историю. Елизавету отослала в провинцию, подальше от Лондона. Екатерина говорила, что все это — гнусные сплетни, и врала с честным лицом. В чем-то ее можно понять. Защищала эту малолетнюю шлюху, потому что любила ее, как родную дочь. И мужа защищала, боясь его потерять. А потом сама умерла, рожая его ребенка. Глупая женщина. Просто дура!

Она встряхнула головой.

— Может, и не дура. Несчастная. Она очень любила Сеймура. Тело моего отца не успело остыть в могиле, как она уже вышла замуж за сэра Томаса. Это был скандал на весь двор, что грозило Екатерине потерей репутации. А муж вознаградил ее тем, что едва ли не у нее на глазах тискал четырнадцатилетнюю девчонку. Елизавета жеманничала, лживо возмущалась, говорила, что умрет со стыда, если он к ней снова прикоснется. Однако она никогда не запирала дверь своей спальни, не жаловалась мачехе и не пыталась найти себе другое пристанище.

Сплетни дошли и до меня, хотя я жила в глуши и многого не знала. Я написала Елизавете и настоятельно предложила приехать ко мне. У меня был дом, достаточный для нас двоих. Она ответила. Написала такое милое, такое невинное письмо. Дескать, с нею все в полном порядке, ей в доме мачехи хорошо, и она не видит смысла менять Лондон на мою глушь. А на самом деле Томас Сеймур едва ли не каждое утро захаживал к ней в спальню и задирал подол ее платья. Однажды он вообще снял с нее платье, под которым не было ничего.

Она никогда не обращалась ко мне за помощью. Зачем? Ведь тогда ее развлечения мгновенно прекратились бы. Она в свои четырнадцать лет уже была шлюхой и шлюхой осталась. Да простит меня Господь, я все это знала и тем не менее надеялась на благотворные перемены. Мне думалось: если я приближу ее к себе, если с ней будут обращаться, как с принцессой, она и станет принцессой. Я по наивности верила, что можно переделать шлюху и превратить ее в принцессу. Нет. Она этого не может и не хочет. Сама увидишь, как она поведет себя в будущем, если найдется другой желающий ее потискать.

Такого выплеска горечи и боли я не ожидала. Не могу сказать, что мне самой было легко от услышанного. Королева повернулась к окну и уперлась лбом в толстое стекло. От ее разгоряченного лица и волос стекло сразу же запотело. За окном все было окрашено в оттенки серого — цвета холодной английской зимы. Серо-стальная Темза, коричневато-серая земля стылого сада, окружавшего дворец, и оловянное небо. В стекле отражалось лицо Марии с плотно сжатыми губами. Гнев и обида на сестру придали ей сил, и они сейчас пульсировали по всему ее телу.

— Ненависть — это грех, — тихо сказала королева. — Я должна освободиться от ненависти. Освободиться от боли, причиненной мне ее матерью. Я должна отречься от Елизаветы.

— Ваше величество, — как можно мягче сказала я.

Она повернулась ко мне.

— Поставь себя на мое место, Ханна. Если я умру бездетной, она наследует трон. Это лживая шлюха станет английской королевой. Она уничтожит и испортит все, что я успею восстановить и построить. Она и так многое попортила в моей жизни. Я была единственной законной принцессой — настоящей радостью для своей матери. А потом, в мгновение ока, я вдруг оказалась в роли Елизаветиной няньки. Мою мать услали от двора и обрекли на смерть. Елизавета — настоящая дочь своей матери. Шлюха, не имеющая ничего святого. Мне необходим сын. Наследник, который преградил бы ей путь к трону. Это мой долг перед Англией, перед моей матерью и перед собой.

— В таком случае вам придется выйти замуж на Филиппа Испанского.

— Да, Ханна. Возможно, он ничем не лучше других мужчин. Но с ним я могу заключить брачный договор, и Филипп его не нарушит. И он, и его отец знают, каково положение дел в Англии. Рядом с таким мужчиной, как он, я смогу быть королевой и женой. У Филиппа есть все: страна, власть, богатство. Он не позарится на Англию и не попытается стать английским королем. Я останусь королевой, я буду ему женой и матерью наследнику.

Она с каким-то особым смыслом произнесла слово «мать», и это меня насторожило. Я вспомнила, как она касалась моей головы. Я вспоминала ее, окруженную деревенскими ребятишками, когда мы ехали в Лондон.

— Ваше величество, в вас говорит не только долг. Вы и сами хотите ребенка, — сказала я.

Она молча взглянула на меня, потом снова отвернулась к окну.

— Да, я двадцать лет мечтаю о своем ребенке, — сказала королева, обращаясь не столько ко мне, сколько к холодному саду. — Потому я так любила моего несчастного брата. Я и Елизавету любила, когда она была совсем маленькой. Возможно, Бог в своей безмерной милости сделает так, что у меня родится сын.

Мария повернулась ко мне.

— Ханна, что говорит твой дар ясновидения? У меня будет свой ребенок? Мой малютка, которого я могу держать на руках и дарить любовь? Который вырастет, сменит меня на престоле и сделает Англию великой державой?

Я сосредоточилась, вслушиваясь и ожидая. Увы, я не ощущала ничего, кроме великого отчаяния и безнадежности. Только это. Я встала на колени и опустила глаза.

— Простите, ваше величество, но мой дар проявляется, когда сочтет нужным. Он не подчиняется моим приказам и не отвечает на мои вопросы. Сейчас я не могу ответить вам ни на этот вопрос, ни на какой-либо другой. Я не знаю, будет ли у вас ребенок.

— Ну, что ж, тогда выслушай мои предсказания, — мрачным тоном предложила она. — Вот что я тебе скажу. Я выйду замуж за Филиппа Испанского без любви, без желания, зато с четким пониманием того, в чем нуждается Англия. Он даст нам богатство и силу Испании, он сделает Англию частью своей империи, а это нам очень и очень необходимо. Филипп поможет мне восстановить истинное благочестие и подарит мне сына — законного наследника английского престола, в происхождении которого у людей не будет никаких сомнений.

Она помолчала.

— А теперь скажи «аминь».

— Аминь, — без запинки произнесла я.

Чего проще? Ведь я же еврейка, разыгрывающая из себя примерную христианку, девочка в мальчишеской одежде, помолвленная с одним, а любящая другого. Девочка, скорбящая по своей матери, но никогда не называющая ее имени. Всю свою жизнь я только и делала, что соглашалась, хотя моя душа говорила другое.

— Аминь, — повторила я.

Дверь отворилась. На пороге стояла Джейн Дормер. Жестом она поманила двух слуг, и те внесли что-то похожее на портрет в тяжелой раме. Рама была плотно завернута в холст.

— Ваше величество, это для вас, — заговорщицки улыбаясь, сказала Джейн. — Нечто приятное.

Королеве было непросто выйти из своих тягостных раздумий.

— Что там принесли, Джейн? Я утомилась, и мне не хочется угадывать.

Джейн Дормер дождалась, пока слуги поставят ношу к стене, затем взялась за край холста.

— Вы готовы?

Мария заставила себя улыбнуться.

— Так это — портрет Филиппа? — спросила королева. — Меня не одурачишь красивым портретом. Не забывай: мне много лет, и я помню, как мой отец женился, увидев портрет, но затем развелся с той, которая была изображена на холсте. Потом он называл портреты самой скверной шуткой, какую только можно сыграть с человеком. Любой портрет всегда приукрашен. Не жди моих восторгов.

Вместо ответа Джейн отвернула край холста. Я услышала шумный вздох королевы, потом увидела, как зарумянились ее бледные щеки.

— Боже мой, Джейн, ну и мужчина! — прошептала она и по-девчоночьи захихикала.

Джейн Дормер так и покатилась со смеху. Она развернула весь холст, после чего отошла в угол, любуясь портретом.

Принц Филипп и впрямь выглядел обаятельным мужчиной. К тому же он был едва ли не на пятнадцать лет моложе королевы. У него была темная бородка клинышком, темные улыбающиеся глаза, полные чувственные губы. Принц отличался правильным телосложением, широкими плечами и стройными ногами. Художник изобразил его в темно-красном камзоле, с темно-красным беретом на голове, откуда щегольски выбивалась прядка вьющихся темно-каштановых волос. Такой мужчина был способен нашептывать женщине о своих любовных желаниях до тех пор, пока та не разомлеет и не станет податливой. Чем-то он был похож на богатого повесу, если бы не волевые складки вокруг рта и поворот плеч, свидетельствующие о том, что он способен честно вести дела.

— Как он вам, ваше величество? — спросила Джейн.

Королева молчала. Я бросила взгляд на портрет, затем на Марию. Она буквально пожирала портрет глазами. Где-то я уже видела такое выражение лица. Ответ пришел мгновенно: у себя. Я выглядела точно так же, когда думала о Роберте Дадли. Такие же распахнутые глаза, та же дремлющая улыбка.

— Он очень… приятный, — сказала королева.

Джейн Дормер встретилась со мной глазами и улыбнулась.

Я хотела ответить ей улыбкой, но неожиданно моя голова наполнилась звоном множества маленьких колокольчиков.

— Какие у него темные глаза, — заметила Джейн.

— Да, — почти шепотом согласилась королева.

— Смотрите, он носит высокий воротник. Должно быть, сейчас в Испании это модно. Он принесет с собой новейшую моду.

Звон у меня в голове становился все сильнее. Я прижала руки к ушам, однако звон не уменьшился. Ведь он был не снаружи, а внутри. Уже не звон, а настоящий гром.

— Да, — снова сказала королева.

— А посмотрите, у него золотой крест на цепочке, — ворковала Джейн. — Слава Богу, он — истинный католик. У Англии снова будет христианский принц.

Я едва стояла на ногах. Казалось, моя голова сама теперь превратилась в язык колокола и билась о его тяжелый купол. Я извивалась всем телом, пытаясь освободиться от этого нестерпимого звона. Потом меня прорвало, и я выкрикнула:

— Ваше величество! Он разобьет вам сердце!

Звон мгновенно стих, и на меня навалилась пронзительная тишина, что было немногим лучше неистовства звуков. Я увидела, что королева и Джейн Дормер обе смотрят на меня. Тогда я сообразила: этого нельзя было говорить вслух. Как настоящая блаженная, я встряла невпопад.

— Что ты сказала? — сердито спросила Джейн Дормер, заставляя меня повторить те слова и испортить радостную атмосферу недавних минут, когда они с королевой разглядывали портрет Филиппа Испанского.

— Я сказала: «Ваше величество, он разобьет вам сердце…» Но я не знаю, почему я так сказала.

— Если не знаешь причины, лучше бы промолчала! — накинулась на меня Джейн.

Ее верность королеве напоминала мне кудахчущую наседку, готовую каждое мгновение оберегать своего цыпленка.

— Я не понимаю, как у меня это вырвалось, — промямлила я.

— Невелика мудрость: сказать женщине, что мужчина разобьет ей сердце, и не назвать причину.

— Вы правы, леди Джейн. Я очень виновата. Простите.

— Ваше величество, не слушайте ее, — снова закудахтала Джейн Дормер. — Дурочка есть дурочка.

Лицо королевы, еще недавно такое радостное и живое, сделалось угрюмым.

— Ступайте обе, — сухо сказала она.

Она сгорбилась и отвернулась к окну. Я часто видела этот ее жест, говоривший об упрямстве. Мария уже сделала свой выбор, и никакие мудрые слова не заставят ее передумать. Тем более слова шутихи, пусть даже и наделенной даром ясновидения.

— Можете идти, — повторила королева.

Джейн Дормер хотела была закрыть портрет холстом.

— Не трогай, — остановила ее королева. — Возможно, я… еще посмотрю.


Браку королевы предшествовали долгие переговоры между английской и испанской сторонами. Совет при королеве ужасала сама мысль об испанце на английском троне, а испанцам не терпелось добавить к своей разрастающейся империи еще одно королевство. Отпросившись навестить отца, я пошла разыскивать дом другого отца — отца Джона Ди. Дом его оказался совсем небольшим, стоящим вблизи Темзы. Я постучалась в дверь. Ответа не было. На мой повторный стук раскрылось окошко второго этажа.

— Кто там?

Кажется, это был голос Джона Ди.

— Я ищу Роланда Ди.

Навес над входной дверью скрывал меня от глаз мистера Ди, и он слышал только мой голос, который наверняка успел забыть.

— Его здесь нет, — ответил мне Джон Ди.

— Мистер Ди, это я — шутиха Ханна, — крикнула я. — На самом деле я ищу вас.

— Тише! — сказал он и захлопнул окошко.

Послышался скрип лестницы, потом лязг отпираемого засова. Дверь слегка приоткрылась. В передней было темно.

— Входи поскорее, — шепнул мне Джон Ди.

Я протиснулась сквозь щелку, и он сразу же захлопнул дверь и задвинул засов. Мы стояли лицом к лицу в сумраке передней. Я уже хотела заговорить, но мистер Ди предостерегающе схватил меня за руку. Я застыла, ощутив знакомое чувство непонятного страха. Казалось бы, чего нам бояться? Снаружи доносились обычные звуки лондонской улицы. Шли люди, уличные торговцы громко расхваливали свой товар. На пристани разгружали лодки.

— За тобой никто не следил? — по-прежнему шепотом спросил Джон Ди. — Ты кому-нибудь говорила, что идешь меня искать?

У меня заколотилось сердце. Рука сама собой потянулась к щеке — отирать несуществующую сажу.

— Нет, мистер Ди. Сомневаюсь, чтобы кто-то обратил на меня внимание.

Джон Ди кивнул, затем молча повернулся и стал подниматься по лестнице. Помявшись немного, я двинулась следом. По правде говоря, меня подмывало выскользнуть из этого странного дома через заднюю дверь, побежать к своему отцу и забыть о существовании мистера Ди.

Из раскрытой двери второго этажа лился дневной свет. Джон Ди кивком позвал меня в комнату. Возле окна стоял его письменный стол с каким-то диковинным медным инструментом. Сбоку находился второй стол — дубовый, с выщербленной столешницей. Тот был загроможден бумагами, линейками, карандашами, перьями и чернильницами. Тут же лежали свитки, покрытые бисерным почерком мистера Ди, где цифры преобладали над буквами. Похоже, здесь мы были в относительной безопасности, и я решилась задать вопрос, давно вертевшийся у меня на языке:

— Что случилось, мистер Ди? Вас ищут? Может, мне лучше уйти?

Он улыбнулся и покачал головой.

— Это моя излишняя осторожность, — признался он. — Моего отца забрали на допрос. Но он известен своими протестантскими воззрениями. Против меня нет никаких обвинений. Просто я сильно удивился, когда ты пришла.

— Вы уверены? — допытывалась я.

Он засмеялся.

— Ханна, ты сейчас похожа на молодую олениху, готовую дать деру. Успокойся. Здесь тебе ничего не угрожает.

Я заставила себя успокоиться и оглядела комнату. Меня очень интересовал неведомый инструмент на письменном столе.

— Как ты думаешь, что это за штука? — спросил мистер Ди.

Я покачала головой. Ничего похожего я еще не видела. Инструмент был медным. В середине, на штыре, покоился медный шарик величиной с голубиное яйцо. Шарик окружало медное кольцо. Дальше шло еще несколько колец с прикрепленными к ним шариками. Похоже, эти кольца тоже могли вращаться. Чем дальше от центра, тем шире было кольцо и меньше шарик на нем.

— Это модель мира, — торжественным шепотом произнес Джон Ди. — Она показывает, как великий «небесный плотник» создал мир и привел его в движение. Здесь скрыт секрет работы Божественного разума.

Мистер Ди наклонился и слегка тронул первое кольцо. Словно по волшебству, все кольца пришли в движение. Каждое двигалось со своей скоростью. Прикрепленные к ним шарики на них то расходились, то догоняли друг друга. Только маленькое золотистое яйцо в центре оставалось неподвижным. Все вращалось вокруг него.

— А где же наш мир? — спросила я.

— Вот он, — с улыбкой ответил Джон Ди, показав на неподвижное золотистое яйцо.

Затем его палец указал на второе кольцо, чей шарик двигался медленно.

— Вот Луна. А это, — он указал на третье кольцо, — наше Солнце. Дальше располагаются планеты.

Его палец замер над внешним кольцом. В отличие от других, оно было серебряным. Это оно от легкого прикосновения начало двигаться само и привело в движение остальные кольца.

— Смотри, Ханна. Это — primum mobile.[4] Это кольцо символизирует прикосновение Бога, заставившее двигаться все, из чего состоит наш мир. Это Слово. Это проявление Божьего повеления: «Да будет свет».

— Свет, — повторила я.

— Какие прекрасные слова — «Да будет свет». Если бы я узнал, что заставляет мир двигаться, я бы узнал тайну небесного движения, — сказал мистер Ди. — В этой модели я могу играть роль Бога. Я знаю, как устроена эта вещица. Но мне неведомы небесные силы, заставляющие планеты двигаться по своим кругам. Я не первый год бьюсь над вопросом: что, какая сила заставляет Солнце вращаться вокруг нашей Земли?

Он молчал, будто ждал моего ответа. Но что могла сказать я, четырнадцатилетняя девочка, если лучшие умы не могли ответить на этот вопрос? Я покачала головой, завороженная блеском колец и шариков.

Мистер Ди осторожно тронул серебряное кольцо, остановив его, и все кольца тоже послушно остановились.

— Эту забавную штучку изготовил для меня мой друг Герард Меркатор, когда мы с ним оба были студентами. Когда-нибудь он станет великим создателем карт. Я в этом не сомневаюсь. А я… я пойду своим путем. Куда бы этот путь меня ни завел. Мой ум должен быть ясен и свободен от честолюбия, а сам я должен жить в свободной стране, где нет гонений на знания. Я должен идти ясным путем.

Он умолк, затем посмотрел на меня, будто только сейчас вспомнил о моем присутствии.

— А ты, Ханна? Что привело тебя сюда? — спросил он несколько изменившимся голосом. — И почему ты справлялась о моем отце?

— На самом деле мне нужны были вы. Я узнала, что вас, скорее всего, нужно искать в доме вашего отца. Так мне сказали при дворе. А искала я вас, чтобы передать послание.

Лицо мистера Ди озарилось.

— Послание? От кого?

— От сэра Роберта.

Джон Ди нахмурился.

— А я было подумал, что к тебе явился ангел с посланием для меня. И что нужно сэру Роберту?

— Он хочет знать, какими будут дальнейшие события. Сэр Роберт дал мне два поручения. Первое: передать принцессе Елизавете, чтобы нашла вас и стала у вас учиться, как когда-то учился он сам. А второе — сэр Роберт просил вас встретиться с несколькими людьми.

— С какими людьми?

— С сэром Уильямом Пикерингом, Томом Уайеттом и Джеймсом Крофтсом, — перечислила я. — И еще он просил вам передать: эти люди занимаются алхимическим экспериментом по превращению простых металлов в золото и распыляют серебро в прах. Вы должны им в этом помочь. Эдуард Куртнэ может устроить какую-то… алхимическую свадьбу. И я должна буду вновь пойти к сэру Роберту и передать ему все, что вы мне скажете.

Мистер Ди покосился на окно, словно боялся, что нас могут подслушать.

— Сейчас не те времена, чтобы я служил опальной принцессе и человеку, заключенному за государственную измену в Тауэр. Что касается названных тобой имен… они мне знакомы, но в их замыслах я и раньше сомневался.

Я пристально посмотрела на него.

— Как вам будет угодно, сэр.

— А тебе, девочка, стоило бы найти себе занятие побезопаснее, — добавил мистер Ди. — О чем он думал, подвергая тебя такой опасности?

— Я сама согласилась, — твердо ответила я. — Я дала слово.

— Сэр Роберт должен освободить тебя от каких-либо обязательств. Нельзя из Тауэра повелевать другими.

— Он и освободил меня. Мне нужно увидеть его только один раз. Он просил меня сообщить ему ваши предсказания о будущем Англии.

— Для этого ты должна заглянуть в зеркало. Ты готова? — спросил мистер Ди.

Я не торопилась отвечать. Честно говоря, я побаивалась заглядывать в темное зеркало, стоящее в темной комнате. Наверное, я боялась каких-то сущностей, способных выскочить из зеркала и прицепиться к нам обоим.

— Мистер Ди, в прошлый раз это было не настоящее видение, — нехотя созналась я.

— Ты говоришь про дату смерти короля?

Я кивнула.

— И когда ты предсказала, что следующей королевой будет Джейн?

— Да.

— Однако твои ответы оказались правдивыми, — улыбнулся мистер Ди.

— Я их просто угадала. Можно сказать, взяла с потолка. Простите меня.

Он снова улыбнулся.

— Тогда сделай это еще раз. Возьми с потолка. Для меня. Для сэра Роберта, раз он тебя попросил. Согласна?

Он поймал меня, и отказываться было поздно.

— Согласна, — пробормотала я.

— Тогда не будем терять время. Садись, закрой глаза и постарайся ни о чем не думать. А я приготовлю для тебя комнату.

Я повиновалась ему и села на табурет. Мистер Ди тихо прошел в другую комнату. Зашелестели шторы, которые он задергивал. Потом затрещала свечка. Должно быть, он зажег ее от углей очага, чтобы от нее зажечь еще несколько свечей.

— Ну, вот, все готово, — сообщил он, подходя ко мне. — Идем, и пусть добрые ангелы направляют наш путь.

Взяв мою руку, Джон Ди повел меня в тесную комнатку. На столике, прислоненное к стене, стояло знакомое мне зеркало. Перед зеркалом лежала восковая табличка со странными знаками. Чуть поодаль располагалась зажженная свеча. Напротив мистер Ди поставил вторую, и в зеркале возникла бесконечная вереница уменьшающихся свечей. Они уходили далеко за пределы нашего мира, дальше Солнца, Луны и планет, которые я недавно видела на его диковинной модели. Только за пределами были не сияющие небеса, а полная тьма.

Я глубоко вздохнула, отогнала свои страхи и уселась перед зеркалом. Мистер Ди вполголоса прочел молитву.

— Аминь, — прошептала я и стала всматриваться в темноту зеркала.

Мой язык произносил какие-то слова, но я едва их понимала. Я слышала поскрипывание пера — мистер Ди записывал то, что я говорила. Кажется, я называла какие-то цифры, а еще — непонятные стихи. По-своему красивые, с определенной рифмой, однако их смысл был мне непонятен. А потом мой слух внезапно стал четким, и я услышала свой голос, произносящий по-английски:

— Ребенок будет и не будет. Король будет и не будет. Королеву-девственницу ждет всеобщее забвение. Будет другая королева, но не девственница.

— А что станется с сэром Робертом Дадли? — шепотом спросил Джон Ди.

— Он воспитает принца, который изменит историю мира, — прошептала я в ответ. — Он умрет своей смертью, любимый королевой.


Придя в себя, я увидела Джона Ди. Он подал мне кружку с питьем, похожим на фруктовый напиток с металлическим привкусом.

— Ну как? Пришла в себя? — спросил он.

— Да, — зевнула я. — Только спать хочется.

— Сейчас тебе лучше вернуться ко двору, не то тебя хватятся.

— Вы повидаетесь с принцессой Елизаветой? — спросила я.

Мистер Ди задумался.

— Когда это будет безопасно, но никак не раньше. Можешь передать сэру Роберту, что я буду служить ему и делу и что я тоже думаю — время настало. В дни перемен я помогу ей и ее шпиону. Но я должен соблюдать осторожность.

— Вы боитесь? — спросила я.

Мне почему-то казалось, что таким людям, как Джон Ди, неведом страх слежки и они не замирают при ночном стуке в дверь.

— Немного боюсь, — признался он. — Хотя у меня есть влиятельные друзья. Понимаешь, мне нужно осуществить свои замыслы, и я не хочу, чтобы мне мешали. Королева восстанавливает монастыри. Нужно восстановить и монастырские библиотеки. Бог обязывает меня приложить усилия и сделать так, чтобы на полках этих библиотек вновь появились книги и манускрипты. Я должен разыскать ученых монахов и уговорить их вернуться. А еще я надеюсь увидеть, как простые металлы превращаются в золото.

— Вы про философский камень?

— Нет, сейчас это просто загадка, — улыбнулся Джон Ди.

— Что мне передать сэру Роберту, когда я пойду навещать его в Тауэре?

Джон Ди задумался.

— Скажи ему, что он умрет своей смертью, любимый королевой. Ты это видела, хотя и не знала о своей способности видеть. Ты увидела правду, хотя нынче такая правда кажется невероятной.

— Мистер Ди, вы уверены? Королева не казнит сэра Роберта?

— Уверен, Ханна. У него впереди еще много дел, и время золотой королевы обязательно наступит. Сэр Роберт — не из тех людей, что умирают молодыми, не завершив трудов своей жизни. Я предвижу большую любовь, которой наградит его судьба. Величайшую любовь, которую ему суждено познать.

Я затаила дыхание, потом шепотом спросила:

— А вы знаете, кого он полюбит?

Я ни единого мгновения не думала, что это буду я. Да и могло ли быть такое? Кто я? Его вассал. Он называл меня «мисс Мальчик» и смеялся над моим обожанием, когда предложил освободить меня, а я отказалась. Нет, я никогда не дождусь от сэра Роберта взаимности.

— Его полюбит королева, — сказал Джон Ди. — Он станет величайшей любовью ее жизни.

— Но ведь она собирается замуж за Филиппа Испанского, — возразила я.

Джон Ди покачал головой.

— Что-то я не вижу на английском троне испанца. И не я один. Многие не видят.


Попробуйте улучить момент, чтобы поговорить с принцессой Елизаветой без соглядатаев и наушников! Задача не из легких. Хотя у принцессы не было друзей среди придворных и общение ограничивалось узким кругом ее фрейлин и слуг, ее постоянно окружали люди, как бы случайно оказывающиеся рядом. На самом деле половина таких «случайных» людей были платными шпионами. Свои шпионы имелись в Англии у французского короля, а у испанского императора была здесь целая сеть. Все более или менее влиятельные персоны, и в первую очередь — члены государственного совета, стремились завести шпионов повсюду, дабы знать о малейших признаках готовящегося заговора. Естественно, своя сеть платных доносчиков имелась и у королевы Марии. Наверняка кому-то платили, чтобы следить за мной и доносить обо всех моих словах и поступках. Одна эта мысль наполняла меня страхом. Мы жили в напряженном мире постоянной подозрительности и ложной дружбы. Я не раз вспоминала модель мира, увиденную у Джона Ди. В реальной жизни место Земли занимала Елизавета. Она была в центре всего; вот только звезды ее небосвода завистливо следили за ней и желали ей всяческих бед. Неудивительно, что она с каждым днем становилась все бледнее и бледнее, а тени под ее глазами из голубоватых превращались в лиловые, напоминающие цвет синяков. Близилось Рождество, однако Елизавете оно не предвещало ничего хорошего.

Враждебность королевы к своей сестре тоже возрастала с каждым днем. Марии достаточно было увидеть принцессу идущей с гордо поднятой головой и задранным носом, и у нее портилось настроение. Я уже не говорю о тех моментах, когда Елизавета подчеркнуто отворачивалась в часовне от статуи Богоматери или «забывала» взять коралловые четки, зато прицепляла к поясу миниатюрный молитвенник — подарок покойного короля Эдуарда. Все знали, что там содержится предсмертная молитва юного короля: «Всемогущий Боже, убереги мою страну от католичества и сохрани в ней истинную религию». Предпочесть молитвенник подаренным королевой четкам было чем-то большим, нежели разовым проявлением бунтарства. Это был вызов, постоянно бросаемый королеве.

Возможно, Елизавета не слишком-то об этом и задумывалась, но наша королева воспринимала дерзкое поведение сестры как оскорбление, наносимое прямо в сердце. Для прогулок верхом Елизавета всегда одевалась вызывающе ярко. Она улыбалась и махала собравшимся. Они приветствовали принцессу и тоже махали ей шляпами и шапками. Однако во дворце принцесса неизменно ходила в черных платьях с белыми манжетами и белым воротником. Те, кого допускали на галерею во время королевского обеда, специально приходили полюбоваться на хрупкую красоту Елизаветы и скромное, протестантское благочестие ее одежды.

Противостояние Елизаветы никогда не перерастало в открытое столкновение. Однако каждый ее шаг давал новую пищу для слухов и сплетен, жадно ловимых всеми, кто оставался верен протестантизму.

«Принцесса-протестантка сегодня была бледна и не окропила пальцы святой водой».

«Принцесса-протестантка просила освободить ее от посещения вечерней мессы, говоря, что снова себя плохо чувствует».

«Принцесса-протестантка живет при католическом дворе почти что как узница, однако крепко придерживается своей веры и дожидается своего часа, не боясь разверзнутой пасти Антихриста».

«Принцесса-протестантка — настоящая мученица за веру. Вечно надутая сестрица травит ее, словно стая гончих — медведя, всеми способами пытаясь замутить ее чистую совесть».

Рядом с огненным сиянием волос Елизаветы, мученической бледностью ее лица и предельной скромностью платьев королева, наслаждающаяся роскошными нарядами и сверкающая фамильными драгоценностями, выглядела дешевой безделушкой. Мария могла надевать самые изысканные платья, украшать пальцы, шею и уши самыми удивительными драгоценностями, и все равно ей было не выдержать битву с торжеством цветущей молодости Елизаветы. Королева, годящаяся ей в матери, рядом с Елизаветой смотрелась изможденной и придавленной ношей правления, которую на себя возложила.

Увы, я не могла просто отправиться в покои Елизаветы и попросить о встрече с нею. Я бы сразу попала в поле зрения испанского посла, который следил за каждым шагом принцессы и обо всем исправно доносил королеве. Но в один прекрасный день, когда я шла по галерее следом за принцессой, она вдруг оступилась. Я бросилась к ней на помощь, и она схватила мою руку, чтобы не упасть.

— Ну вот, опять каблук попал в выбоину. Теперь надо отдавать туфли сапожнику, — сказала она.

— Разрешите, я провожу вас до ваших покоев, — предложила я и шепотом добавила: — У меня есть для вас послание от сэра Роберта Дадли.

Елизавета даже на мгновение не повернулась ко мне. Она потрясающе умела владеть собой. Я сразу поняла, что страхи королевы не напрасны. Ее сестра была прирожденной заговорщицей.

— Без позволения сестры я не принимаю никаких посланий, — учтиво произнесла она. — Но я буду тебе очень признательна, если ты поможешь мне добраться до моих покоев. Когда каблук сломан, очень тяжело идти. Того и гляди, ногу вывихнешь.

Елизавета наклонилась и сняла поломанную туфлю. Я не могла не заметить красивую вышивку на ее чулке, однако сейчас было не время расспрашивать принцессу, откуда она взяла такой узор. Между тем все, чем она владела и что делала, по-прежнему вызывало у меня тайное восхищение. Я протянула ей руку. Придворному, шедшему нам навстречу, я поспешила объяснить:

— Принцесса сломала каблук.

Он кивнул и пошел дальше. Думаю, случись это без меня, вряд ли он помог бы Елизавете добраться до ее комнат. Зачем навлекать на себя гнев королевы?

Принцесса глядела прямо перед собой, слегка прихрамывая на разутую ногу. Мы шли медленно. У меня было предостаточно времени, чтобы передать ей послание, которое, по ее словам, она не смела выслушивать без позволения сестры.

— Сэр Роберт просил вас позвать Джона Ди и начать заниматься с ним, — шепотом сообщила я. — Он просил вас заниматься усердно и не отлынивать от учебы.

Елизавета по-прежнему глядела перед собой.

— Я могу ему передать, что вы это сделаете?

— Можешь ему передать, что я не делаю ничего, что могло бы огорчить мою сестру-королеву, — беззаботно ответила принцесса. — Но мне давно хотелось учиться у мистера Ди, и я намерена просить его заняться со мной чтением. Меня особенно интересуют труды первых отцов Святой церкви.

Она всего лишь раз мельком взглянула на меня.

— Я стараюсь как можно больше узнать о католической церкви, — сказала Елизавета. — Мое обучение до недавнего времени было поставлено из рук вон плохо.

Мы подошли к ее покоям. Стражник возле дверей тут же вытянулся в струнку и распахнул дверь. Елизавета отпустила мою руку.

— Спасибо, что помогла мне дойти, — довольно холодно сказала она и скрылась за дверью.

Как только дверь закрылась, из покоев донесся стук каблуков принцессы. Разумеется, они оба были в полном порядке.


Английский народ не хотел, чтобы его королева выходила замуж за испанца, и все сильнее противился этому. Предсказание Джона Ди каждый день подтверждалось десятками событий. Против брака с Филиппом Испанским сочинялись и распевались баллады. Проповедники из тех, что посмелее, метали громы и молнии против такого союза, опасного для независимости Англии. На стенах домов появлялись наспех нарисованные карикатуры, высмеивающие этот брак. Уличные торговцы почти за бесценок торговали памфлетами, клевещущими на испанского принца и упрекающими королеву за ее выбор. Испанский посол не жалел красноречия, уверяя придворных и знать, что принц Филипп и в мыслях не имеет воссесть на английском престоле, что на этот брак его уговорил отец. В ход шли и такие доводы: если бы не подчинение отцовской воле, принц, который на одиннадцать лет моложе Марии, наверняка нашел бы себе более выгодную партию, чем английская королева. Любые намеки на то, что принцу стоило бы поискать себе другую невесту, воспринимались испанским послом как оскорбление. Англичане же видели в этом браке не что иное, как проявление испанской алчности.

От нескончаемого потока противоречивых советов королева чуть не падала в обморок. Мария начинала всерьез опасаться, что, не успев приобрести поддержку Испании, она может потерять любовь англичан.

— Почему ты мне сказала, что он разобьет мое сердце? — пристала она ко мне в один из дней. — Ты уже тогда видела, что события примут такой оборот? Я ничего не понимаю. Мои советники убеждают меня отказаться от этой партии, и они же твердят, что мне необходимо поскорее выйти замуж и родить наследника. Как такое возможно? Я помню, как ликовал народ во время моей коронации. Еще и полгода не прошло, а они готовы проклинать меня, узнав о грядущей свадьбе.

— Ваше величество, я бы не смогла вам этого предсказать. Думаю, никто не предвидел такого быстрого и резкого поворота.

— Я опять вынуждена защищаться ото всех, — сказала она не столько мне, сколько себе самой. — На каждом повороте событий я должна следить, как бы они от меня не разбежались. Что знать, что те, кто под ними… все они должны были стать моими верными слугами. А они только и знают, что шептаться по углам и обсуждать каждый мой шаг.

Королева встала, прошла к оконной нише, поднялась на восемь ступенек, но не села на приоконную скамейку, а опять спустилась вниз. Я вспомнила, как впервые увидела ее в Хансдоне, окруженную несколькими фрейлинами, редко улыбающуюся и еще реже смеющуюся. Там она казалась почти что узницей. Теперь Мария была королевой Англии, однако по-прежнему оставалась узницей людских мнений и по-прежнему не смеялась.

— Совет — он еще хуже моих фрейлин! — воскликнула она. — Они позволяют себе спорить и препираться в моем присутствии. Казалось бы, у меня столько советников — и ни одного здравого совета. Они все ждут от меня чего-то иного, и все, как один, мне лгут. Мои осведомители приносят мне одни истории, а испанский посол — совершенно другие. Кому прикажешь верить? Я же чувствую: они постоянно что-то замышляют против меня. При первой же вспышке безумия они столкнут меня с трона и посадят туда Елизавету. Они лишились небесной благодати и сами низринули себя в ад, а все потому, что их мозги пропитались ересью. Им уже не услышать слов истины, даже если я стану кричать им прямо в уши.

— Людям нравится думать самостоятельно… — попыталась возразить я.

— Ошибаешься, Ханна! — резко ответила королева. — Людям не нравится думать самостоятельно. Им нравится следовать за тем, кто обещает, что будет думать вместо них. Теперь им кажется, будто они нашли такого человека. Его зовут Томас Уайетт. Я его знаю. Фигура известная. Сын любовника Анны Болейн. Нетрудно догадаться, на чьей он стороне. И он не один. Такие, как Роберт Дадли, сидят в Тауэре и ждут, когда им выпадет шанс. Думаешь, Елизавета далеко от них ушла? Глупая девка, слишком молодая, чтобы жить своим умом. Зато тщеславия у нее — хоть отбавляй. И алчного нетерпения. Как же ей хочется поскорее успеть к трону. Ей неведомо достойное ожидание, как ждала я. Долгие, мучительные годы, запертая в глуши. Думаешь, мне было легко? А она вообще не желает ждать.

— Вам нечего бояться Роберта Дадли, — выпалила я. — Помните, он объявил о поддержке вас? Он пошел против своего отца. А про Уайетта я совсем не слышала. Надо думать, он ничего против вас не замышлял, раз остается на свободе?

Мария подошла к стене, постояла, затем вернулась к окну.

— Уайетт одним из первых поклялся мне в верности и пообещал честно служить. Теперь же он категорически против моего брака, — сухо ответила она. — Как будто его мнение что-то значит! Он вообще говорит странные вещи. Говорит, что столкнет меня с трона, а затем посадит снова.

— А у него много сторонников?

— Половина Кента, — прошептала она. — И этот коварный дьявол Эдуард Куртнэ тоже облизывается на трон. Наверное, в мыслях уже видит себя королем. А Елизавета надеется стать его королевой. И денежки на оплату его преступных замыслов обязательно найдутся. В этом я не сомневаюсь.

— Деньги?

В ее голосе появилась горечь.

— Да, Ханна. Франки. Врагам Англии всегда платят золотыми франками.

— Почему же тогда вы не арестуете его?

— Сначала его надо найти. Уайетт — предатель с ног до головы. Но я не знаю ни места, где он находится сейчас, ни времени, когда он от слов перейдет к действиям.

Мария глядела в окно, будто видела не только голый сад, дворцовую ограду и Темзу, серебрящуюся под холодным зимним солнцем, но и далекое графство Кент, и прятавшихся там врагов.

Как же она отличалась от той Марии, что ехала в Лондон, полная радужных надежд!

— Ваше величество, когда мы ехали в Лондон, я думала, что вся ваша борьба осталась позади.

Она посмотрела на меня… я хорошо знала этот взгляд — взгляд затравленного, преследуемого человека. Потухшие глаза, кожа — словно наплывы воска на подсвечнике. Казалось, она постарела на десять лет, и ее триумфальный путь в Лондон, нескончаемые приветствия народа и армия ликующих сторонников — все это было очень давно.

— Я тоже так думала, — вздохнула она. — Я думала, что все мои несчастья остались позади. Детство, полное страхов, ночные кошмары и не менее кошмарные пробуждения, когда убеждаешься в реальности своих ужасов. Называй это моей наивностью, но я искренне считала: вот меня коронуют, вот я стану законной королевой, и придет долгожданное ощущение безопасности. Где там! Все стало хуже, чем прежде. Каждый день я слышу о новом заговоре, каждый день, идя к мессе, ловлю на себе чьи-то косые взгляды. Каждый день кто-то вслух восхищается образованностью принцессы Елизаветы, ее достоинством или грациозностью движений. Каждый день кто-то перешептывается с французским послом, повторяя мелкие сплетни, мелкую ложь, будто я готова швырнуть королевство к ногам Испании. Они что, забыли, сколько лет я потратила, ожидая трона? Они забыли о жертве, принесенной моей матерью, когда она отвергла предложения короля, поскольку хотела, чтобы я оставалась наследницей престола? Она умерла в одиночестве, не видя меня и не услышав от него ни одного доброго слова. Умерла в ветхом, сыром, разваливающемся доме, вдали от друзей. И все — ради того, чтобы однажды я стала английской королевой. Неужели они думают, что красивый портрет затмил мне глаза и я променяю на него свое наследие? Неужели они все впали в безумие, если думают, что я могу предать себя?

В ее голосе чувствовались слезы.

— Для меня нет ничего драгоценнее английского трона. Для меня нет ничего драгоценнее английского народа. А люди этого не видят и не желают мне доверять!

Ее трясло. Я никогда еще не видела Марию столь подавленной и удрученной.

— Ваше величество, вам обязательно нужно успокоиться. Даже если внутри вас все бурлит, внешне вы должны казаться спокойной и безмятежной.

— Мне нужен кто-то рядом, — прошептала она, будто не слыша моих слов. — Тот, кто позаботится обо мне, кто поймет, в какой опасности я нахожусь. Мне нужен защитник.

— Если вы думаете, что Филипп Испанский… — начала я, но она сердито махнула рукой.

— Ханна, мне больше не на кого рассчитывать. Я надеюсь, что он все же приедет. Вопреки всей злобной клевете на нас обоих. Вопреки опасностям для нас обоих. Его уже грозят убить, едва он ступит на английскую землю. Я очень надеюсь, что Господь дарует Филиппу достаточно мужества, и он приедет сюда, женится на мне и избавит от страхов и тревог. Бог мне свидетель, одна я не в силах управлять королевством.

— Помнится, вы говорили, что будете королевой-девственницей. Вы собирались жить как монахиня, посвятив себя не мужу и детям, а народу.

Королева отвернулась от созерцания холодной реки и таких же холодных стальных небес.

— Верно, Ханна, я так говорила. Но тогда я не знала, каково мне придется на троне. Я не знала, что титул королевы принесет мне куда больше страданий, нежели титул принцессы. Тогда меня привлекал ореол королевы-девственницы. Я не представляла, со сколькими опасностями это связано. Вечная опасность. Страх перед будущим, не оставляющий тебя ни на минуту. И всегда одна. Но хуже всего — сознание недолговечности всех своих начинаний.


Мрачное настроение не покидало королеву и во время обеда. За столом она сидела хмурая, опустив голову. Естественно, что и в большом обеденном зале стояла мертвая тишина. Никто не позволил бы себе веселиться в присутствии насупленной королевы. К тому же у придворных хватало и своих страхов. Если королева не сумеет удержать трон, можно ли рассчитывать на безопасность собственных жилищ? А вдруг Елизавета сместит ее? Тогда тем, кто восстановил католическое благочестие своих часовен и платил священникам за мессы, вновь придется менять веру. Придворные сидели, стараясь не поднимать голов от тарелок. Оживление возникло, лишь когда Уилл Соммерс встал, церемонно расправил камзол и направился к столу королевы. Конечно же, он знал, что глаза всех обращены сейчас на него. Шут изящно припал на одно колено и взмахнул платком.

— Чего тебе, Уилл? — рассеянно спросила королева.

— Я пришел предложитто вам бракко, — торжественным голосом, но смешно коверкая слова, ответил шут.

Придворные затаили дыхание.

В глазах королевы мелькнули смешливые искорки.

— Брак? С кем, Уилл?

— Я — завзятый холостякко, — продолжал Уилл, не обращая внимания на смешки, раздавшиеся из глубины зала. — Но в такой ситуатто я готов пересмотретто свои принциппо.

— В какой ситуации? — едва сдерживая смех, спросила Мария.

— В ситуатто моего предложетто, — ответил он. — Вашему величеству бракко со мной.

Даже для Уилла это была опасная грань.

— Я не ищу себе мужа, — чопорно заявила королева.

— Тогда я удаляюсь, — с необычайным достоинством произнес Уилл.

Он встал, повернулся и неторопливо побрел в глубь зала. Придворные молча ждали, чем кончится его шутка. Королева — тоже. Уилл великолепно рассчитал время. Он снова повернулся лицом к трону.

— Но неужели вы не подуматто? — спросил он, предостерегающе вытягивая свой костлявый указательный палец. — Неужели вы не подуматто, что вам придется губитто свою жизнь в бракко с сыном обычного императорро? Теперь у вас есть лучший шанссо. У вас есть я!

Зал так и покатился со смеху. Королева смеялась вместе со всеми. Уилл вихляющей походкой вернулся на свое место и вознаградил себя солидной порцией вина. Я взглянула на него. Шут приветственно качнул бокалом. Шутиха должна была понять шута. Я поняла: тяжелейшую и болезненную тему Уилл не побоялся обратить в озорную шутку. Шутить умели многие, но только он умел вырывать у своих шуток жало, чтобы они никого не задели. Даже королева, знавшая, что из-за решимости выйти замуж может лишиться страны, сумела хотя бы немного посмеяться и с аппетитом пообедать. Пусть на один вечер, но он заставил королеву забыть о противостоящих ей силах.


Я снова отпросилась навестить отца. На сей раз без заходов к Джону Ди. Я покинула двор, жужжащий от сплетен, и вышла на улицы, где зрел мятеж. Повсюду шептались о какой-то тайной армии, собираемой для войны против королевы. То в одном, то в другом доме мужчины исчезали под покровом ночи, чтобы влиться в ряды мятежников. Поговаривали, что принцесса Елизавета готова выйти замуж за добропорядочного англичанина Эдуарда Куртнэ и с радостью выйдет. Елизавета якобы обещала взойти на трон сразу же, как ее сестра будет смещена. Люди из графства Кент не позволят испанскому принцу помыкать ими. Англия — не приданое полуиспанки Марии, чтобы достаться испанской короне. Если королеве вздумалось выходить замуж, есть немало достойных англичан. Взять того же молодого и красивого Эдуарда Куртнэ, в чьих жилах, между прочим, тоже течет королевская кровь. В европейских странах достаточно принцев-протестантов, отличающихся происхождением и образованностью. Каждый из них мог бы стать прекрасным королем-консортом для Марии. Естественно, она должна выйти замуж, и как можно скорее. Ни одна женщина в мире не способна в одиночку управлять домом и хозяйством, не говоря уже о королевстве. Ей обязательно нужна твердая мужская рука. Женская натура не приспособлена для управления; женщине не хватает ума для принятия решений. Мелкие неприятности повергают ее в уныние, и ей, конечно же, не хватит выдержки и силы характера, чтобы справиться с неприятностями крупными. Но королева ни в коем случае не должна выходить за испанского принца. Не только выходить — даже думать о возможности такого брака! Подобная мысль сродни государственной измене. Все вокруг шептались, что королева наверняка обезумела от любви к Филиппу. Только этим можно объяснить ее мысли о браке с ним. Но королева, отринувшая здравый смысл ради плотских утех, не годится для управления Англией. И лучше свергнуть королеву, сжигаемую огнем запоздалых желаний, чем страдать под властью испанского тирана.

У отца были гости. На одном из табуретов восседала миссис Карпентер. Рядом с нею сидел Дэниел. Я преклонила колени, получив отцовское благословение, после чего сдержанно поклонилась миссис Карпентер и своему будущему мужу. Взрослые улыбались, поглядывая на нас, хотя чувствовалось, что им не до улыбок. Мы с Дэниелом вели себя совсем не как помолвленная парочка. Мы не были похожи на воркующих голубков. Мы больше напоминали двух котов на садовой ограде, готовых сцепиться без видимого повода.

— Я знала, что ты придешь, и решила тебя дождаться, — сообщила миссис Карпентер. — Ну, и Дэниел, конечно, тоже. Какие новости при дворе?

Дэниел хмуро взглянул на мать. Чувствовалось, ему не хотелось, чтобы она объясняла мне его поступки.

— Как подготовка к свадьбе королевы? Идет полным ходом? — спросил отец.

Он заботливо пододвинул мне табурет и налил бокал доброго испанского вина. Удивительно, но должность придворной шутихи сделала меня уважаемой персоной. Не припомню, чтобы отец пододвигал мне табурет и угощал вином.

— Двор только этим и занят, — сказала я, не вдаваясь в подробности. — Королева очень нуждается в помощнике и друге. Вполне естественно, что она остановила свой выбор на испанском принце.

Я умолчала о портрете Филиппа, который висел теперь в покоях королевы, напротив статуи Христа и скамеечки для молитвы. В каждую нелегкую минуту королева молча советовалась с ним, поглядывая то на статую Христа, то на изображение своего будущего мужа.

— Будем молить Бога, чтобы на нас это никак не отразилось, — сказал отец, мельком взглянув на миссис Карпентер. — И будем молить Бога, чтобы вместе с Филиппом сюда не пришли испанские порядки.

Мать Дэниела кивнула, но не перекрестилась, как следовало бы сделать в таких случаях. Вместо этого она наклонилась к отцу и слегка коснулась его руки.

— Забудьте прошлое, — убежденно посоветовала она. — Карпентеров в Англии уже три поколения, и все считают нас добропорядочными христианами и такими же добропорядочными англичанами.

— Если Англия вдруг превратится во вторую Испанию, я здесь не останусь, — почти шепотом сказал отец. — По воскресным дням и в праздники, посвященные святым, они сжигали еретиков. Бывало, что по нескольку сотен одновременно. И тех из нас, кто обратился в христианство и вел благочестивую жизнь, судили и сжигали наравне с остальными. Оправдаться не удавалось никому! Судили старух, которые по болезни не смогли прийти к мессе. Судили молодых женщин, позволивших себе во время причастия взглянуть в сторону. Было достаточно любого пустяка, любого смехотворного предлога, чтобы тебя поволокли на суд инквизиции. И всегда кто-то на этом богател, а кто-то продвигался к большей власти. О том, сколько у него врагов, обвиняемый нередко узнавал только на процессе. И ужасался, видя в числе доносчиков своих добрых соседей и старых друзей. Печатать и продавать книги становилось все опаснее и опаснее. На каждого ученого человека смотрели как на скрытого еретика. Я знал: за мной обязательно придут, — и потому заранее начал готовиться к бегству. Но я никак не думал, что окажусь в этом списке не на первом месте и передо мной схватят и уничтожат моих родителей, сестру жены, а потом и жену… — Отец умолк, затем уже спокойнее добавил: — Я должен был это предусмотреть. Из Испании нужно было бежать гораздо раньше.

— Отец, мы бы все равно не смогли ее спасти, — сказала я.

Этими словами он обычно утешал меня, когда я в слезах кричала, что мы должны были остаться и умереть вместе с ней.

— Ах, давние времена, — торопливо заметила миссис Карпентер, даже издали не видевшая инквизиторов. — Они не придут на английскую землю. Инквизиция в Англии? Это немыслимо.

— Очень даже мыслимо, — возразил Дэниел.

Стало тихо, как будто он произнес неприличное слово. Его мать и мой отец — оба вопросительно смотрели на него.

— Испанский принц и королева, которая наполовину испанка. Должно быть, ее обуревает решимость восстановить католическую церковь. И кто лучше Святой инквизиции поможет ей вырвать с корнем протестантскую ересь? А принц Филипп давно известен как горячий поклонник инквизиции.

— Королева слишком милосердна и не допустит сюда инквизицию, — сказала я. — Она пощадила леди Джейн, хотя все ее советники убеждали казнить «девятидневную королеву». Принцесса Елизавета постоянно опаздывает к мессе и изыскивает все способы, только бы не ходить в часовню, и… ничего. Инквизиция давным-давно осудила бы принцессу. Королева против насильственного принуждения к вере. Она считает, что рано или поздно свет Священного Писания воссияет в людских душах. Мария не станет жечь еретиков. Ей хорошо известен страх за свою жизнь. Она знает, каково страдать от ложных обвинений.

— Это пока она одна. А когда рядом окажется Филипп… — заметил Дэниел.

— Она выйдет замуж за Филиппа, но страну ему не отдаст. Она не уйдет в тень и не станет покорной исполнительницей его воли. Ей хочется быть достойной королевой, какой была ее мать. Мне думается, она без насилия и жестокостей восстановит истинную веру. Половина Англии уже рада возврату к мессе. Постепенно и другие перестанут этому противиться.

— Будем надеяться, — сказал Дэниел. — Но повторяю: мы должны быть готовыми. Я не хочу в одну из ночей услышать стук в дверь и понять, что мы опоздали и нам уже не спастись. Я не позволю себе оказаться застигнутым врасплох и не пойду с овечьей покорностью на заклание.

— Если уж в Англии станет невыносимо, куда мы отправимся?

В животе у меня зашевелилось знакомое ощущение надвигающегося страха. Ощущение, что на земле для нас нет безопасных мест. Куда бы мы ни убежали, я везде буду ждать топота ног, поднимающихся по ступеням крыльца, а мои ноздри будут ловить знакомый запах дыма.

— Сначала мы отправимся в Амстердам, а оттуда в Италию, — уверенно заявил Дэниел. — В Амстердаме мы с тобой сразу же поженимся и продолжим путь как одна семья. Твой отец, моя мать и сестры поедут с нами. Я продолжу учебу в Италии. В некоторых тамошних городах терпимо относятся к евреям. Мы сможем поселиться в одном из них и жить, не скрывая нашей веры. Твой отец будет торговать книгами. Мои сестры найдут себе работу. Семьей всегда легче выжить.

— Вы посмотрите, как он думает о будущем! — восхищенно прошептала отцу миссис Карпентер.

Отец тоже благосклонно улыбался Дэниелу, словно тот знал ответы на все вопросы.

— Мы собирались пожениться лишь на следующий год, — сказала я. — Пока что я не готова к замужеству.

— Так говорят все девушки, — заметила миссис Карпентер.

Дэниел промолчал.

Я спрыгнула с табурета.

— Можно нам с Дэниелом поговорить наедине?

— Идите в печатную комнату, — предложил Дэниелу отец. — А мы с твоей матерью выпьем еще по бокальчику вина.

Он наполнил бокалы. Я поймала довольную улыбку матери Дэниела, когда мы с ним направились в комнату, где стоял громоздкий печатный станок.

— Мистер Ди говорил так: если я выйду замуж, то потеряю дар ясновидения, — без обиняков сказала я. — Он верит, что это — Божий дар, который надо беречь.

— Пустые предположения и голословные утверждения, — усмехнулся Дэниел, отметая мои доводы.

Я думала почти так же, поэтому спорить не стала.

— Такие явления недоступны нашему пониманию, — тоном ученого заявила я. — Мистер Ди хотел бы сделать меня своей предсказательницей. Он — алхимик. Он говорит…

— Что бы ни говорил этот мистер Ди, он занимается колдовством. Если Филипп Испанский все-таки станет мужем королевы, таких, как Ди, ждут допросы инквизиции и, скорее всего, костер.

— Мистер Ди вовсе не колдун. Он занимается богоугодным делом. Бог не запретил познавать творения своих рук. Перед сеансом и после него мистер Ди обязательно читает молитву. Говорю тебе, он занимается богоугодным делом.

— Ну, и что же такого ты узнала в результате этих сеансов? — недоверчиво спросил Дэниел.

Я узнала много чего. О ребенке, который будет и которого не будет. О девственнице, но не королеве, и о королеве, но не девственнице. Я узнала о славе и величии, которые ждут сэра Роберта. Но я не имела права рассказывать об этом другим.

— Есть тайны, которые мне не позволено раскрывать. Никому, даже родному отцу или тебе, — сказала я и добавила: — Вот и еще причина, почему я не могу стать твоей женой. Между супругами не должно быть никаких секретов.

— Не пытайся хитрить со мной! — раздраженно воскликнул Дэниел и отвернулся. — Ты уже оскорбила меня на глазах наших родителей, заявив, что вообще не хочешь выходить замуж. А теперь ты зазвала меня сюда и пытаешься задурить мне голову разными уловками и отговорками. Ты настолько запуталась в своих хитростях и вранье, что собственными руками готова уничтожить свое счастье и остаться ни с чем.

— О каком счастье ты говоришь? О счастье с тобой? Сейчас я — фаворитка королевы Марии. Мне хорошо платят. Если бы я захотела, то могла бы брать подношения в сотни фунтов, помогая разным людям встретиться с королевой. Королева мне доверяет. Один из величайших английских мыслителей считает, что я обладаю Божьим даром и умею предсказывать будущее. И все это я должна бросить ради брака с недоучившимся врачом? Ты это называешь счастьем?

Я стояла, скрестив руки. Дэниел притянул меня к себе. Его дыхание стало таким же частым, как мое.

— Довольно, — сердито бросил он. — Хватит мне выслушивать твои оскорбления. Тебе незачем выходить замуж за недоучившегося врача. Становись шлюхой Роберта Дадли или любимой ученицей этого Ди. Можешь считать себя главной фрейлиной королевы, хотя все знают, кто ты на самом деле. Ты сейчас довольствуешься меньшим, чем я бы мог тебе дать. Ты могла бы стать женой достойного человека, любимой женой. Вместо этого ты предпочитаешь валяться в канаве и ждать, когда кто-нибудь нагнется за тобой.

— Не смей так говорить! — крикнула я, пытаясь вырваться из его рук.

Но Дэниел меня не выпускал. Наоборот, он прижал меня еще крепче и обнял за талию. Его темноволосая голова наклонилась, его рот оказался почти рядом с моим. Я чувствовала запах его напомаженных волос и жар щеки. Вопреки желанию ответить на его объятия я сжалась.

— Ты любишь другого человека? — допытывался Дэниел.

— Нет, — солгала я.

— Готова ли ты поклясться дорогим и святым для тебя, что ты свободна и можешь выйти за меня?

— Я свободна выйти за тебя, — вполне честно ответила я, понимая, что больше никому, если не считать отца, не нужна.

— Ты готова поклясться своей честью?

Я была готова плюнуть ему в лицо, но сдержалась и сказала:

— Конечно, готова. А разве я не говорила тебе, что мой дар связан с девственностью? Что я не хочу потерять его?

Я вновь попыталась вырваться, но Дэниел лишь крепче обнял меня. Мой разум противился, а вот тело говорило мне совсем другое. Тело наслаждалось силой его рук, его крепкими бедрами, прижавшимися к моим, его запахом и, что уже совсем странно, чувством полной защищенности, исходившим от него. Чтобы окончательно не растаять, я отстранилась, но мне очень хотелось положить голову ему на плечо, позволив ему и дальше обнимать меня. Вон она — долгожданная безопасность. И она непременно наступит, она будет окружать меня, если только я позволю ему полюбить себя, а себе — полюбить его.

— Если в Англии появится инквизиция, нам придется бежать отсюда, и ты это знаешь.

Дэниел продолжал меня обнимать. Его бедро упиралось мне в живот. Я вдруг обнаружила, что тянусь, вставая на цыпочки, чтобы упереться подбородком ему в плечо, и вовремя спохватилась. За кого он меня примет, если я заявляю одно, а веду себя и впрямь как шлюха?

— Ты меня слышишь?

— Слышу. Ты прав, — ответила я.

На самом деле я почти не слышала его, зато ощущала каждым уголком своего тела.

— Если мы покинем Англию, ты поедешь со мной в качестве жены. Только на таких условиях я согласен заботиться о вашей с отцом безопасности.

— Да.

— Значит, мы договорились?

— Если нам придется бежать из Англии, я выйду за тебя замуж, — сказала я.

— И даже если не придется, мы с тобой поженимся, когда тебе исполнится шестнадцать.

Я кивнула и закрыла глаза. Его губы коснулись моих. Поцелуй Дэниела растопил и унес все мои возражения.

Он разжал руки. Я уперлась спиной в печатный станок и попыталась успокоиться. Дэниел улыбался, будто знал, что у меня от желания кружится голова.

— А что касается сэра Роберта, я убедительно прошу более не поддерживать с ним отношений и не служить ему. Этот человек — завзятый заговорщик. Сомневаюсь, чтобы он раскаялся. Сейчас, к счастью, он в заточении. Но даже в стенах Тауэра общение с ним для тебя небезопасно. — Дэниел нахмурился. — Моей будущей жене незачем знаться с таким ненадежным человеком.

— Ты боишься, что я вызываю у него плотские желания? — напрямую спросила я. — Успокойся: сэр Роберт видит во мне ребенка и глупенькую шутиху.

— Хотя ты не ребенок и не глупенькая, — возразил Дэниел. — И я умею смотреть не только в свои ученые книги. Я же вижу, Ханна, что ты почти влюблена в него. Я этого не потерплю.

Я, как всегда, хотела возразить, но неожиданно почувствовала незнакомое желание, которого прежде не испытывала: взять и рассказать кому-то всю правду о себе. Мне вдруг захотелось быть честной. Всю жизнь, с раннего детства, я училась изощренно лгать ради своей безопасности и безопасности близких. Еврейка в христианской стране, девчонка в мальчишеской одежде, страстная девушка, наряжающая как блаженная. А теперь еще — и девушка, помолвленная с одним и любящая другого.

— Если я расскажу тебе правду о некоторых вещах, ты мне поможешь? — спросила я.

— Всем, чем смогу, — пообещал Дэниел.

— Дэниел, говорить с тобой — все равно что торговаться с фарисеем.

— А разговор с тобой, Ханна, напоминает ловлю рыбы в Галилейском море. Так о чем ты собиралась мне рассказать?

Наверное, я бы ничего ему не сказала и вообще ушла, если бы он снова не схватил меня за руку и не привлек к себе. Он прижался ко мне всем телом. Его набухший член упирался прямо мне в лобок. Я вдруг поняла. Девчонка постарше поняла бы это давным-давно. Желание имеет свою цену, и ее надо платить. Он был юношей, помолвленным со мной. Он желал меня. Я желала его. Все, что от меня требовалось, — рассказать ему правду.

— Дэниел, я расскажу тебе правду. Мои занятия с мистером Ди — не пустое развлечение. Я действительно видела будущее. Я увидела грядущую смерть короля и назвала дату его смерти. Тогда я считала, что ляпнула наобум, но король действительно умер шестого июля. Я видела, что королевой станет Джейн Грей. Потом я увидела королевой Марию. Мне удалось мельком увидеть ее будущее. Оно полно бесконечной печали и разочарований. Я видела будущее Англии, но не поняла смысла дальнейших событий. Джон Ди говорит, что я наделена даром ясновидения. Он связывает это с моей девственностью и убеждает меня беречь дар. Я хочу выйти за тебя замуж. У меня есть к тебе плотские желания. И я не могу не любить сэра Роберта. Вот такая правда. Все сразу.

Мой лоб упирался в камзол Дэниела, и пуговицы вдавливались в кожу. Мне стало неловко, что он увидит эти красные кружки, отпечатавшиеся у меня на лбу, и посмеется над моей глупостью. Тем не менее я не вырывалась из его рук, а он лихорадочно раздумывал над всем, что от меня услышал. Потом Дэниел быстро разжал руки, отодвинулся от меня и внимательно заглянул мне в глаза.

— Что достойного в любви служанки к своему хозяину? — спросил он.

Я отвернулась. Дэниел взял меня за подбородок и заставил смотреть на него.

— Скажи мне, Ханна. Тебе предстоит быть моей женой, и я имею право знать. Считаешь ли ты достойной свою любовь к сэру Роберту?

У меня задрожали губы. К глазам подступили слезы.

— Тут все так перепутано, — промямлила я. — Я люблю его за то, что он вот такой…

Мне было не объяснить Дэниелу, чем меня притягивает Роберт Дадли. Моему языку не хватало слов, чтобы передать, какие чувства во мне вызывает взгляд сэра Роберта, все эти повороты и наклоны его головы. Я не завидовала его богатству и дорогим нарядам. Все это, включая, конечно, и его великолепных лошадей, и даже изысканные сапоги для верховой езды… все это было предметом моего полудетского восхищения.

— Я люблю его не как мужчину. Я люблю в нем то, кем он может стать. Поверь мне, Дэниел, он будет великим человеком. Он примет участие в судьбе английского принца, которому суждено сыграть великую роль в истории Англии. А сейчас, когда мы с тобой говорим, он томится в Тауэре, ожидая смертного приговора. Он ждет этого каждый день. Наверное, так и моя мать ждала, что каждое новое утро может стать последним…

Я замолчала, боясь заплакать.

— Пойми, Дэниел, он сейчас узник, как когда-то узницей была моя мать. Как и она, он стоит на пороге казни. Я люблю его.

Дэниел разжал руки. Тишина печатной комнаты наполнилась ледяным холодом. Это был не уличный холод. Он исходил от Дэниела.

— Не сравнивай этого человека со своей матерью, — отчеканил он. — Сэр Роберт — не узник веры. И в Тауэр его заключили не служители инквизиции, а королева, которая, по твоим словам, отличается мудростью и милосердием. У тебя нет причин любить того, кто сознательно плел нити заговора. Повернись события по-иному, сейчас на троне была бы Джейн Грей, а твою милосердную и сострадательную королеву сэр Роберт и его отец давным-давно казнили бы. Ты любишь бесчестного человека.

Я открыла рот, однако слов для возражения у меня не находилось.

— Ты запуталась, Ханна. Ты зачем-то влезла в его преступные замыслы. Скорее всего, очаровалась его речами, и вся эта мешанина питает твои чувства к сэру Роберту. Я отказываюсь называть это любовью. В тебе говорят девчоночьи фантазии, и не более того. Ты окружила сэра Роберта ореолом и любишь этот ореол. К счастью, я все понимаю, иначе без колебаний пошел бы к твоему отцу и попросил бы освободить меня от обязательств помолвки. Но и позволять тебе дальше играть в эти фантазии я не намерен. Меня не волнует будущее Роберта Дадли, даже самое блистательное. Ты должна сложить с себя все обязательства перед этим человеком и перестать с ним видеться. Ты должна избегать Джона Ди и отказаться от своего дара. До своего шестнадцатилетия ты можешь служить королеве, но помни: ты помолвлена со мной. Наша помолвка — мерило для твоих слов и поступков. А через полтора года, считая с этого дня, мы поженимся, и ты покинешь двор.

— Через полтора года? — почти шепотом повторила я.

Дэниел поднес мою руку к губам и слегка закусил толстый «венерин холм» у основания большого пальца. По обилию плоти в этом месте ярмарочные гадалки и предсказатели судьбы определяли, что женщина созрела для любовных отношений.

— Да, через полтора года, — сухо подтвердил Дэниел. — Иначе, клянусь тебе, я женюсь на другой девушке, и тогда пусть твою судьбу решают алхимик, государственный преступник и обожаемая тобой королева.


Зима была холодной, и даже Рождество не подарило людям радости. Каждый день приносил королеве известия о новых мелких неурядицах и происшествиях в английских графствах. Любое из таких событий в отдельности выглядело неуместной шалостью, дерзостью, грубой выходкой. В одном месте испанского посла забросали снежками. Где-то швырнули дохлую кошку в проход между церковными скамьями. На какой-то стене нацарапали оскорбительные слова. А то на кладбище объявилась старуха, предвещавшая беды и чуть ли не конец света. Казалось, ничего пугающего ни для местной знати, ни для священников. Но когда слышишь об этом постоянно, когда число происшествий множится, они уже воспринимаются предвестниками более грозных событий.

Рождество королева отмечала в Уайтхолле. Она назначила традиционного «владыку буянов» и повелела праздновать весело, как было при ее отце, но настоящего веселья не ощущалось. Пустовавшие места за праздничным столом красноречиво говорили о том, что многие предпочли заблаговременно удалиться. Принцесса Елизавета даже не приехала поздравить сестру с Рождеством. Елизавета оставалась у себя в Эшридже. Ее дом стоял на Большой северной дороге и был весьма удобным местом для наступления на Лондон, если прозвучит такой сигнал. Поредел и королевский совет; разумеется, у всех отсутствующих советников были на то вполне объяснимые и уважительные причины. Французский посол был весь в делах, словно хлопотливая мать семейства, готовящаяся к сочельнику. Опасность подбиралась к самому трону, о чем знала и королева, и все мы.

Епископ Гардинер — главный советник королевы, а также испанский посол советовали ей непременно перебраться в Тауэр и привести всю английскую армию в полную боевую готовность. Вторым их советом было вообще покинуть Лондон и обосноваться в Виндзорском замке, укрепив его на случай осады. Однако к Марии вновь вернулась решимость, какую я видела в ней прошлым летом, когда мы с нею ехали в Кеннингхолл. Она поклялась, что в первое Рождество своего правления ни за что не покинет дворец. Мария правила менее трех месяцев. Неужели и она, подобно Джейн, должна перебираться под защиту стен Тауэра и запирать ворота, не давая разбежаться своим колеблющимся придворным? А что потом? Отдать трон Елизавете, которая с армией сторонников вторгнется в город? Мария заявила, что отпразднует в Уайтхолле не только Рождество, но и Пасху. Пусть тогда распространяют слухи о ее бегстве!

— Что же, Ханна, у нас так невесело? — спросила меня королева. — Я всю жизнь ждала этого Рождества, а теперь мне кажется, что люди разучились веселиться.

Мы с королевой были отнюдь не наедине. У окна, ловя последние часы неяркого дневного света, сидела за шитьем Джейн Дормер. Одна из фрейлин играла на лютне какую-то заунывную мелодию, больше напоминающую погребальный плач. Другая вышивала, привычно накладывая стежки. От движения руки с иглой клубок вышивальных ниток шевелился возле ее ног, как живой. Обстановка в покоях даже отдаленно не походила на веселье. Казалась, вместо замужества Мария собралась отойти в мир иной.

— На следующий год здесь будет веселее, — пообещала я. — Вы выйдете замуж за принца Филиппа.

При упоминании его имени бледные щеки королевы порозовели.

— Тише! — шикнула она на меня, но улыбнулась. — Сомневаюсь, что принц будет много времени проводить в Англии. У него есть дела в других королевствах. Представляешь, какую громадную империю унаследует Филипп? Самую крупную в мире.

— Да, — сказала я, думая о кострах аутодафе. — Я знаю, насколько могущественна Испанская империя.

— Еще бы тебе не знать! — подхватила королева. — Надо убрать мой акцент. Давай постоянно говорить по-испански. Сейчас и начнем.

Джейн Дормер оторвалась от шитья и засмеялась.

— Вскоре мы все должны будем говорить по-испански.

— Принц никого насильно не заставит говорить на этом языке, — поспешно сказала Мария, всегда помня о возможных шпионах и шпионках в своем окружении. — Филипп желает англичанам только того, что им во благо.

— Конечно, — согласилась Джейн, не желая затевать спор. — Я всего лишь пошутила, ваше величество.

Королева кивнула, но лицо ее осталось хмурым.

— Я написала принцессе Елизавете и велела ей вернуться ко двору. Она обязательно должна быть на рождественских торжествах. Напрасно я вообще разрешила ей уехать.

— Едва ли ее возвращение добавит нам веселья, — резонно заметила Джейн.

— Мне не нужно от нее веселья, — поджала губы королева. — Когда я знаю, где она, мне гораздо спокойнее.

— Не стоит заставлять ее ехать. Она слишком больна для путешествий, — неуверенно сказала Джейн Дормер.

— Если она действительно больна. Но если она больна, что же заставляет принцессу вынашивать замыслы покинуть Эшридж и отправиться в Доннигтонский замок? Почему же несчастная больная не едет сюда, где к ее услугам лучшие врачи и надлежащий уход? Доннигтон — не просто замок. Он способен выдержать длительную осаду.

Стало тихо. Даже лютнистка перестала извлекать из лютни траурные звуки.

— Не беспокойтесь, ваше величество. При принце Филиппе в стране восстановится порядок, — сказала дипломатичная Джейн Дормер. — Тогда мы забудем о нынешних тревогах.

И тут вдруг раздался резкий стук стражника, после чего двойные двери распахнулись. Стук в дверь всегда меня настораживал. Я вскочила, чувствуя, как заколотилось сердце. На пороге стоял гонец, сопровождаемый главным советником и Томасом Говардом, герцогом Норфолкским. О герцоге я знала лишь, что он был умелым полководцем и отличился в нескольких сражениях. Лица у гонца и его сопровождающих были весьма мрачные.

Я инстинктивно спряталась за спину королевы. Мне показалось, что эти люди пришли за мной. Должно быть, они прознали, кто я на самом деле, и теперь явились с ордером на арест еврейки-еретички.

Потом я увидела, что меня они вообще не замечают. Все трое глядели на королеву. Глаза у них были холодные, а губы — плотно сжатыми.

— Нет, — прошептала я.

Должно быть, Мария решила, что приход этих людей означает конец ее правления. Она медленно встала и поочередно оглядела каждое из трех суровых лиц. Королева знала, что герцог в любое время способен переметнуться на сторону протестантов. Должно быть, за ее спиной, как на дрожжах, поднялся заговор государственного совета. Если они однажды составили заговор против Джейн Грей, ничто не мешало им составить и второй заговор. Однако на лице Марии не было ни страха, ни даже испуга. Она смотрела на них с таким спокойствием, словно эти люди пришли звать ее на обед. В такие минуты я просто восхищалась ею и искренно любила ее за поистине королевскую смелость и решимость никогда не выказывать своего страха.

— Чем я обязана вашему посещению? — с придворной любезностью спросила королева.

Тем временем все трое прошли на середину комнаты. Лица их не утратили прежней суровости.

— Если у вас такие серьезные лица, вы явно принесли мне хорошие новости, — сказала королева, пытаясь шутить.

Представляю, каких усилий стоило ей это спокойствие!

— Увы, ваше величество, новости у нас очень даже плохие, — сказал епископ Гардинер. — Мятежники отважились выступить против вас. Мой юный друг Эдуард Куртнэ имел мужество во всем мне признаться и уповать на ваше милосердие.

Судя по блеску глаз Марии, она лихорадочно обдумывала возможные размеры мятежа и главных заговорщиков. Однако ее лицо продолжало улыбаться.

— И что же Эдуард вам поведал?

— Заговорщики замышляют поход на Лондон, чтобы отправить вас в Тауэр, а на трон возвести принцессу Елизавету. Некоторые имена нам известны. Это сэр Уильям Пикеринг, сэр Питер Кэрью в Девоне, сэр Томас Уайетт в Кенте и еще сэр Джеймс Крофтс.

Игра в невозмутимость закончилась. По лицу Марии было видно, что такого удара она не ожидала.

— Питер Кэрью? Осенью он пришел мне на подмогу. Он убеждал жителей Девона поддержать меня. Неужели теперь он на стороне мятежников?

— Да.

— И сэр Джеймс Крофтс, мой добрый друг?

— Да, ваше величество.

Я по-прежнему пряталась у королевы за спиной. Почти все имена были мне знакомы. Их назвал мне в Тауэре сэр Роберт, попросив передать его слова Джону Ди. Эти люди должны были осуществить алхимическую свадьбу: превратить серебро в прах и заменить его золотом. Теперь я поняла смысл тех слов. Под серебром он подразумевал Марию, а под золотом — Елизавету. Я вдруг подумала, что вновь предала королеву. Я получала от нее жалованье, но косвенно помогала ее врагам. Возможно, если бы Ди не услышал от меня этих имен, не было бы никакого заговора. А что, если докопаются, кто явился пособником мятежников? Точнее, пособницей?

Королева глубоко вздохнула, восстанавливая спокойствие.

— Ты назвал мне все имена? — спросила она епископа Гардинера.

Епископ взглянул на меня. Я съежилась под его взглядом, но его взгляд скользнул дальше. Ему было не до меня. Он готовился сообщить королеве самую скверную новость.

— Герцог Саффолкский покинул свой дом в Шине, и никто не знает, куда он отправился.

Услышав эти слова, Джейн Дормер замерла, будто ее превратили в соляной столб. Исчезновение герцога Саффолкского означало только одно: он поднимал на мятеж сотни тех, кто так или иначе от него зависел, чтобы восстановить на престоле свою дочь Джейн. Итак, королева столкнулась не с одним, а с двумя мятежами. Одна партия желала видеть на троне Елизавету, другая была готова вернуть туда шестнадцатилетнюю Джейн. Какая же часть страны оставалась верной королеве Марии? Вся ее недавняя решимость остаться в Уайтхолле до Пасхи казалась теперь невыполнимой мечтой.

— А что принцесса Елизавета? Она об этом знает? Она все еще в Эшридже?

— Куртнэ утверждает, что они вот-вот собирались пожениться, отобрать у вас трон и править совместно. Слава Богу, у этого юнца хватило ума своевременно одуматься и покаяться. Естественно, принцесса обо всем знает и ждет в полной готовности. Французский король обещал поддержать ее притязания на трон и отправить сюда свою армию. Возможно, сейчас она возглавляет отряды мятежников.

От этих слов королева стала мертвенно-бледной.

— Ты уверен в том, что говоришь? Моя сестра движется вместе с мятежниками, чтобы казнить меня?

— Да, — сухо подтвердил герцог. — Она по уши завязла в этом заговоре.

— Слава Богу, Куртнэ своевременно рассказал нам об этом, — перебил его епископ. — У нас хватит времени отвезти вас в безопасное место.

— Жаль, что у Куртнэ не хватило сообразительности вообще не марать себя участием в заговоре, — резко ответила королева. — Твой юный друг не просто глупец, а слабый духом, вероломный глупец. Хватит о нем! Что вы оба мне предлагаете?

Герцог выступил вперед.

— Ваше величество, вам нужно незамедлительно отправляться во Фрамлингхэм. На берегу вас будет ждать военный корабль, который увезет вас из Англии в Испанию. Битву против двух партий мятежников вам не выиграть. В Испании вы соберетесь с силами, обдумаете свою стратегию. Возможно, что и принц Филипп…

Королева вцепилась руками в спинку стула.

— Каких-то полгода назад я ехала из Фрамлингхэма в Лондон, — сказала она. — И тогда народ хотел видеть меня своей королевой.

— Вы были для них более предпочтительным выбором, нежели власть герцога Нортумберлендского и его послушной марионетки Джейн Грей, — без всякой придворной учтивости напомнил Томас Говард. — Но я бы не сказал, что народ предпочитал вас Елизавете. Как мы видим, англичане хотят сохранить протестантизм и видеть на троне протестантскую королеву. Очень многие готовы за это умереть. Они не потерпят, чтобы Англией правил принц Филипп Испанский.

— Из Лондона я никуда не уеду, — заявила королева. — Я всю жизнь ждала, когда займу трон, принадлежащий мне по праву престолонаследия. Это трон моей матери. И я не сойду с него.

— У вас нет выбора, — предостерег ее герцог. — Через несколько дней мятежники уже будут у городских ворот.

— Я дождусь этого момента.

— Ваше величество, — обратился к ней епископ Гардинер, — тогда хотя бы переместитесь в Виндзор…

Глаза Марии вспыхнули.

— Ни в Виндзор, ни в Тауэр, ни куда-нибудь еще! Я останусь здесь, и только здесь! Я — английская королева. Я останусь в своем дворце. Пусть они мне в лицо скажут, что не желают видеть меня на английском троне. И не говорите мне больше об отступлении, досточтимые лорды. Мне некуда отступать.

— Как вам будет угодно, — пошел на попятную епископ. — Но времена сейчас тревожные, и вы рискуете жизнью.

— Времена, может быть, и тревожные, только я не позволю себе поддаваться панике, — сказала королева.

— Вы играете в опасную игру, ставя на кон свою жизнь и английский трон, — почти закричал герцог.

— Знаю!

Герцог шумно глотнул воздуха.

— Согласны ли вы на то, чтобы я собрал королевскую гвардию и отряды обученных людей и двинул их против Уайетта в Кенте? — спросил он.

— Да. Но никаких осад городов и уничтожения деревень, — потребовала Мария.

— Это невозможно! — возразил герцог. — Невозможно сражаться и еще следить за тем, чтобы не помять траву на поле битвы.

— Считай это моими приказами, — ледяным тоном произнесла королева. — Я не хочу, чтобы в Англии вспыхнула гражданская война. Не хочу, чтобы пострадали поля, особенно в нынешние голодные времена. Мятежников раздавить, как блох. Но чтобы не гибли те, кто далек от их гнусных замыслов. Каждая смерть невинного горожанина или крестьянина будет на твоей совести.

Герцог свирепо вращал глазами. Я ждала, что он начнет возражать. Королева подошла к нему.

— Верь тому, что я тебе сказала. Я — королева-девственница. Англичане — мои дети. Они должны видеть, что я люблю их и забочусь о них. Я не могу выйти замуж, если Англия будет залита кровью ни в чем не повинных людей. Нужно быть жестоким к мятежникам и милосердным к тем, кто не держит камня за пазухой. Мятежников нужно уничтожить один раз, чтобы их уцелевшим сподвижникам было неповадно. Ты можешь это сделать для меня?

— Нет, — вздохнул герцог, качая головой. Он слишком боялся тратить время на придворную лесть. — Никто в здравом уме не пообещает вам этого. Мятежники собираются сотнями и тысячами. Эти люди не поймут и не примут никаких уговоров. Они понимают только силу. Виселицы на перекрестках дорог и головы, насаженные на копья, убеждают их красноречивее любых проповедников. Поверьте мне, ваше величество: нельзя править англичанами, оставаясь милосердной.

— Ошибаешься, — возразила королева, вставая вровень с ним. — Мое восхождение на престол было настоящим чудом, совершенным с Божьей помощью. Господь своих намерений не меняет. Заговорщиков всего жалкая кучка. Остальных они обманули своими лживыми словами. С помощью Божьей любви мы вернем эти заблудшие души на путь истинный. Ты сделаешь так, как я тебе приказываю. Представь, что Господь ведет и направляет тебя, а Он не позволит пролиться ни одной капли невинной крови. Ни один волосок не должен упасть с головы невинного человека.

Герцог угрюмо поглядывал на нее.

— Это мой приказ, — сказала королева.

Он пожал плечами и поклонился.

— Как прикажете. Но не взыщите за последствия.

Королева вдруг обернулась и посмотрела на меня, как будто хотела спросить, что я думаю обо всем этом. Я слегка поклонилась. Мне вовсе не хотелось рассказывать о невероятном ужасе, обуявшем меня после ее приказа.


Зима 1554 года


Потом я очень жалела, что тогда смолчала и не предупредила королеву о последствиях. Герцог Норфолкский взял лондонских подмастерьев, обученных военному делу, а также королевскую гвардию и повел их в Кент. Он намеревался дать бой людям Уайетта, для чего тщательно выбрал и подготовил место сражения. Сражение должно было состояться через день. Но когда воинство Уайетта подошло к этому месту и лондонцы увидели их честные лица и не менее искреннюю решимость, наши силы, поклявшиеся защищать королеву, стали подбрасывать шапки в воздух и кричать: «Англичане англичан не убивают!»

Не было сделано ни одного выстрела. Самого сражения тоже не было. Люди по-братски обнялись, а затем обратились против герцога и против королевы. Герцог едва унес оттуда ноги, оказав Уайетту большую услугу. Теперь в разношерстной армии мятежников появились обученные люди, которые сразу же принялись учить других. Это сильно повлияло на намерения Уайетта поскорее добраться до стен Лондона.

Моряки военных кораблей, стоявших в Медуэе, всегда были шумными и влиятельными выразителями настроений народа. Они почти сразу же перешли на сторону Уайетта. Их объединяли ненависть к Испании и желание видеть на троне протестантскую королеву. Покидая корабли, моряки забирали с собой оружие и провиант. Эти люди умели сражаться не только на море, но и на суше. Я помнила, как прибытие моряков из Ярмута сразу изменило расклад сил во Фрамлингхэме. Тогда они были настроены помочь Марии. Нынче они намеревались сместить ее с трона и заменить Елизаветой. Когда королева услышала новости с Медуэя, мне показалось, она поняла: это ее поражение.

Королева присутствовала на заседании государственного совета. Многие места пустовали. В комнате отчетливо пахло страхом.

— Половина их сбежали в свои поместья, — сказала она, обращаясь к Джейн Дормер. — Думаю, сейчас они вовсю строчат письма к Елизавете, пытаясь удержаться на двух стульях сразу. Выжидают. Какая сторона победит, к той и примкнут.

Советы тех, кто остался, лишь раздражали Марию. Их мнения были диаметрально противоположны. Одна партия советовала ей отказаться от брака с Филиппом и выбрать себе в мужья принца-протестанта. Другие, наоборот, умоляли ее обратиться за помощью к испанцам, чтобы те с наглядной жестокостью подавили мятеж.

— И в обоих случаях станет понятно, что я не в состоянии править одна! — воскликнула рассерженная королева.

Тем временем армия Томаса Уайетта росла как на дрожжах. В каждом селении, через которое они проходили, двигаясь на Лондон, к ним примыкали все новые и новые добровольцы. Опьяненные таким успехом, мятежники достигли южного берега Темзы и… остановились. Оказалось, что Лондонский мост поднят, а пушки Тауэра нацелены прямехонько на южный берег и готовы начать обстрел.

— Я приказала повернуть пушки для острастки мятежников, а не для стрельбы по ним, — заявила королева.

— Ваше величество, ради Бога… — попытался возразить кто-то из оставшихся советников.

Мария решительно затрясла головой.

— Вы что же, хотите, чтобы я открыла огонь по Саутварку? По тому селению, где меня радушно приветствовали, как королеву? Я не стану стрелять по жителям лондонского предместья.

— Поймите же: лагерь мятежников теперь в пределах досягаемости орудий. Достаточно одного мощного залпа, и от них останутся жалкие крохи.

— Пусть стоят лагерем. Мы поднимем свою армию и заставим их отступить.

— Ваше величество, у вас нет армии. Нет солдат, чтобы сражаться за вас.

Королева побледнела, но ее лицо не утратило решимости.

— У меня пока нет армии, — сказала она, сделав ударение на слове «пока». — Но я соберу ее из добропорядочных жителей Лондона.

Советники уговаривали ее внять голосу здравого смысла. Дозорные приносили сведения о постоянно растущем лагере мятежников на южном берегу Темзы. Мария оставалась непреклонной. Она облачилась в официальный наряд королевы и отправилась в городскую ратушу для встречи с лорд-мэром и народом. Джейн Дормер, другие фрейлины и я находились в ее свите. Всем было приказано одеться как можно величественнее и держаться уверенно, словно мы знали способ остановить беду.

— Не понимаю, зачем ты туда идешь, — ткнув пальцем в мою сторону, язвительно произнес один из пожилых советников. — В свите королевы и так предостаточно шутов.

— Я не просто шутиха. Я — невинная дурочка, — с вызовом ответила я. — Не знаю насчет шутов, а вот невинных в ее свите можно сосчитать по пальцам. Полагаю, вы к их числу не относитесь.

— Достаточно того, что я сглупил, оказавшись здесь, — мрачно признался он.

Из всех фрейлин и придворных только мы с Джейн надеялись выбраться из Лондона живыми. Мы были рядом с королевой во времена Фрамлингхэма и знали о ее способности переламывать, казалось бы, безнадежные ситуации, обращая их в свою пользу. Мы видели неистовый блеск ее темных глаз и горделивую походку. Мы видели, как она увенчала свою голову короной и улыбнулась, глядя на свое отражение в зеркале. Перед нами была не королева, перепуганная силой неодолимого врага. Несомненно, она готовилась к игре, ставкой в которой была ее жизнь, но готовилась так, словно собиралась играть в «кольца». Перед лицом опасности она объединялась со своим Богом, и все страхи отступали. Не знаю, как бы повела себя Елизавета, если бы сейчас правила она.

Возможно, королева не думала о страхе. А мне было страшно. Я видела, как казнят людей. Мои ноздри ощущали дым костров, на которых сжигали еретиков. Из всех ее фрейлин, пожалуй, только одна я не понаслышке знала, что такое смерть.

— Ханна, ты пойдешь со мной? — спросила королева, будто мы шли не на судьбоносную встречу, а посмотреть заезжих лицедеев.

— Конечно, ваше величество, — еле ворочая холодными губами, ответила я.

В зал ратуши привезли королевский трон. Казалось, туда набилась чуть ли не половина Лондона. Людям было любопытно увидеть и услышать, как королева Мария будет сражаться за собственную жизнь.

И вот королева встала: маленькая, хрупкая. Тяжелая корона давила ей на голову, а тяжелое одеяние — на плечи. Мне вдруг подумалось, что ей не хватит доводов, чтобы убедить лондонцев сохранить веру в нее. Сейчас она выглядела так, как выглядит женщина, не умеющая и шагу ступить без повелений и подсказок мужа.

Королева приготовилась заговорить, но у нее как будто пропал голос.

— Дорогой Боже, отверзи мне уста, — взмолилась она.

Я подумала, что это у нее от страха. Наверное, она боялась, что с минуты на минуту в зал явится Уайетт и потребует, чтобы она освободила трон для принцессы Елизаветы. Королева вдруг показалась мне совершенно беззащитной. Но потом она заговорила! Ее голос зазвучал громко и ровно. Она не сбивалась, не проглатывала слова. Она буквально пела свою речь, как рождественский хорал.

Мария не пыталась очаровать людей своим красноречием. Она говорила очень просто и по существу. Рассказала о своем наследии, о том, что, по завещанию отца, трон в случае смерти Эдуарда должен был перейти к ней. Она напомнила, как полгода назад ее по всей Англии признавали законной королевой и приносили клятвы верности. Теперь настало время показать свою верность на деле. Мария снова говорила о своем положении королевы-девственницы, детьми которой являются все жители страны. Она любила их материнской любовью, считая каждого своим сыном или своей дочерью. И при такой искренней, бескорыстной любви она рассчитывала на взаимность.

Она умела очаровывать. Пожалуй, даже обольщать. Трудно было поверить, что это — наша Мария, которой вечно нездоровилось, которая могла плакать из-за нежелания сестры ходить к мессе и сердилась по пустякам. Еще недавно она вела себя так, будто находилась под домашним арестом. Сейчас она превратилась в пылающий факел страсти и добилась своего: огонь ее сердца передался сердцам собравшихся. Она поклялась им, что выйдет замуж для их же блага, чтобы подарить стране наследника престола. Если же народу такое не по нраву, она останется королевой-девственницей. Она убеждала собравшихся, что думала не о своем счастье, а исключительно о благе страны, что муж как таковой ей не нужен. Опять-таки, она заботилась о престолонаследии, о последующей передаче власти своему сыну. Все остальное — беспочвенные слухи и домыслы. Она не выйдет замуж наперекор желаниям народа и ни с кем не разделит трон. Замужняя или незамужняя, она будет править Англией одна. Она принадлежала народу, народ принадлежал ей, и никакая сила на свете не могла изменить такой порядок вещей.

Глядя на собравшихся, я видела, как хмурые лица светлели. Люди начинали улыбаться и кивать. Многим хотелось любить королеву, хотелось порядка и определенности и не хотелось очередных потрясений и перемен. Многим импонировало, что королева умеет управлять своим желаниями и даже готова ими поступиться ради блага народа. Королева клятвенно обещала собравшимся: если они сохранят верность ей, она останется верна им. Потом Мария улыбнулась залу, будто все это было игрой. Я помнила эту улыбку и эти интонации. Точно так же она вела себя во Фрамлингхэме, говоря, что отстаивает свое законное право на трон и готова отстаивать его силой оружия. Ситуация повторялась. Противники Марии вновь собрали армию. Они не хотели возвращения католических порядков, и принцесса Елизавета казалась им лучшим выбором, чем ее набожная сестра. Похоже, что и другие страны были на стороне Елизаветы, а иностранные союзники Марии как-то незаметно исчезли. Но королева тряхнула головой, и бриллианты на ее короне выстрелили в зал лучиками света. Она улыбалась так, будто в этой разношерстной толпе лондонцев каждый ее обожал. И случилось чудо: королева покорила их своим обаянием.

— А теперь, мои дорогие подданные, соберитесь с духом и выступите против мятежников. Не бойтесь их. Уверяю вас: я их совершенно не боюсь!

Она была великолепна. Наверное, Мария принадлежала к тем женщинам, чье удивительное обаяние раскрывалось лишь в минуты опасности. Собравшиеся подбрасывали шапки в воздух. Ее приветствовали, как Деву Марию. Слова королевы передавали тем, кто не сумел пробиться в зал ратуши. Ее речь разнеслась по всему городу. Королева — их мать; она любит их, как родных детей. И пока они платят ей ответной любовью, она не пойдет им наперекор.

Лондон, в полном смысле слова, обезумел, торопясь поддержать Марию. Сразу же нашлись добровольцы, готовые выступить против мятежников. Женщины рвали простыни и даже свое нижнее белье на бинты для возможных раненых, пекли хлеб и собирали другой провиант для ополченцев. Между тем счет сторонников Марии шел уже на тысячи. И королева снова одержала победу. Через несколько дней армию Уайетта окружили и разбили, но это было уже следствием. Настоящую победу королева одержала тогда, в ратуше, где ее оружием была высоко поднятая голова и искренние слова о любви.


И вновь королева убедилась: удержать трон сложнее, нежели завоевать его. После подавления мятежа она несколько дней подряд сражалась со своей совестью, пытаясь решить болезненный вопрос: как поступить с мятежниками, выступившими против нее? Бог дважды помог ей сохранить трон, но нельзя же все перекладывать на плечи Бога. Жизнь вторично преподала ей суровый урок: милосердие к мятежникам чревато новыми мятежами.

Все советники, с кем она обсуждала этот вопрос, были единодушны: пока существует паутина заговорщиков, безопасность страны и трона остается под угрозой. А потому всех, так или иначе причастных к заговору, нужно арестовать, судить за измену и казнить. Более — никакого милосердия, и пусть не надеются на ее готовность без конца прощать. Даже те, кто в прошлом одобрял ее снисходительное отношение к Джейн Грей и братьям Дадли, содержащимся в Тауэре, теперь убеждали королеву казнить и этих мятежников. Не важно, что леди Джейн не участвовала в нынешнем мятеже; не важно, что она не участвовала и в летней попытке переворота. Она позволила увенчать свою голову королевской короной, и теперь эту голову нужно поскорее отсечь от туловища.

— Поймите, ваше величество, если бы тот мятеж удался, Джейн Грей не вступилась бы за вас, — нашептывали ей.

— Ей всего шестнадцать лет, — отвечала Мария, прижимая пальцы к саднящим вискам.

— Зато ее отец принимал живейшее участие в нынешнем мятеже, надеясь вернуть дочь на трон. Другие собирались посадить туда принцессу Елизавету. Да, они обе молоды, но от них тянутся черные зловещие тени. Они обе — ваши заклятые враги. Само их существование означает постоянную угрозу для вашей жизни. Правильнее всего было бы казнить обеих, и как можно скорее.

Устав слушать советы жестокосердных людей, королева решила обратиться к Богу.

— Джейн Грей виновна лишь в своем происхождении, — прошептала она, глядя на изображение распятого Христа.

Она молча ждала, словно надеясь, что случится чудо и Христос ответит.

— Спаситель, Ты знаешь не хуже, чем я, что Елизавета по-настоящему виновна, — продолжала она. — Но как я могу послать сестру на плаху?

Джейн Дормер многозначительно взглянула на меня, и мы обе передвинули наши стулья так, чтобы заслонить королеву от глаз и ушей остальных фрейлин. Незачем им слушать слова коленопреклоненной королевы. Сейчас она совещалась с единственным советником, которому доверяла безраздельно. Она складывала к израненным, пробитым гвоздями ногам Христа варианты решений, надеясь, что тот укажет ей наиболее правильный.

Государственный совет искал доказательства причастности Елизаветы к мятежу. Нашлось столько, что хватило бы на целую дюжину ее казней. Еще в самом начале мятежа она встречалась с Томасом Уайеттом и Уильямом Пикерингом. Никто не знал лишь, что свою роль во всем этом сыграла и я. Елизавета была опытной заговорщицей. Идя со мной по галерее, она разыгрывала из себя послушную сестру, но усердно запоминала все, что слышала от меня. Заговор провалился исключительно из-за глупости и трусости Эдуарда Куртнэ. Я не сомневалась (думаю, королева тоже): если бы заговорщики победили, то сейчас во главе стола сидела бы королева Елизавета и решала, стоит ли казнить свою старшую сестру. Наверняка, и она часами стояла бы на коленях, спрашивая у Бога совета, но потом все-таки подписала бы смертный приговор.

В дверь постучался стражник, затем в проеме появилась его голова.

— В чем дело? — тихо спросила Джейн Дормер.

— Послание для королевской шутихи. Пусть идет к боковым воротам, — сказал молоденький стражник.

Я кивнула и осторожно выбралась из комнаты. Мое появление в приемной сразу вызвало некоторый интерес. Там собралось немало просителей из Уэльса, Девона и Кента — графств, наиболее рьяно выступивших против королевы. Они были готовы умолять о милосердии ту, которую совсем еще недавно намеревались уничтожить. Они даже не знали, кто выйдет из открывшейся двери королевских покоев, но их лица уже были полны надежд. Неудивительно, что королева часами молилась, взывая к Богу и желая узнать Его волю. Однажды она уже проявила милосердие к тем, кто выступал против нее. Окажется ли она милосердной и в этот раз? А может, она настолько милосердна, что будет прощать своих врагов всегда, что бы они ни замышляли?

Здесь собрались предатели и родственники предателей. Я не собиралась выказывать им никакой учтивости, а довольно грубо протолкнулась к выходу. Более того, они были мне ненавистны. Я не верила в их раскаяние. Кто-то из этих людей дважды пытался сместить законную королеву. А теперь они стоят, потупив глаза, мнут в руках шапки и надеются на прощение? Но зачем им прощение? Чтобы вернуться по домам, передохнуть и взяться плести новые заговоры? Кажется, я начинала понимать советников королевы, утверждавших, что смертельный враг остается таковым до самой своей смерти.

Я с облегчением выбралась на каменную винтовую лестницу и поспешила к воротам. Честно говоря, я надеялась увидеть Дэниела и даже расстроилась, увидев незнакомого парнишку в простой домотканой одежде. Кто он и кому служит — понять было невозможно.

— Что тебе от меня нужно? — спросила я, по привычке насторожившись.

— Вот, я принес для сэра Роберта, — сказал он, сунув мне в руки две книги — молитвенник и Новый Завет.

— От кого?

— Ему эти книги понадобятся, — вместо ответа заявил мне парень. — Мне сказали, что ты охотно согласишься отнести их сэру Роберту.

Не дожидаясь моего ответа, посланец нырнул в темноту и побежал, пригибаясь к стене. Я осталась с двумя книгами и кучей вопросов.

Прежде чем вернуться во дворец, я тщательно перелистала книги, потом заглянула на последние страницы, нет ли там тайных посланий. Ничего скрытого и опасного. Я вполне могла отнести книги сэру Роберту. Я только не знала, хочется ли мне идти в Тауэр.


В Тауэр я отправилась утром, когда уже совсем рассвело. Пусть видят, что мне нечего прятать. Я показала стражнику книги, но на этот раз их осматривали куда придирчивее. Стражник, как и я, перелистал страницы и заглянул в прорезь переплета — нет ли каких вложений.

— А что за буквы такие странные? — подозрительно спросил он.

— Это на греческом языке, — объяснила я. — Вторая книга — на латыни.

Он смерил меня взглядом.

— Покажи, что у тебя под камзолом. И карманы выверни.

Я молча расстегнула камзол и вывернула карманы.

— А ты кто вообще? Парень, девчонка или что-то среднее?

— Я — шутиха королевы. Так что не донимай меня вопросами, а лучше пропусти.

— Да благословит Господь ее величество! — с пафосом воскликнул стражник. — И все диковины, которыми она забавляется!

Он повел меня через лужайку не в Белую башню, а совсем в другое здание. Я шла за стражником, стараясь не глядеть туда, где обычно воздвигали эшафот.

Мы подошли к красивым двойным дверям, затем поднялись по винтовой лестнице. В ее конце стоял другой стражник. Он молча отпер дверь и впустил меня.

Сэр Роберт стоял возле окна и вдыхал холодный ветер, дувший с реки. Услышав звук открывающейся двери, он повернул голову. Я сразу поняла: он обрадовался моему приходу.

— Мисс Мальчик! — воскликнул он. — Наконец-то!

Комната, в которой он помещался теперь, была больше и лучше прежней. Она выходила в темный двор. Из окна была видна Белая башня, подпирающая собой низкое зимнее небо. Я сразу обратила внимание на громадный камин. Его облицовочные камни были густо испещрены гербами, инициалами и именами тех, кто томился здесь. Им хватало времени, чтобы перочинными ножами вырезать на камне свои имена. Я заметила герб Дадли, вырезанный братом и отцом сэра Роберта.

Месяцы, проведенные в тюрьме, начали сказываться на внешности сэра Роберта. Его кожа стала еще бледнее. Со времени второго мятежа ему запретили прогулки, и он все время находился в помещении. Его глаза показались мне посаженными еще глубже, чем в то время, когда он был любимым сыном самого могущественного человека в Англии. Однако сэр Роберт продолжал следить за собой. Он был чисто одет и гладко выбрит, а его волосы не утратили блеск и шелковистость. При виде его у меня заколотилось сердце, хотя я попыталась сдержать свои чувства и увидеть этого человека тем, кем он был на самом деле: предателем, приговоренным к смерти и ожидающим дня своей казни.

Сэру Роберту хватило беглого взгляда, чтобы разгадать мое состояние.

— Мисс Мальчик, ты недовольна мной? Я тебя чем-то обидел?

— Ну, что вы, сэр Роберт.

Он подошел ближе. Его чистые сапоги вкусно пахли кожей, и еще вкуснее пах бархатный камзол. Эти запахи манили меня, но я попятилась назад.

Сэр Роберт, как и в прошлый раз, взял меня за подбородок и повернул лицом к себе.

— Что-то вид у тебя несчастный, — заметил он. — В чем дело? Не ощущаешь себя помолвленной?

— Дело не в помолвке.

— Тогда что? Скучаешь по Испании?

— Нет.

— Тебя донимает кто-нибудь из фрейлин? Обычные женские «царапки»?

Я покачала головой.

— Тебе неприятно находиться здесь? Ты вообще не хотела сюда идти?

Должно быть, мое лицо меня выдало.

— Вот оно что! Вероломство! Тебя перевербовали, мисс Мальчик. Со шпионами такое часто бывает. Тебя перетащили на другую сторону, и теперь ты шпионишь за мной.

— Нет, — резко ответила я. — Ни за что. Я никогда бы не стала шпионить за вами.

Я бы вырвалась и убежала, но мое лицо находилось между его ладонями. Я не могла вырваться, а сэр Роберт смотрел мне в глаза и читал меня, как разгаданный шифр.

— Ты разочаровалась в моем деле, разочаровалась во мне и теперь служишь не мне, а ей, — с упреком сказал он. — Ты любишь королеву.

— Ее трудно не полюбить, — попыталась оправдаться я. — Она — удивительно прекрасная женщина. Она — храбрейшая женщина. Таких я в жизни встречаю впервые. Ее оружие — вера, и этим оружием она каждый день сражается с миром. Она уже наполовину святая.

Он улыбнулся.

— Вот такая ты, девочка, — со смехом сказал сэр Роберт. — Обязательно в кого-нибудь да влюблена. Значит, теперь вместо своего настоящего господина ты предпочла королеву.

— Нет, сэр Роберт. Иначе не пришла бы. Я выполнила ваши поручения. А эти книги мне передал совершенно незнакомый парень. Возможно, мне было небезопасно приходить сюда.

Он задумчиво пожал плечами.

— И ты меня не предавала?

— Когда? — в ужасе спросила я.

— Когда я просил тебя передать мои слова принцессе Елизавете и моему наставнику.

Мое лицо перекосило от ужаса. Такое мне даже в голову не могло прийти.

— Храни вас Господь, сэр Роберт! Что такое вы говорите? Я выполнила оба поручения и никому ни о чем не рассказывала.

— Тогда почему все пошло вкривь и вкось?

Он убрал руки от моего лица и отвернулся. Он прошел к окну, потом — к столу. Это был обычный стол, служивший ему и письменным, и обеденным. Оттуда сэр Роберт направился к камину. Должно быть, то был привычный путь его прогулок по комнате: четыре шага до стола, четыре шага до камина и четыре шага до окна. Этим ограничивалось все его пространство. Я представила, каково оказаться в такой клетке человеку, привыкшему постоянно находиться в движении. С утра, еще не позавтракав, он выезжал на прогулку верхом, мог целый день провести на охоте, а потом до полуночи танцевать с придворными дамами.

— Сэр Роберт, я знаю ответ. Он прост. Вас всех предал Эдуард Куртнэ. Он испугался, пришел к епископу Гардинеру и рассказал о готовящемся заговоре, — совсем тихо сказала я. — А епископ сообщил об этом королеве.

Он резко повернулся ко мне.

— Бесхребетный щенок! Как они могли оставить его без присмотра?

— Епископ и раньше знал, что что-то затевается. И не только он. Это ощущали все.

Сэр Роберт кивнул.

— Том Уайетт никогда не умел действовать осмотрительно.

— Теперь ему придется отвечать за все. Насколько я знаю, сейчас его допрашивают.

— Чтобы выведать, кто еще был причастен к заговору?

— Чтобы заставить его назвать имя принцессы Елизаветы.

Сэр Роберт уперся кулаками в оконную раму, будто собирался раздвинуть каменную стену и улететь на волю.

— У них есть доказательства ее вины?

— Предостаточно, — язвительно усмехнулась я. — Сейчас королева беспрестанно молится, стоя на коленях. Просит Бога о наставлении. Если она решит, что Бог велит ей принести Елизавету в жертву, это не будет выглядеть как казнь ни в чем не повинной принцессы. Честное слово, доказательств против Елизаветы очень много.

— А что с Джейн?

— Королева пытается ее спасти. Она увещевала Джейн изучить путь истинной веры. Королева надеется, что Джейн отречется от протестантизма и тогда будет прощена.

— Что есть истинная вера, мисс Мальчик? — коротко рассмеявшись, спросил сэр Роберт.

Я густо покраснела.

— Сэр Роберт, я лишь передаю вам то, что говорят при дворе.

— И ты тоже с этим согласна, моя маленькая conversa,[5] моя nueva cristiana?[6]

— Да, — ответила я, выдерживая его взгляд.

— Говоря проще, шестнадцатилетней девочке предлагают сделку с совестью, — сказал он. — Бедняжка Джейн. Или вера, или смерть. Королева что же, хочет сделать из своей родственницы великомученицу?

— Она хочет, чтобы все обратились к католичеству, — сказала я. — Она хочет спасти Джейн от смерти и проклятия.

— А меня? — без всяких эмоций спросил сэр Роберт. — Я тоже буду помилован? Или меня бесповоротно решено казнить? Как ты думаешь?

Я покачала головой.

— Здесь я ничего не могу вам сказать. Если королева Мария последует советам, тогда все, в чьей верности она сомневается, будут повешены. Солдат, что участвовали в мятеже, нынче казнят на каждом углу.

— В таком случае мне надо поскорее прочесть эти книги, — сухо проговорил сэр Роберт. — Глядишь, и мне воссияет свет истинной веры. Как ты считаешь, мисс Мальчик? Тебе он воссиял? Ты обрела истинную веру?

Послышался стук в дверь.

— Шутихе пора уходить, — сказал стражник, заглядывая в комнату.

— Подожди еще немного, — попросил сэр Роберт. — Я еще не заплатил ей за книги. Я скоро.

Стражник подозрительно покосился на нас обоих, после чего закрыл дверь и запер ее на засов. В комнате стало нестерпимо тихо.

— Сэр Роберт, не мучайте меня! — чуть не плача, взмолилась я. — Я такая, какой была всегда. Я — ваша.

Он посмотрел на меня, потом заставил себя улыбнуться.

— Мисс Мальчик, я — конченый человек. Живой покойник. Тебе лучше оплакать меня, а потом забыть. Благодари Бога, что все эти события не сделали тебя нищей. Тебе повезло: шуты нужны всегда. Я хоть как-то тебе помог, моя девочка-мальчик, и рад этому.

— Сэр Роберт, вы не можете умереть, — прошептала я. — Мы с мистером Ди заглянули в зеркало и увидели ваше будущее. Сейчас у вас трудные времена, но этим ваша жизнь не кончится. Мистер Ди сказал, что вы умрете в своей постели и познаете большую любовь. Любовь королевы.

Он слушал меня, сдвинув брови, потом слегка вздохнул, как человек, искушаемый лживой надеждой.

— Несколько дней назад я бы стал умолять рассказать мне все. Но сейчас слишком поздно. Сейчас придет стражник, и тебе нужно будет уйти. Теперь слушай: я освобождаю тебя от всех обязательств передо мной и от служения мне. Твоя работа на меня закончилась. Пока ты при дворе, ты можешь заработать неплохие деньги себе на приданое, а потом выйти замуж за того, с кем помолвлена. Ты можешь стать настоящей шутихой королевы и забыть обо мне.

— Сэр Роберт, я никогда не смогу забыть вас, — прошептала я, приближаясь к нему.

Он улыбнулся.

— Спасибо тебе, мисс Мальчик. Я буду благодарен за любые молитвы, какие ты вознесешь в час моей смерти. В отличие от большинства моих соотечественников меня не волнует, какие это молитвы. Для меня достаточно, что они исходят из сердца, а твое сердце полно любви.

— Может, вам нужно кому-то что-то передать? — спохватилась я. — Скажем, мистеру Ди? Или принцессе Елизавете?

— Никаких посланий, — покачал головой сэр Роберт. — Все кончено. Думаю, очень скоро я с ними встречусь на небесах. Или в аду. Это зависит от того, кто из нас правильно понимает природу Бога.

— Вы не можете умереть! — крикнула я, задыхаясь от душевной боли.

— Сомневаюсь, что советники королевы убедят ее сохранить мне жизнь, — сказал он.

Мне было невыносимо слушать, как человек говорит о собственной смерти.

— Сэр Роберт, неужели я ничего не могу сделать для вас? Совсем ничего?

— Возможно, кое-что сможешь, — ответил он. — Попробуй убедить королеву не казнить Джейн Грей и принцессу Елизавету. Джейн вообще ни в чем не виновата. А Елизавета… она должна жить. Такая женщина, как она, родилась не затем, чтобы умереть, не достигнув двадцати лет. Если ты хотя бы отчасти сумеешь выполнить эти поручения, мне будет гораздо легче умирать.

— А почему я не могу просить и за вас?

Он вновь взял меня за подбородок, наклонился и нежно поцеловал в губы.

— Не надо за меня просить, — таким же нежным голосом сказал он. — Я конченый человек. А этот поцелуй, мисс Мальчик, мой дорогой маленький вассал… этот поцелуй был моим последним подарком тебе. Это был прощальный поцелуй.

Он повернулся к окну и позвал стражника. Мне оставалось лишь уйти, покинуть эту холодную комнату. А сэру Роберту оставалось ждать, когда ему объявят, что эшафот готов, палач уже наточил свой топор и настало время прощаться с жизнью.


Я вернулась во дворец. Все, что происходило вокруг, я воспринимала, как во сне. В тот день мы четыре раза ходили к мессе. Я становилась на колени и истово молилась, прося Бога, пощадившего Марию, пощадить и сэра Роберта.

Королеву вполне устраивало мое печальное, изможденное душевными страданиями лицо. Она победила, Лондон ее поддержал, но ничего в поведении Марии не говорило о радости победы. Она вела себя так, словно потерпела поражение и теперь вынуждена доживать свои дни в ссылке. Настроение королевы, естественно, передавалось и двору. Нерешительность, постоянные тревоги, постоянное ожидание новых бед. Каждый день, после мессы и завтрака, королева выходила к реке и гуляла, глубоко засунув руки в меховую муфту. Холодный ветер, развевавший полы ее одежд, заставлял убыстрять шаги. Я шла позади, плотно закутавшись в свой черный плащ. Как хорошо, что моя шутовская ливрея состояла из плотных теплых панталон и такого же теплого камзола. Я бы ни за что не согласилась сейчас нарядиться в женское платье, даже если бы это был наряд испанской принцессы.

Королеву по-прежнему одолевали тяжкие раздумья, и потому на этих прогулках я не решалась с нею заговаривать. Я плелась за нею на расстоянии двух шагов, поскольку знала, что ей приятно, когда кто-то идет сзади. Особенно в этом стылом, продуваемом всеми ветрами саду. Слишком много лет она провела в одиночестве. Так что наши совместные молчаливые прогулки не казались мне королевской прихотью.

Сегодня с реки дул особенно холодный ветер, не располагавший к долгим хождениям. Плотный плащ и меховой воротник все равно не спасали Марию от ледяных порывов. Я шла, опустив голову, и не знала, что королева остановилась. Я буквально налетела на нее, ударившись ей в спину.

— Простите меня, ваше величество, — пробормотала я, кланяясь и отходя в сторону.

— Можешь идти рядом со мной, — сказала она.

Я все так же молча пошла с нею рядом, ожидая, что она о чем-то заговорит. Но королева молчала. Мы дошли до небольшой садовой калитки. Гвардеец широко распахнул ее. Во дворце уже ждала служанка с парой сухих туфель. Я сняла плащ, повесила его на руку и несколько раз топнула застывшими ногами.

— Идем со мной, — велела королева.

Я покорно пошла с нею по каменной винтовой лестнице, что вела прямо в королевские покои. Я знала, почему она выбрала вход со стороны сада. Войди мы через главное здание, нам бы еще на лестнице, по всей галерее и в приемной встретились бы толпы просителей. Половина из них явились просить за своих сыновей и братьев, которым предстояло разделить участь казненного Тома Уайетта. Среди просителей преобладали женщины. Королеве пришлось бы идти мимо десятков заплаканных женщин. Она и так выдерживала эту пытку утром, отправляясь к мессе, и когда шла обедать. Просительницы тянули к ней молитвенно сложенные ладони, шептали ее имя и умоляли о пощаде. Чаще всего Мария проходила молча либо бросала короткое «нет». Неудивительно, что после прогулки ей не хотелось снова окунаться в это море человеческих страданий.

Лестница вывела нас в небольшую приемную, соединенную с покоями королевы. Джейн Дормер, как всегда, сидела с шитьем возле окна. Рядом с нею шили и вышивали еще с полдюжины фрейлин. Одна из женщин читала Псалтырь. Королева обвела глазами комнату, словно учительница, проверяющая послушание своих учеников. Легкий кивок означал, что она довольна. Когда Филипп Испанский, наконец, соизволит приехать, он найдет добропорядочный и набожный двор.

— Иди сюда, Ханна, — позвала она меня, садясь возле камина.

Я пододвинула табурет, уселась и уперлась коленками в подбородок, глядя на королеву и ожидая ее дальнейших слов.

— Окажи мне услугу, — вдруг сказала королева.

— С удовольствием, ваше величество.

Я уже собралась вскочить на ноги, думая, что сейчас она куда-нибудь пошлет меня с поручением, но королева опустила руку мне на плечо.

— Я не отправляю тебя с посланием. Мне нужно, чтобы ты кое на что взглянула.

— Кое на что взглянула? — повторила я, не представляя, о чем речь.

— Взглянула не телесными очами, а своим даром, своим внутренним зрением.

Я замешкалась.

— Ваше величество, я попробую это сделать, но, вы же знаете, мой дар мне не подчиняется.

— Знаю. Но ты дважды предсказывала мне будущее. В первый раз ты сказала, что я стану королевой, а во второй — предостерегла, что принц может разбить мне сердце. Сейчас я хочу вновь услышать твои предостережения.

— Предостережения? Против чего? — шепотом спросила я, поскольку мы обе не желали делать этот разговор достоянием фрейлин.

Возможно, предосторожность была излишней — сыроватые дрова в камине трещали слишком громко, заглушая наши слова.

— Против кого, — поправила меня королева. — Против Елизаветы.

Я молчала, разглядывая янтарные пещеры, возникавшие в поленьях.

— Ваше величество, в таких делах есть куда более мудрые головы, чем моя, — сказала я.

Мне показалось, что все пламя стало рыжим, под цвет волос опальной принцессы. На какое-то мгновение в игре огня мелькнула самоуверенная улыбка Елизаветы.

— У них есть знания. Есть опыт. Но ни у кого из моих советников нет твоего дара.

Мне по-прежнему было неуютно.

— Принцесса собирается приехать ко двору?

— Нет, — покачала головой Мария. — Она не приедет. Утверждает, что больна. И не просто больна. Едва ли не при смерти от своей водянки. У нее раздуло живот, руки и ноги. Даже с постели встать не может, не говоря уже о поездке сюда. Водянку она не придумала, с нею такое бывало и раньше. Но странно, что приступы всегда одолевают ее в определенные моменты.

— В какие, ваше величество?

— Когда она очень боится. И когда ее на чем-то поймали и загнали в угол. Первый раз она вот так же почти умирала, когда казнили Томаса Сеймура. Нынче, мне думается, она боится обвинений в причастности к заговору. Я отправляю к ней своих врачей и хочу, чтобы ты тоже поехала.

— Конечно, я поеду, — ответила я, не зная, что еще говорить в подобных случаях.

— Посиди с нею, почитай ей. Стань ее компаньонкой, как летом ты была моей. Если ей полегчает и она сможет приехать ко двору, ты поедешь вместе с нею и в пути будешь поддерживать ее дух. Если же она действительно умирает, ты утешишь ее, пошлешь к ней священника и попытаешься направить ее мысли на спасение. Ей еще не поздно получить Божье прощение. Молись за нее.

— Прикажете что-нибудь еще? — спросила я таким тихим голоском, что королеве пришлось вытянуть шею.

— Да, Ханна, — суровым тоном ответила Мария. — Ты будешь шпионить за нею. Я должна знать все, чем она занята, с кем видится, что происходит у нее в доме. Не удивлюсь, если там собираются уцелевшие или не выявленные лжецы и еретики. Запоминай все, о чем говорят эти люди. Запоминай произносимые имена. Пиши мне каждый день и сообщай обо всем, что узнала. Я должна знать, не начала ли она плести против меня новый заговор. Если да, мне нужны доказательства.

Я крепко обхватила колени. У меня дрожали ноги, дрожали пальцы.

— Ваше величество, я не могу быть шпионкой, — прошептала я. — Я не могу стать невольной причиной того, что молодую женщину арестуют, будут судить и казнят.

— Ханна, ты теперь служишь мне, — мягко напомнила королева. — Герцог Нортумберлендский казнен, а Роберт Дадли заперт в Тауэре. Тебе не остается ничего иного, как только выполнять мои повеления.

— Я — шутиха, а не шпионка, — возразила я. Ваша шутиха, но не ваша шпионка.

— Я помню, кто ты. Я не столько приказываю, сколько прошу тебя призвать свой дар и помочь мне. Или тебе больше понравится, если я прикажу вытащить Елизавету из постели и, невзирая на ее болезнь, доставить в Тауэр? Уж тогда я точно оборву все ниточки, тянущиеся от нее к заговорщикам.

Меня снова ставили перед выбором, который выбором не являлся. Мое упрямство могло стоить мне не только места при дворе. Пока что королева дергала за ниточки других клубков. Если она, рассердившись на мое упрямство, потянет нить моего клубка, я поставлю под удар не только себя, но и отца, а возможно, и Дэниела.

Я угрюмо кивнула.

— Я не требую от тебя ничего невыполнимого, — уже мягче продолжала королева. — Поедешь к Елизавете, будешь служить ей, как служила мне, и докладывать обо всем, что увидишь и услышишь. Но важнее всего дождаться, когда заговорит твой дар. Думаю, ты сумеешь увидеть сквозь завесу ее лжи и расскажешь мне, что она замышляет на самом деле.

— Но если она больна и умирает…

На какое-то мгновение жесткие морщины вокруг рта и глаз немного разгладились.

— Если она умрет, я потеряю единственную сестру, — бесцветным голосом ответила королева. — Возможно, я жестокосердна. Я посылаю других, когда должна была поехать сама и все увидеть собственными глазами. Когда человек умирает, ему прощаешь почти все и думаешь только о том, чтобы согреть его последние мгновения. Я ведь помню Елизавету, когда она была совсем маленькой и еще даже не ходила. Она училась ходить, держась за мою руку.

Королева улыбнулась, вспоминая пухлые детские пальчики, цепляющиеся за нее. Потом она резко встряхнула головой, будто отталкивала от себя всю любовь, которую когда-то дарила рыжеволосой малышке.

— Знаешь, слишком уж это подозрительно. Тома Уайетта арестовывают, его армия терпит поражение, а Елизавета мигом заболевает. Ей не встать с постели, она слишком слаба, чтобы написать мне, чтобы ответить на мои письма. Ну, а о ее приезде в Лондон не может быть и речи. Удивительная у моей сестры болезнь! Прошлым летом она вот так же болела, когда пихали на престол Джейн. Я тогда просила, чуть ли не умоляла Елизавету приехать ко мне. Она всегда больна, когда дела принимают опасный для нее оборот. Она плела заговоры против меня еще до моего восшествия на трон. Она не одумалась и потом, и перемена сердца, на которую я так надеялась, не произошла. Теперь я должна знать, смогу ли я жить бок о бок с нею, как королева с наследницей, как сестра с сестрой. Или я должна навсегда отбросить эти мечты и знать, что она — мой враг, который до самой моей смерти будет плести заговоры и вербовать себе новых сторонников.

Честные и печальные глаза королевы вновь повернулись ко мне.

— И ты сможешь мне об этом рассказать, Ханна. В этом нет ничего бесчестного. Я не хочу питать бесплодных надежд. Если Елизавета ненавидит меня и желает моей смерти, я должна об этом знать. Возможно, ты убедишь ее поехать в Лондон. Если же она и впрямь серьезно больна, ты мне напишешь. Ты будешь моими глазами и ушами возле ее постели, и Господь тебя направит.

— Когда мне ехать?

— Завтра рано утром. Если желаешь, можешь навестить отца. Я разрешаю тебе не ходить на обед.

Я встала и слегка поклонилась королеве.

— Ханна, — прошептала Мария, протягивая ко мне руку.

— Да, ваше величество.

— Я хочу, чтобы ты заглянула в ее сердце и увидела, способна ли она еще любить меня и способна ли повернуться к истинной вере.

— Надеюсь, я сумею это увидеть, — пообещала я.

Казалось, королева вот-вот заплачет. Она и сама это ощущала, а потому торопливо заговорила:

— Но если в ее сердце нет ни любви, ни веры, если там одно вероломство, ты должна сказать мне правду, даже если это и разобьет мне сердце.

— Да, ваше величество.

— Если ее можно спасти, мы бы с нею правили вместе. Она была бы моей первой советницей. Я бы обсуждала с нею каждый важный шаг. Я бы смотрела на нее как на свою преемницу.

— Да поможет нам Господь, — сказала я.

— Аминь, — тихо произнесла королева. — Я скучаю по ней и хочу видеть ее рядом с собой. Аминь.


Я предупредила отца запиской, что сегодня приду и принесу с собой еды на обед. Когда я подошла к дому, то увидела темное окно книжной лавки. Отец, как всегда, трудился в печатне. Там горело несколько свечей. Он вышел на мой стук, и из дверной щелки в темное пространство потянулся яркий лучик.

— Ханна! Mi querida!

Он впустил меня и тут же снова задвинул засов. Я поставила корзинку с едой и привычно опустилась на пол, ожидая отцовского благословения.

— Я принесла еду из дворца, — сказала я. — Пообедаем вместе.

— Какая приятная неожиданность! — засмеялся отец. — Я сегодня буду есть то, чем угощается ее величество.

— Тогда тебя ждет почти пустая тарелка, — сказала я и тоже засмеялась. — Королева не отличается чревоугодием. Скорее наоборот: у нее почти непрерывный пост. Так что ты будешь угощаться как ее советники. Вот они неизменно толстеют.

Отец просунул голову в печатную комнату и крикнул:

— Дэниел! Ханна пришла!

— И Дэниел здесь? — спросила я, вовсе не обрадовавшись его присутствию.

— Он пришел помочь мне с набором одной книги по медицине. Я ему сказал, что ты обещала прийти, и он захотел остаться, — сообщил мне довольный отец.

— Ему все мало, — буркнула я. — Я не забыла, как мы поссорились в прошлый раз.

Отец только улыбнулся и промолчал. Дверь печатни широко открылась, и оттуда вышел Дэниел в фартуке. Нагрудник фартука и руки были в типографской краске.

— Добрый вечер, — сухо поздоровалась я, даже не посчитав нужным улыбнуться.

— Добрый вечер, — ответил он.

— Дэниел, мой руки, и давайте обедать. Наверное, правильнее сказать, ужинать, — подмигнул отец своему будущему зятю.

Пока отец расставлял табуреты и раскладывал на прилавок принесенное мною угощение, Дэниел быстро сходил на двор и отмыл руки. Я помогала отцу. На столе печатника, привыкшего к черствому хлебу и прокисшей подливе, появился пирог с олениной, пшеничный хлеб (я сумела донести его теплым), два приличных ломтя жареной говядины, завернутых в муслиновую тряпку, и полдюжины кусков жареной баранины. Чтобы не есть всухомятку, я принесла две бутылки красного вина из королевского погреба. Овощей в моей корзине не было, зато мне удалось стащить у кондитеров бутылочку «силлабаба» — сладкого напитка из взбитых сливок, вина и пряностей. Его мы оставили на десерт. Отец открыл вино. Я вынула из шкафа три кружки. Отец достал из-под прилавка два ножа с костяными ручками.

— Что нового при дворе? — спросил отец, когда наше пиршество началось.

— Мне нужно ехать к принцессе Елизавете. Говорят, она очень больна. Королева отправляет меня. Буду Елизавете компаньонкой.

Дэниел молча посмотрел на меня.

— А где сейчас принцесса? — спросил отец.

— У себя в Эшридже.

— Неужели ты поедешь одна? — с тревогой в голосе спросил отец.

— Нет. Королева направляет в Эшридж своих врачей и двух советников. Думаю, нас наберется человек десять.

— Это хорошо, — обрадовался отец. — Дороги нынче небезопасны. Многим мятежникам удалось бежать. Теперь они добираются до своих родных мест. Озлобленные и вооруженные.

— Королева дает нам охрану, — сказала я, вгрызаясь в баранью кость.

Подняв голову, я увидела, что Дэниел внимательно наблюдает за мной. Я опустила недоеденный кусок мяса на тарелку, разом потеряв аппетит.

— Когда ты вернешься? — осторожно спросил Дэниел.

— Когда принцесса Елизавета будет в состоянии путешествовать.

— Что-нибудь слышно про сэра Роберта? — поинтересовался отец.

— Я освобождена от службы ему, — деревянным тоном произнесла я и уткнулась в тарелку, не желая, чтобы они видели боль на моем лице. — По слухам, он готовится к смерти.

— Скорее всего, его казнят, — довольно равнодушно сказал отец. — Королева уже подписала смертный приговор его брату и леди Джейн?

— Пока еще нет, но в любое время может это сделать.

— Тяжелые времена, — вздохнул отец. — И кто бы подумал, что королева способна поднять весь город и разбить мятежников?

Я промолчала.

— Мария может править Англией, — продолжал отец. — Пока ей удается повелевать людскими сердцами, она будет королевой. Возможно, она даже станет великой королевой.

— Что-нибудь слышно о Джоне Ди? — спросила я.

— Он странствует, — ответил отец. — Скупает манускрипты на вес. Отправляет их мне на хранение. Правильно, что мистер Ди старается держаться подальше от Лондона. Он хоть и не причастен к мятежу, но многие мятежники были его друзьями.

— Не совсем так, — возразила я. — Все это бывшие придворные. Естественно, мистер Ди их знал. Да и королева находилась в дружеских отношениях с Эдуардом Куртнэ. Одно время поговаривали, что она готова выйти за него замуж.

— Я слышал, что это он выдал остальных, — сказал Дэниел.

Я кивнула.

— Никудышный подданный и никчемный друг, — поморщился Дэниел.

— Нам трудно представить, какие искушения одолевали этого человека, — уклончиво сказала я.

Я вспомнила его лицо с вялыми губами и мгновенно краснеющей кожей. Мальчишка, пытающийся казаться мужчиной. Ни ума, ни красоты. Жалкий бахвал, мечтавший скакнуть выше. Ему было все равно, за кем волочиться: что за Марией, что за Елизаветой. Он бы ухаживал и за кем-нибудь еще, только бы подняться при дворе.

— А в общем, ты прав, — сказала я Дэниелу. — Сейчас я вспомнила этого Куртнэ. И в самом деле, никудышный подданный и никчемный друг.

Лицо Дэниела потеплело. В кои веки я согласилась с ним! Не знаю почему, но мне самой тоже стало легче.

— Как твоя мать? — учтиво спросила я, отламывая себе хлеба.

— От холода и сырости она всегда болеет, но сейчас уже поправилась.

— А сестры?

— У них все хорошо. Когда ты вернешься из Эшриджа, я обязательно познакомлю тебя с ними.

Я кивнула, хотя не слишком представляла свое знакомство с его сестрами.

— Скоро наступит время, когда мы будем жить все вместе, — с воодушевлением произнес Дэниел. — Тебе лучше познакомиться с ними заранее, чтобы ты привыкла к ним, а они — к тебе.

Я ничего не сказала. В прошлый раз мы расстались далеко не по-доброму. Дэниелу хотелось забыть о той ссоре, как он забывал о многих других. Наша помолвка по-прежнему оставалась в силе. Я улыбнулась; не столько ему, сколько своим мыслями. Я не могла представить жизнь в его доме, где всем распоряжалась его мать, а сестры порхали вокруг любимого братца, готовые исполнить каждое его повеление.

— Думаешь, твоим сестрам понравятся мои панталоны? — вызывающе спросила я.

Он мгновенно покраснел.

— Нет, конечно.

Дэниел допил вино, затем встал.

— Надо допечатать страницу, — сказал он.

И потянулся за фартуком.

— Хочешь, я принесу тебе силлабаб прямо к станку? — предложила я.

Глаза Дэниела глядели сурово, даже жестко.

— Нет, не надо. Не люблю кисло-сладкие напитки.


Пока в королевской конюшне готовили лошадей для нашего путешествия, туда пришел Уилл Соммерс. Он перебрасывался шутками с конюхами.

— Ты тоже едешь с нами? — уже обрадовалась я.

— Нет, что ты? Для меня слишком холодно! Я думал, Ханна Грин, что и тебе там не найдется дела.

Я наморщила лоб.

— Я туда еду не по собственному желанию. Это просьба королевы. Королева попросила меня заглянуть Елизавете в сердце.

— В сердце? — комично всплеснул руками Уилл. — Сначала найди его!

— А что мне оставалось делать?

— Подчиниться, больше ничего.

— И что теперь?

— То же самое.

Я подошла к нему ближе.

— Уилл, ты думаешь, она и в самом деле плела заговор, чтобы сбросить королеву и самой усесться на троне?

Он улыбнулся своей усталой улыбкой.

— Ханна, в этом нет никакого сомнения. Глупо даже спрашивать.

— Тогда, если я скажу, что она лишь притворяется больной, а на самом деле все лжет, я обреку ее на смерть?

Шут кивнул.

— Уилл, я не хочу, чтобы принцессу казнили. Это все равно что выстрелить в жаворонка.

— Возьми и промахнись, — посоветовал он.

— В таком случае мне придется лгать королеве и утверждать, что принцесса невиновна.

— У тебя, кажется, есть дар ясновидения, — напомнил мне Уилл.

— Лучше бы этого дара не было.

— Значит, пришло время обрести дар полнослепия. Если у тебя нет мнения, тебя не могут заставить его высказать. Ты же блаженная. А блаженная — это все равно что дурочка. Так будь в большей степени дурочкой, чем блаженной, не говоря уже о твоем ясновидении.

Его слова хоть немного приободрили меня. Конюх подвел мою лошадь. Уилл помог мне забраться в седло.

— Счастливого пути, — сказал он. — Выше и выше. Шутиха становится советницей. До чего же одинока наша королева, если она обращается за советом к шутихе!


Тридцать миль от Лондона до Эшриджа мы одолевали три дня. Мы двигались, низко опустив головы, сражаясь с холодным ветром и слякотным дождем, который хлестал вперемешку с мокрым снегом. Советники, возглавляемые лордом Уильямом Говардом, двоюродным братом Елизаветы, боялись возможной встречи с беглыми мятежниками. Солдаты, данные нам для охраны, шли пешком, и мы были вынуждены приноравливаться к их шагу. Дороги как таковой не было. Мы ехали и шли по раскисшей полосе с двумя колеями, доверху заполненными водой. Иногда в просвете между облаками показывалось блеклое зимнее солнце. Потом облака смыкались снова, и наступали почти что сумерки.

На третий день, около полудня, мы достигли дома Елизаветы и обрадовались, увидев, что из высоких труб поднимается дым. Между тем конюшня была пуста. У принцессы был свой шталмейстер и полдюжины конюхов, однако никто из них так и не появился, и нам пришлось самим спешиваться и привязывать лошадей. Предоставив солдатам устраиваться на постой где получится, мы отправились на крыльцо дома.

Двоюродный брат принцессы громко постучал в дверь, затем подергал ручку. Чувствовалось, что дверь закрыта на внутренний замок и засов. Убедившись в нежелании обитателей дома открывать нам, советник подозвал к себе командира нашей охраны. Только теперь я сообразила, что он получил от королевы совсем иные приказания, нежели я. Если мне было велено заглянуть в сердце принцессы и каким-то образом помирить ее с сестрой, родственнику Елизаветы вменялось в обязанность доставить ее в Лондон живой или мертвой.

— Постучи еще раз, — приказал командиру Уильям Говард. — Если не откроют, будем ломать дверь.

Дверь почти сразу же распахнулась. На пороге стояли двое слуг и с тревогой глядели на важных лондонских лордов, врачей в меховых плащах и солдат.

Нас даже не пригласили войти. Мы вошли сами, как враги. Внутри было тихо. Половики лежали в несколько рядов, заглушая шаги слуг. В воздухе пахло мятой. Через какое-то время к нам вышла суровая, величественная женщина. Я узнала ее. Это была Кэт Эшли — самая преданная служанка и защитница Елизаветы. Она встала, сложив руки на своей внушительной груди. Капюшон целиком скрывал ее волосы. Королевских посланцев она смерила таким взглядом, будто перед нею была шайка пиратов.

Советники и врачи протянули ей рекомендательные письма. Она взяла бумаги, даже не взглянув на них.

— Я доложу госпоже о вашем приезде, но она слишком больна и никого не принимает, — холодно произнесла миссис Эшли. — Я позабочусь, чтобы вас накормили. Сразу предупреждаю: мы харчуемся скромнее, чем вы привыкли. А вот места на всех вас у нас явно не хватит.

— Не волнуйтесь, миссис Эшли, — с наигранной любезностью ответил ей сэр Томас Корнуоллис. — Мы разместимся в Хилхэм-Холле.

Она слегка выгнула одну бровь, показывая, что ее это ни капли не заботит, затем повернулась, намереваясь удалиться. Я увязалась следом.

— А ты куда собралась? — сердито спросила миссис Эшли. — Кажется, я никого с собой не звала.

Я посмотрела на нее невинными глазами, как и положено смотреть блаженной дурочке.

— Я с вами, миссис Эшли. К принцессе Елизавете.

— Кажется, я ясным языком сказала: принцесса никого не принимает. Она очень больна.

— Если принцесса так сильно больна, ей не повредят молитвы шутихи, — послышался из коридора чей-то голос. — Эта девочка видит ангелов.

К моему удивлению, Кэт Эшли не стала возражать, а кивком велела мне идти за нею. Мы прошли через несколько комнат и оказались в спальне Елизаветы.

Плотный занавес с внутренней стороны гасил шум, доносящийся из прилегающих помещений. Такие же занавесы были и на окнах, загораживая доступ свету и воздуху. В спальне горело несколько свечей, и в их колеблющемся свете я увидела принцессу. Ее лицо поразило меня своей бледностью. Рыжие волосы, разметавшиеся по подушке, сейчас напоминали лужицу крови.

Сомнений не оставалось: Елизавета действительно была больна. Из-под одеяла выпирал ее вздувшийся живот, как у беременной. Такими же вздувшимися были ее руки, а растолстевшие пальцы больше напоминали пальцы старухи, а не двадцатилетней девушки. Мрачную картину дополняли одутловатое лицо и шея.

— Что с принцессой? — шепотом спросила я.

— Водянка, — ответила миссис Эшли. — И хуже, чем бывало прежде. Принцессе нужен полный покой.

— Здравствуйте, ваше высочество, — поздоровалась я.

Елизавета подняла голову и взглянула на меня из-под распухших век.

— Кто это?

— Ханна, шутиха королевы.

— Послание? — едва слышно спросила принцесса, снова прикрывая глаза.

— Нет, ваше высочество. Меня к вам послала королева Мария. Чтобы вам не было скучно.

— Я благодарю королеву, — изможденным голосом ответила Елизавета. — Можешь ей передать, что я сейчас слишком больна и нуждаюсь в уединении.

— Она прислала к вам врачей, — сообщила я. — Они ждут позволения осмотреть вас.

— Я не в состоянии куда-либо ехать, — заявила принцесса.

Впервые ее голос звучал твердо.

Я закусила губу, скрывая улыбку. Конечно же, Елизавета была больна, и доказательства тому — налицо. Такую болезнь, как водянка, невозможно симулировать, даже стремясь избежать обвинений в государственной измене. Но болезнь принцессы стала для нее козырной картой.

— Королева прислала еще и своих советников. Они должны сопровождать вас, если вы поедете в Лондон, — предостерегла я Елизавету.

— Кого?

Я назвала имена, упомянув в числе прочих и ее двоюродного брата Уильяма Говарда.

Распухшие губы принцессы искривились в горькой улыбке.

— Вижу, я сильно досадила королеве, если она послала моего же родственника арестовывать меня.

— Хотите, я буду вашей компаньонкой, пока вы болеете? — предложила я.

— Я слишком устала, — ответила Елизавета, отворачиваясь к стене. — Приходи, когда мне станет лучше.

Я встала с колен. Кэт Эшли кивком головы указала мне на дверь.

— Можешь сказать тем, кто явились схватить принцессу, что она почти при смерти! — отчеканила эта суровая женщина. — Незачем грозить ей плахой. Она и так вот-вот покинет этот мир.

В голосе Кэт слышались с трудом сдерживаемые рыдания. Чувствовалось, ее тревога за жизнь Елизаветы — не спектакль для публики. Эта грузная женщина показалась мне сейчас тонкой, туго натянутой струной.

— Никто не угрожает принцессе арестом, — возразила я.

— А зачем еще явились все эти высокопоставленные господа? — хмыкнула Кэт. — Разве не за принцессой?

— Они действительно должны убедить принцессу вернуться в Лондон. Но у них нет предписания на арест.

— В таком случае принцесса никуда не поедет! — сердито отрезала Кэт Эшли.

— Я расскажу им, что ее высочество слишком больна, чтобы отправляться в путь, — пообещала я. — Однако врачам моих слов недостаточно. Они хотят сами осмотреть принцессу.

Верная Кэт ответила мне угрюмым сопением. Она нагнулась, чтобы поправить одеяло. Елизавета мельком взглянула на меня из-под своих безобразно набрякших век. Я снова поклонилась и покинула ее спальню.


А потом начались наши ожидания. Боже милостивый, сколько мы ждали! Елизавета была просто гением всевозможных задержек и отговорок. Когда врачи заявили, что она вполне поправилась и может ехать, она никак не могла решить, какие наряды возьмет с собой. На выбор нарядов ушел целый день. Потом фрейлины принцессы с неимоверной тщательностью укладывали эти наряды и прокопались так, что настали сумерки и выезжать было слишком поздно. Неожиданно Елизавета пожелала еще раз проверить свой гардероб, который она повезет в Лондон, и приказала все снова распаковать. На следующий день принцесса внезапно обессилела, и Кэт Эшли заявила, что преступно будить несчастную, которая именно во сне набирается сил. Новый день принес новые уловки, задерживающие принцессу в Эшридже.

Наконец, наступило утро, когда большие сундуки с нарядами принцессы были не без труда подняты и поставлены на телеги. Я зашла к Елизавете узнать, не надо ли ей чем-нибудь помочь в сборах. Принцессу я застала в постели, утомленную настолько, что она не могла и пальцем пошевелить.

— Вещи-то собраны, — вздохнула она. — Но я сама настолько в разобранном состоянии, что не представляю, как усядусь в седло.

Ее тело уже не было таким распухшим, как в день нашего приезда, однако чувствовалось, что Елизавете по-прежнему нездоровится. Она бы выглядела лучше, если бы не пудрила щеки рисовой пудрой и не подрисовывала тени под глазами (представьте себе!). У нее был вид больной, которая вдобавок играет роль больной.

— Королева желает вашего скорейшего возвращения в Лондон, — напомнила я Елизавете. — Вчера слуги привезли паланкин. Если вам тяжело ехать верхом, вы можете ехать лежа.

Елизавета закусила губу.

— Как ты думаешь, когда мы приедем, королева обрушит на меня все обвинения? — тихо спросила она. — Я не плела против нее никаких заговоров. Но найдется много таких, кто ради спасения своей шкуры будут говорить, что это я подбивала их свергнуть королеву. А мне нечем опровергнуть их ложь и клевету.

— Мария любит вас, — убеждала я принцессу. — Думаю, она готова вас простить и вернуть былое расположение к вам, если вы примете ее веру.

Елизавета посмотрела на меня знакомым честным, тюдоровским взглядом. Такой взгляд я видела на портрете ее отца. Так смотрела на меня королева.

— Ты говоришь мне правду? Кто ты, Ханна Грин? Ясновидящая или ловкая обманщица?

— Не то и не другое, — ответила я, выдерживая ее взгляд. — Роберт Дадли выхлопотал мне место королевской шутихи, даже не спросив моего согласия. Я вовсе не хотела быть шутихой. Дар ясновидения приходит ко мне, когда считает нужным, и иногда показывает мне то, чего я даже не силах понять. Но мой дар проявляется редко.

— Ты же увидела ангела за спиной Роберта Дадли, — напомнила мне она.

— Увидела, — улыбнулась я.

— И как он выглядел?

Я не смогла удержаться от смеха.

— Ваше высочество, Роберт Дадли меня настолько заворожил, что я едва заметила ангела.

Елизавета села, совсем забыв про свою роль больной, и засмеялась вместе со мной.

— Он очень… он настолько… на такого мужчину поневоле обращаешь внимание.

— Я только потом сообразила, что у него за спиной стоял ангел, — сказала я, желая хоть как-то себя оправдать. — По правде говоря, я тогда застыла с открытым ртом при виде их всех: мистера Ди, сэра Роберта и третьего.

— И твои видения сбываются? — буравя меня глазами, спросила Елизавета. — Ты ведь гадала для мистера Ди?

Я мешкала с ответом, чувствуя пропасть, разверзающуюся у меня под ногами.

— А кто это сказал?

Принцесса улыбнулась, показав два ряда белых остреньких, как у лисы, зубов.

— Не столь важно, откуда я это узнала. Мне важнее знать, сбываются ли твои предсказания.

— Некоторые сбываются, — вполне честно ответила я. — Но иногда мне не удается узнать то, что для меня очень важно. Важнее всего. Я призываю свой дар, а он молчит. Так что пользы от него немного. Он всего один раз предостерег меня.

— И о чем было это предостережение? — спросила она.

— О смерти матери.

Я сразу же пожалела о сказанном. Мне не хотелось рассказывать о своем прошлом этой сообразительной и смышленой принцессе.

Елизавета смотрела на меня с искренним сочувствием.

— Прости, я не знала, — мягко сказала она. — Наверное, она умерла в Испании? Ты же приехала сюда из Испании?

— Да, в Испании. От чумы.

Сказав это, я сразу же ощутила резкую боль в животе. Так часто бывало, когда я лгала о своей матери. Но я не решалась рассказать Елизавете о кострах инквизиции. Принцесса внимательно разглядывала меня, и мне показалось, что она уловила в моих глазах отблески того страшного костра.

— Еще раз прости меня, — совсем тихо сказала Елизавета. — Девочке тяжело расти без матери.

Я знала: сейчас она думала не о моей, а о своей матери, умершей на плахе и казненной как ведьма, прелюбодейка и шлюха. Потом усилием воли принцесса отогнала мрачные мысли.

— А что вас заставило приехать в Англию?

— У нас здесь дальние родственники. Отец устроил мне помолвку. Нам хотелось начать жизнь заново.

Елизавета покосилась на мои панталоны и снова улыбнулась.

— А как твой суженый относится к таким вот мальчишеским нарядам?

Я слегка надула губы.

— Ему все это не нравится. И мой наряд, и моя служба при дворе.

— А он тебе нравится?

— Как дальний родственник — да. Но не как муж.

— Может, у тебя есть выбор?

— Почти нет, — лаконично ответила я.

— Так у всех женщин, — сказала Елизавета, и в ее голосе я уловила презрение. — Выбирать позволено лишь тем, кто носит панталоны. Правильно, что ты ходишь в них, а не в платье.

— Скоро мне придется с ними расстаться, — вздохнула я. — Я их надела еще почти ребенком, но…

Я вовремя прикусила язык. Нечего откровенничать с этой принцессой, обладающей тюдоровским даром вытягивать из других то, что они вовсе не собирались говорить.

— В твоем возрасте я вообще не представляла, как стану женщиной, — сказала она, будто улавливая мои мысли. — Я не знала, как ею быть. Мне хотелось быть ученой. Вот там я все понимала. У меня был удивительный учитель. Он занимался со мной латынью, греческим и основными европейскими языками. Мне очень хотелось потрафить своему отцу. Я думала: если я стану такой же умной и образованной, как Эдуард, отец будет доволен. Представляешь, я писала ему письма на греческом языке! Больше всего я боялась, что меня выдадут замуж и ушлют далеко от Англии. И потому я усердно училась, чтобы стать образованной дамой, которой позволят остаться при дворе. Когда отец умер, я думала, что всегда буду находиться при дворе: любимая сестра короля, любимая тетка его многочисленных детей. Вместе мы бы завершили дело, начатое нашим отцом.

Она встряхнула головой.

— Пожалуй, я бы не хотела иметь твой дар ясновидения, — сказала Елизавета. — Я бы тогда все знала заранее: смерть моего брата, восхождение Марии на престол и ее попытки разрушить отцовское наследие.

Глаза принцессы блестели от слез. Она вытерла их ладонью. Ее рука слегка дрожала.

— Ханна, ты способна увидеть мое будущее? Скажи, Мария встретит меня как сестру и поверит, что я не участвовала ни в каких заговорах против нее? Ты скажешь ей, что мое сердце чисто и невинно?

— Если она сможет встретить вас по-сестрински, она вас простит.

Я взяла принцессу за руку, но продолжала смотреть на ее внезапно побледневшее лицо. Елизавета уперлась затылком в затейливо вышитую подушку.

— Да, принцесса, королева желала бы стать вашим другом. Я это знаю. Она была бы очень счастлива услышать о вашей невиновности.

Елизавета вырвала руку из моих пальцев.

— Даже если Ватикан вдруг объявил бы меня святой, Мария и тогда не была бы счастлива. И я назову тебе причину. Дело не в том, что я покинула двор, и даже не в моих сомнениях по части ее веры. Дело во вражде между сводными сестрами. Она никогда не простит мне то, что сделали с ее матерью и с нею.

— Ваше высочество, я что-то не понимаю. Вы же значительно младше Марии? При чем тут вы?

— Очень даже при том! Я была любимой дочерью отца, баловнем двора. Мария все это видела. Она ненавидела меня за то, что я была счастливее ее. Знаешь, как я боялась ее в раннем детстве? Она сидела возле моей кроватки, пела мне колыбельную, а мне казалось: вот сейчас она схватит подушку и прижмет мне к лицу. В ней диковинным образом перемешались любовь и ненависть. И менее всего ей хочется видеть при дворе младшую сестру, поскольку сравнение явно не в ее пользу.

Я промолчала: слова Елизаветы были неприкрыто дерзкими, хотя и во многом правильными.

— В глубине души каждый человек верно оценивает себя. Мария понимает: я моложе и красивее ее. К тому же в моем облике видна чистота династии Тюдоров, а не помесь с испанцами.

— Ваше высочество, будьте осторожнее, — сказала я.

Елизавета расхохоталась. (И куда только делась ее болезнь?)

— Я даже знаю, зачем она тебя сюда послала. Заглянуть в мое сердце. Да? Она свято убеждена, что Бог принимает самое деятельное участие в ее жизни. Советует ей, как жить и что делать. Может, оно и так. Но мне думается, ее Бог не торопится наполнять ее жизнь радостью. Представляешь, сколько долгих лет Мария ждала трона? И вдруг — мятеж, охвативший едва ли не всю страну. Она собралась замуж, да только вот жених что-то не торопится сюда ехать, а остается у себя на родине и ласкает не мою сестру, а свою любовницу. Скажи, шутиха, какое будущее ждет мою сестру?

— Ваше высочество, я не могу заглядывать в будущее ни по собственному желанию, ни по желанию других. И мне всегда страшно в него заглядывать.

— Мистер Ди считает, что ты могла бы стать великой провидицей и помочь ему разгадать тайны небес.

Я отвернулась, боясь, как бы на моем лице ненароком не отразилась картина, вдруг всплывшая у меня внутри: темное зеркало и слова о двух королевах, которые будут править Англией. Ребенок и не ребенок, король и не король, королева-девственница, забытая всеми, и другая королева, совсем не девственница. Я помнила все это, но не понимала смысла туманных слов.

— Я мало знаю мистера Ди, — осторожно заметила я. — И потом, я его давно не видела.

— Однажды ты заговорила со мной без моего позволения. Ты упомянула его имя и другие имена, — совсем тихо произнесла Елизавета.

Это не застало меня врасплох.

— Ничего подобного не было, ваше высочество. Если помните, у вас сломался каблук, и я помогла вам дойти до ваших покоев.

Елизавета прищурила глаза и улыбнулась.

— Может, Ханна, ты и блаженная, но уж точно не дурочка.

— Во всяком случае, я умею отличить кукушку от ястреба.

Принцесса молчала. Я тоже. Потом она выпрямилась и спустила ноги с кровати.

— Помоги мне встать, — сказала Елизавета.

Я протянула ей руку, и она навалилась на меня, поднимаясь на ноги. Ее шатало, и это не было игрой. Я видела: она действительно больна, и ее телесная болезнь усугублялась страхом. Она подошла к окну, взглянула на холодный сад. Все листья, сохранившиеся на деревьях, покрывала ледяная корочка.

— Мне страшно ехать в Лондон, — с тихим стоном призналась Елизавета. — Помоги мне, Ханна. Я боюсь там появляться. Есть какие-нибудь вести от сэра Роберта? И ты что, на самом деле давно не виделась с Джоном Ди? А что с другими? Неужели не осталось никого, на чью помощь я могла бы рассчитывать?

— Ваше высочество, клянусь вам: мятеж подавлен, очень многие схвачены и уже казнены. Никто сейчас не сможет вас спасти. Нет такой силы, которая осмелилась бы выступить против королевы. Говорю вам, я очень давно не видела мистера Ди. Сэра Роберта я навещала в Тауэре, передавала ему книги. Он в полной уверенности, что его казнят. Судя по его настроению, дни его сочтены. Он освободил меня от службы ему.

Я вспомнила нашу последнюю встречу, и у меня дрогнул голос. Я глотнула воздуха, приказав себе успокоиться.

— Сэр Роберт просил не за себя. Он просил за Джейн Грей.

Я не стала говорить, что он просил и за Елизавету. Она и так понимала свою близость к плахе.

Она закрыла ставни и оперлась о них спиной.

— Ты просила перед королевой за леди Джейн? Ее простят?

— До сих пор королева отличалась милосердием, — ответила я.

Елизавета посмотрела на меня. По ее лицу текли слезы.

— Я очень на это надеюсь, — прошептала она. — Но это Джейн. Что будет со мною?


На следующий день мы выехали. Елизавета и сама понимала: у советников кончилось терпение. Если она попытается придумать новую уловку, ее увезут в Лондон силой. Все имущество принцессы: одежда, мебель и предметы обихода уже были погружены на телеги и отправлены во дворец. У дверей дома стоял присланный паланкин королевы с подушками и коврами из самой теплой шерсти. Паланкин крепился к повозке, запряженной четырьмя белыми мулами, и их погонщик терпеливо ждал, когда ее высочество соизволит отправиться в путь. Выйдя на крыльцо, Елизавета пошатнулась. Казалось, она вот-вот упадет в обморок. Однако врачи были начеку: они тут же подхватили ее и не столько понесли, сколько поволокли к повозке с паланкином. Они забросили ее внутрь, словно мешок с тряпьем. Принцесса вскрикнула, якобы от боли, но я-то знала: она сильно напугана. Елизавета не верила словам сестры и считала, что едет на суд и неминуемую казнь.

Мы двигались медленно. Принцесса умудрялась растягивать каждую остановку, прося дать ей подольше отдохнуть. Она жаловалась на тряскую дорогу; ей было никак не вылезти из паланкина, а потом никак туда не забраться. Ее лицо, почти целиком закутанное в мех, на холоде раскраснелось и стало еще одутловатее. Погода отнюдь не благоприятствовала нашему путешествию, а больному человеку ехать было еще тяжелее. Однако советники королевы не собирались делать ей никаких уступок. Двоюродный брат Елизаветы сам их торопил. Пусть при них и не было постановления на ее арест — их поведение наглядно показывало принцессе, что она обречена.

Если бы королева видела в ней свою наследницу, никто бы из этих людей не посмел столь грубо обращаться с принцессой. Никто бы не дерзнул заставлять будущую королеву Англии ни свет ни заря забираться в паланкин и трястись по подмерзшей за ночь дороге. Должно быть, советники знали наверняка: Елизавете не быть королевой, а потому позволяли себе не церемониться с нею.


Три дня, проведенных в дороге, показались мне вечностью. Каждый раз принцесса просыпалась все позднее. Она все громче жаловалась на боль во всех суставах. Так она выигрывала несколько часов и в паланкин забиралась лишь к полудню. Когда мы останавливались на обед, Елизавета позже всех засиживалась за столом и с откровенной неохотой брела к повозке с паланкином. К вечеру рассерженные советники осыпали бранью своих лошадей, а войдя в дом, где нам предстоял ночлег, громко топали и лягали половики.

— Ваше высочество, много ли вы выигрываете от этих задержек? — напрямую спросила я Елизавету, когда сэр Уильям чуть ли не в десятый раз отправил меня поторопить ее со сборами. — Королева вряд ли вас простит, если вы заставите ее ждать дольше положенного.

Принцесса стояла, а одна из ее служанок тщательно укутывала ей горло шарфом.

— Много, Ханна. Я выигрываю целый день жизни.

— У вас впереди еще много таких дней, — попыталась успокоить ее я.

Она улыбнулась мне, но ее глаза были еще темнее от страха.

— Должно быть, Ханна, ты не попадала в такие обстоятельства, когда начинаешь ценить каждый день жизни. Целый день, который ты можешь прожить. Я бы сейчас сделала что угодно, только бы выиграть у них еще один день. А завтра — еще один. Каждый день нашей задержки с приездом в Лондон — это день моей жизни. Каждое утро, когда я просыпаюсь, и каждая ночь, когда я ложусь спать, — мои маленькие победы.

Четвертый день нашего путешествия ознаменовался встречей с гонцом, скакавшим из Лондона. У него было письмо для сэра Уильяма Говарда. Советник прочитал письмо, затем спрятал в карман камзола. Лицо сэра Уильяма заметно помрачнело. Елизавета дождалась, пока он отвернется, и своим распухшим пальцем поманила меня.

— Я очень хочу знать о содержании письма, — сказала она. — Держись вблизи них и послушай, о чем они будут говорить. Тебя они не заметят.

Такая возможность выпала мне, когда мы остановились на обед. Сэр Уильям и другие советники спешились и ждали, пока их лошадей отведут в конюшню. Я заметила, что родственник Елизаветы достал из кармана то самое письмо. Я примостилась рядом, делая вид, что расправляю сапог.

— Леди Джейн казнили, — сообщил он вполголоса. — Пару дней назад. А перед нею казнили Гилфорда Дадли.

— А Роберта? — крикнула я, забыв всякую осторожность и вклинившись в голоса взрослых. — Роберта Дадли?

Шутихе, да еще считающейся блаженной, многое прощается. Сэр Уильям даже не рассердился.

— О нем ничего не сказано. Я так думаю, их с братом казнили одновременно.

Окружающий мир потерял ясность очертаний. Я была близка к обмороку. Я грохнулась на холодную ступеньку крыльца и обхватила голову руками.

— Сэр Роберт, — прошептала я. — Мой господин.

Я не верила, не хотела верить, что его казнили и что я уже никогда не увижу блеска его темных живых глаз. Неужели палач мог отсечь такую голову, будто казнил рядового мятежника? Неужели улыбка и обаяние сэра Роберта не спасли его от участи старшего брата? Кто посмел лишить жизни «костлявого Робина»? Кто подписал ему смертный приговор? Какой палач осмелился исполнить этот приговор? Я тем более не могла поверить в казнь сэра Роберта, поскольку видела его блестящее будущее. Я слышала тогда слова, исходящие из моего рта. Я помнила запах свечей, помнила их мерцание в темной комнатке, их бесконечные отражения в зеркале мистера Ди. Я же не придумала, что сэр Роберт будет любим королевой и умрет своей смертью, в постели, а не на плахе! Мне это показали; мой дар вложил эти слова мне в уста. Если же сэра Роберта казнили, погибла не только моя большая любовь. В таком случае судьба с наглядной жестокостью показала, что мой дар — выдумка, заблуждение. Все мои предсказания погибли под тем же топором, который оборвал жизнь сэра Роберта.

— Эй, шутиха, тебе никак плохо? — спросил кто-то из спутников сэра Уильяма.

Сам сэр Уильям скользнул по мне равнодушным взглядом.

Я заставила себя проглотить застрявший в горле комок.

— Можно я расскажу принцессе о казни леди Джейн? — спросила я. — Ей это нужно знать.

— Рассказывай, — все так же равнодушно отозвался сэр Уильям. — Ей это обязательно нужно знать. Через несколько дней об этом узнает вся Англия. Джейн и братья Дадли окончили свои дни на плахе. Та же участь ждет сотни других мятежников. У народа будет зрелищ с избытком.

— В чем их обвинили? — спросила я, хотя и сама знала ответ.

— В государственной измене, — отрезал сэр Уильям. — Так и расскажи принцессе. Их казнили за измену и за посягательство на трон.

Все, не сговариваясь, повернулись в ту сторону, где стояла повозка с паланкином. Елизавета с помощью миссис Эшли и другой фрейлины выбиралась наружу.

— Такая смерть ждет всех предателей, — назидательно произнес сэр Уильям, глядя в сторону своей двоюродной сестры.

Она дружила со многими, кто нынче раскачивался на виселицах.

— Так умирают все предатели.

— Аминь, — послышалось откуда-то сзади.


Я дождалась, пока Елизавета пообедает, и только тогда решилась подойти к ней. Она омыла руки после еды и теперь держала их перед мальчишкой-прислужником, а тот тщательно вытирал их полотенцем.

— Узнала про письмо? — не поворачивая головы, спросила принцесса.

— Через день об этом узнают все, — сказала я. — Мне больно сообщать вам такие новости, ваше высочество, но ваша родственница Джейн Грей… два дня назад казнена. Ее муж… и сэр Роберт тоже.

Руки Елизаветы даже не дрогнули, но я заметила, как сразу потемнели ее глаза.

— Значит, она все-таки решилась. Королева переступила черту. У нее достало смелости казнить свою родственницу, которую она знала с детства.

Мальчишка деловито вытирал все еще одутловатые руки принцессы. Это было ее полотенце с красиво вышитой монограммой. Пальцы Елизаветы по-прежнему оставались неподвижными, будто я рассказывала ей придворную сплетню.

— Королева познала силу топора. Теперь никому будет не уснуть. Слава Богу, я ни в чем не замешана.

Я кивала, но почти не слушала ее. Перед моим мысленным взором был сэр Роберт. Он поднимался на эшафот с гордо поднятой головой. Совсем не как его отец, униженно моливший о пощаде.

К нам подошел сэр Уильям.

— Я очень устала, — сказала ему принцесса. — Я просто не в состоянии продолжать путь. На сегодня все. Мне нужно отдохнуть.

— Послушай, Елизавета, мы и так безбожно опаздываем, — хмуро ответил он.

Она покачала головой.

— Прошу тебя, дай мне сегодня отдохнуть. Я лягу спать, а завтра выедем пораньше.

— Тогда завтра я подниму тебя еще затемно… ваше высочество, — нехотя согласился он.

— Конечно, — ответила Елизавета, едва заметно улыбнувшись.


Сколько бы Елизавета ни затягивала это путешествие, оно неумолимо приближалось к концу. Через десять дней после нашего отъезда из Лондона мы вновь остановились на ночлег в Хайгейте, в доме одного знатного господина.

Я ночевала вместе со служанками принцессы. Те поднялись очень рано, чтобы приготовить все необходимое для въезда Елизаветы в Лондон. Они доставали из сундуков белоснежное нижнее белье, чистили и гладили белое платье. Мне вспомнился день, когда она выехала из Лондона, чтобы встретить старшую сестру. Тогда одежда принцессы соответствовала цветам Тюдоров — белому и зеленому. Сейчас остался только белый — цвет невесты-мученицы. На этот раз Елизавета не изобретала задержек. К дверям дома уже подогнали повозку с паланкином. Вокруг собралась толпа, желавшая увидеть принцессу.

— Думаю, тебе лучше задвинуть занавески паланкина, — все тем же угрюмым голосом произнес сэр Уильям.

— Нет, пусть остаются раздвинутыми, — возразила Елизавета. — Люди хотят меня увидеть. Пусть смотрят. Пусть убедятся, в каком я состоянии. Возможно, у них будет больше сострадания ко мне, чем у тебя и твоих спутников. Вы четырнадцать дней везете меня по тряским дорогам, под ветром, дождем и снегом!

— Не преувеличивай. Всего десять, считая дорогу в Эшридж и пребывание там. А если бы ты не упрямилась до последнего, мы бы обернулись за пять.

Принцесса не удостоила его ответом. Она молча легла на подушки и махнула рукой, показывая, что он может идти. Я слышала, как сэр Уильям бурчал под нос ругательства, потом отправился к своей лошади. Я поехала позади паланкина. Мы выехали со двора на лондонскую дорогу и вскоре уже были в городе.

За время нашего отсутствия Лондон успел провонять смертью. На каждом перекрестке торчало по нескольку виселиц с их ужасающим грузом. На висельников лучше было не смотреть. У многих лица превратились в маски чудовищ. Их губы были растянуты в жуткой ухмылке, а выпученные глаза глядели прямо на живых. Порыв ветра заставлял трупы раскачиваться взад-вперед, обдавая улицы волнами трупного смрада. Иногда от перемены направления ветра веревки закручивались. Тогда зрелище становилось особенно невыносимым. Мертвые тела дергались и подпрыгивали. Казалось, они все еще живы и отчаянно цепляются за жизнь.

Елизавета смотрела только прямо, однако и ее ноздри улавливали удушающий запах разлагающихся тел. Половину повешенных она знала. Все они считали, что участвуют в мятеже, затеянном ею. Когда рано утром она садилась в паланкин, ее лицо было таким же белым, как и платье. К тому времени, когда мы ехали по Кинг-стрит, лицо Елизаветы приобрело цвет снятого молока.

Некоторые горожане все же отваживались крикнуть: «Да хранит Господь ваше высочество!» Тогда она ненадолго выныривала из своих дум, пыталась улыбнуться и махала людям рукой. Елизавета напоминала мученицу, отправляющуюся на казнь, и здесь, на улице с частоколом виселиц, в этом никто не сомневался. Все считали Елизавету главной зачинщицей мятежа. Сорок пять казненных, прежде чем взойти на плаху, назвали ее имя и признались, что мятеж провалился. Правда, подобное признание их не спасло. Теперь и принцессе предстояло держать ответ перед королевскими судьями. Никто не сомневался, что вскоре она разделит судьбу казненных.

Завидев нашу кавалькаду, слуги открыли главные ворота Уайтхолла. Мы медленно въехали во двор. Елизавета выпрямилась и обвела глазами ступени главного входа. Марии там не было. Ни королева, ни кто-либо из придворных не вышли встречать мятежную принцессу. Ее встречало молчаливое презрение. Правда, один придворный все же появился, однако на принцессу он даже не взглянул, а заговорил с сэром Уильямом. Вид у них обоих был, как у тюремщиков.

Затем Уильям Говард подошел к паланкину и протянул двоюродной сестре руку.

— Покои для тебя готовы, — сухо объявил он. — Можешь выбрать двух служанок, которые пойдут с тобой.

— Со мною должны пойти все мои служанки, — встрепенулась Елизавета. — Я очень плохо себя чувствую с дороги и нуждаюсь в их помощи.

— Приказано, чтобы служанок было не больше двух, — отчеканил сэр Уильям. — Выбирай.

Все это время он разговаривал с принцессой либо сухо, либо пренебрежительно. Сейчас он вкладывал в слова всю свою неприязнь. Возможно, это тоже был спектакль на публику. На нас глядели сотни глаз, нас слушали сотни ушей. Сэр Уильям старался, чтобы никто не заподозрил его хотя бы в капле сочувствия к своей сестре-изменнице.

— Выбирай! — пролаял он.

— Миссис Эшли и…

Елизавета огляделась и остановила свой взгляд на мне. Я хотела затеряться в толпе, чтобы и на меня не пали обвинения в сочувствии обреченной принцессе. Но Елизавета понимала: через меня у нее есть шанс встретиться с королевой или хотя бы что-то передать Марии.

— Я выбрала. Миссис Эшли и шутиха Ханна.

Сэр Уильям скрипуче хохотнул.

— Три шутихи. Три дуры, — пробурчал он и махнул слугам, чтобы проводили нас в покои Елизаветы.


Я не стала дожидаться, пока Елизавета устроится в отведенных ей покоях, а поспешила на поиски Уилла Соммерса. Его я нашла в большом зале, где он преспокойно спал на скамейке. Кто-то заботливо прикрыл шута плащом. Уилла любили все.

Я присела на край скамейки, раздумывая, стоит ли его будить.

И вдруг, не открывая глаз, он прошептал:

— Мы и впрямь дураки. Столько не виделись, а теперь сидим как немые.

Я даже не успела ему ответить. Уилл порывисто сел и крепко обнял меня за плечи.

— Я думала, ты спишь.

— Я валял дурака, — с достоинством ответил шут. — Мне подумалось, что спящий шут смешнее, чем бодрствующий. Особенно при дворе.

— Почему? — насторожилась я.

— Никто больше не смеется моим шуткам, — признался Уилл. — Вот я и решил проверить: может, они будут смеяться моему молчанию. И знаешь, молчащий шут очень многим понравился. Тогда я устроил новую проверку — как они воспримут спящего шута. И потом, если я сплю, мне все равно, смеются они или нет. Зато я могу утешаться мыслью, что я очень забавен. Мне снится моя мудрость, и я, просыпаясь, смеюсь над своим сном. Правда, мудрая затея?

— Очень мудрая, — согласилась я.

— Принцесса приехала? — спросил он.

Я кивнула.

— Болеет?

— Да, причем сильно. По-настоящему.

— Королева сможет предложить ей средство, мгновенно избавляющее от всякой боли. Теперь ее величество стала хирургом, поднаторевшим в ампутации.

— Только не это! — вырвалось у меня. — Уилл, скажи, а сэр Роберт мужественно держался во время казни? Он быстро умер?

— Жив покамест… как ни странно, — пожал плечами Уилл.

У меня зашлось сердце.

— Как же так? Мне сказали, что и его тоже обезглавили.

— Успокойся, — посоветовал мне Уилл. — Зажми голову между колен. Помогает.

Я послушно зажала голову между колен.

— Ну что, так лучше? А то ты уже была готова грохнуться в обморок.

Я выпрямилась.

— Видела бы ты себя в зеркале! Ишь, как покраснела. Худющая ты что-то стала. Гляди, как бы панталоны не свалились.

— Ты уверен, что он жив? Я думала, его казнили. Во всяком случае, мне так сказали.

— По всем раскладам, его должны были казнить. Минувшим летом у него под окнами казнили отца. Теперь вот — старшего брата и невестку. А сэр Роберт пока жив. Не удивлюсь, если от таких зрелищ он весь поседел, но его голова пока еще держится на плечах.

— Так это правда, что он жив? — не могла угомониться я. — Ты уверен?

— Скажем так: сегодня он жив. Что будет завтра — знают только Бог и королева.

— А я могу повидаться с ним, не навлекая на себя беду?

Шут засмеялся.

— Кто связывается с Дадли, обязательно навлекает на себя беду.

— Я хотела сказать: увидеться с ним, не вызвав подозрения.

Уилл покачал головой.

— Сумерки накрыли этот двор, — печально проговорил он. — Никто ничего не может сделать без того, чтобы его в чем-то не заподозрили. Потому я и сплю. Никто не может обвинить меня в том, что во время сна я плету заговор. Это сон ни в чем не повинного человека. Я стараюсь не видеть снов.

— Я очень хочу увидеть сэра Роберта, — сказала я, даже не пытаясь облечь свое страстное желание в спокойно-равнодушные слова. — Просто увидеть его и убедиться, что он жив и останется жив.

— Сэр Роберт, как и все люди, смертен, — улыбнулся Уилл. — Когда-нибудь он все равно умрет. Пока что он жив. Но сколько это продлится, я не знаю. Думаю, такой ответ тебя должен устроить.


Весна 1554 года


Все последующие дни я курсировала между покоями королевы и покоями Елизаветы, но нигде не чувствовала себя спокойной. Королеву я неизменно видела с плотно сжатыми губами и решительным взглядом. Она понимала, что принцесса виновна и заслуживает смертной казни, однако не решалась перейти черту и отправить сестру в Тауэр. Государственный совет допрашивал Елизавету в полной уверенности, что она была не только прекрасно осведомлена о заговоре, но и принимала в нем самое живейшее участие. Эшридж должен был прикрывать мятежников с севера, пока те двигались на Лондон с юга. Самое скверное — Елизавету обвиняли в связях с французским двором, откуда она якобы получала деньги для мятежа. Принцессу обвиняли в том, что она договорилась о высадке французских войск, которых ждала со дня на день. Только верность жителей Лондона помогла королеве удержаться на троне, иначе там сейчас восседала бы Елизавета, а Мария находилась бы под арестом.

Советники убеждали королеву предъявить Елизавете официальное обвинение в государственной измене, но Мария противилась этому шагу, боясь, что он может всколыхнуть страну. Ее ужасало число людей, примкнувших к мятежу. Никто не брался предсказывать, не вызовет ли открытое обвинение Елизаветы новый мятеж. А вдруг у принцессы найдутся тысячи сторонников, готовых ценой собственной жизни спасти ее жизнь? Совсем недавно в Кент по этапу погнали тридцать осужденных мятежников, которых предполагалось для острастки казнить в их родных городах и селениях. Однако казнь тридцати человек вряд ли испугает сотни и тысячи сторонников протестантской принцессы, если они узнают, что ей грозит плаха.

Хуже всего, что королеве не хватало решимости оставаться жестокой до конца. Она надеялась увидеть Елизавету с поникшей головой, кающейся и умоляющей о сестринском прощении. Тогда бы она пошла на примирение с принцессой. Королева надеялась, что Елизавета признает: да, ее старшая сестра сильнее. В страшный час, когда мятежники готовились вступить в Лондон, Мария сумела воодушевить горожан, и те отстояли законную власть. Однако Елизавета не собиралась каяться и умолять сестру о милосердии. Горделивая и непреклонная, она продолжала утверждать, что ни в чем не виновна и что мятежники, надеясь спасти собственные шкуры, ее оговаривали. Марии было невыносимо видеть принцессу, приносящую лживые клятвы. Королева часами выстаивала на своей молитвенной скамеечке, подперев руками подбородок и устремив взор на изображение распятого Христа. Она неустанно просила Бога дать ей четкие наставления, подсказать, как она должна поступить со своей вероломной сестрой.

После одного из таких молитвенных бдений Мария поднялась с колен, подошла к камину, прислонилась к каменному остову трубы и стала глядеть на игру пламени.

— А вот она бы ни минуты не колебалась, вынося вам смертный приговор, — сердито сказала Марии Джейн Дормер. — Она бы едва успела надеть корону на свою голову, как ваша полетела бы с плеч. Елизавете было бы все равно, виновны вы, замешаны ли в мятеже или вас просто снедала зависть. Она бы казнила вас, просто чтобы избавиться от наследницы.

— Для тебя Елизавета — чужой человек, а мне она сестра, — ответила Мария. — Я не могу перечеркнуть прошлое и вымарать из памяти, как я учила ее ходить и как она крепко держалась за мою руку, делая нетвердые шаги. И теперь я должна отправить эту взбалмошную девчонку в ад?

Джейн Дормер ответила недовольным пожатием плеч и склонилась над шитьем.

— Я буду снова молиться и просить у Бога наставления, — тихо сказала королева. — Я должна найти способ уживаться с Елизаветой, как и подобает сестрам.


В марте холода начали отступать. Теперь раньше светало и позже темнело. Двор по-прежнему находился в напряжении, следя за судьбой принцессы. Советники королевы допрашивали ее чуть ли не ежедневно, однако сама королева избегала видеться с сестрой.

— Я просто не могу, — признавалась она нам.

Королева все еще ждала советов с небес, которые позволили бы ей, не отягчая совести, отправить Елизавету на суд. Если уж советники не желали принимать объяснений принцессы, суд тем более отмел бы все ее утверждения. И тогда бы Елизавету ждала короткая дорога на эшафот.

Обвинений против Елизаветы хватало, чтобы казнить ее трижды, однако королева по-прежнему не могла принять решения. Накануне Пасхи я получила письмо от отца. Он спрашивал, не сумею ли я отпроситься на неделю, чтобы поухаживать за ним. Он сообщал, что неважно себя чувствует, и ему трудно самому закрывать и открывать ставни. Следом он добавлял, чтобы я не беспокоилась: у него была обыкновенная простуда, и скоро он совсем поправится. Тем более что Дэниел навещает его каждый день.

Заботы Дэниела об отце меня совсем не обрадовали, однако я показала письмо королеве и, когда та разрешила мне отлучиться на неделю, собрала свои нехитрые пожитки, добавив к ним смену одежды. Естественно, я не могла уйти, не простившись и с принцессой.

— Королева позволила мне отлучиться на неделю. У меня заболел отец, я буду за ним ухаживать, — сказала я, опускаясь перед Елизаветой на колени.

С верхнего этажа доносился лязг и грохот посуды. Туда переехала кухня леди Маргариты Дуглас — родственницы Марии и Елизаветы по линии Тюдоров. Никто не предупредил поваров и слуг, не приказал им вести себя потише. Должно быть, леди Маргарита нарочно увеличила число кастрюль и сковородок, чтобы вся эта утварь производила побольше шума. У этой женщины было вечно кислое, недовольное лицо. В случае смерти или казни Елизаветы Маргарита имела большие шансы наследовать престол. Возможно, она торопилась спровадить принцессу на тот свет.

— Уходишь? — переспросила Елизавета, вздрагивая от звуков сверху. — А когда вернешься?

— Через неделю, ваше высочество.

Она кивнула. Я с удивлением увидела, что у нее дрожат губы, словно она вот-вот заплачет.

— Ханна, а тебе обязательно нужно покинуть дворец? — тихим, печальным голосом спросила принцесса.

— Конечно, ваше высочество. Отец там один. У него была сильная простуда. Я просто должна ему помочь.

Елизавета отвернулась и ладонью вытерла мокрые глаза.

— Боже милостивый, я сейчас — как ребенок, теряющий няньку.

— Что случилось? — спросила я.

Я еще не видела ее столь подавленной. Даже в те дни, когда ее тело было раздуто водянкой, глаза блестели тягой к жизни. Сейчас они потухли.

— Что с вами, ваше высочество?

— Страх проморозил меня до самых костей, — призналась Елизавета. — Знаешь, если страх — это холод и тьма, то я, должно быть, живу сейчас в бескрайних просторах России. Мне рассказывали: там вот так же темно и очень холодно. Меня никто не навещает — меня только допрашивают. Никто просто так не касается моей руки — меня лишь препровождают на очередной допрос. Мне перестали улыбаться. Меня буравят глазами, пытаясь заглянуть в сердце. Все друзья, какие у меня были, либо в изгнании, либо в тюрьме, либо… на том свете. Представляешь? Мне всего двадцать лет, а я совсем одна. Меня никто не любит, обо мне никто не заботится, если не считать Кэт и тебя. А теперь еще и ты уходишь.

— Ваше высочество, я не могу не помочь больному отцу. Как только он окрепнет, я обязательно вернусь.

Она повернулась ко мне. Сейчас передо мной была не принцесса-бунтарка, не ярая протестантка, ненавидимая благочестивыми католиками. Я увидела одинокую молодую женщину, у которой ни отца, ни матери, ни друзей. Эта молодая женщина отчаянно пыталась набраться сил и храбрости, чтобы встретить неминуемую смерть.

— Ханна, ты ведь вернешься, правда? Я к тебе так привыкла. У меня действительно никого нет, кроме Кэт и тебя. Я тебя прошу не как принцесса, а как твоя подруга. Ты вернешься?

— Да, — пообещала я, беря ее за руку.

Елизавета не преувеличивала: ее рука и в самом деле была ледяной, как у трупа.

— Честное слово, я обязательно вернусь.

В ответ она сжала мою руку. Ее пальцы были не только холодными, но еще и липкими.

— Возможно, ты считаешь меня трусихой, — сказала Елизавета. — Знаешь, мне трудно держать голову высоко поднятой, когда вокруг — ни одного дружеского лица. Возможно, вскоре мне понадобится вся смелость, какая у меня только есть. Прошу тебя, Ханна, возвращайся как можно скорее. Не задерживайся.


Еще издали я увидела, что ставни отцовского дома плотно закрыты. Странно. До вечера было еще далеко. Я прибавила шагу, и меня впервые обдало волной страха за отца. Я вдруг подумала, что он — такой же смертный, как и Роберт Дадли. По сути, никто из нас не знал, сколько лет жизни нам отпущено.

Дэниел закрывал последнюю створку. Услышав быстрые шаги, он обернулся.

— Хорошо, что ты пришла, — сказал он мне, даже не поздоровавшись. — Входи в дом.

Я коснулась его руки.

— Дэниел, моему отцу очень плохо?

Он торопливо прикрыл мою руку своей ладонью.

— Идем внутрь, — повторил он.

Я вошла. Прилавок был свободен от книг. В печатной комнате было на удивление тихо. По скрипучим половицам я прошла в конец дома и поднялась в мансарду, где у отца стояла кровать на колесиках. Я боялась увидеть отца ослабевшим и неспособным встать с постели.

Однако кровать была завалена бумагами и небольшим узлом с одеждой. Отец стоял перед нею, и по его характерным движениям я сразу поняла: он готовится к долгому путешествию.

— Нет, — прошептала я.

Отец повернулся ко мне.

— Ханна, нам пора проститься с Англией, — сказал он. — Ты получила разрешение на недельную отлучку?

— Да. Но через неделю я должна вернуться. Я бежала сюда со всех ног, думая, что ты сильно заболел.

— Так, значит, в нашем распоряжении — неделя, — сказал отец, будто не слыша моих слов. — Более чем достаточно, чтобы добраться до Франции.

— С меня хватит! — заявила я. — Ты же говорил, что мы осядем в Англии.

— Оставаться здесь небезопасно, — сказал за моей спиной Дэниел. — Королева всерьез намерена выйти за Филиппа Испанского, а с ним на английскую землю придет и инквизиция. Видела, сколько виселиц было расставлено по Лондону? И добровольные доносчики сыщутся едва ли не в каждом доме. Нужно уезжать, пока это возможно.

— Ты же говорил, мы станем англичанами, — обратилась я к отцу. — Чего нам бояться виселиц? На них вешали мятежников, а не еретиков.

— Вчера она вешала мятежников, а завтра возьмется за еретиков, — убежденно произнес Дэниел. — Наверное, королева убедилась: кровопролитие — самый надежный способ удержаться на троне. Она казнила леди Джейн. Скоро доберется и до Елизаветы. Неужели ты думаешь, что она пощадит тебя, если раскроется твое истинное происхождение?

Я замотала головой.

— Королева не казнит Елизавету. Она давно могла бы это сделать, если бы захотела. Марии самой сейчас тяжело. Ты это не видел, а я вижу каждый день. Дело не в религии Елизаветы, а в ее непокорности королеве. А мы — добропорядочные подданные. Меня королева просто обожает.

Дэниел взял меня за руку и подвел к кровати, заваленной свитками манускриптов.

— Видишь? Каждый такой свиток нынче под запретом. А эти рукописи — настоящее богатство твоего отца. Твое приданое, если хочешь. Когда вы приехали в Англию, все это считалось лишь обширной коллекцией древних рукописей. Сейчас — обширные доказательства против вас с отцом. И что прикажешь с ними делать? Сжечь перед тем, как люди королевы сожгут нас?

— Их нужно надежно спрятать и сохранить до лучших времен, — сказала я.

Какой еще ответ могла дать дочь ученого и собирателя книг?

Дэниел поморщился, будто услышал от меня невероятную глупость.

— Да пойми ты! Нет теперь в Англии никаких надежных мест, где можно было бы спрятать эту коллекцию и спрятаться самим. Очень скоро все правление здесь станет испанским. Нужно поскорее уезжать отсюда и увозить эти сокровища.

— И куда теперь нам податься? — закричала я, забыв про всегдашнюю осторожность.

Это был вопль ребенка, уставшего от нескончаемых дорог.

— В Венецию, — спокойно ответил Дэниел. — Сначала мы поедем во Францию, а оттуда — в Италию. Я продолжу обучение в Падуе, твой отец обоснуется в Венеции, откроет типографию. Там мы все будем в безопасности. Итальянцы почитают знания. В Венеции полно образованных людей. Дела у твоего отца быстро наладятся.

Я уже знала, какие слова он произнесет дальше, и не ошиблась.

— И мы с тобой поженимся, — сказал Дэниел. — Сразу же, как приедем во Францию.

— А твоя мать и сестры?

По правде говоря, меня пугал не столько брак с Дэниелом, сколько необходимость жить под одной крышей с его родней.

— Они вовсю готовятся к отъезду.

— И когда уезжать?

— Через два дня, на рассвете. Это будет Вербное воскресенье.

— Но почему так скоро?

— Потому что твоим отцом уже интересовались.

Я очумело глядела на Дэниела, не совсем понимая его слова, но уже чувствуя, что начинают сбываться мои самые худшие опасения.

— Сюда приходили люди королевы? За тобой?

— Они искали не меня, а Джона Ди, — тихо ответил отец. — Они знают, что он посылал книги сэру Роберту. Еще они знают, что он виделся с принцессой. Более того, им стало известно, что Ди предсказал смерть короля Эдуарда, а это считается государственной изменой. Этим людям хотелось увидеть книги, которые мистер Ди попросил меня сохранить.

Я в отчаянии сцепила руки.

— Книги? Какие книги? Ты их спрятал?

— Да. В погребе, — ответил отец. — Но если люди королевы примутся искать и поднимут половицы, они найдут.

— Зачем ты хранишь запрещенные книги? — накинулась я на отца, злая от собственного бессилия. — И с чего ты взялся быть хранителем книг Джона Ди?

Отец не рассердился. Наоборот, он смотрел на меня сейчас ласково, как в раннем детстве, когда я многого не понимала.

— Пойми, querida, когда в стране начинают хватать и казнить еретиков, все книги становятся запретными. Улицы мгновенно ощетиниваются виселицами, а глашатаи, перевирая слова, выкрикивают названия книг, на которые отныне даже смотреть опасно. Более того, каждый образованный человек становится для властей скрытой угрозой. Джон Ди, сэр Роберт, Дэниел, я и даже ты — все мы так или иначе крепко завязли в знаниях, оказавшихся вдруг под запретом. Первый шаг — жечь все книги и манускрипты, чтобы остановить их распространение. Но остаются мысли. А чтобы мысли не бродили в головах, проще всего отсечь головы. В данном случае наши.

— Отец, мы — не мятежники, — продолжала упрямиться я. — Мы не готовили заговор. Ты не печатал памфлеты против королевы. Кстати, она давно могла бы казнить сэра Роберта. Но он жив, и Джон Ди — тоже. Пойми: она расправлялась с мятежниками, а не с вольнодумцами. Королева милосердна…

— А что будет потом, когда из Елизаветы вырвут признания? — накинулся на меня Дэниел. — Она назовет многие имена, и среди них — не только имена мятежников, вроде Томаса Уайетта. Она упомянет Роберта Дадли, Джона Ди. Возможно, даже тебя. Разве ты никогда не передавала ее посланий и не выполняла ее поручений? Ты можешь в этом поклясться?

Я не могла клясться за другого человека, однако я была на стороне Елизаветы, а не Дэниела.

— Она никого не выдаст. Принцесса знает цену таких признаний.

— Прежде всего, она — женщина, — сказал Дэниел, не принимая моих доводов. — Ее припугнут, пообещают прощение, и она назовет всех.

— Ты судишь о женщине, которую если и видел, то издали! Что ты знаешь о Елизавете? — взвилась я. — Да, она — женщина, но не из тех, кого легко напугать. И от страха она не станет лить слезы и ползать на коленях. Когда принцесса напугана, она будет сражаться, как разъяренная кошка. Будь она слабой и податливой, королевский совет давно бы выбил из нее любые признания.

— Ты плохо знаешь природу женщин, — тоном наставника заявил Дэниел. — Как бы твоя Елизавета ни изворачивалась, людям королевы известно о ее темных делишках с Дадли, Ди, Уайеттом и всеми прочими. А ведь я тебя предупреждал. Я тебе говорил: эта двойная игра при дворе поставит под удар не только тебя, но и всех нас. Ты не вняла моим предупреждениям. А теперь беда у самого нашего порога. И все из-за тебя.

У меня от злости перехватило дыхание.

— Про какой порог ты говоришь? Нет у нас порога! Только путь через моря, до самой Франции и дальше. Мы будем похожи на семейку нищих, и все потому, что ты — трус! Ты боишься собственной тени.

Я подумала, что он меня ударит. Рука Дэниела взлетела вверх и вдруг застыла.

— Мне обидно слышать, что ты в присутствии своего отца смеешь называть меня трусом, — заговорил он, выплевывая каждое слово. — Мне обидно, что ты столь низкого мнения обо мне, твоем будущем муже. Я пытаюсь спасти тебя и твоего отца от унизительной смерти изменников. Но сейчас меня больше волнуют не твои мысли, а сборы в дорогу. Так что берись помогать отцу и готовься к отъезду.

У меня бешено колотилось сердце. Он смел командовать мною, как своей младшей сестрой!

— Я никуда не поеду, — заявила я.

— Доченька… — начал было отец, но я оборвала его слова:

— Ты, отец, если хочешь, можешь уезжать. Я не собираюсь бежать от опасности, которой не вижу. Меня любят при дворе. Меня любит королева. Мне ее нечего бояться, а что касается государственного совета, я — не та фигура, чтобы привлечь их внимание. Я не считаю, что и тебе грозит опасность. Отец, подумай. Зачем рушить то, что ты с таким трудом успел здесь построить? Хватит с нас скитаний.

Отец обнял меня и прижал мою голову к своему плечу. На мгновение я вновь почувствовала себя маленькой. Я вспомнила, как всегда бежала к отцу за помощью и знала, что он обязательно найдет правильное решение.

— Ты же уверял меня, что мы останемся в Англии, — прошептала я. — Ты говорил, что здесь у нас будет новая родина.

— Querida, ты уже достаточно большая и понимаешь: обстоятельства могут измениться в мгновение ока, — сказал он, стараясь не смотреть мне в глаза. — Смелость не должна быть безрассудной. Я достаточно изучил эту дьявольскую механику и понимаю: сначала власти расправились с мятежниками, потом они примутся за протестантов, а там настанет и наш черед.

Я отошла на шаг. Мне хотелось видеть его лицо.

— Отец, я не могу всю жизнь скитаться. Я хочу иметь дом.

— Дочь моя, мы — народ, не имеющий дома.

Стало тихо. Я чувствовала: сейчас решается моя судьба. К счастью, я уже не была ребенком, которого можно увезти, не спрашивая согласия.

— Я не хочу быть одной из тех, у кого нет дома, — сказала я. — Я хочу жить при дворе, хочу, чтобы у меня там были друзья. Мне нечего делать ни во Франции, ни в Италии.

Отец вздохнул.

— Ханна, я боялся услышать от тебя эти слова. Я не хочу принуждать тебя. Ты уже достаточно взрослая, чтобы решать самой. Я просто прошу тебя поехать со мной.

Дэниел стоял у окошка чердачной комнатки, где происходил наш разговор. До сих пор он не вмешивался, считая это нашим с отцом делом. Но после просьбы моего отца Дэниел повернулся и, глядя на меня, как стражник у ворот Тауэра, произнес:

— Ханна Верде, ты помолвлена со мной, а потому я приказываю тебе ехать.

Я посмотрела на него, думая, не ослышалась ли. Судя по его суровому взгляду, нет.

— Я не поеду.

— В таком случае наша помолвка расторгается.

Отец поднял руку, но ничего не сказал.

— Значит, расторгается, — холодно ответила я.

— Ты действительно хочешь расторгнуть нашу помолвку? — спросил Дэниел, будто не верил, что я могу его отвергнуть.

Его презрительный взгляд лишь помог мне принять решение.

— Да, это мое осознанное желание. Я хочу расторгнуть нашу помолвку, — недрогнувшим голосом ответила я. — Я освобождаю тебя от твоих обязательств передо мной и прошу освободить меня от моих.

— С легкостью! — прорычал он. — Я освобождаю тебя, Ханна, и надеюсь, у тебя не будет причин сожалеть о своем решении.

Он направился к лестнице, но затем остановился.

— Но ты должна помочь отцу собраться, — все тем же повелительным тоном произнес он. — Если же ты передумаешь, то можешь ехать с нами. Я не стану тебе мстить за нанесенное оскорбление. Считай, что ты едешь вместе с отцом, а я тебе — чужой человек.

— Своего решения я не изменю. И нечего мною командовать, заставляя помогать отцу. Я всегда была и останусь хорошей дочерью. А в будущем надеюсь стать хорошей женой для достойного человека.

— И кто же будет этот достойный человек? — усмехнулся Дэниел. — Государственный изменник, у которого уже есть одна жена?

— Будет вам, — поморщился отец. — Решили расстаться — ваше дело. Но удержитесь от взаимных оскорблений.

— Жаль, конечно, что Дэниел столь низкого мнения обо мне, — с ледяной усмешкой сказала я. — Не беспокойся, отец. Я помогу тебе собраться и погрузить вещи в повозку… когда Дэниел ее пригонит.

Дэниел молча сбежал вниз. Вскоре хлопнула входная дверь. Мы остались вдвоем с отцом.


Два дня мы трудились почти в полной тишине. Я помогала отцу увязывать его книги. Манускрипты мы свернули в плотные свитки, натолкали в бочки и задвинули за печатный станок. Отец мог взять с собой лишь самую сердцевину своей библиотеки, надеясь, что обстоятельства позволят ему со временем перевезти и все остальное.

— Я все-таки очень хочу, чтобы ты поехала с нами, — признался мне отец. — Ты еще слишком молода, чтобы оставаться здесь одной.

— Я под защитой королевы, — напомнила я ему. — При дворе сотни мальчишек и девчонок моего возраста.

— Но ты — одна из избранных свидетельствовать, — страстно прошептал он. — Тебе нужно находиться со своим народом.

— Избранная свидетельствовать? — горестно усмехнулась я. — Скорее, избранная никогда не иметь своего дома. Избранная вечно собирать в дорогу все самое ценное, а остальное бросать. Избранная всегда на один шаг опережать костер и виселицу.

— Лучше самой опережать костер и виселицу, чем они опередят тебя, — вздохнул отец.

Был последний день сборов. Мы работали до позднего вечера. Отец даже не вспоминал о еде. Я понимала: он горюет обо мне — живой дочери, которую он уже потерял. Спать мы не ложились. На рассвете я услышала скрип колес и сбежала вниз. В утренней мгле к дому приближалась крытая повозка, запряженная парой лошадей. Дэниел шел рядом, держа в руках поводья.

— Ну, вот и они, — сказала я и начала выносить связки книг.

Повозка остановилась напротив двери. Дэниел втолкнул меня в дом.

— Я сам, — сказал он.

Он откинул заднюю стенку повозки. В сумраке я разглядела четыре бледных лица: это были его мать и трое сестер. Я сдержанно поздоровалась и вернулась в дом.

Я настолько устала, что едва переставляла ноги, таская связки книг к порогу и передавая их Дэниелу. Отец нам не помогал. Он стоял, упершись лбом в стену дома.

— Печатный станок, — шепнул он мне.

— Я позабочусь, чтобы его разобрали и спрятали в надежном месте, — пообещала я. — И все остальное тоже. Когда ты решишь вернуться, не надо будет ничего покупать. Ты продолжишь печатать книги.

— Мы сюда не вернемся, — сухо ответил мне Дэниел. — Вскоре Англия станет придатком Испании. Нам это ничего хорошего не сулит. Тебе, впрочем, тоже. Думаешь, у инквизиции короткая память? Думаешь, ваши имена не внесены в списки еретиков, сбежавших от суда? Сама не заметишь, как по всей стране, во всех городах появятся знакомые тебе суды инквизиции. Думаешь, тебе не припомнят прошлое? Или ты надеешься сойти за англичанку Ханну Грин? С твоим-то акцентом и внешностью?

Мне захотелось заткнуть уши.

— Доченька, — дрожащим голосом произнес отец.

Это было невыносимо.

— Ладно, — буркнула я, не в силах побороть злость и отчаяние. — Довольно с меня этих стенаний. Я поеду.

Дэниел ничем не выдал своего торжества. Он даже не улыбнулся.

— Слава Богу, — пробормотал отец.

Ощутив внезапный прилив сил, он, словно двадцатилетний грузчик, подхватил тяжелый ящик и поставил на повозку. Через несколько минут все, что мы могли взять с собой, было погружено. Я закрыла дверь на ключ.

— Мы заплатим хозяину дома за целый год, — решил Дэниел. — Тогда можно будет спокойно вывезти отсюда все остальное.

— Уж не собираешься ли ты тащить печатный станок из Англии через Францию в Италию? — язвительно спросила я.

— Если понадобится, потащу, — ответил он.

Отец забрался в повозку и протянул мне руку. Я мешкала. Сестры Дэниела глядели на меня с нескрываемой враждебностью.

— Ну, так она едет или нет? — нетерпеливо спросила одна из них.

— Можешь помочь мне вести лошадей, — предложил Дэниел.

Я быстро закрыла заднюю стенку повозки и прошла к лошадям.

Мы повели их по скользким камням боковой улочки. Это было сделано намеренно, чтобы поменьше привлекать внимание соседей. Затем мы вывернули в переулок, вернулись на более удобную Флит-стрит и двинулись дальше.

— Куда мы направляемся? — спросила я.

— К докам, — ответил Дэниел. — Там стоит корабль, дожидающийся прилива. Я оплатил капитану нашу дорогу до Франции.

— У меня хватит денег заплатить за себя.

Дэниел мрачно улыбнулся.

— Не беспокойся, я заплатил за тебя. Я знал, что ты поедешь.

От его высокомерного всезнания я скрипнула зубами, дернула поводья той лошади, что была покрупнее и посильнее, да еще и прикрикнула на нее:

— А ну, пошевеливайся!

Разумеется, бедная лошадь была ни в чем не виновата. А идти быстрее она не могла из-за скользкой дороги. Как только под ее копытами оказалась мощенная булыжниками дорога, лошадь пошла быстрее. Я уселась на козлы. Через несколько минут Дэниел сел рядом со мной.

— Я не хотел тебя обидеть, — с явным напряжением признался он. — Я верил, что в конце концов ты примешь правильное решение. Ты не смогла бы бросить отца и свой народ и постоянно жить среди чужаков.

Я покачала головой. (Пусть понимает мой жест как хочет.) Над Темзой поднималась завеса утреннего тумана. Проступали очертания дворцов, чьи красивые сады спускались прямо к воде. Я бывала в каждом из них; королевскую шутиху везде принимали как желанную гостью. Мы подъезжали к центру города. Из высоких труб поднимался дым. Пахло свежим хлебом. Мы миновали собор Святого Павла. Я уловила запах благовоний, которые при протестантах были запрещены. Дальнейший наш путь пролегал мимо Тауэра.

Если бы сейчас светило солнце, на нашу повозку падала бы тень внешней стены этой угрюмой крепости. Но я и без солнца чувствовала ее тень. Дэниел угадал: да, я думала о сэре Роберте. Я подняла голову и посмотрела на Белую башню, похожую на сжатый кулак. Мне вспомнилась поговорка: «Кто владеет Тауэром, тот владеет Лондоном». К справедливости и милосердию это не имело никакого отношения.

— Он верткий. Может, еще выскользнет, — сказал Дэниел.

— Я еду с вами. Тебе этого достаточно? — огрызнулась я.

В одном из окон горел свет. Тусклый, какой дает единственная свеча. Мне сразу подумалось о столе Роберта Дадли, придвинутом к окну. Должно быть, сэр Роберт провел бессонную ночь, готовясь к смерти, скорбя по тем, кто ушел раньше его, и боясь за тех, кто ждал своего часа. Подобно Елизавете, он каждое утро ждал, что наступающий день станет последним днем его жизни. Интересно, ощущал ли он сейчас, что я совсем рядом… уезжающая от него. Мне безумно захотелось увидеть сэра Роберта. Каждый удар лошадиных копыт напоминал мне, что я предаю своего господина. И как во мне уживались любовь и предательство?

Мне захотелось слезть с козел. Должно быть, Дэниел это почувствовал.

— Сиди, — тихо сказал он. — Ты все равно ничем ему не поможешь.

Я ссутулилась и замерла. Мы проехали вдоль всей крепостной стены Тауэра, мимо знакомых мне ворот и вновь вывернули к реке.

За моей спиной отодвинулась занавеска. В щель просунулась голова одной из сестер Дэниела.

— Мы уже близко? — испуганно спросила она.

— Близко, — ответил ей Дэниел. — Ханна, познакомься: это моя сестра Мэри.

Я поздоровалась. Мэри холодно кивнула и принялась разглядывать меня, будто я была одной из ярмарочных диковин. Ее глаза заметили дорогой плащ и всю остальную одежду, с завистью скользнули к блестящим сапогам и не менее завистливо оценили расшитые панталоны. Потом занавеска задернулась. Изнутри донеслись перешептывание и приглушенный смех.

— Маленькая она еще, — оправдывая сестру, сказал Дэниел. — Она совсем не хотела быть с тобою грубой.

У меня было свое мнение на этот счет, но я не собиралась ничего ему объяснять. Я поплотнее закуталась в плащ и смотрела на темную воду. Дорога вновь стала скользкой. Умные лошади сбавили шаг. Это был последний отрезок пути до лондонских доков.

Сама не знаю, почему я оглянулась назад.

— Остановись! — крикнула я Дэниелу, хватая его за руку.

— С какой стати? Что ты еще придумала?

— Останови, говорю! Там, на реке…

Он ничего не понял, но остановил повозку. Я увидела королевскую барку, но на ее мачте не реял привычный королевский штандарт. Королевы на борту тоже не было, и барабанщик своей дробью не помогал гребцам. На носу и на корме стояло по одному человеку, закутанному в плащ. Судя по движению их голов, они внимательно следили за берегом, дабы пресечь возможную беду. Третья фигура безучастно стояла посередине.

— Они схватили Елизавету, — выдохнула я.

— Это всего лишь твоя догадка, — сказал Дэниел. — А даже если и схватили? Нам-то что? Меня это не удивляет. Особенно после того, как Уайетт…

— Если они свернут к Тауэру, значит, на борту точно она, и ее везут на смерть, — с непонятным спокойствием сказала я. — Тогда и сэра Роберта вскоре казнят.

Дэниел уже собрался тронуться дальше, но я вцепилась ему в запястье.

— Да погоди ты! Дай посмотреть!

В это время барка, борясь с приливной волной, свернула к Тауэру. Тяжелая подъемная решетка, защищавшая вход во внутренний канал крепости, поднялась почти бесшумно. Должно быть, барку здесь уже ждали и старались, чтобы все прошло как можно незаметнее. Барка вошла в канал. Решетка снова опустилась, словно и не было никакой барки и закутанных фигур на ее борту.

Я соскочила с козел, прислонилась к большому переднему колесу и закрыла глаза. Я видела все очень ярко, как при полуденном солнце. Елизавета спорила, сражаясь за каждую минуту. Всевозможными уловками и отговорками она растягивала время между высадкой из барки и путем в комнату, которую ей уже приготовили в Тауэре. Она воевала за каждую лишнюю песчинку в песочных часах. Так она делала всегда и так будет делать всегда, пока жива. Я буквально слышала ее слова, которыми она пыталась зачаровать и запутать стражников. Потом я увидела ее в холодной тесной комнате, окно которой выходило на лужайку, где когда-то казнили ее мать. Говорят, Анне Болейн отсекли голову не топором, а самым острым французским мечом, какой удалось найти. Я увидела Елизавету следящей за возведением ее собственного эшафота.

Дэниел тронул меня за плечо. Я открыла глаза, будто спала, и теперь он меня разбудил.

— Я должна пойти к ней, — сказала я. — Понимаешь? Я должна. Я ей обещала, что вернусь. Особенно теперь, когда ее смерть не за горами. Я не могу нарушить обещание человеку, приговоренному к казни.

— Ты соображаешь, что говоришь? — сердито прошептал Дэниел. — Тебя мгновенно опознают и схватят. Потом будут судить как ее пособницу. А когда дойдет черед до слуг, тебя казнят вместе с другими.

Я даже не ответила ему, поскольку в моем мозгу застряла фраза, которую Дэниел почему-то не докончил.

— Что ты говорил про Уайетта?

— Ничего, — пробурчал Дэниел, но покраснел.

— Неправда, говорил. Когда я заметила барку. Ты что-то сказал про Уайетта. Что?

— Его судили, нашли виновным и приговорили к смерти, — нехотя сообщил Дэниел. — Он дал показания против Елизаветы.

— Ты знал это и скрывал от меня?

— Да.

Я обвязала плащ вокруг пояса и побежала к задней стенке повозки.

— Что ты придумала? — спросил он, хватая меня за локоть.

— Я забираю свои вещи. Я пойду в Тауэр, к Елизавете, — сказала я. — Я останусь с нею, пока она жива, а потом приеду к вам.

— Одной тебе не добраться до Италии, — начал раздражаться Дэниел. — И вообще, что ты себе позволяешь? Ты со мной помолвлена. Я тебе все рассказал. Ни мать, ни сестры со мною не спорят. Одна ты. Изволь меня слушаться!

Я вдруг ощутила себя не девчонкой в мальчишеских штанах, а настоящим парнем, которым пытались помыкать.

— Еще чего! Слушаться тебя я не собираюсь. Это твои сестры каждого шороха боятся, потому и глядят тебе в рот. Даже если бы я и стала твоей женой, не думай, что я была бы покорной овечкой. А теперь убери свою руку. Ты забыл, что я состою на королевской службе? И то, как ты сейчас ведешь себя со мной, называется преступлением против короны. Отпусти меня!

Из повозки вылез мой отец. Следом вылезла Мэри. Ее лицо сияло от предвкушения ссоры.

— Что случилось? — спросил отец.

— Принцессу Елизавету только что привезли в Тауэр, — сказала я. — Мы видели королевскую барку возле заграждающей решетки канала. Я уверена, что на борту была она. Я обещала, что вернусь к ней, и чуть не нарушила обещание, согласившись ехать с вами. Но если принцессу привезли в Тауэр, ее ждет смертный приговор. Я не могу бросить ее. Это вопрос чести. Я остаюсь.

Мой отец повернулся к Дэниелу, ожидая его решения.

— А при чем тут Дэниел? — спросила я, пытаясь приглушить звучавшую в моем голосе злость. — С каких это пор он решает за меня? Я сама решила, и я останусь.

— Мы отправляемся во Францию, — не глядя на меня, сказал Дэниел. — Мы задержимся в Кале и будем тебя ждать. Как только мы узнаем о казни Елизаветы, мы поймем, что ты скоро приедешь.

Его слова меня удивили. Кале был английским городом — последним осколком некогда обширных английских владений на французской земле.

— А ты не боишься инквизиции в Кале? — спросила я. — Если они доберутся сюда, их власть распространится и на Кале.

— Тогда мы уедем дальше, туда, где правят французы, — сказал Дэниел. — Не забудь заранее предостеречь нас. Так ты обещаешь приехать?

— Да, — ответила я, чувствуя, как слабеют мои гнев и страх. — Но только когда все прояснится… когда Елизавету либо казнят, либо помилуют. Тогда я приеду к вам.

— Если я узнаю о ее казни, я сам приеду за тобой, — вызвался Дэниел. — Тогда мы сумеем захватить печатный станок и остатки книг.

— Ты ведь приедешь, querida? — спросил отец, беря меня за руки. — Ты нас не обманешь?

— Я люблю тебя, — шепнула я ему. — Конечно, я к тебе приеду. Но и принцессу Елизавету я тоже люблю, а ей сейчас очень страшно и одиноко. Я обещала быть рядом с нею.

— Ты ее любишь? — удивился отец. — Протестантскую принцессу?

— Она — самая смелая и самая умная женщина. Она удивительно быстро соображает. Знаешь, она чем-то похожа на львицу. Такая же… напружиненная. Они с Марией разные. Королеву я тоже люблю. Ее невозможно не любить. А Елизавета — та словно огонь. Поневоле хочется быть рядом с нею. Поверь, ей сейчас очень тяжело. Представляешь, каждый новый день может стать ее последним днем. Я обязательно должна сейчас быть вместе с нею.

— Что она еще там придумала? Почему мы стоим? — послышался из повозки голос другой сестры Дэниела.

Мэри подошла к пологу, и сестры начали перешептываться. «Вот эти вырастут настоящими женщинами, — подумала я. — Сначала во всем слушаются брата, потом так же будут слушаться своих мужей».

— Отдай мне мешок с вещами, и я пойду, — бросила я Дэниелу.

Потом я подошла к пологу, отогнула его и так же коротко сказала:

— Всем до свидания.

Ответов не последовало.

Дэниел вытащил мой мешок.

— Я приеду за тобой, — холодно напомнил он.

— Знаю, — ничуть не теплее ответила я.

Отец поцеловал меня в лоб, благословил и молча забрался в повозку. Дэниел дождался, пока мы останемся одни, и тогда потянулся ко мне. Я отпрянула, но он притянул меня к себе и горячо поцеловал в губы. Поцелуй был страстным, яростным; в нем смешались желание и злость на меня. Потом он почти оттолкнул меня и проворно вскочил на козлы. Лишь тогда я поняла, что ждала от него этого поцелуя. Мне хотелось, чтобы он поцеловал меня еще раз. Но было слишком поздно что-либо говорить и о чем-либо просить. Дэниел натянул поводья, и повозка проехала мимо меня. Я осталась в холодном лондонском утре, с небольшим узлом на мостовой, с обожженными поцелуем губами и обещанием, которое дала изменнице.


Дни, а затем и недели, проведенные в Тауэре вместе с принцессой, были самыми тяжелыми в моей английской жизни. Естественно, для Елизаветы они были еще хуже и тяжелее. Она впала в уныние, густо пропитанное страхом, и все мои попытки хоть как-то отвлечь ее от тяжких дум кончались ничем. Иногда я спрашивала себя: к чему мои благие намерения, если принцессе суждено расстаться с жизнью? По злой иронии судьбы, эшафот для нее поставят все на той же лужайке, где некогда обезглавили ее мать, Анну Болейн, тетку Джейн Рошфор, двоюродную сестру Кэтрин Говард. Совсем недавно там казнили другую ее родственницу — Джейн Грей. Слишком много крови ее семьи пролилось в этот зеленый пятачок. Вскоре и ее кровь окрасит равнодушную траву. На лужайке не было ни памятных камней, ни каких-либо иных знаков, говорящих о совершавшихся здесь казнях. Однако едва принцесса оказалась там, она по-настоящему ощутила свою обреченность. Воспаленные глаза Елизаветы смотрели на место ее скорой смерти.

Коменданта Тауэра немало испугало появление такой узницы. Елизавета и здесь оказалась верна своей артистической натуре. Сойдя с барки, она уселась на ступеньках спуска к каналу и замерла. Крапал дождь, но ничто не могло заставить принцессу подняться и пойти в отведенную ей комнату. Однако ее последующая апатия, ее пронизанное страхом отчаяние испугали его еще сильнее, поскольку были убедительнее уловок и трюков. Елизавете позволили гулять в комендантском саду, надежно защищенном толстыми стенами. В первый же день ее прогулки у ворот застали мальчишку с букетиком цветов. Его прогнали, однако на второй день мальчишка пришел к воротам снова и опять принес цветы. Ничего угрожающего в этом не было, однако советники королевы, обозленные на принцессу, велели коменданту запретить ей прогулки. Елизавету лишили даже такой скромной радости. Она разъярилась (совсем как львица), но потом впала в полное безразличие. Она часами лежала в постели, разглядывая балдахин своей кровати. Все попытки заговорить с нею кончались просьбой оставить ее в покое.

Я считала, что Елизавета готовится к смерти, и спросила, не позвать ли к ней священника. Она посмотрела на меня безжизненными глазами. Мне показалось, что глаза умерли раньше ее самой. Вся ее былая живость исчезла. Осталась лишь телесная оболочка.

— Тебе велели спросить меня насчет священника? — прошептала она. — Что, настало время соборования? Что, уже завтра?

— Нет, — торопливо возразила я, ругая себя за свою неуклюжую услужливость. — Просто я подумала, что вам захочется помолиться о своем благополучном освобождении отсюда.

Принцесса подошла к узенькому окну, за которым виднелась серая полоска неба. От окна дуло, но сейчас холодный воздух был ей даже приятен.

— Нет, Ханна. Не надо звать священника. Особенно того, что пришлет она. Она вот так же обещала простить Джейн. Испугалась шестнадцатилетней девчонки!

— Королева надеялась, что Джейн обратится в истинную веру, — сказала я, стараясь быть честной.

— Ну да: купить жизнь в обмен на веру, — презрительно скривила губы Елизавета. — И она думала, что Джейн попадется на ее удочку. А Джейн не отличалась телесным здоровьем, зато была очень крепка духом. У нее хватило смелости отвергнуть королевскую сделку.

Глаза принцессы вновь помрачнели. Взгляд скользил по подзору кровати.

— У меня такой смелости нет. Я не хочу умирать. Я должна жить.

Пока Елизавета ждала суда, я дважды ходила во дворец, чтобы взять кое-что из своих вещей и узнать последние новости. В первый раз у меня произошла короткая встреча с королевой, и та холодно осведомилась, как поживает узница.

— Постарайся убедить ее в необходимости покаяния, — сказала Мария. — Только это может ее спасти. Передай ей: если она покается и признается во всем, что замышляла против меня, я ее прощу, и тогда она избежит плахи.

— Я постараюсь это сделать. Но можете ли вы ее простить, ваше величество?

В глазах Марии блестели слезы.

— Мое сердце не может ее простить, — призналась королева. — Но если я смогу спасти ее от смерти изменницы, я это сделаю. Я не хочу, чтобы дочь моего отца умирала как преступница. Но она должна раскаяться и признаться.

Когда я вторично пришла во дворец, королева была занята со своими советниками. В большом зале на скамье сидел Уилл Соммерс и гладил какую-то собачонку.

— А что ж ты не спишь? — спросила я.

— А что ж тебе не отрубили голову? — ответил он.

— Я должна поддержать ее. Она меня просила.

— Будем надеяться, что ты — не последняя ее просьба, — сухо заметил шут. — И берегись, как бы она не пожелала напоследок поужинать тобой.

От его шутки меня передернуло.

— Принцессу казнят? — в ужасе спросила я.

— Определенно. Хотя Уайетт перед казнью и отрицал ее вину, другие называли ее главной зачинщицей.

— Значит, Уайетт снял с нее подозрения? — обрадовалась я.

— Он снял подозрения со всех, — рассмеялся Уилл. — Получилось, он один все затеял. А армия мятежников нам просто померещилась. Он даже Куртнэ назвал непричастным, хотя тот во всем признался. Сомневаюсь, чтобы к словам Уайетта отнеслись серьезно. И теперь его уже не вызовешь на допрос.

— Королева утвердилась в своем решении?

— В голову королевы я не вхож, а все показания говорят против Елизаветы. Королева не может казнить сотню мятежников, но пощадить их предводительницу. Елизавета притягивает к себе заговорщиков, как кусок тухлого мяса — мух. Мух, конечно, можно перебить, но, если не тронуть мясо, слетятся новые.

— Значит, скоро? — упавшим голосом спросила я.

— А ты у нее сама спроси, — предложил Уилл и наклонился к собачонке.

В это время дверь распахнулась, и в приемную вышла королева. Она тепло улыбнулась мне. Поскольку Мария не умела лицемерить, она действительно была рада меня видеть. Я подошла и опустилась на одно колено.

— Здравствуй, Ханна.

— Здравствуйте, ваше величество. Рада снова видеть вас.

Лицо королевы посуровело.

— Ты прямо из Тауэра?

— Вы велели мне находиться там, — торопливо ответила я.

Мария кивнула.

— Я не хочу знать, как она себя чувствует.

Я поджала губы и снова поклонилась.

— А ты можешь пойти со мной. Мы сейчас едем кататься.

Я осмотрела ее свиту и заметила несколько новых лиц: мужских и женских. Для придворных они были слишком скромно одеты. Держались они очень тихо, не позволяя себе не только шуток, но даже обыденных разговоров. При дворе становилось все неуютнее.

Я дождалась, пока наша кавалькада выедет за пределы города. Мы поехали в северном направлении, миновали красивый Саутгемптонский дворец и направились в сторону полей. Только тогда я решилась подъехать к королеве.

— Ваше величество, вы позволите мне оставаться с Елизаветой до… до конца? — спросила я.

— Ты так сильно ее полюбила? — с ревностью в голосе спросила королева. — Ты теперь ее шутиха?

— Нет, ваше величество. Мне просто жалко ее. Думаю, и вы бы прониклись жалостью, если бы ее увидели.

— Я не желаю ее видеть, — холодно повторила королева. — И не позволяю себе жалеть ее. Но ты можешь оставаться при ней. Ты — добрая девочка, Ханна. Я помню, как мы вместе въезжали в Лондон. Тогда, в первый день.

Королева огляделась по сторонам. Нынче лондонские улицы сильно отличались от тех, что встретили нас в день ее триумфального въезда в столицу. Повсюду на скрипучих виселицах раскачивались трупы мятежников. Петли на их шеях успели потемнеть. На окрестных крышах сидели ленивые вороны, разжиревшие на страшном пиршестве. В городе пахло так, будто Лондон накрыло моровое поветрие. Но у чумы и английского мятежа был одинаковый запах.

— Тогда я была полна больших надежд, — призналась королева. — И они вернутся. Я это знаю.

— Я в этом уверена, — сказала я, произнося пустые слова.

— Когда Филипп Испанский приедет в Англию, мы произведем множество перемен, — заверила меня королева. — Вот увидишь: наша жизнь изменится к лучшему.

— Он скоро приедет?

— В этом месяце.

Я кивнула. Его приезд означал для Елизаветы смертный приговор. Он поклялся, что не приедет в Англию, пока жива протестантская принцесса. Судя по всему, жить ей оставалось не больше трех недель.

— Ваше величество, мой прежний господин, Роберт Дадли… он по-прежнему в Тауэре, — осторожно сказала я, надеясь косвенным образом узнать о его судьбе.

— Знаю, — спокойно ответила королева. — Он там, где и положено быть предателям и изменникам. Не желаю о них слышать. Все, кто признаны виновными, должны быть казнены. Нужно освободить страну от этой заразы.

— Я знаю: вы будете справедливой и милосердной, — только и могла сказать я.

— Справедливой я буду непременно, — ответила королева. — Но некоторые — и среди них Елизавета — исчерпали запас моего милосердия. Пусть лучше теперь молится о Божьем милосердии.

Королева взмахнула хлыстом, пустив лошадь легким галопом. Придворные устремились за нею, и я оказалась в хвосте кавалькады, понимая, что наш разговор окончен.


Лето 1554 года


Свадьба королевы намечалась на май. Месяц успел перевалить на вторую половину. Погода становилась теплее. Между тем эшафот для Елизаветы так и не начинали строить. Никаких слухов о скором приезде Филиппа Испанского тоже не было. Перемены произошли совершенно неожиданно, однако связаны они были совсем не с женихом королевы. Во дворе Тауэра появился какой-то сквайр из Норфолка вместе со своими людьми, одетыми в голубые ливреи. Елизавета в страхе заметалась от окна к двери. Она вытягивала шею, пытаясь хоть что-то увидеть в узкое окошко. Она припадала глазом к замочной скважине. Она допытывалась у стражников, не будут ли на лужайке строить эшафот. Те клялись и божились, что нет, однако принцесса им не верила. Наконец она послала меня вниз спросить, не явился ли этот сквайр, чтобы присутствовать на ее казни. Елизавета никому не верила и не успокаивалась до тех пор, пока все не увидит своими глазами. Но сейчас она могла видеть происходящее во дворе лишь моими глазами.

— Верьте мне, — сказала я ей перед уходом.

Елизавета сжала мои руки.

— Поклянись, что не солжешь мне, — умоляла она. — Я должна знать, когда. Вдруг сегодня? Я должна подготовиться, а пока я совсем не готова.

Она закусила и без того искусанную губу.

— Ханна, мне всего двадцать. Я не готова умереть завтра.

Я лишь кивнула и понеслась вниз. Лужайка была пуста; на зеленой траве я не увидела напиленных досок, ожидавших плотника. Значит, сегодня принцессу точно не казнят. Я прошла к каналу и заговорила с одним из слуг приезжего сквайра. То, что я от него узнала, заставило меня опрометью понестись к принцессе.

— Вы спасены! — почти крикнула я, вбежав в ее убогую комнату.

Услышав мои слова, Кэт Эшли закатила глаза и перекрестилась. Страх пробудил в ней старую привычку.

Елизавета стояла на коленях возле окна и смотрела на кружащих в небе чаек.

— Что? — тихо спросила она, поворачивая ко мне свое бледное лицо с покрасневшими веками.

— Вас освобождают под надзор сэра Генри Бедингфилда, — сказала я. — Вы отправитесь вместе с ним в Вудстокский дворец.

Лицо принцессы не озарилось радостью. Я не увидела даже проблеска надежды.

— И что это значит? — равнодушно спросила она, будто речь шла о ком-то другом.

— Домашний арест.

— Выходит, с меня не сняли все обвинения? Меня не возвращают ко двору?

— Главное, что вас не будут судить и не казнят, — подчеркнула я. — И вы покинете Тауэр. А другие узники останутся здесь, и их положение куда хуже вашего.

— Чему ты радуешься? — устало спросила Елизавета. — Меня погребут в этом Вудстоке. Это просто уловка моей сестры. Нужно увезти меня подальше от Лондона, чтобы обо мне забыли. А потом — отравить и похоронить в той глуши.

— Если бы королева хотела вашей смерти, вас давным-давно казнили бы, — сказала я. — Вы получаете свободу… пусть частичную свободу, но она лучше этой комнатенки. Я бежала сюда со всех ног. Думала вы обрадуетесь.

Лицо Елизаветы оставалось все таким же погасшим.

— Хочешь знать, что сделала моя мать с матерью Марии? — вдруг шепотом спросила она. — Она отправила Екатерину в провинцию. Сначала — в достаточно приличный дом. Потом — в другой, в третий. Каждый новый дом был меньше, а условия в нем — хуже. Кончилось тем, что эта несчастная женщина оказалась в сырой, разваливающейся лачуге. Екатерина была больна, но к ней не допускали врачей. У нее не хватало денег на хлеб. Она умоляла разрешить ей повидаться с дочерью и на все получала отказы. Королева Екатерина умерла в нищете и страданиях. Тем временем ее дочь находилась у меня в няньках. Дочь хорошо запомнила, как обошлись с ее матерью. Теперь ту же участь предстоит испытать и мне. Неужели ты не понимаешь, что это месть Марии? И с какой точностью все рассчитано!

— Вам всего двадцать, — напомнила я ей ее же слова. — Всякое может случиться.

— Ты же знаешь: я без конца болею. Я перестала спать. Я и так всю жизнь хожу по лезвию кинжала. Мне было всего два года, когда казнили мою мать, а меня объявили незаконнорожденной дочерью. Я не переживу прозябание в глуши. Там меня очень легко отравить. Там легко подослать ко мне убийцу, которого никогда не найдут. Да я умру просто от одиночества и страха.

— Ваше высочество, еще вчера вы радовались каждому дню, который у вас есть. Помнится, вы говорили, что готовы биться за каждый час, за каждую минуту своей жизни. Неужели лучше, если бы сейчас на лужайке вам сколачивали эшафот?

— А неужели ты не понимаешь, что меня в норфолкской глуши ждет тайная и постыдная смерть? — с раздражением спросила Елизавета.

Она подошла к кровати, встала на колени и спрятала лицо в вышитом покрывале.

— Если бы меня казнили здесь, я бы стала принцессой-мученицей. Меня бы помнили, как помнят мою мать и тетку. Но у советников королевы не хватило смелости отправить меня на эшафот. Им хочется умертвить меня тайно.


Я не могла покинуть Тауэр, не попытавшись увидеться с сэром Робертом. Его содержали в той же комнате с фамильным гербом Дадли, вырезанном его отцом и братьями. Я представляла, до чего тягостно ему смотреть на эту проклятую лужайку, зная, что она может стать местом и его казни.

Стражу у входа и возле его комнаты удвоили. Меня тщательно обыскали. На этот раз мне не позволили говорить с сэром Робертом наедине. Мое нахождение при Елизавете стало пятном на моей репутации.

Когда мне открыли дверь его комнаты, сэр Роберт сидел за столом. В окно струился свет жаркого предвечернего солнца. Сэр Роберт читал небольшую книжку, слегка наклонив ее к свету. Он сразу же повернулся на звук открываемой двери. Увидев меня, он улыбнулся улыбкой безмерно усталого человека. Я вошла и сразу заметила перемены в его облике. От неподвижной жизни сэр Роберт несколько прибавил в весе. От усталости и скуки его лицо сделалось одутловатым. Кожа стала еще бледнее. Однако глаза не потеряли прежнего блеска. Через мгновение усталая улыбка сменилась знакомой мне лукавой улыбкой.

— Неужели мисс Мальчик? — удивился он. — Дитя моя, я для твоего же блага велел тебе больше не приходить сюда. Зачем ты меня ослушалась?

— Я тогда ушла и не думала, что появлюсь здесь снова. Но королева приказала мне быть компаньонкой принцессы Елизаветы. Все это время я находилась в Тауэре, совсем рядом с вами. Но мне не разрешали вас навестить.

В темных глазах сэра Роберта вспыхнули живые искорки.

— Как она? — спросил он, стараясь не выдать своего интереса.

— Принцесса очень болела. Из-за тревоги за свою жизнь почти не спит по ночам. Я пришла проститься. Завтра мы уезжаем. Принцессу освобождают, и она будет содержаться под домашним арестом и присмотром сэра Генри Бедингфилда. Мы поедем в Вудстокский дворец.

Сэр Роберт встал со стула, подошел к окну, остановился, щурясь от бьющего в лицо солнца. Только я понимала, как сейчас бьется его сердце. Я принесла ему не только весть об освобождении принцессы. Я принесла ему надежду.

— Освобождена, — прошептал он. — С чего это вдруг в Марии проснулось такое милосердие?

Я пожала плечами. Я понимала, что королева действует непоследовательно, но на нее это было очень похоже.

— Королева даже сейчас продолжает любить Елизавету, — сказала я. — Она по-прежнему считает принцессу своей младшей сестрой. Как видите, она пошла наперекор желанию будущего мужа и не казнила Елизавету.

— Елизавета всегда была удачлива, — сказал сэр Роберт.

— А вы, мой господин? — спросила я, не в силах скрыть любовь, звучавшую в моем голосе.

Он улыбнулся.

— Я не такой везучий. Не мне решать, буду ли я жить или мою голову отделят от тела. Теперь я это понимаю. Но меня все так же занимает мое будущее. Однажды ты мне сказала, что я умру в своей постели. Помнишь?

Я оглянулась на стражника. Тот откровенно зевал.

— Помню. Я помню не только это. Я говорила, что вы будете любимы королевой.

Сэр Роберт попытался засмеяться, но комната в Тауэре была неподходящим местом для веселья.

— Ты до сих пор так считаешь, мисс Мальчик?

— Да. И еще, если помните, я говорила о воспитании принца, который изменит историю мира.

Роберт Дадли нахмурился.

— Ты серьезно? И как это прикажешь понимать?

— Прошу прощения, — вмешался стражник. — Разговоры тайным кодом запрещены.

Явная глупость стражника заставила сэра Роберта поморщиться, но навлекать лишнее подозрение на нас он не хотел.

— Ну, что ж, мне радостно слышать, что я не последую за своим отцом, — сказал он, кивая в сторону лужайки. — А знаешь, мисс Мальчик, я начинаю привыкать к тюремной жизни. У меня есть книги. Ко мне пускают посетителей. Со мной достаточно хорошо обращаются. Я даже привык к тому, что говорить с отцом и старшим братом могу лишь мысленно и что больше никогда их не увижу.

Он протянул руку и коснулся своего фамильного герба на облицовке камина.

— Я сожалею о том пути, который они избрали, но молюсь о покое для их душ.

В дверь тихо постучали.

— Подождите! Дайте нам еще немного поговорить! — крикнула я, думая, что меня торопит стражник за дверью.

Дверь открылась, и в комнату вошел не стражник, а женщина: миловидная шатенка с мягкими карими глазами. Мне очень понравилась шелковистая кожа ее лица. Женщина была богато одета. Я сразу заметила вышивку на ее платье с рукавами из бархата и шелка. В одной руке она небрежно держала шляпу, а в другой — корзинку с листьями свежего салата. Вошедшая мгновенно оглядела меня, заметив мои раскрасневшиеся щеки и глаза, полные слез. Естественно, от нее не укрылась и улыбка сэра Роберта. Женщина прошла к нему. Тогда он встал. Женщина довольно холодно поцеловала его в обе щеки, после чего повернулась ко мне. «А ты кто такая?» — говорил ее взгляд.

Я угадала.

— А это кто? — спросила она. — Кажется, я знаю кто. Ты — шутиха королевы.

Я ответила не сразу. До сих пор я не возражала, когда другие называли меня так. Но в устах этой женщины мое звание прозвучало как что-то презренное. Я ждала, что сэр Роберт сейчас скажет, что я не просто шутиха, а наделена даром ясновидения, что я однажды увидела ангела на Флит-стрит и помогала мистеру Ди заглядывать в будущее. Однако сэр Роберт молчал.

— А вы, должно быть, леди Дадли, — без обиняков выпалила я, как и положено шутихе, которой разрешено не придерживаться манер и не соблюдать этикет.

Она кивнула.

— Можешь идти, — великодушно позволила мне леди Дадли, которой не терпелось остаться вдвоем с мужем.

— Подожди, Эми, — сказал сэр Роберт. — Я еще не закончил разговор с Ханной Грин.

Он усадил жену на свой стул, а меня отвел к другому окну, подальше от ушей жены и стражника.

— Ханна, я не могу снова взять тебя на службу. Я не хочу калечить тебе жизнь, поскольку не знаю, что будет со мною в ближайшее время. Как помнишь, я освободил тебя от твоей клятвы любить меня. Но мне будет радостно, если ты сохранишь память обо мне.

— Я всегда помню о вас, — прошептала я.

— Прошу тебя, разузнай у королевы о моем деле.

— Я обязательно это сделаю. Я уже пыталась узнать про вас, однако она сказала, что и слышать не желает о тех, кто в Тауэре. Но не волнуйтесь: я найду момент и спрошу ее еще раз.

— И если отношения между королевой и принцессой изменятся в лучшую сторону, если тебе удастся встретиться с нашим другом Джоном Ди, я буду очень рад узнать обо всем этом.

Он коснулся моей руки. Я улыбалась. По его словам я поняла, что сэр Роберт не махнул рукой на свою жизнь и продолжает надеяться на перемены.

— Я обязательно вам напишу, — пообещала я. — Расскажу обо всем, о чем смогу. Вы понимаете, я не вправе быть нелояльной к королеве.

— И быть нелояльной к Елизавете ты тоже не вправе? — улыбаясь, спросил он.

— Она просто удивительна. Невозможно служить ей и не восхищаться ею.

— Дитя мое, ты настолько хочешь любить и быть любимой, что одновременно принимаешь стороны всех.

Я замотала головой.

— Я не виновата, что я такая. Все, кто служит королеве, любят ее, но Елизавета… это Елизавета.

— Мне можешь не рассказывать. Мы с Елизаветой росли вместе. Помню, я учил ее ездить на первом в ее жизни пони. Она уже тогда отличалась от прочих детей. Просто маленькая королева.

— Принцесса, — напомнила я ему, не желая, чтобы тупой стражник заподозрил в нашем разговоре еще что-нибудь.

— Конечно, принцесса, — улыбнулся сэр Роберт. — Передай ей мои самые наилучшие пожелания, мою любовь и верность. Скажи, я был бы очень рад отобедать в ее обществе.

Я кивнула.

— Она — настоящая дочь своего отца, — с восторгом продолжал он. — Честное слово, мне просто жаль беднягу Генри Бедингфилда. Как только Елизавета оправится от своих страхов, она ему устроит веселые танцы. Генри — не тот человек, чтобы помыкать принцессой. Даже при поддержке всего королевского совета. Она перехитрит его, десять раз обведет вокруг пальца и сделает так, как надо ей.

— Муж мой!

Эми встала со стула. В каждом ее жесте ощущалось недовольство нашим разговором и презрение ко мне.

— Прости, дорогая.

Сэр Роберт выпустил мою руку и шагнул к жене.

— Я предпочла бы остаться с тобой наедине, — заявила леди Дадли.

Меня захлестнуло волной сильной ненависти к ней. Вместе с волной промелькнуло видение — настолько страшное, что я попятилась и даже зашипела, словно кошка, увидевшая чужого пса.

— Ты что? — удивился сэр Роберт.

— Ничего особенного, — отмахнулась я и встряхнула головой, прогоняя страшную картину. Она была нечеткой по очертаниям и такой же непонятной по смыслу. Я увидела леди Дадли распростертой на полу, бездыханной. Казалось, какая-то сила оторвала ее от Роберта Дадли. Я понимала: мое видение затуманено ревностью и неприязнью к этой женщине, потому я и увидела ее брошенной во тьму, черную, как смерть. — Жарко тут у вас, — сказала я первые пришедшие на ум слова.

Сэр Роберт с недоумением посмотрел на меня, но допытываться не стал.

— Думаю, тебе пора, — вполголоса сказал он. — Не забывай меня, Ханна.

Я кивнула и пошла к двери. Стражник открыл мне ее. Я поклонилась леди Дадли, и та ответила легким кивком, словно я была ее служанка, которая сейчас только мешала. Ей так хотелось остаться наедине с мужем, что на вежливость ее уже не хватало. Да и кто я такая, чтобы быть со мной вежливой?

— Всего вам доброго, леди Дадли, — сказала я, чтобы заставить ее ответить.

Увы! Эта женщина решительно не желала со мной говорить. Она повернулась спиной, будто меня вообще не существовало.


Страх и мрачное настроение сохранялись у Елизаветы до тех пор, пока зубцы подъемной решетки не поднялись и мы не вышли за пределы Тауэра. По другую сторону ворот уже стояла повозка с паланкином. Я вместе с несколькими служанками принцессы ехала следом за повозкой. Чем дальше на запад от Лондона двигалась наша маленькая процессия, тем триумфальнее она становилась. Жители деревушек, едва заслышав цокот копыт и лязг упряжи, выбегали из домов и плясали прямо на дороге. Дети, желающие видеть протестантскую принцессу, требовали, чтобы взрослые подняли их к себе на плечи. В Виндзоре, вся жизнь которого проходила в тени королевского замка, в Итоне, а затем и в Уайкоуме люди выстраивались вдоль дороги. Они улыбались и махали Елизавете, и принцесса, всегда чутко относившаяся к зрителям, становилась все оживленнее. Она попросила сложить подушки так, чтобы можно было сидеть, всё видеть и чтобы видели ее.

Люди несли принцессе еду и вина. Вскоре мы были нагружены корзинками и свертками со снедью, а также букетами полевых цветов. Дорога перед повозкой Елизаветы нередко оказывалась усыпанной ветками боярышника. Мы успели привыкнуть к дождям из цветов. Сэр Генри, обеспокоенный таким приемом, ездил взад-вперед вдоль нашей кавалькады, тщетно пытаясь остановить потоки народной любви и преданности Елизавете. С таким же успехом он мог бы пытаться остановить прилив на Темзе. Люди искренне любили принцессу. Тогда сэр Генри придумал новую уловку: он заранее высылал солдат в селение, через которое пролегал наш путь, чтобы не выпускать людей из домов. Но это помогало лишь отчасти. Жители высовывались из окон и выкрикивали приветствия. Щеки принцессы становились все румянее, тщательно расчесанные рыжие волосы были живописно разбросаны по плечам. Елизавета едва успевала поворачиваться в разные стороны и махать своей длиннопалой рукой. Но удивительнее всего было ее лицо. Только Елизавета могла одновременно выглядеть мученицей, которую везут на казнь, и принцессой, купающейся в народной любви.

Вести о едущей в ссылку Елизавете опережали нас на несколько дней. Бывало, что деревня или городок встречали нас колокольным звоном приходской церкви. Елизавете оставалось лишь теряться в догадках, что сделает епископ со священниками-смельчаками, решившими приветствовать опальную протестантку. Но колокола звонили слишком уж часто, чтобы посчитать это «единичными выходками», как поначалу заявлял сэр Генри. Он мог лишь приказать солдатам держать повозку принцессы в плотном кольце, дабы пресечь любые попытки спасти ее.

Народная любовь и внимание оказались для Елизаветы лучшим лекарством. Распухшие пальцы и суставы возвращались в прежнее состояние, лицо розовело. Ее глаза оживились, а язык приобрел прежнюю остроту. Принцесса ночевала в домах, где ее принимали, как наследницу престола. Она смеялась и развлекала хозяев, стараясь отплатить за их гостеприимство. Теперь она просыпалась рано и подгоняла слуг, чтобы побыстрее тронуться в путь. Она наслаждалась солнечным светом, как тонким и ароматным вином. Вскоре кожа Елизаветы вернула прежний блеск. Принцесса требовала, чтобы ей тщательно расчесывали волосы, а в пути кокетливо сдвигала набок шляпу с зеленой тюдоровской лентой. Каждый солдат, сопровождавший нас, искренне улыбался ей, каждый встречный приветливо махал ей рукой и желал счастливого пути. Она ехала в ссылку, щедро осыпаемая цветами раннего лета. «Елизавета всегда была удачлива», — вспоминала я слова сэра Роберта.


Вудсток оказался порядком обветшавшим старым дворцом, который уже много лет находился в запустении. Елизавету разместили в наспех подготовленном домике при въезде. Но окна там плохо закрывались, и из них постоянно дуло. Дуло и из-под сгнивших половиц, застеленных вытертыми коврами. Конечно, даже такой кособокий домик был лучше ее застенка в Тауэре, однако и здесь Елизавета натыкалась на запреты и ограничения. Но так продолжалось недолго. Поначалу принцессу не хотели выпускать во двор, ограничив ее пространство четырьмя комнатами домика. Елизавета не спорила, не жаловалась. Она просто пустила в ход свое обаяние, и вскоре границы ее свободы раздвинулись до примыкающего садика, а затем и до большого фруктового сада.

То же расширение границ свободы наблюдалось и в быту. Сразу по приезде Елизавета была вынуждена каждый раз просить бумагу, перо и чернила. Однако очень скоро просьбы превратились в вежливые требования, и ошеломленный сэр Генри давал ей все новые и новые вольности. Она настаивала на своем праве писать королеве и подавать прошения государственному совету. Когда стало совсем тепло, принцесса вытребовала себе право гулять за пределами участка.

Елизавета все сильнее утверждалась в мысли, что сэр Генри не подошлет к ней убийц. Вместо страха она проникалась к этому человеку все большим презрением. Предсказания сэра Роберта сбывались: сэр Генри худел и бледнел, одолеваемый нескончаемыми требованиями самой несносной узницы, являвшейся к тому же наследницей английского престола.

В начале июня из Лондона прискакал гонец с несколькими письмами. Все они, за исключением одного, были адресованы Елизавете. То, единственное, письмо было прислано мне, «Ханне Грин, находящейся при принцессе Елизавете в лондонском Тауэре». Почерк был мне незнаком.

Дорогая Ханна!

Спешу тебе сообщить, что твой отец благополучно добрался до Кале. Мы наняли дом и помещение под лавку. Твой отец занялся привычным делом — продажей и покупкой книг и манускриптов. Моя мать взяла на себя хлопоты по дому. Мои сестры нашли работу. Одна работает у модистки, другая — у перчаточника, а третья устроилась домоправительницей. Меня взял к себе в помощники один местный хирург. Работа очень тяжелая, но он — человек знающий и опытный, и я многому у него учусь.

Жаль, что ты не поехала с нами, и жаль, что я не нашел подходящих слов, чтобы тебя убедить. Думаю, ты посчитала меня резким и, возможно, требовательным. Но не забывай: я уже несколько лет подряд являюсь главой семьи и успел привыкнуть к тому, что моя мать и сестры делают то, что я им велю. Ты же росла балованной дочкой, и отец и мать поощряли твое своеволие. Но потом жизнь преподала тебе опасные уроки и показала, как на самом деле устроен мир. Сейчас ты живешь своим умом и, наверное, радуешься этому. Понимаю, ты не захочешь делать так, как требую я. Ты даже не захочешь разобраться в том, почему я вправе это требовать. Такое поведение не свойственно женщинам, но оно свойственно тебе.

Позволь мне все же кое-что объяснить тебе. Я не могу стать марионеткой. Не могу делать так, как желаешь ты, и не могу сделать главою семьи тебя. Родившемуся мужчиной надлежит быть мужчиной и главой в своей семье. Мне даже не представить, что может быть по-иному, и я не хочу забивать себе голову пустыми фантазиями. Бог дал мужчине право главенствовать над женщиной. От меня зависит, каким будет это главенствование. Я намерен главенствовать, проявляя доброту и сочувствие, уберегая тебя от твоих собственных ошибок, равно как и от моих. Мне заповедано Богом быть господином над тобою. Я не могу передать тебе бразды семейного правления. Это мой долг, моя обязанность, и они ни в коей мере не могут быть твоими.

Хочу сделать тебе предложение. Я буду для тебя хорошим мужем. Можешь спросить у моих сестер. Я не веду себя, как самодур, и не вымещаю на них свое дурное настроение. Я ни разу не поднял руку ни на кого из них. Я всегда добр с ними, а потому мне будет легко быть добрым с тобой; гораздо добрее, чем ты сейчас представляешь. Поверь мне, Ханна, мне действительно хочется быть к тебе добрым.

Чтобы не растягивать это письмо, напишу кратко: я сожалею о том, что освободил тебя от обязательств нашей помолвки, и прошу тебя вновь взять их на себя. Я хочу на тебе жениться, Ханна.

Я постоянно думаю о тебе. Я хочу тебя видеть, хочу тебя ласкать. Когда я на прощание тебя поцеловал, то затем испугался, что был груб с тобой и мой поцелуй вызвал у тебя лишь отвращение. Я не хотел этого. Я ощущал гнев и одновременно желал тебя. Во мне тогда все перемешалось, и я совершенно не думал о том, что можешь испытывать ты. Ханна, я думаю, что люблю тебя.

Я пишу тебе обо всем этом, поскольку не знаю, что еще делать с этим кипящим котлом чувств в моем сердце и теле. Я не могу ни есть, ни спать. Я делаю необходимые дела, однако ни одно из них не приносит мне удовлетворения. Прости меня, если эти строки тебе оскорбительны. Но что еще мне делать? Если бы мы были женаты, мы бы разделили эту тайну на брачном ложе. Однако я не могу даже подумать о женитьбе на тебе, не говоря уже о том, чтобы возлечь с тобой на брачное ложе. Сама мысль о тебе как о моей жене доводит мою кровь до кипения.

Прошу тебя: напиши мне сразу же, как получишь мое письмо, и скажи, чего ты хочешь. Уж лучше бы мне было сразу порвать этот лист в клочки, чем думать, что мое письмо не вызовет у тебя ничего, кроме смеха. Возможно, лучше было бы его вообще не посылать. Оно бы легло рядом с другими, которые я писал тебе, но никогда не посылал. Их собралось много, несколько десятков. Я не в состоянии рассказать тебе, что чувствую сейчас. В письме не расскажешь о своих желаниях. Строчками на бумаге не передашь ни силу моих чувств, ни то, сколь сильно я тебя желаю.

Я молю Бога, чтобы ты ответила. Я молю Бога, чтобы ты поняла, какой огонь полыхает у меня внутри.

Дэниел

Женщина, готовая к любви, ответила бы сразу. Девочка, готовая превратиться в женщину, написала бы хоть какой-нибудь ответ. Я же прочитала письмо очень внимательно и неторопливо, а затем бросила на тлеющие угли камина и сожгла, будто вместе с бумагой торопилась превратить в пепел и свои желания. Они у меня были, когда Дэниел обнимал меня в сумраке печатни. Они пылали, когда мы расставались возле повозки, и он обжег меня своим поцелуем. Но я знала: стоит мне ответить, как он приедет и увезет меня. Я буду его женой. Покоренной женщиной. Он верил, что Бог действительно дал мужчинам власть над женщинами, и считал это в порядке вещей. Женщина, которая полюбит Дэниела, должна будет научиться послушанию. Но я пока была не готова становиться послушной женой.

И потом, мне было некогда думать о Дэниеле и о моем будущем. Очень скоро я вообще забыла о его письме. Войдя к Елизавете, чтобы полюбопытствовать о лондонских новостях, я застала ее в состоянии туго закрученной пружины, готовой вот-вот лопнуть. Новости касались замужества ее сестры и возможного лишения Елизаветы прав престолонаследия. Принцесса металась по комнате, как разъяренная кошка. Она получила весьма холодное послание от дворецкого королевы, где сообщалось, что Филипп Испанский находится на пути в Англию. Двор будет встречать принца в Винчестере. Елизавету на встречу не приглашали. Желая еще больше уязвить ее обостренную гордость, дворецкий требовал, чтобы шутиха королевы немедленно выехала в Лондон. Королева давала понять, что свою шутиху она ценит больше, нежели принцессу. Это означало конец моей службы у Елизаветы. Вряд ли мне позволят вернуться в Вудсток. Теперь в Лондоне вообще постараются забыть о существовании принцессы.

— Надо же так меня унизить! — шипела и плевалась Елизавета.

— Ваше высочество, но ведь эти строчки написаны не королевой, — успокаивала ее я. — Возможно, королева вообще не знает об этом письме. Быть может, и дворецкий не слишком виноват, поскольку писал под диктовку государственного совета. Обыкновенные интриги двора.

— Но я — часть этого двора!

Я дипломатично промолчала, помня, сколько раз Елизавета подчеркивала свою отстраненность от двора, то сказываясь больной, то придумывая какую-нибудь причину. Честно говоря, двор Марии ее тяготил.

— Думаешь, я не понимаю, в чем настоящая причина? Марии не выгодно, если я буду присутствовать на встрече Филиппа Испанского. Вот тебе и причина. Она понимает: Филипп будет смотреть не на стареющую королеву, а на молодую принцессу. Она боится, что он может предпочесть меня!

Я не стала ей возражать. Честно говоря, вряд ли принц Филипп сейчас очаровался бы Елизаветой. Ее вновь мучила водянка, и глаза опять были распухшими и покрасневшими. Только гнев давал ей силы держаться на ногах.

— Но ведь принц помолвлен с королевой, — нашла новый довод я. — Речь идет не о предпочтениях, а о династическом браке.

— Она не может оставить меня тут, чтобы я гнила заживо! Ханна, я же здесь умру! Посмотри, я опять больна, и меня некому осмотреть. Она не пошлет сюда врачей. Она надеется, что я умру!

— У королевы нет мыслей погубить вас, — робко попыталась возразить я.

— Тогда почему меня не вызвали ко двору?

Я покачала головой. Наш разговор напоминал ее кружения по комнате. Неожиданно принцесса остановилась и приложила руку к сердцу.

— Я больна, — едва слышно произнесла она. — Мое сердце трепещет от беспокойства. Утром я чувствую себя настолько слабой, что не могу встать с постели. Поверь мне, Ханна, даже когда за мной не следят, мне все равно невыносимо ощущать себя узницей. Каждый день я боюсь получить известие о том, что она решила меня казнить. Каждое утро я просыпаюсь с мыслью, что сегодня сюда может приехать отряд солдат и увезти меня к месту казни. Ханна, ну сколько можно выдерживать подобную жизнь? Я ведь совсем молодая, Ханна! Мне всего двадцать лет! Мне бы сейчас жить предощущениями торжеств в мою честь, мечтать о подарках. Принцессы в таком возрасте уже с кем-то помолвлены. Разве можно жить в постоянном страхе? Сколько я еще выдержу эти пытки? Никто не знает, что это за жизнь!

Я кивала, думая, что именно королева лучше всего поняла бы сейчас страдания принцессы. Мария сама была наследницей, ненавидимой очень многими. Но Елизавета лишилась любви королевы и едва ли могла рассчитывать, что у Марии вновь вспыхнут к ней сестринские чувства.

— Ваше высочество, сядьте и успокойтесь, — как можно мягче сказала я. — Сейчас я вам налью некрепкого эля.

— Не хочу я никакого эля, — сердито возразила Елизавета, хотя у нее подгибались ноги. — Я хочу свободы. Хочу вновь занять свое место при дворе.

— И займете…

Я все-таки достала кувшин с элем и налила ей кружку. Принцесса отхлебнула несколько глотков, затем посмотрела на меня. Она снова была похожа на Елизавету времен заключения в Тауэре.

— Тебе-то что, — вздохнула она. — Ты же не узница. Ты даже не моя служанка. Ты можешь в любое время уехать отсюда. Теперь ты понадобилась королеве. Должно быть, в душе ты рада возвращению в Лондон. Снова увидишь своих друзей. Повеселишься в Виндзоре на свадьбе. Уверена, она наградит тебя новым камзолом и панталонами. Ты же — ее любимая игрушка. Девочка-мальчик. Будешь опять сидеть возле ее ног.

— Еще неизвестно. Королеве сейчас не до меня.

— Ханна, но ты же не можешь бросить меня, — заявила принцесса.

— Ваше высочество, моего желания не спрашивают. Если королева приказывает, я должна ехать.

— Но она же отправляла тебя быть моей компаньонкой.

— А теперь она требует меня к себе.

— Ханна!

Она чуть не плакала. Я опустилась на колени и заглянула ей в глаза. Эмоции у Елизаветы странным образом перемешивались с расчетливостью, и я редко угадывала, какая сторона ее характера движет ею сейчас.

— Ханна, у меня здесь только ты и Кэт. Этот идиот сэр Генри не в счет. Я совсем молодая. Я сейчас на пике своей красоты. Я научилась зрело рассуждать. И кто все это видит? Кто слышит мои рассуждения? Я — узница, окруженная бывшей нянькой, шутихой и идиотом.

— Думаю, вы едва ли будете скучать по шутихе, — сухо сказала я.

Я считала, что мои слова ее рассмешат, но в глазах принцессы блестели невыплаканные слезы.

— Я буду очень скучать по шутихе, — сказала она. — У меня нет друзей. Мне не с кем разговаривать. Обо мне некому заботиться.

Она встала.

— Идем со мной!

Мы прошли через ветхий, разваливающийся дворец. Дверь, висевшая на одной петле, вывела нас в сад. Принцесса оперлась на меня. Она и впрямь была очень слаба. Дорожки давным-давно заросли травой. Из всех канав торчали стебли крапивы. Мы шли по одичавшему саду, будто две немощные старухи, цепляющиеся друг за друга, чтобы не упасть. На мгновение я поверила в опасения принцессы. Мне показалось, что ей суждено окончить здесь свои дни. Это место доконает ее, и королеве незачем отправлять сюда палача.

Миновав ржавые ворота, мы вышли в большой фруктовый сад. Яблони в нем давно одичали, но продолжали исправно цвести. Сейчас их лепестки, будто снег, устилали траву. Усыпанные цветами ветви клонились к земле. Преобладающим цветом был белый с кремовым оттенком. Елизавета обвела глазами сад — нет ли кого рядом. Потом она притянула меня к себе.

— У нее есть еще один способ уничтожить меня, — тихо сказала Елизавета. — Если она родит сына, мне конец.

Она повернулась и пошла по траве. Влажные лепестки цеплялись к подолу ее измятого черного платья.

— Сын, — пробормотала она, даже здесь не решаясь говорить громко. — Проклятый сын от проклятого испанского принца! Проклятый католический сын! А что станет с Англией? Она превратится в караульную будку Испании! В испанскую марионетку! Моя Англия! Часть Испанской империи, послушная служанка, отдающаяся испанским интересам. Католические порядки, костры для еретиков. Вера и наследие моего отца будут вытоптаны и вырваны с корнем, не успев расцвести. Будь проклята эта королева! Пусть горит в аду вместе со своим сыночком!

— Выше высочество! — опасливо воскликнула я. — Не говорите такие слова!

Елизавета резко повернулась ко мне. Ее кулачки были сжаты. Стой я ближе, она бы наверняка меня ударила. Ненависть ослепила ей глаза, и она едва ли понимала, что делает.

— Будь она про