Book: Ночь за нашими спинами



Ночь за нашими спинами

Эл Ригби

Ночь за нашими спинами

Купить книгу "Ночь за нашими спинами" Ригби Эл

Что говорит Закон Джунглей? С начала ударь, а потом подавай голос. По одной твоей беспечности они узнают в тебе человека. Будь же благоразумен.

(Р. Киплинг, «Братья Маугли»)

© Эл Ригби, 2016

© Shutterstock, Inc., фотография на обложке, 2016

© ООО «Издательство АСТ», 2016

* * *

Пролог

Семь тайн

Тайна первая

Падение было быстрым: его торопили космические ветры. Они гнали объект вперед, к единственному островку жизни, перекидывали друг другу, словно дельфины, играющие в мяч.

У земли ветры заскучали и сгинули. Объект – небольшой, размером примерно с корзинку для кошек, – рухнул в густые заросли. Вспыхнул, оставив круг выжженной земли, погас с коротким гудящим звуком и затих. В небе сверкали созвездия – треугольник, длинный зигзаг и колесница. И еще одно, состоящее из нескольких ломаных линий, белое, с пронзительно-голубой альфой в середине.

Падения не заметили: горожане не смотрели в окна ночью и тем более не выходили на улицу. После восьми занавески всегда задергивались, жалюзи – опускались. Но почти в каждом городе встречаются люди, которым, чтобы видеть, не нужны окна. И этот не был исключением.

– Сигнал V-34678, уровень тревоги желтый. Господин капитан, объект между Северным пустырем и чертой города.

– Зона Диких Пуль?

– Так точно.

– Проснулись?

– Нет, сэр.

Голос молодого радиста Северного гарнизона подрагивал, хотя парнишка явно старался это скрыть. Похвально, что старался, скверно, что не смог.

Тот, кого солдат почтительно называл господином капитаном, усмехнулся. Его не удивляло, что радист не рвется покидать наблюдательный пункт. Не хочет и понимает, что придется. Но… может быть, сегодня ему повезет?

– Уточните координаты, отправляюсь сам. До связи.

В конце концов, у него не было планов на вечер. Вообще, их никогда у него нет. Облегченный вздох на том конце и короткое «Вас понял». Вскоре автомобиль – черный джип военного образца – зарычал, глуша зычный лай сторожевых доберманов. Господин капитан не взял сопровождения. В нерабочее время он предпочитал рисковать только собственной головой.

В зеркало заднего вида он в последний раз бросил взгляд на то, что осталось за спиной. Элитный правительственный поселок «Аквилон» раскинулся на северо-востоке, у самого края Коридора. К дальним заборам уже подступала предельная тьма. Пятна звезд блестели над ней, словно плавали в мазуте.

Координаты передали через две минуты. Добраться до места оказалось просто: достаточно было обогнуть северную окраину города и остановиться, не доезжая две с половиной сотни метров до конца пустыря. Там, среди мусора и мутировавших растений, чужеродный объект можно было не заметить. Если не знать, что искать.

Мужчина остановил джип, надел шлем и проверил винтовку. Затем вышел и неторопливо направился вперед. Он шагал осторожно, с кошачьей мягкостью, и постоянно ждал одного вполне определенного звука. Но пули молчали. Сегодня они, возможно, спали.

Вскоре он обнаружил ее – продолговатую металлическую капсулу с двумя распластанными по земле остроконечными крыльями. Правое переломилось пополам. Капсула была гладкой: без кнопок, трещин, следов соединения деталей. Она напоминала, пожалуй, яйцо. Мужчина наклонился, потом присел. Едва он вытянул обезображенную шрамами руку, как капсула дрогнула.

Он ждал как леденящего холода, так и обжигающего жара, но ничего не ощутил. Только увидел: во все стороны от ладони побежали лучи маленького оранжевого солнца. И тишина оборвалась.

Что-то было сказано на незнакомом языке, что-то – на родном русском. У корабля – а теперь мужчина практически не сомневался, что перед ним корабль, – был анализатор речи. И то ли северный язык колонии землян был слишком сложным, то ли система сломалась. Разобрать удалось лишь:

– …не стать как мы.

Передняя часть капсулы поднялась и начала отъезжать вбок. Огненно-рыжая девочка, очень похожая на человека, мгновенно проснувшись, протянула к мужчине когтистые ручки.

Он посмотрел на выжженную землю вокруг. Потом увидел искорки в глубине зеленовато-голубых глаз и неожиданно для самого себя улыбнулся.

Он уже знал, как будут звать эту малышку.

Тайна вторая

Он не справился. Даже не пытался. Когда он вырвался из опустевшего дома и с истошным воем понесся вперед, сначала мимо кукурузных полей, а потом через лес, он не ощутил никакой радости.

Говорят, такие, как он, – свободные создания. Говорят, они сильны и быстро забывают боль. Говорят, это опьяняюще прекрасно – быть волком. Но не для него.

Когда его покинули, он потерял голову и сердце. Как-то многовато, особенно если тебе шестнадцать и тебя приручили. С каждым разом луна все сильнее давила на него, и эта – багровая и глумливая – заставила принять окончательное решение. Пора было кончать. В конце концов, рано или поздно он просто станет опасным. Уже сейчас по окрестным фермам ходят слухи, что кто-то нападает на соседский скот. Не стоило ждать, когда вместо овцы ему повстречается ребенок.

Он несся, раздирая лапы о коряги, царапая бока ветками, – низкими, упругими, влажными от прошедшего дождя. Все равно, что это будет: пуля, машина, другой зверь или речное течение. Хоть что-то, только бы скорее.

Хищник в его сознании вдруг учуял что-то. Вздыбилась шерсть на загривке, а зубы сами собой оскалились. Неясная угроза.

Он понял, в чем дело, уже через несколько секунд, когда лапы рефлекторно вжались в землю.

Впереди была непроглядная тьма, даже на фоне густого леса она казалась черной, как уголь. Чернее угля. Предельной. Когда он пригляделся к ней, она вдруг поманила его.

Беги домой, звереныш. Скорее.

Волк противился. Волк плевать хотел на то, что в шестнадцать иногда не хочется жить. Человек же рвался и победил. Должен же он был одержать хоть одну победу в своей гребаной сломанной жизни?

Оборотень толкнулся лапами и побежал.

Тайна третья

Девочка смотрела на свое лицо в зеркало и улыбалась. Возможно, она еще дышала только благодаря этому.

Вчера ей разбили губу и сильно поранили шею во время боя. Потом отвели в комнату к высокому тощему старику. Она не запомнила его лица, лишь разглядела, что волосы у него торчали, как перья у вороны, от него пахло ментолом и куревом, а голос был приторный и низкий. А еще в память врезались его руки. Так что сейчас с большим усилием она сдерживала слезы, к тому же ее подташнивало.

– Шестая! – Голос прозвучал с той стороны двери. – Внеплановый бой, тринадцатая слилась! Давай сюда!

Осталось немного. Совсем немного. Пара переломанных спин. Ничего, она потерпит.

Босая девочка с завязанными в хвост волосами, одетая в черную футболку и штаны, наконец вышла. Шаховского уже не было. Лех ненадолго сжал ее руку:

– Береги себя. Используй все удары, которым я тебя учил.

Леху было чуть больше двадцати. Девочке всегда нравилось смотреть в его зеленые светлые глаза. Хотя бы потому, что он никогда не раздевал ее взглядом. И еще потому, что фраза «Береги себя» определенно не была девизом этого места. Здесь чаще говорили: «Сделай или сдохни».

– Все схвачено. Скоро.

Он поцеловал ее и бережно обнял. От него не пахло ментолом, но тошнота не проходила.

– Я могу… пожелать тебе что-нибудь?

Она улыбнулась, глядя на двухметрового молодого мужчину снизу вверх.

– Как всегда. Остаться в живых.

Тайна четвертая

– Если я дам команду, падай!

– Хорошо, Крейг, – прошептал мальчик.

Старший понимал, что младший будет плакать. Он и сам бы на его месте плакал. Если подумать, то, что произошло с ними, было…

…немыслимым.

– Крейг, мне страшно.

Он оглянулся. Самолет дымился в загаженном болотной жижей овраге. Теперь он неисправен, и мистер Джонс его явно не получит. Да и куда бы они сейчас полетели?

Крейг прищурился, напряженно глядя дальше, за овраг, – туда, где сплошная стена тьмы тонула в хмуром небе. Черное рядом с серым. Бесконечное. Злобное.

Он постарался улыбнуться и покрепче сжал влажную холодную ладошку брата.

– Мы выберемся. Пойдем, поищем людей.

Несколько зданий, маячивших впереди, совсем не напоминали дома. Белые, построенные из трубчатых блоков, поблескивающие, как снег, они не имели окон и были покрыты паутиной. В каждом помещении встречало одно и то же – пустота, пыль и странный запах. Жженая пластмасса, что-то подобное. Там, где когда-то обитали люди, не может так пахнуть.

Они выбрались к огромному пустырю. Земля здесь была каменистая и жесткая. Редкими плешивыми клочьями росла полынь, кое-где тянулись вверх уродливые зеленые листья и зонтики цветков. Пустырь простирался далеко.

– Там… могут быть другие дома, Крейг?

Место было открытым и казалось совершенно безопасным. Поколебавшись, он кивнул, а спустя какое-то время предложил:

– Пробежимся? Представь, что это бейсбол. Нужно попасть в зону. Давай. Раз. Два…

Когда они побежали, Крейг не почувствовал сопротивления ветра. Совсем, ни капельки. Бежать было легко, и не оставалось сомнений, что вскоре начнется какая-то перемена в ландшафте. И…

Свист. В одну секунду этот звук перекрыл все остальные.

– Падай!

Он резко толкнул брата на землю, и тот сдавленно вскрикнул. Это был не свист ветра. Свистели пули.

– Не двигайся! Что бы ни случилось, не…

Это было последнее, что он успел сказать. Последнее, что успел почувствовать, – жжение в груди, легкое, как будто ужалила пчела. Но здесь, в мертвом воздухе, не чувствовалось запаха цветов, значит, не было пчел.

– Крейг!

Старший брат лежал ничком. Младший потрогал его руку, потом шею. Пульса не было. Он уже успел стать скаутом и знал, что это значит, – когда пульс не прощупывается.

Он лежал еще долго, а пули свистели и свистели над головой: иногда пролетая совсем низко и задевая растрепанные светлые волосы. Потом все стихло. Мальчик пополз вперед.

Тайна пятая

– Девчонка опасна?

Фигура в зеркале покачала головой.

– Она крайне глупа. Вряд ли когда-нибудь поймет, что ей в действительности доверили.

Не скрывая недоумения, собеседник вежливо приподнял брови:

– Тогда почему ты так ее боишься? Я навел справки. Если не брать в расчет того, кто ее защищает…

Волны черной ряби пошли по стеклу, окончательно скрыв отражение. Тот, чей силуэт темнел на его месте, осклабился и сложил руки на груди.

– Я не боюсь. Я хочу получить то, чем она владеет. Без остатка. Такие дары не должны доставаться людям. Когда-то я неосторожно создал похожий дар сам и теперь… как видишь, расплачиваюсь.

– Хм. Кажется, я слыхал подобное о яблоках с одного старого-старого дерева в старом-старом саду.

В зеркале усмехнулись. Шутку поняли. И, вполне возможно, оценили.

– Согласен?

Он закусил губу. Что-то его останавливало, буквально свербило в мозгу. Забавно… ему казалось, что его уже не остановит такая ерунда, как…

…человечность?

– Она маленькая. Не хочу делать этого сейчас.

В зеркале протяжно рассмеялись. Он ждал, что разговор будет окончен прямо сейчас, но неожиданно смех сменился ровным голосом:

– Ладно. Не спеши. Мне тоже нужно время.

– Сколько?

– Несколько лет. Будет даже лучше, если она окрепнет.

Он улыбнулся. Как ни странно, небольшая поблажка чертовски воодушевила его. Он оттянул ворот рубашки, сделал глубокий вдох и деловито посмотрел на часы.

– Славно. По рукам.

Поверхность зеркала снова зарябила. Силуэт приблизился, стал четче. Когда бледная жилистая кисть, унизанная кольцами, вынырнула из черного стекла, пожатие было до боли крепким. На ладони остался багровый ожог. Зеркало треснуло вдоль, наконец снова показав отражение. Отражение не улыбалось.

Тайна шестая

На дальнем конце пристани стояли двое, а городское озеро – Большая Вода – бесновалось неподалеку от их ног.

У молодого были длинные темно-русые волосы и перепачканные в краске ладони. Поднося ко рту покрасневшие пальцы, он с самым безмятежным видом грел их дыханием. Высокий седой мужчина рядом, скрестив на груди руки, рассматривал картину – остров в море за полярным кругом. Белый участок суши среди темной ряби, с канареечно-желтой полоской нелепых одуванчиков вдоль берега. Менее уместными одуванчики были бы только здесь – в городе вереска и полыни, под боком царства тьмы. Впрочем, Художник всегда питал слабость к абсурдным полотнам.

– Что бы ты предложил? – прозвучал низковатый, но чистый и необычайно ясный голос.

– В некоторых уравнениях, – отозвался мужчина и лукаво поднял брови, – неизвестные переменные лучше дольше держать в тайне. Помнишь?

– Я удивительно слаб в математике.

Они улыбнулись так, как улыбаются прекрасно понимающие друг друга люди. Художник стал убирать краски в деревянный ящичек. Поднявшийся ветер сильнее растрепал его волосы и вздыбил полы джинсового плаща. Одежда бродяги, взгляд блаженного – все как с картинки. Только за пояс заткнут большой разделочный нож.

В небе мелькнул силуэт. Белая, окутанная саваном спутанных прядей фигура исчезла среди облаков так же стремительно, как появилась. Мужчина посмотрел ей вслед. Потом бросил взгляд на воображаемую линию горизонта – туда, где уже не было ничего, кроме черной стены, разрубавшей пустое поле.

– Пора. Нужно отвезти вещи. В «Алую звезду», будь она неладна.

Художник оглядел стоявшую у ног мужчины спортивную сумку. Она была чуть приоткрыта, оттуда торчала обложка какой-то тетради.

– Ты нашел там кого-то?..

– Да.

– А если…

– В конце концов, ты еще не надрал мне зад. Это что-то значит, так?

Художник промолчал и застегнул плащ – на левом запястье мелькнул хорошо знакомый сквозной шрам.

– Хорошо. Попробуй.

Он отвернулся и снова стал смотреть в темноту.

Тайна седьмая

У девушки не получалось даже ползти. Она опустила голову, и волосы упали на лицо. Вдруг она почувствовала запах влажной травы – острый, отчетливый и сладкий. Как и всегда в начале лета, в траве всюду синели крупные колокольчики. Так пахла сама просыпавшаяся жизнь, прежде чем ускользнуть сквозь окровавленные пальцы.

Она свернула не там. Ошиблась, когда оставалось совсем недалеко. Как, как она могла, она ведь знала эту дорогу и все указатели на ней, она ездила здесь почти каждый день. Впрочем, ее предупреждали.

Езди поосторожнее на своем чудовище. Пожалуйста.

Мотоцикл, лежавший на боку, напоминал раздавленное насекомое и слегка дымился. Пошел дождь, что было вполне ожидаемо: утром о нем сообщали в сводках. Как и об аномально низком давлении и резких порывах западного ветра.

Она зажмурила глаза и не видела, как в глубокой расщелине в камнях сгущается туман. Уплотняется. Складывается в силуэт.

– Вот и ты…

Он неподвижно ждал, пропуская сквозь себя дождевые струи. Стрелка на ее часах двигалась все медленнее, но ни в коем случае не должна была останавливаться. Он знал: то, что предстоит сделать, требует научной точности. Девчонке самой бы понравилось. О да, если бы здесь можно было вывести формулу, маленькая дрянь бы постаралась, вместе со своим дохлым дружком.

Мотоциклистка в последний раз дернулась и обмякла. Он приблизился к ней и наклонился. Нужно было лишь успеть до того, как явится какая-нибудь шавка из верхних или из Ставки Духов. Сил должно было хватить, путь был недалеким.

Другая девчонка, в другом месте, безмятежно смеясь, рисовала мелом на полу.



Часть I

Сезон цветущего вереска

«Каждая несчастливая семья…»

Есть слова, от которых будто бы скверно пахнет. Иногда они обозначают что-нибудь мерзкое, иногда просто неблагозвучны, но иногда вполне обычны. Для меня такое слово – «герой». Цельная, сильная, безликая личность, работа которой – кого-то спасать. И если иначе никак, то умирать. Надеяться на себя, не иметь защитников. Быть карающей рукой справедливого мудрого правительства. А если не справедливого и не мудрого – какое попадется.

Еще это слово очень близко по звучанию к слову «героин», который доставляет таким, как я, немало неприятностей. Ну и последнее… это слово обозначает мою работу. Я не про героин, конечно. Хотя и про него тоже.

На планете Земля, если она, конечно, правда существует или существовала, нас назвали бы именно так. Герои. Лига Выдающихся Кулаков, Общество Храбрых Задниц. Мы разъезжали бы на дорогих машинах и выступали в ток-шоу. Несомненно, у нас были бы поклонники всех возрастов. Люди бы покупали майки и кружки с нашими фотографиями, и, наверное, на моем холодильнике – а у меня непременно был бы холодильник – висело бы с дюжину самых удачных портретов, нарисованных малышами в школе. На них была бы я. Рыжая и крылатая.

О нас придумывали бы истории – вроде тех, из которых я и узнала, кто такие герои. Пестрые тонкие книжки о них валялись одно время в кладовке приюта и в туалетах. Комиксы, кажется, так они называются. А потом комендантша собрала их и сожгла во дворе. Но я все запомнила. И машины, и кружки, и ток-шоу, и поклонников.

Да. На Земле, наверное, чертовски круто быть героем.

Но не здесь.

Не в Городе, которому не дали даже имя, когда он наспех строился из самых дешевых шлакоблоков, кирпичей и бетона. Не там, где ничему не удивляются, ни о чем не жалеют и ничего не ждут.

Здесь герои – галочка в правительственных бумагах. Проект, в который вложили немного денег, потому что много у оппозиции нет. И от которого теперь боятся избавиться, потому что Город – как больной неизвестной заразой: никогда не знаешь, что сделает ему хуже.

Если вдуматься, место, в котором мы живем, на самом деле не особенно страшное. Здесь есть то, что, по всем учебникам, нужно для жизни среднестатистического биологического вида, для функционирования целой экосистемы. Воздух. Свет. Вода. Тут есть солнце, но ненастоящее, а точнее, носящее какое-то другое имя. Солнцем звезду назвали по земной традиции – как и многие другие вещи, которые у нас есть и которые, скорее всего, куда хуже своих оригиналов.

Как бы большая бледно-желтая звезда ни называлась по-настоящему, она нас греет. Дает нам жизнь. Как и положено, каждый день где-то по восемь часов она отрабатывает свою повинность, а потом облегченно, резко падает вниз. Отправляется пить кофе, наверное, – у нас ведь все это делают. Вместо нее вылезают четыре маленьких кругляша – «луны», которые носят странные имена: Октябрина, Варлен, Джорджина и Линкольн.

Все действительно происходит очень быстро. Говорят, на Земле не так. Там есть время рыжего неба – закат. Время розового неба – рассвет. Жаль, я не видела ничего подобного, должно быть, это красиво. Еще говорят, земное Солнце вращается чуть быстрее и находится чуть ближе, поэтому им, живущим там (если там все же живут), – теплее. Всегда.

В остальном мы от них не отличаемся. У нас здоровая, сбалансированная, нормальная жизнь. Нормальное место – наш Город, в чем-то славное, а летом даже уютное.

Только ему тут, наверное, одиноко.

Конечно, есть Юг. Территория протяженностью шестьсот километров, где живут фермеры и расстилаются поля, которые нас кормят. Там расположены стеклянные позвоночники оранжерей и тянутся канавы с водой на случай довольно частых пожаров. Там есть скотобойни и пасеки, рыбные пруды и виноградники. Там все чем-то заняты, и, может, поэтому там меньше психопатов.

А дальше? Дальше темнота, куда не проникает ни солнце, ни яркий прожектор, ни огонь – даже если загорится приграничное поле. Тьма предельна. Она окружает нас со всех сторон, и именно ее называют Коридором. Бесконечным и глухим, без стен и просветов.

Говорят, с северной стороны Города в Коридоре есть ворота. Одинокая железная конструкция, отчетливо различимая за несколько десятков метров. Если попытаться ее обойти, встретишь все ту же темень. Пойдешь дальше – не найдешь обратной дороги. Есть немало историй о заблудившихся и погибших или вернувшихся, но спятивших. В моем приюте такое рассказывали каждую ночь, и с каждым разом байки звучали все страшнее и страшнее. Но по-прежнему остались те, кто считает, что именно эти ворота, ворота Ужаса, и есть дверь в конце Коридора. Дверь куда-то наружу. А то, что Коридор этой дверью не заканчивается, просто недоразумение.

Впрочем, сейчас люди перестали туда ходить. Они боятся диких пуль, свистящих над пустырем, который отделяет нас от тьмы. Боятся потеряться или кого-нибудь встретить. В Городе хоть ненамного, но безопаснее. А темнота… пусть остается тайной, городской легендой, секретом солдат и политиков. И детской сказкой, которой пугают новичков приюта «Алая звезда», а новенькие там – не редкость.

В Коридор не ходим даже мы, герои. Официальным языком – сотрудники Отдела профилактики особых преступлений, одного из подразделений Городского Департамента Безопасности. Языком некоторых политиков – боевая свора. Правда, все это только слова. На деле нам куда чаще приходится раскрывать особые преступления, чем обеспечивать их профилактику. Если бы в Городе хоть что-то предотвращалось, легче было бы всем. А если бы мы были сворой с надлежащими полномочиями… многое было бы проще.

Наш штаб – в самом сердце Города. Мы – что-то вроде одного из его предсердий, а может, желудочков. Иначе почему мы проводим на работе большую часть времени, хотя у многих есть дом, а у кого-то – даже что-то вроде жизни?

Впрочем, кого это волнует… Личная жизнь здесь – такая же условно существующая вещь, как и Земля. Зачастую лучше, если ее нет, так меньше разочарований.

Как у меня.

* * *

Я спускаюсь по лестнице тихо, внимательно вслушиваюсь в каждый звук. Настроения общаться с напарниками нет, как часто бывает со мной в последнее время. И лучшее подождать, пока это пройдет, чем кого-нибудь убить. Притворяться веселой получается скверно. Ну же, Эш, постарайся. Еще чуть-чуть – и ты доберешься до кухни, где никого не должно быть, зато осталась целая банка какао. Половина пролета, пара поворотов и…

Пахнет цветами. Хм, скверный знак. Подтверждая мои опасения, прямо перед моими глазами возникает огромная тигровая лилия на длинном гибком стебле. Вот же зараза! Я машинально шарахаюсь с криком:

– Дэрил! Черт бы тебя…

Он стоит в картинной позе – облокотился на перила, также обвитые зелеными побегами. Проникновенно таращится исподлобья, не хватает лишь звериной шкуры на бедрах. Хозяин лесов, альфа-самец, мать его…

– О, Огонечек! И почему же мы такие хмурые?

Очередная лобовая атака, которой позавидовал бы профессиональный регбист. Очень приятно, Дэрил – мой коллега и мой бывший. Высокий темнокожий брюнет с улыбкой, которую можно зарегистрировать как отдельный бренд. На нее ведутся многие девочки, но я – давно уже нет. Может, поэтому он никак от меня не отстанет?

– Двинем в ночной патруль вместе? Шеф поставит, я попрошу. Зарулим в ресторанчик на Шмидт-стрит? Нигде больше так не готовят кролика в апельсиновом соусе. Ты же… любишь апельсиновый соус, правильно?

Куда больше, чем тебя.

Я молчу. У меня настолько плохое настроение, что неохота даже портить его другим. Тем более человеку, который, как всегда, уверен в своей неотразимости и в моей тщательно скрываемой страсти. Я усмехаюсь: ну и пусть. Я давно переболела. И даже к лучшему получить подтверждение того, что меня подташнивает от одного вида этого типа.

– Окей, Дэрил. Подумаю, – отвечаю спокойно и даже позволяю ему поцеловать меня в щеку. – Звучит соблазнительно.

«Ради всех святых, сделай так, чтобы где-нибудь что-нибудь взорвалось, чтобы ограбили банк, чтобы напали лягушки-зомби… главное, чтобы я оказалась непременно там нужна. Или я придушу этого типа, а кролика затолкаю ему в задницу. Вместе с апельсиновым соусом».

Так я возношу безмолвную благочестивую молитву, а мои губы сводит от дежурной улыбки.

– Убери цветы, я чуть не навернулась. Не шути так.

Еще поцелуй в щеку, и запах одеколона совсем невыносимо бьет в ноздри. Чихаю, отпихиваюсь. Фу. Всех целует, со всеми ходит в «ресторанчики», запоминает, кто какой соус любит. Удивительная, доходящая до помешательства любовь к бабам. Когда Грин в очередной раз отпускает пошлую шутку в мой адрес или просто поводит бровями, я жалею, что не родилась мужчиной. Или не стала лесбиянкой. Хотя последнее, наверно, не спасло бы меня.

– Увидимся!

И он, напевая и прищелкивая пальцами, устремляется наверх, к жилому этажу. Причесаться, напомадиться, переодеться? Я рассеянно провожаю его взглядом. Хорошо притворяется, как я снова отмечаю про себя. Очень хорошо. Настолько, что мне завидно.

Дэрил пришел на эту работу из Западного военного гарнизона. Точнее, его сюда перевели по вполне конкретному приказу, наверняка из-за его ненормальности. Мы все здесь того. Неудивительно, учитывая, что все в Городе пронизано энергией каких-то там древних энергетических генераторов, – гигантских цветных кристаллов. Чудеса, откуда бы они ни исходили, создают не только принцесс. Чаще – монстров.

Впрочем, у Дэрила все проще. Еще во время военной службы он опрокинул на себя контейнер с экспериментальными веществами Биологического Отдела Научной Академии. Они должны были модифицировать почву… а модифицировали Дэрила. Теперь он может хлопнуть в ладоши, и прямо посреди асфальтированной дороги появится дерево. Земля тоже прекрасно его слушается. Он любимец природы, поэтому дело его отца-фермера процветает: у Гринов приживаются растения, которых больше ни у кого нет. Какао-бобы, ананасы, героиновый мак. Для огрызка земли вроде нашего это немалая ценность, так что Дэрил теперь богатенький мальчик. Казалось бы, чудесно, практично, полезно, но… необъяснимо, изредка неуправляемо. А необъяснимое и неуправляемое обычно имеет лишь один синоним.

Опасное.

Дэрилу пришлось попрощаться со своими планами: он несколько лет был членом партии Единства и мечтал выделиться среди безликих рядов ее сторонников, возможно, занять чье-то кожаное кресло. Но в партии не любят ненормальных. В общем-то, в Городе есть лишь одно место, где их любят, – наша организация, где Грин в итоге и оказался. Партийный билет он так и не сдал. Может быть, немного ненавидит нас. Я бы на его месте ненавидела.

Моя «ненормальность» куда менее полезна: в моем распоряжении пламя. Повторяя за моей лучшей подругой, Дэрил зовет меня Огонечек, а в особенно игривом настроении использует отвратительное прозвище «горячая штучка». Он, как и многие, считает, что огонь бежит прямо по моим венам, – там, где у людей кровь. Чушь, я давно все проверила: раскроила палец и увидела на месте ранки вполне обычные алые капли. Тогда мне хотелось верить, что я – человек. Сейчас уже как-то плевать.

Да, я давно не задумываюсь о том, кто я на самом деле, равно как и о том, как меня когда-то звали. Имя Эшри мне наобум дали в приюте, я вполне могла быть Настей, Катей, Джейн или Маргарет. Почти двадцать лет я Эшри, Эшри из ниоткуда. Кстати, на английском – нашем втором после русского родном языке – ash значит «пепел». Фамилию Артурс я позаимствовала из книжки: слепила из имени короля, за которого в детстве мечтала выйти замуж. Для девочки нормально хотеть замуж за героя книги. Да, я люблю читать. Люблю огонь. А еще небо – не так давно я даже умела летать.

Хотя давно, конечно… Просто не верится, что с того дня прошло столько времени. Я начала летать еще в детстве, когда пятилеткой сорвалась с дерева и в миг падения за моей спиной возникли два огромных темно-рыжих крыла. Если я хотела взлететь, они вырастали, и это сопровождалось легким покалыванием на месте лопаток. Эти крылья сделали мое детство по-настоящему классным. Все было прекрасно, пока я их не потеряла. Да, знаю, мы непременно теряем что-то, становясь взрослыми: старых друзей, веру в чудо, девственность, в конце концов… Но почему я должна была потерять крылья?

Да. В тот день. Я не называю его иначе.

В тот день мы не ждали ничего серьезного. Желтый сигнал тревоги, посторонние в городском золотохранилище, боевая двойка – я и Лютер Ондраши. Крылатая и с ней вампир – так, по словам шефа, называются создания, питающиеся человеческой кровью. Честно говоря, когда Лютер пришел, это нас напрягало. Но со временем мы обнаружили, что иногда вампир ест и нормальную еду. Например, Лютер любил капусту – мерзкую зеленую дрянь, на которую у меня аллергия.

В тот день я спешила прикрыть напарника и получила лазер в спину. Я лежала, уткнувшись лицом в землю, и все равно видела, как его тело, рухнувшее в считанных метрах, рассыпается в прах. Я не знала, что подобные умирают именно так. Будто не умирают, а становятся тем, чем были изначально – горстью пыли и костей.

В тот день многое изменилось.

Не знаю, был ли Лютер, как он сам обмолвился при первой встрече, «порождением тьмы» или просто жертвой каких-нибудь экспериментов, как Дэрил. Но он определенно был классным. Немного заносчивым, чуть-чуть занудой и уж точно не от мира сего. Зато мозги у него работали. Он смотрел на нас, как на грязь под ногами, но оставался удивительно надежным напарником. До того дня.

…Нас не предупредили, что за золотом послали роботов, которые тогда еще были в новинку, – это сейчас они наводнили город. У роботов были с собой винтовки, пистолеты, две мини-бомбы и… один арбалет. С осиновыми, мать их, стрелами.

На каждого из нас составлено закрытое досье. Имеющих к нему доступ можно пересчитать по пальцам. Кто, черт возьми, кроме шефа и нескольких политиков был в курсе, как опасна для Лютера такая древесина? Об этом не знала даже я. В первый миг я даже не поняла, почему Ондраши, как обычно, не вскочил и не выдрал стрелу из себя одним ленивым движением…

У рыжеволосой девушки, поступившей в госпиталь в тяжелом состоянии, была глубокая рана на спине. А потом наступили несколько месяцев попыток собрать себя заново. Получилось. Раны затянулись, перья выросли, шрам легко спрятать. Но на самом деле та девушка умерла. А я воскресла, только есть одна проблема… я воскресла совсем другой. Я разучилась летать.

Наверное, дело в панике. В бесконтрольном страхе, который не дает крыльям появиться, – ведь я упала с большой высоты, и упала с осознанием, что кто-то объявил войну. Мне. Лютеру. Всем, кто стал моей семьей.

Эта семья – шеф и остальные – приняла меня обратно без слов. Они ни о чем мне не напоминают и ни в чем меня не винят. Они держатся за меня, как и я за них, и, кажется, стараются забыть случившееся. Живут дальше, тянут за собой, но… Я никак не оставлю слабую надежду, что когда-нибудь снова смогу. Снова буду летать.

Просто летать, мне не надо больше ничего, разве я многого прошу?

– Я в это верю.

От тихого звука голоса я вздрагиваю второй раз за вечер. Чуть не спотыкаюсь, чудом избегаю участи разбить рожу об лестницу, хватаюсь за перила.

– Твою мать…

Но мои слова звучат не так уж злобно. Это же…

– Извини, Эшри. Случайно тебя услышал. В последнее время мне везет на такое.

Передо мной стоит Джон Айрин, только что появившийся прямо из стены и переставший быть прозрачным. Волосы собраны в хвост, бледная кожа, свитер с высоким горлом. Все как обычно: мирно, безопасно и все равно до ужаса впечатляюще. И конечно, никаких упоминаний прозвищ, только имена. Спешно пытаюсь улыбнуться, так же спешно гашу пламя, вспыхнувшее вокруг правой руки:

– Ох… Привет.

– Мы виделись. Ты утром опрокинула на меня кофе.

– А ты утром читал мои мысли. Это невежливо.

Джон кивает и делает вид, что ему стыдно. Он – телепат. Вообще, у него немало и других необычных способностей, фактически полный набор, который в досье занимает десять-двенадцать строчек. Пожалуй, в нашей команде Айрин сильнее всех, и большинству он успел не раз спасти задницу. Но и это в нем не главное. Существует другая причина, почему я не убью его за то, что чуть не обделалась.

Дело в его спокойном голосе и располагающем взгляде. Видимо, такова особенность его расы, не зря наш шеф, посмеиваясь, говорит, что она была высшей. Только посмеивается он как-то зло. Впрочем, шеф из тех, кто не особо верит в пользу сочувствия и понимания. Он верит в силу. Делает из нас солдат так же, как раньше делал в Восточном гарнизоне, пока его не перевели. Джон же… Джон ничего из нас не делает. Джон – просто невидимая, тихая тень. Тень, которая всегда вовремя оказывается рядом.

– Ммм… как дела?

– Ммм… как всегда.

Я киваю и, слегка пожав плечами, спрыгиваю с последней ступеньки. С обычным любопытством оглядываю Джона с ног до головы и тыкаю пальцем.

– Извини. Меня всегда поражает, как ты это делаешь.



И я говорю правду.

В досье Джона Айрина в графе «Общее описание» стоит несколько слов. Ничего не говорящая комбинация букв, которая написана исключительно для галочки.

Антропоморфная раса, неизвестная галактика, мужской пол, возраст в з.г. неясен.

Неясен. Как и остальное. От прошлой жизни Айрина не осталось ничего: ни фоток, ни дневников, ни записей. У Джона нет дома уже очень и очень давно, его планета погибла – в свое время на нее напала какая-то враждебная раса, которая уничтожила тогда немало разумных цивилизаций и чудом не добралась до нашей дыры. Сведения об этом никогда не станут достоянием общественности. Чем меньше людей будет знать о том, что во Вселенной кто-то составляет нам компанию, а возможно, даже мечтает пустить нас на сосиски, тем лучше. Эта информация и так уже просочилась куда не следовало.

Судя по шрамам, Джон защищал свой дом до конца. К счастью, он выжил. Правда, я не уверена, что он счастлив. Довольно трудно быть счастливым, когда ты выжил один.

Мистер Последний из Рода Принц.

Так, с насмешливой интонацией, его зовет Дэрил, но это недалеко от истины. Представители народа Джона рассредоточились по Вселенной, а сам он уже три года здесь. Как и его сестра Анна: она даже вышла замуж за кого-то из местных. И как бы странно это ни было, кажется, Джону тут нравится. Может быть, даже нравимся мы. По крайней мере, я на это надеюсь, хотя, судя по его мозгам, его прежняя родня была намного умнее. Неважно. Просто это, наверное, максимальная благодарность, на которую мы способны. Мы не идеальная семья. Но я-то знаю, что лучше так, чем никак.

– Прости, если потревожил.

Он разворачивается, чтобы уйти, и я удерживаю его за рукав серого свитера – совершенно детским нелепым жестом.

– Подожди, Джон. Ты совсем не… В общем, спасибо. У меня все отлично, просто охрененно, но я не выспалась. Куда ты?

– К нашим. А ты? Не туда? Я слышал, Элмайра приехала.

Черт. Этого-то я и не хочу. Но, пожалуй, будет лучше, если я пойду с Айрином. Какао, одиночество и здоровая ненависть к человечеству могут пока подождать. И я, изображая оживление, бодро киваю:

– Пойдем-пойдем! Послушаем свежие сплетни, которые притащила моя красотка.

Он кивает с серьезным видом, и я закусываю губу. За все время нашего знакомства я почти не слышала его смеха. Не только над моими идиотскими шутками.

Я вообще мало что знаю о некоторых своих напарниках. Меньше всех – именно о Джоне, не только потому, что шеф каким-то образом ухитряется почти не ставить нас в боевые двойки. Джон не называет себя и сестру прежними именами. Фамилия Айрин тоже ненастоящая, она означает на их родном языке всего лишь «странник». И я не видела Джона в истинном облике; его «каждодневная» внешность мало чем отличается от человеческой. Его выдают разве что несколько заостренные уши, слишком бледная кожа, в которой не хватает каких-то пигментов, а также глаза. Удивительные: в обычное время они синие, но если вдруг Айрин злится, они вспыхивают рыже-алым. Выглядит страшно… Хэллоуин круглый год, причем бесплатно. Я люблю огонь, но только не тот, что живет в глубине зрачков моего напарника. Этого огня я необъяснимо боюсь. Так же, как темных шрамов на виске, на левом запястье и на спине, не исчезающих даже в человечьем, насквозь фальшивом облике.

Дверь открывается; Джон пропускает меня вперед, в просторную комнату, где две стены занимают экраны, демонстрирующие городские локации. Все вокруг болтают. Джон проходит, садится в кресло у окна, самое дальнее от камина: он не любит огонь. Просто ненавидит. Странно, что это не мешает ему терпеть меня.

– Огонечек! – Неподалеку от компьютеров сидит, закинув ноги на подлокотник кресла, моя лучшая подруга. – Где ты была, детка? Я соскучилась!

– Здравствуй, моя престарелая мамочка.

Она с достоинством перекидывает за плечо толстую косу темных, подкрашенных на кончиках фиолетовым, волос.

– Не надо дразниться. Я довольно неплохо выгляжу. Садись.

Я послушно сажусь, еще раз покосившись на Джона. Надеюсь, этого не заметили: моя подруга любой взгляд на парня может принять за желание заняться с ним сексом немедленно. Ну, или хотя бы чуть попозже.

Элмайра старше меня на несколько лет, и она с Земли. Может, поэтому такая странная? Наверное, ее мозги как-то деформировались, когда она проходила Коридор. Военные ведь привели ее от ворот. Тех самых ворот из наших страшилок. Правда, она мало что помнит до момента, как ее чуть не застрелили. Иногда мне кажется, что она сама предпочла это забыть. Кто знает…

Тогда, в детстве, она всегда рассказывала примерно одно и то же.

Как стоит перед воротами – такими же, как наши, только снаружи.

Как берется за прутья и вглядывается во тьму.

Как гул, точно рядом работает турбина, нарастает, а потом появляются они.

Огоньки.

Дурацкое слово, совсем не страшное, но Элм произносила его особенным тоном. Голубые холодные огоньки, похожие на включенные фары. И дикая боль – от света и звука. Отключка. Падение. И Элмайра уже на нашей стороне. Частица тьмы. А тьма предельна.

Ее определили в приют, где мы и встретились. У Элм тоже есть личное уродство, обозначенное в документах как «сверхспособности». Элмайра – ведьма. Этого слова на бумаге, конечно, нет.

Элм может довольно многое: превращать одни предметы в другие, перемещать их, стрелять чем-то, похожим на сгустки шипучей взрывной энергии, замораживать воду. Правда, ее «магия» похожа на заряд аккумулятора моего сотового: она заканчивается в неудачный момент. Поэтому в строке «сверхспособности» прописаны два простых, обтекаемых, ничего не выражающих слова.

«Спонтанные аномалии».

Еще в детстве Элм рассказала мне – шепотом, по секрету, – что ей подчиняются духи. В Городе они не водятся, но я легко поверила. Элм выглядела жутко – бледная, темноволосая, с травянисто-зелеными глазами, светящимися изнутри. Шрам на нижней губе, шрам на шее – закрытый обычно широкой черной лентой. Тихая, обаятельная, примерная и опасная. Да, она была жуткой. Хотя бы потому, что со всех концов дома к ней сползалась живность: крысы и мыши, пауки, змеи, гусеницы… Она звала этих тварей, если кто-то из девчонок комнаты вел себя скверно. Да… малышка Элм любила всякую нечисть. Любит и теперь.

Например, Хана. Вот он, сидит по левую сторону: мощная спина расслаблена, немигающий взгляд темных, лишенных зрачков глаз, устремлен в потолок, в руке сигарета. Дым клубится, окутывая кресло. Хан похож на спящего хищного зверя. Или на хищного зверя, поджидающего добычу.

– Поздоровайся с Эш, котик.

Веки приподнимаются. Черные глаза «котика» скользят по мне.

– Здорово!

И снова он запрокидывает голову, и, не обращая внимания на меня, они продолжают разговор.

Имя Хана сложное для человеческого языка, поэтому он его сократил. Еще есть кличка: Беспощадный. Она появилась еще в прошлом, когда Хан был бандитом из далекого космоса. Космическим пиратом. Не знаю, сколько ему лет по системе, которой мы пользуемся, – напротив данных о его «з.г.» в досье стоит жирный прочерк. Скорее всего, перевалило за тысячу, хотя от людей Хана отличают только слишком высокий рост, серая кожа и… ах да, огромный член. Это говорит Элм, и этого я, к счастью, не проверяла. Зато знаю, что кровь Хана черная, холодная, едкая. Однажды мы вместе готовили и он порезал палец. Крови, казалось, было совсем мало, но доску и нож пришлось выкидывать.

Хан не знает, из какой он галактики. С детства он кантовался в дурных компаниях на пиратских кораблях. Может, его планету сожгли, как и планету Джона, может, его забрали и вырастили уже в плену. Так или иначе, ему некуда возвращаться, и не замечала, чтобы он особенно напрягался по этому поводу. Не слышала, чтобы он когда-нибудь ностальгировал. Иногда его взгляд вообще становится бессмысленным или, скорее…. пустым. В этом взгляде – как и у всех, кто хотя бы раз заглядывал в Коридор, – отражается предельная тьма.

Хан в Городе четыре года. Он потерпел крушение вместе с кораблем и попался военным. Они не стали его удерживать, чтобы ставить опыты, им негде было его запереть: тюрьмы не было, оставался расстрел, что с Ханом вряд ли бы прокатило. Поэтому Хана предпочли спрятать. Просто скрыть от чужих глаз и использовать здесь, среди нас. Где ж еще такое существо может оказаться к месту? К тому времени с ним подружилась Элм, которую не остановили ни темное прошлое, ни его неприветливость. Ее же тянет к нечисти. А нечисть тянет к ней.

У нашего космического пирата зычный голос, и лучше не слышать, как он орет. Это вполне можно использовать как оружие, наравне с его кулаками, прошибающими стену. При всем своем характере Хан – личность опасная. Ко всему прочему телекинетик средней руки. Удобно: он глянул на человека – человека впечатало в стену. Мы всегда выпускаем его вперед. Если бы не выпускали – все равно бы пер сам.

– Это место вполне может быть неудачным экспериментом ученых: сверхмассивная черная дыра, например. Подобные еще встречаются возле Корданикианских спутников и могут не рассасываться очень долго. Сколько Город существует? – говорит Хан.

– Прилично… – Элм зевает, бросая взгляд в сторону мониторов. – Кстати, первые поселенцы звали его Зоной, в честь какого-то земного места… по-моему, даже в честь тюрьмы. Хотя Город в конце Коридора звучало бы лучше.

Хан выпускает струйку дыма. Думает. И отвечает:

– Тюрьмы, говоришь? В галактике, где у меня был черный рынок, располагалась большая цивилизованная планета Радианна, населенная существами, чем-то похожими на людей. Правда, у них были хвосты и желтая кожа, но это мелочь. Так вот… радианцы достигли высокого уровня развития, стали исследовать космос. Нашли планетку с пригодной атмосферой, ну и, не долго думая, сделали из нее колонию строгого режима. Туда просто ссылали. Как… выбрасывают мусор. Секретный проект.

– Какая гадость!

– Это не гадость. Это безопасность и стабильность. Собственно, к чему я… может, и тебя сплавили в это захолустье? Представь, там, откуда ты пришла…

Элмайра решительно отбирает у него сигарету, но только чтобы закурить самой.

– Я добрая душка, меня не за что было ссылать. Да и если бы сюда привозили на кораблях заключенных, мы бы заметили.

– А если они приходят через Коридор?

– Через него невозможно пройти.

– Но ты же прошла. И Лютер проходил, и…

– Случайность. Если бы это было нормально, Ван не посылал бы солдат…

– Так бы наш Единый Босс тебе все и сказал. У него там, в темноте, свои делишки. Такие же темные, как…

– Заткнись. – В ее голосе звучит напряженное раздражение. – Просто заткнись.

Хан театрально фыркает и снова тянется к пачке.

– Признай: то, что здесь есть люди, даже не верящие в существование Земли, других планет, Иисуса и праздника Хануки, – его вина. Ничья больше. И это не просто так. Тебя дурачат, детка. Нас всех. И…

– Иисусе…

Это произносит не Элм. Я поворачиваюсь. Пират не глядя огрызается:

– Не поминай этого парня всуе, чистюля. Мы с ним не знакомы, но полоскать имя, не веря в того, кто его носит… Фу, клянусь Элвисом, это мерзко.

В дверном проеме стоит Дэрил – с хмурым, насупленным видом «я нарываюсь». Этот вид не сулит ничего хорошего; впрочем, на Хана он не производит никакого впечатления. Как и следующие слова:

– Опять успели где-то накуриться? Как же вы задолбали.

Куда только делось его недавнее игривое настроение? Маска съехала. Заметив это, я невольно усмехаюсь. Обычный семейный вечер, черт.

– Подслушиваешь? – Элмайра поднимает глаза. – Уже позвонил в централку? Может, Ван что-нибудь со мной сделает, м-м-м?

Резким движением она разводит точеные ноги, скрывающиеся под тканью простых грубых штанов из черной джинсы. К слову, у нее идеальный прямой шпагат, на зависть всем любителям порнофантазий.

Ее голос звучит вполне дружелюбно, только взгляд теперь более колючий. Не могу сказать, что Дэрил и Элм ненавидят друг друга… Ненависть не положена по уставу, иначе ты не выживешь. Есть те, кого ты должен убивать, и те, кто должен убивать вместе с тобой. Только попробуй спутать.

Но когда Элмайра и Дэрил в одной комнате, обычно они не разговаривают и не замечают друг друга. Даже шеф не может ничего сделать. Странно, что Дэрил влез в разговор, особенно видя, что Элм не в самом хорошем настроении. Ах да! Прозвучало волшебное слово – Ван. Ван Глински и партия Единства.

Подруга по-прежнему нехорошо улыбается, не сводя с Грина глаз:

– Что скажешь умного, красавчик?

– Вы много трепетесь не по делу. Такая болтовня приводит к проблемам, судя по тому, что случилось с Лютером… Вам не помешало бы чуть больше веры в…

– …победу добра над злом, света над тьмой? – прерывает Хан. – И конфетку каждому ребенку, и золотые горы, и гамбургеры в форме сердечек? Кто еще балуется дурью… Просто наша дурь качественнее. Она не мешает трезво мыслить.

– Партия делает все, чтобы…

Я не слушаю Грина. Я думаю все о том же. О Лютере. Он тоже оттуда и, в отличие от Элм, не забыл прошлое. Он дичился, никого не подпускал и часто смотрел сквозь нас. Он не был любимцем общества, для многих являлся «поганой кровососущей тварью». Но после его гибели что-то разладилось. Почему… кто послал дроидов с таким оружием? Да и вообще… официально у нас нет фабрик роботов. Разработки ведутся в Академии – огромном научном городке, которому вечно не хватает денег. И пока дело стоит на месте, чьи-то роботы уже гуляют по улицам. В дополнение к другим тварям.

Грин идет к камину – погреть руки. Сегодня и правда холодно, скоро зима. Все молчат.

Мы часто говорим о подобных вещах. Когда тебя запирают, возникает желание хотя бы поцарапать дверь или прижаться к замочной скважине ухом, просто чтобы почувствовать себя защищенным. Попытаться что-то понять. В ответ ничего не слышно, и это даже успокаивает.

Дэрил горбится. Элм, наоборот, выпрямляется и триумфально стучит себя кулаком в грудь:

– Я…

Ее прерывает писк со стороны крайнего монитора, показывающего северную часть города. Легкие неприятности: сигнал желтый, низшая степень тревоги. Элм спешно складывает руки на коленях с видом пай-девочки. Сидящий возле экранов шеф разворачивает к нам кресло.

– Вижу, все на месте…

Конечно, он здесь, хотя я, как обычно, его не заметила. Видимо, не только я. Элмайра втягивает голову в плечи: не хочет получить взбучку за то, что поругалась с Дэрилом.

– Вижу, вы заскучали…

Дмитрий Львовский. Шеф. Русский, весьма всеми уважаемый, но почему-то не имеющий врагов. Интересно, как он попал к нам и почему, не обладая способностями, стал вожаком? И почему каждый его поступок напоминает мне тщательно выверенный ход в шахматной партии? Он так любит шахматы…

Гроссмейстер. Считайте так, детки.

В нем чувствуется что-то, что всегда заставляет затыкаться даже Дэрила. Что-то есть в его стальных глазах, военной выправке, седине в русых волосах и низком голосе. Менее властным его не делает даже хромота на левую ногу. Примерно так я представляла капитанов из земных приключенческих книг. Будто в них есть немного льда. В Львовском есть столько, что хватило бы заморозить каждого из нас.

Он оглядывает комнату и отдает приказ:

– Джон и Эшри, отправляйтесь. Думаю, легко управитесь и быстро вернетесь. Элмайра, вы с Дэрилом готовьтесь через полчаса выезжать на патрулирование. И пожалуйста, Элмайра, сегодня без отрезанных голов.

Мои недавние молитвы услышаны. Усмехаюсь и, не глядя на Дэрила, иду к выходу. Джон – за мной, немой невидимой тенью. Уже у двери я слышу:

– Эшри, мотоцикл в норме. Не тарань им больше роботов, он этого не любит.

Эти слова привычно царапают: раньше я могла бы просто полететь, а теперь… Тут же я встречаю ободряющий взгляд Айрина. Он не собирается хлопать меня по плечу, но в голове я отчетливо слышу: «Забудь».

Да в конце концов, к черту. Может, не стоит так расстраиваться: я люблю своего трофейного японского друга. Он достался мне после земной войны, но с новым движком. Ездит с невероятной скоростью. Я так не летала. И не полечу.

– Пока, Эш, Джон! Удачи! – кричит нам Элмайра.

Дверь за нами захлопывается.

Скрэппи-Ду

Город почти вымер: у нас темнеет всегда в одно время, где-то начиная с семи люди уже побаиваются выходить на улицы. Постепенно владельцы запирают магазины, бродяги забиваются в подвалы, даже собаки и кошки находят себе убежища. Пожалуй, не без причин.

Мне показалось, или в небе промелькнула белая фигура? Наверное, просто странное облако: скорость выше ста восьмидесяти искажает восприятие реальности. Надеюсь, что так. Надеюсь и все равно ощущаю озноб.

Мне не нравятся мертвые ангелы. Да никому не нравятся мертвые ангелы.

Вообще-то у них нет названия. Мертвыми ангелами их зовут только дети; трудно сказать, с чем это связано. Это не призраки, не мутанты, не ожившие трупы… может, дроиды? Вряд ли. Они приходят из Коридора – такие же странные, как само это место. Шеф убежден, что они безвредны и сами предпочитают держаться от людей подальше. Но это неправда: они все же появляются, и встреча с ними сулит беду. В приюте говорили, мертвые ангелы забирают тех, кто им приглянется, и остановить их невозможно. Но люди все же не теряют надежды. Они верят, что в квартирах можно спрятаться от теней, каждую ночь мелькающих в небе. Мы тоже верили, накрываясь одеялами с головой. Или же вовсе прячась под кроватями, если твари кружили возле окон.

Да, это всего лишь городские легенды. Страшилки, байки, которыми должен обрастать каждый городок, даже небольшой, даже окутанный тьмой. По крайней мере, я ни разу не видела, чтобы мертвые ангелы на кого-то бросались. За два года мы ни разу не вступали с ними в бой: если кто-то появляется рядом, они исчезают. Не говорят ни слова. Хотя нет… одна тварь заговорила. С Лютером.

Мы с Элм тогда патрулировали и налетели на нашего напарника в каком-то дворике. Ангел качался перед ним, шепча что-то на незнакомом языке и более того – сжимая вампиру плечи. Вместо глаз у твари были жуткие впадины…

Элм заметила это позже меня; она успела поприветствовать вампира и махнуть ему рукой.

Мертвый ангел даже не взглянул на нас. Он плавно взлетел и скрылся. Лютер покачнулся, и мы побежали навстречу. Пока Элм трясла его, я разглядывала место, где оно стояло: следов не осталось.

– Как ты на него нарвался? Ты ранен?

Взгляд Лютера был диким. Тогда мне показалось, что вампир стал еще бледнее, чем обычно, а его глаза горели каким-то неестественным огнем. Не желтыми бликами, что отражались в его зрачках с заходом солнца. Огонь был белым. Белым, как тряпки, служащие мертвым ангелам одеждой.

– Лютер, как ты мог, Львовский не велел…

Он дернулся и прошептал:

– Он стал одним из них. Его что-то держит…

У нас с Элмайрой, наверное, были очень испуганные лица. Лично я в ту минуту дрожала от страха – и сама не понимала, почему.

– Лютер, да о чем ты?

Он словно проснулся. Он не сказал больше ни слова, сделал резкий шаг назад. Развернулся и пошел в сторону одной из главных улиц. Растворился в тенях. Потом он все время избегал нас, хотя за обедом, в тренировочном зале и в комнате наблюдения я нередко ловила на себе странный, острый взгляд… Элм, видимо, тоже, потому что однажды она тихонько предложила:

– Давай замочим его первыми. Он что-то задумал.

Это было не смешно. Если бы я могла представить, насколько несмешными некоторые шутки становятся с течением времени… Но тогда я, конечно же, хихикнула, и нам обеим вроде бы полегчало. Я предложила рассказать все шефу или другому боссу. Элм закусила губу. Я понимала ее колебания и добавила: «Позже». Так мы и договорились.

«Позже» так и не наступило.

Но даже сейчас, когда я выжимаю из движка предельную скорость, оно преследует меня. Давит. Ждет своего часа.

* * *

В дымящейся кирпичной стене зияет дыра. Верещит, призывая хоть кого-нибудь на помощь, сигнализация. А полиция, как всегда, видит десятый сон, хотя ограбления вообще не по нашей части. Как и многое из того, что мы делаем. Треть грязной работы, не меньше.

Я останавливаю мотоцикл, быстро глушу мотор. Джон уже ждет возле пролома. Мы заглядываем внутрь, потом переглядываемся и киваем. Он показывает три пальца. Я делаю широкий жест ладонью, ударяю кулаком. Он усмехается. Мы все привыкли работать почти без слов.

В полутьме едва различимы фигуры, но все же я не могу сосчитать, сколько их. Вблизи определенно трое, они стоят на входе с набитыми мешками. Туго набитыми. Откуда они? Чьи это деньги? Государственные? Тогда мы и не подозреваем, как хорошо живем. Может, пусть ребята возьмут немного? Едва ли это сбережения честных вкладчиков. Возможно, даже не политиков; те чаще пользуются карточной системой.

– Вас не учили, что брать чужое нехорошо?

Произнося довольно избитую фразу, я извлекаю из-за плеча привычное оружие – тяжелую биту, через которую подчиненное мне пламя бежит с быстротой и легкостью лазера. Бита меняет форму: на конце, металлически сверкая, возникает ядро на длинной цепи.

– Замрите!

Один грабитель медленно оборачивается. Надо же… симпатичный парень, чуть постарше меня. На миг я даже расслабляюсь: может, просто подростки со взрывчаткой? Из бывших приютских или новичков, которым достаточно короткой лекции и подзатыльника?

– Осторожно!

Джон отталкивает меня. Лазер проходит почти над ухом, сверху сыплются обломки. Парень, которого я приняла за человека, идет навстречу. Глаза под косой русой челкой мерцают злым алым светом, который рушит все наши надежды поскорее освободиться. Определенно, подзатыльником дело не ограничится.

В прямом эфире снова мистер Сайкс. Точнее, его особые боевые антроиды.

Роботы разного вида есть у нескольких преступных группировок Города, но можно биться об заклад: они собраны по одной схеме. Неуклюжие скелеты в белой броне, огромные механические звери, даже жестяные банки на кривых ногах – лишь бесплодные попытки мелких рыбешек повторить за большой. За ним. Именно его «милые» создания доставляют больше всего проблем. Антроидов сложно отличить от людей, они, как правило, красивы или, по крайней мере, правдоподобны. Дышат. Движутся естественно. Только в темноте их выдают светящиеся глаза. Да… необычные твари. Впрочем, у ублюдка все необычное. Я-то знаю.

Когда-то мистер Сайкс появился с помпой. Начал с того, что взломал систему телевещания и протолкнул на новостной канал трехминутную видеозапись. Балет «Лебединое озеро», на фоне которого загробный голос предлагал провести демократические выборы. На пост мэра «голос», конечно же, предлагал себя. Потом на телебашне раздался взрыв, правда, скорее устрашающий, чем серьезный: никто не погиб. Просто пришлось пожить недельку без придурков с голубого экрана. Времени хватило на то, чтобы Город переварил услышанное и впал в панику.

Конечно, власти отнеслись к предложению о выборах без восторга. После первой же статьи, в которой глава правящей партии прямым текстом предлагал «неизвестному шутнику» почистить зубы и лечь спать, начались ограбления и громкие убийства. Это продолжается до сих пор. Правда, на мой взгляд, жадные ублюдки, которых Сайкс отправляет на тот свет, давно должны были получить по заслугам. Сайкс… он тоже в каком-то роде герой. Но вряд ли про него захотят рисовать комиксы. И кружка с его пока неизвестным лицом никого не обрадует.

Я часто задумываюсь, кто это может быть. Бизнесмен? Недовольный политик? Слетевший с катушек священник, а может, старый контуженный коп? Явно кто-то, кто о многом осведомлен: ускользает ловко, прячется мастерски. А антроиды нередко вносят разнообразие в наши рабочие будни. Не соскучишься, какие они душки!

Джон вскакивает на ноги и уже через секунду возникает прямо перед юрким роботом с такой же прилизанной челкой, как и у моего. Ударом кулака Айрин сносит ему голову, и вдруг по залу разносится волна музыки, сопровождающейся словами:

All you need is love.

Love is all you need[1].

Какой абсурд. Я отвлекаюсь, и мне успевают врезать в челюсть. С трудом устояв, я несусь в дальний конец зала и уклоняюсь от лазера. С силой замахиваюсь. Два дроида – молодые мужчина и женщина – теперь груда плавящегося металла и пластмассы. А милая старушка только что выдрала из стены тяжелый сейф, и теперь махина летит в мою сторону. Да-да, извращенное чувство юмора – фишка мистера Сайкса.

У пролома появляются еще несколько антроидов. И что Сайкс так привязался к этому банку? За этот месяц его железки заявляются сюда в третий раз!

В меня летят сразу три лазерных луча: опять приходится бежать. Джон тем временем разобрался с еще двумя дроидами и снова рядом – закрывает меня от оставшихся. Те уже не проявляют интереса к мешкам и сосредоточились на нас. Сверкают глазами и… улыбаются?

– Стой за мной!

Полегче, Айрин. Я не щенок Скрэпи-Ду из старых мультиков, меня не надо держать за шкирку, когда я собираюсь начистить кому-то морду. Я делаю вид, что не слышу его. Просто ненавижу прятаться, особенно когда меня героически закрывают грудью. Чертов Последний Принц!

Я выскакиваю из-за спины Джона, не забыв сообщить ему, что он мудак. Первый же дроид, рядом с которым я оказываюсь, – узкоглазый коротышка – пытается ударить меня. Я уклоняюсь привычным движением: набор приемов у боевых машин довольно однообразный, какими бы крутыми ни были, и с силой впечатываю биту в его грудную клетку.

– Встань за мной сейчас же, Эшри!

Ах да, рядом опять Джон, и на него наседают сразу двое.

– Пошел ты!

Айрина оттесняют от меня. Я наношу добивающий удар. Теперь на месте довольно смазливого лица дроида – искрящаяся дыра, а его руки все еще тянутся ко мне. Я делаю несколько шагов назад. Громоздкая фигура падает, я наступаю на ее шевелящиеся пальцы.

– Эшри!

Почти в тот же миг тело пронзает боль: луч, пущенный в спину, я прошляпила. Опять… Наверное, меня подбросило в воздух и ударило об стену, иначе почему надо мной теперь сероватый потолок, с которого падает штукатурка. Я выбираюсь из-под нее и пытаюсь сесть. Задело почти вскользь, но… это не все.

Меня дергают вверх. Железная хватка на горле. Итак, меня собирается убить красивая блондинка, у которой от щеки уже отвалился приличный кусок искусственной кожи. Какие ресницы длинные… наверное, лучший пластик, какой этот ублюдок мог откопать. Ненавижу блондинок.

Светящиеся глаза прямо передо мной. Блондинка совсем по-живому облизывает губы. Я дергаюсь, пытаясь ударить ее, но… дроид сам выпускает меня и падает. Я опять оказываюсь на обломках. И вдруг я понимаю, что, как бы я ни рвалась в бой, меня бесцеремонно отшвырнули на зрительские места. Вот это да!

Джон решил разобраться с проблемой быстро и просто. Определенно, однажды он лишит всех нас работы. Можно не сомневаться. Сейчас он превратился в огромного чешуйчатого… как же это называется в земных сказках? Дракона. Чертова ярко-зеленого дракона размером с грузовик. Выдохнул пламя – и от роботов ни следа: то, что не расплавилось, раскидано по залу банка. Я закашливаюсь, прикрываю ладонями глаза, защищаясь от пыли и пепла, но продолжаю восхищенно таращиться в щелку между пальцами. Пожалуй, я завидую. Офигеть, как завидую.

– Мудак может поинтересоваться, жива ли ты?

Его голос звучит в голове. Я торопливо киваю, и Джон склоняет змееподобную морду. Я не могу удержаться – протягиваю руку, провожу по теплой поблескивающей чешуе. Контуры начинают меняться, и вот передо мной снова напарник в своем привычном облике. Мои пальцы по-прежнему касаются его скулы.

– Ты крут… – Я убираю ладонь, отводя глаза и начиная созерцать заваленный обломками зал. – Нечего так смотреть, я никогда не гладила настоящего живого дракона!

Любительница зверушек, ага. Представляю, как это смотрится со стороны. И вообще-то я забыла кое-что важное.

– Спасибо. Извини, Джон. Просто… ну ты понимаешь.

Он вымотался, тяжело дышит и вроде как не замечает, что я смутилась и несу чушь. Или делает вид, что не замечает. Я часто попадаю в тупые ситуации и не умею с честью из них выруливать.

– Что ты имеешь в виду? – мягко уточняет Джон.

– Да я про «встань за мной». Будто ты меня не знаешь…

– А я знаю? Впрочем, – кажется, он хмыкает, – теперь буду в курсе. На этой девушке табличка: «Не спасать». Заметано?

– Ага…

Я прислоняюсь к стене, затылком ощущая холодный камень. Раны едва ли нанесут мне серьезный вред, несколько часов сна, и я даже не вспомню о них, но все же мне немного погано. Из-за другого. Не могу до конца понять, из-за чего. Чтобы отвлечься, я объявляю:

– Двигаем. Скоро полиция проснется.

Рядом лежит мешок: в нем дыра, наружу выглядывают не купюры, а какие-то бумаги. Акции? Отчеты? Клиентские базы? Зачем они Сайксу? Ладно, неважно… Реальность я сейчас воспринимаю как-то отчужденно.

В кармане оживает мобильник. Как он только остался цел после встречи со стеной? На покрытом трещинами дисплее высвечивается незнакомый номер. Черт! Неужели опять это?

– Алло.

На автомате включаю громкую связь. Такие разговоры лучше не утаивать.

– Добрый вечер, славная мисс Артурс, гениальный мистер Айрин! – Вежливый низкий голос, в какой-то степени даже приятный. – Как себя чувствуете?

– Великолепно!

Хочется ругаться, но такого удовольствия я не доставлю собеседнику из принципа. Лучше я приберегу матерные выражения для более приятных личностей. Джон одобрительно кивает, скрещивая руки на груди.

– Вы меня рассердили. Сегодня была особенная цель.

– Меня не интересуют ваши цели.

Дурак. Надоел.

– Марионетки обычно и не интересуются чужими целями. Что ж… спокойной ночи! Да, чуть не забыл: ждите в скором времени посылку с сюрпризом!

Гудки. Я все же произношу длинное замысловатое ругательство, сопровождая его ударом кулака по мешку. Джон удивленно поднимает бровь. На этом разнообразие его реакций на что-либо, как правило, кончается.

– Я бы обмотала этот сотовый его кишками… Однажды я это сделаю.

Привычка совершать подобные звонки и вести приятнейшие беседы появилась у мистера Сайкса давно: после того, как мы столкнулись с антроидами впервые. Не знаю, как и где он достал наши номера, но…

Он звонит не только мне. Элмайре тоже. Хану, Дэрилу, всем нашим. Даже шефу. Иногда говорит о посторонних вроде бы вещах, например, радуется теплой погоде или Дню благодарения. Иногда обещает выпотрошить нас и развесить на фонарях перед Рождеством. Почти всегда он оригинален, вот и сегодня опять решил напомнить о себе. Я с отвращением запихиваю мобильник в карман. Голова побаливает. Спина тоже, и стоять на ногах не так легко, как казалось поначалу.

– Ты выдохлась. Давай отнесу тебя в штаб.

Что? Этого еще не хватало! Господи, какая гадость. От «отнесу на руках» ведь недалеко до семерых детей. Или у меня после Дэрила просто паранойя?

– Мотоцикл тоже на руки возьмешь? Брось. Давай выберемся на воздух, я проветрюсь, а потом двинем. Мне нужна передышка.

Но вообще это неважная идея. После такого удара головой даже прогулка на свежем воздухе не поможет. Я понимаю это и собираюсь сказать что-нибудь еще, но Джон, приблизившись, осторожно берет меня на руки.

– Не ругайся. Я только чуть-чуть помогу. Держись.

Мне никогда не нравились такие истории. Рыцарь, подумайте только. Эй, я же король Артур, а не какая-то израненная принцесса! Я упираюсь рукой Джону в грудь:

– Я сама могу…

– Можешь. Но сейчас не надо.

Все же он удивительный. Святая доброта. Да к тому же из его крепкой хватки так просто не вырвешься – он как теленка на бойню тащит.

Воздух приятно освежает. Закрываю глаза; Джон взлетает, и уже через пару минут мы оказываемся на берегу озера, на волнорезе. Он знает, это одно из моих любимых мест в Городе, и наверняка подлизывается, чтобы я не ругалась. Ну… ладно, я его прощу.

Большая Вода спокойна. Вдалеке поблескивает несколько огоньков – остров, на котором можно даже разглядеть силуэт дома Хана. Джон опускает меня, я шагаю вперед и вскоре оборачиваюсь. Айрин всматривается в черную рябь, стоя вполоборота ко мне:

– Чувствуешь? Пахнет вереском.

Я киваю. Говорят, вереску положено цвести в конце лета, но здесь он почему-то зацветает поздней осенью, как раз сейчас, и ветер доносит с острова медовый запах. Его можно уловить в ветреные дни на каждой улице, он перебивает даже выхлопные газы. Если запах вереска исчезает – значит, окончательно наступила зима.

– Джон. – Я подхожу и тоже смотрю в воду. – А на Некберре были времена года? И… там рос вереск?

Забавно… попав в какую-нибудь компанию, где больше одного человека, ты – вольно или невольно – начинаешь раздавать всем роли. У меня есть и Суровый Начальник, и Местная Стерва, и Гребаный Клоун, и целых три Друга До Гроба, а еще есть Загадка. Ты – мистер Загадка, Джон Айрин. Никак не могу тебя разгадать, с того дня, как однажды ты решил нам помочь, когда в озеро выпустили огромных мутировавших змей и мы пытались справиться с ними. А потом ты стал одним из нас.

Наверное, поэтому я довольно часто задаю ему глупые вопросы. Надо же! Спросить про вереск и времена года, когда, наверное, лучше поинтересоваться, какая марка пива ему нравится или за какую регби-команду он болеет.

– Извини. Видимо, хорошо меня стукнули, я…

Конечно, это лишнее – говорить о разрушенном доме. Все равно что ходить по его развалинам, поддевая ногами разбитые рамки фотографий и наступая на старые письма. Тему лучше поскорее замять.

– Шесть времен. Они менялись вместе с количеством видимых лун. Вереск… нет, его не было.

– А что-то другое?

Я веду себя как капризная, безмозглая маленькая дрянь. Сама не понимаю, зачем мне знать это. Но неожиданно Айрин улыбается.

– Были золотые пальмы. Красные лилии – похожи на земные, а пахнут, как те вонючие духи Элм. И еще много белых колокольчиков. Они запоминали звуки. Мы часто ставили их в дни праздников, чтобы потом можно было слушать отголоски веселья и предаваться приятным воспоминаниям.

Наверное, белые колокольчики помнят все предсмертные крики его народа. Вздрогнув от этой мысли, я делаю шаг вперед. Одернув себя, останавливаюсь и поднимаю взгляд: над нами небо, усыпанное звездами.

– Интересно, какой была моя планета…

Он вряд ли знает, что ответить. Наверное, ему жаль меня, ведь у меня нет даже развалин, по которым я могла бы потоптаться. Сирота с пустыря, что тут скажешь?

– Забудь, Джон.

Он подходит, набрасывает мне на плечи свой плащ и задерживает ладони на моих плечах.

– Думаю, очень красивой. Ты – красивая.

Он правда сказал это второе предложение? Впрочем, судя по тому, что он на меня даже не смотрит, я просто повредила себе мозги.

– И глупая.

– Какая ерунда, Эшри…

Я опускаю голову, наблюдая, как ветер треплет длинные черные полы плаща. Мы все ходим в черном. Это не приказ, а какая-то негласная общая привычка. Лишь Элмайра и Кики предпочитают иногда разбавлять черноту чем-нибудь ярким. Но я люблю черный. Он скрывает кровь и делает тьму вокруг нас менее заметной. Примиряет нас с ней.

Правда, сейчас тьмы много. В небе, в воде, под ногами. Слишком много, чтобы я не закрыла глаза. Ладони на моих плечах сжимаются чуть крепче.

Черная тетрадка, белая машина

– Кукареку! – слышу я прямо над ухом.

– Ох, мать…

Напротив меня в кресле сидит Элмайра. На столике – поднос с чашками кофе и тарелкой поджаренных тостов. От кофе идет пар, а на каждом из теплых тостов медом нарисован смайлик. Элм смотрит на часы.

– Предсказала твое пробуждение с погрешностью в полторы сотых секунды. Привет, Огонечек! Как ты?

Видимо, у озера у меня все-таки закружилась голова и я отключилась. Иначе почему я очнулась в знакомой комнате, на привычной жесткой кровати и, как и ожидала, с обрывочными воспоминаниями и ощущением, будто меня били палкой? Я осторожно потягиваюсь и на всякий случай озираюсь. Да. Точно дома.

Наш штаб расположен в большом особняке, построенном в незапамятные времена. На первом этаже есть несколько просторных залов, которые мы используем для тренировок. На втором – множество небольших комнатушек с мебелью: возможность уйти домой есть далеко не всегда… Вот и сегодня я явно ночевала здесь. Надеюсь, по мне хотя бы не ползали пауки, а их здесь много.

– Все отлично. – Я касаюсь рукой лба: голову кто-то перевязал. – Э-м-м…

Элм коротко поясняет:

– Это Джон постарался. Ну и я.

Голова почти не болит, и я даже хочу есть. Подруга протягивает руку к тарелке, подает мне тост и продолжает:

– Он тебя принес. Я чуть с ума не сошла: думала, опять… ну… как с Лютером. Ты бы видела, какой ты казалась слабой у него на руках, так сразу и не скажешь, что стену лбом прошибешь!

Она хихикает, а я чувствую, что краснею. Быть одновременно и берсерком и неудачницей мне совершенно не хочется.

– Да расслабься. Все лажают. Даже я.

Рядом с чашками на столике лежит черная тетрадка большого формата с обложкой под змеиную кожу. Продольный срез страниц защищен металлической пластинкой с углублением: будто для ключа. В обложке зияет небольшая, диаметром где-то с полсантиметра, дыра. Странно… тетрадь кажется мне знакомой.

– Что это?

– Моя добыча, – подруга фыркает, – после ночного патрулирования. В золотохранилище снова влезли. Там никого уже не было, сработала сигналка. Пока мы пытались понять, что украли, я нашла вот это. Мне показалось… В общем, я ее видела, только не помню, где.

– То есть ты стащила ее из золотохранилища?

Элм пожимает плечами и показывает острым ногтем на дыру в обложке:

– Вряд ли это должно было быть там. Это же не золото.

Я подношу тетрадь к глазам, глядя сквозь дырку на дверь. Она тут же со скрипом начинает открываться.

– Прячь! – Элм заталкивает тетрадь под меня и выше натягивает одеяло мне на коленки. – О, привет, Вэнди!

– Доброе утро! Пришла узнать, как поживает Эш…

Грудной бархатный голос, оливковая кожа, ежик черных волос. С чего это ее высочество решила нанести визит? Вэнди Смит, мягко улыбаясь, ступает через порог.

– Ты жива?

– Вполне.

Ее темные глаза сверкают… не могу сказать, что разочарованно, она слишком ловко это прячет. Я неуютно ерзаю, ощущая под пятой точкой злосчастную тетрадку. Элм подмигивает, чуть слышно хихикает и вручает мне второй покрытый джемом тост.

– Поправляйся, детка.

Мы обе понимаем, почему Вэнди, при всем ее дружелюбии, не слишком радует мой здоровый, возможно, даже цветущий вид.

– Чей был привет? – спрашивает она.

– Сайкса. – Я пожимаю плечами. – Антроиды, дурацкая музыка, лазерные винтовки. Как обычно. И он звонил. Опять обзывался.

– Хм. – Пухлые, подкрашенные темной помадой губы поджимаются. – Как думаете, кому можно продать душу, чтобы мне дали персональный шанс вышибить ему мозги?

– Боюсь, с ним и его машинами не сладит даже Сатана.

Вэнди опускает глаза, явно думая. Потом уверенно кивает:

– Сатана не сладит. Мы – сладим.

Я с хрустом отгрызаю сразу половину тоста под одобрительное фырканье Элм:

– Да ты жаждешь проявить инициативу! Восхитительно!

Восхитительно. И безнадежно. Просто родители Вэнди, члены правящей партии, хорошо воспитали дочь и привили ей крепкую веру. Поэтому она истребляет всех преступников и, к слову, предпочитает убийства, а не аресты. Вэнди жесткая. Хотя в мирное время производит впечатление горячей детки с умеренным размером мозга. Вежливая, милая, собранная. И меня нисколько не удивляет, что в ее досье, в графе «Способности», стоит: «Феноменальная ловкость и быстрота». Кошачьи качества. Да, Вэнди могла бы быть кошкой.

– А мы… – Элм хватает со стола чашку и с шумом отхлебывает, заставив воспитанную гостью сморщить нос, – славно вчера побегали. С Дэрилом.

Какой грубый удар. Ха.

– Вот как… Значит, он теперь отсыпается?

Элм кивает с самым невинным видом. Я, снова ерзая на тетрадке, пихаю ее. Ну, подруга. Придержи лошадей. Все-таки это наша напарница.

– Жаль… Мы собирались сходить в кино после дежурства. Зачем шеф его поставил…

Вэнди явно хочет сказать «…с тобой», но только тяжело вздыхает, а Элмайра опять делает шумный глоток.

– Выше нос. В репертуаре ничего хорошего.

Но Вэнди все равно кусает губы.

Ей нравится Дэрил. Она сходит с ума, и, по-моему, «болезнь» у нее с первого рабочего дня, с первого рукопожатия. В принципе, ее можно понять. Ухаживая, он заставит спинку твоей кровати расцветать розами, пока ты спишь, чтобы, проснувшись, ты увидела алые бутоны на подушке. Как они пахнут… а как головокружительно он целуется…

В таком холодном месте, как наш мир, все вообще до смешного просто. Розы. Хороший секс. Когда помнят, что ты ешь на завтрак и сколько сахара кладешь в чай. Наверное, когда тебе восемнадцать и до этого особо не везло, ты веришь, что тебе достался лучший парень на земле. А то, что в телефонной книжке парня дюжина девушек и каждой он выращивает розы и кладет сахар… Хорошее же не может быть только твоим? Верно. Если ты – не я. И если ты не ждешь его звонка, лежа в больнице и потеряв крылья.

Когда мы разбежались, Элмайра отметила это событие, взорвав плюшевого медведя, которого Грин мне подарил. Она-то устойчива к неизвестному науке вирусу «дэрилофилии». А мы с Вэнди… О, в великой «битве за самца» мы успели даже подраться, нарушив разом все правила внутреннего устава, чуть не загремев в больницу и чуть не вылетев с позором. Драка – идиотская женская потасовка – не затянулась только по счастливой случайности. Имя многим счастливым случайностям моей жизни – Элмайра Белова.

Я думала, она – неофициально правая рука шефа – прибьет нас. Но она только с силой столкнула лбами, выдрав по клоку волос и отшвырнув в разные стороны. Подруга заставила нас убираться и отмывать кровь, а потом – перевязывать друг друга. Даже не орала. Странно… она не жалует Джона, считая его немного блаженным, но многие проблемы старается решать его методами. Возможно, в знак уважения.

Тогда мы с Вэнди впервые за несколько недель поговорили не сквозь зубы. Я осознала, что больше ни один парень не заставит меня так поступить, – чуть не угробить ни в чем не повинную влюбленную дуру, оказавшуюся в той же ситуации, что и я. О да. Славный урок взросления, который Элм завершила, намазав нам обеим носы зеленкой.

– Он с тобой, потому что ты… особенная? – так спросила Вэнди, вправляя мне сустав.

– Нет. Он со мной, потому что он хочет быть со мной.

Тогда я верила себе. Потом поняла, что права была она. Дэрил лишь дважды навещал меня после того дня. Это потом в нем что-то перемкнуло и он стал снова меня преследовать, и делает это сейчас, когда мне на него плевать. Он не понимает, что я умею расставаться с людьми. Мои привязанности как огонь: сожрав поленья, он гаснет навсегда. И оставляет только золу, в которую уже бесполезно бросать розы.

А вот Вэнди продолжает его любить. Есть такая странная, больная любовь, которую редко ценят.

Кстати, после той драки Элмайра, столкнувшись с Дэрилом в тренировочном зале, двинула ему в челюсть, просто увидев его улыбку. Демонстративно вытерла руку и посоветовала пососать ее невидимый член. Я тогда засмеялась, а Вэнди побежала за аптечкой. «Он не виноват…» – тихо сказала она. Именно это заставило меня ей посочувствовать.

И я жалею ее даже теперь, когда она, возможно, жалеет, что мне не проломили череп.

– Мы свободны до вечера. – Элм задумчиво слизывает мед с пальцев. – Ты на связи сегодня?

Вэнди тоскливо вздыхает, вспомнив об этом. Она не любит дежурить. Терпеть не может, особенно если Дэрила нет. Но Дэрил не явится раньше смены, он ценит свой отдых и не пренебрегает им даже в самых исключительных случаях. Это немногое, чему стоит у него поучиться. Особенно чокнутым совам вроде меня.

– Весь день.

– Бедняга.

Вэнди пожимает плечами – как видно, она полностью покорилась судьбе:

– Ладно… Выздоравливай, Эш!

Вэнди уходит. В дверях она оборачивается и слабо улыбается. Все-таки у нее приятная улыбка. Мы не дружим, но вообще, когда она или еще кто-то улыбается мне, ненадолго возникает ощущение, что все-таки все мы вместе. Как семья, – правда, не очень счастливая. Я когда-то читала земную книгу про богатую женщину, изменившую мужу и бросившуюся под паровоз. Повествование было скучным, но я запомнила оттуда фразу – самую первую. «Все счастливые семьи похожи друг на друга, каждая несчастливая семья несчастлива по-своему». Это про нас. И надеюсь, в конце нашей истории хотя бы никто не будет лежать на рельсах.

– Эшри, поднимай свой милый зад. – Элмайра выдергивает из-под меня тетрадь и возвращает ее на стол.

– Зачем ты ее прятала?

– Я не верю этой крошке.

– Тебе надо лечиться от паранойи, мамочка.

Она не успевает ответить: в комнате становится холоднее. Стена напротив меня начинает рябить. Мы переглядываемся и синхронно закатываем глаза.

Наша кожа покрывается мурашками от холода. Раздается леденящий душу вой. Среди полосатых обоев показывается рука, она высовывается сначала до запястья, потом по локоть. Падает картина, изображающая какой-то морской пейзаж, вслед за ней катится голова нашего гостя. Нос картошкой, каштановые встрепанные лохмы, огромные очки на лбу сверкают закопченными стеклами. Да, он явился.

– Бу! – раздается вместо приветствия.

Что ж, это старая привычка. Гость неуклюже вылезает из стены, подбирает голову и ставит ее на место.

– Славное утро! Просто крышу сносит!

– О да…

Вуги – наш призрак. Единственный призрак в Городе. Когда-то Вуги жил на Земле, и это было не одну сотню лет назад. Он был богатым и довольно сумасбродным рыцарем-картежником, имел кличку Бешеный Барон и изобретал необычные вещи. О нем ходит много разных баек: например, как он создал летательный аппарат, испытал его, сломал ключицу и ногу в трех местах и выжил. Зато умер, поскользнувшись на куриной кости и выпав из окна. Есть люди, обладающие феноменальным везением: им всегда выпадает цифра тринадцать, они постоянно встречают черных кошек и рассыпают соль. Наверное, Вуги из них. И, наверное, трудно быть рыцарем, когда ты неудачник.

Несмотря на все это, после смерти он сдал Экзамен Духов на высокий балл и получил лицензию второй категории. Учитывая, что категорий всего двадцать четыре, это высокий ранг, делающий его весьма крутым. Вуги может быть почти материальным, может – прозрачным. Может брать в руки предметы. Опасный, полезный тип, на которого побоялись в свое время заводить досье. Пожалуй, даже рядом с досье трех инопланетян и вампира оно выглядело бы дико.

Вуги в Городе не первый год: Ставка Духов – главная призрачная контора – сначала отправила его в собственный замок, потом, по неизвестным мне причинам, – сюда, через Коридор. Он потерял некоторую часть своей памяти и облюбовал дом, где сейчас находится наш штаб.

Первая встреча с Вугингеймом Баллентайном, или Бешеным Бароном, была неприятной. Недовольный, что его потревожили, он всеми силами старался нас прогнать. У Элм до сих пор осталось несколько седых волос после его шутки с летающим гробом, Вэнди же не может спокойно смотреть на червяков, а Дэрил – убежденный атеист – обвесил комнату иконами и распятиями. Но потом Вуги к нам привык и оказался отличным напарником. Хотя на некоторые ловушки, придуманные им от скуки и расставленные по дому, мы натыкаемся до сих пор.

Как ни странно, никто лучше нашего призрака не разбирается в технике. Он работает с нашим оружием, камерами, каналами. Благодаря ему в Городе существует компьютерная сеть для обмена данными: Вуги проложил ее по образцу земной и называет Интернетом. Многие технические новинки Земли ему хорошо знакомы, и до того как стать частью команды, он развлекался тем, что ошивался в Академии и подкидывал ученым идеи. Дорисовывал их чертежи, нашептывал и завывал что-то на ухо или придумывал еще какие-нибудь оригинальные методы, после которых некоторые ученые отправлялись в дурку. Зато другие получали гранты и министерские премии. Вроде в биологии это называется естественный отбор. Полезно иногда быть чокнутым, правда?

Если бы Вуги мог оставаться частично материальным дольше чем час в день, он, наверное, просто устроился бы работать в Академию и мы даже не познакомились бы. Но как бы силен он ни был, он остается мертвым.

– Как самочувствие, Эшри? – Вуги хватает с тарелки последний тост и отправляет его в рот. Следующая фраза произносится уже невнятно, с жевательными паузами. – Ты же наверняка не голодная?

Он может сожрать все что угодно, например, машину средней величины. Большая часть призраков, скорее всего, равнодушна к еде, но Вуги исключение: он без нее не может. Неизвестно, что происходит с продуктами, попавшими… туда, где у людей находится желудок, потому что больше никто их не видит. Феномен. Впрочем, Вуги и есть ходячий призрачный феномен.

– Все отлично. И да, кушай, детка, смотри не лопни.

Как я себя чувствую, меня спросили уже несколько раз. То ли три, то ли четыре. Ненавижу болеть.

– Что это у вас? – Призрак с интересом смотрит на тетрадь в руках Элмайры. – Где-то я такое видел. – Он внимательно изучает замок, беспокойные длинные пальцы стучат по металлической блямбе. – Вскроем?

– Может, не стоит? Это чужое! Она это укра…

– Вовсе я не…

Не слушая, наш ученый хватает тетрадь и начинает ее трясти, а затем от души бьет ей по столу. Замку, разумеется, хоть бы хны, он остается на месте… Стоп! А что упало к ногам Элм?

– Осторожно, кретин!

Она наклоняется: лист белой бумаги, сложенный пополам. В углу небольшой знак – летучая мышка над полумесяцем. Герб мне знаком. Судя по озадаченным лицам Элм и Вуги, им тоже. Элмайра переворачивает лист другой стороной.

– Тут написано «А. Сильверстоун, библиотека № 6, фонд № 12-б. “Дети Гекаты”». Как думаете…

Вуги заглядывает ей через плечо, и его тонкие брови сдвигаются к переносице.

– Этот почерк. Эта мышь… – Призрак рассеянно чешет в затылке. – Я знаю, чья это вещь.

– Знаешь?

Взгляд Вуги неожиданно становится настороженным. Так же настороженно звучит его негромкий голос:

– Где ты нашла это? Ты ведь это… нашла?

– Поправка. Она это сперла.

– Эшри! Ох… ладно, Вуги. Кто-то шлялся по золотохранилищу. Мы влезли проверить, и в одном из сейфов я взяла это. И мне уже тогда показалось, что… Стоп, что ты на меня так пялишься?

Вуги слегка пожимает своими узкими плечами. И, отлетев на небольшое расстояние, сообщает:

– Это тетрадь Лютера. Там была такая бумага. Я видел, как он писал в ней, даже выклянчил лист, когда мне пришла в голову какая-то идея, и…

– А может, – перебивает Элм, – ты еще знаешь, что он, как примерный мальчик, посещал библиотеку № 6?

Призрак категорично мотает головой:

– Хм. Сильверстоун… даже по моему мертвому мнению, отвратный тип. А шестая библиотека – лютая дыра. Вы же помните, там и нет нормальных книжек. Туда никто не ходит, кроме этих мерзких остроухих крыс.

– За что ты так не любишь кошек?

– Хм… может, потому, что в мои времена их сжигали?

– В твои времена и женщин сжигали.

– А кто сказал, что я их люблю?

Вуги и Элм препираются все оживленнее. А я растерянно размышляю.

Приют «Алая звезда», где мы выросли, расположен недалеко от библиотеки № 6. Я помню высокого старика, прямого, как палка, по слухам – землянина. Почти каждое утро он сидел на крыльце своего забытого «храма», где хранятся одни только политические труды, документы и газеты. Старик курил трубку, а окрестные кошки сбегались к нему – пить молоко, которое он оставлял в цветных блюдцах на ступеньках. Кошек старый библиотекарь любил больше, чем детей: нас он называл не иначе как «сопливые отродья сатаны».

– Не знаю, почему я говорю это… – Элм возвращает меня в реальность, – но давайте заглянем к старикану ближе к вечеру? Вдруг Лютер… ну, к примеру, дал ему ключ?

– Зачем? – я провожу ладонью по металлической полосе, потом по обложке. – Может, здесь его стихи? Или порнорассказы? Или…

– Лютер вряд ли просто так потащил ее с собой туда, в тот день. И его вряд ли убили просто так. Лучше узнать, что за делишки связывали его с этим типом. А мы все равно сегодня свободны.

– А это похоже на тайну! – поддакивает Вуги, взлетая и описывая под потолком круг. – Только прихватим Хана. Он вчера отчалил домой после того, как они с Бэном патрулировали Юг. Может, при взгляде на его рожу Сильверстоун вспомнит, что вообще-то обожает гостей?

Элмайра возмущенно фыркает. Я опускаю глаза на черную обложку и трогаю ногтем дыру.

– Эш? Ты в деле?

– Конечно. Не валяться же мне здесь…

– Скуби-Дуби-Ду-у!

– Заткни-ись!

В глубине души я не уверена, что наша идея имеет смысл. Но ведь мы всегда можем остановиться? И остановимся, когда старик с трубкой и кошками пошлет нас к дьяволу. Разве нет?

* * *

Город, в отличие от меня, жаворонок: просыпается рано, уже часов в шесть. Зажигаются фонари, открываются магазины, начинают ходить автобусы и трамваи. Первые прохожие спешат: на ненавистную работу, в ненавистные школы и ПТУ, в не менее ненавистный Общий Университет. Люди гуляют с собаками, идут за продуктами на рынки. И кажется, что ты живешь в нормальном, по-своему милом местечке, где нет ни темных подворотен, ни мертвых ангелов над крышами. И веришь в этот обман, пока в очередной раз не начинает истерично вопить сирена.

Что-то случилось. Спешите, герои.

Странно… огромная толпа, движущаяся по направлению к центру, необычна даже для середины дня. Такое увидишь разве что в День города, на Первомай и Четвертого июля, либо в ежегодные Спортивные недели. Но сейчас до всех этих событий далеко. Я машинально провожаю людей глазами: вид у них вроде как вполне обычный, никакого оружия, и…

– На митинг, что ли? – Элм смотрит в ту же сторону. – Вану это не понравится.

– Митинг? – Прищурившись, я рассматриваю идущие перед толпой и позади нее группки девушек и юношей в зеленых куртках и красных шарфах и мгновенно успокаиваюсь. – Благотворительная организация «Жизнь» опять тащит кого-то на массовую зарядку.

– Трясти задницами в парке? Присоединимся?

В ответ я только хмыкаю. Зеленые куртки пропадают из поля зрения. Вуги смотрит на высокий шпиль мэрии, виднеющийся даже издалека.

– Лучше бы митинг. – Что-то колючее чувствуется в его тоне. – Кое-кому не помешает встряска. В последнее время они совсем…

– Вуги, перестань, – довольно резко одергивает его Элм.

Он затыкается и пожимает плечами, буркнув: «Да я-то вообще уже мертв, мне плевать». Я бы, пожалуй, хотела, чтобы он продолжил. Потому что он прав, именно поэтому Элм бесится.

У нашего мэра есть целых две крайне сомнительных опоры в законодательной ветке власти. Партия Единства и партия Свободы. «Единоличники» и «свободные», с одинаково красными знаменами и чуть разными черными эмблемами на них. И… чуть разным хламом в головах.

«Единоличники» у руля, и они всегда там были: на выборах они получают большинство. Та половина населения, которая считает долгом проголосовать, верит в них – в вялые инициативы в медицине, оборонке и образовании, во всем, что знаменует собой стабильность. Верит намного сильнее, чем в теоретически существующую планету Землю и теоретически существующие города без темноты и белых тварей. Наши горожане вообще довольно терпеливы, их достаточно вовремя кормить и по возможности не пугать. Не дергать по пустякам, не забивать головы. И ставлю сотню долларов на то, что вторая партия никогда не получит перевеса. «Свободные» в качестве альтернативы чаще всего орут, что надо что-то делать: именно поэтому при их упоминании в прессе ставят кавычки. Несмотря на шум, никакая «свобода» не приближается. Так было, сколько я себя помню, и я никогда не сомневалась, что так будет дальше. Но… в книгах перемены часто начинаются с трех слов. «В последнее время…».

«В последнее время» – не название новой эпохи. «В последнее время» разлито по улицам, из-за него кажется, что мир немного… сдвигается. «В последнее время» прокрадывается в мысли и сны, и, как бы я ни старалась, не замечать этого не получается. Оно близко – это «В последнее время». Дышит в затылок. Надеюсь, у него нет ствола. В последнее время… в партии Свободы что-то происходит. Это показатель, учитывая, что в наших партиях обычно не происходит ничего.

Первым новшеством, как ни странно, стали мы. Наш отряд. Именно «свободные», точнее, один из них, собрал нас вместе – под недоверчивыми взглядами «единоличников» и народа. На этого человека мы работаем, за него голосуем. Мы – его «боевая свора», так о нас говорят. Мы ничего не решаем, но в том числе и из-за нас фраза «в последнее время» стала появляться чаще. В газетах. В разговорах.

Из-за угла внезапно раздается знакомая музыка, и я разом забываю о толпе, о партиях, обо всем. Кожа покрывается мурашками, руки сжимаются в кулаки, и будь у меня шерсть – она бы точно встала дыбом. Скрипучая мелодия просачивается в мозг, словно там открылась музыкальная шкатулка, механизм которой давно заржавел.

– О, Белый Билли! – радостно облизывается Вуги. – Фургончик!

Да, я без труда узнаю небольшую машинку с тонированными стеклами. К ней бегут мальчики и девочки с площадки у ближайшего дома: мелькают комбинезончики, шапки, ленты в косичках. Перезвон голосов слегка заглушает музыку. Но дети слишком малы, чтобы закрыть надпись на корпусе автомобиля.

Вкус детства найдет тебя везде. Попробуй и беги играть.

Из всей рекламной мути, написанной цветными буквами, в сознании пульсирует только предпоследнее слово.

Беги.

Нет, не так.

Лучше беги. И поскорее, пока машина не встала у тебя на пути.

Призрак оживленно потирает руки:

– Элм, будь другом, а?

Господи, ну почему этот призрак вечно голоден? Подруга делает шаг к фургончику. Я хватаю ее за рукав куртки, она оборачивается и смотрит на мои сжатые пальцы:

– Огонечек, хватит! Тебе скоро на пенсию, а ты боишься фургона с мороженым!

Она права. Я боюсь. Очень боюсь.

Он ездил здесь, сколько я себя помню. Казалось бы, что ужасного может быть в старом добром Билли, в фургоне с веселой надписью и нарисованными эскимо? Подумаешь, лица мороженщика не видно в открывающемся окошке, точно внутри кабины такая же тьма, как и за пределами Города. Но мелькают его руки в белых стерильных перчатках, и руки кажутся какими-то непропорционально длинными. Подумаешь…

Действительно, ерунда. Кого в Городе удивишь темнотой? Да, машина никогда мне не нравилась. Но бояться Белого Билли я стала только лет с десяти. Когда он утащил Лавайни, темноглазую девочку из нашего приюта, напоминавшую красивую куклу, с не менее красивым именем. Мы не дружили: она не особо-то была общительной. Взрослые говорили: отсталая или немного сумасшедшая. Вся в себе, с вечно запачканными мелками пальцами: она любила рисовать цветы и бабочек на асфальте и на стенах. Безобидная тихоня. Ее все знали и, в общем-то, любили, а библиотекарь Сильверстоун даже разрешал ей гладить кошек. Он никогда не прогонял ее и называл странным словом. Юродивая. Она… Порой казалось, она спит наяву.

Перед тем как пропасть, она впервые нарисовала на полу коридора что-то другое – круг, исписанный непонятными знаками. Язык знаков был странным, и когда кто-то из воспитателей спросил, что это, Лавайни широко улыбнулась:

– Милое заклинание.

– А зачем оно тебе?

– Чтобы было с кем поиграть.

– У тебя же есть друзья.

– Я не люблю людей. Тот дядя… он красивый. Он сказал, что научит меня летать.

Ее отругали. Знак – круг с переплетающимися тревожно-белыми значками – быстро смыли. А вечером мы вместе покупали мороженое. Так получилось. Просто получилось.

Я очень хорошо помню: пустая площадка, Лавайни встает на носки и протягивает монеты. Белые руки ее хватают. Она не кричит, даже машет мне. И пропадает.

Пока я пыталась позвать полицейского, Белый Билли уехал. Лавайни не нашли, моим рассказам никто не поверил. Все подумали, что ее украли или она просто убежала, тем более она была такая чокнутая… Но это неправда. Я так и не поняла, что случилось, но до сих пор вжимаюсь в стену, когда вижу Белого Билли. Вот такой я герой. Ха.

Через пару недель в приюте появилась Элмайра, которая была менее чокнутой. Вскоре про Лавайни забыли, а Элм не боялась фургона, а еще… она видела мороженщика и в деталях описывала его внешность! Кстати, она говорила, что продавцы меняются. Один раз она рассказала про усатого мужчину с трубкой, в другой – про маленького и лысого, с трясущейся челюстью, в третий – про высокую даму с бледной кожей и неестественно яркими губами. Еще много-много других, и у всех – абсолютно неподходящая для такой профессии внешность. Гадкая, скользкая, мрачная. Больше их не видел никто из приютских. Мы думали, что Элм врет. И мне легче думать так даже сейчас.

Я неотрывно смотрю в спину Элмайре. Вокруг обеих моих рук вспыхнуло пламя, и я пропускаю мимо ушей совет Вуги успокоиться. Элм здоровается, достает кошелек. Я готова атаковать или броситься вперед. Схватить ее за ногу, если что, начать орать… Но она уже возвращается, держа в руках три вафельных рожка.

– Будешь есть? Он посыпал их орешками!

– Нет, спасибо.

Ненавижу мороженое. Зато Вуги-то как рад: он нагло завладевает еще и моей порцией. Я поспешно напоминаю себе о том, что и у него должны быть радости, – сладкая дрянь еще не повод на него злиться. И я небрежно интересуюсь:

– Кто на раздаче?

– Усатый, с трубкой. Мне кажется, он местный: я видела его портрет в какой-то очень старой газете. У него еще темные глаза и широкое лицо. И фамилия вроде Свинцов или… Железняк. Что-то металлическое.

Фургон снова срывается с места и исчезает в переулке. Никогда не угадаешь, где он будет в следующий раз, и надпись на боку не лжет: он найдет везде. Иногда он появляется даже на острове Хана. Непонятно, как машина попадает туда… но я не удивлюсь, если четырехколесная тварь еще и плавает. Или летает.

Вуги теперь полностью видимый. Слишком подозрительно бы смотрелись два плывущих в воздухе рожка. А так – просто лохматый, перемазанный шоколадом парень в растянутом черном свитере и джинсах, обычный чудак, который без зазрения совести таращится на Элм, облизывающую свое мороженое. Чертов извращенец.

Мы пересекаем приозерный район Андерлейк и вдыхаем прохладный запах Большой Воды. Она сегодня в хорошем настроении, миролюбиво ворчит и трется о нижние камни набережной. Надо же, и этот снова здесь. Еще одна городская легенда из моего детства.

Художник.

Сегодня он накинул на макушку капюшон и как никогда похож на бродягу – особенно с его длинными темно-русыми патлами и перчатками без пальцев. Художник сутулится и не поворачивает головы. Возле его ног стоит маленький стаканчик с явно остывшим кофе. На зеленом картоне виден золотистый круг с черным профилем. Кофе от Лайама Макиавелли. Неужели его жалует даже этот тип? Я-то думала, он вообще не пьет и не ест, как какие-нибудь цветы или деревья. И тем не менее, прямо на моих глазах Художник поднимает грязной рукой стакан и делает глоток. По низу стакана и по дну тянется знакомая, повторяющаяся раз от раза надпись.

Аверс или реверс? Как ни крути, невероятный вкус. Аверс или реверс?

– Что ты уставилась, Эш? – Элмайра подпихивает меня локтем в бок. – Красавчик?

– Да иди ты…

Конечно, я смотрю на него не поэтому. Вообще, в Художнике нет ничего особенного – парень как парень, чуть старше нас. Руки растут из нужного места: от его картин захватывает дух, да и если отмыть, его мордашка наверняка симпатичная. Ничего особенного. Совсем ничего.

Есть лишь одно «но»: точно так же он выглядел, когда мне было пять. Та же сережка в ухе, та же гладкая кожа без морщинок, даже та же толстовка с каким-то знаком и тот же длинный джинсовый плащ поверх. Он не меняется, этот тип. Он не стареет, его шмотки не изнашиваются, даже кроссовки остались прежними. Никто не знает, где он живет и как его зовут. Его имени нет в городских базах. В «Желтых страницах». В протоколах полиции. Нигде.

Художник рисует Землю, рисует Город, рисует чьи-то портреты и абстрактные композиции. Вокруг него собирается толпа, нередко кто-нибудь пытается что-то купить. Но Художник редко продает работы. Не знаю почему, но, кажется, он сам выбирает себе покупателя. И многим, очень многим отказывает. А кому-то ни с того ни с сего просто дарит картину, молча и с неизменной улыбкой.

За работой он не обращает внимания ни на что вокруг. Даже сейчас он не смотрит на нас, застывших в полуметре за его спиной и уставившихся в его мольберт. На картине изображена тряпичная кукла, прислоненная к окну и смотрящая на улицу пуговичными глазами. К рукам и ногам привязаны тоненькие белые нити.

Марионетка. Оконное стекло залито дождем. Сквозь капли – смутное алое зарево. В городе вот-вот вспыхнет пожар. Что он заберет с собой? И… не наш ли это Город?

Прогулка перед бурей

Старый раздолбанный катер причаливает, и Хан уже издали машет нам рукой – здоровенная черная фигура, словно вытесанная из камня. Он спрыгивает, и галька осыпается под его тяжелыми ботинками. Он подходит ближе.

– Привет, Бешеный Барон! Привет, Орленок, здравствуй, Путеводная Звезда.

Орленок – это я. Путеводная Звезда – Элм. Когда я только познакомилась с Ханом, они с Элмайрой знали друг друга уже два года и он называл ее так.

Это прозвище… Даже когда люди встречаются, ограничиваются простым набором слов: «солнышко», «детка», «любимая». Элм – Звезда. Особенная. Когда Хан впервые назвал ее так, я спросила, какого черта. Она вместо ответа предложила придумать прозвище мне, и я стала Орленком. Даже сейчас многие зовут меня так, хотя Орленок разучился летать и, кажется, малость спятил. Это немного режет слух, но я не возражаю. Прозвище связывает меня с прошлым, с моими невидимыми крыльями, с моей надеждой. Если надежда сдохнет… что ж, останусь Огонечком. Кроме Элм, больше никто (помимо Дэрила) не использует это личное, оставшееся с приюта, обращение.

– Привет, Хан!

Элм радостно повисает у него на шее, целует в щеку. Черт возьми, я не понимаю их отношений. Вместе курить марихуану, трахаться пару раз в неделю, говорить правду – для Элм это вполне себе «серьезно». Он всегда рядом. Между ними «искрит», «горит» и «все сложно». Сложно, но крепче, чем у тех, кто окольцевал друг друга. Это, наверное, все, что мне нужно знать.

Я предлагаю немного пройтись, прежде чем возвращаться в Город. Мне хочется дойти до места, откуда вчера доносился запах вереска. Элм и Хан удивленно переглядываются: знают, что я не любитель пеших прогулок. Но они всегда уступают моим просьбам, особенно после того, как я вышла из больницы. И редко задают вопросы.

Одинокий Остров – необычное место, похожее на неровно пропеченный пирог. По краям – низкие песчаные побережья, которые часто подтапливает, в центре – горы и плато, окаймленные Олдвудом – Старым Лесом. А в одном месте лес обрывается, переходя в пустошь, – дыра в пироге. Туда редко забредают островитяне: их дома в основном в центре и на побережье. Единственное жилище, стоящее на самом краю пустоши, принадлежит Хану.

Под деревьями Олдвуда темно, но темнота не похожа на ту, что окружает Город. Она живая и полна цветных бликов. Листья на земле шуршат под ногами и все еще не потеряли своих красок. Пробегают белки, взлетают птицы. Больше никаких звуков.

Мы задерживаемся здесь только чтобы пошвыряться листьями друг в друга и похохотать, пугая несчастных птичек. Потом прибавляем шагу, и вот впереди уже спуск, просвет – пустошь. И я снова его чувствую. Легкий приятный запах вереска.

Элмайра ускоряет шаг. Она распустила волосы, и ее темные пряди теребит ветер. Раскинув руки, моя подруга глубоко вздыхает. Осень… И воздух как будто сделан из хрусталя… Скоро пойдет снег, возможно, уже завтра. У нас никогда не знаешь, как поведет себя погода. Нужно наслаждаться тем, что тебе предлагают.

Раздается знакомое шипение открываемой банки с каким-то зубодробительным алкогольным пойлом, прихваченным Ханом… Время летит незаметно. Мы разговариваем о ерунде. Все замечательно: плохая выпивка, холодный воздух, тупые шутки и минимум предчувствий, дурных или хороших. Мы – просто компания друзей, прогуливающихся в выходной. Не герои.

Но вскоре гармонии приходит конец. Поднимается ветер, такой холодный, что продирает до костей. Вчера он тоже был, но я не чувствовала его потому, что на моих плечах был плащ Джона и…

…его руки.

И…

…Ты – красивая.

– Эй…

– Что? – Элм берет меня за руку.

– Кажется, я…

Запуталась. Влюблена. Умираю. Ответ может быть любым, и каждый будет правильным. Или даже несколько.

– Ты – что?

– Да ничего.

Я опускаюсь на пожухлую траву, откидываюсь и смотрю на облака: они причудливой формы, белоснежные, точно мазки краски из баллончиков, какими подростки разрисовывают стены. Вдруг я представляю: рука гигантского хулигана с таким баллончиком нажимает на кнопку – и вот они, белые полосы и клубки. Так, наверно, они рождаются. По крайней мере, Старший офицер Бог (а я часто представляю его каким-нибудь Старшим офицером) мог бы пускать по небу немало хулиганов.

Я поворачиваю голову: сбоку вздымаются вересковые стебли. Отдаленно доносится голос Вуги:

– Запахи я не чувствую уже давно. И вообще. В последнее время я стал как-то часто думать…

– О чем, Вуги?

Элм отпивает из банки и улыбается ему, но в ее глазах появляется тревога. Она понимает, что ответ ей не понравится. И мне тоже. Мы привыкли, что там, где нет шума и движения, Вуги начинает грузиться. Может, поэтому мы обычно гуляем в Городе… если вообще гуляем.

– Мне когда-то сказали, у призрака есть другой путь.

– Ты хочешь в рай? – коротко спрашивает Элм.

Она верит в это, и у нее есть причины. Я, пожалуй, тоже. Хотя мы обе не видели рая и, пожалуй, спутаем его с любым местом, где нет кромешного мрака.

– Да, наверное, это называется так. Плата символическая: забвение. Ни привязанностей, ни боли, ни вкуса вот этого алкоголя. Если Отдел исчезнет, я уйду. Это похоже на своеобразную… эвтаназию.

Исчезнет? Интересно, я одна понимаю, что за «если Отдел исчезнет» скрывается «если вас перебьют»? Наверное, нет. Элмайра тянется к призраку и ерошит ему волосы:

– Хватит пороть чушь. Ты спятил? Неприятностей, которые надо разгребать, хватит еще лет на пятьдесят! И… – Она осекается. Хмурится. – Вуги, не смей. Мы пока не нашли все твои ловушки в доме.

– Серьезно, – я присоединяюсь к подруге, – выше нос, Вуги! Мы всегда будем рядом. Если ты будешь с нами.

Призрак благодарно кивает. Жаль, я не знаю, верит он нам или нет. И верю ли я себе. После Лютера стало ясно, что в нашем случае обещания крайне зыбки.

– А вообще-то я не понимаю Дмитрия. – Хан отставляет в сторону банку с выпивкой. – И эти его правила. Не ссориться. Выручать. Присматривать друг за другом, точно няньки. На моем корабле все было не так.

– Что в этом плохого? – Элм пристально вглядывается в его лицо.

– Это чушь. На тебя наседают сразу шестеро антроидов, а ты должен еще и следить, что делает твой напарник. Кретин типа Грина. Я никогда не был способен на такое.

– Даже ради меня?

– Ты знаешь.

И я знаю. Они ведь почти всегда стоят в двойках вместе.

– Дурень.

Элм отворачивается с улыбкой. Она видит, что я, лежа на траве, наблюдаю за ними, хочет сказать что-то, но, внезапно передумав, откидывается назад и прислоняется затылком к плечу Хана.

– Ты любишь меня?

– А это точно то, что тебе от меня надо?

И они громко смеются. Ветер усиливается.

Повисает молчание, нарушаемое только мягким шелестом вереска и плеском воды где-то внизу. Вуги закрывает глаза: он словно заснул, застыв в воздухе. Призрак стал почти бесплотным – сквозь тело просматриваются темнеющий лес и далекая темнота. Будто… его нет. Вообще. И я ненавижу, когда он так делает, мне сразу хочется чем-нибудь в него бросить. Потому что тогда волей-неволей мы перестаем существовать вместе с ним.

* * *

На набережной нет ни одного человека. Ушел даже Художник, хотя иногда он проводит здесь часы напролет, а ведь еще довольно рано. Рано, даже несмотря на то, что в Городе быстро смеркается. В половине шестого люди еще ходят, на дорогах даже бывают пробки. Сейчас же… абсолютная пустота.

Пустота встретила нас на пристани, где оказались на месте все лодки.

Пустота в прибрежных закусочных.

Пустота в тусклом ряду магазинчиков: виднеются таблички – «закрыто» и «closed» вперемежку.

Та же пустота и в переулке, куда мы сворачиваем: свет горит лишь в двух-трех квартирах на самом верху. Ни звука радио из приоткрытых окон. Ни одного велосипеда и ни одной машины, которые обычно паркуются где ни попадя. Ничего живого. А еще… небо не успело потемнеть, но стоит задрать голову, и накатывает странное ощущение.

Тьма предельна.

Гребаный Коридор. Он приблизился. Он навис над нами и внимательно наблюдает.

Будто мы последние, кого он еще не сожрал.

– Спят все, что ли? – Вуги недоуменно оглядывает громады многоэтажек, потом тоже задирает голову. – Как-то… жутковато.

От него особенно приятно услышать что-то подобное, особенно учитывая, что он опять прозрачный. Экономит силы, мало ли что. Элмайра, подхватив Хана под руку, решительно прибавляет шагу.

– Думаю, по дороге встретим кого-нибудь. Андерлейк – шумный район. Хотя бы толпу студентов, они должны идти в бар или в кино. Сегодня крутят «Неуловимых мстителей», а ночью «Невесту Дракулы».

Один переулок, другой, третий. Пусто. Ни студентов, ни детей, ни даже дворников или бродяг. Закрыты бары, аптеки, гастрономы. Во дворике, где мы видели Белого Билли, тоже никого, только поскрипывают старые качели. Два поворота, еще два проулка – и впереди уже возвышается здание библиотеки № 6, с широкой колоннадой и красивыми женскими ликами под самой крышей. Не горит ни одно окно.

– Черт! Он что, ушел? – Элм тихо шипит от злости, собираясь ударить по ступеньке крыльца. – Я вообще думала, он тут ночует!

Я поднимаюсь по лестнице и нажимаю на дверную ручку:

– Открыто. Возможно, он только собирается. Запирает фонды, проверяет, выключен ли свет или…

– Зайдем.

Хан оттесняет меня плечом и исчезает в коридоре. Через несколько секунд я слышу его недовольный возглас: кажется, он столкнулся со шкафом. Хан плохо видит в темноте, намного хуже, чем люди. Пожалуй, лучше пойти за ним, пока он не разнес что-нибудь, за что мы потом не расплатимся.

Вуги просачивается прямо сквозь стену, мы с Элм переступаем через порог. Вокруг кромешная темнота, лишь фигура призрака излучает совсем слабое свечение. И разумеется, никто из нас не взял с собой фонарик.

Щелчком я зажигаю на пальце маленький огонек, рядом тут же словно вспыхивает лампочка: Элмайра держит в руках свою «волшебную палочку», на кончике которой подрагивает желтое пламя, – сначала оно совсем блеклое, но постепенно становится все ярче.

В детстве Элм колдовала без палочки. Мысль завести что-то подобное появилась у нее, когда мы стали читать легенды. Все тот же король Артур, бок о бок с ним – мудрый Мерлин в колпаке. Нигде в легендах вроде бы не упоминалась никакая палочка, но на паре картинок она была. Недолго думая, Элм украла чью-то указку и стала моим Мерлином. Она говорила, так даже проще – использовать «проводник». С тех пор она с ней не расстается, даже сейчас, когда мы выросли. Мечте Вуги расщепить палочку и исследовать на предмет наличия магического заряда вряд ли суждено сбыться.

Мы вчетвером идем по коридору из книжных шкафов. Оглядываемся. Прислушиваемся. То и дело останавливаемся и стараемся держаться друг к другу ближе.

– Мистер Сильверстоун! – в который раз окликаю я, но Хан раздраженно машет рукой:

– Тут никого нет. Попробуем завтра утром, или позвоним, или…

И тут Элмайра останавливается как вкопанная. Пальцы с длинными острыми ногтями сжимают мое плечо.

– Черт!

Перед нами на паркете лежит человек. Судя по росту и седине, – тот, кого мы искали. Рядом поблескивают осколки разбитой бутылки и маленькое белое блюдце с синей каймой. В стороне валяется курительная трубка. Элмайра поддевает ее ногой, пинает и нервно хмыкает:

– Ну уж нет. Слишком напоминает дешевый детектив. Убийца – дворецкий?

Никто не отвечает ей. Мы будто окаменели, а темнота словно подступила к нам ближе. Первой очнулась я.

– Мистер Сильверстоун? – Я наклоняюсь и щупаю пульс. – Вы… себя плохо чувствуете?

– Орленок. – У Элм слегка дрожит голос. Она тоже подходит поближе, поводит палочкой вниз, и я невольно жмурюсь. – Не думаю, что человеку, у которого из головы торчит топор, поможет врач.

Кровь все еще идет. Она стекает тонкими струйками по шее Сильверстоуна и смешивается с разлитым молоком, причем я даже умудрилась запачкаться, когда наклонялась. Несмотря на это, я прижимаю ладонь ко рту и отворачиваюсь. Я видела много трупов с тех пор, как стала героем… но от крови меня по-прежнему воротит. Трудно объяснить, с чем связан этот страх.

– Эш, ты зеленая. Отойди. – Хан мягко прячет меня за свою спину. – Чья работа, интересно? И зачем? – Сделав пару шагов, пират осматривает пространство вокруг трупа. – Ювелирно: все мозги остались на месте… но вряд ли способны хоть немного работать.

Я устало прислоняюсь спиной к стеллажу. Лучше бы я не видела, как пират зачем-то окунает в разлитое молоко палец и облизывает его. Впрочем, от этого зрелища кривится даже Элм, буркнувшая: «Уважай мертвых, придурок!»

– Полицию вызовем? – подает голос Вуги.

– Мы явно не те, к кому они поедут с радостью, но надо. И… черт!

Элмайра делает пару шагов назад и вдруг снова замирает. Затем она подпрыгивает и брезгливо отряхивается.

– Мои сапоги! Я во что-то вляпалась! Какая-то дрянь! И вы тоже…

Теперь это стало заметным. Мы стоим прямо посреди большой темной маслянистой лужи, отражающей свет. А еще… в тишине поскрипывают рассохшиеся деревянные половицы. Равномерно и неторопливо, в такт осторожным шагам. Я прижимаю палец к губам:

– Слушайте…

Но Элм и Хан уже бросаются между стеллажей. Так быстро, что я не успеваю даже проследить направление, но вскоре вычисляю его по резкому воплю:

– Стоять!

…Я вижу тень, появившуюся в прямоугольнике синего окна. Прыгнув, тень с силой швыряет что-то через плечо, и это что-то вспыхивает в темноте оранжевым. Почти сразу раздается громкий хлопок, в котором тонут звон разбитого стекла, бесшумный удар приземления и…

Дикий грохот вбивается в уши. Хан и Элмайра шарахаются назад и разворачиваются к окну спиной. Теперь они несутся нам навстречу с невероятной скоростью, за ними один за другим падают стеллажи с книгами и разрастается огненная волна.

– Шевелись, Эшри! Двигай! Двигай!

Как хорошо, что я привыкла выполнять команды напарников раньше, чем обдумывать. Я срываюсь с места до того, как горючее вещество, на котором я стояла, превращается в сплошной золотисто-рыжий всполох. Это не мое пламя, оно так же опасно для меня, как и для моих напарников. И оно крайне нетерпеливо: языки уже пляшут на портьерах, стеллажах и даже на потолке. Лезут вверх. Потому что черным залито все, даже некоторые книги.

Черные книги, черные полки. В черном городе.

Элм взлетает, схватив Хана за шиворот: пол под ними пылает, от дыма слезятся глаза. И все же я замираю на пороге и щурюсь, пытаясь всмотреться вперед. Я почему-то думаю о том, что первым рядом с трупом вскипело разлитое молоко. Запузырилось. Покрылось пенкой…

Вуги, уже наполовину втянувшийся в стену, одергивает меня:

– Сваливаем отсюда! Эш!

В последний раз оглянувшись, я вырываюсь на свежий воздух. Элм и Хан почти вываливаются следом. Подруга неудачно тормозит, и они оба едва не падают с лестницы, но в последнюю секунду приземляются на ноги, все еще цепляясь друг за друга и тяжело дыша. Наконец они выпрямляются, смотрят мне за спину и синхронно произносят:

– Черт!

И я вполне с ними согласна.

Элмайра быстро набирает номер пожарных, говорит им адрес и снова убирает телефон. Странно, но улица по-прежнему пуста, блики пламени почему-то не привлекли внимания. Элм с возрастающей тревогой оглядывается вокруг:

– Двигаем отсюда.

Она быстро идет вперед, Вуги и Хан спешат за ней.

– Надо все рассказать шефу. Я уверена, что Сильверстоуна убили не просто…

– И что мы скажем Львовскому? – Догоняя их, я пытаюсь стереть с пальцев кровь. Не хватало еще попасться копам в таком виде. – Что Лютер во что-то влез, а мы следом? Да он…

Меня обрывает на полуслове дикий крик откуда-то со стороны мэрии. И еще какой-то звук, словно резко щелкнули кнутом над ухом, вот только это совсем не кнут. Хотя… в каком-то роде это самый эффективный кнут на свете.

Это выстрел.

Мы все одновременно срываемся с места.

Перед тем как обогнать Элм и Хана, я оборачиваюсь еще раз и вижу множество кошек, вылезающих из подвалов домов. Кошек тянет к огню, который отражается в их глазах. Вскоре они начинают истошно мяукать. Интересно, неужели эти животные действительно чувствуют мертвецов?

Элм окликает меня, и я с усилием отвожу взгляд. Отключаю рассудок и включаю рефлексы. Готовлюсь к бою.

Но одна мысль все же не дает мне покоя. Всего одна: тетрадь Лютера не может быть опасной вещью. Не должна. Ведь это… просто тетрадь?

Слуга народа

Хан тормозит первым, его крепкие руки хватают нас с Элм за плечи и удерживают рядом. Он ощеривается, как собака, проступает оскал.

– Он…

Это очень нехорошее выражение лица. И оно вполне оправданно, как и короткое слово. Он. Там, где он, что-то почти всегда идет не так.

На трибуне перед зданием мэрии стоит глава партии Единства Ван Глински, собственной персоной. Он спорит со светловолосой девчонкой, то наскакивающей на него, то пугливо отступающей. Чаще все-таки отступающей. С Кики. С нашей Кики.

Оклик Элмайры тонет в многоголосом оре: пространство под трибуной заполнено людьми с транспарантами и флагами. Я пытаюсь рассмотреть знамена. Красные, с черно-белыми эмблемами. Все они мне знакомы. Внутри что-то начинает закипать, я мечусь взглядом по лицам. Того, кого я жду, почему-то нет. И, временно выкинув этого человека из головы, я начинаю прислушиваться.

– Хватит лгать!

– Довольно!

– Мы требуем показать нам Землю!

Ничего себе… Так вот куда они пришли, сделав зарядку в парке. Девушек в зеленом больше не видно, что, впрочем, и неудивительно. «Жизнь» вне политики, всегда. Но вне политики раньше был весь этот город. Абсолютно весь.

– Проберемся сбоку. Лучше… не приближайтесь к ним.

Выпустив нас, Хан первым идет на трибуну. Мы с Элм, а следом плывущий над асфальтом Вуги огибаем толпу вдоль самых стен и поднимаемся по ступеням. Мы держимся друг к другу поближе и готовимся ко всему.

– Кто стрелял?

Хана не слышат. Или, вернее, не собираются слушать, пока не закончат с другим.

– Имейте в виду, мисс Стюарт. Первый предупредительный. Дальше…

Низкий прокуренный голос Глински звучит ровно. И, даже договорив свою угрозу, «единоличник» не обращает на нас внимания. Полагаю, он с удовольствием делал бы так всегда, но обстоятельства не те. Поэтому он просто ждет ответа своей первой жертвы, уже готовя пару фраз для следующих. Я вижу это по его беглому взгляду, брошенному прямо на серое лицо Хана. Тут же он опять обращается к Кики:

– Я прошу по-хорошему, помня, чья вы дочь. Немедленно уберите их. Или…

– Я вам не цепная собака!

Улыбка обнажает желтоватые, но крепкие и острые зубы:

– Нет, девочка. Считайте, что вы собака. И прямо сейчас вы должны послушаться меня.

– Элм, Эшри! Да скажите ему!

Кики замечает нас. Ей не понравилось упоминание о родителях, равно как и унизительное сравнение. Очень не понравилось. И будучи еще ребенком, Кики Стюарт, конечно же, ищет защиты старших. Поддержки. Не подозревая, насколько эта поддержка хлипкая. Да любая поддержка станет хлипкой, если в тебя вцепился такой человек.

Кики шестнадцать. Прекрасный возраст, чтобы влюбляться и носить короткие юбки, но ужасный, чтобы убивать и быть героем. Особенно когда твои родители – богатые члены партии Единства. Кики красива, не лишена мозгов, не испорчена деньгами и закрытой школой. Идеальная генетика. Настолько идеальная, что иногда я задаюсь вопросами вроде: «Эй, Бог, зачем ты дал этому ангелочку странные способности и склонность к общению с фриками?» Конечно же, ответа я не получаю. Но ведь правда… чем облучили нашу прелесть, когда она еще была в утробе матери? Она родилась уже со своим «уродством». Прекраснейшим из всех уродств. Кики умеет летать. Быстро, изящно. Как ласточка. Или бабочка, какую приятно насадить на иголку. Кстати, это цитата Дэрила.

Когда семья Кики узнала, что дочь связалась с нами, да еще и попала в оппозиционную организацию, детке пришлось скверно. Но девочка здесь примерно полтора года, и она первая, кто принес с собой не только боевую силу, но и немного света. Кики просто чудо: дружит со всеми, терпит грубости, не впадает в истерики по пустякам. Да, ласточка и бабочка. Даже когда надевает обмундирование. Это легко понять, бросив один взгляд на почти белые волосы с тонкими радужными прядками и заглянув в ее серые глаза.

Кики, как и я когда-то, обожает свои полеты: поднимается за облака, исполняет всякие трюки над крышами. Тренируется каждый день. Посмотреть на это выходят многие; среди нас Кики – единственная, кого горожане совсем не боятся. Дети тянут к ней руки, если видят на улице, ее обожают фотографировать журналисты. Если у героев может быть привлекательное лицо… то вот оно.

Но сейчас наша крошка не выглядит милой. Она рассерженно, сжав кулаки, смотрит то на нас, то на стоящего рядом Глински. Тот наконец удостаивает нас вниманием.

– Ну-ка… скажите мне что-нибудь… товарищи.

Глински выплевывает последнее слово, сухо кашляет, и на миг невидимые тиски разжимаются. Этого мне хватает, чтобы вдохнуть и взять себя в руки. Соберись, курица. Это политик. Просто политик.

Больше всего при нашей первой встрече меня поразили его глаза – серые, цвета неблагородного металла или мокрого асфальта, холодные. Еще косой шрам, рассекающий лоб и переносицу и чудом не достающий до верхнего века. Есть и второй шрам, который идет от левого угла рта по подбородку, он слегка растягивается и багровеет при улыбке. «Слуге народа» с таким лицом трудно доверить свою жизнь. Да даже жизнь голубя или кошки ему доверять не хочется.

Он не признает официальных костюмов, ходит в черном, как и мы. Когда полы военного плаща развеваются за спиной, кажется, будто у Вана Глински крылья, как у старой летучей мыши. На фоне высокого черного воротника – всегда высокого и всегда черного – его лицо выглядит слишком бледным для живого человека, длинноватые темные волосы усиливают это впечатление. Глава «единоличников» не напоминает даже ожившего мертвеца, скорее монстра Франкенштейна, сшитого из кусков. Но если бы при такой внешности он был хотя бы славным малым…

Конечно же, нет. Он считает, что владеет нами так же, как и владеет Городом. Считает себя вправе нам приказывать – и это выводит меня из себя, равно как и его отвратительная жажда крови. Нет, он не пьет ее, в отличие от Лютера, но поговаривают, что Глински весьма неравнодушен к расстрелам. Как и к любой возможности показать свою власть и свое положение. Положение второго лица после мэра, а в чем-то – первого. Он помнит каждого своего союзника и каждого врага. И расправляется с последними беспощадно. Мне ли об этом не знать.

– Я теряю терпение…

Перед трибуной стоят военные Северного гарнизона. Их серо-зеленую форму я прекрасно знаю, так же, как и черные повязки с эмблемами на рукавах. Только благодаря этим людям (ну и, наверное, благодаря врожденной трусости), горожане пока держатся на расстоянии от «единоличника». А ведь некоторые не отказались бы его растерзать.

Окрик. Взмах широкой грубой кисти. Один из солдат вскидывает вверх руки с винтовкой. Остальные заряжают оружие.

– Элмайра! – Внимательный взгляд Глински останавливается на лице моей подруги. – Почему Львовский не отвечает на звонки? Это ваша обязанность – всегда быть готовыми к проблемам. Разгоните сборище.

– Мудрых слов ваших друзей для этого мало?

Вкрадчиво прошептав это, Хан усмехается и достает из кармана пачку сигарет. Сует одну в зубы, требовательно поворачивается ко мне… но я прячу руки за спину. Насмешливый взгляд Глински прожигает меня до самого нутра.

– Уберите людей, пока я прошу по-хорошему. – Политик прикусывает уголок губы и тут же ухмыляется. – Если наш мистер Городская Справедливость сочинил для них очередную байку…

– Может, будете повежливее, мистер Глински? – внезапно перебивает Элмайра. – Я могу решить, что вы…

Но ее голос заглушает грохот второго предупредительного выстрела. И опять тишина длится лишь несколько секунд, а потом голоса начинают звучать еще громче, еще требовательнее – брань, смех, крики и монотонное повторение городского гимна сливаются в единую режущую уши какофонию. Я перестаю понимать происходящее. Но кое-что я знаю точно: контролировать это уже невозможно. Момент упущен.

– Что ж…

Он всего лишь улыбается, но Элм сдается. Она выдергивает из пальцев Хана так и не зажженную сигарету и бросает ее под ноги.

– Ван! – Терпение у нее кончается, она сбивается на привычное для них «ты». – Неужели ты серьезно будешь стрелять по людям? Ты думаешь, что сможешь убедить кого-либо в законности и правильности своих действий?

Глински отворачивается и отдает военным приказ. Около двадцати винтовок нацелены на толпу, и, глядя на поблескивающие стволы, я отчетливо осознаю: расстреляют всех, кто не будет подчиняться. Нас тоже. Именно так Ван Глински понимает свой контроль.

– Расходитесь! Это незаконно!

Охрипший голос Кики еле слышен в гомоне. Девочка явно напугана: она отчетливо чувствует волны чужой злобы и страха. Она все воспринимает остро, склонна к эмпатии, возможно, это тоже ее дар… и наверняка она ощущает что-то между Элм и Глински. Они знакомы очень давно, и так, как моя подруга, с ним никто не разговаривает. Почти.

Секунды тянутся, и меня выводит из оцепенения голос кого-то из военных:

– Эй! Что вы себе позволяете?

Хан. Его чертова телепатия. Он выбил взглядом оружие из рук нескольких солдат, и теперь они с удивлением смотрят на свои пустые ладони. Самые сообразительные уже ищут стволы на асфальте, толпа встречает это презрительным смехом и снова начинает подступать к трибуне. Грохочет третий предупредительный, люди пятятся.

– Молодец, красавчик, – хмыкает Элм, но больше ничего добавить не успевает.

– Это нарушение субординации. Ах ты, гребаный инопланетный выродок…

Глински делает шаг к Хану. Они почти одного роста: удивительно, учитывая, что пират значительно выше большинства людей. Политик щурит глаза и тут же, придя к каким-то выводам, скрещивает на груди руки.

– Впрочем, я на миг забыл, кому вы служите. Он своего добился – вместо того, чтобы…

Хан отвечает ухмылкой и зеркально повторяет его позу.

– Он ваша проблема, а не наша. И, кстати, ваша проблема платит нам.

Их взгляды встречаются. Взбешенный Глински делает еще шаг и что-то говорит. Но его ответа не слышно: площадь озаряют неровные отблески, и кто-то – кажется, это женщина – истошно визжит внизу, под трибуной. «Единоличник» в бешенстве оборачивается:

– Я еще не давал приказа!

– Они не стреляли… – шепчет Кики. Она побледнела еще больше и крепко сжимает свои маленькие кулаки.

– Тогда кто…

– Ван!

Элм стремительно несется к Глински навстречу. Она спятила, что ли? Внезапно хочет обниматься? Но она отталкивает его в сторону и падает сама, а на том месте, где они только что стояли, внезапно фонтаном разлетается асфальт: выстрелили прямо с крыши ближайшего дома. Вторая очередь проходит сквозь лоб Вуги, образовав маленькое облачко дыма. Призрак только морщится, потирая это место, но я все равно не могу побороть новую волну дурноты.

– Что происходит?

Выстрелы звучат уже непрерывно: грохот пуль, свист лазеров, и всему вторят панические вопли: люди разбегаются, бросая свои транспаранты. Я напряженно всматриваюсь вперед и понимаю, что…

– Хан, вниз! Быстро!

Пират, кивнув Элм, тяжело спрыгивает с трибуны. Теперь все мы видим одно и то же – отряд дроидов, который надвигается организованными колоннами из двух боковых переулков.

В этот раз они безликие, похожи на одетые в броню скелеты. Не орудия Сайкса, что, впрочем, не делает ситуацию приятнее. Одна бесшумная тень скользит по стене и легко, совсем по-кошачьи, прыгает на памятник мэру, готовясь стрелять по Глински. Маленькая алая точка мерцает у политика точно на лбу.

– Прикрой нас! – кричит призраку вскочившая на ноги Элм. – Давай!

Вуги срывается с места и, взлетев, бросается на дроида. Сшибает его на асфальт, запускает прозрачную руку в металлическую грудь. Раздается взрыв, и робот уже не поднимается. Прямо сквозь Вуги проходит несколько лазерных лучей и еще две пулеметных очереди.

– Твою мать!

Вскочив, Ван Глински оттесняет Элмайру с дороги и делает своим людям какие-то знаки. Он пытается перекричать пелену звуков, кашляет, быстро закрыв нос рукой. Удушливый дым, возникающий при соприкосновении лазеров с предметами, все сильнее заполняет площадь, оставляя во рту тяжелый металлический привкус.

Роботы прибывают. У них есть цель. Они оцепляют выходы, отрезая горожанам путь к бегству, забираются на крыши и методично палят по всему, что движется. Асфальт все больше окрашивается кровью, различимой даже в молочно-серых клубах дыма. И это слишком похоже на запланированную бойню, чтобы быть просто случайностью.

Те, кого не успели застрелить, в основном забились в узкий проход между домами. Люди кричат о помощи, но туда никак не получается пробиться. Одна за другой расцветают ярко-алые вспышки лазеров, крики нарастают, как музыка по мановению палочки спятившего дирижера.

– Прорывайтесь, идиоты!

Глински снова орет на своих военных, а затем расталкивает нескольких и, спрыгнув с трибуны, устремляется туда, где видна высокая фигура Хана. Солдаты следуют за ним и в конце концов прорубают заслон и образовывают неровную цепь, пытаясь согнать демонстрантов в более организованную группу. Ван Глински снимает со спины тяжелую винтовку со штыком и сшибает прикладом с ног сразу двух роботов.

– Не пропускать! Пойдете под трибунал, если облажаетесь!

Удивительно… Его движения своей рассчитанной силой напоминают то, как бьется Джон. Новый удар, и у робота взрывается голова. «Единоличника» отбрасывает в сторону, но он тут же поднимается и снова кидается вперед. Про себя я невольно отмечаю ловкость и отточенность его атак, но времени удивляться нет. Прикрывая его, я выпускаю длинный сноп огня, расчищаю пространство вокруг. И, напряженно щурясь сквозь клубящийся дым, оглядываюсь внимательнее.

Элм и Хан обрушили памятник мэру: монумент придавил десяток роботов. За эту громаду тут же забежало с дюжину гражданских. Кики и Вуги отодрали от крыши ближайшего дома лист железа и поставили его, соорудив импровизированный щит. Туда немедленно ринулась большая часть военных – выглядывая, словно из-за баррикад, они посылают пулеметные очереди. Лазерными винтовками вооружены лишь немногие – военные и полиция отстают от преступников. Всегда отставали и, видимо, будут.

Хан и Глински, стоящие теперь спина к спине, пытаются расчистить для людей хотя бы один выход с площади. Их постоянно оттесняют к центру, загоняя под перекрестный огонь, к тому же пирата уже ранили: периодически он хватается за левый бок. Интересно, долго мы так продержимся? В очередной раз уничтожая робота пламенем и давясь смрадом плавленого синтетического вещества, я ощущаю резкую боль в голове. Вчерашнее ранение дает о себе знать.

– Огонечек, ты цела?

Элмайра, стреляющая зелеными энергетическими шарами с воздуха, окликает меня, но я не совсем понимаю смысл ее слов. Жарко… невыносимо жарко.

– Орленок!

Второй зов какой-то тягучий, липкий, длинный. Таким – липким и тягучим – стало все вокруг. Невозможно даже поднять голову к небу, невозможно крикнуть. Воздух отяжелел и давит со всех сторон. Сердце? Оно уже остановилось. И… оказывается, я замерла и опустила руки.

– Что со мной…

Перед глазами вместо алых вспышек дрожат сероватые всполохи. Мир теряет краску за краской, пугливо ускользает из-под дрожащих ног. Боже, да что это со мной, правда? Элмайра, Хан, роботы… Все застывает прямо на моих глазах, а затем вдруг ускоряется, сливаясь в безумную полосу.

– Помогите мне… пожалуйста…

Я хватаю за рукав какого-то военного, цепляюсь изо всех сил. И вскрикиваю. Потому что мне кажется, будто ткань рассыпается прямо в пальцах. Это последнее, что я могу сейчас выдержать. В голове раздается чей-то пронзительный визг.

Падая, я инстинктивно выставляю вперед ладони. Теперь они разодраны в кровь, на губах остается железный привкус. Я лежу на боку неподвижно и слушаю тишину. Она нарушается лишь чьими-то мерными шагами, отдающимися в висках.

Один.

Еще один.

И еще.

Подошва без каблука, поступь спокойная.

Снова шаг.

– Орленок, как ты? Вставай, все… закончилось.

Голос Элмайры звучит совсем близко. Я открываю глаза. Подруга, сидя на корточках, протягивает ко мне руку. Джинсы на ней грязные, куртка висит клочьями, в волосах запеклась кровь. Белые фигуры дроидов раскиданы вокруг нас на земле, словно во время какого-то ритуала. Деактивированы. Даже не обуглены. Как…

– Ну же, Эш. Ты… можешь говорить?

Железный лист, покореженный и согнутый пополам, валяется на асфальте. Люди покидают площадь, бросая оставшиеся транспаранты и испуганно оглядываясь. Военные уже вызывают спасателей. Солдаты передвигаются вяло, с трудом, точно контуженные. Невольно подмечаю: у большинства из них одурелый вид, как и у меня. А некоторых даже приводят в чувство товарищи.

– Элм… Что случилось? – Я сажусь, пытаясь сфокусировать взгляд, и с отвращением вытираю о штаны окровавленные руки. – Мы… не умерли?

Подруга молчит, потирая ушибленное запястье и глядя за мою спину. Ее взгляд становится напряженным. Она словно забыла обо мне.

– Вообще-то мы справились бы и сами.

Это говорит Кики: она совсем рядом; полуразвернувшись и привстав, смотрит туда же. Девочку колотит, волосы тоже слиплись от крови, на милом личике застыл страх. Элм механически кивает, будто поддакивая. Голос, мягко отвечающий ей, я узнаю сразу:

– Не сомневаюсь. Но эта штука оказалась быстрее.

И я наконец оборачиваюсь, чтобы убедиться наверняка.

Навстречу, подбрасывая что-то на ладони, идет Джейсон Гамильтон. Джей, как зовут его все в городе.

Нынешний глава партии Свободы.

Наш настоящий босс.

Буревестник с Юга

– Жаль, мои ученые пока не придумали иной способ концентрирования энергии: ее хватает лишь на один выброс.

В смуглой ладони мелькает маленький белый шар с голубоватым ободком заряда: искра на несколько секунд ярко вспыхивает и пропадает внутри. Гамильтон бросает крошечное оружие на асфальт, словно шарик жвачки из автомата, и прибавляет шагу.

– Все целы?

Но мы не успеваем ответить. Никто из нас.

– Ты…

Тихое слово действует лучше затрещины или обезболивающего: я мгновенно собираюсь. Голос Вана Глински звучит ровно, даже слишком. Я не вижу гнева и на его лице, но замечаю, как сужаются зрачки. Кажется, будто я чувствую странный железный запах – запах самого настоящего бешенства.

Гамильтон подходит ближе. Переступает уничтоженных роботов и трупы и протягивает «единоличнику», который тоже еще не встал с асфальта, руку. Взгляд – прямой. Никаких лишних эмоций.

– Я, Ван. Кто-то же должен.

Я знаю, что ему не стоило этого говорить. Вряд ли вообще есть человек, который мог бы безнаказанно сказать подобное Вану Глински. Но глава «свободных» редко задумывается о таких вещах, как формальная вежливость. Я поняла это, увидев его впервые.

У него разные, как у дворового кота, глаза: левый карий, правый голубой.

Густые светлые волосы, вечно взлохмаченные, но ухоженные так, что он мог бы рекламировать шампунь.

Часто кривящиеся в усмешке губы и ровный оскал белых зубов.

Одевается он совсем не так, как, по представлениям большинства, должен одеваться политик: обычно мы видим «свободного» в расстегнутой кожаной куртке, светлой рубашке, поношенных джинсах и высоких армейских ботинках. В крайнем случае он в форме, но без нашивок.

Даже очки, надеваемые во время выступлений, не делают его правильным. Гамильтон… довольно странный персонаж для места, которое он занимает.

Прямой. Абсурдный. Выделяющийся.

У него нет роскошного дома. Нет машины. Ничего, что было у предыдущего лидера «свободных» и есть у каждой третьей шестерки «единоличников». У Джея Гамильтона вид недалекого мальчишки с Юга, помеси ковбоя и игрушечного солдатика… но он не мальчишка. Вместо авто и особняка у него кодекс чести – целиком и полностью свой.

Два года у власти не прошли даром: партия уменьшилась в численности, слетело с плеч немало голов, зато деньги, которые выделяются мэром из бюджета, теперь действительно идут на лаборатории и учреждения, отвечающие за безопасность Города. И на нас, его последнее детище. «Цепных собачек», «боевую свору», как говорят шавки Вана Глински. Говорят, повторяя за ним самим.

Да, Ван Глински ненавидит этого отчаянного психопата даже больше, чем нас. Нами он может хотя бы частично управлять, аргументируя это своими полномочиями. Что же касается нашего босса… Он сам себе хозяин. Своей невидимой свободе, которую пытается подарить Городу. Но не слишком удачно.

– Что ты здесь забыл?

Глински, игнорируя протянутую руку, поднимается с асфальта. Его разбитое лицо непроницаемо, и именно это заставляет Хана сделать маленький шаг. Просто потому, что в кобуре у Вана Глински, как и всегда, лежит пистолет.

Если он выстрелит в упор или просто проломит Гамильтону череп прикладом, мы даже не докажем, что это сделал он. Куча военных вокруг назовет убийцей того из нас, на кого «единоличник» покажет своим явно некогда переломанным, длинным, кривым пальцем. Они поддержат того, кто командовал ими на протяжении многих лет, – а он руководил Департаментом Безопасности, все об этом знают. Он остается во главе армии даже теперь, когда сам спорол погоны со своей формы. А такая власть – власть без должности, подкрепленная только верностью, – опаснее всего.

– Что случилось?

Глински резко хватает его за ворот куртки и пару раз сильно встряхивает. Он вполне мог бы оторвать противника от земли, не упрись ему в подбородок пистолет. Гамильтон усмехается, не опуская глаз, но убирает оружие, едва «единоличник» разжимает руки.

– Вот так. А теперь еще раз: что произошло?

– Это ты спрашиваешь? Ты настроил людей?

Он все еще дышит хрипло, часто, со странным болезненным присвистом. Но в целом уже справился с собой: оба вопроса заданы без крика. Гамильтон задерживается взглядом на длинной ссадине на его широком лбу, затем хмурится и поднимает бровь:

– Настроил… на что?

Он смотрит все так же прямо. Без вызова, с искренним беспокойством. «Единоличник» вдруг расцветает в кривой злобной ухмылке.

– На что…

Он подбирает винтовку, вешает обратно за спину и засовывает изуродованные шрамами руки в карманы. Затем он наклоняется – а ростом он выше Гамильтона почти на голову. Бросив взгляд на валяющийся неподалеку транспарант с надписью «За свободу!», он сладким голосом предлагает:

– Попробуй включить мозги, деревенщина. И объяснить, как ты нашел нас, если не знаешь, зачем искал.

Элмайра толкает меня в бок, и я понимаю, о чем она подумала.

Слова Глински разумны. Кто еще мог спровоцировать горожан прийти к мэрии и выкрикивать такие лозунги? С вобода, смерть, ложь, Земля… Все это из партийной программы Джейсона Гамильтона. Его геройское явление перестает выглядеть внезапным и начинает немного попахивать…

– И своих выродков ты подослал! – Глински показывает в нашу сторону. – Вы действовали по его указке? В сего этого, – теперь его рука указывает под ноги, туда, где валяются покореженные куски металла и то, что еще недавно было людьми, – всего этого бы не было, не разоружи они моих военных.

– Боюсь, этого, – Хан спокойно смотрит на политика, – было бы во много раз больше, если бы демонстрацию разогнали вашими методами.

Глински бросает на него короткий взгляд, но не удостаивает ответом. Может, и удостоил бы, но Джей Гамильтон вдруг окончательно теряет терпение. Будто по одному хлопку.

– Что? – Его кулаки медленно сжимаются. – Ты собирался стрелять по людям, потому что они впервые попросили рассказать им правду?

Возникает короткая пауза, которую почти тут же нарушает низкий смех.

– Попросили? Прости… где ты живешь? Точно в моем городе?

Военные громко хохочут. Слишком громко, чтобы я поверила, что им смешно. Гамильтон опускает голову, но тут же снова смотрит противнику прямо в глаза. Оторопев, мужчины в форме сразу обрывают гоготание.

– Этот город – не твой.

Они столкнулись лицом к лицу, и тем страшнее молчание, предвещающее бурю. Лишь один раз тишину нарушает промчавшаяся где-то далеко пожарная машина. Ничего больше.

Я старательно таращусь на запачканный асфальт, останавливаюсь взглядом на отколовшейся от памятника голове мэра: греческий нос и пустые маленькие глаза. В неровном свете чудом уцелевшего фонаря кажется, будто на его губах и лбу запеклась кровь… точно так же, как на бледной коже Вана Глински. На моем лице, на лице Элм, на лицах всех, кто смог или не смог встать. Кто вернется или не вернется домой.

– Серьезно? Я же «диктатор похлеще самого мэра»… Забыл, мистер Городская Справедливость? – Глински с вызовом бросает в лицо «свободному» его самое главное обвинение, цитату с каждой третьей газетной полосы. – На что ты рассчитывал? Чего наобещал, что люди с такой готовностью пошли? Ты, который столько лет обходился без публичных спектаклей…

– Я тут ни при чем.

Гамильтон шепчет это, потупившись и побелев. Его кулаки все еще сжаты.

– Тогда кто? И что ты здесь делаешь? Хорошо покрасовался?

Допрос движется по кругу. Умелая провокация, а на этом ублюдок съел собаку. Изощренное давление, которому довольно трудно противостоять, когда ты молод и не совсем уверен, что не облажаешься или хотя бы доживешь до завтра. Конечно, Гамильтон не выдерживает. Ответные слова, сбивчивые и злые, сыплются одно за другим, в гладкой русской речи начинает проскальзывать американский – южный – акцент:

– Гребаная полицейская частота, которую я слушаю, вот что меня привело! Ты серьезно думаешь, что митинговали люди из моей партии? Да не смеши! Я хорошо знаю, чем это может закончиться для тех, кто пойдет за мной. Если кто-то и пойдет. Можешь считать меня идиотом, но я не раскидываюсь чужими жизнями. Может, поэтому я действительно идиот.

Я думаю уже о другом. О том, что такая бойня не сможет пройти незамеченной. Завтра будет статья в газете, а там…

«“Свободные” подрывают мир и покой». Подзаголовок: «Отдел профилактики особых преступлений виноват в гибели участников митинга. Раскол или заговор?»

С молчаливого согласия Глински нас не раз выставляли в прессе чудовищами, многие нас боятся, видя, что «единоличник» позиционирует нас как опасное оружие: использовать, но лучше не приближаться.

– Я поверил раз. Другой. Третий. Не всадил в тебя пулю. Но это перешло все границы. Готовься. Завтра у вас будет хороший день со свежей газетой.

Элмайра открывает рот и тут же закрывает его, сердито кусая губу. Джей Гамильтон старательно изображает презрительную улыбку:

– У тебя нет доказательств.

– У меня есть глаза. Куда-то зовешь, что-то обещаешь… Но ты же прекрасно знаешь… – его глаза сужаются, – шансов нет.

Улыбка «свободного» перестает быть натянутой. В его глазах появляется слабый теплый блеск.

– Есть то, во что веришь.

И это главная причина, почему он все еще жив. И именно благодаря этому я никак не могу понять, как я отношусь к Джею, мать его, Гамильтону, а Элмайра, кажется, от него без ума.

Лидер «свободных» вдруг слабо охает и только чудом остается на ногах. Полуприкрыв глаза и стиснув зубы, он начинает снимать, почти сдирать с себя куртку. Все сразу становится ясно: белый свитер разодран, алая полоса тянется по левой стороне груди. Элм делает несколько быстрых шагов, кладет руку ему на плечо и тревожно заглядывает в глаза.

– Господи, что с тобой?

Я знаю: они познакомились еще до того, как он возглавил партию. Тоже какие-то общие темные дела, о которых она не хочет рассказывать. Она спокойно говорит ему «ты» – так же спокойно, как ненавидящий враг. Только с куда более нежными интонациями, от которых Хан нервно и ревниво поджимает губы.

– Я спрашиваю: что случилось?

– Нападение в штабе… – Его лицо кривится от боли. – Поджог. У нас был общий сбор… я не понимаю, кто мог об этом узнать, кроме… – Гамильтон кивает на «единоличника».

Элмайра тянется к ране, но «свободный» останавливает ее руку. Он не отрываясь смотрит на Вана Глински, наблюдающего за сценой с видимой скукой.

– Думаешь, если бы я захотел убрать тебя, я…

Но он не успевает закончить. Его перебивает еще более низкий и глубокий голос:

– Похоже, я пропустил все самое интересное…

Через площадь идет шеф – чуть прихрамывая, опираясь на трость. Все уступают ему дорогу, многие еще и втягивают головы в плечи, будто мечтая стать поменьше. Каждый его шаг гулко отдается в моей больной голове.

Шеф внимательный смотрит в глаза «единоличнику»: сейчас Львовский сосредоточил свое внимание исключительно на нем. Немой поединок длится секунд десять – и Глински сдается. Шеф даже не задает вопросов: он, как всегда, все знает наперед. Скорее приказывает, нежели просто утверждает.

– Статьи в газете не будет.

– Вы все это время были здесь?

– Нет, Ван. Я просто достаточно хорошо знаю ваши способы сохранить репутацию. И еще кое-что: судя по расстроенной мордашке Кики, вы позволили себе некоторую самонадеянность. Уясните, что мои люди – это мои люди. Какие бы митинги вы ни спровоцировали, вы не вправе заставлять мисс Стюарт или кого-либо еще подавлять их. И уж тем более грозить за это санкциями. Ни им, ни мне. Подумайте о том, что в первый же день после того, как вы бросите нас под ноги толпе, вам перережут горло.

Шеф даже не повышает голоса. Он смотрит на винтовку у ног «единоличника», и в светлых холодных глазах мелькает легкая насмешка пополам с уважением. Шеф ценит людей, которые не отсиживаются за чужими спинами. Даже если эти люди сильно мешают ему жить.

Он подходит к главе партии Свободы и с некоторым беспокойством склоняет голову к плечу:

– Что с вами?

Гамильтон устало смотрит на него. Кажется, он уже плохо понимает, что происходит вокруг. Но его голос поначалу звучит почти твердо:

– Перочинка. На штаб напали. Сначала кричали, потом стали кидать камни в окна. В итоге они бросили зажигательные бомбы и ждали нас на выходе. А еще нарисовали знак на стене… такой… как змея, свернувшаяся кольцом, и глаз. Знак твоей…

Ему все-таки здорово досталось. Не договорив, Гамильтон закрывает глаза.

«Единоличник» и Элмайра, стоящие ближе всех, слегка поддерживают его и сталкиваются взглядами. Подруга щурится:

– Показухи захотелось? И после этого он все равно пришел нас спасать! Господи, Ван, как ты мог на них напасть? Все и так знают, что ты в городе главный и гадюка с глазом – твой символ!

Глински лишь качает головой.

– Не пори чушь. Я работаю иначе! – Он всматривается в бледное лицо «свободного». – Интересно… может, подохнет прямо здесь?

Элм с трудом сдерживается, чтобы не дать ему затрещину, – видимо, понимает, что даже для нее это ничем хорошим не кончится. Она с нежностью проводит по светлым волосам главы партии Свободы, потом ее руки крепко сжимаются на его правом плече. Так же крепко, как руки Вана Глински – на левом.

– Он герой… – Она почти незаметно касается губами макушки «свободного».

– Вы оба – идиоты.

– Элмайра, нам пора. – Львовский выше поднимает воротник. – Пусть наша элита сама разбирается со своими проблемами. Успокойся и иди сюда. Если ты не забыла, у тебя дежурство.

В его взгляде читается неприязнь, но я не понимаю, кому из них она адресована. Элмайра кусает губы и с неохотой бросает Глински:

– Позови кого-нибудь.

Все с тем же сердитым выражением моя побледневшая взвинченная подруга отходит к шефу, наблюдая, как «единоличник» придерживает Гамильтона за плечи и ищет взглядом машину «Скорой помощи». Наверное, он не ожидал, что окажется в подобной ситуации: на тебе висит заклятый враг, в паре метров – раздраженный Дмитрий Львовский, вокруг – кучи мертвых и живых, причем последние явно не в себе.

Элм поднимает голову и смотрит в темное небо.

– Надо уходить. Не будем ждать ангелов.

Начинает накрапывать дождь, где-то далеко уже слышен гром.

– Что ты предлагаешь мне делать? – Глински все еще пытается удержать Гамильтона в вертикальном положении. Кровь сочится из раны на груди «свободного» все сильнее.

Элм усмехается. Теперь она долго будет мстить «единоличнику» за все сказанное. И за то, о чем я не знаю.

– У солдат не отвалятся руки, если вы отнесете его в больницу. Здесь недалеко.

– Правда, Ван. Уже представляю завтрашние заголовки «Харперсон Дэйли»: «После страшной битвы глава партии Единства уносит противника на плечах!» – Шеф тоже решает поддеть Глински. – Это так в духе нашей живописной дыры, черт возьми.

В его глазах столько затаенной злости, что бедная Кики пятится подальше. Глински собирается возразить, но Дмитрий Львовский решает больше не утруждать себя разговорами:

– Пора, ребята. Давайте по кофе, ночка предстоит долгая. Кстати, Ван, скажите вашим молодцам, чтобы оцепили площадь и никого не пускали. Позвоните мэру. Ну и так, на всякий случай: если с мистером Гамильтоном что-то случится, вы сами будете дальше нас спонсировать. У нас в планах расширение штата. Хотим взять парочку зомби, например.

Идущие рядом с ним Хан и Вуги дружно гогочут. Наверное, это проявление мужской солидарности. Или потому, что у них расшалились нервы, ведь мне ситуация кажется не очень смешной. Я не доверяю этому уроду и всей его партии. Я не жду от него ничего хорошего… максимум, что он может сделать для Гамильтона, – утопить его в озере в Андерлейке. Но Элм уже подхватывает меня под руку – и мы покорно следуем за шефом. Пошли к черту все политические игры. Как же я устала…

Дневник мертвой девочки

Элм, как всегда, греет руки, обхватив чашку. Мы вчетвером сидим на кухне за широким квадратным столом. Ночью наш отдел согнали в полном составе: Львовский явно опасается повторения беспорядков. Едва ли кто-то радуется этому обстоятельству – обстановка накаляется все сильнее, тишина и неопределенность только усиливают тревогу. Поэтому наспех приготовленные кофе и крепкий чай нас совсем не спасают.

– Мы можем обо всем этом просто забыть. Это была глупая мысль. Да что он мог искать в этой библиотеке…

Рассеянно слушая Вуги, Элмайра хмурится и поправляет волосы. На ее лице читается тревога, скорее всего, подруга думает о Джее Гамильтоне.

– У нас еще есть тетрадь.

Я говорю это машинально, глядя в свою кружку. Темная жидкость, на дне которой плавают чаинки, уже ввела меня в состояние, подобное гипнотическому трансу: голос Элм звучит приглушенно, точно мы разговариваем через стену. Наверное, я просто сильно хочу спать. Моя голова раскалывается.

– И что с ней делать, Эшри? В скрывать? Там такой замок, который никак не взломать: страницы пострадают. Видимо, Лютер применял какие-то вампирские штучки, с которыми я не могу справиться. Нужен ключ.

– Ключ… – Вуги задумчиво рассматривает гладкую поверхность стола. Свечение вокруг его лохматой головы совсем слабое – даже наш призрак подустал. – Слушайте, может быть, ключ в его комнате? Здесь, наверху? Лютер ведь единственный жил в здании постоянно. И после его гибели комната заперта.

– Думаешь, он был таким дураком, что оставил что-то ценное здесь? Мистер Глински задал сегодня правильный вопрос, Вуги. Ты точно в нашем Городе живешь?

В глазах Хана читается откровенная насмешка. Вуги пожимает плечами, благодушно пропуская его слова мимо ушей. Но меня эта чокнутая привычка подозревать всех просто выводит из равновесия. Такое случается нечасто. Например, сегодня.

– А что в этом такого? – Я поднимаю брови. – Знаешь, еще недавно мы доверяли друг другу. Что-то изменилось?

– Не знаю, Орленок… – Элм хмурится, отодвигая чашку. – Доверяй, не доверяй, а Лютер погиб. Сильверстоун тоже. А ведь знать не мог никто. Кстати говоря… – в ее глазах зажегся хитрый огонек, – мальчики, а помните, вы отлучались с острова за выпивкой? И ничто не мешало вам, например, быстренько слетать и убрать библиотекаря. Ну-ка, от кого пахнет кошками?

– Точно так же, – Хан с каменным лицом отражает выпад, – вы с Эшри легко могли сделать это еще по дороге на остров. Ты, Элм, могла заставить Вуги молчать, ведь ты же… – он усмехается, – призрачная принцесса? Правильно?

Вуги закатывает глаза, но молчит. Мне не нравятся подобные разговоры. Это все глупо, нелогично, неправильно. Мы знаем, что никто из нас этого не делал. Но шутка уже прозвучала. Не уступит никто.

– Могли. Но ты ведь не проверишь.

– И ты тоже.

Элм подпирает подбородок кулаком, в ее глазах появляется яркий зеленый блеск:

– А Эшри была с Лютером на задании. Может, она его убила? Это вам в голову не приходило?

Кончики моих пальцев мелко дрожат от гнева. Удлиненные треугольные ногти, отличающие меня от людей, царапают столешницу. Пока неслышно. Я держусь. Держусь и слушаю.

– Вот уж не знаю, – не унимается пират, и теперь от его телекинетических волн подрагивает стол. – Ну а тетрадь? Какого черта ты ее таскаешь? Может, ты все уже прочла и… вы, кстати, могли бы быть в сговоре, зная ваши не-е-е-жные отношения.

Элм только фыркает. Я же просто взрываюсь:

– А может, я не разучилась летать? Прикидываюсь, чтобы поубивать вас? А ты… ты сам-то кто? Если хочешь знать, меня не устраивают сказки про твое глубокое раскаяние! Может быть, тебя подослали?

Стол слабо подпрыгивает вместе с чашками. Я чувствую резкую боль – у меня ломается ноготь.

– Замолкни, глупая малявка! Я же просто пошутил!

– Шути с кем-нибудь в койке!

Одна чашка почти опрокидывается, но Элм ее ловит. Я вцепляюсь пальцами в твердую холодную древесину до ноющей боли в костяшках. И это немного отрезвляет.

Напротив – искаженное яростью лицо Хана: на щеках появились серые пятна, он даже скрежещет своими острыми треугольными зубами. Не удивлюсь, если он сейчас замахнется и… Впрочем, я сама вполне готова его ударить.

– Ребята, закроем тему. – Вуги кладет руку Хану на плечо. Пирата передергивает от ледяного мертвого прикосновения, он послушно садится на место, продолжая сжимать кулаки. – Элмайра пошутила, мы посмеялись. Мы вымотались. Вам надо поспать. Среди нас нет убийц и предателей.

– Конечно, нет, Вуги. – Элм натянуто улыбается. – Просто… Ну ладно… Обсудим главное. Что начудили наши одаренные партбилетами товарищи?

Я выдыхаю и смотрю в окно. Стол перестал дрожать, Элмайра, взяв тряпку, уже вытирает расплескавшийся чай, а я вдруг думаю: с нашими силами мы ведь могли бы убить друг друга. Очень легко. То, что этого пока не случилось, – просто случайность. Наконец собравшись, я высказываю предположение:

– Глински устроил поджог, Гамильтон организовал митинг. Это просто совпадение. Глински еще и пометил территорию – раз его эмблема оказалась на стене штаба «свободных». Вполне в их духе.

Хотя, если честно, я далеко не уверена в своих словах. Слишком гладко и просто. Мерзко, но… просто. Глински сказал правду: его карательные акции намного изощреннее.

Я поворачиваюсь к Элмайре; она бросает Хану в чашку кусок сахара и внимательно смотрит на дно.

– А если эмблема – это всего лишь прикрытие? Безошибочный вариант, зная их…

– Как меня достало, что ты его защищаешь, – цедит сквозь зубы Хан.

В следующее мгновение он с противным скрежетом отгрызает черенок ложки – так бывает, когда он нервничает. Вуги тихо фыркает. Элмайра выдирает железку из зубов пирата:

– Как я тебя люблю. Фу. А про Гамильтона… – Она со вздохом бросает остатки ложки на стол. – Предлагаю завтра его навестить, заодно выяснить подробности. Мне кажется, его хотели убить. Я не думаю, что это Ван, но все же…

Вуги задумчиво вертит в руках пустую кружку. Видно, что он сомневается:

– Политической дряни мне хватило во времена феодализма. Хватит. Куда больше меня волнуют дроиды. Чьи они? У Сайкса не было склонностей к публичным экзекуциям, он предпочитает трупам деньги. Как думаешь, Элм… может, сам Глински? Такое радикальное решение проблем…

Но она вновь упрямо качает головой:

– Нет у него роботов. Да и не стал бы он тогда нам помогать. Он пришел с солдатами, и пришел, видимо, по тревоге! Тревоге, о которой по каким-то причинам не предупредили нас!

– Кто-то новый показал себя?

– Откуда этот кто-то мог знать, что мы будем на площади?

– А вас не смущает, что…

– Вуги! Спаси нас! – вдруг раздается в комнате.

В дверном проеме показывается лохматая голова. Бэни с потрясающей фамилией Кряк. Рыжая башка, зеленые глаза, чуть мохнатые заостренные уши. Вот кого не хватало, чтобы окончательно превратить происходящее в дурдом.

Его фамилия действительно выдающаяся. Особенно для оборотня. А оборотень – идеальная замена для вампира. Во всяком случае, так решил тот, кто управляет нашей судьбой, если, конечно, такой тип есть.

Все началось с того, что в Северной зеленой зоне кто-то сожрал нескольких оленей. Этот кто-то нападал и на людей – правда, они, как правило, отделывались легким испугом. Мы ловили его недели четыре, устраивая регулярные засады, но огромный зверь, самый настоящий волк-мутант, все время нас обходил, ухитряясь уложить на обе лопатки даже Хана. Мы не сомневались, что это очередной подопытный, сбежавший из чьей-то лаборатории, и даже собирались пожертвовать некоторой частью наших скромных лесов, чтобы выгнать его при помощи огня и наконец пристукнуть.

Но едва мы приняли это решение и с огромным трудом согласовали его с мэром, произошло нечто неожиданное. Элм, накануне назначенной операции отправившаяся на ловлю одна, вернулась с добычей: за шиворот она тащила низкорослого упирающегося парня в драной одежде. Никто ничего не понял, пока мы не увидели под его волосами мохнатые острые уши с черными кончиками.

Как выяснилось позже, Бэни – очередная жертва Коридора. Он говорил по-южному, у него сохранились обрывочные воспоминания о земном прошлом. Прежде всего о том, как он, не сумев совладать со своей сущностью волка, несся по лесу и тьма поглотила его. Здесь он метался, не способный усмирить звериное «я», и лишь иногда приходил в себя. Дома он вроде бы принимал специальные препараты, которые ему давал кто-то из семьи. Элм просто повезло: она гонялась за ним тогда, когда он еще не успел обратиться.

Пораскинув мозгами и подключив пару лабораторий Научной Академии, Вуги смог разработать средства, эквивалентные описанным Кряком лекарствам. Позже Бэни официально стал новым сотрудником Отдела профилактики особых преступлений: шефу удалось убедить мэра простить ему съеденных оленей. Точнее, дать их отработать.

Забавно, но в человеческом обличье Бэни не похож на огромную тварь, в которую он превращается. С ним приятно пошутить, он устраивает убойные вечеринки на дни рождения, да и в целом… его можно назвать вторым после Кики лучиком света. Немного тупоголовым, но все же лучиком.

– Что произошло?

– Контакты мониторов сдохли. Три штуки. Внешние камеры не давали им сигналов в последние часы. Шеф сказал, в точках, которые они отслеживали, что-то случилось и… О, девчонки, Хан! – Оборотень радостно трясет головой, изображая подобие поклона. – Вы прекрасны в этом освещении!

– Ты тоже, Бэни, – усмехаюсь я.

Он переминается с ноги на ногу и, поколебавшись, задает вопрос, который, видимо, так и рвется с языка:

– Вы… ссорились? Я слышал тут шум.

Хан поднимает глаза. Элм улыбается, накручивая на палец прядку волос, – она часто так делает, когда лжет. И они отвечают почти хором:

– Не понимаю, о чем ты.

– Мы проводили следственный эксперимент.

– А-а-а… Ну, я так и подумал. Это же вы! В уги, пойдем! Львовский рвет и мечет…

– Ребята…

– Иди, спасай технику. – Хан кивает. – Мы посидим пока. Можно перекинуться в картишки…

Я спешно встаю:

– Я устала. Пойду посплю. Если что – будите.

Наверное, это неправильно, но почему-то сейчас мне совсем не хочется находиться рядом с этими двоими. Никого не хочется видеть. Слишком длинный день, пожалуй.

Я прохожу по коридору через комнату наблюдения: Вуги уже вскрыл приборную панель и копается внутри, Бэни стоит рядом, пытаясь подсказывать, хотя в технике он не разбирается. Пара секунд, и они радостно над чем-то ржут. Призрак уже не помнит о наших проблемах и жует чипсы. Его мертвый желудок работает явно лучше, чем его же мертвая память.

Около лестницы разговаривают шеф и Джон Айрин. Я иду мимо, не поднимая глаз. На середине лестницы я оборачиваюсь: Львовский продолжает что-то объяснять, а некберранец внимательно смотрит через его плечо на меня. Я ускоряю шаг, почти бегу, захлопываю за собой дверь в комнату. Ти-ши-на…

* * *

But then I always discover

The bad in every man…[2]

О да, Ширли, ты права. Дерьмо есть в каждом человеке, и как бы славно вы ни ладили, рано или поздно оно шматком сваливается прямо тебе на голову.

В окно стучит дождь: капли разбиваются и торопливо стекают вниз. Прощальные плевки осени, не иначе. Мне давно не четырнадцать, чтобы страдать от резких перепадов настроения, но я сижу на подоконнике, прижимаюсь виском к стеклу и слушаю самое унылое, что есть в плеере. Меня знобит. В который раз я ловлю себя на мысли, что скучаю по себе прежней.

Другой была даже моя музыка. На старых кассетах все казалось быстрым, озорным, огненным – как мои клички. Ни одной грустной песни. Я не носила черную одежду, мои волосы были рыжее, а нервы… пожалуй, они были крепче. Меня точно нельзя было вывести из равновесия ссорой с типом вроде Хана – приятелем моей подружки, которого я всеми силами стараюсь полюбить. Мир казался проще, больше, красочнее…

Шавки.

Завтра у вас будет хороший день со свежей газетой.

Доверяй, не доверяй, а Лютер погиб.

Глупая малявка.

…Возможно, дело в том, что половину моего мира раньше составляло небо. Это сейчас оно сузилось до кусочка, где сияет созвездие Цепных Псов.

A little hall room can be awfully lonely

And a night can be so very long…[3]

Так шеф и обещал. Долгую ночку. Нам всем.

Я выключаю плеер и иду к кровати. Ложусь, но глаза даже не хотят закрываться: под веки будто насыпали песка. Я сдавленно рычу. Глупо, но если не можешь заснуть, то чаще всего пялишься именно в потолок, будто надеясь, что добрый мистер Бог напишет светящимся маркером по штукатурке решение всех твоих проблем. Или хотя бы нарисует смайлик. А ведь в лучшем случае оттуда тебе на нос упадет капля – особенно если крыша давно течет.

В раздражении я бью кулаком по тумбочке; она валится набок, и из ее нутра выпадает незапертый верхний ящик. Я сквозь зубы ругаюсь и, борясь с желанием спалить все до головешек, возвращаю содержимое на место: зашвыриваю в ящик газеты, старые чеки, записки с напоминаниями оплатить мобильник и купить леденцы от кашля…

Надо же. Та вещь здесь. Привет от меня прежней. Тетрадь в обложке с дурацкими розовыми собачками, из «гуманитарной помощи», которую много лет назад привозил в приют Львовский, – мой личный дневник. Пристанище подростковых комплексов, корявых стихов и мыслей, не имеющих значения событий и снов. Пристанище… или скорее что-то вроде склепа. Личного склепа Эшри Артурс – девочки, которая умела летать.

Я щупаю срез, натыкаюсь на обрывок закладки и открываю тетрадь. Над кончиком указательного пальца я зажигаю огонь.

Что у нас тут? Мне одиннадцать. Как мерзко быть сиротой, да к тому же сиротой-мутантом, девочки смеются над крыльями. Нытье. Мечты стать очень крутой, что еще может быть в дневнике подростка? Читая все это, я могу только презрительно кривиться. Вообще есть что-то унизительное в перечитывании собственных дневников, это чувство сродни тому, когда во сне вдруг видишь себя голой. Здесь ты ведь тоже… голая. По крайней мере, без брони, которой ты обрастаешь, когда взрослеешь.

Дальше я пишу о Художнике. Будто в него немного влюблена, так много текста… описание картин, внимательных глаз, улыбки. И вот я вижу странную фразу:

Куплю ему шарф, это будет что-то значить.

Я действительно хотела подарить ему шарф, но так этого и не сделала, не помню, почему. Наверное, мозги встали на место.

Бесконечные страницы, долгие-долгие приютские недели, унылые праздники. Некоторое разнообразие: записи об Элмайре. Много-много записей об Элмайре. Какая она замечательная. Какая она ужасная. Как бы я хотела с ней дружить.

Корявые рисунки, где я с мечом, а она в колпаке и с волшебной палочкой.

Артур и Мерлин. Друзья навеки, все наши парни – общие. Ха…

Числа, месяцы, годы сменяют друг друга. Мы смеемся, влюбляемся, мечтаем, разочаровываемся. Становимся все больше похожи на самих себя. И постепенно…

Нет.

Нет, я не буду. Пальцы останавливаются, мысль замирает, а огонек становится слабее. Но страница уже открыта. Она всегда открывается легко – заложена сухим цветком. Надо было выбросить его еще тогда… Но я, как всегда, просто кладу его на ладонь.

Последняя запись, сделанная два года назад. Впрочем, это даже и записью нельзя назвать. Только дата: мой восемнадцатый день рождения, и…

Мой волшебник уходит в соседний замок?..

…Это случилось, когда я должна была оставить приют. Мне не терпелось это сделать: непривычно было жить в комнате, где больше нет Элм. На ее кровати уже почти два года спала другая девчонка, в ее тумбочке лежали чужие вещи, а страшилки, которые рассказывала малышня, вызывали только скуку. «Алая звезда» опустела.

Элм не любила распространяться о том, чем занимается, а когда я спрашивала, она всегда отвечала: «Ищу себя». Она приходила в приют редко, а появляясь, забирала меня с собой. Иногда, чтобы потусоваться в клубе или баре, иногда по магазинам, но чаще – просто поболтать подальше от всех. Для этого у нас было наше место. Нам под стать.

На Северных окраинах нет ферм: там мягкую почву сменяет каменистая. Тянется и ныряет вниз, где подкрадывается пустырь. От него – от мутировавших растений и диких пуль – отделяет кладбище.

Это особое кладбище. Не для людей: их хоронят там, где почву не надо бурить. Здесь же оставляют то, что не нужно закапывать: технику, вышедшую из строя. Автомобили, приборы, покрышки – за много лет тут выросли целые башни искореженного мусора. Да, это настоящие башни, и они искрятся в солнечных лучах. Башни нашего уродливого Камелота.

Тот день я помню очень хорошо: шли перевыборы глав партии, был апрель – холодный, ветреный и ясный. По небу бежали облака, и все они были какие-то бесформенные, и в них можно было разглядеть все, что угодно. Как и в моем будущем, и мне это даже нравилось.

Я и Элмайра сидели на выдолбленных в каменном склоне ступенях и пили дешевое шампанское в честь моего совершеннолетия. Точнее, шампанское пила я, Элм хлебала пиво. Ее от шампанского всегда тошнит.

Элм прикончила бутылку и разбила ее: осколки мерцали где-то внизу. Она сидела чуть выше меня и говорила о «свободных»: какие они замечательные, как хорошо мы скоро заживем. Я не удержалась и спросила:

– А ты, случайно, не сама подтолкнула этого Гамильтона к креслу лидера? И нтересно… какой он?

– Хороший.

Больше ничего сказать она не успела: вдруг рядом с нами упал цветок.

Мы обернулись. На несколько ступеней выше стоял парень в расстегнутой кожаной куртке. Он опустил руки – и на мою подругу обрушился целый дождь из маленьких красных цветов.

– Черт…

Цветы ложились на ее волосы, падали на плечи и на колени. Элм замерла, склонив голову. Кажется, в ту минуту она разозлилась. А может, и нет… Парень спустился и, поравнявшись с нами, спокойно сказал:

– Спасибо тебе.

Его разные глаза – точно у демона или дворового кота – сверкнули.

– Неповторимая манера благодарить, – последовал столь же спокойный ответ. – Но ради меня еще не разоряли клумбы. Не за что. Только не забудь.

– Не забуду, – кивнул он и вынул из нагрудного кармана аккуратные очки.

– Тебе тоже… спасибо.

– Цветов не надо, – бросил он, уходя.

Новый глава партии Свободы даже не обернулся, но я была уверена, что он улыбается.

– Господи… ты покойник… – вдруг прошептала Элмайра.

Но тот, кому она говорила эти слова, уже скрылся из виду. Элм поднялась, сбросив на ступени несколько цветков:

– Холодно. Пойдем.

– Что это было? – я тоже машинально встала. – Твой новый…

– Старый друг. Ничего личного. Я просила коробку конфет. И кстати, ему жутко не идут очки.

Там, на ступенях, я впервые увидела Джея Гамильтона. Тогда я взяла себе один маленький красный цветок – маргаритку. Выборы состоялись. Через неделю Элмайра позвонила мне и возбужденно промурлыкала в трубку: «Детка… я нашла тебе работу мечты!»

Не знаю почему, но я никогда не спрашиваю Элм о двух годах «в другом замке». В какой-то момент я поняла, что она не хочет обсуждать эту тему, и пошла на попятную: я думала, мне будет все равно, но оказалась не права. Мне не просто не все равно, меня это ранит. Меня обижает ее молчание, увиливание, вранье. Если копнуть глубже – бесит то, что в ее жизни столько неизвестных мне переменных, а она делает вид, что это не так. Мой Мерлин пришел за мной. Но так и не вернулся.

Я гашу огонек, бросаю дневник на тумбочку и ложусь обратно на кровать. Мне определенно есть о чем подумать сегодня. Мыслей столько, что я могла бы открыть вклад, если бы их принимали в банках.

– Орленок…

Я слышу тихое царапанье по дереву и голос Элмайры из-за двери. Она никогда не стучит, а всегда скребет по поверхности ногтями: звук получается глухой, но я его узнаю – благодаря сформировавшейся за много лет привычке.

– Впусти меня.

Я лежу не шевелясь и чувствую кожей мягкий ворс плюшевой подушки. Смотрю в темноту, различаю зыбкую полоску желтого света под дверью. И тень.

– Эшри.

Лучше сделаю вид, что давно сплю.

– Просто я… волнуюсь.

Я молчу. Элм все понимает и уходит, осторожно ступая по деревянным половицам. Тихо тикают часы. Тик-так. Тик-так. Я начинаю считать секунды.

Минута.

Еще одна.

И еще.

В голове пустота. Такая же черная, как тьма, что окружает Город.

Вялая мысль: хочу пить. Например, я бы не отказалась от своего любимого какао – его недавно купили целую банку, и все для меня одной, потому что остальные зовут его не иначе как сладкое дерьмо.

Но если спущусь, то неминуемо встречу Элмайру или Хана. И опять состоится какой-нибудь бессмысленный разговор, расспросы глаза в глаза. Нет. Лучше побыть отдельно друг от друга. В этом нет ничего плохого. Эти короткие паузы – одна из полезнейших вещей, без которых любая дружба рано или поздно начинает гнить.

Тук-тук.

Негромкий стук в балконную дверь – моя комната единственная, где есть балкон. Я сама выбрала ее еще до того дня. Это казалось крутым – начинать утро не с пробежки, как толстые городские курицы, а с полета. Теперь необходимости в балконе нет и можно уступить комнату Кики, но для переезда нужно переносить слишком много мебели. И рвать слишком много нитей.

Я встаю, пересекаю комнату и вглядываюсь в залитое дождем стекло. И вижу чью-то улыбку…

Здесь ужасно льет. Я же могу простудиться.

Я сразу же тянусь к щеколде. Пальцы почему-то дрожат.

– Сейчас! Я … Да что такое!

Наконец задвижка поддается. Дверь медленно открывается, наполняя комнату шумом ливня. Передо мной стоит Джон Айрин, прикрывая ладонью чашку с дымящимся какао. Моей любимой гадостью.

Он сбрасывает капюшон. Я торопливо отступаю назад, пропуская его, и забираю чашку. Ну же, Эшри, будь естественной, в своем репертуаре.

– Зачем… что… ты здесь делаешь? – Как обычно, я задаю идиотский вопрос.

– Я тебя не разбудил?

Вопрос на вопрос. Хотя можно списать это на заботу и даже счесть милым. Но не стоит сдаваться! С верху на два вопроса я, вдохнув аромат какао, припечатываю третий:

– Как ты догадался, что я вот уже минут десять мечтаю о нем?

Он негромко смеется, я же фыркаю в ответ. Пауза… но неловкости почему-то нет. Я с наслаждением отпиваю из чашки, ощущая, как тепло разливается по всему телу, снова усаживаюсь на кровати и добавляю:

– Телепатия?

– Просто знаю, что ты его любишь. Особенно когда вот такая погода.

– Люблю…

Он устраивается в кресле, в котором утром сидела Элмайра.

– Ты… расстроена?

Хм. Мне нравится, как Джон задает вопросы. Так, что на них можно не отвечать. Он никогда ничего не требует, и уже это отличает его от остальных. Вот и сейчас я неопределенно склоняю голову к плечу – это можно воспринять и как «да», и как «нет», и как «иди к черту» при наличии воображения. У Джона оно явно есть.

– Элмайра попросила проверить, все ли в порядке.

– Ах, вот как?

Я ставлю чашку на тумбочку. Слишком резко.

– Если честно… – некберранец продолжает, не реагируя на мой не совсем довольный тон, – она сказала пройти сквозь стену. Но я решил, это будет невежливо, к тому же она забыла, что ты сразу запустишь сгусток пламени мне в лицо.

– Как мило. – Я снова тянусь к какао. – Очаровательное проявление командного духа.

– Да?

– Да!

Я стараюсь быть веселой. Улыбаюсь. Значит, он пришел по ее просьбе? Какая трогательная забота, черт возьми! То, что надо.

– Ты поступил благоразумно. Я бы хорошенько тебя поджарила, сунься ты сквозь стену.

– Не сомневаюсь. И это тоже было бы разумно, Эшри.

Я вглядываюсь в его спокойные синие глаза и ловлю себя на мысли: а ведь я не злюсь, ни капли. Я слишком рада такой компании, чтобы думать об Элм и ее дурацкой привычке делать добро чужими руками. В конце концов, с чего Джону Айрину самому являться в мою комнату, да еще и ночью? У нас не те отношения. К сожалению… Даже близко не те. Поэтому улыбка дается мне намного легче, чем раньше, и я говорю:

– Спасибо, правда. Какой поганый день…

Он молчит и слушает меня. Неожиданно для самой себя я продолжаю:

– Знаешь про сегодня? Этот ублюдок Глински… я его прибью!

Джон кивает и подается чуть ближе. Его голос звучит несколько глухо:

– Почему?

Честно говоря, я удивлена этим вопросом. Но я все же отвечаю после некоторой паузы:

– Наверное, потому, что не понимаю таких, как он.

Как можно их понимать? И даже… любить? В от Элм, кажется, любит. Любит исполосованного шрамами монстра, а еще любит его врага, с появлением которого не только в моей жизни, но и в Городе снесло разом все крыши. Впрочем… Элм любит много странных вещей и существ.

– Все изменилось вокруг нас и…

…у нас с ней.

Я произношу это вслух. Я знаю, что Джон обычно не читает мои мысли, но сейчас он наверняка услышал отголосок, прячущийся в короткой фразе.

– Она волнуется за тебя.

– Мне не нужно, чтобы за меня волновались. Я хочу, чтобы мне доверяли.

– Думаешь, одно возможно без другого?

Не поднимаясь, я тянусь и беру с тумбочки дневник. Пару мгновений держу его в руках и закидываю под кровать. К чудовищам. К пыли. К мыслям.

– Прощаешься с прошлым?

– Пытаюсь. – Я снова прячу ладонь под теплую подушку. – Там ему самое место.

– Под кроватью?

– Хотя бы.

– Элмайру ведь туда не спрячешь.

И он снова усмехается. Без сарказма, скорее понимающе. Некоторое время мы оба молчим. Я пью, стараясь не хлюпать и не чавкать слишком громко, а он сидит, сцепив длинные пальцы и слегка опустив голову. Я перевожу взгляд на окно. Дождь резко сменился снегом, который, как всегда, похож на пепел: большие сероватые хлопья, застывающие на крышах и асфальте.

– Джон, слушай, я никогда не спрашивала, но… – я отставляю почти пустую чашку, – ты был на Земле?

Без особого удивления он кивает:

– Пару раз. У землян особенное внутреннее время. Они очень быстро менялись, намного быстрее нашей расы.

– И какая она, эта Земля? Вообще, она есть? И ли Элм, Вуги, Бэни… они психи?

Джон хмыкает и явно с трудом сдерживает улыбку:

– Они психи. Но Земля есть. И она красивая. Голубая, потому что там очень много воды. Не только одно озеро.

– А люди отличаются?

– Ну, они примерно такие же. Со своими недостатками и своими сильными сторонами. А почему ты вдруг спрашиваешь? Думаешь вступить в партию Свободы?

Я вяло дергаю ногой в воздухе, конечно, не с целью лягнуть Айрина, но все же возмущения не скрываю.

– Меня тянет туда. Не в партию. На Землю. А ты что, не хотел бы пожить там подольше?

– Не знаю. – Он задумчиво переводит взгляд на падающий снег. – Город стал для меня домом. И он меня устраивает.

– Но Джон… ты заслуживаешь лучшего дома.

– А чем этот так плох?

Простой вопрос, а я опять в тупике. Сколько бы я ни говорила… все не то. Здесь при кажущейся скудности ресурсов нет голода. Тут мало болеют. Все стойко принимают все странности и устраивают красивые парады. Это не ад, которым пугают священники, хотя белых тварей можно считать демонами. Нет… Просто здесь много темноты. И никто не может пообещать, что завтра она тебя не сожрет.

– Но дороги никуда не ведут, а ангелы мертвы.

Да, я не тяготилась этим раньше, пока у меня не отняли небо. Теперь для меня нет ничего, кроме «Алой звезды», штаба, Камелота и острова. И это все как декорация, на фоне которой делят власть два ублюдка. Наверняка в глубине души они понимают, что даже это не имеет смысла. Возможно, отыграв спектакль, они колются или напиваются. Может, даже вместе, в одном баре.

– Почему ты любишь это место, Джон? – спрашиваю я тихо.

И получаю такой же тихий ответ:

– Кто-то должен. А ты устала. Спокойной ночи, Эшри.

Только сейчас я понимаю, что давно закрыла глаза. Они больше не болят, и веки словно слиплись. Мне спокойно, и я уже готова свернуться калачиком. Видимо, просто вымоталась, раз даже не могу спорить.

– Погоди, я сейчас тебя…

Но слова «провожу» вообще не слышно за зевком. Тихо хлопает балконная дверь. Теперь вокруг такая тишина, что мне кажется, будто я слышу, как на улице падает пепел.

Часть II

Худой мир

«И было у короля два сына…»

Я сова. Я уже говорила? Совершенно не утренний человек и никогда не понимала злобных садистов, маскирующихся под милых маленьких жаворонков. Какой смысл вставать в семь утра, нестись куда-то со взмыленными боками и мучить бедных существ вроде меня? Особенно в городе без рассветов и закатов? Да еще и поздней осенью, перетекающей в неуютную гадкую зиму. Но можно подумать, меня кто-то спрашивает. Ха.

По холлу Центрального Пироговского госпиталя мы прошли почти беспрепятственно, лишь немного поругавшись с девушкой из регистратуры. У лифта нас тоже никто не задержал: то ли охранника впечатлило небольшое красное удостоверение Элм, то ли ее виднеющийся из-под бронекорсета бюст, то ли парень с именем Павел на бейджике тоже не выспался и пока не слишком хорошо соображает. Так или иначе, мы на месте. Явно не на том, где я хотела бы сейчас оказаться.

Двенадцатый этаж, отделение травматологии. В палате царит такая тишина, точно мы зависли где-то в безвоздушном пространстве. Даже электронные часы не издают ни звука. Я наблюдаю, как по зеленоватому ковру ползет солнечный луч, и борюсь с желанием задремать. Наконец, косясь на больничную кровать, я сердито предлагаю:

– Надо просто его разбудить.

– Не надо. – Элм, стоящая у открытого окна, оборачивается и подходит. Она задерживается взглядом на койке, где Джейсон Гамильтон, мне на зависть, видит десятый сон. – Пусть отдохнет. Он такой красивый…

Она мечтательно жмурится. Я снисходительно фыркаю:

– У тебя давно не было секса?

– Просто… у него лицо такое… Даже Глински бы умилился. Знаешь, я при первой встрече думала: ну почти ангел, только не мертвый! Это не та красота, которую можно хотеть, это…

Я кошусь на Гамильтона. Он растрепан, бледноват, но, по крайней мере, не пускает слюни на подушку. Действительно, милое зрелище. А вот последнее замечание Элм – бред.

– Глински умилится, только когда размозжит бедняге череп и сделает из него подставку для своей бритвы.

– А, стакан наполовину пуст?

– Какой стакан, подруга?

Она не отвечает. И я снова смотрю на человека, лежащего передо мной. Эти светлые вихры совсем не вяжутся со смуглой обветренной кожей и решительным подбородком. И взгляд, улыбка, движения… Элмайра права, он не похож на других политиков. Даже когда надевает очки – резким нервным движением, будто прячет лицо за маской. Зато сейчас… сейчас за маску можно заглянуть.

– Эй, что ты делаешь?

Я протягиваю руку к небольшому столику рядом с кроватью. Беру очки в тонкой оправе и подношу их к лицу.

– Давно хотела проверить. Так и думала. Нулевки!

– Да ну? – Элм тут же отбирает их у меня. – То-то я думаю… Он ведь их никогда не носил. Выбивает десять из десяти, и…

– У всей команды Вана когда-то было большое искушение побить очкарика. У меня не меньшее – объяснить, что это плохая идея. – Гамильтон открывает глаза, приподнимается и быстро выхватывает у подруги очки. Некоторое время он с сожалением смотрит на них и вдруг ломает. Одним резким движением. Почему-то меня передергивает, когда половинки падают на стол.

– Ты права, больше так нельзя. Что ж, доброе утро, Элмайра и… Эшри?

С трудом выучил, как меня зовут, – просто из вежливости. Долбаный джентльмен. Я сдержанно киваю, скрещивая руки на груди. Зато Элм улыбается, присаживаясь на край больничной кровати:

– Доброе утро. Как самочувствие?

– Нормально. – Он морщится и потирает плечо. – Обошлись даже без швов.

– Хочешь, мы тебе принесем завтрак в постель? Или кофе?

Кудах-кудах. Кудах-кудах. Это все, что я слышу в ее речи, и непроизвольно морщусь.

– Элмайра. Прекрати.

Голос «свободного» тоже звучит довольно резко. Вполне вероятно, что он именно из тех парней, которых бесит забота. Слишком крут для подобных соплей. Хм, мне это даже близко. Я так же вела себя с Джоном и буду вести с любым, кто покусится на мою… броню?

Впрочем, в отличие от меня Гамильтон почти сразу смягчает тон, видимо, почувствовав укол совести:

– Спасибо, но я не собираюсь тут лежать. Надо восстанавливать штаб, он ведь у нас один. И других дел полно.

– А кто восстановит литр крови, который ты потерял?

– Элмайра!

Кудах…

– Да молчу-молчу…

Какое-то время он собирается с силами, а потом уточняет:

– Как я сюда попал? В отключке мне мерещился Ван Глински. Я списал все на кошмары.

– Почитаешь сегодняшнюю газету – узнаешь.

– О чем?

– Там много интересного… – На ее лице появляется ехидная улыбочка. – Про нашу вчерашнюю ночь.

– Что? – Это мы с Гамильтоном произносим почти хором.

Элм все-таки мастер двусмысленных фраз. И она их просто обожает.

– Джей, включи голову! – Моя подруга, уже не улыбаясь, поправляет ему одеяло. – Мы оставили тебя с Глински и его оравой, вероятно, он дотащил тебя сюда. Собственно, это все. Мы, честно говоря, тебя вчера бросили. Весь Город на ушах.

– Этот?.. Тащил меня в госпиталь? – «Свободный» опять приподнимается на локте. – Вот черт. Это же… а хотя, какая разница…

Он опускает голову и хмурится. Вид у него такой, будто он услышал самую плохую новость в своей жизни. Впрочем, новость серьезно претендует на то, чтобы быть самой плохой, по крайней мере, за неделю.

– Что значит – какая разница? – участливо уточняет Элм. – Если он не добил тебя, это может быть добрым…

– Посмотрите в окно. На площадь, – перебивает «свободный».

Что-то в его тоне мне совсем не нравится. Мы подходим и смотрим на улицу: даже отсюда, с высоты, видно, что площадь перекрыта, а кое-где мелькают переливающиеся на солнце каски рабочих, пытающихся отмыть стену. Элм щурится, явно ничего не видя с такого расстояния, но я-то отчетливо различаю изображение – черную птицу в белом прямоугольнике.

О черт.

Эмблема партии Свободы. На стене, возле которой об этой свободе орали в сотню глоток.

– Что?! – Я оборачиваюсь так резко, что задеваю горшок с каким-то чахлым цветком. – Так это… все-таки был ваш митинг? Но зачем тогда весь этот цирк? Вам так хотелось красиво нас спасти?

Джей Гамильтон смотрит в потолок. Вряд ли мое подозрение его удивило.

– Кто-то нарисовал моего буревестника уже после того, как все ушли. Глински, наверное, думает, что это мои люди. Поглумились над трупами и над всем произошедшим.

Элм решительно подходит к койке.

– Ван не совсем идиот.

– Я в этом не уверена. – Игнорируя ее убийственный взгляд, я тоже возвращаюсь к лидеру «свободных» и сажусь на стул. – А вообще, какая разница, что там подумает Ван Глински?

– Никакой. – Гамильтон качает головой. – Он подставил меня, я – его. Пусть так.

Представляю, как бесится Глински… для него эта черно-белая эмблема как бельмо на глазу, а учитывая, в каком свете показали себя его военные, настроение у политика наверняка в сто раз хуже, чем обычно. Элмайра пытается приободрить Гамильтона:

– Версия выглядит слабовато. Да, в конце концов, ты спас нас от дроидов – и уж об этом он не забудет.

– Забудет!

И кто сегодня тянет меня за язык… Элм хмурится:

– Эшри, прекрати! Ты совсем не знаешь его.

– Зато ты знаешь.

Опять эта тема. Как так можно? Я кусаю губы, готовясь к новой атаке, но Элмайра неожиданно отказывается от сопротивления:

– Уж получше тебя. И, кстати говоря… – она плюхается на кровать и тянет руку к блюду с принесенными нами яблоками, – я всегда считала, что ваша грызня мешает нам жить. Когда я помогла… – Она осекается и поспешно впивается зубами в зеленую кожуру. Пожевав немного, она продолжает: – Тебе не кажется это глупым? Вы не такие уж разные. Короче, Джей… – Она с некоторым сомнением рассматривает сначала надкушенное яблоко, потом Гамильтона. – Вы бы поладили с Ваном, работали бы плечом к плечу. Нам не хватает сильных людей. Да, он мудак, и ты иногда тоже, но ведь подобное тянется к подобному!

Даже я бы оскорбилась, услышав это, а ведь я прожила с Элм столько лет.

– Ты отжигаешь сегодня, мамочка.

– Учись, Огонечек!

Но Гамильтон, кажется, все пропустил мимо ушей. Он смотрит на белеющее за окном небо. Сегодня уже по-зимнему холодно, будто кто-то выдернул часть листов отрывного календаря и заменил ноябрь февралем.

– Там, где существует политика, не может быть «плечом к плечу». Ты прекрасно знаешь это, хоть и делаешь вид, что нет.

С лица подруги сходит улыбка. Слезает, как краска с фанеры. Я жду: сейчас она начнет спорить. Ей хватило бы всего одного слова, с ее-то решительностью, – в приюте она махала помпонами на матчах нашей регби-команды…

Но сейчас у нее такое выражение лица, будто ей прилюдно дали пощечину.

Впрочем, едва ли Гамильтону нужен ответ. Он опять пялится в потолок.

– Есть закурить?

– Бросила. И ты тоже, кстати.

– Начинаю в этом сомневаться…

Я всматриваюсь в его немного отекшее лицо. Джей Гамильтон очень далеко от нас, и едва ли его мысли приятные. «Свободному» плохо – и физически и морально; его можно понять. Я трясу головой: я что, его жалею? Ну вот еще.

– Помнишь Лютера Ондраши?

Элмайра, которой, видимо, тоже не по себе, резко меняет тему. Взгляд Гамильтона проясняется, хотя особого любопытства в нем по-прежнему нет.

– Вампира? Да. Погиб несколько месяцев назад, правильно?

– Мы узнали… кое-что интересное. Он, оказывается, искал информацию… о Коридоре.

– Я знаю. – Гамильтон пожимает плечами и снова морщится от боли. – И в партию он, наверное, вступил только чтобы получить доступ к архивам. Только вот в городские хранилища мэр все равно не выписал разрешения, а наши частные он излазал все. Но, видимо, ничего не нашел. Я бы знал.

– Нашел, – включилась я в разговор. – «Дети Гекаты». Что это?

Гамильтон вдруг улыбается:

– Ну вы даете. Вы бы еще Серебряную колбу вспомнили.

– Чего? – тут же вскидывается Элм. – Извини, но мы не знаем, чем вы там занимаетесь в лабораториях! Рассказывай.

– Да нечего рассказывать. Исследования, посвященные тварям, которые летают над Городом. Некоторые называли их детьми Гекаты, в земной мифологии так вроде бы звали богиню ночи. Мне привычнее «мертвые ангелы». Несколько ученых, еще только попав сюда, пытались наладить с ними контакт, составляли алфавит, расшифровывали диктофонные записи… Но забросили это дело как бесперспективное. Я могу запросить копию.

– Запрашивай. А… какая, ты сказал, колба?

Гамильтон задумывается и быстро качает головой:

– Давай в другой раз о глупых городских легендах, времени не так много. Есть более реальные проблемы. Сгорела эта…

– Библиотека № 6. – Элм незаметным жестом просит меня молчать. – Да, слышали… Краем уха.

Губы Гамильтона кривятся в едкой усмешке.

– Там хранились многие документы с Земли. Вот совпадение, а?

Мы переглядываемся и синхронно пожимаем плечами. Мы не готовы рассказывать то, что видели и слышали. Определенно. Вместо этого Элм без особой надежды наклоняется к «свободному»:

– Ты выяснишь, кто виноват? Правда? К то у нас босс, а?

Гамильтон морщится, но не отводит глаз:

– Я с удовольствием бы переломал им кости. Думаю, они еще себя покажут.

– И… что будем делать? Мы в твоем распоряжении. Ты же знаешь.

Его тон становится жестче:

– Вас мало. Мне нужно вернуть мой Западный гарнизон. Мне не нравится, что военные подчиняются только Глински и его команде партийных марионеток.

Марионетки?

Что-то знакомое. Кто-то недавно произносил это слово. И этот кто-то…

– Когда все успокоится, я попробую устроить переговоры с ним. Если станет слушать, конечно. Не станет – заставлю.

– Эшри?..

Я встряхиваю головой. Нет. Лохматый светловолосый парень из южной глубинки, сжимающий смуглый кулак, на котором до сих пор видны следы ожогов, не может быть Сайксом. И «свободный» прав: ситуация, когда все вооруженные силы Города находятся под неофициальным контролем одного партийного лидера, ненормальна. Даже если лидер и сам военный с огромным стажем.

Гнев в его глазах сменяется спокойствием так же стремительно, как обычно всходит солнце.

– Мои люди многого не знают. И я доверяю не всем из них. Так что будьте готовы, что вам придется поучаствовать.

– В качестве ударной силы? – Элмайра снова смеется, доедая яблоко. – Джей, ты все-таки решил устроить переворот?

– А почему бы нет? Достаточно веский аргумент – привести вас в качестве…

– Точно тебе говорю, гвардии.

– Нет, парламентеров.

– Один черт.

Они смеются. Я старательно улыбаюсь, просто чтобы перестать чувствовать себя лишней. Но очень быстро Гамильтон мрачнеет:

– Теперь я хочу спросить вас, Элм… Вы получаете информацию с камер слежения, и одна из них точно стоит в моем штабе. Тогда почему вы не пришли вчера, когда нас штурмовали?

Он не обвиняет. Просто спрашивает, устало потирая глаза, и я чувствую себя виноватой. Элм опускает голову.

– Сломалось что-то в системе наблюдения. Никого не было, чтобы починить. Мы…

– Не берите в голову, – горько усмехнулся Гамильтон, – нам все равно требовался ремонт.

Мы молчим. Конечно, мы здорово подвели «свободных»: ведь мы могли быть рядом, а вместо этого пили какую-то дрянь на острове и шлялись по улицам. И плевать, что это был наш законный выходной.

– Джей… – Элм нерешительно протягивает руку и гладит его по макушке. Такой трогательно-домашний жест, что меня сейчас стошнит. – Мы все исправим.

– Самое главное, чтобы не погибали люди. Я не знаю, что еще можно для этого сделать, раз даже вы…

– Мы не могли остановить то, что было на площади.

Он снова усмехается и, наклонив голову, сбрасывает ее руку.

– В этом и проблема, детка. Этого уже никто не остановит. Я чувствую.

Я тоже. Но если я даже просто кивну сейчас, это подтвердит неприятный вердикт. Неприятный для всех. И вместо того, чтобы кивнуть, я пялюсь на горшок с цветком на подоконнике. Надеясь, что Элмайра придумает еще что-нибудь, чтобы разрядить обстановку… но ей не приходится.

Раздается короткий и глухой стук в дверь, и я настораживаюсь. Так стучат далеко не все. Только люди, которые уверены, что двери сами распахнутся навстречу. Поэтому я совсем не удивляюсь, когда слышу знакомый бархатистый, обволакивающий бас:

– Мальчик мой, как ты? О… С утра наслаждаешься чудным женским обществом? Правильная мысль, лучшее лекарство, когда ты молод.

В проеме стоит Морган Бэрроу, мэр города. Под мышкой он держит маленькую корзинку зеленого винограда. Взгляд чуть более темных, чем виноградные ягоды, глаз окидывает нас троих, затем его свободная рука слегка откидывается, точно он собирается нас обнять. Впрочем, это формальность: почти сразу рука опускается, и мэр деловито идет навстречу. Ботинки, стоящие больше, чем все, что надето на мне, сияют чистотой.

– Дамы… я ослеплен.

Корзинка занимает место рядом с нашим блюдом яблок и апельсинов. Мэр встает рядом со мной.

Когда-то я с трудом запомнила его имя, теперь же оно отскакивает от зубов. Морган Бэрроу. Бессменный глава Города вот уже семьдесят лет.

Говорят, на Земле нет и не было таких «долгоиграющих» политиков: там и в целом-то умирают раньше, но здесь… о, здесь много живучих тварей, так почему бы среди них не быть хотя бы одному нормальному человеку?

Я помню его столько же, сколько и Художника, даже дольше. Не удивлюсь, если он разменял сотню, ухитрившись весьма хорошо сохраниться: волосы все еще густые и темные, на его лбу не так много морщин, а его осанке наверняка завидуют военные, которым он вручает госнаграды. Он немного похож на медведя гризли, с этими крупными плечами и руками, внушительной челюстью и тяжелым ярким взглядом. Если бы его худое лицо самую малость не напоминало обтянутый кожей череп, я бы сказала, что Бэрроу по-своему красив. Впрочем… в каком-то смысле он и вправду привлекательный.

Раньше я часто задумывалась, почему его вечная молодость никого не удивляет. Однако стоило немного поработать на благо нашего режима, и я сразу все поняла. Куда больше всех волнует, что будет, если он отбросит копыта. Это беспокоит и меня.

Он выкладывается на все сто. Поддерживает Юг, дополнительно финансирует гарнизоны и Научную Академию, где проводит огромное количество времени. Координирует деятельность партий, вовремя примиряя их. Как в сказках. Было у короля два сына: старший умный, ну а младший…

…свободный.

Почти всех подчиненных он знает в лицо и по именам, уделяет внимание даже самым их незначительным проблемам. Помнит, когда день рождения у Кики, присылает шефу мазь из барсучьего жира для больной ноги. Общий городской папочка. В него верят не меньше, чем в Господа Бога: даже там, где нет церквей, есть бюстики в лавровых и гвоздичных венках.

– Как себя чувствуешь, дорогой Джейсон?

– Отлично.

«Свободный» с трудом скрывает раздражение. А еще его бесит, что его имя не сократили, как он привык. Мэр никогда его не сокращает.

– Э-м-м. – Бэрроу, несколько обескураженный резким тоном, примирительно пожимает плечами. – Рад. Я, конечно, понимаю, что в политике, на ваш молодой взгляд, хороши любые средства, но Глински не стоило делать подобных вещей.

…Старший умный да сильный, а младшему…

– …В конце концов, это противозаконно.

…всегда достается.

Его слова звучат заунывно. Я кошусь на «свободного», устало закрывшего глаза.

– Так вышло. Не вижу смысла это обсуждать, Морган.

Как будто мэр не знает, что закон в Городе – условное понятие. Что глава правящей партии, видимо, считающий себя его воплощением и гарантом, разгуливает с пистолетом, винтовкой и отрядом солдат.

– Ван Глински вряд ли имеет отношение к случившемуся. – Тон Элмайры, пожалуй, на несколько градусов холоднее, чем можно себе позволить при беседе с мэром. – Это мы подвели партию Свободы, не придя на помощь в нужный момент.

– Я тоже не совсем уверен…

Гамильтон произносит это, снова открыв глаза. Он еще более помрачнел, и ему явно не хочется углубляться в тему. Мэр кивает, но тут же сокрушенно качает головой. Я не удивилась бы, если бы он захотел потрепать раненого политика по макушке. Бэрроу заговаривает снова:

– Мальчик мой, я понимаю. Но подумай. Я уважаю Вана за все, что он делает, мы прошли огонь, воду и медные трубы, но я не могу не видеть, что он… стал агрессивнее в последнее время. Он сдает, точнее, больше даже боится сдать. Не удивлюсь, если…

…Ведь старший сын все хотел получить корону отца…

– А вы откуда знаете? – С губ Элмайры не сходит вежливая улыбка. – Свечку держали?

Я толкаю ее в бок. Можно подумать, она понимает, каково лавировать между двумя людьми, в которых веришь. Можно подумать, это легко – не дать им друг друга уничтожить. Выбирать выражения, чтобы не стало хуже. Можно подумать…

…Король любил обоих своих сыновей, и дал он им по стреле, а…

– Я – прости меня, Джейсон, – его понимаю. Он старался для нас много лет, изо всех сил, но его методы…

А третья стрела досталась лягушке…

– Я бы не спешила. – Элмайра неприятно щурит глаза. – Мистер Глински вчера сражался бок о бок с нами. По-настоящему. За людей, которые выкрикивали не его лозунги.

Мэр моргает, переваривая ее слова, и грустно улыбается:

– Вы так молоды… Это поразительно и восхитительно. У Вана не так много сторонников, при всей его политической значимости в Городе. – Бэрроу, спохватившись, хлопает себя по лбу. – Ладно, довольно вопросов веры. В конце концов… – он вдруг лукаво подмигивает, – вы тоже нечисты на руку, дети мои. Зачем было устраивать митинг сейчас? Можно же было подождать Четвертого июля, Первого мая, да хотя бы Дня города, когда меры безопасности ужесточены! Сами знаете, что творится на улицах, особенно под вечер. А ведь поволокли людей, как гамельнский крысолов![4] А-я-я-й…

– Мы этого не делали, – отрезает Гамильтон.

Тяжелая рука осторожно опускается на его плечо:

– Джейсон, я думал, мне ты веришь. За пределы этих стен…

Гамильтон кусает губы. Молчит.

…и сказала лягушка королю…

– А что мы вам расскажем, если доказательство нашей вины – птичка на стенке? Равно как доказательство вины Вана – гадюка на другой. – Элм говорит нараспев, накручивая на палец прядь волос. Я все жду, что мэр наконец рассердится на нее, но он лишь серьезно кивает:

– Здраво. Кстати… – Видимо, осознав, что никаких признаний ему не светит, мэр меняет тему. – Я ведь хотел сказать большое спасибо за то что быстро отреагировали на происшествия в золотохранилище и в банке. И вам, Эшри, и мистеру Айрину тоже. Прошу, передайте Дмитрию. Я смотрел рапорты. То, что вам пришлось охранять чужие деньги…

Элмайра щурится:

– Но господин…

– …товарищ.

– Товарищ мэр, деньги их не интересовали. В мешках были документы.

– Да, деньги остались нетронутыми.

Мэр удивленно вскидывает брови:

– Если так, видимо, это программный сбой. Это ведь машины. Если честно, я не особенно верю в искусственный интеллект. В естественный-то не всегда верится…

Неожиданно для меня Элмайра продолжает развивать тему.

– Ценные бумажки? Признавайтесь, что еще вы держите в банках?

Тон шутливый. Но мне неспокойно. В сказке лягушачью кожу, кажется, кинули в огонь в конце? Мэр повторяет с напором, впрочем, улыбаясь:

– Я уверен, это ошибка в программе. С деньгами хранятся накладные и отчеты по финансовым операциям. Все ценное и секретное лежит в других местах.

– В каких?

Я замечаю жадный блеск в глазах Элм и быстро дергаю ее за руку. Ладонь абсолютно ледяная, как… мертвая. Или как лапа лягушки.

– В секретных. – Бэрроу уже не улыбается. – Поверьте, это пока за пределами вашей компетенции, моя дорогая девочка.

Она кусает губу, но проглатывает «дорогую девочку». Элм больше не лезет, видимо, еще не до конца растеряла инстинкты. Зато голос снова подает Джей Гамильтон, который до этого был погружен в какие-то свои размышления:

– А что за секреты, господин мэр? О Земле? О Коридоре?

На лице мэра не отражается абсолютно ничего, в этот раз он даже не настаивает на обращении «товарищ». Он дергает манжету рубашки, задумчиво разглядывает крупный серебряный перстень на среднем пальце.

– Боже, Джей. Ближе к действительности. Мы не коллекционируем сказки. И я…

Тут он осекается. Начинает сжимать и разжимать руку с перстнем, и я вижу, как на ней вздуваются вены. Другой рукой он шарит в нагрудном кармане пиджака. Вскоре в его широкой ладони появляется маленькая стеклянная баночка. Бэрроу вытряхивает два бело-зеленых шарика и судорожно глотает их – не запивая, высоко запрокинув голову. Кадык коротко перекатывается, и бьющаяся на шее жилка успокаивается.

– Прошу прощения. Старческая слабость.

Я дотрагиваюсь до его плеча и понимаю, что оно твердое, как камень. И холодное. Как рука Элм.

– Что с вами? Позвать врача?

Но он уже снова улыбается, открывая глаза.

– Все хорошо. Сердце… Говорю же, возраст.

– Возраст, говорите…

У Элм остекленевший взгляд. Губы шевелятся, будто она беседует сама с собой, что, впрочем, вполне возможно. Рана Гамильтона явно дала о себе знать: он прикрыл глаза и, возможно, даже не заметил маленькой… трещинки? Да, именно трещинки, пробежавшей по нашему доброму гризли.

Бэрроу закрывает баночку и убирает ее. Он чего-то ждет, возможно, новых вопросов. Я как раз собираюсь что-нибудь спросить, но, заметив, что «свободный» взял передышку, а Элмайра стянула с блюда новое яблоко, мэр решает поддержать беседу сам. Прежде чем я успеваю открыть рот, его ладонь осторожно ложится между моих лопаток.

– Как вы, огненная моя? Дмитрий говорит, вы совсем здоровы…

Я наблюдаю за Элмайрой. Она сняла с пояса складной нож и вонзила в яблоко. Моя подруга задумалась и вроде бы нас не слушает. Слабо улыбаюсь:

– Да, все отлично. Более чем отлично.

– Летаете?..

– Вы же знаете.

– Нет. Это вы знаете.

Со стороны наш разговор кажется абсолютно бессмысленным. Его не поймет даже Элм, которая разрезала яблоко пополам и уже достает сердцевину. Но мы с Морганом Бэрроу понимаем друг друга. Вполне.

…В этом госпитале лучшее в Городе хирургическое отделение. Здесь я оказалась после того дня. Здесь большие окна. Большие окна без решеток, широкие подоконники, на которые совсем не трудно забраться. Когда я лежала в постели, страдая от ужасной боли в лопатках и пояснице, я смотрела на белое небо и много думала о том, как отсюда будет легко полететь. И я уже знала, что, когда я наберусь мужества, я полечу. Вниз. Без крыльев.

В день без посещений, когда Дэрил и Элм оба не взяли трубки, а мне показалось, что скоро откажут не только крылья, но и ноги, я решилась. Держась за стену, я доползла до окна, отщелкнула задвижку и распахнула раму. Влезла. Встала в полный рост, держась за проем. И…

Именно тогда Старший офицер мистер Бог, видимо, послал за мной свою личную полицию. Уверена, Морган Бэрроу – из ее рядов. Хотя он просто собирался оставить мне фрукты.

Да, это был день без посещений, но мэра, конечно же, пропустили. И да, он снял меня с окна, из которого я, как отчаявшийся подросток, собиралась выброситься. Он схватил меня и оттащил обратно на кровать, повторяя одно и то же:

Глупая, глупая девочка.

Я молотила по нему кулаками, ругалась, я обожгла его, а потом еще долго размазывала сопли, лежа лицом в подушку. Он сидел рядом. Не обнимал меня, а просто легко поглаживал по волосам и спине, пока меня не отпустило и я не пробормотала хриплое «спасибо». Он не докапывался, конечно же, он все прекрасно понимал. И единственное, что он сказал мне, уже поднимаясь и деловито посматривая на часы, было:

– Бескрылые тоже умеют летать. Примиритесь.

Умеют. Просто я еще не научилась.

– Стараюсь, – произношу я, внимательно глядя ему в глаза.

– Вот и умница…

– Э-э-эш!

Элмайра довольно резко бросает мне четвертинку яблока, и я ловлю ее. Вторую она вручает Джею Гамильтону со словами: «Ешь, а то сама засуну тебе в глотку, тебе нужны витамины». Медленно облизывая губы, она протягивает третью тому, кто все еще держит ладонь на моей спине:

– Хотите? Библейские фрукты… к тому же препятствуют облысению, простуде и маразму.

Бэрроу, отвечая на ее взгляд, – глаза у обоих почти одинаково зеленые – посмеивается и кивает:

– Давайте-давайте, волшебница.

Их пальцы соприкасаются. Потом почти одновременно Элмайра и Морган Бэрроу впиваются зубами в бледно-желтую сочную мякоть. Все так же глядя друг на друга. Черт, она что, и его соблазнить хочет, или…

– Эшри, давай ешь! Нам пора патрулировать. Мы и так получим от шефа.

Мэр сочувственно цокает языком:

– Что ж… не смею задерживать. Я тоже скоро пойду.

Элмайра как-то слишком резко встает, потирая пальцами переносицу. Затем она смотрит в очередной раз на «свободного» и подмигивает:

– Выздоравливай. До свиданья, господин…

– …товарищ, мое сокровище, – умиротворенно уточняет мэр. – Пора бы запомнить.

Из двух малоизвестных мне лекал, по которым скроено обращение к власть имущим в нашем Городе, ему ближе это. Северное, без «господ». Бэрроу никогда этого не скрывал. Почему же Элм в который раз обращается к нему по-южному? Я замечаю в ее глазах странный блеск и понимаю: она не ответит, если спрошу.

– Я ведь не зову вас так, как мне удобнее?

– А такой вариант есть?

– Конечно. – Мэр улыбается с немного тоскливым выражением на лице. – Эльмира. Это имя довольно древнее, но на Земле в последние годы его расшифровывали как «электрификация мира».

Элм тихонько хмыкает, скорее всего, в ответ не столько на слова, сколько на какие-то собственные мысли. Она отвечает прохладно и невыразительно:

– Возможно, вы не пользуетесь им, потому что у нас нет мира? И соответственно, нечего элекрифа… элерифи… язык же сломаешь… электрифицировать.

Мне хочется ее толкнуть. Или дать по лбу. Но вместо этого я просто негромко отвечаю за Моргана Бэрроу.

– У нас есть мир, Элмайра. И его пора спасать.

Мэр, засияв, подмигивает мне. Элм, хмуро кивнув и не став спорить, прощается:

– До встречи… товарищ мэр. Эш, пойдем. Кстати, – она кивает в сторону Гамильтона, – на дне вазы апельсины, Джей.

Затем Элм хватает меня за руку и тащит в коридор. На ходу дожевывая остатки кисловатого яблока, я захлопываю дверь. Лучше смыться до того, как Гамильтон запустит в нас апельсином. И до того, как загорится лягушачья кожа.

Прескверный патруль

– Я должна тебя расстроить. – Бросив короткое «до связи», Элм убирает телефон в карман. – Я нужна Львовскому. Ты поедешь патрулировать с кем-то другим. Подожди минут десять, я вызвала сюда.

Буквально прирастаю к месту. Замечательно! В такой обалденно удачный и хорошо начавшийся день Элмайра меня бросает. Чудно. Я уныло рассматриваю мотоцикл, сверкающий в лучах солнца, и так же уныло уточняю:

– Что ему опять надо?

Судя по физиономии, патрулировать ей было лень, даже со мной. Особенно после последних минут разговора с Морганом Бэрроу, когда я поддержала не ее. Она пожимает плечами:

– Не знаю… подозреваю, что нужно помочь Вуги, мониторы ведь так и не починили.

– Но…

…Ты же ничего не понимаешь в технике, балда.

– Пока, Орленок… хе-хе, товарищ Орленок, как бы сказали некоторые другие товарищи… до вечера. Осторожнее на дорогах.

– Элм!

Но в знак прощания она быстро касается щекой моей щеки и, поднявшись в воздух, исчезает. Прохожие наверняка замечают это, но даже не поворачиваются, руководствуясь неписаным общегородским правилом: меньше таращиться по сторонам. Особенно лучше не таращиться на странные вещи, а Элм – явление крайне странное. Так что только маленькая девчонка, идущая с мамой через дорогу, восторженно запрокидывает голову, улыбается и кричит на всю улицу:

– Тетя-птица!

Она еще не выросла. Не знает никаких правил. Или знает, но плюет на них, думая, что за это ей ничего не будет. Счастливая. Но это ненадолго.

Мама сильнее тянет ее за руку. Когда они проходят мимо, я показываю девочке язык, и она отвечает мне тем же. Я лениво прислоняюсь к стене и осматриваюсь.

Потоки людей движутся в направлении большого универмага «Березка» и возвращаются уже по противоположной стороне улицы – там находится второй магазин, где продают самые разнообразные продукты, «Пигли-Вигли» с неизменной свиньей на вывеске. Стоянка, где жду я, заполнена разноцветными автомобилями. Течение жизни вокруг очень обманчиво. Если присмотреться, за домами – привычная темнота. Это лишь иллюзия, что она далеко.

На меня никто не обращает внимания: сейчас я просто рыжеволосая девушка с мотоциклом. Может, алкоголичка или бродяга, но этим как раз никого не удивить.

Я ненавижу ждать. Обычно уже через пять минут я выхожу из себя, а тут прошло больше двадцати…

Мимо проходит женщина с двумя орущими мальчишками в зеленых комбинезонах, затем – пожилой бородатый мужчина, уткнувшийся носом в толстую книгу. На миг мне кажется, что я увидела Глински – со стороны госпиталя, он свернул в какой-то переулок. Впрочем, я могу и ошибаться: по одному плащу ничего нельзя сказать, к тому же я привыкла, что «единоличник» не ходит пешком, а передвигается на здоровенной черной зверюге, которую только из-за колес еще можно обозвать машиной.

– Огонечек! Заждалась?

Великолепный подарок судьбы. Черт. Черт! Черт!

– Дэрил?

– Дэрил, детка!

Даже сквозь рев мотоцикла я различаю его слова. Он в черных зеркальных очках и черном плаще. И опять зализал волосы, будто провел ночь с любвеобильной коровой. И, конечно же, без шлема – выпендривается. Тьфу.

– Львовский отправил. Я не смог бы отказать…

– Поехали. – Я резко его обрываю.

Я завожу мотор, прислушиваясь к его бодрому рокоту, и немного успокаиваюсь. Руль приятно ложится в ладони. Зверь даже не рычит, нет. Мурлычет. Он мне рад.

– Отлично смотришься на этом красавчике. Даже лучше чем… раньше.

– Что ты имеешь в виду?

– Да нет, ничего.

Ублюдок. Пока мне удается улыбнуться и сделать вид, что я ничего не поняла. В конце концов… впереди куча дел.

Вскоре мы уже несемся по дороге, маневрируя между машинами. Патрулирование – довольно скучное занятие. Я давно выучила Север наизусть, он стал для меня чем-то вроде схематичной карты: с линиями улиц, квадратами домов и замкнутой кривулиной озера. Что касается Юга, там работает кто-то другой. Юг почти никогда мне не достается, туда чаще всего посылают Джона с кем-нибудь в компании, и…

А интересно… почему все-таки шеф почти никогда не ставит меня в пару с Джоном? Мы неплохо ладим, если выпадает случай. Да в общем-то Джон ладит со всеми, и я не отказалась бы проводить с ним больше времени, он потрясно превращается в разных тварей, и это лишь одна из множества вещей, делающих его милашкой и…

– Придурок!

Вопль вырывается, когда Грин, рисуясь, обгоняет очередной автомобиль и подрезает меня. Я резко поворачиваю ближе к тротуару, с трудом избежав столкновения с каким-то потрепанным «жучком», и сбрасываю скорость.

– Что ты делаешь, мать твою?

Он едет рядом со мной и проникновенно таращится поверх очков:

– Прости, немного увлекся… А ты не хлопай ушами: вдруг на нас нападут? О чем это ты задумалась?

– Не твое дело, понял? И надень шлем, или я сейчас врежу тебе! К лоун!

Интересно, а есть девушки со сверхспособностью нормально общаться с бывшими? И как стать одной из них? Дэрил рядом совсем недолго, а я уже на взводе, как во время месячных. Впрочем, может, лучше сразу приобрести сверхспособность влюбляться в адекватных парней?

– Какая-то ты сегодня сердитая.

Сердитая. Чуть не убил меня, а я сердитая.

– Ты же знаешь, я не люблю подобные шутки! – кричу, без проблем перекрывая рев моторов. – Дэрил, я непременно пожалуюсь…

– Ну ладно, ладно… – Он чуть-чуть снижает скорость. – Извини. Хочешь, зарулим в кафе-мороженое Роббинса? Я…

– Пошел ты, Дэрил! Не хочу.

– А если черничное, м-м-м?

Я устало вздыхаю. И понимаю, что чем спокойнее я буду говорить, тем внимательнее он будет меня слушать. Всегда так и надо поступать. Просто я забываю об этом.

– Дэрил, какое мороженое? Я уже лишилась крыльев и не хотела бы остаться без ног! И… хватит. Перестань делать это. Это дохлый номер. Более дохлый, чем Вуги.

Дэрил отнимает от руля одну руку и прикладывает ее к левой стороне груди.

– Ох, Эш… сердцеедка, ты ранишь меня!

Он пытается свести все к шутке? Разрядить обстановку? Правильная мысль, значит, еще соображает. Я усмехаюсь, подъезжаю поближе, и Дэрил легко перестраивается в соседний ряд.

– Правда, что ли? – Я решаю поддержать шутку. Но шутки…

– Нет, – отвечает он спокойно и холодно. Без тени игривости. Это даже сбивает с толку, и мое замешательство наверняка отражается на лице.

– Э-м-м…

Дэрил смотрит на меня еще пару секунд и наконец со странным омерзением кривит губы:

– Да ладно, Эш. Спасибо за подтверждение догадок. У тебя другие интересы.

Нет. Все-таки растерял мозги.

– Да ну?

– Да. Только будь осторожна: вдруг у интересов вместо члена щупальца? И кожа в истинном обличье зеленая, как и у всех этих гуманоидов? Перестрелять бы их, долбаных…

Я ускоряюсь и въезжаю прямиком в ближайшую лужу – так, что Дэрила обдает мощным потоком грязной воды. Теперь он отплевывается и ругается где-то позади, а я до предела выжимаю скорость и поворачиваю на другую улицу. Так делать нельзя, напарник должен быть рядом, мало ли что. Но, проклятье, это просто невыносимо!

Я уезжаю все дальше. Пусть поищет меня в закоулках.

Вдоволь попетляв, я останавливаюсь и слезаю с мотоцикла: впереди уже видны мэрия и площадь. Утром всюду сновали рабочие и военные, а теперь – совершенно пусто. Удивительный контраст: в центре обычно шумно, а тут стоит полная тишина и только колышутся тревожные желтые ленты. Раньше так не было. Никогда. Впрочем, раньше на стене не красовалась эмблема партии Свободы. Интересно, кто и какой краской ее нарисовал, что ее не берут лучшие растворители?

Я перешагиваю через закрепленную в проходе железную цепь и иду по мостовой. О недавней бойне уже ничего не напоминает: кровь смыли, обломки убрали. Только пьедестал, где недавно возвышался Морган Бэрроу, торчит на прежнем месте, напоминая гигантский гроб. И фонарь остался – кривой и страшный. Вряд ли еще он сможет гореть.

Взгляд невольно задерживается на буревестнике «свободных». Черная птица с заостренными крыльями, белый прямоугольник незнакомого мира, в который птица рвется. Это придумал Гамильтон. Раньше эмблемой партии был подсолнух. Поговаривают, потому что прошлый их главный тоже был с Юга.

Мой взгляд смещается. И только теперь я понимаю, что нахожусь на площади вовсе не одна.

– Эй.

В отдалении, у пустого пьедестала, стоит человек в длинном потрепанном джинсовом плаще. Странно… как я не заметила его раньше?

– Здесь нельзя находиться посторонним. Это я вам! Эй!

Он оборачивается.

Знакомые серо-синие глаза, темно-русые волосы, подбородок, поросший мягкой щетиной. В руках – этюдник и карандаш. Чокнутый Художник? Герой моего дневника? Только сейчас я понимаю, что почти не встречала его где-либо, кроме набережной. Почему сегодня он забрел сюда?

– Вы что-то сказали, мисс?

Я подхожу к нему. Он, наклонив голову к левому плечу, смотрит на птицу.

– Да. Уходите. Площадь временно закрыта, завтра все будет как раньше.

Он отстраненно улыбается, будто складывая мои слова в невидимую шкатулку. Оценивая и бракуя.

– Не будет.

– Простите, что?

– Почему везде цепи? Здесь что-то случилось? – Теперь он смотрит на меня в упор. Улыбки уже нет. – В воздухе пахнет кровью, мисс.

Внезапно я без особого удивления понимаю: он что-то знает. Не представляю, откуда, но знает и, возможно, больше, чем я. В газете, разумеется, нет настоящих подробностей, да и Художник не похож на человека, который читает газеты. Но можно не сомневаться: он ждет реакции. Проверяет, солгу я или нет. А у меня нет настроения и сил врать.

– Да, случилось. Все плохо. Вчера здесь действительно была кровь.

Я чеканю каждое слово, не отводя от него взгляда. А следующие фразы получаются какими-то жалкими, почти умоляющими:

– Не приходите сюда лучше. Все может повториться. Я бы взорвала это чертово здание вместе со всеми, кто…

– И что будет дальше?

– Когда?

– Когда взорвете.

– Не знаю. Но, наверное, станет лучше.

Он раздумывает. Мне, как и всегда, не по себе, когда я нахожусь рядом с этим парнем. Вечно молодой. Вечно рисующий. Еще один символ того, что в Городе ничего не изменится.

– Это мало поможет. Глупые методы, – наконец изрекает он.

Я выхожу из себя:

– Так, может, щелкнете пальцем и воскресите наших мертвецов? Это умнее?

Я замечаю, что он, чертов клоун, почему-то медлит, прежде чем покачать головой, точно издевается. Впрочем, скорее всего, он просто псих.

– Прошлое необратимо.

– Значит, есть другие предложения?

Но он не реагирует на мой резкий тон. Возникает почти неприкрытое желание: схватить его за шиворот и потащить в ближайший полицейский участок.

– У вас их достаточно. Главное – убить врага.

– Врага? И кого же? Можно список?

Он раскрывает этюдник и вновь наклоняет голову. Сальные волосы падают на лоб.

– Поищите врага в себе. Он тих. Но всегда движется по вашему следу.

Вот от этого веет уже самой настоящей шизофренией. И, пожалуй, лучше воздержаться от споров. Если в моей душе еще немного покопаются, я затолкаю ему черенок лопаты… поглубже и побольнее. Поэтому, успокаиваясь, я просто смотрю на его эскиз, где темнеет все та же, набросанная резкими росчерками, эмблема «свободных».

– Зачем это вам? – я указываю на птицу. – Вдохновляетесь?

– Возможно. Ничто так не вдохновляет, как свет.

– Не будьте дураком. Не стоит этому верить.

– Почему? – Он поднимает брови с вполне искренним удивлением.

– Птица не летит. Ее обвели мелом на асфальте, как труп. Труп свободы. Не надо обманывать себя. Птицы в этом Городе… вообще…

…не летают.

Я замолкаю, это бессмысленно… В конце концов, он живет там же, где и я, видит то же, что и я, и…

– В чем же заключается обман? – уточняет этот псих.

Я резко отвечаю:

– В том, что свобода существует. Может, если сдохнешь, то освободишься, да и то… знаете, верьте, не верьте, но у меня есть друг-призрак. Глядя на него, не скажешь, что он свободен.

– Вугингейм Баллентайн… Бешеный Барон, так его звали?

Я вздрагиваю, как от пощечины. Имя Вуги известно из газет, как и имена всех нас. Но кличка…

– Откуда вы…

Художник только качает головой.

– Он выбрал то, что было дорого. В этом заключалась его свобода.

– Свобода… быть на привязи?

– Свобода быть рядом с тем, без чего не можешь жить.

Он закрывает этюдник и спокойно смотрит на меня. У него добрые глаза, но в зрачках отражается холодный свет солнца. Его слова – откровенная чушь, и все же… эта чушь вдруг возвращает мне равновесие. Я ловлю себя на том, что мне даже захотелось есть, хотя после вчерашнего запаха печеного человеческого мяса повсюду мне казалось, что я к еде больше не прикоснусь. Четвертина яблока – и та влезла с трудом.

– Будете?

Точно угадав мои мысли, он протягивает мне вскрытую упаковку холодка. На его запястье виднеется странный сквозной шрам, точно запястье чем-то проткнули. Может, я спятила, может, действительно проголодалась, а потом спятила… но я киваю. Фольга шелестит, и на ладонь падают три конфетки в виде рыбок.

– Спасибо, – как-то заторможенно отвечаю я и даже не поднимаю головы.

Рыбки лежат на ладони. Бело-розовые объемные рыбки, похожие на карпов. Я закидываю их в рот.

– Не за что.

Художник разворачивается и исчезает за углом одного из домов. А я стою и пялюсь себе под ноги, пытаясь вспомнить, о чем мы говорили. Почему у меня ощущение, будто я надышалась разреженным воздухом? Голова гудит, но как только я чувствую кисло-сладкий виноградный привкус холодка, мне становится легче. И… я почти бодра.

– Эй!

Я слышу крик с той стороны, куда ушел Художник. Проглотив конфеты, я бегу на звук, неуклюже перебираюсь через цепь и… застываю на месте, глядя на открывшуюся мне картину.

Дэрил Грин прижался к стене и поднял руки вверх. Напротив спокойно стоит мой недавний собеседник, в руке которого поблескивает большой разделочный нож. Лезвие щекочет шею моего напарника, кажется, еле живого от страха. Он что, забыл, что владеет силой? Или?..

…почему-то не может применить ее против этого человека?

– Эй! – Я подхожу ближе. – Что за игры детей с огнем?

– Эш! Скажи ему, чтоб шел отсюда! – Грин боком отходит от стенки, продолжая тревожно коситься на лезвие. – Чокнутый! Я хотел просто напугать, думал, это ты идешь!

Художник убирает оружие и лезет в карман.

– Вам удалась ваша шутка. Хотите конфет?

Дэрил с непонятным ужасом таращится на уже наполовину пустую пачку и мотает головой:

– Нет, больной ты урод!

Художник кивает со странным удовлетворением, улыбается мне и, не сказав больше ни слова, уходит. Вскоре он исчезает из поля зрения. Теперь, я уверена, окончательно.

– Дэрил, что это значит? – Я смотрю в упор на своего напарника, сверлящего взглядом пустоту впереди. – Дэрил! Тебе яйца отрезали, уши или язык?

Это приводит его в чувство. Слава богу. Откашлявшись, Дэрил бормочет:

– Извини… я увидел твой мотоцикл, потом тебя… спрятался за углом, решил подождать и напугать. А вместо тебя этот! Думал, он и мухи не обидит, а тут… ты видела? У него тесак! И… конфеты! Извращенец!

Мне даже жаль его. Хлопнув по его широкому плечу, я двигаю к мотоциклу.

– Ты кретин, Дэрил. Будто не знаешь, что обидеть Художника может каждый, а выжить после этого – единицы. Поехали.

Трудно объяснить, но у меня удивительно поднялось настроение. Во рту все еще оставался привкус виноградного холодка. Хм… может, этот свихнувшийся бродяга толкает дурь?

* * *

Ночь всегда наступает внезапно – проглатывает солнце и окутывает все вокруг, вываливается на асфальт и крыши, виснет на проводах. Так и сегодня, но по улицам все еще движутся люди. Правда, походка многих кажется довольно нервной. И все же в какой-то степени они еще в безопасности.

Иногда я завидую силе Джона, ведь он мог бы – если бы хотел – узнать о Городе и его жителях самые грязные тайны. Интересно… о чем здесь думают, когда близится ночь? Многие – о котлетах на ужин и развлекательных передачах по телевизору, вялом сексе и таблетках от головной боли, пиве в баре и дозе героина. Но ведь кто-то – явно о другом.

Где-то за одним из бесчисленных окон затаился тот, кто знает что-то большее, чем просто «грязные тайны». Кто-то, держащий цепи и готовый спустить собак, превосходящих по силе маленький отряд Дмитрия Львовского.

Но я его никогда не найду в огромной людской массе.

Прохожие спешат: страх перед ангелами и тьмой гонит лучше любого инстинкта. Чуть позже улицы окончательно опустеют, а в окнах многоэтажек трусливо зажгутся лампочки и голубоватые телевизионные экраны. Люди спрячутся, как когда-то прятались в пещерах, отгоняя кострами диких зверей. С тех пор ничего и не изменилось, просто костры и звери стали другими.

День прошел спокойно. Даже слишком, по сравнению со вчерашним. Дэрил хмуро смотрит перед собой: он явно хочет поскорее вернуться в штаб, а оттуда двинуть домой. Особенно учитывая, что снова начинает валить снег, да и на улице очень холодно.

– Пора заканчивать. Едем.

Но в ответ на это я, снизив скорость, сворачиваю совсем не в переулок, через который можно сократить дорогу к штабу. У меня еще есть мысль… точнее, навязчивая идея. И мне нужно что-то с ней сделать, иначе я вряд ли смогу сосредоточиться на чем-либо другом.

– Эй, куда ты? – Грин в точности повторяет мой маневр. – Солнце уже ниже Бэни.

Я бросаю короткий взгляд на небо. Его еще не заволокло, и оно выглядит мирно.

– Небольшой круг. Мимо библиотеки, хочу посмотреть.

– Той, которая… наконец-то сгорела?

– Той, которую сожгли.

– С чего ты взяла?

Действительно. Едва ли Грину следует знать, где мы с Элм, Вуги и Ханом мотались туда вчера. Тем более после этого поганого наконец-то, которое очень понравилось бы членам партии Единства. Я поджимаю губы и ограничиваюсь расплывчатым пояснением:

– Подозреваю.

Дэрил фыркает:

– Ерунда, Эш. Кому нужно жечь книжки? И ли думаешь, что… они вовсе не книги хотели уничтожить?

Я вздрагиваю и резко торможу.

– О чем ты? Кто – они?

– Ну… не знаю. Какие-нибудь чокнутые типы?

Дэрил останавливается рядом. Мы слезаем с мотоциклов, оставляем их возле стены за громадными мусорными баками и озираемся.

Вокруг никого. На четвертом и пятом этажах светятся окна. Впереди – остов библиотеки, обнесенный красно-белыми ремонтными заборчиками, которые будут стоять тут год или два, пока не развалятся или не будут разломаны какой-нибудь компанией хулиганов. Какими-нибудь, как сказал Дэрил, чокнутыми типами. Вроде тех, которые убивают топорами старых кошатников.

– Да что тебя понесло сюда?

Я не отвечаю и медленно разворачиваюсь всем корпусом.

– Э-э-эш?

Я подхожу к Грину вплотную, вокруг кистей моих рук загорается пламя. Я усмехаюсь. И мягко, почти воркуя, прошу:

– Не шуми. Я полюбуюсь видами… а заодно мы поболтаем.

У меня есть вопросы. И лучше задать их, пока на нас не пялятся Вэнди и Дмитрий Львовский. С чего бы начать? Пожалуй, с главного.

– Ты не нравишься мне сегодня, Дэрил. – Я гашу пламя, но не меняю своей угрожающей позы. – И ты не просто чудишь. Я почти уверена, и я…

Конечно, так его не напугать. У «горячей штучки» плохое настроение, ему не привыкать. Он приподнимает руку на уровень моей макушки и сногсшибательно улыбается:

– Ты под этими фонарями очень красивая. У тебя светятся волосы.

– Что?

– Как огонь.

Ненавижу, когда меня перебивают. Тем более – когда так нелепо. Я бью по тянущейся ко мне руке:

– Хватит. Не увиливай! Я прекрасно помню, что ты мечтаешь вылизать задницу Вану Глински и поэтому счастлив оттого, что у «свободных» проблемы. Но ты работаешь с нами, и я вижу тебя насквозь! Еще одна выходка – получишь от шефа! О пределись, на чьей ты…

Он все равно берет меня за руку, которой я, оказывается, уже некоторое время возмущенно трясу перед его лицом. Он легонько дышит на пальцы, не опуская взгляда.

– Нет, Эш. И ты… ничего не видишь насквозь. К сожалению.

Его глаза странно, задумчиво блестят. Мне совсем это не нравится. Черт, да во что я вляпалась на этот раз?

– Грин, сейчас же…

Договорить я не успеваю. Дэрил прижимает меня к стене и целует. На наши лица падает холодный, колючий, словно короткие разряды электрического тока, снег. Пальцы Дэрила по-прежнему сжимают мои, другая рука уже скользнула под мою куртку и касается спины.

– Эш… – Он прижимается ко мне вплотную, жаркий шепот звучит у самого уха. – Ты даже не знаешь, как я жалею… на кой черт тебе этот некберранец? И ли Элмайра? О на же просто расчетливая тварь. Она…

Тут я чувствую, как что-то упирается мне в бедро. Какая мерзость! У взрослого парня гормональные проблемы, и он думает, я способна это оценить. Перемещаясь губами к шее и не переставая поглаживать мои лопатки, он шепчет:

– Какая ты горячая… как…

Дитя природы, мать твою. Ладно, Грин. Раз ты опять забыл, что нормальные люди обычно думают головой, я напомню. Я кусаю его за нижнюю губу и порчу всю эту паршивую романтику.

– Горячая, Дэрил. Как пирожок с морковью.

А затем я бью ему коленкой в пах.

– Эшри! Ты что? Чокнутая!

Он выпускает меня. Согнувшись, тихо матерится, из его рта вылетают облачка пара. Я хорошо вмазала. Искушение дополнительно лягнуть его в живот сильно, но я справляюсь. Я отхожу на пару шагов и начинаю поправлять одежду и волосы:

– Не помню, чтобы я разрешала до меня дотрагиваться.

– Но я же…

Что-то маячит впереди, и это едва ли кошка. Слишком много шума. Кто-то приближается со стороны мэрии. Этот кто-то – не живой. И…

– Заткнись.

Теперь я сама притягиваю Дэрила к себе, зажимаю ему рот и оттаскиваю в темноту. А после под фонарем появляются знакомые скелетоподобные личности белого цвета.

– Эш, что… – Дэрил еще до конца не разогнулся и смотрит на меня снизу вверх. Кажется, он ничего не заметил. Надеюсь, в ближайшие пару минут он придет в себя и не доставит мне много проблем.

– Дроиды, приятель.

– Что? Что им здесь надо?

Я сосредоточенно наблюдаю за пламенем, разгорающимся вокруг моих рук. Потом снова бросаю взгляд в сторону библиотеки:

– Спросим?

Роботов пять, их ступни гулко скрежещут о мостовую. Этот небольшой отряд проходит по улице и скрывается в обугленном здании. Интересно… надо подождать, а нет ли второго?

Секунда.

Две.

Пять.

Пора. Полуобернувшись, я предлагаю:

– Вали отсюда или оставайся и дрочи на меня, мне плевать. Но я пойду разберусь. Твари похожи на вчерашних, с площади. У меня с ними свои счеты.

Но Дэрил пропускает мой выпад мимо ушей. Он явно пришел в себя и заряжает любимую игрушку – лазерный арбалет одной из последних моделей, добытый где-то на черном рынке и доработанный Бешеным Бароном. От его растерянности не осталось и следа.

– Надерем им зад.

Я кусаю губу. При всех недостатках Дэрила трусом его не назовешь. Хотя сейчас я с удовольствием сплавила бы его и отвела душу на роботах. Но… если Дэрил уперся, лучше не настаивать. А он уперся, что ожидаемо. Он никогда не нарушает правил игры, которые придумал шеф. Особенно если это касается девушки, на которую у него встает.

Грин делает шаг вперед, ненавязчиво пытаясь оставить меня за спиной, и вдруг, заметив что-то, замирает:

– Погоди…

По той же улице, но с противоположного конца, идут несколько человек. Мужчина, две женщины в одинаковых зеленых пальто и подросток в короткой спортивной куртке. Дэрил поднимает арбалет и кричит им:

– Товарищи, здесь…

Я снова зажимаю Грину рот и тяну к себе, в тень, за угол. Глаза у незнакомцев горят мертвым алым светом. Антроиды Сайкса? Черт, вечер выдался щедрым на неприятности.

Четверка, пройдя мягко и бесшумно, тоже скрывается в библиотеке. Подождав, я снова выхожу на свет. «Нужно поскорее достичь крыльца», – пульсирует у меня в голове. Достичь. Или я опоздаю. Но теперь уже меня саму хватают за руку и сильно дергают:

– Их девять, Эш. Нас двое. Не самый лучший расклад.

– И что?

– Пусть перебьют друг друга. Они вряд ли заодно.

Мой внутренний голос протестующе вопит. И я сердито напоминаю:

– Мы на площади дрались с сотней.

Дэрил кивает, не трогаясь с места. Потом развязно прислоняется к стенке, держа арбалет под мышкой и спрятав другую руку в карман. Он настроен скептически, а его слова звучат желчно:

– Не рвись сдохнуть раньше времени. Вас бы поджарили, если бы не этот неудачник из партии Свободы.

Даже не могу понять, что меня злит больше – напоминание о собственной ничтожности или эти наезды. Но я опять просто в бешенстве и уже не против начать потасовку не с роботами, а со своим напарником:

– Этот неудачник платит тебе деньги, и только благодаря ему тебя не заспиртовали! Да мы обязаны ему…

– Тем, что нас зовут цепными собачками?

– Ты и до собачки не дорос!

– А Лютер ему чем обязан? Стрелой в грудь?

Засунуть бы этот арбалет Дэрилу в… но я сдерживаюсь и качаю головой:

– Ты идиот, Грин. Даже Глински понимает, что без нас Город обречен. И…

– Не знаю, кто здесь еще идиот, но…

Пока мы ругаемся, оконные провалы озаряет алый свет. Взрыв. Еще два. Череда выстрелов. Снова взрыв. Одна из уцелевших после пожара опорных балок ломается, часть здания с грохотом рушится. Становится очень-очень тихо. Улицу перебегает испуганная кошка.

– Ну вот. – Грин довольно улыбается и делает вид, что умывает руки. – Ждать всегда выгоднее, чем спешить. Пошли, Эш.

Я стою неподвижно, как вкопанная. Я все еще злюсь и поэтому громко рявкаю:

– Иди!

Он шарахается вбок.

– А ты?

– Сама разберусь, что делать, Дэрил! – Кажется, мои глаза вспыхивают, судя по тому, как Грина передергивает. – Пошел отсюда, я сказала!

Больше он не настаивает. Он подходит к своему мотоциклу и заводит его:

– Окей, детка, отчитаешься перед шефом. И выпьешь валерьянки.

Его мотоцикл срывается с места. Вскоре он растворяется в темноте, унося напарника к бабам, выпивке и прочим глупостям. А я все так же стою под снегом и киплю от раздражения.

Что я забыла у библиотеки? Наверное, дроиды давно превратили друг друга в груду металлолома. Интересно, что Сайксу и кому-то еще нужно было в развалинах?

…Когда я уже собираюсь отчаливать, я вдруг вижу невысокую фигурку. Антроид-подросток, прижимающий к груди какую-то папку, спешит завернуть в переулок. Я бросаюсь ему наперерез.

– Стой!

Я выпускаю пламя. Он уворачивается, смеется, показывает язык и в мгновение ока оказывается на крыше ближайшей пятиэтажки. Из чего Сайкс их только лепит?.. И не те ли документы, что нам так нужны, только что утащил этот маленький гаденыш? А я ничего не смогла сделать…

Фигурка в спортивной куртке исчезает из поля зрения. Но на этот раз я почему-то не злюсь. Во мне крепнет уверенность: мы еще устроим большую охоту. Я это знаю.

Я поднимаю голову к небу – его еще не заволокли тучи – и вижу горящее созвездие, состоящее из нескольких ломаных линий и прямоугольников. Все звезды белые, лишь одна, центральная, – пронзительно-голубая.

Это созвездие Цепных Псов.

Его отлично видно в Городе. Оно сияет ярче всех.

Скрытые шрамы

То ли я страдаю рассеянностью, то ли утром дверь нашего служебного здания еще не болталась на одной петле. А еще тут почему-то очень тихо, точно все обитатели штаба внезапно умерли, хотя даже от мертвого Вуги обычно достаточно шума… Где все?

Я не решаюсь снять куртку и медлю в холле, пытаясь убедить себя, что не ошиблась домом. Потом переступаю через осколки чего-то, что, возможно, еще недавно украшало нашу убогую обитель (ваза? графин с водкой? банка варенья?). Решившись, я быстро миную коридор, чтобы попасть в кухню, откуда доносятся слабые голоса.

Шеф, Элмайра, Вуги, Бэни и Кики чинно сидят за столом, как пионеры на «Свечке». Перед ними возвышается человек, которого я вовсе не привыкла видеть в своем гнезде, – Ван Глински. Он оборачивается. Его лицо перекошено от злости, что не очень-то располагает к теплому приветствию, учитывая, что в руках политик держит небольшую, но оснащенную штыком винтовку. Мимолетно скользнув по мне взглядом, он продолжает свою речь:

– …Мне приходилось мириться с его существованием. Я закрывал глаза на вас…

– Как и на людей, которых мы спасаем? – Элмайра усмехается. – Делая работу солдат, которых ты бросил? Они вчера показали, на что способны, нет?

«Единоличник» подступает и хватает ее за воротник рубашки. Он не пытается поднять ее на ноги, а просто встряхивает, как кошку. Ткань трещит. Кошка не сопротивляется. Лицо Элм остается непроницаемым, даже когда он склоняется к ее уху:

– Заткнись, Элмайра. Лучше заткнись. Тебе ли говорить о спасении? Ты много берешь на себя.

– Отпусти мою девочку, урод!

– Не стоит так говорить с ней.

Эти две фразы произносятся почти одновременно, первая громко, вторая глухо, но я различаю обе. За моей спиной появляются Хан и Джон, видимо, вернувшиеся с Юга.

– Ребята…

Пират повинуется почти незаметному жесту руки Элмайры и замирает. Некберранец обходит меня и делает несколько шагов по направлению к столу, явно собираясь вмешаться. Глински напряженно следит за ним, готовый кинуться при любом резком движении. Его пальцы выпускают Элм, и Айрин медленно проходит мимо и останавливается у окна.

– Мне не нужна защита. – Элм расправляет ворот и опускает взгляд на стол, сцепив руки так, что они белеют. – Не лезь не в свое дело, Джон. Так что вы еще скажете мне, Ван?

– Да как ты…

Львовский хлопает по столу тяжелой ладонью.

– Прекратите цирк! Вы заглянули на огонек, чуть не выбив дверь, просто чтобы убедить нас во всепоглощающей ненависти? Пятнадцать минут орете на моих людей и так и не объяснили…

Странно, что шеф не получил пулю в лоб еще в середине своего монолога. Но не получил. Более того, дослушав, Глински лишь криво усмехается и склоняет голову:

– Не надо увиливать. Я знаю, митинг устроили вы. Доказательства у меня есть.

Бред, абсолютный бред. Какие могут быть… Шеф остается невозмутимым. В его тоне даже появляется что-то снисходительное.

– Где они? Птичка, нарисованная какими-то дегенератами? И ли что-то посолиднее?

«Единоличник» вынимает из кармана какой-то лист. Я издалека вижу, что это черно-белая газетная полоса. Он расправляет ее и начинает читать:

– «По словам Джея Гамильтона, молчание длилось слишком долго, недавние волнения – лишь капля в море по сравнению с тем, что планируется осуществить благодаря скрытым резервам партии». – Газета снова исчезает в его кармане. – Я мог бы разочароваться в вас, Дмитрий… но я, к сожалению, вас неплохо знаю. Это сегодня положили в ящик нашего штаба.

Улыбка сходит с лица Львовского. Я ничего не понимаю. Ведь еще утром… Нет. Я не верю. «Харперсон Дэйли», наша официальная газета, не стала бы такое публиковать, а Гамильтон просто не мог…

– Бога ради. – Кажется, шеф охрип. – Профанация. Провокация. Вы должны сами понимать…

Глински явно нравится, что Львовский разозлился, нравится некоторое колебание в его голосе. Он чует слабину, и его ноздри хищно раздуваются.

– Понимать должны вы. Гамильтон – наивный дурак. Только поэтому он еще вас не убил.

– Мы…

Он затыкает шефа плавным движением ладони по воздуху. И его пронзительные глаза внезапно смотрят на меня.

– Юная мисс Артурс… А что вы забыли вчера вечером около сгоревшей библиотеки?

Вот это удар под дых. В последний раз я ощущала такое, когда восьмилеткой меня поймали ночью на приютской кухне и отволокли к директрисе. И, как и тогда, я затравленно озираюсь, понимая, что едва ли кто-то меня защитит. Бэни и Кики стараются сделать вид, что их здесь нет. Вуги и Элмайра ждут. Айрин будто погружен в себя, а Хан… у него на меня зуб, и я не «его девочка».

– У вашей расы принято чистить уши? Их забивает серой?

Как и в кабинете директрисы, я выдавливаю единственно возможное:

– Я ничего не делала.

Он чувствует мой страх. Так, наверное, чуют бешеные животные.

– Как вы попали на площадь? – Он впивается взглядом в мою подругу. – Ты, Элмайра!

– Хватит! – Шеф обрывает допрос. – Эшри, не смей раскрывать рта, и ты, Элм!

– «Не смей»… – Ван Глински повторяет почти нараспев и наконец перестает таращиться на нас. Шеф – мишень поинтереснее.

– На вашей совести двадцать семь погибших горожан за один вчерашний день. И этого вполне…

– А сколько их на твоем счету за все дни?

Еще одна личность, которую я не хотела бы видеть здесь. На пороге, спрятав руки в карманы куртки, стоит Джей Гамильтон.

Он бледен и растрепан, его глаза лихорадочно блестят. Движения – нервные и не совсем твердые: поврежденное плечо явно дает о себе знать. Но глава партии Свободы прямо держит спину и ровно дышит. И лишь чуть заметно покусывает губы.

– Не хочешь ответить за погром? И я даже поверил, будто…

Знакомая горькая усмешка. Еще шаг. Гамильтон подходит к противнику почти вплотную.

– Интересно, откуда ты выкопал свое «доказательство»? Купил статью в «Харперсон Дэйли»? И ли болтовня кого-то проплаченного из моего аппарата? Ну?

«Единоличник» не отступает и щерит зубы. Говорить с нами ему уже не нужно. Главная добыча пришла сама.

– Оппозиционная газета «Правда». Кто еще мог придумать подобное название?

Гамильтон лишь пожимает плечами:

– Я не знаю никакой газеты. Не переводи стрелки. Кроме тебя, сильных врагов у меня нет. Я… ничтожество.

Неплохой удар. По крайней мере, с последним не поспоришь. Эти двое смотрят друг другу в глаза, а затем Глински со знакомой прохладной учтивостью уточняет:

– Как подтвердишь? Тоже найдешь… – Его губы растягиваются в легкой улыбке – доказательство?

Ответ Гамильтон почти выплевывает ему в лицо:

– Мое свидетельство было бы надежнее твоих. У меня нет возможности купить вранье!

Они повышают и повышают голос, бросая новые и новые оскорбления. Никто не вмешивается. Даже шеф, скрестив на груди руки, просто смотрит в одну точку между потолком и дверным проемом. Я нервно дергаю молнию куртки – ужасно жарко, спина совсем взмокла. И тут мы слышим слова «трусливый красный выродок»…

…Когда глава партии Единства замахивается, я закрываю глаза и жду удара, но слышу лишь глухой щелчок.

– Потише, Ван. Мне уже не терпится.

Они застыли: штык винтовки Глински подрагивает, касаясь горла Гамильтона. В подбородок самого «единоличника» упирается дуло пистолета: указательный палец «свободного» лежит на курке. Так заканчиваются многие их попытки конструктивного разговора. Слишком многие.

Кики коротко вскрикивает и, сорвавшись с места, выбегает из помещения через боковую дверь. Топот маленьких ног похож на череду выстрелов. Гамильтон провожает ее взглядом. Сдавленный голос Глински нарушает наступившую тишину:

– Почему я не убил тебя вчера, когда твои цепные собачки бросили тебя…

О чем мы думали, оставляя Джейсона Гамильтона наедине с этим ублюдком? И зачем Элм вчера вообще спасла его шкуру?

– Пожара было вполне достаточно. Моих людей резали, когда они пытались выбраться, как какой-то… скот.

– Идиот. – «Единоличник» медленно выдыхает. – Я мог отдать приказ – и тебя, да всех вас, тихо зарыли бы на кукурузном поле. Зачем мне…

«Свободный» слегка наклоняет голову. Штык задевает кожу.

– Здание – это наше сердце. Впрочем, тебе не понять.

– Не понять?!

– Я знаю… – игнорируя его, продолжает Гамильтон. – Ты заходил в госпиталь, Ван. Хотел проверить, подыхаю ли? Но даже не рискнул показаться на глаза? Трус.

Можно ли придумать более нелепый и болезненный способ самоубийства, чем назвать трусом самого опасного человека в городе? Но Глински не двигается и тихо отвечает:

– Не за этим.

– Заплатить кому-нибудь, чтобы мне сломали шею на лестнице?

– Я…

– Вчера мне не стоило спешить на поиски. В Городе могло стать на одного диктатора меньше… – Он смотрит на меня, на Элмайру и вдруг крепко зажмуривает глаза. – Ради этого я готов пожертвовать парой своих людей.

– Не сомневаюсь. Жертвовать людьми просто.

– Ненавижу!

Левая рука Глински внезапно меняет положение: пальцы касаются рукояти пистолета. Так отец мог бы учить сына стрелять. Если бы существа вроде него могли бы быть отцами.

– Чего ты ждешь? Не можешь поднять руку на командира? Кто здесь еще трус.

Они опять смотрят друг на друга: лицо «свободного» искажено гневом, «единоличник» словно превратился в каменную статую. Командир… Элмайра, услышав это, вздрагивает. Нет, не просто вздрагивает. Ее передергивает, она бледнеет…

– Ван, хватит! – срывается с ее губ. Точно разбуженный этими словами, с места встает шеф.

– Оба. Вон. Я не буду повторять дважды.

Я напряженно перевожу взгляд с Гамильтона на Глински и жду, что случится раньше – хлынет кровь из перерезанного горла или брызнут мозги из пробитого черепа. В голову приходит мысль: хорошо бы одновременно. Тогда все проблемы закончатся за один раз. Я даже согласна сама вымыть после этого полы на кухне. Но не происходит ни того, ни другого.

– Айрин!

Джон отходит от окна. Он направляется к мужчинам, кладет руки им на плечи и отталкивает их друг от друга – без усилий, как котят. Странно… за несколько секунд, что он приближался, не шевельнулся никто. Точно некберранец остановил время или загипнотизировал всех. Впрочем, не удивлюсь, если он умеет и это. Его глаза встречаются с темными глазами Глински:

– Вы не правы. И… правы.

«Единоличник» всматривается в его лицо, потом отворачивается. Отводит оружие и покидает кухню, оттеснив Хана плечом. Быстро, без угроз. Гамильтон смотрит в пол, опершись рукой о стену. Мы не двигаемся. Становится так тихо, что я слышу ревущую в соседней комнате Кики, у которой, видимо, окончательно сдали нервы.

Я выглядываю в окно: Глински, привалившись спиной к зданию, чиркает зажигалкой, закуривает и выдыхает струйку дыма. Вскоре он исчезает в темноте улицы. Прямая высокая фигура, абсолютно черная, будто вырезанная из бумаги.

– Господи…

Элмайра стоит около меня и все еще трясется. Ее кулаки крепко сжаты, ногти наверняка впились в кожу.

– Что…

Не дослушав, она разворачивается и скрывается за той же дверью, куда убежала Кики. Сработал материнский инстинкт, или она струсила?

– Эшри.

От звука собственного имени я вздрагиваю. Джей Гамильтон кладет на стол какую-то папку.

– Документы по белым тварям. Там ничего интересного. Но если вам нужно…

Сказав это, он будто чего-то ждет. Я спешно отвечаю:

– Спасибо.

– Не за что.

Я замечаю, что его руки слегка подрагивают, а лицо опять побледнело: ранение напоминает о себе. Вчерашнее или… другие? Секунду я колеблюсь, говорить или нет, но все же говорю:

– Не переживайте. То, что он сказал о вас…

Я действительно собираюсь пожалеть его? Ха. Мы оба понимаем, что это бессмысленно. Джей Гамильтон разворачивается и идет к выходу, бросая:

– Вы знаете, что я всегда стараюсь быть честным со своими людьми.

Шеф, опершись обеими ладонями о стол, смотрит на «свободного». Пристально, тяжело, без привычной полуснисходительной улыбки.

– Настолько честным, что готовы пожертвовать парочкой, чтобы избавиться от собственного прошлого?

Словно контрольный в затылок… Но Гамильтон, обернувшись, спокойно отвечает:

– Возможно, Львовский. Но когда-то это предложили вы, а не я. Не забывайтесь.

Хлопает дверь. Шеф сверлит ее взглядом, будто хочет проделать в ней дыру. Бэни, Хан и остальные потихоньку расходятся, переглядываясь. Никто ни о чем не спрашивает, не возмущается, не шепчется. Собаки просто лезут в свои будки.

– Я поправлю петли, не волнуйтесь! – я слышу голос Вуги из коридора и иду в сторону рекреационной или – что для меня звучит проще – гостиной.

Элмайра и Кики сидят на широком подоконнике и смотрят, как падает снег. Света нет, я различаю лишь силуэты на фоне мутно-оранжевого неба. Две склоненные друг к другу длинноволосые головы, два профиля – хищный и по-детски нежный.

– Пора привыкать. Или ты тут не задержишься, как бы ты ни хотела. А ты нам очень-очень нужна. Эти двое…

Кики хватается за голову.

– …рано или поздно сведут Город в могилу. Я не хочу, чтобы первой пострадала ты.

– Но мистер Гамильтон – добрый! И мистер Глински не такой плохой. Папа говорит, дело в шрамах. Не на лице, а…

Кики закрывает глаза ладонями и не видит, как Элм страдальчески морщится. А я – вижу.

– Да. У него много шрамов, которых мы не видим.

– Ты хорошо знаешь, о чем говоришь… Откуда, Элм?

– Ничего я не знаю, Кики, – раздается ее сухой, насквозь фальшивый смешок. – А тебе лучше пойти спать. Ты такая бледная. Оставайся ночевать, я позвоню твоим предкам.

Кики понимает, что ей ничего не расскажут, но покорно принимает очередное проявление материнской любви. Она поднимается и идет к лестнице.

– Спокойной ночи.

Стучат ее быстрые дробные шаги. Элмайра по-прежнему мрачно смотрит в окно, чуть наклонив голову. Я подхожу, сажусь на место Кики и пискляво ее передразниваю:

– Ты хорошо знаешь, о чем говоришь…

Элм пристально смотрит на меня, будто не сразу узнает, и кривит губы:

– Подслушивала?

– Просто стояла рядом и не перебивала.

– Логика… – На этот раз она улыбается. – Да нет, Эш… все, что я знаю, – меня это бесит. То, что происходит. Я хотела бы видеть всех близких счастливыми. Не истекающими кровью. Не ненавидящими друг друга.

Близких.

– И это все?

– Да. – Она смотрит на меня и вдруг как-то сально ухмыляется. – Грин опять к тебе приставал?

– Даже не стану спрашивать, как ты догадалась.

– Где ты его закопала? Лишила классной возможности подрочить на любимого партийного лидера, глупая девчонка.

Она смеется над своей гадкой шуткой, но я делаю вид, что вовсе пропустила ее мимо ушей.

– Ушел домой. А у нас… – перевожу тему, – проблема.

Она продолжает нервно, как-то даже истерично посмеиваться, потом протягивает:

– Пробле-е-е-ма? У нас? Какая новость!

Ее бы встряхнуть сейчас, но она меня ударит. И я просто спокойно отвечаю:

– Я видела антроидов Сайкса. И тех белых роботов. Они искали что-то в сгоревшей библиотеке. В итоге один из антроидов все-таки умыкнул оттуда какую-то папку… И я его не остановила.

Она уже не смеется и внимательно меня слушает. Качает головой, вынося простой вердикт:

– Плохо. Да вот только… это не все проблемы, Эш. – Она подается чуть ближе и говорит чуть тише: – В твоих вещах рылись. В моих тоже.

– Да ладно? Когда?

– Утром, пока мы были у Гамильтона. Я успела немного прибраться. Но комнаты были просто вверх дном, как если бы проводили обыск.

– У тебя… пропало что-то?

Она задумчиво потирает подбородок и хмурится.

– Нет. Посторонних в штабе не было, камеры никого не зафиксировали… И знаешь, я даже не стала поднимать шум. Вообще никому ничего не сказала.

– Почему?

В ее глазах появляется слабый зеленоватый блеск.

– Что-то случилось, Эш. И… что-то подсказывает мне, что искали дневник Лютера. Но не нашли.

Я задумчиво смотрю за окно, на совсем пустую, темную улицу. И ловлю себя на том, что опять думаю о Гамильтоне. Может, надо было ему сказать?

– С чего ты взяла, что искали именно дневник? К то мог видеть его у нас?

– Дэрил, который был со мной в хранилище. Вэнди по какой-то случайности. Вуги и Хан. Да и Бэни мог увидеть. Или услышать наш вчерашний разговор.

– Ты еще скажи, что Бэни главный злой гений Города.

Элм фыркает, но тут же снова хмурится:

– Дневник надо увезти. Раз он не открывается, лучше его спрятать, пока не сперли.

– Есть идеи?

– Одна. Только она вряд ли тебе понравится.

– Ну?

Ее обутая в тяжелый ботинок нога что-то выстукивает по батарее. Шифр? Я пытаюсь разобрать сигналы в стуке, но понимаю, что он не имеет смысла. Элм, наклонившись, шепчет мне на ухо:

– Поехали к Анне. На Юг. Прямо сейчас.

– Сдурела? Почти стемнело! Может, завтра?

Она почему-то смущается и рассеянно отвечает, глядя в окно:

– У Джона выходной. Я собиралась съездить с ним. Отвезти какой-то агроприбор, который собрал Вуги. Штуковина как-то поможет фермерским работам Анниного свекра. Она то ли ускоряет рост растений, то ли…

– Так ты едешь с Джоном?

Я злюсь? Ерунда! Просто после тяжелого дня даже ерунда начинает бесить. Я оглядываюсь в сторону кухни: именно там остались Айрин и шеф. Нет, какого черта она пристает к нему? Ей что, мало других, кому она без стеснения вешается на шею?.. И почему Джон, который вроде бы любит уединение, согласился взять ее?

– Как… мило.

Но от Элмайры вряд ли ускользнуло мое желание хорошенько дернуть ее за волосы. Она фыркает и, продолжая болтать ногой, объясняет:

– Я напросилась сама, хотела повидать Анну. Но на самом деле вся эта нервотрепка меня замучила, я не хочу ехать. Может, поедешь ты… если не устала?

Признайся, Эшри: ты хотела это услышать. И все равно что-то – возможно, остатки разума – заставляет заупрямиться:

– Мы не общаемся с Джоном. Я не бывала у Анны и ее семьи.

– Дом как дом… – зеленые глаза Элм уже загорелись, – большая ферма. Курочки, коровки, свинки…

– Я не про это! Что я ей скажу? Привет, Анна, я прошу тебя спрятать в своем доме вещь, из-за которой кто-то рылся в моей комнате и теперь, возможно, попытается убить тебя?

– Ну да… Примерно так. Хотя можешь по дороге купить пиццу, это всегда примиряет с неприятностями. Пицца и смертельная опасность, идеальное сочетание!

– Элмайра!

– Да успокойся. Я предупредила ее по телефону, что привезу кое-что. Уточнять, что, она не стала.

Я устало потираю лоб, не зная, что еще ответить. Элм смотрит на часы.

– Семь вечера. Может, обернешься до девяти?

За два часа на Юг? Раньше, когда я летала, возможно, но сейчас…

– А если Анна работает?

– Она дома. Только недавно вернулась. Лечила людей, госпитализированных вчера.

Анна, как и Джон, обладает сверхспособностями – собственно говоря, как и все особи их расы. Только у нее они проявились в умении лечить. Когда она прикладывает свои прохладные ладони к ранам, это облегчает боль и успокаивает, помню, именно она лечила меня, когда я лишилась крыльев. У Джона этой силы нет. Хотя… есть. Просто он лечит другие раны.

Ехать или нет? На улице мертвые ангелы и тьма. Но провести несколько часов с Джоном и подышать южным воздухом – соблазнительная мысль. Равно как и вырваться ненадолго из штаба, который два политика будто пропитали ядом, прежде чем уйти.

– И-и-и твой отве-е-ет…

– Ладно, Элм. Я смотаюсь с ним к Анне, если он не пошлет меня куда подальше.

Ее физиономия сияет счастьем, будто изначально все так и было задумано. Элм вскакивает на ноги и громко вопит:

– Джо-о-он!

Дверь приоткрывается, Айрин заглядывает в комнату:

– Ты кричала? Что-то случилось?

Элм очаровательно улыбается, накручивая на палец прядь волос:

– Слушай, Джон, я очень устала и не хочу никуда ехать. Но мне очень нужно, чтобы Анна получила подарок, а Эшри подышала свежим воздухом и проветрилась. Как бы мне это совместить?

Некберранец переводит взгляд с Элм на меня и вежливо приподнимает брови:

– Пусть Эшри едет со мной.

– Гениально! Тогда давайте отваливайте скорее и возьмите тачку! Я попрошу Вуги прикрутить ту агрохрень. Эш, ты еще здесь? Собирайся!

Джон вопросительно смотрит на меня.

Я только виновато пожимаю плечами, стараясь улыбнуться. Я чувствую себя глупо… но не совсем. Все-таки иногда мне кажется, что Элмайра – слишком хитрая лиса даже для Города. И иногда я благодарна ей за это.

Крайний Юг

Южные районы не похожи на наши. Здесь даже пахнет не так, как на Севере: лесом, хлебом, табаком и землей. Необычная смесь, но она мне очень нравится – в ней есть что-то успокаивающее. Да и английский язык, на котором общается большинство южан, – равно как и приятный акцент, с которым они говорят на русском, – ласкает слух.

Сев в нашу служебную машину, я ухитрилась сразу заснуть, да еще и уткнулась лбом в плечо Джона. И вот теперь «южный» запах, особенно отчетливо чувствующийся по вечерам, разбудил меня.

– Ауч… – Я потираю затекшую шею. – Сколько времени?

– Почти девять. – Джон поворачивается ко мне. – Не поверишь, но мы постояли в пробке. Кто-то сегодня сильно опоздал домой из-за того, что часть центра перекрыта.

В темноте глаза у него все такие же синие, а кожа выглядит совсем бледной. Темно-русые жесткие волосы развевает ветер, врывающийся в салон из приоткрытого окна. На улице по-прежнему метель, и даже она не может перебить кружащий голову аромат другой жизни. Я перевожу взгляд на лихорадочно лупящие по лобовому стеклу, но абсолютно бесполезные дворники.

– Не волнуйся, я только отдам Анне кое-что и уеду. Не хочу никого обременять.

– Брось. Останешься на ночь. У Анны большой дом.

– Но я не знаю никого из ее семьи.

– Вот и познакомишься.

– Можно тогда я буду спать в сарае?

Он издает какой-то звук, напоминающий фырканье, и снова отворачивается.

– У Анны нет сарая. Но есть амбар.

– Что это?

– Я сам не силен в сельскохозяйственных терминах. В любом случае миссис Гамильтон не пустит тебя к свиньям и курам. Она считает, что все мы немного… странноваты. А куры – дорогое удовольствие.

Именно в этот момент я достала из сумки бутылку минералки и начала пить. И очень зря: слова заставляют подавиться:

– Миссис… – хватаюсь за горло. – Постой, твоя сестра замужем за… Джеем Гамильтоном? Тем самым?

Айрин все так же невозмутим.

– Нет. – Оторвав от руля руку, он хлопает меня по спине. – За Кларком. Но да. Это та самая семья.

– У Гамильтона есть брат? Но он…

Джон чуть снижает скорость. Мы уже выехали за черту Города и теперь плетемся по слабо освещенной пустой трассе. Дворники работают медленнее, и снег иногда успевает прилипнуть к стеклу.

– Джей Гамильтон, как и Элмайра, с Земли. Дом, в который мы едем, принадлежит его приемной семье.

А вот этому я почти не удивляюсь. Могла ли я ждать иного от человека, возглавившего такую партию? И с таким упрямством куда-то ее ведущего?

– А…

Джон слабо улыбается, напоминая:

– Моя сестра замужем за родным сыном его отчима. Почему мне кажется, что ты сердишься?

– Потому что мне кажется, что чтение мыслей у тебя – условный рефлекс… – я скрещиваю на груди руки.

Некберранец снова усмехается, не поворачивая ко мне головы, и продолжает:

– Свекор моей сестры – бывший глава партии Свободы.

– Тот самый, о котором я ничего не помню, потому что он ничего не делал?

– Да. Только не говори такого при нем.

Он произнес это хмуро, почти жестко, и я торопливо прикусываю язык: наверное, действительно не стоит болтать подобное о том, к кому отправляешься в гости, даже если едешь со святошей вроде Джона Айрина.

– Где он откопал нашего Гамильтона? – Я откидываюсь на спинку, чуть вытянув ноги. – Расскажешь? И ли это семейная тайна?

Джон не напряжен. Руки на руле лежат ровно. Но голос – совсем бесцветный.

– Семейная тайна. Я знаю только, что его подобрали на пустыре. Гамильтону было лет шесть, и он не мог говорить – эмоциональное потрясение. На той окраине есть овраг, в котором обнаружили разбившийся двухместный самолет. За ним даже спускались, но в итоге бросили эту затею.

– Значит, он прилетел не один…

Джон хмуро смотрит на часы.

– Неподалеку нашли труп мужчины лет двадцати пяти. Но мальчик, когда к нему вернулась речь, не упоминал, что его сопровождали взрослые. Гамильтоны решили взять его на воспитание. Искать больше ничего не стали. Пустырь – опасное место.

– Но Джон… – я смотрю на замершие дворники и пытаюсь осмыслить все сказанное. – Ведь это еще раз доказывает, что мы не… в замкнутом пространстве.

Айрин явно доволен этим прозрением.

– Не в замкнутом, просто в труднодоступном.

– Я никогда не спрашивала… Как вы с твоей сестрицей попали сюда?

Он устало потирает глаза и, оглядев пустую дорогу, немного прибавляет скорость.

– Наш корабль упал. Знаешь, я плохо это помню, как ни странно, и Анна тоже. Будто что-то отрезало. Вероятно, мы пытались уклониться от астероидного скопления, по крайней мере, корабль так пострадал, что его пришлось разобрать. Я понимал, что он больше не полетит, к тому же он потреблял топливо, которого здесь нет. Если бы я знал тогда Вуги, может…

– Джон…

– Да?

На некоторое время я замолкаю, собираясь с мыслями. Мне очень хочется рассказать ему про то, что мы с Элм и Ханом пытаемся раскопать, но что-то меня останавливает. Воспоминание об обыске в комнате лишь укрепляет опасения. И я начинаю издалека.

– Сегодняшние разборки… и то, что вчера на площади выкрикивали люди… Так вот. Как думаешь, Глински, он что-то знает? О том, почему Город, как ты сам сказал… труднодоступен?

– Что ты имеешь в виду?

– Он лжет? О н знает, как отсюда выбраться, и поэтому бесится из-за Гамильтона?

Джон чуть наклоняет голову. Я смотрю на его руки, все так же спокойно лежащие на руле, и вдруг понимаю, что разговор Айрину малоинтересен. Или даже не интересен абсолютно. Ведь я болтаю с, мать его, Последним Принцем… Джону давно плевать, где жить – здесь или на Земле. И я буду круглой дурой, если попытаюсь не замечать этого. Помедлив, некберранец все же отвечает:

– Нет, Эшри. Он ничего не знает. Ничего, что могло бы помочь в ваших поисках.

Я вздрагиваю и нервно цепляюсь пальцами за ремень безопасности. Начать паниковать? Некберранец ведь мне соврал, что не читает мысли. Он что-то знает или, по крайней мере, подозревает. И, может, именно поэтому сейчас тащит меня на Юг, в темноту, в чужой дом… черт возьми!

– Ты залезал к нему в голову? – Стараюсь, чтобы голос звучал спокойно. – К Вану Глински?

– Да. Приходилось.

– И что там? Есть планы подорвать наш уютный домик?

– Не думай о нем хуже, чем он есть.

Я уже слышала нечто подобное. Ах да, Кики… Может, он и неплохой. Не трус. Хороший военный, у него есть мозги. Но почему тогда все, что я вижу вокруг него, это битвы машущих хвостами сторонников вроде Дэрила и придушенной оппозиции? Долго еще Гамильтон сможет сопротивляться? В едь я не знаю ничего о предыдущем руководителе партии, который пятнадцать лет занимал этот пост. Когда он начинал, я была маленькой. Может… этот прошлый тоже вначале сражался, а потом просто махнул рукой…

– Нет, Эшри. – Голос Джона обрывает мои размышления. – Артур Гамильтон был личностью другого склада. Он сразу понял, что Глински ему не по зубам. Прости, но ты думала очень громко.

– То есть Артур Гамильтон…

Некберранец просто кивает:

– Глински действительно опасен.

– А сколько лет этот «опасный» и «не такой плохой» человек уже на посту?

– Насколько я знаю, не меньше тридцати.

Джон сворачивает на узкую проселочную дорогу. Мы едем мимо Южного кладбища – его ограда покосилась, кресты и памятники на фоне метели выглядят какими-то особенно огромными и тяжелыми. Я спешно отворачиваюсь – боюсь могил.

– А тебя не настораживает, что он выглядит довольно свеженьким?

Айрин неожиданно усмехается:

– А наш мэр? Он тоже неплохо сохранился.

– И хорошо, что сохранился, ведь лучше него…

– Никто не справится с Городом, – заканчивает Айрин. – А кто лучше Глински справится с его работой?

– Чем он там занимается, я не знаю и знать…

Отняв одну руку от руля, Джон загибает пальцы:

– Например, он построил приют, в котором ты выросла. До этого хорошо обустроенных домов для детей вообще не было, законопроект «О беспризорниках» разрабатывал он. Он расширил гарнизоны. Подписал документы на наше снабжение: хоть мы принадлежим «свободным», но у них не хватает денег. Его люди выводят заблудившихся из Коридора и отслеживают все происходящее на границах. И…

– Окей. Господин Бэрроу держит его не просто так. Но раз уж он такой крутой, бывший военный, самый авторитетный тип среди солдат, то как же его задача защищать людей? Если ты не заметил, вчера он справился с ней не очень хорошо.

Глаза Джона опять мерцают алым. Он разозлился? Может, и не зря нас с ним почти не ставят в боевые двойки…

– Глински не обязан расплачиваться за нерасторопность министров. За то, что оружие медленно разрабатывают. За то, что солдат перестали нормально тренировать. И ты кое-что перепутала, Эшри. Защищать людей – наша работа. И мы тоже с ней вчера не справились.

Его голос звучит спокойно. Хотя лучше бы он был раздражен или даже зол. Не было бы так погано это слышать.

– Джон…

К горлу подкатывает комок. Наверно, стоит что-то ответить, но я не могу; впрочем, я никогда не могла огрызаться на Джона. Сжавшись на сидении и не глядя на замелькавшие за окном постройки, я потерянно бормочу:

– Мы делали, что могли.

– Он тоже. Иначе его солдаты открыли бы огонь до вашего прихода.

– Но…

Впереди появляется огромный силуэт дома с ярко освещенными окнами. Распахиваются сами собой тяжелые кованые ворота. Я успеваю прочесть витые буквы на английском языке.

«Солнечная сторона».

– Приехали. – Джон останавливает машину. – Вылезай, Эш.

До моих ушей доносится звон маленьких колокольчиков, подвешенных над крыльцом. Анна ждет, стоя на верхней ступеньке. В руках она держит керосиновую лампу, в которой теплится золотистый огонек. Анна улыбается, сбегает с крыльца и одной рукой обнимает брата, кладет голову ему на плечо. Я слышу, как она что-то говорит на непонятном мне языке, а Джон отвечает. Потом он смотрит на меня и говорит уже нормально:

– Помнишь Эшри?

– Да, конечно! – Анна подходит ко мне. – Ваш рыжий огонек…

Она улыбается еще шире, окидывая меня с головы до ног критическим взглядом:

– Хорошо выглядишь.

Голос у нее грудной и такой же глуховатый, как у Джона. В нем всегда звучат эти мягкие успокаивающие нотки. Я по-прежнему думаю обо всем, что сказал Айрин, и поэтому, наверное, вид у меня хмурый.

– Замерзла? И дем в дом. Джон, затащишь огородную штуку в амбар?

– Есть, моя госпожа. – Он улыбается, изображая поклон.

Надо же, только мы пересекли границу фермы, как в нем будто что-то изменилось. Он стал еще спокойнее и… неужели хотя бы иногда он шутит? Определенно, последние дни богаты открытиями.

В доме темно и пахнет яблоками. Покачивая керосинкой, Анна идет по коридору, а я следую за ней. Некберранка останавливается перед дверью со вставкой из цветных стеклышек – они переливаются и сияют, намекая, что в комнате пока еще не спят.

– Вот вешалка.

Я отряхиваю волосы от снега и цепляю свою куртку на крючок, а Анна тихонько открывает дверь.

Уютное помещение, обитое светлым деревом: большой очаг, веревочные плетеные занавески на окнах, покрытый голубоватым линолеумом пол. Огромный холодильник, возвышающийся сбоку от меня, деловито урчит. За столом широкоплечий молодой мужчина в очках набирает что-то на маленькой печатной машинке. Увидев нас, он поднимает взгляд от листа и улыбается:

– Здравствуйте…

– Эшри, – подсказываю я, разглядывая его. – Здравствуйте, Кларк.

Это и есть муж Анны? Да, с лидером «свободных» у него общая только фамилия. Волосы у Кларка черные, лицо – добродушное, открытое, спокойное, с широковатым выступающим подбородком. За стеклами очков видны зеленые глаза. Его невозможно представить с пистолетом или нейтрализатором дроидов. Насколько я помню по рассказам Анны, Кларк – журналист, он пишет для «Харперсон Викли». И это единственное, что я о нем знала до сегодняшнего вечера.

– Что пишешь? – Анна садится рядом и указывает мне на стул напротив.

– Я? – Кларк рассеянно бросает взгляд на лист. – Скандальную статейку про последнюю кинопремию. Эшри, хотите чаю? Пирог с вишней на столе, мама испекла.

Я и правда проголодалась. Анна наливает мне чай, Кларк снова начинает выстукивать на клавишах. А я не могу не спросить:

– А про то, что вчера случилось, будете писать? Про бойню на площади? Там пострадал ваш брат.

Анна слишком резко ставит чайник на стол. Кларк смотрит на меня в упор.

– Мой… брат?

– Джей Гамильтон.

На губах журналиста появляется прохладная улыбка.

– У моего отца нет детей, кроме меня, Эшри. Давно уже. К тому же, к счастью, я веду светскую колонку. – Он поворачивается к жене: – Поработаю в комнате. Не буду вам мешать. Спокойной ночи.

Короткий сухой поцелуй в щеку. Дверь закрывается. Анна снова садится напротив меня, подпирает кулаками подбородок. В ее взгляде нет ни капли осуждения, но я все равно чувствую себя не в своей тарелке. Повела себя как дура, как всегда ляпнула. Я подношу к губам чашку, вдыхаю нежный мятный запах. Черт… Неужели я не могла догадаться, что если сам «свободный» не распространяется о родных, да и Джон не был настроен рассказывать мне подробности, значит, что-то в семье…

…не так.

– Мы не говорим о Джее Гамильтоне, – подтверждает мои мысли Анна и протягивает мне блюдо с пирогом. – Но не переживай.

– Почему не говорите?

– Эшри, а зачем тебе это?

– Я…

Действительно, зачем? Мне нет дела до «свободного». Он мне никто. Да и кое-что наверняка знает Элмайра. Если подождать, пока она напьется…

– Извини, Анна. – Я откусываю кусок пирога. Лучше поскорее сменить тему. – М-м-м, обалденно.

Она заправляет волосы за ухо и вдруг смущенно опускает глаза:

– Ох. Я ведь не подумала… Джей Гамильтон – ваш босс, и, конечно же, ты…

Я делаю еще один глоток и всматриваюсь в лицо некберранки:

– Я интересуюсь не потому, что он платит мне. Но если что, я не считаю его плохим.

– Что ты, что ты… я тоже. Да и моя семья, наверное, понимает, что… в общем, не бери в голову. Из-за того, что ты работаешь на него, никто здесь не будет относиться к тебе хуже.

– Тогда забудем.

Я улыбаюсь и снова принимаюсь за пирог. Анна не присоединяется, а просто подливает себе чаю и бросает взгляд в окно. Барабанит пальцами по столу – явно задумалась. Я снова обращаюсь к ней после некоторой паузы:

– Извини, если что не так. За эти два дня я изрядно вымоталась. И Гамильтон с Глински постоянно у меня на пути. Мне кажется, об их нелегких взаимоотношениях я знаю больше, чем любой самый голодный до сенсаций журналист.

Анна поднимается из-за стола и подходит ко мне. Она становится за моей спиной и кладет ладони мне на плечи.

– Ты много думаешь о других и совсем мало – о себе. Как твои крылья?

А вот-то ты и ошибаешься, Анна. Именно о себе я и думаю. И происходящее так воспринимаю в основном потому, что это касается меня. Может, именно поэтому меня бесит, как все вокруг постепенно становятся психопатами?

– Нормально. Спина в этом месяце не болела.

– Ты… летала?

– Нет. Ни разу.

– Ох, Эшри. – От ее ладоней исходит приятная прохлада, которую я ощущаю даже сквозь ткань свитера. – Хочешь, я…

Что-то в ее движении вызывает иррациональное отторжение. Такого не было, когда до меня дотрагивался Морган Бэрроу, хотя его прикосновение – между лопаток – можно было даже назвать немного интимным. Что же не так сейчас? Может быть, снисходительная мягкость? Вроде той, которую так любит навязывать Элм, со всеми ее «крошками», «милыми» и «огонечками»? Осточертело. Я отстраняюсь, разрывая контакт:

– Не напрягайся. Сама справлюсь, окей? – И, чтобы смягчить грубость, добавляю: – Джон и так слишком много помогает мне. Недавно меня ранили, так он волок меня до отдела на себе. Мне было стыдно. Знаешь, я не из тех, кого надо носить на руках. Скорее сама закину какого-нибудь принца на плечо. Может, даже вместе с конем, драконом или на ком там они скачут по долинам…

Анна улыбается и отходит от меня:

– Как у вас тут говорят, женщин надо носить на руках.

– У вас так не говорили?

Уже задав вопрос, я понимаю, что опять облажалась. У каждого – и у этой девушки тоже – есть свой проклятый, ненавистный тот день, когда рухнула жизнь. И вот Эшри Артурс опять напоминает ей об уничтоженной родной планете. Хороша гостья.

– Забудь, – быстро добавляю я, стараясь поймать ее взгляд. Но Анна по-прежнему кажется расслабленной и умиротворенной.

– Я была намного младше Джона, когда… все случилось. По вашим меркам мне было лет десять. Я… выросла в путешествиях.

– Меня кто-то звал?

На кухню заглядывает Джон. Анна оборачивается и подмигивает:

– Нет, братец. Мы болтаем на женские темы. Есть хочешь?

– Нет, спасибо. Пойду на чердак. Не забудь показать Эшри… – он вдруг усмехается, – сарай, где она будет спать.

Дверь закрывается.

– Что такое сарай? – с интересом смотрит на меня Анна. – Я приготовила тебе комнату, но если…

– Забудь. Комната сойдет. И, наверное, лягу прямо сейчас. Я так устала за день, что могу развалиться на куски и все такое…

Анна смотрит на меня как на полную идиотку. Моя болтливость в этой семейке явно не доведет меня до добра. Моя бестактность – тоже. Думая об этом, я поглядываю в окно, за которым по-прежнему валит крупный снег. Он все еще напоминает пепел.

* * *

Воздух Крайнего Юга пронизан лучами солнца и пахнет травами. Даже сейчас, глубокой снежной осенью. Такого больше нигде нет, разве только на Земле. Но, говорят, Земли не существует.

Я открываю глаза. В комнате светло, занавески тихо колышутся, хотя окно плотно закрыто. На обитых деревом стенах лежат косые полосы золота. Вокруг – приятная тишина.

Я спускаю ноги с кровати и иду по теплому деревянному полу. Мое окно выходит в сад. Деревья – яблони, буки и березы – давно стоят без листьев, земля покрыта толстым слоем снега. Но у забора снега нет и что-то золотится. Если присмотреться… да, это вереск. Так и не завял. Может, открыть окно?

– Уже проснулась?

В дверях стоит Анна – растрепанная, в длинной рубашке, но абсолютно не сонная. Она щурится от солнца:

– Не открывай, продует.

Я послушно опускаю руку.

– Ты всегда так рано встаешь?

– Да… привычка. Сейчас только восемь.

– А я люблю поспать. Я сова. Знаешь, такая поедающая мышей тварь, ведущая ночной образ жизни.

– Да, это похоже на тебя. Ну, кроме мышей… Зажарить тебе парочку на завтрак?

Хмыкнув, я возвращаюсь в кровать и закутываюсь в плед. Спешить некуда. И вряд ли в ближайшее время еще удастся выбраться в такие дикие места. Анна по-прежнему стоит в дверях, глядя на меня:

– Послушай, Эшри. Элмайра говорила, вы что-то хотите мне отдать…

Я вынимаю из-под подушки черную тетрадку. Чтобы я оставила дневник без присмотра? Ну уж нет, он сегодня спал со мной, а этой чести давно не удостаиваются даже плюшевые игрушки. Анна смотрит с разочарованием. Ожидала чего-то поинтереснее? Тем не менее она снова улыбается, склонив голову:

– Принесу кофе, и ты все мне расскажешь, ладно?

Анна, не дождавшись ответа, исчезает. Некоторое время я сижу, греясь на солнце и наслаждаясь тишиной, а потом – убедившись, что за мной никто не наблюдает, – раскидываю руки и плюхаюсь на спину. Как тут здорово! Совсем не как на унылом Севере и даже не как на острове.

Юг – удивительное место. Где еще можно увидеть летом столько пшеницы, подсолнухов, овса? Здесь хорошая земля, какой нигде больше нет. А самое странное и страшное – что Коридор проходит прямо сквозь поля. Точно кто-то испортил красивую картину, густо мазнув по краю черной гуашью. Шершавые колосья, облитые солнцем, и вдруг это – темное, пустое, мертвое. Ничего. Тьма предельна.

Звонок мобильного обрывает мои размышления. На экране высвечивается номер Элм. Некоторое время сомневаюсь: сейчас, когда я здесь, почему-то не хочется говорить. Вообще не хочется подпускать к себе что-либо связанное с той, северной жизнью. Но телефон надрывается, требуя ответа. Я сдаюсь и нажимаю кнопку:

– Да, мамочка.

– Орленок, привет. Разбудила?

Ее голос, как обычно, звучит спокойно и жизнерадостно. Значит, ничего не случилось, трубку можно было не брать.

– Уже встала.

– Скоро возвращаешься?

– Не знаю. Сейчас поговорю с Анной и, наверное, заберу машину. А что?

– Харперсон хочет нас видеть. Позвони, когда будешь выезжать.

– Хорошо, Элм. Пока.

Я отключаю телефон и некоторое время смотрю на померкший экран. Интересно, что от нас понадобилось великому и могучему королю газет? Но задуматься об этом не успеваю: Анна заходит в комнату, держа две маленькие чашки на овальном пластиковом подносе. Она ставит их на тумбочку и садится со мной рядом:

– Ну что?

– Элмайра звонила.

– Требует?

В ее синих глазах видна легкая насмешка. Анна, насколько я знаю, не завела подруг, и необходимости куда-то бежать по первому зову она просто не понимает. Она не раз говорила, что самое ценное ее вложение – личное пространство. В которое, вероятно, не допущен никто, кроме членов небольшой фермерской семейки. Что ж… быть одиночкой круто: никто не пудрит тебе мозги, все твои проблемы – только твои. Но это не для меня: после пары дней изоляции я готова говорить с цветочными горшками.

Мне остается лишь пожать плечами:

– Работа.

– Несомненно.

Вздохнув, я решаю замять тему и просто протягиваю ей дневник.

– Вот, посмотри на наш «секрет».

Некоторое время некберранка разглядывает тетрадь и осторожно водит рукой по замку.

– Надо же, какая интересная дырка…

– Хозяина застрелили из арбалета. Осиновой стрелой.

– Ого… – Теперь она проводит пальцами по обложке. – На нашей планете тоже были существа, которых убивали деревянным оружием. Они летали, обладали очень большой силой и пили… как это у вас называется… плазмокровь.

Забавно…

Некберра находилась очень далеко, но некоторые вещи удивительным образом повторяются. Наверняка там и привидения водились. Вуги говорит, они есть везде.

– Лютер – хозяин тетради – тоже этим баловался. Мы называем таких вампирами.

Анна кивает.

– Почему ты носишь это с собой? Он твой друг? Парень?

– Да я не ношу… Мы нашли ее совсем недавно. Точнее, Элмайра нашла в… немного неожиданном месте. И нам кажется, что с этим дневником что-то не совсем…

Я спохватываюсь. А нужно ли Анне знать? Наверно, лучше поменьше посвящать других, целее будут. Разумнее сделать скорбное лицо и соврать:

– Понимаешь, он был скрытным парнем. Нам надо узнать, что внутри. Может, Лютер что-то хотел сделать перед смертью или кому-то сказать. Но за дневником охотятся, и мы хотим его спрятать там, где искать не будут. Может, ты…

Анна по-прежнему держит тетрадь в руках. Судя по лицу, она о чем-то задумалась.

– Погоди, Эшри. Если ваш друг пил кровь и убили его деревянной стрелой… то он и существа с Некберры, наверное, принадлежали к каким-то родственным расам?

– Не знаю, я не сильна в этом. Я со своей-то расой не определилась.

– Просто если так… – она кладет тетрадь на колени и тянется за чашкой кофе, – я знаю, как открыть замок. Это простая хитрость, все эти…

– Вампиры?

– Ин’куррад. Темные, как говорили у нас… умели защищать свои вещи.

– Ну так давай!

Я беру тетрадь в руки, наблюдая, как Анна пьет – изящно, держа чашку за ручку и чуть оттопырив мизинец. Все-таки она немного сноб. Хотя и по-своему милая.

– Лучше ты сама. Погладь корешок.

– Что?

Анна усмехается:

– Ну давай.

Я провожу пальцами по шершавой обложке, абсолютно ни на что не надеясь. Скорее всего, Анна меня дурачит, но…

– Черт!

Щелкает замок. Тетрадь распахивается на середине. Мельком я вижу записи, сделанные шариковой ручкой, и быстро захлопываю. Мне очень хочется узнать, что внутри, но читать это, когда рядом Анна, не стоит. Теперь я не оставлю дневник на ферме. И вообще… пора возвращаться. Обстоятельства изменились.

– Как ты… это же просто книга! Она не живая!

Анна понимающе улыбается и встает с кровати.

– Некоторые смотрят на вещи не как мы. Нет предметов, которые не чувствуют ласки или злобы. Книга, особенно написанная от руки, – это тело. Самый лучший способ попросить ее открыть тайну – обращаться с ней как с живым существом.

Нет предметов, которые не чувствуют ласки или злобы. А я пинаю мотоцикл, когда он капризничает. Теперь мне даже немного стыдно.

– Анна, ты гребаный гений. Спасибо!

Да, мне и в голову такое не могло прийти. И не только мне, если вспомнить, как размахивал бедной тетрадкой Вуги.

– Рада была помочь. Останешься завтракать? Миссис Гамильтон сегодня испекла блинчики… – Анна вспоминает мою шутку и добавляет: – С мышами.

Стоит подумать. Судя по вчерашней реакции Кларка, в доме я не особенно желанный гость. С другой стороны… Нет, я не хочу уезжать, не попрощавшись с Джоном. У меня до сих пор осталось мерзкое чувство после вчерашнего разговора в машине, и мне хочется увидеть его, чтобы убедиться, что все по-прежнему нормально. Хотя бы нормально, на большее надеяться бессмысленно. Да и с приемными родителями Джея Гамильтона я даже не поздоровалась…

– Ненадолго, если ты не против.

Она с улыбкой кивает. Остается надеяться, что я не успею ничего испортить.

* * *

В доме пахнет чем-то очень вкусным: кажется, свекровь Анны – мастер готовки. Она стоит у кухонной плиты – блестящие черные волосы собраны в пучок, рукава светло-зеленого хлопкового платья закатаны по локоть. Булькает большой ярко-красный чайник, сразу в трех сковородках что-то жарится с негромким шкворчанием.

– Солнышко, доброе утро.

Обернувшись, она приветливо улыбается. Моложавое лицо не похоже на лицо фермерши: ухоженное, незагорелое, со следами легкого утреннего макияжа. Глаза, ясные и пронзительные, останавливаются на мне.

– Вы, должно быть, Эшри?

– Да, это я. Помочь вам чем-нибудь?

– Расставьте тарелки, девочки, все почти готово. Сейчас придет Артур… А вот и он.

Дверь, ведущая на улицу, распахивается, и в помещение заходит плечистый мужчина в ковбойке и джинсах. Он снимает широкополую соломенную шляпу – волосы у него светлые и мягкие, совсем как у Джея Гамильтона. Глаза голубые. Хм… не знай я всей этой истории с усыновлением, подумала бы, что они правда родственники.

– Доброе утро. – Анна кивает свекру.

– Доброе, Энни, привет, Роуз. – Он подходит к жене, быстро целует ее в щеку и тут же берет с тарелки блинчик.

– Не хватай, Арчи! – Миссис Гамильтон замахивается ложкой.

Анна смеется. Я продолжаю с интересом рассматривать Гамильтона-старшего. Он тоже замечает меня и даже перестает жевать:

– О, у нас гости?

– Да, это Эшри, она моя подруга с Севера и коллега Джона.

– Я скоро уезжаю, мне надо на работу. Приятно познакомиться.

Он смотрит на меня в упор. Выжидающе, с каким-то не очень добрым любопытством.

– Партийная?

Поспешно качаю головой. Тогда он подходит, протягивая свободную руку. У него огромная ладонь в сравнении с моей. Шершавая, неприятная на ощупь, горячая. Хватка железная. Интересно, что бы он сделал, скажи я «да»?

– За кого вы…

– Арчи! – Голос миссис Гамильтон звучит совсем не так ровно и спокойно, как минуту назад. Бывший лидер «свободных» выпускает мою руку и улыбается, окидывая всех нас взглядом:

– А я что? Я так, статистику провожу. Мне тоже очень приятно познакомиться, мисс. – Он садится за стол, на котором Анна уже расставляет посуду. – Как дела на северной стороне?

– С переменным успехом. – Я машинально растираю пальцы, которые он так сильно сдавил. Руку будто прокрутили в мясорубке.

– Правда? Никогда бы не подумал. Что-нибудь случилось?

– Можно и так сказать. В городе погромы.

– Кого громят? Моего непутевого сына?

Интересно, он знает, что «непутевого сына» еле привели в чувство в госпитале? Нет, наверно, не надо этого говорить. Я смотрю на побледневшую Розу Гамильтон и осторожно отвечаю:

– Не только. Правящую партию тоже. Но штаб «свободных» позавчера горел.

Гамильтон-старший хмурится и впервые отводит глаза, правда, только на пару мгновений.

– Я говорил ему не связываться с этим ублюдком. Доигрались… Быть войне.

– Не думаю, – я холодно улыбаюсь, глядя ему в лицо, – что мы допустим войну. Ее хочет только мистер Сайкс. Наша задача – следить за порядком. И ваш… хм… сын это понимает.

– Сомневаюсь, Эшри. Очень сомневаюсь.

Анна резко ставит на стол молочник. Как и накануне с чайником, движение выходит чересчур резким, Анна даже проливает немного молока.

– Эшри, сходи, пожалуйста, наверх, разбуди Джона.

В ее голосе слышится напряжение. Ну зачем я осталась, зачем?

Я покидаю кухню, миную коридор, поднимаюсь по широким деревянным ступеням. Скрип… скрип… я стараюсь не шуметь. И дышать ровнее.

На чердаке всего одна комната, из огромного окна которой льется золотой свет. Что-то пролетает мимо, задев меня по щеке. Я делаю еще несколько шагов и вдруг замечаю, что это была бабочка павлиний глаз: сейчас она застыла на обитой деревом стене.

– Эшри?..

Джон, уже одетый и явно давно проснувшийся, сидит с книгой на подоконнике. На его плече расположились еще несколько крупных, ярко-рыжих с фиолетовыми пятнами на крыльях, бабочек. Крылья складываются. Раскрываются. А с крыльев смотрят яркие, холодные, будто нарисованные «глаза».

– Я… думала тебя будить.

Я произношу первое, что пришло в голову. Бабочки меня заворожили, и я с трудом отвожу взгляд. Красота…

– Как спала?

– Здесь? Прекрасно!

Тут же я вспоминаю, что на кухне сидит хмурый Гамильтон-старший. И витает тень кого-то, кто давно не живет в этом доме, но чье присутствие здесь ощущается нутром.

– Прекрасно… правда.

Джон замечает перемену на моем лице и откладывает книгу. Жан-Поль Сартр, «Тошнота». Айрин медленно вытягивает руку – пересаживает бабочек на подоконник.

– Что-то не так?

– Да нет, просто… Джон, я, наверное, вчера несла чушь, и…

Он подходит ко мне и строго качает головой. Я замолкаю и опять кошусь на книгу в серой, без рисунка, обложке. «Тошнота»… Гадкое название. О чем она, интересно?

– Не переживай. Просто… – Айрин вдруг улыбается, – этот город был создан для перемен. Теперь их есть кому принести.

Я не хочу выяснять, с чего он это решил, может, он до сих пор под впечатлением от книжки? Нет сил ни соглашаться, ни спорить.

– Надеюсь, это перемены в лучшую сторону?

– Да. Идем вниз.

Я поворачиваюсь и снова смотрю на широкий деревянный подоконник, залитый утренним светом. Бабочки неподвижны, одна застыла прямо на книге. Будто мертвые, но весной – снова полетят. Интересно, они каждую весну учатся заново или… просто живут не больше одной весны?

Странная мысль. Я гоню ее прочь. Слишком много необоснованной надежды, больше, чем можно позволить себе в такую тяжелую неделю.

Дневник мертвого мальчика

Вейл Харперсон сидит за столом, уткнувшись в листы. Он правит очередную белиберду для «Харперсон Викли», толстого еженедельника, набитого всем, чем только можно: от телепрограммы до кулинарных рецептов, гороскопа и плакатов с полуголыми красотками. Или для «Харперсон Дэйли» – ежедневной бесплатной газетенки, засоряющей умы горожан политикой и кроссвордами. Собственно, если не считать литературного альманаха «Орфей», детского журнала «Кузнечик» и пары развлекательно-рекламных двухполосников, это все, чем богата городская периодическая печать. А Харперсон – гордый хозяин всего этого.

– Девочки!

Толстяк поднимается и идет нам навстречу. Он похож на какую-то птицу: острый длинный нос, близко посаженные глаза, прилизанные волосы. На нем его излюбленная одежда – черный пиджак нараспашку и белоснежная рубашка, наглухо застегнутая под горлом и заправленная в черные брюки. Образ дополняют гигантские меховые тапки – на работе Харперсон ходит в них, снимая свои начищенные ботинки. У него подагра или что-то типа этого.

– Что вам от нас надо, Вейл?

Элм улыбается. Ей Харперсон нравится, и он отвечает ей взаимностью. Он старается дружить со всеми в городе, в надежде откопать что-нибудь ценное для скандальных колонок. Грязное, пикантное, но политически выдержанное. Ведь даже ему приходится мириться с контролем Вана Глински, лично просматривающего каждый номер. Впрочем, Харперсону все же удается иногда обойти этот контроль. Иначе почему этот фанат Джея Гамильтона все еще жив?

– Хочу… – он потирает выбритый подбородок, – вам кое-что показать, идите сюда, скорее!

Он разворачивается и направляется обратно к столу. Повозившись, берет какой-то листок и, дождавшись нас, легонько трясет им перед нашими носами.

– Плохо работаете… Что это?

На бумаге жмутся одна к одной корявые буквы.

– «Ваши гнилые газетки сгинут в огне народной правды. Как и вы сами». О… – Элм приподнимает брови. – А вам не говорили, что вы стелющаяся под власть сволочь?

– Элмайрушка, дело не совсем в том, под кого я стелюсь… – Газетчик зевает, прикрыв рот пухлой ладонью. – Дело в приложении, которое я получил к письму. Вроде как анонимный отправитель решил показать, что у нас завелся… конкурент, не подконтрольный Вану Глински.

Харперсон запускает руку в ящик и вытаскивает несколько сложенных страничек. Хм… газета – мятая, плохо напечатанная, с мелким шрифтом… «Правда»? Не припомню ничего с таким названием, хотя… стоп, а не такой ли размахивал Глински вчера вечером? От одного прикосновения буквы немного смазываются. Элм, склонившись к моему плечу, начинает читать:

– «…легенда, на которой паразитирует как партия Единства, так и партия Свободы, конечно, придумана не некими абстрактными «врагами Города». Авторы ее заседают там же, в белокаменной башне мэрии, и крепко держат в своих руках десятки поводков своей псарни… иначе почему Джейсон Гамильтон так и не смог обнаружить ничего, что помогло бы вернуться…» Харперсон, вы сдурели такое про нас писать?

– Я? – Редактор тычет пальцем себе в грудь. – Вы вообще слушали меня? Вы в своем уме? Чтобы я…

– «Что касается, к примеру, Отдела профилактики особых преступлений, это такая же ошибка, как само существование аппарата в нынешнем его виде…».

Элм сворачивает газету. Харперсон снова берет листы, расправляет их и недовольно шипит:

– Сверстано иначе! Мои издания выглядят лучше. А эта тухлая риторика?! Думаете, я идиот?

Переглянувшись, мы торопливо качаем головами. Нет, определенно Харперсон не идиот. Он ценит свою работу и свою налаженную жизнь, у него нет наклонностей самоубийцы… а выпускать такое – как раз самоубийство. Я беру газету и начинаю ее неторопливо пролистывать. Статьи о наших неудачах, подробные разборы последних законопроектов и… карикатура. На третьей полосе.

– Оу… как… мило.

Мрачная горбатая фигура с крючковатым носом и темными глазницами стоит на горе костей и черепов, вторая – тощая, кривозубая, долговязая и в ковбойской шляпе, съехавшей на нос, – на эту гору лезет, хлебая на ходу кока-колу из бутылки. Среди останков видны надписи: «Экономика», «Социальное обеспечение», «Безопасность», «Наука», «Культура». И еще несколько других. На самом большом черепе – том, куда карикатурный Гамильтон упирается ногой, темнеет одно слово.

«Свобода».

– Кто… – Элмайра с отвращением переворачивает страницу. – Кто это прислал, черт возьми?

Харперсон устало потирает переносицу.

– Нам иногда пишут гневные письма. Наиболее буйных читателей мы заносим в картотеку. Не знаю, насколько это поможет, но попробую выяснить. Ей-богу, как гадко…

Элм со вздохом складывает газету пополам и вручает ему.

– А от нас вы что хотите? Чтобы дали автору по шее? Это…

– Я не думаю, что поможет. К сожалению или к счастью, время, когда людей можно было заткнуть побоями, прошло.

Он снова садится за стол. Берет красную ручку и вертит ее в пальцах:

– Просто не решился предупреждать вас по телефону. Я… чувствую, что настроения меняются. Возможно, тут замешан Сайкс, не знаю. Боюсь… – продолжает он после короткой паузы, – газетенка ходит давно. Наверху написано, что это шестой номер. Мне хотелось бы подготовить опровержение в ближайший выпуск «Викли», ознакомившись с материалами.

– Здравая мысль, – кивает Элмайра.

Газетчик только пожимает округлыми плечами:

– Нет. Это… как там было с Эзопом… «Выпей море». Но я попытаюсь.

– Попытайтесь.

Элм старательно изображает улыбку. Но я вижу, что она восприняла его слова всерьез. А ведь Джон сегодня тоже говорил что-то странное, и мне не понравился его тон, даже несмотря на то, что некберранец видел более оптимистичные перспективы.

Этот город был создан для перемен. Теперь их есть кому принести.

И теперь нам обещают огонь народной правды. Что за огонь будет гореть в этой темноте?

– Вейл?..

Но редактор уже погрузился в работу: голова опущена, язык высунут, ручка порхает, обводя что-то в статьях. Мы уже стояли на пороге, когда он окликнул нас:

– Ах да… если я выясню, кто отправитель письма, я дам наводку. Может, захотите с ним поговорить… Только без убийств. Море не выпить. Оно разлилось слишком далеко.

* * *

Мы с Элмайрой расположились в уютной закусочной на Втором Бродвее – одной из трех главных развлекательных улиц точно между Севером и Югом. Сейчас здесь тихо, почти нет людей, и мы наконец достали дневник. У Элм от нетерпения трясутся руки. Я заказываю две чашки кофе, и мы склоняемся над тетрадью.

– Страшно, Эш?

– Не знаю… – я дергаюсь от холодного прикосновения: она хватает меня за пальцы. И продолжает смотреть, широко раскрыв глаза:

– А вдруг там все тайны? Ответы? И даже эта мерзкая газета окажется чушью…

Невольно улыбаюсь: почему тогда замок оказался таким простым? Я думала, это я наивная. И все же я на что-то надеюсь: уже несколько часов я только и думаю, что о записях Лютера. Я провожу пальцами по корешку, и дневник раскрывается.

Почти сразу я замечаю, что из тетради вырвано очень много страниц. Первая открывшаяся глазам запись явно продолжает предыдущую. И мы начинаем читать.


В Городе. Пусто. Тут своя мобильная связь, и я не могу дозвониться ни на один номер. В небе летают твари, похожие и на птиц, и на пришельцев, и на людей.


Мы переглядываемся. Утерянные страницы явно рассказывали что-то о земной жизни Лютера и о том, как он прошел Коридор. Теперь их нет. Вампир вырвал их сам или…

– Коридор стер лишнее? Как будто у него ничего не было до Города. Но ведь было…

Голос Элм подрагивает. Она проводит пальцем по рваному краю, оставшемуся от выдранных листов, и переворачивает страницу.


21 марта.

Ни полиции, ни патрулей. Ни одной машины на трассе. Никого. Атомная катастрофа, а я случайно выжил? Темнота вокруг. Она дышит. Будто живая.

Утро. С солнцем происходит что-то необъяснимое. Оно появляется и исчезает, как в быстрой киносъемке. Хотя я уже сомневаюсь, что это солнце.

Ухожу искать помощь.


22 марта

Про вчера. Деньги в местном магазине приняли. Попытался расспросить продавщицу, где я, соврал, что на меня напали и ударили по голове. По-венгерски она не поняла. Кажется, здесь говорят в основном на русском. Хотя магазинный охранник, как оказалось, понимает и по-английски. Город – единственный здесь населенный пункт, остальное пространство темное и пустое. Когда я спросил, какая это страна, продавщица начала спрашивать, что значит «страна».

Еще ночь. Пусто. ВСЕГДА. Нет собак и кошек. Нет бродяг. Даже крыс.


23 марта

Когда я вышел из магазина, меня догнал человек. На его рукаве была повязка с двумя эмблемами – цветком подсолнуха и птицей на фоне белого квадрата. Он обратился ко мне на русском, потом переключился на английский. Оказалось, это его родной язык. Он назвался Альфредом Зелинским и сказал, что мне нужно обратиться в Службу реабилитации, и дал карточку с адресом.


24 марта.

Общая сводка. В городе скоро выборы. Только поэтому «за мной не пришли», не знаю толком, что это значит. Организацию, куда меня отправили, курирует местная партия. Ребята, которые там работают, смотрят на меня во все глаза, расспрашивают про Землю и вообще ведут себя, будто я пришелец. Разве что палкой не тыкают.

Вечер. Мне выделили комнату. Наконец-то я сплю на чем-то нормальном, достал крови – правда, свиной. Кроме меня, сейчас тут нет никого из землян. Говорят, я первый за последние два месяца.


Общая сводка. Продолжение. Коридор.

Место остается неизвестным. На вопрос про ворота и темноту мне сказали только, что все это было еще до того, как здесь поселились люди. Местные связывают это с «подпространственными заплатами» – нестабильными зонами (?). Я понял только, что они как черные дыры и что в одну из них я и попал, заблудившись. Больше ничего. Скрывают? Не знают?

Вечер. Мне оформляют документы и ищут жилье. Я прекрасно понимаю, что это значит.


29 марта

Особенно не о чем писать. Пытаюсь обжиться. Со мной много проводит времени Альфред.

Надо обобщить сведения, когда узнаю больше. Чтобы ничего не забыть.

Альфред.

Мы славно ладим. Он читал те же книги, что и я, и забавно подтрунивает надо мной, называя Дракулой. Благодаря ему все не кажется таким уж мертвым. Временами я даже забываю, во что влип.

Здесь есть красивые места. Например, огромное озеро, как Гарда в Италии. Остров. Там, говорят, много домов. Может, поселиться там?


4 апреля

Из нового. Изучил городскую карту (расширить описание).

Север. Смещен центр – мэрия, основные предприятия, телебашня. Много русскоязычного населения, всюду красные флаги.

Юг. Пешеходные улицы, театры, большие магазины. Предприятия легкой промышленности. В целом чище и спокойнее. Тихо днем, людно вечером. На Севере – наоборот.

За южной окраиной расположены фермерские хозяйства, мы туда ездили. Много американцев, они тоже «красные».

Запад. Нефтяные вышки. Шахты, где добывают руду. Маленький рабочий поселок поблизости. Ничего примечательного.

Восток. Торф, болота. Альфред почти ничего не говорит о Востоке, я добился только фразы «Здесь расстреливают преступников эти ублюдки». Туда можно ходить за кровью (?).

Интересная модель энергоснабжения: питание идет от четырех огромных кристаллов-генераторов, расположенных в четырех военных гарнизонах у самого края тьмы. Гарнизоны строились на месте закладки кристаллов, буквально выросли вокруг них. Откуда кристаллы – никто не знает, говорят, остались от прежних обитателей.

N.B. Прежние. Кто здесь жил? Может, из-за них все почернело, раз они смогли сделать такие мощные источники энергии? О ни наверняка были развитыми (узнать).

Ночь. Как всегда. Шизофрения? Паранойя? Может, меня окружают не люди, а инопланетяне в обличье людей? Мерзкие скользкие твари. Я такое видел в фильме.

Нет. Не хочу думать.

Нужно позвонить Альфреду. Альфред похож на человека.


6 апреля

Побывал в местном кинотеатре. Крутили «Мальтийского сокола», потом «Манхэттенскую мелодраму». Фильмы считаются новинками, а ведь они такие древние! Не Тарантино, определенно. Будто перенесся во времени. Не самое приятное ощущение, но в какой-то степени даже… мило. И попкорн тут вкуснее, а еще есть маленькие американские сэндвичи в соусе чили.

Из забытого. Телевидение. Транслируют в основном новости и шоу. Фильмы и сериалы тоже бывают – тухлые мыльные оперы и ситкомы. Да. Преимущественно ситкомы. Альфред сказал, что главная задача режиссеров – уместить «много интересного» в закрытых помещениях. Не напоминать людям о тьме. Сценаристы справляются. Люди довольны. Здесь вообще всем поразительно довольны, пока не наступит ночь. Впрочем и ночью – тоже довольны, просто зашторивают окна. Даже Альфред опускает жалюзи и везде выключает свет.

Вечер. Тоскливо. Смотрю на детей, которые выбегают из кино. Там крутили что-то о войне. Теперь они играют в красных и белых. Или… в «единоличников» и «свободных»?


9 апреля

Перевыборы прошли. Празднуют: сменился главный. О нем много разговоров.

Нужно узнать больше.

12 апреля

Новый лидер. Джейсон Гамильтон. Бывший военный, помесь фермера и панка.

Общая сводка. Партия Свободы (?). Программа размытая, главный пункт – сбор информации о Земле, поиск пути назад.

Но на нового босса возлагают надежды. Может, не зря.

Реабилитационную службу основал он, еще год назад. Эмблема с птицей тоже нарисована им, подсолнух больше не используется. Джейсон Гамильтон хочет все поменять.


19 апреля

Альфред попал под машину. Говорят, дело рук кого-то из партии Единства, хотя, возможно, обычный пьяный ублюдок. Никто не удивлен. «Хочешь искать свободу – готовься найти смерть» (?). У него сломано три ребра. Открылось кровотечение.


22 апреля

На прощание он сказал мне: «Здесь много тех, кто умеет летать. Ищи их. Держись их». Возможно, бредил, но…

Ночь.

Я хотел его укусить. Обратить. Когда он умирал, это могло бы его спасти, может быть. Но он был уже без памяти, а делать это без согласия… я не стал. Он умер на моих глазах – раньше я такого не видел: писк датчика, а потом вдруг длинный гудок. Это как твоя личная остановка сердца.

Странно, но только тогда я заметил, какие у него яркие глаза. Голубые. Немного безумные, и он был безумен. Все те, за кем он шел, безумны. То, как мы сидели в его квартире ночью с зашторенными окнами и смотрели дурацкие фильмы, – безумие. А за окнами – твари…

3 мая

Думал не писать больше. Потом просто вырвал часть старых страниц, все равно они не нужны.

У меня есть работа, которую подкинул Джейсон Гамильтон.


6 мая.

Общая сводка. Гамильтон занимается реформированием Департамента Безопасности. В городе строят первую тюрьму. Это нравится не всем, возмущены сторонники «восточных стрельбищ», по центральным улицам даже прошел марш. Участвовали солдаты, палили в воздух. Организованно (?).

Специальный Отдел профилактики особых преступлений почти сформирован.


8 мая

Общая сводка. Мои коллеги.

Начальник – русский, зовут Дмитрий Львовский, какая-то шишка. Не мутант, но чем-то меня пугает. Не могу объяснить, возможно, как говорит одна из местных девчонок, у него «стальные яйца». Кто знает.

О девушках. Эшри, которая умеет летать и управляет огнем. Элмайра (та, что сказала про «стальные яйца») владеет чем-то вроде магии. Вэнди быстрая, гибкая и вменяемая (!).

Есть еще темнокожий парень Дэрил, из-за которого из стен вылезают цветы и лианы. Бывший «единоличник». С ним следует быть осторожнее.

Также с нами инопланетянин Ханкоргарин’Ши, похожий на толкинского урук-хайя[5], только воняющего марихуаной. Говорят, он – амнистированный космический пират. Только без световых мечей.

Еще есть привидение по имени Вуги. Оно чуть не поубивало нас при знакомстве и постоянно ест.

Не знаю, что добавить, чтобы это не выглядело так дико.


10 мая

Патрулировал город с Элмайрой. Удивительно болтливая девица, к тому же она пыталась ко мне приставать. Мы немного разговорились. Оказалось, что она когда-то жила на Земле. Кем была – не помнит. Судя по боевой подготовке, могла быть наемницей (???).


12 мая

Общая сводка.

Почти у всех мутные истории попадания сюда.

Вуги сослан за какое-то преступление (?).

Элмайра проходила через Коридор (?).

Хан разбился на корабле (??).

Эшри – подкидыш и, судя по ее когтям и заостренным ушам, не совсем человек.

Из местных только двое остальных.

Львовский по-прежнему наводит на меня ужас. Иногда – особенно ближе к вечеру – я вижу вместо него что-то вроде сгустка энергии с пульсирующим сердцем, а потом он сморкается или чешет спину, ворча на радикулит, и я чувствую себя полным психом.

Не знаю, кому можно доверять.


17 мая

Вырвал оставшиеся страницы о Земле. И об Альфреде. Хочу похоронить собственную память. Мне снятся плохие сны, а раньше вообще ничего не снилось. Это хаос. И тьма.

27 июня

Вступил в партию Свободы.

Я должен был сделать это раньше.


Дальше записи появляются довольно редко: Лютер немного рассказывает о буднях Отдела, делится впечатлениями о Городе и нас. Снова часто мелькает имя Альфред, снова обрывочная общая информация. Жирно подчеркнутые напоминания: «узнать», «проверить», «запомнить». Вопросы и восклицания в скобках. Появление Джона, появление Кики. Нелестные характеристики обоих («еще один отмороженный гуманоид» и «маленькая плаксивая пионерка»).

В какой-то момент мы прерываем чтение. Элм смотрит на меня с тоской. Как ребенок, не получивший на день рождения желанную игрушку:

– Может, хватит? Это не то, что мы искали. И это не наше дело, что он там…

Да, она права. Это скорее похоже на… еще один склеп. Склеп мыслей и воспоминаний мертвого мальчика по имени Лютер Ондраши. Мальчика, который просто пил кровь, но в целом мало чем отличался от других. Вздохнув, я перелистываю очередную страницу.

– Если хлебаешь грязь, то хотя бы почерпни максимум витаминов и минералов. И…

Я осекаюсь. Снова вырвано много листов. Запись, на которую натыкается взгляд, сделана осенью этого года.


1 сентября

Сводка. Роботы получаются удивительные. Совершенные. Как живые. Парочку даже сделали с меня, еще парочку с каких-то земных поп-звезд, которые вроде как нравились дочери Сайкса и ему самому.

Хочу попросить, чтобы один напоминал Альфреда. Жаль, я почти не помню его лица.


– Он работал на… Сайкса? – громко, на весь зал, восклицает Элм и стучит кулаком по столу так, что чашки подскакивают. – Сучонок!

– По крайней мере, можно больше не гадать, кто его убил, – неожиданно спокойно говорю я.

Туда ему и дорога.


N.B. Дж. Г. И В. Г. (?!) опять ссорились – на дебатах. Иногда такое ощущение, что их конфликты – подстава. Это не дает мне покоя уже долгое время.

Стоит об этом подумать.


– Значит, не я одна так думаю.

– О чем?

– Об этих разборках. Их провоцируют.

Я постукиваю пальцами и не хочу на это ничего отвечать.

– Эш… – Элмайра рассматривает кофейные узоры. – Если просмотреть партийные программы, найдутся общие точки. Много. Они, эти двое, должны быть опорой мэра. И могут ею быть.

Все те кости и черепа, на которых стоит один и по которым карабкается другой. Карикатура в газете отвратительна. Но в чем-то правдива.

– Хм…

Я приподнимаю руку и заставляю маленький огонек плясать на указательном пальце. Огонь для меня сродни курению, только вместо дыма из ноздрей я выпускаю ярость из сердца. Официантка у стойки тревожно на нас косится, но не подходит. Элмайра тоже следит за золотисто-рыжим язычком – сосредоточенно, не мигая, как кошка за бумажной игрушкой.

– Я верю им. У меня есть причины.

Наши взгляды сталкиваются. Тяжело сглотнув, я качаю головой:

– У меня нет. И у многих из тех, кого ты защищаешь. Подумай об этом. Тебе не стоило заводить таких друзей.


17 сентября

Общая сводка. В архивах ничего о ранних поселенцах. Год, которым датируются первые документы (фрагменты газет, служебные списки), – 1936. Что произошло здесь, тогда или раньше? Ведь те, кого зовут «мертвыми ангелами», летают неспроста. В их перемещениях есть закономерность. Они ищут кого-то? Кто они? У них нет пульса, я мгновенно ощутил бы малейшее движение крови… но они и не мертвы. (?)


18 сентября.

«Дети Гекаты» (?!)

Опять кошмары.


22 сентября

Не знаю, как дальше делать так, чтобы попытки задержать антроидов проваливались. Если хотя бы один попадется, Бешеный Барон наверняка сможет его перепрограммировать, заставить показать дорогу. Что тогда?

Вечер.

Вэнди была сегодня грустной из-за того, что Дэрил опять встал в пару с Эшри Артурс, хотя накануне они поругались. «Горячая парочка» пока на плаву, надолго ли? Я изменил себе. Купил пончики, позвал Вэнди попить кофе. Не то что мне было интересно убить час времени на треп с ней… но, кажется, ее отпустило. Как чудно некоторые люди выбирают, кого полюбить. Будто руководствуясь внутренним мазохизмом. Чем больнее, тем крепче. Когда я сказал это вслух, конечно же абстрактно и без имен, Вэнди заметила интересную вещь:

– Мы не выбираем, кого любить. И никогда не знаем заранее, будет ли больно. Это как битва с новым врагом – ты не можешь быть уверен, что твоя броня выдержит.

Вероятно. Но у меня такое ощущение, что чаще всего самую лучшую броню просто вскрывают дешевым консервным ножом.

(?)


26 сентября

В «Детях Гекаты» – только фотографии мертвых ангелов. Что мы упустили?


2 октября

Снова сны. Альфред. Прогулка по острову. Когда мы пили пиво на скалах, он рассказывал про местные звезды. Ему нравилась астрономия, это было его единственное серьезное увлечение, кроме политики.

Он столько всего называл… но я запомнил лучше всего созвездие Цепных Псов. Его хорошо видно каждую ночь. Правда, оно скорее похоже на уродливую елку, я не нахожу в его очертаниях ни одной собаки.

Во сне, когда мы уже плыли назад, созвездие упало и придавило лодку. Мы захлебнулись, и я в ужасе проснулся.

Кажется, пора начинать принимать таблетки.

Вечер.

Мне не нравится Джон Айрин. Он заметил, что я плохо выгляжу, и начал расспрашивать меня про бессонницу. Предложил подлатать мое сознание, поискать там причину плохих снов, Фрейда ему в задницу. Послал к черту, мне и так предельно ясны все причины. Он не обиделся, только вручил мне пузырек валерьянки, кивнул и ушел сквозь дверь. Псих.

Возводить в мозгах кирпичные стены (?). Не уверен, что в случае чего это поможет.


4 октября

Не спал. Спустился, болтал с Вэнди, которая дежурила у экранов. Мы вроде неплохо понимаем друг друга. Может, пообщаться поближе? Попросить Львовского ставить нас вдвоем? Когда все немного утрясется, когда будет время. Хотя, если лодка «Дэрил-Эшри» даст течь, у меня нет шансов.


8 октября

Общая сводка. Проект «Серебряная колба».

(???)

Двое ученых (?). Неизвестно, была ли работа закончена. Убиты (?).


12 октября

Общая сводка. Авраам Гранге (?) упоминался в газетах, еще когда я был на Земле. Говорили о каком-то открытом им законе в физике. И о его пропавшей внучке…

Может быть, обратиться к Айрину с его телепатией? Но он может узнать лишнее.

Я доверяю им все меньше.


9 октября

День рождения.

Я предпочел бы вообще не отражаться в зеркале, как болтают о вампирах. Но я отражаюсь. Или… это не я? Кто этот парень? Бывают минуты, когда я совсем не ощущаю себя. Сам себе чужой, чужое сердце и чужие глаза.

Мне все труднее бороться. Может быть, из-за того, что я не спал нормально уже полторы недели. Тьма и хаос вокруг стали моими приятелями. Еще немного – и они сожрут меня изнутри.

Вечер. Выпили с Вэнди. Она достала где-то вино, которое мне понравилось. Подарила футболку с могильными крестами, сказала, что сделала эскиз сама, оказывается, она с детства любит рисовать.

Было забавно. Я даже зачем-то попытался ее поцеловать. Отбрила. Сказала, что просто отдает долг за то, что я тогда ее выслушал за кофе.


12 октября

Так я и думал. Лодка «Дэрил-Эшри» идет ко дну, они все чаще ссорятся, и Вэнди вообще ко мне не подходит. Смешно вдвойне, учитывая, что у нас ничего не было.

Спал опять ужасно.


14 октября

Видел его.

От его лица ничего не осталось, даже глаза другие… но я понял. Понял, что он не просто так явился. Но то, как он назвал себя… нет. Может быть, у меня просто поехала крыша, может быть, оттого, что я в последнее время редко пью кровь. Скорее всего, так и есть.

Посмотрим, что будет завтра.


15 октября

Опять снились кошмары, в которых меня пожирали живьем здоровенные собаки. Воспоминания о вчерашнем все так же свежи. Да еще две курицы, Элмайра и Эшри, вчера видели меня. Если они проболтаются шефу, будет скверно, он натравит Айрина. Пока все только пялятся и шепчутся. Вот бы им оторвало головы.


20 октября

Сводка.

У него есть двойник. С. готов отдать.

18:00.


Больше записей нет. Цифры – шесть часов вечера – и адрес рядом обведены в жирный круг. Элмайра берет тетрадь в руки и начинает яростно ее трясти. Затем швыряет ее обратно на столешницу. Я хватаю подругу за руку, одернув:

– Мы и так привлекаем к себе внимание. Сбавь обороты.

Элм косится на официантку, застывшую у кухонной двери с тарелкой в руках, и пожимает плечами. Оставляет на столе деньги и встает:

– Идем.

Мне остается только последовать за ней. Дневник в черной чешуйчатой обложке словно обжигает мои руки. Чужие слова одно за другим отпечатываются в мозгу.

* * *

– Куда?..

Мы на самом краю Второго Бродвея. По виднеющейся впереди дороге туда-сюда проезжают машины. Элмайра останавливается, будто только сейчас осознав, что я рядом. Поднимает голову и смотрит на небо.

– Не знаю.

Я осторожно беру ее за руку.

– Выше нос. Нам есть с чем работать.

Она кусает губы.

– Эш, только подумай! Он мог навредить нам, мог просто уничтожить, и…

Ее реакция очень характерна для меня. А вот сама я ощущаю внутри не ярость, а холод. Тоскливый холод, который появился после прочитанного. Тьма и хаос вокруг стали моими приятелями. Еще немного – и они сожрут меня изнутри.

– Лютер хотел домой. Он не убил нас. Никого, и…

Элм выходит из себя:

– Ты что, тупая, Орленок? Теперь я точно уверена, что в наших вещах рылся свой. Кто-то, кого Лютер переманил! Крыса!

Я вздрагиваю. Это настолько мерзко, что я прощаю даже «тупую».

– А может… не дневник искали?

– А что тогда? Мои презервативы или твоего плюшевого мишку?

– Не знаю. Не хочу знать. Кстати, у меня нет мишки. Ты взорвала его, когда я бросила Дэрила.

Элм тяжело вздыхает, собирается что-то ответить, но не успевает: пищит мобильник. Она вынимает его из кармана и рассеянно смотрит на экран. Потом поднимает глаза:

– Харперсон. Разгневанный читатель – некий Тэд Макдугл. Адрес есть. Ну что… едем?

– А может, ты одна слетаешь?

– А ты?

– А я тебя подожду.

Элм некоторое время с сомнением смотрит на меня, потом качает головой:

– Ага, а мне потом отвечать, если тебя пристрелят!

Уже скоро мы догоняем небольшой ярко-оранжевый трамвай и запрыгиваем в него. За нашей спиной с сухим резким щелчком закрываются двери. Приятный женский голос объявляет начало маршрута и советует держаться за поручни.

– Эш! Есть талончик?

Но я почти ее не слышу. Обернувшись, я бросаю взгляд через стекло на улицу – малолюдную, почти пустую. Кажется… там тень. Но мало ли теней бродит по Городу? И все ли они следят за нами? Я выбрасываю это из головы и плюхаюсь на сиденье под мелодичный трамвайный звон.

* * *

Нечесаная женщина в грязно-синем халате не торопится пропускать нас в квартиру, из недр которой тянет чем-то жареным. Мой желудок сжимается: я неважно переношу жирную пищу, а тут явно перестарались с маслом. Это запах бедных окраинных кварталов, где едят дешевую дрянь. Почему-то я уверена, что в привилегированном поселке «Аквилон», где живут партийцы, пахнет совсем не так.

Элм, вежливо улыбаясь, показывает удостоверение:

– Мистер Макдугл дома?

– Тэдди? С утра свалил. – Она вытирает руки о халат и присматривается к нам более внимательно. – А что вам нужно?

Элм игнорирует вопрос. Поймав ее колючий взгляд, женщина не настаивает.

– Может, мы подождем?

Она хмыкает:

– Он и завтра явиться может. И не особо трезвым.

– А вы, простите, его…

– Да что я, совсем, что ли? Сестра. Живем с дочкой тут, жена уже несколько лет как удрала. Купилась когда-то на южные корни…

Раздается детский плач. Женщина разворачивается и, бросив «сейчас», удаляется. Элм делает несколько шагов вперед и осматривает коридор – обшарпанный, с драными обоями и маленькой тусклой лампочкой.

– Интересно, куда он ушел. Отправлять письмо?

– Да, он что-то болтал про письмо! – раздается голос женщины. – Он вообще в последнее время немножко чудит, мелет что попало… – Вернувшись, она прислоняется к стене и достает из кармана халата сигарету. – Нет, не то чтобы я сама любила главных, но это не дело.

Она шарит по карманам в поисках спичек. Я протягиваю руку, огонек пляшет на кончике пальца. Женщина вздрагивает, но почти сразу прикуривает, не сводя с меня любопытного взгляда:

– Интересным копам понадобился Тэд. Он что, натворил что-то?

– Просто нужно кое-что выяснить. А власть… – Элм нервно улыбается, похрустывая суставами пальцев. – Таков закон, мэм. Когда власть есть, ее ругают. Когда она действительно плохая, – свергают.

Женщина нервно вздрагивает и поплотнее запахивает халат.

– Да бросьте. Зачем воду баламутить. – Она выдыхает дым. – Хотя знаете, Тэдди как-то говорил что-то похожее… напился, орал на весь дом что-то вроде «Нас легионы, мы пламя!». Дочь разбудил, дурень… А все оттого, что дрянь всякую читает.

– Дрянь? Вы про «Харперсон Дэйли»?

Женщина мотает головой:

– Так, бумажки. Случайно нашла, когда убиралась. Так он орал про важные тайны, революционную прессу, где мне, курице. И я ведь даже сказать ничего ему не могу, потому что у него наконец бабки появились хоть какие-то. Может, работу нашел… та же организация «Жизнь» подсуетилась. Они много шляются в наших краях: то бесплатные майки раздают, то зарядку проводят, то вечера в ДК. Слышали? Тэд к ним прилип, может, правда его куда устроили? Говорят, они могут. Всякие программы по уходу за животными, возделыванию полей… не знаю, девочки. Правда не знаю.

Она замолкает. Потом снова с тревогой смотрит на нас:

– Не думаю, что он приворовывает или что… Он бездарь, но честный. Служил. Мечтал когда-то стать полицейским…

– Верим-верим. – Элм дружелюбно кивает. – Мы еще навестим вас. До свиданья. Эш, идем?

– Чао, полиция, захаживайте!

Она закрывает за нами дверь, и мы торопимся вниз по грязной лестнице. На улице Элм, оглянувшись, хмурится:

– Неужели многие так живут…

– Так – это как?

– Как… мусор.

А то не знала. Не всем везет родиться уродом и попасть на правительственную службу. Мысли вкупе с въевшимся запахом прогорклого масла вызывают у меня тошноту.

Звонит телефон. Элмайра вынимает его из кармана и нажимает на кнопку:

– Да?

Почти мгновенно она меняется в лице:

– Нужны? Нет? Сколько погибших? Боже мой… А… как его зовут? Что? Ох… да нет, я потом тебе скажу. Нет, не в штаб. Звони, если вдруг… да, до связи.

Элм молчит, глядя на потемневший экран. Я с силой дергаю ее за рукав, и она поднимает глаза:

– Нападение в центре. Ребята едва успели. Шесть раненых и один убитый. И это… Тэд Макдугл. Разгневанный читатель.

Мы все понимаем одновременно. И срываемся с места.

* * *

Улица Шолохова – одна из самых узких и тихих в центре. Домики не выше трех этажей, почти соприкасающиеся друг с другом балконы. Харперсон сам выбрал эту относительно закрытую и уединенную часть района для редакции, и сегодня это не сыграло ему на руку.

Дверь выбита, на месте стола охраны – огромная дыра в полу. Мы с Элм летим по пустым коридорам: она в прямом смысле, я – почти. Трупов не видно: наверное, сотрудники разбежались, едва заявились гости, а тем некогда было никого преследовать. И все же – судя по следам от выстрелов – дроиды прошли здание насквозь, пока не добрались до верхнего этажа, где всегда работает Харперсон… а когда он увлечен, он не замечает ничего вокруг. К тому же он часто надевает наушники, слушает то рок-н-ролл, то Шаляпина. И поет.

В его кабинете разбросаны стулья. Дымится огромный монитор. Но здесь тоже никого нет, зато на полу лежат с полдюжины деактивированных белых дроидов. Жалюзи чадят, стоит едкий запах горелого пластика, окно выбито, в комнате гуляет ветер. Вокруг гулкая тишина, и слышно, как со стола капает кофе. На стакане видна знакомая надпись.

Аверс или реверс?

Элм оглядывается вокруг. Затем залезает под стол, снова вертит головой. Сигнализация воет, около батареи валяется обгорелый махровый тапок.

– Это… все, что осталось? Уроды!

Я молча пинаю шкаф. И вздрагиваю, слыша оттуда сдавленный вопль. Замираю, Элм тоже, но уже через секунду мы одновременно распахиваем дверцы.

– Иисусе!

Харперсон сидит под пустыми вешалками и таращится на нас. На его голове – дурацкие наушники (подарок Вуги), в которых поет старина Элвис. Рубашка редактора закоптилась, волосы стоят дыбом, а к груди он прижимает пожарный топор.

– Вы целы? – Элм протягивает ему руку. – Что случилось?

Выбравшись, он оглядывает разгромленный кабинет и останавливает взгляд на процессоре.

– Верстке каюк…

– Они… взяли что-то?

Харперсон вынимает из шкафа папку, на которой он сидел. Отряхивает ее и показывает спрятанный туда номер «Правды».

– Никто из них отсюда не вышел. Вот этому… – он поддевает носком ботинка одного из роботов, – я руку отрубил. Сам!

Остается только поздравить его. И поскорее узнать подробности. Элмайра присаживается рядом с одним из дроидов на корточки и тыкает в его грудь ногтем.

– Как вы остались живы? Не топором же…

– Не топором. Благодаря науке!

Он лезет в карман. На ладони у него лежит белый шарик-деактиватор.

– Джей Гамильтон заходил неделю назад и оставил вот это. Экспериментальный образец. Может, ему понравилось, что в одном из выпусков я назвал его «нашей надеждой» и «горьковским буревестником свободы», а мистер Глински это прошляпил?

Элм нервно смеется и, выпрямившись, заглядывает Харперсону в глаза:

– Вы ведь понимаете, что вы чудом выжили?

Он отвечает с непоколебимой уверенностью:

– Это потому, что я редактор. А это профессия для храбрых…

– Газета не должна была попасть к вам.

– Но мне ведь ее прислали!

– Человек, который сделал это, убит! Будет лучше, если…

Элм тянется за папкой. Но Харперсон ее не отдает.

– Это же сенсация!

Глаза редактора блестят. Ненавижу, когда у него такое настроение. Если он входит в раж, то забывает обо всем на свете, например, о том, что только что едва не обделался.

– Я выставлю это как провокацию. Одним махом задели и правящую партию, и оппозицию! И вы мне поможете. Эшри, возьмите фотоаппарат в том сейфе. Все корреспонденты разбежались…

Мне ничего не остается, как подчиниться, хоть Элм и смотрит на меня озадаченно.

– Снимайте этих роботов. Вот так. Да. И разбитое окно. А теперь меня с топором! Вот, чудесно.

Он позирует мне, выпятив живот, еще минуту и тут же начинает строчить что-то в блокноте. Элмайра нерешительно переминается с ноги на ногу:

– Я вызову копов, ладно? И мы уйдем.

– Конечно-конечно! – Не переставая писать, редактор движется к двери. – Вы же проводите меня?

Элм подбирает с пола его портфель и, взяв его под мышку, идет следом.

– Вейл, извините… домой вы не пойдете. Вам попросту и не удастся туда дойти.

Он прячет блокнот в карман брюк и сердито переводит взгляд с нее на меня.

– Из-за идиотской провокационной белиберды?

– Видимо, да. Пожалуй… поживете под нашей охраной. Пока.

Он жалобно оглядывая кабинет:

– Номер горит, и все эти трусливые гады, мои сотрудники, разбежались!

– Наши компьютеры в вашем распоряжении. Не тревожьтесь.

– А материалы? А жесткий диск?

Я резко выдергиваю из процессора все шнуры, взваливаю его на плечо и подхожу к Элм. Харперсон молча наблюдает за происходящим, а затем качает головой:

– И все-таки я не верю…

Я, если честно, тоже. Что такого в этой идиотской газете, что ее редактора чуть не поджарили? За что убили того гражданского?

– Вейл, дайте, пожалуйста.

Он лезет в папку и брезгливо вынимает листы. Я снова изучаю верхний из них и сразу натыкаюсь взглядом на карикатуру с черепами и костями. Хотя… начитавшись такого, можно и поверить. Особенно учитывая, что…

– Они ничего не говорят. Почти не дают интервью. И эта цензура Глински… – Харперсон продолжает мою мысль. Мы уже стоим в коридоре, он пытается прикрыть дверь. – Безликая власть хуже, чем плохая, так я считаю. Если народ не знает, кто им управляет, ему можно вбить в голову все, что угодно. Доступная информация, знаете ли, в цене…

Элм задумчиво смотрит на процессор у меня под мышкой.

– Не знаю, Вейл. Если власть неплохая, так ли важно видеть ее лицо? Оно может оказаться не самым приятным. Знаете, я читала, что в одном земном государстве правил король, который болел проказой. Это болезнь, разъедающая тело – и лицо тоже – язвами. Но его страна была великой[6].

Редактор снисходительно фыркает. Я пожимаю плечами, понимая, что мы вернемся к этой теме еще не раз. Мы выходим на улицу, с неба капает.

Элмайра осматривается. Улица пуста: вряд ли кто-то высунет нос вскоре после нападения. Удовлетворенно кивнув, она ждет, пока Харперсон поравняется с ней. Достает волшебную палочку и…

– Эй!..

Харперсон не успевает закончить. Его окутывает оранжевое сияние, а в следующую секунду я вижу перед собой огромного кремового мопса с черной мордочкой. Песик смотрит на нас с обидой и удивлением.

– Довольно своеобразная маскировка… – Я перевожу взгляд с мопса на Элмайру.

Подруга усмехается, беря пса на руки:

– Хоть немного тишины.

Да, пожалуй, я буду рада тихой дороге домой. Дневник, переставший быть загадкой, не дает мне покоя. Как и карикатура. Как и слова Харперсона о «безликой власти». Я не знаю, могу ли я с ними согласиться, но кое-что знаю точно. Лицо нашей власти покрыто шрамами. Они такие же глубокие, как тот, которым в тот день украсили мою спину.

* * *

– Собачка! – радостно встречает нас Кики в коридоре.

Девушка подбегает и начинает трепать мопса по загривку. Тот мотает головой и тявкает, Элм осторожно опускает его на пол, легонько хлопает, и тут же магия прекращает свое действие. Харперсон, отдуваясь, оглядывается и возмущается:

– Как вам не стыдно? Страшнейшие сорок минут в моей жизни, вы…

Он замечает склонившуюся над ним Кики. Его лицо тотчас меняется.

– Дитя, я так рад встрече. Вейл Харперсон, вы наверняка читаете мою газету. Как ваше имя?

Представившись, малышка протягивает руку. Пожав ее, он поднимается и снова смотрит на нас. Его настроение переменилось:

– Я так благодарен за то, что вы приютили меня! – Харперсон восторженно любуется Кики. – Понимаете, я рисковал жизнью, спасая честь газеты, на мою редакцию напали двадцать дроидов! – поясняет он ей.

Допустим, всего десять… Но когда Кики вопросительно смотрит на нас, Элм кивает.

– Нашли кого-нибудь?

– Нет. Все уже вернулись, ждали только вас и Хана… Шеф устраивает сбор, сегодня мы опять ночуем тут. Пойдемте на кухню. И вы, наверное, тоже.

Последняя фраза была сказана в адрес Харперсона, но он не рад приглашению:

– Если покажете свободный чулан, где я смогу жить, не вмешиваясь в ваши тайные дела, я буду счастлив. А если найдете компьютер и человека, который спасет это… – он указывает на процессор, который я опустила на пол, – я буду до конца жизни носить вас на руках.

– Вейл! Мы еще не спросили разрешения нашего начальника, чтобы вы остались. Придержите коней!

Я одернула его довольно резко: настроение испорчено теперь уже окончательно. Мало того, что шеф опять собирается беседовать о нашем печальном будущем… так еще этот газетчик в процессе пребывания мопсом, видимо, перестал дружить с головой.

Ответить Харперсон не успевает: Львовский сам появляется на пороге. Вид у него усталый и хмурый, далеко не такой самоуверенный, как обычно. Он окидывает взглядом редактора, потом нас:

– Зачем он здесь?

– Его пытались убить, и мы решили… – начинает Элм, но гость уже, подскочив к Львовскому, трясет его руку.

– Дмитрий, мне, право слово, неудобно, но ваши девочки так беспокоились за меня. Я вам не помешаю, буду ходить на работу, возвращаться поздно, а потом напишу о вас хорошую статью.

– Правдивую? – вежливо приподнимает брови Львовский.

– Конечно, о чем речь, я не печатаю вранья!

– Опрометчивое заявление для человека, за которым редактирует Ван Глински… – Шеф потирает глаза и смотрит на часы. – Черт с вами. Лучше здесь, чем у копов. Восьмая комната на втором этаже, дверь открыта, паутину можно смахнуть. Завтра Кики заберет с вами нужные вещи. Она будет вас сопровождать на работу и обратно, от других обязанностей я ее освобождаю. Временно.

– Эй! – Девушка возмущенно смотрит на шефа. – А если я…

– Задание, малышка. Не обсуждается. Если он сдохнет – вылетишь пробкой.

Кики опускает голову, насупившись, а Харперсон радостно хлопает ее по плечу:

– Я польщен!

Львовский разворачивается в сторону кухни. Даже хромает он сильнее, чем обычно.

– Идемте поболтаем.

Его тон не терпит никаких возражений, но Элм робко напоминает:

– А Хан? Мне сказали…

– Он разбирается с бойней в центре. Информацию передадите ему, все равно надолго я вас не задержу.

В кухне горят все лампы. Вэнди, Дэрил и остальные сидят за столом – у меня возникает чувство, что все это уже было, и я отворачиваюсь к темному окну. Я сразу замечаю Джона: как обычно, он стоит на некотором расстоянии от остальных, невидимая и готовая к чему угодно тень. Джон улыбается, и я тоже. Элм толкает меня в спину, и я иду Айрину навстречу. Прислоняюсь к подоконнику и спрашиваю шепотом:

– Как там дела?

– Не очень.

– Много пострадавших?

– Не слишком. Солдаты действовали лучше, да и мы не опоздали.

Он замолкает: шеф бьет по столу кулаком, привлекая наше внимание:

– Уважаемые цепные собачки… или как нас кличут в Городе…

Я смотрю в холодные глаза Львовского, скользящие по нашим лицам. Интересно, чем он так рассержен? Чем мы ему не угодили? Только тем, что пару раз облажались, или…

– Как видите, денек был жарким. Не гарантирую, что остальные будут лучше. И поэтому пункт первый: есть желающие уволиться?

Даже Элм перестает шептаться с Вуги. Все мотают головами, не спуская с шефа глаз. Я ловлю себя на том, что делаю то же самое. Только Джон, повернувшись спиной, смотрит в окно и, кажется, не слушает. Львовский, остановившись взглядом именно на его затылке, продолжает:

– Ценю. Родина, как говорят на Севере, не забудет, товарищи. Итак, объявляю план на следующие дни. Первое: придется пожить здесь. Всем. Без отлучек. Второе: рейды будете совершать не парами, а по одному. Двух пар на Север и Юг оказалось недостаточно, больше мне пока взять некого. В случае опасности будете вызывать друг друга, проверьте телефоны и навигаторы. Третье: внизу, на складе, есть новые винтовки с более высокой пробивной мощностью. Привет от Джея Гамильтона. Советую потренироваться заранее, у них несколько своеобразная система прицела. Только не друг на друге. Вопросы есть?

– Это надолго? – приподнимается с места Дэрил.

– Пока политики не проведут кое-какие мероприятия. Пока количество происшествий не уменьшится. Нам необходимо больше заниматься поисками фабрик роботов. Как вообще такое может быть, что ни одна до сих пор не обнаружена? Вуги?

Призрак разводит руками. Невольно отмечаю, что он снова какой-то очень блеклый.

– А я что? Вы мне предлагаете зондировать все пространство?

Он мертв. Но он сжимается, когда шеф щерит на него зубы:

– Да, именно это я тебе и предлагаю. И ты займешься этим послезавтра.

– А завтра?

Элм поднимается и идет к кухонным полкам. Ставит на плитку чайник и, прислонившись к буфету, смотрит на шефа. Вызывающе. Даже нагло. Тот хмурится еще сильнее.

– Завтра переговоры партии Свободы с партией Единства. Первое из мероприятий, нацеленных на облегчение нам жизни.

– Западный гарнизон? – немедленно вмешивается Дэрил. – Вы рассчитываете…

– Личная просьба Джея Гамильтона. – Львовский не обращает на Грина никакого внимания. – Четыре человека. Ты идешь, Дэрил, как самый болтливый. Ты, Вэнди. Как самая красивая. Нужно представительно выглядеть.

Вэнди кивает без возражений. И кидает на Дэрила быстрый внимательный взгляд.

– Эшри, тебя я бы тоже хотел взять с собой, ты в курсе дел. И Хана.

– А я? – тут же с обидой вскидывается Элмайра. – Ведь я и Джей…

– С тобой у меня будет отдельный разговор. Остальные – можете пока отдыхать. Вуги, Джон, к мониторам. Завтра патрулируете Город, больше мне отправить некого. Будьте очень внимательны, от этого многое зависит. Особенно от тебя, Джон. Я бы взял тебя на переговоры, но Глински лично возразил – похоже, ты первая заноза в его заднице. На этом все.

Шеф с Элм уходят. Еще какое-то время мы сидим, осмысливая информацию. Наконец Кики вскакивает и, потянувшись, довольно сообщает:

– В таком случае я даже рада личному заданию шефа.

– А какое тебе дали задание?

Вэнди задумчиво разглядывает ногти. Вид у нее не очень расстроенный: наверное, рада, что сможет побыть с Дэрилом завтра. И потом. Хоть кому-то наши неудачи на руку.

– Я охраняю Харперсона: его пытались убить.

– Вау! – Грин фыркает от смеха. – Терпения тебе, малышка.

Кики заливается краской и поскорее вылетает из кухни. Вэнди прожигает худую спинку мисс Стюарт взглядом – обращение Дэрила «малышка» ревнивице явно не понравилось.

– Чаю, Дэрил? – наконец мягко предлагает она. – Ты наверняка устал…

Грин соглашается. Но все то время, что Вэнди возится с кипятком, он посматривает на меня. Вскоре они оба уходят, а за ними, грызя кубик сахара, плетется Бэни.

Видя, что и Джон направляется к двери, я окликаю его:

– Хочешь, я сварю тебе кофе? Принести в комнату?

Он благодарно улыбается, но качает головой:

– Не надо, Эшри. Спасибо.

– А… – Не знаю, что еще сказать, боковым зрением вижу, как Вуги с любопытством таращится на нас. – Окей. Ну, если что, мы здесь, ждем Хана, и…

– Буду знать.

Он уходит, прикрыв дверь.

– Хочешь, я сварю тебе кофе? – тут же заливается хохотом Вуги. – Хочешь, я выйду за тебя замуж и рожу тебе пятерых миленьких гуманоидов?

Я швыряю в него чайной ложкой, которая попадает призраку в грудь. Через несколько секунд он уже кружит вокруг меня, напевая:

– Джон и Эшри сидят на дереве, и…

– Заглохни, покойник!

Настроения поддерживать шутку нет, я чувствую, что очень устала. А при мысли о завтрашних переговорах и вовсе подкатывает тошнота. Опять слушать этих двоих, а в итоге мы, разумеется, останемся ни с чем, так как Глински никогда не уступит… Не хочу, не хочу, не хочу.

Хан и Элмайра одновременно появляются на пороге кухни. Пират весь в грязи и копоти, из раны на его предплечье сочится черная жидкость, которая, капая на пол, разъедает паркет. Я вздрагиваю. Все время забываю, что у Хана черная кровь.

Он тяжело опускается рядом со мной, пару секунд пялится в пустоту и падает лицом на стол. С тяжелым вздохом я начинаю почесывать его бритый затылок ногтями и слышу невнятное благодарное: «У-р-р». Элм, встревоженно поглядывая на него, вытряхивает аптечку.

– Орленок, сделаешь что-нибудь попить?

Она садится на мое место и разматывает бинт. Начиная заваривать чай, я смотрю на нее.

– Что тебе сказал шеф?

Элм отводит глаза:

– Объяснил, почему я не могу пойти с Джеем.

– И… почему же?

Она вдруг улыбается:

– Завтра узнаете.

– Куда-куда пойти? – Хан с явным усилием отдирает голову от столешницы и трет глаза кулаками.

– Ты идешь завтра на переговоры с «единоличниками». Вместе с другими нашими.

– Ох, какая новость. Чем обязан?

– Для солидности, видимо. Давай руку.

Бинты заляпаны черным. Кровь дымится на столешнице, оставляя глубокие следы. Отдает железом, а также серой и кислотой… Лучше я даже не буду представлять, что там в венах Хана, если Элм приходится делать перевязку в плотных перчатках и использовать бинт из сверхпрочных волокон.

– Все, герой.

Она закрепляет повязку и целует Хана в щеку.

– Спасибо…

Не знаю, за что он ее благодарит, – за помощь или за поцелуй. Я подхожу и разливаю чай в чашки. Странно… но этот вечер, проходящий без ругани, начинает нравиться мне. Намного больше, чем предыдущие. Мы больше не ссоримся. Враг найден. Или… это обман?

А еще я, кажется, почти понимаю, почему в Городе нет призраков. У кого после такой жизни останутся силы продолжать ее после смерти?

Рык гризли

«Платиновый берег», самый дорогой ресторан Города, расположен на одной из улиц Андерлейка. Нигде больше нет таких просторных залов, огромных окон, столов из светлого дерева, завезенных, вероятно, с Земли. Богатеи жалуют это место. Здесь можно не только отведать то, о чем среднестатистические граждане даже не слышали, но и насладиться хорошей музыкой: в первом зале расположена огромная сцена – больше, чем в театре Станиславского или любом из театров на Трех Бродвеях. Почти не сомневаюсь, что юбилей любого мало-мальски уважаемого члена партии непременно проходит под этими лепными белыми сводами.

И именно здесь состоятся переговоры, в которые я не верю и на которые совсем не рвусь. Зачем им мы? У Гамильтона есть официальные сторонники, пугающие народ куда меньше. Но тем не менее я туда иду. Иду, с трудом удерживаясь на каблуках.

Платье позаимствовано у Элмайры, волосы уложены так, что головой лучше не вертеть, а в сумочке нет ничего, кроме пилочки для ногтей и удостоверения. Предполагается ужин на тринадцать персон – шестеро со стороны «единоличников», шестеро со стороны «свободных» и мэр, который и выступил инициатором встречи. Сейчас же он бодро успокаивает Гамильтона:

– Не сомневайся, мой мальчик, все пройдет лучше, чем Тайная вечеря.

Не помню, чем закончилась пирушка, которую устраивал Иисус, но предчувствия у меня не самые хорошие. «Свободный» поправляет светлую рубашку, слишком официальную для него: обычно он носит те, что больше напоминают сорочки южан – грубоватая ткань, свободный ворот и рукава до локтя. Эта же – с узкими манжетами и накрахмаленным стоячим воротником – похожа на броню. И, несмотря на привычные джинсы и ботинки, облик его значительно изменился.

Ресторан пуст: здесь не будет никого, кроме нас и музыкантов. Вероятно, мэр попросил пригласить их, опасаясь гнетущей тишины, которая непременно повиснет во время ужина. С одной стороны я понимаю его, а с другой…

Это глупо. Они не договорятся, несмотря на все ухищрения, особенно учитывая, что на повестке дня подчинение Западного гарнизона. Глински понимает, что в случае решения в пользу Гамильтона у «свободных» появится козырь.

Мы стоим в холле: Морган Бэрроу, Джей Гамильтон, я, Хан, шеф, Вэнди и Дэрил – бомонд в безупречных костюмах и платьях. «Единоличники» опаздывают, Элмайры нет. Я не видела ее с утра, когда она причесывала меня, и не знаю, увижу ли.

Хан толкает меня локтем.

– Чую, где-нибудь в переулке затаились военные, которые влетят по первому приказу Глински и всех скрутят. Береги мордашку, Эш, сегодня ты больше похожа на девочку, чем обычно.

Он радостно скалится. Я не успеваю ответить: распахивается дверь и в холле появляются люди из партии Единства. Я легко узнаю четверых представителей «ближней шестерки» – по кислым лицам и одинаковым серым костюмам-тройкам. Странно, что Каменина – заместителя Глински – нет. Зато сам глава «единоличников» входит вслед за своими, а вместе с ним…

– Элмайра!

Моя подруга улыбается, держа «единоличника» под руку, и даже не смотрит на меня. Она быстро обменивается взглядом с шефом и снова поворачивается к Глински, продолжая прерванный разговор. Выглядит она отлично: открытая блузка, юбка-карандаш, тонкие чулки и удобные туфли на низком каблучке. Заплетенные в косу волосы лежат на плече. Глински же – как и его противник – не счел нужным напрягаться. Правда, вместо военных сапог на нем начищенные ботинки, а вместо темных джинсов – обычные брюки. Но пиджака нет, как нет и рубашки: привычный черный свитер с воротом под подбородок. И даже волосы не убраны в хвост, хотя, по крайней мере, причесаны.

И тут я понимаю суть плана. Львовский, а скорее всего, сам мэр решил подстраховаться на случай возможной ссоры и уравновесить стороны. Вряд ли стоит рассчитывать, что после недавней бойни глава правящей партии будет вести себя спокойно и дружелюбно.

– Эшри… – Вэнди почти не разжимает губ, но ее нога легонько касается задника моей туфли, – возьми мистера Гамильтона под руку. Улыбайся.

Кстати, неплохая подсказка. Я подчиняюсь, тем более что Элм кивком дает на это добро. «Свободный» даже не поворачивается ко мне, он неотрывно наблюдает за противниками. Его локоть напряжен. Я выпрямляю спину и растягиваю губы в улыбке. Элм ухмыляется в ответ.

Мистер Бэрроу тем временем тоже начинает играть свою нелегкую роль: он ослепительно улыбается, подходит к «единоличникам» и здоровается. Глински сдержанно кивает, Элмайра подмигивает, когда ей целуют руку, ну а младшие партийцы начинают услужливо суетиться.

– Идемте, друзья. Грустно беседовать на голодный желудок.

Не дослушав очередную любезность, мэр разворачивается в сторону зала. Его спина, в отличие от моей, расслаблена, взгляд спокоен, и только по сжатым кулакам я понимаю: он волнуется. Возможно, вспоминает, где его таблетки.

Мы идем за ним. Я исподтишка наблюдаю то за Гамильтоном, то за Глински. Два политика не сказали друг другу ни слова, не обменялись даже приветствиями. Элм все сильнее держится за руку «единоличника», почти что виснет на ней.

Это действительно напоминает тайную вечерю. В центре длинного стола садится мэр, слева от него мы, а «единоличники» – справа. Главы партий – точно напротив друг друга, с обеих сторон длинного стола, на максимальной удаленности. Элмайра садится почти на углу и наконец-то выпускает локоть Глински. Подруга бросает на меня быстрый взгляд. Я пожимаю плечами в ответ и, пока сервируют стол, рассматриваю музыкантов. Молодые и старые, белые и темнокожие. Одинаково напряженные лица. Наверняка они шли сюда, понимая, что их могут случайно пристрелить. Скрипач дрожащими пальцами перелистывает ноты и делает знак оркестру. Начинает играть музыка – достаточно тихая, чтобы не мешать разговору, но и достаточно громкая, чтобы от гробового молчания не закладывало уши.

– Итак… – Когда официанты с удивительной быстротой покидают зал, мэр встает. – Для начала предлагаю тост.

Хорошая идея. Может, если все выпьют, крови прольется меньше? Я поднимаю бокал, в котором плещется белое вино. Бутылка стоит рядом, и мой взгляд падает на блики, играющие на ее стеклянном боку. Невольно замечаю, что туда же смотрит Гамильтон, притихший и погруженный в себя.

– За то, что мы нашли возможность встретиться и решить все, на что раньше не хватало времени. – Говоря, мэр смотрит вокруг, ненадолго задерживает взгляд на каждом из нас. – Это большая честь для меня, и я рад, что вместе со мной о Городе заботятся такие прекрасные люди. Разные, но прекрасные. Когда я уйду, я смогу быть спокоен.

Он чокается поочередно с сидящей ближе всех Вэнди и с одним из «единоличников». Я дотрагиваюсь бокалом до бокалов Гамильтона и Хана. Пират хмурится. Да и на лице главы «свободных» нет особого воодушевления. Мы все ждем, когда начнутся настоящие переговоры. Идея с едой была дурацкой: большинству собравшихся явно не до пищи. Только двое «единоличников» невозмутимо начинают жевать курицу, а Дэрил робко тянется к тарелке с фаршированной рыбой. Я кладу себе только салат, впрочем, едва ли я смогу проглотить хотя бы его.

– Что ж… – наконец начинает Гамильтон. – Честно говоря, мне бы хотелось обсудить вопрос городской безопасности, пока есть такая возможность. В присутствии господина…

– Товарища.

– …мэра.

– И в отсутствие министра безопасности? – вежливо приподнимает брови Ван Глински. – И непосредственного руководителя военного департамента?

Его можно убить уже за один этот тон. Но Гамильтон невозмутим:

– Думаю, ты прекрасно знал, на какую тему будет разговор. Равно как и вы, господин… товарищ… мэр. И если Наргалланов не пришел, значит, я могу считать, что вопрос будет решен на более высшем уровне.

– Разумно, – соглашается Бэрроу, переводя взгляд с него на Глински. – Но мне бы хотелось услышать ваши требования.

– Я желаю, чтобы в мое подчинение отдали Западный гарнизон, которым я ранее руководил, – спокойно произносит Гамильтон. – Ситуация в Городе такова, что мои люди… – он указывает на нас, – вынуждены заниматься делами, которые по каким-то причинам не может урегулировать полиция. Разумеется, времени на обеспечение охраны штаба, лабораторий и библиотек у них нет. В будущем я хотел бы усилить охрану Научной Академии. Ресурсов недостаточно.

Молчание. Наконец один из «единоличников», обгладывающий куриную ножку, поднимает голову:

– Вынужден напомнить, что подчинение каких-либо армейских частей непосредственно представителям законодательной ветви власти… – он вытирает губы салфеткой, – невозможно в условиях существующего строя. Товарищ Глински ничем не руководит, равно как и товарищ мэр.

– И ведь справляются… – поддакивает второй.

У Гамильтона бледнеет лицо. Он сжимает бокал так, что белеют костяшки пальцев, но он отвечает все так же ровно:

– Тем не менее ситуация такова…

– Простите, о какой ситуации вы говорите? – вмешивается третий «единоличник». – Что недовольными был совершен погром в вашем штабе? Если так, то мне казалось, это вопрос ваших взаимоотношений с электоратом, но никак не положения в Городе.

– Верно, линия партии должна выстраиваться лидером с помощью тех средств…

В разговор вступает шеф.

– Господа, а библиотека № 6? Сколько документов сгорело из-за того, что мы… – Он косится на Элмайру, но все же продолжает: – Все были перегружены?

– И какого черта мы реагируем на каждый свист? – вмешивается и Хан. – Если бы мистер Гамильтон не отдал нам приказ предотвращать любые чрезвычайные ситуации…

– Даже вне нашей компетенции… – тихо подает голос с другого конца стола Элм.

– Да, то обстановка стала бы критичной! – заканчивает мысль Хан и вызывающе смотрит прямо на Глински – Вы, может, считаете нас монстрами, но даже монстры не могут разорваться. Мы не справляемся.

– То есть вы официально признаете свою несостоятельность как спецотряда? – оживляется еще один «единоличник».

– Мы более чем состоятельны, поверьте.

В голосе шефа столько льда, что впору класть в бокалы. Он берет из вазы несколько виноградин и продолжает:

– Не правда ли, Ван?

«Единоличник» упрямо опускает голову:

– Вопросы вашей состоятельности мы, к сожалению, не обсуждаем. Что же касается режима, то, видимо, у кого-то возникло желание его изменить.

– Не изменить, а…

– В таком случае, – снова заводит пластинку «единоличник», пожирающий курицу, – необходимо провести внеочередной созыв Думского комитета, затем…

Гамильтон, делая вид, что не слышал, обращается только к Глински:

– Может, хватит убивать время? Пока вы проведете ваши обсуждения…

– Убивать время? – Глава партии Единства лениво отпивает из бокала. – Мне казалось, вы зовете это демократией.

Мэр нервно смеется. Но его никто не поддерживает, и он затихает. Глински продолжает:

– Все нуждаются в охране, в том числе и твоя драгоценная персона, по поводу и без размахивающая пистолетом. Я не требую в свое распоряжение всех частей, равно как и…

«Свободный» не выдерживает. Треснув ладонью по столу, он вскакивает:

– Это я слышу от человека, неофициально контролирующего все наши гарнизоны?

Я поспешно хватаю его за руку и чувствую, как она трясется. И когда я отпускаю ее, я понимаю, что дрожь передалась и мне.

Все молчат. Гамильтон сказал правду. Даже мэр отводит глаза, но Глински все так же равнодушно смотрит на противника и пожимает плечами. А один из его «товарищей» возмущается, подпрыгивая на стуле и брызгая слюной:

– Вы подразумеваете, что мы насаждаем авторитаризм в армии? Это клевета! А знаете, что это подсудное дело?!

Его голос напоминает визг пилы, Дэрил и Вэнди морщатся. Гамильтон лишается дара речи, мэр скрещивает руки на груди, переводя встревоженный взгляд с одного лица на другое. Его губы беззвучно шевелятся, точно он не понимает, кого нужно успокаивать в первую очередь.

– Барнаев, помолчите… – внезапно раздается голос Глински. – Не надо так нервничать.

Он поднимается, все еще глядя в глаза Гамильтону. Это напоминает движение постепенно вздымающейся над травой змеи. Очень медленно, чеканя слова, Глински произносит:

– Есть разница между контролем и авторитетом. Тебе это известно.

– В чем же она?

– В том, что солдаты не пойдут громить чужой штаб по моему приказу. Потому что я такого приказа не дам. Контроль можно передать кому угодно, авторитет останется. Я зарабатывал его не один год.

Гамильтон улыбается. Он задумывается на пару секунд и – уже без гнева, с ледяной вежливой интонацией, – уточняет:

– Авторитет или ужас? Впрочем… – его брови приподнимаются, – если авторитет правда есть, то контроль можно передать.

– Я не имею права решать такие вопросы, об этом было сказано.

– В таком случае мы просто тратим время, – резко перебивает Хан. – Зачем тогда…

– Нет, погодите. – Гамильтон жестом останавливает его. – Видимо, партия Единства опасается нашей подпольной деятельности, раз не согласна пойти даже на малейшие уступки.

– Единственное, чего я опасаюсь, так это того, что ты отправишь солдат искать путь на вашу чертову Землю.

– Если будет хотя бы небольшая надежда его найти…

– Люди могут погибнуть.

– Можно подумать, это тебя волнует.

Глински отвечает кривой, желчной ухмылкой:

– Ты ничего не знаешь о том, что меня волнует, щенок.

– Господа! – прерывает их мэр. – В другой раз, умоляю, не…

– Вы глава города, глава правительства! Решите вопрос с гарнизоном! У вас такое право есть.

Это произносит Элмайра, громко и отчетливо. Она смотрит в упор, ее ногти нервно царапают стол. Бэрроу отводит взгляд:

– Мы говорим о вооруженных силах и живых людях. Не о наборе игрушечных солдатиков, мисс Белова. Когда кто-то перестает видеть разницу, это кончается плохо. Пока товарищи возражают, я не стану обсуждать подобное с военным министром.

– То есть получается, что голоса товарищей самые весомые? – не выдержав, вмешиваюсь и я. – А наши?

Напыщенный индюк из четверки тут же отвечает:

– Мы – правящая партия, у нас больше кресел, и по конституции…

– По конституции наша система – двухпартийная. – Шеф смотрит на мэра, жуя виноград. – Или я что-то пропустил?

Мэр немедленно цепляется за этот аргумент:

– Да! Прошу вас! У меня предложение! Давайте проведем выборы среди солдат Западного гарнизона! К ому они хотят…

– Полагаю, нынешний глава их вполне устраивает, я назначил его сам. – Глински со скучающим видом смотрит в окно. – Мистер Гамильтон два года не является военнослужащим. Гарнизон никогда не возглавит гражданское лицо. Это уже не вопрос законодательства, это вопрос логики.

Внезапно раздается звон разбитого стекла. Только после испуганного вопля Вэнди я осознаю: глава «свободных» держит в руке пистолет. Он выстрелил по бутылке, стоявшей недалеко от руки Глински, и отбил верхнюю половину горлышка, в то время как сама пуля намертво засела в огромном поросенке на блюде. Точно у него во лбу.

Мэр приходит в себя – таращит глаза на Гамильтона и хрипло, с трудом заглушая гнетущую скрипичную музыку, спрашивает:

– Что это за бравада?..

– Всего лишь напоминаю мистеру Глински, что солдат всегда остается солдатом.

– Это…

Договорить мэр не успевает: в воздухе раздается свист, и в спинке высокого стула, на котором сидит Гамильтон, торчит нож. Примерно в сантиметре от шеи «свободного». Второй нож зажат в длинных пальцах Глински.

– Ван, вы что творите?

Голос мэра похож на рык. Он вскакивает, едва не опрокидывает тарелку и лихорадочно цепляется за ее край.

– Положите сейчас же нож, это приказ! Я еще могу понять вспыльчивость Джейсона, он молод, но вы…

– А я всего лишь напоминаю мистеру Гамильтону, что за столом нужно вести себя прилично.

Бэрроу затравленно переводит взгляд с одного на другого. Вэнди, облившаяся вином, трясущимися руками пытается взять салфетку. Она так и не произнесла ни слова. Я протягиваю руку и с усилием вынимаю из спинки стула Гамильтона нож.

Безнадежно. Ничего не изменится. Даже если кого-то зарежут, пристрелят, утопят или распнут над кукурузным полем. Пока все не спятят и происходящее не потеряет важность. Это будет наш личный ад. Намного трэшовее того, которым пугают религиозные фанатики.

– Пожалуй… достаточно.

Мэр возвращает всех к реальности. Меня выводят из себя трусливые, заискивающие нотки в его голосе:

– Поговорили, подрались… давайте искать компромисс. А сначала еще выпьем. За мир. Во всех смыслах. Ваш. Мой. Наш.

Он поднимает бокал, остальные машинально повторяют его жест. Некоторые даже пытаются улыбаться, но выпить никто не успевает: опять раздается звон разбитого стекла.

На этот раз повреждено окно. В зал влетает нечто, обернутое листом бумаги. Некоторое время мы не двигаемся, потом Элмайра, выбравшись из-за стола, нерешительно подходит к предмету со словами:

– Вдруг бомба…

Она берет сверток в руки и удивленно смотрит на нас:

– Камень…

Но тут ее взгляд падает на обертку. Элм подносит ее к глазам, пристально всматриваясь в расплывчатые буквы. Она молча кусает губы, потом сквозь зубы ругается и начинает комкать ее изо всех сил…

– Стой!

Ван Глински стремительно подходит и вырывает листок из подрагивающих рук.

– «Разработка была спрятана представителями партии Единства… документы об этом до сих пор хранятся в подземных помещениях мэрии. Партией Свободы ведется работа по поиску Серебряной колбы, чтобы положить конец многолетней лжи…»

Он прерывает чтение и поднимает голову, глядя на Гамильтона.

– Ах ты, ублюдок…

– Ван! – одергивает его мэр. – В моем присутствии следи за…

Его не слышат. Не слушают. И вряд ли его хотя бы замечают.

– Газета «Правда»? Седьмой номер, тварь?

– Ван!

– «По словам Джея Гамильтона, молчание длилось слишком долго, и недавние волнения – лишь искра грядущего пожара…»

– Да что ты несешь?

Глава «свободных» тоже встает. Как только он оказывается в паре шагов, Глински швыряет ему газету.

– А Харперсона не ты пытался угробить, ковбой? И почему я поверил, что ты заслуживаешь хоть какого-то…

Договорить он не успевает. Глава «свободных» бросается на него и бьет его в лицо. «Единоличник», конечно же устояв, отвечает ударом в челюсть. Дэрил и Хан несутся вперед – помогают Элм, которая первой полезла разнимать этих двоих. Поздно. То, что происходит на полу, похоже на клубок дерущихся собак.

– Замерли все!

Окрик похож на рев гризли. Раздается грохот, сыплется побелка. Стреляет мэр – в воздух. Убрав пистолет, он несколько раз гулко хлопает в ладоши. В ту же секунду он говорит шепотом:

– Встаньте.

Не сразу, но они подчиняются. Я смотрю на порванную блузку и разбитую губу Элм. Она едва стоит на ногах – ухитрилась сломать каблук. Хан держит ее за плечи. Вокруг тихо. Очень тихо. Мэр прерывает музыку.

– Вы просто рехнулись.

Дрожащей рукой Бэрроу отвинчивает пробку от банки с таблетками и вытряхивает на ладонь ее содержимое. Глотает, запивая алкоголем и вряд ли думая о последствиях. Он шумно выдыхает через нос и продолжает:

– Я отстраняю вас от управления Городом до собрания Думского комитета. Обоих. Ясно?

Но ни один из двоих не обращает на Бэрроу никакого внимания. Вытирая подбородок, Глински, которого Дэрил пытается удержать за плечо, обводит нас взглядом. Затем он снова смотрит на Гамильтона.

– Именно поэтому гарнизон он получит через мой труп!

– Подотрись своим гарнизоном. – Тяжело дыша, Гамильтон поправляет воротник рубашки, заталкивает за него выбившуюся цепочку с крестиком. – Надоело. Почему каждый раз на мировую иду я?

– На мировую? – «Единоличник» резко сбрасывает с плеча руку Дэрила, но продолжает стоять на месте. – Когда пишешь, как я держу людей в заложниках?

– Я в глаза не видел этой газеты! И если бы я не знал, что ты вправе публиковать любую дрянь абсолютно открыто, я подумал бы, что она твоя! Там были оскорблены мои…

– Как ты хорошо меня знаешь…

Голос Глински не выражает никаких эмоций. Он идет к столу, берет чей-то бокал и залпом выпивает вино. Мы все напряженно следим за ним, а он опять делает два шага к Гамильтону и останавливается. Усмехается, продолжая говорить:

– Мне нравится ваша боль. Нравится ваш страх. Я чудовище, чудовищнее всей твоей боевой своры, ходящей сквозь стены и пьющей кровь. Черт… – Он тихо смеется. – Прекрасно! Спасибо, «наша надежда», наш «горьковский буревестник свободы»… Да?

Эти двое стоят в центре круга. Мне хочется заглянуть в лицо Гамильтона – но со своего места я вижу только его затылок. «Свободный» молчит, «единоличник» делает еще шаг и, схватив за его воротник, тянет поближе:

– Подумай хорошенько… кто тебя им сделал?

Он разжимает руку, разворачивается и, ни на кого не глядя, выходит прочь.

– Прекрасно посидели… надо повторить.

Шеф смотрит в темное окно. Виноградина, которую он все это время держал в руке, раздавлена, сок течет по пальцам. Вытершись салфеткой, Львовский окликает Вэнди и Дэрила.

– Осмотрите пространство вокруг ресторана. Остальные – за мной.

Он встает, кивает всем на прощание и жестом велит нам подойти.

– Погодите, Дмитрий! – пытается остановить его мэр. – Мы еще…

Но «единоличники» также направляются к выходу. Мэр опускает руки.

– Как угодно. Хороните своих мертвецов.

Я смотрю на его лицо – оно бледное, на висках проступили вены, крылья носа раздулись. Мне стыдно. Мы снова… его подвели.

– Простите.

Я произношу это почти шепотом, не поднимая глаз, и вслед за остальными выхожу из зала. У меня снова болит спина. Там, где когда-то отрастали крылья и где касалась широкая ладонь.

Часть III

Впусти меня

«Long live the…»

Мы с Элмайрой сидим перед рядами экранов и наблюдаем за городом. Целый день настолько тихо и пусто, что от наших взглядов не ускользает ни одна кошка и ни одна мышь.

Безлюдно на открытой главной площади. Никого около банков. Даже возле отстраивающегося штаба «свободных» почти не видно рабочих. Только на рынке довольно много народа: все закупаются, готовясь к скорому Дню города. Это один из наших немногих праздников, не считая Рождества, Первомая и Дня благодарения, что-то вроде масштабного дня рождения. Интересно, если бы на него дарили торт, он был бы черным?

Я прокручиваю эту идею в голове, в деталях представляю черный торт и мысленно украшаю его такими же черными погребальными свечками. Все равно больше нечем заняться. Элмайра молчит. Она имеет право на плохое настроение, и я даже не пытаюсь ее расшевелить.

В тот вечер шеф недолго пробыл с нами. По пути к штабу он был так зол, что никто не решился с ним заговорить. Когда мы пришли, он отвесил Элмайре затрещину – это совершенно случайно заметила только я. И только я слышала его шипение:

– Что, пожалела?

Потом он наорал на вернувшихся Вуги и Джона. Якобы они должны были проследить, чтобы к ресторану никто не приближался, но… как? В ряд ли бы удалось так просто поймать того, кто так мастерски рушит одну нашу опору за другой.

Когда Львовский ушел, Элмайра с алеющим следом на щеке прошла в дом, повесила куртку в шкаф и позвала меня на кухню пить чай. Она старалась быть веселой, но получалось неважно. Вскоре Элм пожелала мне спокойной ночи. По пути к себе я немного постояла возле ее комнаты, но всхлипываний из-за двери я не слышала.

Следующие дни прошли в относительном спокойствии. А вот сегодняшнее утро опять началось необычно: в штаб прислали большую картонную коробку, аккуратно обернутую голубой клейкой лентой.

Я не сомневалась: внутри окажется чья-нибудь отрезанная конечность или в крайнем случае бомба – что, по мнению мистера Сайкса, зарядит нас бодростью перед началом тяжелого рабочего дня похлеще, чем «суперкофе Макиавелли с имбирем и кардамоном». Сайкс ведь обещал мне по телефону некую «посылку» и уже нехило с ней запоздал…

Нога, рука, голова? Еще какой-нибудь интересный орган? Но в коробке лежала всего лишь миниатюрная карусель, завернутая в несколько слоев бумаги.

Чудесная игрушка с блестящей эмалью и камешками, тяжелая, как хороший дробовик. Я видела похожую, когда мы патрулировали с Вэнди и проезжали мимо крутой ювелирной мастерской. Помнится, тогда я притормозила и долго не отлипала от витрины, чувствуя себя глупым, но счастливым ребенком.

Наша игрушка была похожей, но все же другой. Немного круче. Каждая фигурка изображала кого-то из нас, даже Хан сидел на вороном жеребце, а лошадка Вуги была аккуратно вырезана из озерного жемчуга. Приложенная записка была на английском и состояла лишь из одной фразы.

«Long live the heroes»[7].

Дэрил, пришедший от карусели в дикий восторг, сразу водрузил ее на каминную полку. Я подошла и тоже стала любоваться. Так увлеклась, что даже пропустила начавшуюся ссору.

– Убери эту дрянь. – Элмайра цепко схватила меня за плечо. – Слышишь? Вуги нет, некому проверить, что внутри.

Дэрил схватил карусель и поднес к уху. Некоторое время он внимательно слушал, а потом усмехнулся:

– Уймись, чокнутая. Не тикает.

– Не все бомбы тикают. И более того, не всем нужно взорваться, чтобы убить.

Он только закатил глаза и бережно вернул карусель на место, намеренно поставив ее так, чтобы на видном месте была его собственная фигурка, сидящая верхом на льве.

– Смирись, детка. Нас кто-то любит. Возможно, это благодарность от «свободных»?

– У Джея нет таких денег.

– Я тебя умоляю…

Элм разглядывала свою миниатюрную копию, оседлавшую дракона. Подруга явно колебалась. Я видела, что игрушка ей понравилась, и все же…

– Дэрил, мне даже любовники не дарят такие дорогие вещи. Это…

Грин посмотрел на часы и спохватился:

– Пора на патрулирование. Хан, идем! Центр вместе, а потом ты двигаешь на Юг.

Шеф совершил непростительную ошибку. Хан не переносит Дэрила и никогда не воздерживается от шуток в его адрес. Даже пара минут вместе для них пытка, что говорить о целом участке патрульного маршрута…

На этот раз он, смерив Грина взглядом, поинтересовался:

– Ты имел в виду команду «фас» или «к ноге»?

– Я имел в виду, что мне приходится ждать тебя!

Пират быстро обменялся ухмылками с Элм и покинул комнату. Мы наконец-то остались вдвоем. и время тянется удивительно медленно.

– Какая ты красавица… – Элм показывает на фигурку.

Меня и вправду неплохо сделали. Я сижу верхом на грифоне или какой-то похожей мифической твари – орлиная голова, львиные лапы. А какое у меня личико…

– Ты тоже. У тебя неплохая грудь.

Она тихо смеется.

Я прикрываю глаза. Черт, как же плохо я сегодня спала, как все мерзко в целом. Все эти неудачи Гамильтона, наши провалы… Шеф говорил, что сегодня вызовет Глински еще на один серьезный разговор. Но какие могут быть разговоры, особенно после…

Мне нравится ваша боль. Нравится ваш страх.

– Когда, – спрашиваю я, зевая, – вернется Львовский? Или он уже вернулся?

– Да, он здесь. – Элм отвечает с таким же широким зевком и сползает в кресле.

А может, и политик здесь? Видел, как мы дрыхнем? Тогда неудивительно, что считает нас бесполезными существами, питающимися из городской кормушки. Вот же урод…

Мысли путаются – видимо, от недосыпа. Я завороженно таращусь на огонь в камине, потом поднимаю взгляд к полке.

Карусель переливается, фигурки будто кружатся перед моими глазами. Дэрил и лев исчезают, тихонько покачиваясь, появляется Вуги на лошадке, за ним – Бэни, восседающий на чем-то странном. Я глупо хихикаю и тыкаю в карусель пальцем:

– Э-э-элм, а почему Бэни на…

Меня прерывает тихая музыка, которая раздается из механизма. Совсем как та, которая играет из фургона с мороженым: скрипучая, вязкая, сладкая.

– Элмайра…

Я не могу отвести взгляд от карусели. Лошади… дракон… грифон…

Что-то знакомое.

Что-то, что преследует меня уже долгое время. Ах да, игрушки. Марионетки. И еще почему-то виноградный привкус.

Улыбаясь, я устраиваюсь удобнее и делаю глубокий жадный вдох.

Кажется, я умираю.

А может быть, лечу.

Играет музыка.

Попробуй и беги.

Беги.

Огонечек

Я точно не сплю – по крайней мере, у меня без проблем получается себя ущипнуть, и иголочки боли пронзают кожу. Но так или иначе, передо мной тянутся бесконечные ряды могил, над некоторыми из которых возвышаются белокаменные изваяния. Как я оказалась здесь, зачем я вышла, когда? Видимо, с этой работой я совсем схожу с ума. Может, это лунатизм? Наверно, не так трудно стать лунатиком, когда ты постоянно плохо спишь, а когда не спишь – во что-то влипаешь. Как же холодно…

Я озираюсь. Могила слева от меня выглядит свежей, цветы, брошенные рядом с ней, привлекают внимание. Маргаритки. Мелкие. Красные.

Я читаю надпись на камне: ни даты рождения, ни даты смерти. Только имя: Элмайра Белова. На той, которая рядом: «Дмитрий Львовский, капитан дальнего плавания, скорбим и любим». На третьей высечено старое имя Хана, то самое, которого я совсем не помню – оно занимает почти всю серую плиту. А дальше…

Я усмехаюсь и пинаю носком ботинка надгробие с коротким словом «Орленок» – до меня наконец доходит. Черта с два! Очередной тупой розыгрыш Сайкса… Надо будет притащить всех сюда, пусть посмеются. А сейчас пора сваливать, а то еще напорюсь на ангела. Вот дура. Идиотка, чем я только…

Я разворачиваюсь в сторону, где, по моему предположению, должны быть кладбищенские ворота и трасса. Там обычно виднеются силуэты дальних домов и телеграфные столбы, оттуда приезжают на похороны почти все северяне, но теперь…

Ни домов, ни подсвеченного шоссе нет. Все вымазано. Только тьма, растекающаяся по кованому забору. Я безучастно понимаю: тьма поглотила всех. Но тогда… кто выкопал свежие могилы?

Ветер подталкивает меня в спину. Я шагаю дальше, видя все больше знакомых имен. Джейсон Артур Гамильтон. Ван Глински. Кики Стюарт, Вейл Харперсон, Морган Бэрроу, над могилой которого дремлет громадный каменный гризли. Очередная надпись: «Джон Айрин». Сердце замирает, потом начинает неистово биться, словно готовясь взорваться. Это чушь, злая шутка, это… сон?

Я снова щиплю себя и царапаю кожу ногтями. Слизываю кровь. Но не просыпаюсь.

– Нет!

Ноги подкашиваются, и я вдруг ощущаю за спиной полузабытую безболезненную тяжесть. Слышу шорох чего-то мягкого и поворачиваю голову.

– Нет…

Крылья. Мои рыжие крылья. Затекшие мышцы с непривычки сводит, суставы скрипят. Меня шатает, и я не хочу лететь, но что-то само тянет меня вверх. Поднимает за шиворот, как упрямого щенка.

В небе горят созвездия. Треугольник, и зигзаг, и уродливое чудовище с голубой альфой в сердцевине… Созвездие Цепных Псов. Оно здесь.

Я зависаю, раскинув руки, смотрю сначала вниз, потом – опять в небо. Кажется, я спятила. Спятила? Да, глупая сумасшедшая Эшри. Зажмурилась, а сейчас сложит крылья и…

– Фас! Ату ее! – слышу я голоса.

Когда я открываю глаза, альфа в небе вспыхивает особенно ярко, падают ее белые соседки. Псы сорвались с поводка. Псы рядом.

Три мертвых ангела прячут лица за масками. Кукольные, разрисованные собачьи морды, напоминающие те, что висят в кабинете у шефа. Он всегда так бережно смахивает с них пыль…

– Здравствуй.

Ангелы сужают кольцо. Тот, что напротив, сдергивает маску и бросает вниз. Даже теперь я не могу закричать, хотя я узнала это лицо.

Элмайра бледна. На шее нет ленты, обычно скрывающей шрам. Шрам безобразен, безобразно лицо с застывшей улыбкой.

– Нет… не надо.

Вторая бесцветная фигура – Хан – он держит меня. Третья – Бешеный Барон, он давит ледяной рукой прямо мне на грудь. Призрачные пальцы легко проникают сквозь ребра, начинают сжиматься и…

Больно. Но призрак с пустыми глазами не успевает раздавить сердце. Элмайра подлетает поближе, кладет ладони мне на плечи и касается губами щеки.

– Люблю тебя, Огонечек. Пока.

Тело пронизывает холод, и мои друзья резко толкают меня вниз, под камень с моим именем, в яму, на дне которой стоит гроб. Я не вижу его, но знаю, что он там есть. И знаю, что крылья не смогут меня удержать. Я разучилась летать.

…Подкладка мягкая, дорогой бархат. Ангелы стоят на краю могилы и смотрят вниз. Крышка закрывается. Глухо сыплется земля, каждый удар отдается в висках, и наконец становится тихо. Бархат… он приятный, теплый, как одеяло. Одеяло, под которым я просплю вечность.

Меня нет. Нет мира. Наверно, это был сон. Яркий сон, где я умела летать и даже любить. С небом и бабочками, которые садятся на чужие пальцы. Пальцы кого-то, кто читал Сартра. Он, этот кто-то, улыбался мне. Не хотел, чтобы я умирала, а в итоге тоже оставил меня, и я… а я даже не похоронена с ним рядом! Не помню о нем ничего, только имя…

Имя, похожее на выстрел. Выстрел, от которого я просыпаюсь.

Джон.

– Помогите! Кто-нибудь! Пожалуйста! Джон! Элмайра!

Я колочу руками в крышку гроба, царапаю обшивку когтями, ощущая, как они трескаются и ломаются. Я содрогаюсь от боли.

– Джон!

Истерика, сильнее с каждой секундой. Я хочу жить и не собираюсь подыхать здесь, подыхать так! Еще удар в крышку. Но сил биться уже нет. Ощущается нехватка воздуха, приходится делать два-три вдоха подряд, чтобы только…

– Джон!

Меня никто не слышит. Никого не осталось. А когда тьма укроет кладбище, не станет и меня.

Я закрываю глаза, пытаюсь успокоиться, представить, что я все-таки просто сплю. Сплю. Сплю. Щиплю себя, снова и снова. Но меня только больше клонит в сон, щипки становятся все слабее…

Впусти меня.

Я прислушиваюсь. Сверху доносится мягкий шорох.

Впусти.

Земля, точно превратившаяся в гигантское чудовище, отползает.

Впусти.

Я узнаю этот голос.

Крышку гроба поднимают и швыряют прочь. Я чувствую ветер! На мое лицо падают капли дождя, я жадно вдыхаю прохладный воздух, не открывая глаз. Я…

– Давай руку.

Да. Я впустила его, я не могла не впустить. Впустила, что бы это ни значило. И теперь я прижимаюсь к нему изо всех сил.

Над кладбищем бушует гроза. Я слышу рев грома и ветра, но больше ничего не могу различить. Меня вытаскивают из могилы. Я решаюсь открыть глаза.

– Джон…

Мой голос охрип, будто я не разговаривала несколько недель. Кажется, я реву. И мне… совсем не стыдно. Я устала быть «горячей штучкой», «огненной девочкой» и «королем Артуром», я…

– Этого не повторится, слышишь? Только не плачь.

Его пальцы легко гладят меня по волосам. Я не отвечаю, обняв его и уткнувшись лицом в свитер, в очередной раз замечая, насколько Айрин выше меня. Да я же просто шмакодявка… Ливень постепенно утихает. Дай мне еще минуту, Джон. Просто дай мне ее.

– Тебе… лучше?

Когда Джон осторожно отпускает меня, приходится разжать руки. И вот теперь я в смущении отползаю подальше. Вот же размазня…

– Что произошло? Как я сюда попала? Как ты вообще остался жив? Здесь была Элмайра, и…

Джон слушает меня, не перебивая, но отвечает на все коротко:

– Ты спишь.

Ха. Я поднимаю руку со сбитыми костяшками и обломанными ногтями, под которыми застряли клочья обшивки, и начинаю нервно облизывать кровоточащие пальцы.

– Я скребла крышку настоящего гроба, мне было больно. В плохих снах такого не бывает. Даже в очень плохих.

Поморщившись, он вынимает мою руку изо рта.

– Заразу занесешь.

– Но я же сплю!

– Ладно. Но это просто отвратительно.

Я нервно усмехаюсь, и он тоже. Но почти сразу начинает хмуриться.

– Вы отравились. Та карусель была накачена газом очень необычной консистенции. Он… вызывает у человека кошмарные видения.

– А почему ты… спишь… э-м-м… со мной, как бы это ни звучало?

Он поднимает брови. Я прикладываю ладони к щекам. Черт, горят…

– Это особые сны, Эшри. И проснуться почти невозможно, если не поможет телепат или…

– Ах вот оно что. – Я стараюсь выкинуть из головы все, что я себе напридумывала. Следующая фраза Джона помогает мне сделать это почти мгновенно:

– Подействовало даже на Вуги. Призрака. Мертвеца. Подумай, что это значит.

Я встряхиваю головой и окончательно прихожу в себя. Да, все слишком плохо, чтобы фантазировать. Как вообще работают мои мозги, что я думаю о всяких глупостях, даже когда вокруг творится мини-апокалипсис?

– А… еще кто пострадал?

– Элмайра, шеф, Бэни и Глински.

– Он-то как? Кто его пустил?

Джон, глядя на мое лицо, нервно усмехается:

– Спросишь у Львовского, если он выживет. Давай. Мы уходим.

Наши пальцы крепко переплетаются, и синие глаза Айрина загораются огнем. Я смотрю в них, не способная оторваться, перестаю дрожать от холода… и далеко не сразу осознаю, что мир вокруг вращается. Быстрее. Быстрее. Как та проклятая карусель.

* * *

Мы в комнате – я в кресле, Джон передо мной на корточках, моя рука все еще в его холодной ладони. Тихо потрескивают дрова в камине, мигает одна из лампочек на потолке. Карусель, стоящая на полу, не вращается. Ее накрывает большая стеклянная банка.

– Ох…

И тут я вижу Вуги – посреди комнаты, где-то в метре над полом, точно повешенного на невидимой веревке: голова склонена, по телу течет что-то — черное, вязкое, аморфное и пульсирующее. Вуги почти прозрачен. Он мертв. Намного мертвее, чем обычно, и когда я касаюсь его, на пальцах мгновенно проявляется ледяной ожог.

Бэни отключился с ним рядом. Свернулся, по-детски подложив под щеку руки, поджав коленки. Элмайра так же, как я, обмякла в кресле. Волосы почти закрывают белое как мел лицо.

Джон подступает к ней. С болезненным страхом смотрю на расслабленные запястья и понимаю, что готова закричать.

– Она под действием газа дольше всех. Надо вытаскивать. Возьми меня за руку и сосредоточься.

Абсурдность этой просьбы и понимание того, что стоит за ней, заставляет отшатнуться:

– Чокнулся? Предлагаешь мне лезть в ее мозги вместе с тобой? А если я что-нибудь там сломаю?

Ладонь Джона ложится на лоб моей подруги. Он мягко надавливает, заставляя голову приподняться. В следующее мгновение некберранец убирает руку, и я замечаю, что его кожа покраснела, на ней мгновенно вздуваются волдыри.

– Нужен кто-то, кто знает ее ближе. Меня она не пускает. С тобой так не было, Эшри.

Потому что я доверяю тебе, дурак.

– Я… могу навредить.

– Тогда она умрет.

Он опять бережно касается лба Элм, и по радужке глаз начинает расползаться знакомое мне алое сияние.

– Скорее.

Я сдаюсь. Моя дрожащая ладонь сжимает его пальцы. Элмайра беспокойно дергается, поднимает во сне брови… Получается удивительно легко!

Два вдоха, слабый жар, головокружение. Комната растворяется. Карусель снова в движении.

Ведьма

…Дождь. Мы около маленького деревенского домика. Вокруг тени других домов, а где-то впереди… люди называют это горизонтом? Никакой тьмы?

– Джон, это же… Земля!

Он кивает. Открывает калитку. Мы, пройдя травянистый пустырь, движемся вдоль стены. Чавкает мокрая земля под ногами, сверху давит разбухшее ночное небо. Я жадно вдыхаю чужой воздух и озираюсь.

Окно приоткрыто, в комнате горит свет. Встав на носки, я вижу мужчину: широкоплечий и улыбающийся, он прижимает Элмайру к себе.

– Там… все будет иначе. Да?

Элм такая, какой я впервые ее увидела: очень худая, со стянутыми на макушке темными волосами и уже со шрамами. Рука мужчины лежит у нее на затылке, на пальцах блестят несколько тяжелых колец.

– Да… Будем жить во Флориде. В самом красивом доме у моря. Ты будешь кататься на серфе.

– Как в фильмах про близняшек Олсен?

– Лучше.

Она кладет голову ему на плечо. Умиротворенная, такая беззащитная. И без знакомого свечения в глазах. Она не ведьма. Но тогда как…

– Джон…

Калитка распахивается. К дому бегут несколько вооруженных мужчин. Я не успеваю даже понять, откуда они явились, как они проносятся мимо нас и ломятся в дверь.

Вопль одного из них заставляет Элмайру вздрогнуть и вскочить. Она узнала голос, грубо назвавший ее по имени. Ее лицо стало белым как полотно.

– Папа…

Он вытряхивает из сумки какие-то детали. Капает маслом. Это… оружие? Его руки движутся быстро, привычно, почти механически. С такой скоростью собирать ствол не умею даже я. И, кажется, никто в нашем Отделе.

– Уходи через окно. – Он подталкивает Элм. – Я тебя найду. Давай в лес.

– Я…

– Я найду тебя! Всегда!

Она всхлипывает, но бежит. Выбирается, мчится через участок, ей стреляют в спину, но ни один выстрел не достигает цели. Пули свистят и рядом с нами. Когда распахивается калитка, нас отрывает от земли и несет на невидимой привязи памяти. Это похоже на самые сумасшедшие водные лыжи в моей жизни.

Элм петляет, как зайчонок. Преследователи не могут ее догнать. Вскоре все затихает, и я слышу только ее сбитое, испуганное дыхание. Куда же ты вляпалась, Элм? Кто ты?

Судя по боевой подготовке, могла быть наемницей. Так писал Лютер?

Поворот. Еще поворот. Лают собаки, потом затыкаются – как-то резко, будто кто-то отключил в телевизоре звук. Элмайра останавливается, останавливаемся и мы.

Впереди стена. Тьма? Нет… густой еловый лес, перед которым еще одна калитка. Безобидная бело-розовая калитка с надписью «Поселок Светловка».

Я пытаюсь хоть что-то понять. Нет, это точно не ворота на Севере. Не ворота, за которыми живут огоньки.

Элмайра подходит и смотрит в глубину чащи, как ныряльщик перед прыжком. Я тоже не могу оторвать взгляда, ищу Джона и сжимаю его пальцы. Его рука дрожит.

Секунда.

Еще одна.

В этом месте в страшилках становится по-настоящему страшно. Но ведь впереди просто… лес?

– Д-джон…

Сквозь его стиснутые зубы вырывается стон боли и сливается с моим – более громким, переходящим в крик. Страшилка кончается, пора уснуть. Остается последнее. Они.

Из провала поднимаются голубые огоньки, они появляются из-за сосен. Близятся. А тело Элмайры сползает на землю, лишаясь всех костей. Я понимаю, что то же происходит и со мной, а потом…

Боль не отпускает. Раскаленные шурупы долбят мозг. Кожа отходит слоями, сосуды лопаются, сочится кровь. Мне хуже, чем было в гробу: тогда я хотя бы чувствовала тело, могла царапаться и цепляться за жизнь, а сейчас руки не подчиняются, точно мне выдрали позвоночник, и теперь что-то мягко обволакивает и уносит все, что осталось. Тьма предельна. Баюкает и нашептывает ласковую колыбельную.

Засыпай, птенчик.

Засыпай.

* * *

…Он держит меня за руку. Это первое, что я понимаю. Мы стоим в абсолютной темноте, ладонь у него теплая, и я жива.

– Что это… было?

– Скорее всего, нас расщепили на атомы, а потом собрали их в той же последовательности. Теоретически именно это происходит в пространственных дырах.

Из объяснения я понимаю только два или три слова. Немного боясь ответа, я спрашиваю:

– А… где Элм?

– Здесь. Вокруг нас. Тьма – часть ее сознания.

– Что?..

– Такая же, как вокруг Города. Она есть в каждом. Эта… тьма.

Я вспоминаю пятно на прозрачном теле Вуги. Черное, вязкое…

– Надо идти. Не бойся, Эшри. Тебя здесь точно ничего не убьет.

– Не боюсь. – Я улыбаюсь, хотя он едва ли видит мое лицо. И спохватываюсь: – Стоп. А… тебя?

Он колеблется, прежде чем спокойно ответить:

– Конечно, нет. Это же просто сон.

Я не выпускаю его руку. Мы делаем первый шаг. Интересно, как долго можно сохранять рассудок, плутая в темноте? Сколько бродила Элмайра, пока не нашла Город? А ведь из наших никто не владеет телепатией. Некому будет вытаскивать нас, если… если?

– Может, попробую посветить?

– Здесь это не выйдет.

– А ты знаешь, куда идти?

– Нет. Но Элмайра – знает.

И он прав. Вскоре – а может, десять лет спустя – все вокруг нас начинает меняться.

Неровные полоски света. Их все больше, пространство под нами и вокруг принимает очертания пазла с белыми границами фрагментов. Нога наступает на одну из них. Не определить, холодная она или теплая. Но она бьется, как сердце, и глухо гудит.

– Чувствуешь?

Я цепляюсь за его руку крепче и больше не решаюсь двигаться.

– Лучше не…

Пазл оживает и начинает расползаться в стороны, он трясется и неистово ревет. Ему не нравятся гости. И, кажется, он скоро их уничтожит.

– Осторожно!

Нас расшвыривает. Мы на разных кусочках пазла, из щелей которого лезут вверх черные, как и все вокруг, щупальца. Фрагмент, на котором замер Джон, резко взмывает вверх. Два щупальца оплетают запястья Айрина, одно лезет к горлу, и… он исчезает. Просто исчезает, мелькнув в ослепительно-белой вспышке.

– Джон!

Меня встряхивает. Я теряю равновесие и проваливаюсь куда-то вниз. Я думаю о том, что никогда не вернусь. Щупальца летят за мной.

* * *

Я жива. С трудом поднимаюсь и растираю ушибленные колени. Странно, что не сломала спину – я летела бесконечно долго и ударилась обо что-то твердое. Летела… одна.

– Э-э-эй!

Тишина.

Тебя здесь точно ничего не убьет.

Слова перестали меня успокаивать, накатила самая настоящая паника. Я осталась на задворках сознания Элмайры, я потеряла Джона, заблудилась. Да, возможно, меня ничего не убьет. И никто не найдет.

Но кое-что поменялось. Тьма уже не предельна. Посмотрев на руки, я различаю их – совсем слабо, но все же они видны. Как если бы я выключила свет и мои глаза привыкли к его отсутствию. Да, я вижу. Все больше и больше.

– Детка… подойди сюда.

Торопливый перестук шагов. Элмайра близко, она тоже напугана и бежит на зов. Щурюсь. Впереди женщина: бледная и худая, она прячет одну руку за пазухой медицинского халата. На изможденном лице Элм бесконечное облегчение: она думает лишь об одном – что рядом наконец взрослый. Элм останавливается и прижимает ладони к своей груди, точно стараясь отогреть их или убедиться, что ее сердце бьется:

– Я… вы… спасатель?

В это же мгновение женщина, пошатнувшись, падает. Из ее горла вылетает серое облачко и тут же пропадает. Элмайра опускается на колени рядом, дергает женщину за руку, будто не видит кровь, сочащуюся изо рта, ушей и огромных ран на теле. Крови все больше, халат постепенно мокнет. Элмайра отдергивает руки и прижимает их к губам. Она всхлипывает, пытаясь поднять незнакомку и повторяя как заведенная:

– Пожалуйста!

Когда слово звучит в третий раз, женщина с трудом открывает глаза.

– Не трогай. Мне лучше умереть до того, как меня заберут.

– Кто заберет? Кто вы?

Женщина смотрит вверх. В темноту. Она молчит, но откуда-то я знаю ответ. Знаю так хорошо, что тело мгновенно покрывается мурашками, а тошнота сдавливает горло.

– Кто помянет, к тому он придет. Он наделяет и отбирает. Он правит здесь… и правит там… крадется по твоим следам.

Эти слова мне что-то напоминают… Детскую считалку, которую бормотала иногда Лавайни! И надпись на боку фургона с мороженым. Не смыслом, нет… Просто столько же скрытой угрозы, столько же тревоги…

Попробуй и… беги.

– Он… сильный? Сила – это хорошо. Если бы у меня была…

Гаснущие глаза незнакомки вспыхивают. Она пришла к какой-то мысли и собирается с силами. Тянет руку – страшную, высохшую, как птичья лапа, будто инородную, – сама женщина не стара, ей нет и сорока.

– Я дам тебе.

– Но…

– Мой далекий предок хорошо ладил с ему подобными. Из поколения в поколение они щедро одаривали нас силой. Власть над духами. Любовь неба. Магия. Хочешь?

И еще ближе к Элмайре тянется скрюченная кисть. Уже почти касается щеки.

– Какая ты красивая…

– Это… добрая сила?

– Добрых и злых сил не бывает, как не бывает добрых и злых собак. Добрые и злые – хозяева.

– Я…

Женщина перебивает ее и прижимает подрагивающую руку к губам.

– Чем ты сильнее, тем больше вокруг тех, кто попытается тебя уничтожить. Они всюду, как и он, они – его псарня. Шепчут, запутывают. Но другие… тоже шепчут. Принимают разный облик, иногда ты даже не догадываешься… Помни. Ты выбираешь, чей шепот слышать. Всегда выбираешь. Я…

Элмайра неожиданно понимает и склоняется ближе. В ее голосе чувствуется жалость:

– Вы услышали не того.

Незнакомка ласково отвечает:

– И видишь, что со мной стало. Это… за дело.

У нее снова идет кровь из горла, женщина начинает кашлять. Неужели так же будет умирать моя подруга, когда сила разъест ее изнутри?

– Если я соглашусь… я помогу вам?

Та кивает. В то мгновение, когда их ладони соприкасаются, мир вспыхивает. Зеленый огонь окутывает Элмайру со всех сторон, вторгаясь в ее ноздри, рот, глазницы и уши, и вскоре исчезает, оставив только слабенький след на радужках глаз и кончиках пальцев. Женщина слабо улыбается:

– Как ты чувствуешь себя, дитя?

Элмайра прикладывает к груди ладони. Когда она поднимает их выше, между пальцев вспыхивает маленькая искра. Искры поменьше – в зрачках.

– Сильной.

Искра превращается в птицу. Взмахнув крыльями, она взмывает, чтобы тут же рассыпаться.

– Я…

Элм не успевает больше ничего сказать, она вздрагивает и прислушивается.

– Кто-то нашел нас. Он поможет?

Я тоже услышала за спиной шаркающую поступь, но приняла ее за галлюцинацию. Теперь я слышу шаги снова, отчетливее и ближе. Кто-то идет. Кто-то нас ищет. Нас. Да, это прошлое и память, но кто-то знает, что я – непрошеный гость – здесь.

– Это…

В голосе женщины слышится ужас. Она отползает в сторону.

– Не жди его!

– А… вы?

Я знаю, я чувствую. Она не встанет. Будет ждать, пока некто из Коридора, может быть, хозяин, подойдет и оборвет ее мучения.

– Немного отдохну… просто отдохну. Беги. Тебя выведут!

…Когда Элм бежит через темноту, увлекая за собой меня, впереди движется что-то светящееся, стремительное, в чем угадываются зыбкие человеческие силуэты. Призраки.

Призраки ведут новообретенную госпожу.

Я знаю, что ни за что не обернусь. Тех, кто ходит по этому Коридору, не должны видеть создания вроде меня.

* * *

…Элм вываливается из тьмы, оказавшись на пустыре. Она разбивает коленки и локти и тут же вскакивает. Свет бьет ей в глаза, она начинает тереть их кулаками и…

– Стой на месте.

Элм замирает, пытаясь что-нибудь рассмотреть, видит фигуру с винтовкой и слабо, жалко взвизгивает, делая шаг назад.

– Лучше не дергайся.

Ван Глински совсем не изменился за все эти годы, только морщины на лице обозначились четче. Кроме оружия я замечаю веревку у него на поясе и свисток на шее. Волосы собраны в хвост. Политик опускает ствол и подходит поближе.

– Ты откуда?

Моя подруга пятится, с ужасом глядя на покрытое шрамами лицо. Она вскидывает руку, шевелит губами, пытаясь что-то крикнуть. Ее глаза вспыхивают. В Глински летит широкий зеленый луч и рассыпается искрами под ногами. Взгляд «единоличника» не выражает ничего, кроме сдержанного любопытства:

– Промахнулась. Жаль. Что это за фокусы?

Он по-прежнему приближается, но Элмайра и не пытается убежать. Она стоит, потерянно глядя ему в лицо, по вымазанным кровью щекам катятся слезы, и только руки крепче сжимаются в кулаки. Глински останавливается в шаге от нее и… улыбается.

– Тихо. Никто тебя не тронет. Откуда ты?

Я никогда не слышала, чтобы он говорил таким тоном. В его голосе нет агрессии, он звучит тихо и ровно и, кажется, успокаивает. Кулаки Элм медленно начинают разжиматься.

– Я… – она запинается, – не помню. Где я?

Политик хмурится. Я замечаю, как он быстро косится на оружие в собственных руках, будто сомневаясь, не пустить ли все же его в ход? Но, видимо, в итоге «единоличник» принимает другое решение и задает новый вопрос:

– Значит, ты с Земли?

– Я помню, как бежала и увидела ворота… И огоньки, мне от них было больно, а потом… – Она устало потирает лоб и хмурится. – Больше ничего. Вы кто?

– Как тебя зовут?

– Элмайра… – Она смотрит в светлое небо. – Элмайра Белова, – неуверенно продолжет она.

Лицо Глински снова становится спокойным:

– Красивое имя. Что ж… если уж мы встретились, Элмайра Белова, сейчас я выведу тебя. А твои родители…

Она шмыгает носом.

– Ладно. Только не реви. Не реви, слышишь?

Он протягивает руку. Элм доверчиво сжимает ее и привстает на цыпочки, все пытаясь заглянуть политику в глаза. Но он этого взгляда старательно избегает. Его тон становится жестким:

– Пока не говори никому, что ты… странная. Совсем никому.

– А я… странная?

Он усмехается и подносит к губам свисток. Резкий звук нарушает тишину. Видимо, так военные зовут друг друга, отправляясь в Коридор. Но я уже не рассматриваю выступающие из тьмы человеческие тени.

В следующий миг я вижу себя со стороны. Мне одиннадцать, мы с другими приютскими девчонками выглядываем из комнаты. По коридору идет комендантша по кличке Крокодилище, с ней – высокая худая девочка с темными волосами. Новенькая оглядывается вокруг, в ее зеленых глазах уже нет ни испуга, ни удивления.

– Это Элмайра Белова, она будет жить с вами.

Девочка смотрит на нас молча. Ее губы растягиваются в неуверенной, дрожащей улыбке. Я помню ее… скоро эта улыбка станет совсем другой. Наглой. Хищной. Лживой.

– Не обижайте ее.

Приют расплывается, превращаясь в цветную полоску, и картинка опять сменяется кромешным мраком. А потом…

– Ты так ничего и не вспомнила?

Пахнет кожей и куревом. Я сижу на заднем сиденье мощной черной машины Глински. «Единоличник» с Элм – впереди. Машина остановилась возле приюта. Вокруг глубокая ночь, во дворе не горят фонари. Валит хлопьями крупный снег, в динамике играет какая-то классическая музыка. Шостакович или кто-то похожий… Глински слушает такое?..

Элмайра, прищурившись, смотрит на желтый квадратик веранды – единственное освещенное окно нашего довольно убогого серого дома – и качает головой:

– Спасибо, что показали Город. Он… красивый. Такой разный. Север и Юг…

– Поверь, не такой красивый, как место, где ты раньше жила.

– Я все равно его не помню. Как и все остальное. И…

Возможно, он боится, что она заплачет, и поспешно напоминает:

– Тебе пора.

Но Элм не двигается.

– Знаете, я… я совсем не хочу жить здесь, как какая-то… ущербная.

Между бровей Глински проступает глубокая морщина. Он качает головой:

– Я строил приют не для ущербных. А для тех, о ком некому позаботиться. Так бывает, и тебе стоило бы…

Элм улыбается ему и протягивает руку, касаясь его плеча. Когда она успела накрасить ногти? Легкое, осторожное движение, и, к моему удивлению, Глински не сдавливает ее кисть. Просто разглядывает тонкие пальцы, застывшие на ткани плаща.

– Я боюсь оставаться одна. Вот и все. Наверно, всегда боялась, хотя и не помню. И… вы ведь тоже боитесь, да?

Он молчит. Элм пожимает плечами. Но это не просто жест невинного понимания, мне ли не знать. Он несет другой смысл. Элмайра берет изуродованную шрамами кисть и опускает ее на свою щеку. И произносит:

– Сейчас вы засмеетесь или закурите. Но на самом деле вы попались.

Он не отстраняется. Более того, пальцы начинают перебирать ее длинные тусклые волосы – легкими движениями, как если бы гладили шерстку зверька, который может и укусить.

– Опасная девочка… ты слишком много понимаешь. Наверно, тебя стоило уничтожить.

Элм поводит головой. Его пальцы ложатся ей на шею.

– Девочка? Вы забыли, сколько мне. – Она придвигается ближе, не сводя с него глаз. – Вам плевать. И мне плевать.

– Ведьма…

Он облизывает губы. И я вижу, что в эту минуту Элм не выглядит на тот свой возраст. Она похожа на себя взрослую. Покрытая шрамами рука гладит ее шею, вторая тянется к приборной панели. Замолкает мотор. Останавливаются дворники.

– Зачем ты это…

Она тоже тянет руку. К его поясу, беззастенчиво кладет ладонь поверх широкого командирского ремня и слегка проводит вниз.

– Я помню кое-что… довольно много из того, что, наверно, помнить не должна. Вы будите эту память. Вы.

– «Ты».

Ее рука не меняет положения. Одним движением Элмайра перебирается к «единоличнику» на колени. Ей, такой худой и ловкой, достаточно места между его корпусом и рулем. Она запускает обе руки в его темные волосы, прислоняется лбом к его лбу и шепчет:

– Ты похож на кого-то, кого я знала.

В тот момент, когда она целует его, а изуродованные шрамами руки ложатся на ее лопатки, меня снова окутывает тьма – лишь на несколько секунд. Отвращение. И я распахиваю глаза.

– Куда мне идти? Училкой? Или официанткой? Ты… правда видишь меня там?

Она стоит посреди кабинета – взрослая, красивая и злая. Ван Глински медленно подходит к ней и дотрагивается до ее щеки.

– У меня есть другая мысль.

Элм прижимается к нему, привстав на носки, крепко обхватывает его, сцепленные руки дрожат. Даже теперь Элмайра все равно значительно ниже его.

– И что бы ни случилось, ты можешь…

– Заткнись. Заткнись, Ван.

Это самая извращенная версия «Красавицы и чудовища», какую я могу себе представить. Со шлюхой-красавицей и монстром, который вряд ли хоть когда-то был принцем.

– Ты мой воздух. Мое все. Так говорят только дуры в книгах, но знаешь, я…

Он не пытается ее оттолкнуть. Улыбается той улыбкой, о существовании которой несколько часов назад я не могла и подозревать. На мгновение его тяжелые веки опускаются.

– Ты меня не любишь.

Элмайра вздрагивает как от удара и тоже зажмуривает глаза. Хана она никогда так не обнимает. Долго, будто пытаясь врасти в него всем существом.

– Люблю.

– Нет. А я не люблю тебя.

Она отстраняется и поднимает взгляд. Ее лицо мгновенно меняется, искажаясь желчной ухмылкой:

– Раньше было интереснее?

Глински достает из кармана сигареты, зажимает одну губами и чиркает зажигалкой.

– Ты была единственной, о ком такая сволочь, как я, – тут он кривится, явно кого-то цитируя, – заботился здесь. В некотором смысле… это неплохая подделка настоящей любви.

Элм тянет руку и тоже вытаскивает из пачки сигарету. «Единоличник» подносит огонь, моя подруга прикуривает, выдыхает дым прямо ему в лицо и пожимает плечами:

– А растлевать сироток… общество знает об этом увлечении своего ненаглядного лидера?

Под ее немигающим взглядом Глински плавно отступает к столу. Он берет пистолет и резко разворачивается, целясь Элм точно в лоб. Она стоит, зажав сигарету между средним и указательным пальцами. В глазах – прежняя насмешка, но колени дрожат.

– Тебя никто не хватится.

– Ты так никогда не поступишь.

– Ты тоже.

Она кивает. Опускает голову, тушит сигарету о стену и мнет окурок в руке. Все так же спокойна и неподвижна, только глаза стали мокрыми от слез.

– Твоя подделка была качественной. Моя… тоже. Не будем пугать друг друга.

– Пугать?.. Ты же даже не снял его с предохранителя, Ван.

И он кладет оружие на стол.

– Я не оставлю тебя. Ты сама забудешь.

– Не хочу.

Он берет Элм за подбородок и наклоняется. Две страшные серые бездны, в которые, наверное, нельзя смотреть так долго, но она смотрит, кусая уголок губы.

– Сегодня у меня день рожденья, Элмайра. Знаешь… сколько мне?

Она встряхивает головой, избавляясь от хватки грубых пальцев. Кусает губы еще сильнее, немного повышает голос:

– Мне плевать! Сорок, сорок пять, да хоть шестьдесят, я…

– Сотня.

Элм вздрагивает, но тут же растягивает губы в усмешке и склоняет голову к плечу. Протянув руку, она касается лба «единоличника».

– Лжешь мне? Или… пьешь кровь?

Глински легонько сжимает ее пальцы и целует их. С благодарностью и… облегчением?

– Мне вкололи сыворотку в тридцать три. Как говорят, возраст Христа?

– Какую… сыворотку?

– Государственная тайна.

Элмайра уже полностью овладела собой, она высвобождает руку. Отступает, пересекает кабинет и садится в кресло, закидывая ноги на подлокотник. Привычная поза. Поза хозяйки.

– Что ж. Если хочешь оригинально расстаться, государственная тайна вполне сойдет.

Ван Глински улавливает шутку. Криво усмехнувшись, он прислоняется к столу. Молчит, собирается с мыслями – слышно только тиканье часов и уличный шум. Элм не торопит, ждет, не спуская глаз, и наконец…

– Это вещество создавали, опираясь на древние алхимические тексты, пытаясь связать их с современной наукой. Разработчики действовали по особому распоряжению, чтобы лидер моей страны, которого некем было заменить, прожил подольше. Ученые не успели, он умер, и все же… Танталум-Роксис, полученная ими формула, дала результаты. Уже другим. Например, мне.

– Ты… бессмертен?

Политик зажигает очередную сигарету. Холодное солнце за окном отражается в его глазах.

– Если бы я стал бессмертным, давно бы повесился. Нет, Элмайра. Просто мои десять идут за один. Хотя иногда мне кажется, что я всего лишь гнию. Ты… не чувствуешь этого, когда трахаешься со мной?

Она вздрагивает. Будто режется об новую, очень горькую усмешку. Молчит, болтая левой ногой.

– Модификаций было несколько. Первую вкололи Моргану Бэрроу, и ему не повезло. Была ошибка в расчете, вещество не подействовало до конца на гипофиз, вызвало отторжение у всей эндокринной системы. Теперь, чтобы оно не запускало разрушающие процессы, мэру приходится пить какие-то стимуляторы. Я испытывал формулу на себе через несколько лет. Я не особо рвался, у меня был простой выбор: стать подопытным или отправиться в лагеря. На мне все и закончилось. – Глински выпускает через нос облачко дыма. Едва мне вкололи эту дрянь, началось что-то вроде болевого припадка. Я схватил две колбы и швырнул их в лицо главному разработчику. Едкая кислота. Профессор ослеп, а вскоре и тронулся. Он уже не смог ничего восстановить, а ведь он даже не записывал формул, ему запрещали, так боялись утечки. Я все равно оказался в лагере, а потом… командованию Большой Войны не хватило офицеров. Меня выпустили. И вот – сотый день рождения. На который давно не стоит заказывать тортов со свечами. Поздравишь?

– Ван, я…

– Не веришь?

– Верю.

– А в то, что я хочу, чтобы хоть кто-нибудь уже меня пристрелил?

Она молчит. «Единоличник» начинает ходить по помещению, и его шаги напоминают поступь пойманного зверя. Наконец он останавливается возле окна, упирается ладонью в стекло и смотрит на улицу.

– Ван…

Элм подходит к нему и кладет руку ему на спину. Он поворачивает голову, наклоняется и вдруг шепчет:

– Я разнес эту лабораторию… разнес все. Но одну ампулу спрятал, и ее не нашли в охранке. Она еще у меня. Хочешь? Будешь вечно молодая… красивая… гнилая… со мной.

Снова это «хочешь?»… Другой соблазн, другим голосом, от другого человека, но снова – ей. И она…

– Нет, – отвечает Элмайра.

Ее рука скользит по широкому плечу вниз, до локтя, накрывает изувеченное шрамами запястье. Их пальцы переплетаются, и Элм, глядя на свою руку в плену чужой, качает головой:

– У тебя есть почти вечность. Тебе надо разделить ее с кем-то. Это вряд ли должна быть… подделка. Даже такая хорошая, как я.

Он целует ее в щеку, они не разжимают рук и просто смотрят на город. Изображение пропадает. В опустившейся темноте я успеваю услышать одну фразу:

– Говоришь… Дмитрий Львовский?

В следующем воспоминании она склоняется над моей приютской кроватью. Элм плачет. Я ни разу не видела ее настоящих слез, почему же она все время плачет в своих лабиринтах памяти?

– Прости, Огонечек. Прости.

За спиной, возле двери, темнеет собранный старый чемодан.

* * *

Мир меркнет. Пролетев какое-то расстояние в черной пропасти, я оказываюсь в незнакомой комнате. Судя по наличию столов, приборов и стеллажей, это лаборатория. Но я не бывала здесь раньше. Научная Академия? Или… что-то другое?

Экраны разбиты, на полу хрустят мелкие осколки стекла. Горит длинная лампа, самая дальняя, да и она мигает. Другие пять кажутся угольно-черными. Воздух спертый, тяжелый. Под моими ногами проползает жук.

– Эй! – неуверенно кричу я и вздрагиваю, когда слышу хриплый ответ.

– Эшри?..

В первый миг я не узнаю девушку, забившуюся в угол и обнявшую колени, – грязные темные волосы закрывают лицо, но она явно наблюдает за мной. Наконец поняв, кто это, я с криком облегчения бросаюсь навстречу:

– Эй! Что с тобой, что…

Она отводит глаза.

– Снова пришла. Снова убьешь меня.

– Элмайра…

– Давай же!

– Но я… даже не знаю, где я.

Она смеется в ответ. Нет, не смеется. Гогочет, будто ее рвет этим смехом. Заливается, ее смех режет слух.

– Элм!

Я приближаюсь, опускаюсь на колени напротив, беру ее руки в свои и крепко стискиваю. Я стараюсь говорить спокойно:

– Нас отравили. Мы в кошмарном сне. Понимаешь?

– О да, Орленок… мы в кошмарном сне. Это новость?

Снова смех. Ее ладони потные, холодные и дрожат.

– Элм! – Я встряхиваю ее руки в ответ. – Джон меня спас, мы пришли вытащить тебя, но… он пропал. Какие-то щупальца в твоей голове его забрали. Я не знаю, где он. Ты… не знаешь?

– Нет. Я не знаю.

Странно… ничего из сказанного не впечатлило ее. Может, она просто не поверила? Ведь я тоже не поверила сразу.

– Надо его найти. Зачем вообще ты разводишь в голове щупальца, это ненормально!

Она не слышит мою шутку. Встряхивает головой, откидывая волосы назад, и я замечаю, какое худое и заострившееся у нее лицо. Лицо психопатки, которую к тому же долго морили голодом. Элм вдруг подается ближе.

– Ты уже очень его любишь? – спрашивает она.

Я стараюсь улыбнуться. Она не в себе. Мы все не в себе, но у нее это зашло слишком далеко. Я должна все понять и справиться с этим. Я пытаюсь не терять самообладания.

– Нашла о чем спросить, да и время подходящее. Давай обсудим это за кофе или пивом, пойдем домой, а то…

Тут я осекаюсь. А то… что? Почему мои мысли возвращаются к твари из Коридора? Почему ледяная дрожь заставляет меня крепче сжать тонкие пальцы подруги? Она высвобождает их, пробормотав:

– Уходи.

Если бы тут был Джон… Я лихорадочно прокручиваю в голове нашу встречу и то, как он привел меня в чувство. Как он меня спас? Да много ли мне было надо, вытащил из гроба и немного потискал, значит…

Два огромных жука проползают мимо моих ног. Я тяну Элмайру за руку вперед, чтобы обнять ее, но она не шевелится. И вдруг, точно смирившись, она начинает говорить:

– Это навсегда, понимаешь? Это наказание. Ты – наказание.

Я дергаю ее еще раз и, сдавшись, падаю без сил на грязный пол рядом.

– Вуги в беде! И Бэни! И Глински! Ты не можешь допустить, чтобы он умер, да? В ставай!

Но она опять опускает голову и утыкается лбом в коленки.

– Послушай, мне надо сказать…

Я перебиваю ее, кладу руку ей на затылок:

– Конечно, Элм. Я слушаю. Только быстро, а то…

– Я начну сначала.

– Но…

– Это касается тебя. И твоего… дома.

Жуков под нашими ногами становится все больше, я стараюсь не обращать на них внимания, пока не замечаю одну деталь. Они ползут у Элм из рукава. И…

– Ладно. Говори. Все, что хочешь, только…

…вернись ко мне.

Я не произношу этого вслух, а просто прислоняюсь лопатками к стене. Жуки копошатся. Они минуют освещенный участок пола и растворяются в тени: блестящие спинки, шершавые лапки. Когда исчезает последний, Элм вновь подает голос:

– Хан. Он упал, потому что мы его подбили. Вот как он появился.

– Мы? К то – мы?..

Она сыплет цифрами и именами. Называет кого-то из окружения Глински, приводит модели оружия и цитирует мне военный устав. Я с трудом понимаю этот поток информации, такой же бешеный, как и скопища насекомых вокруг. Мне не нравится, как моя подруга раскачивается из стороны в сторону. У меня опускаются руки. И тут она горько усмехается.

– Дура. Начала не с того. Тебе же интересно другое. Ну что ж. Мое другое – Ван Глински. Из-за него я стала такой. Такой же, как он. Чокнутой и несгибаемой. и я так же мерзко обращаюсь с теми, кто решится меня полюбить. Он меня научил.

Мой воздух. Мое все. Я понимаю, что должна задать эти вопросы. И задаю:

– Он тебе очень дорог, да? Как это… случилось?

Забавно. Таким или примерно таким тоном допрашивают выживших после ограблений, изнасилований и прочих ситуаций, заставляющих мозг съехать набекрень. Я же спрашиваю о любви. Элмайра медленно убирает прядь волос.

– Он спас меня. Был рядом, когда не было никого. Стал моим ангелом. Жутким, покрытым шрамами ангелом, трахающим меня почти каждую ночь. Однажды он собрал осколки, на которые я разбилась. Только чтобы разбить еще раз. Достаточно?

Еще два жука – огромных, скользких, длинных. Я с трудом сдерживаю тошноту.

– Он устроил меня в приют, потом в гарнизон, к Дмитрию. Ему я тоже понравилась, и он принял меня. Я… поверила, что это мое. Я – женщина-солдат, винтик. Я решила все забыть – приют, Вана, даже тебя. Я так редко приходила. Знаю, что ты до сих пор обижена.

Я молча кусаю губу. Она смотрит в пол и продолжает:

– В Восточном гарнизоне базируется единственный космический корабль Города. Он собран давно, в лучшие времена «свободных». На нем даже надеялись улететь, но ничего не вышло. Маломощный движок, протекающие баки. Он взлетел всего один раз и сломался. Бэрроу берег его только на случай космической атаки, там было кое-какое вооружение. И вот… нам сообщили, что над Городом появился крупный посторонний объект. Шеф встревожился. Он вызвал меня и еще пятерых ребят, мы поднялись и запустили ракеты. Была вспышка, потом наступила темнота. Когда потом мы это обсуждали, то пришли к выводу, что нас просто «не пропустили». Возможно, чтобы вырваться с этой планеты, нужно совершить гиперпрыжок, на который наш космический корабль «Икар» не способен. А возможно, мы просто в аду.

Газ убивает ее. Прямо сейчас, поэтому это всего лишь бред и агония, вот и все. Из ее рукава снова выползают жуки, и я опять упрашиваю ее:

– Пожалуйста… давай уйдем.

Она смотрит сквозь меня и продолжает говорить:

– На сбитом корабле нашли только раненого Хана и шестерых людей – его заложников. Они ничего не помнили о своем прошлом, как я когда-то, четверо из шести не могли даже назвать своих имен. Мы вызвали мэра, Вана Глински и тогдашнего главу «свободных», Артура Гамильтона. Мы не знали, что делать. В конце концов людей взяли в программу реабилитации, а вот с Ханом было сложнее. Глински хотел подорвать корабль с ним вместе, и шеф согласился. Но Артур Гамильтон упирался, да и мэр считал, что с носителем разума так поступать нельзя. И они спросили меня – просто потому, что я была в курсе, шеф мне доверял, рассчитывал на мой голос. Я поддержала Бэрроу. Хана поселили на острове без права появляться в Городе. Вскоре мы стали дружить.

– И… как произошло это?

– Я никогда не была красавицей. Но меня всегда тянуло к чудовищам. Мы встретились у озера, и я села с ним рядом. Просто сказала «привет». Так начинается много дурацких историй длиною в жизнь… правда?

– Он не хотел бежать, используя тебя? – приглушенно спрашиваю я.

– Он полюбил плен и не пытался вырваться.

– Но… почему?

– Однажды он сказал, что космос слишком большой и там он чувствует себя удивительно маленьким. Здесь он почувствовал себя огромным. Как… уродливая звезда. А я – другая звезда. Его путеводная.

За спиной мигает лампа. Там, близ нее, бесятся тени.

– Мы много говорили, пытаясь связать два наших разных мира. Иногда я таскала его танцевать в один из южных джаз-клубов. Он влюблялся в Город, мы влюблялись друг в друга. Вскоре об этом узнал Львовский – донесли конвойные. Он взъелся, еще когда Хана оставили в живых, а после того, как ему стало известно о нашей связи, его словно переклинило, и мне пришлось уйти. Перевестись в Западный гарнизон, и там… Джей. Жаль, он увидел во мне «девушку с Земли» вместо того, чтобы увидеть просто девушку. Он был помешан. Уже тогда.

Из ее рукава вылетает голубая стрекоза, каких я видела только в заводях Одинокого Острова.

– Он был членом партии. Но, как и многие, только и ждал, что его любимый папочка облажается. Джей считал его неудачником и трусом. При всех его романтических бреднях он тот еще урод, правда? В прочем… он расплачивается за это. Немногие добровольно согласятся влезть в мясорубку, да еще и покрутить ручку. Он – такой. И как гребаный феникс, каждый раз возрождается. Только… не из пепла. Из тьмы.

Элм ловит стрекозу и, к моему ужасу, отрывает ей сначала одно крыло, потом второе, а затем отбрасывает прочь. Заговаривает снова. Голос начинает обрываться и прыгать.

– Артур Гамильтон облажался, когда явилась Объединенная Делегация Разумных Цивилизаций.

Я думаю о стрекозе. Представляю, как она корчится в темноте, так же, как я когда-то корчилась на полу золотохранилища. Но я стараюсь сосредоточиться и слушать дальше. И то, что я слышу, все меньше похоже на бред.

– Это произошло весной, два года назад. Они приземлились перед мэрией, поздно ночью, обойдя наши радары. После случая с Ханом «Икар» уже не летал, да мы и не смогли бы ничего сделать против их главного корабля. В ОДРЦ входило пять следователей с разных планет. Их целью был поиск материалов по некберранскому делу. Джон и Анна тогда уже прилетели, насколько мне известно, но не дали о себе знать. Все разгребали мы. От нас потребовали помощи, поскольку почему-то эти твари считали, что некберранцы здесь когда-то… были.

– А иначе?

– Отказ приравнивали к пособничеству агрессорам. На корабле имелось оружие, которое сделало мэра более сговорчивым. Он согласился обыскать окраины Севера, поставив условие предельной секретности. Мы осознавали, что народ не готов к контакту с чужой цивилизацией. Нас поняли. Глава «свободных» отказался, по его словам, «плясать под дудку гуманоидов». Даже когда мэр намекнул, что от этого будет зависеть результат перевыборов. Джей к тому времени уже номинально стал главой Западного гарнизона. А я…

– Постой, Элм. Некберра погибла, когда на нее напала неизвестная раса, да? Но… это было так давно…

Она кивает:

– На войне неизбежны военные преступления. Победители часто раскрывают их, не только желая восстановить справедливость, но и чтобы засиять еще ярче. Следы искали по всем галактикам – но все было безуспешно. Не особенно надеялись и на нас, но когда Джей рассказал о случившемся, я уже знала, где искать.

Я встаю и начинаю ходить по лаборатории, разгребая ботинками осколки. Мне тяжело сидеть рядом с человеком, из которого выползают жуки. Пусть это моя подруга. И путь она рассказывает мне правду, впервые за долгие годы. В этом есть что-то… противоестественное. И я вдруг сознаю, что именно. Я просто не уверена, что Элмайра Белова все еще жива.

– И… что ты нашла?

Элм дергается всем телом.

– В одном из странствий у Хана сломался корабль. Чтобы починить его, он сел на ближайшей планете. В той галактике он ничего не знал и доверился радару. Это оказалась Некберра.

– Боже…

– Еще на входе в атмосферу у корабля вылетели иллюминаторные стекла и окончательно сгорел один из двигателей. Воздух состоял почти полностью из раскаленного газа и ядовитых испарений. Хан не нуждается в кислороде, чтобы дышать, поэтому ему было вполне комфортно. Снизившись, он быстро понял, что планета мертва.

Из рукава Элм снова кто-то вылетает. Белый мотылек, еще один и еще. И все они летят ко мне.

– Казалось, катастрофа случилась недавно. Некберра продолжала гореть. Моря еще не совсем высохли, сохранилась часть лесов, но он всюду видел тела разных животных, которые лежали вдоль русел. Видимо, звери выползали к воде, чтобы умереть, но они не разложились и не стали скелетами… они словно высохли. Многие здания также еще стояли. В одном – возможно, это был командный пункт – Хан нашел носители информации с данными о последних днях этих мест. Информация всегда стоит денег, Хан прихватил диски с собой. Хан… чокнутый, он убивал десятками и сотнями и даже сожрал некоторых своих врагов, но… он сказал, что отдал бы все, чтобы забыть то, что видел там. Также, пока он там бродил, ему попадались странные белые цветы, которые кричали тысячами голосов…

Мне на голову сели три бабочки. К ним летит четвертая. Яркая. Большая.

– Когда я рассказала об этом Гамильтону и шефу, они велели украсть диски. Забавно… Дмитрий был уверен, что Хан не отдаст их, и ужасно удивился, когда тот расстался с ними в обмен на относительную свободу. Мы посмотрели записи, прежде чем отдать их, и узнали, что за раса напала на Некберру.

Элм прижимает руку к горлу и опускает глаза. Большая бабочка летает прямо передо мной, и, рассмотрев ее, я ощущаю тошноту.

Это павлиний глаз.

– Кто они? Они… чудовища?

Бабочка садится мне на плечо, за ней – вторая. Их маленькие лапки щекочут меня.

– Они родом с небольшой планеты Кхарганд. Огнепоклонники. Воины. Сначала они воевали племенами, потом общинами, потом государствами. Когда раса эволюционировала до более высокого уровня и были изобретены космические корабли, они стали воевать с другими планетами. Кхаргандцы не брали пленных, не грабили, не захватывали территорий. Просто любили убивать. А еще больше – сжигать. Некберра стала лишь одной из множества уничтоженных планет, не первой и не последней. Для них она была жертвой Великого Пепла.

Пепла…

Я поднимаю руку, бабочка садится мне на палец. Ее крылья дрожат.

– К тому времени, как началось расследование ОДРЦ и первая флотилия достигла Кхарганда, эта планета ничем не отличалась от других. Если там и был какой-нибудь бог, он давно покинул те места. Космические войны снова сменились локальными, враждующие страны испепелили друг друга. Живых не нашли, остались лишь некоторые сведения о расе: по физиологии они были близки к людям, но некоторые из них умели летать. Крылья не были частью их анатомии, а материализовались у отдельных представителей популяции. Большинство также могли управлять огнем. Длинные когти. Светящиеся золотым глаза. Хороший слух, хорошее зрение. И… все были рыжие. Как ты.

Элм не видит, что я застыла в ужасе. Крылья бабочки подрагивают. Дрогнуло и что-то у меня внутри. Сердце?

– Родители отослали тебя с планеты в капсульном корабле в надежде, что тебя найдут. Тебя отыскал Ван. Он принес тебя в приют, дал имя, хотя ничего не знал о твоем происхождении. Теперь ты… это ты. Пепел. Мой… король Артур.

Она замолкает и смотрит на меня – только что уничтоженную и еще стоящую по какому-то недоразумению на ногах. Вдыхаемый воздух словно заполнился битым бутылочным стеклом, я не могу проталкивать его в… легкие? А есть ли у меня легкие? Я вдруг замечаю, что сжимаю кулак и давлю в нем чертову рыжую бабочку. А по полу снова ползут полчища черных жуков.

– ОДРЦ покинула нас. Гамильтон получил пост. Тогда, в знак того, что ничего уже не будет как раньше, он подарил мне красные цветы. Хана амнистировали, и мы договорились молчать. И мы молчим до сих. Эшри… Я хотела, чтобы так и продолжалось, я хотела уйти и не смогла. Но когда появился Джон, и особенно в последнее время, когда ты, кажется…

– Заткнись.

Я опускаю руку, стряхиваю раздавленное мохнатое тельце. Делаю шаг, и разлетаются остальные бабочки. Одна за другой они устремляются в темноту.

– Он… знает, да?

Я удивляюсь звучанию своих собственных слов. Элмайра грустно улыбается:

– Ты думаешь, он не узнал бы кхаргандку? О н сразу понял. Анна тоже. Но они тебя…

– Тварь.

Я замечаю в своей перепачканной пыльцой правой руке металлическую биту. Когда я вынула ее из крепления? Когда я успела нагреть ее и напитать пламенем? Я подхожу к Элмайре, и под моими подошвами хрустят жуки. Она не пытается защититься. Темные пряди опять закрывают ее лицо.

– Одним ударом. Пожалуйста…

Я очень хочу размозжить череп этой дряни. Предательнице. Лживой девчонке с Земли…

Моей лучшей подруге, которая пыталась спасти меня от моего прошлого. Моему Мерлину. Ушедшему ради меня в другой замок.

– Элмайра…

Бита с грохотом падает у меня из рук, и жуки разбегаются. Я опускаюсь на колени и быстро обнимаю Элм, снова ощутив холод. Но теперь я точно знаю: она не мертва. Просто… околдована. Ждет моей помощи. Ждет, что я разорву круг, в который она сама, моя глупая девочка, загнала себя. Я отстраняюсь и снова всматриваюсь в ее бледное лицо.

– Я люблю тебя. Слышишь?

По ее щекам текут черные от туши слезы, да и я плачу. Элм поднимает левую руку и кладет ее мне на плечо, при этом из рукава вылетают несколько светлячков. Золотые. Крошечные. И я точно знаю – последние.

– Огонечек…

Я качаю головой.

– Довольно соплей. Обсудим все за кофе.

– Черным, как наша жизнь?..

Я нервно усмехаюсь и качаю головой:

– С карамелью. От Макиавелли. Как ты любишь.

Мы смеемся. Я внимательно смотрю Элмайре в глаза:

– Джон в заднице. Спасем?

– Конечно, я с тобой.

Какая-то часть меня хочет этого. Но что-то мне подсказывает, что лучше нам пока держаться подальше друг от друга. Чтобы осмыслить произошедшее и окончательно все принять. Я ловлю на палец светлячка.

– Я не могу тебя взять. Если не проснусь, тебе придется спасать остальных.

– А… что надо делать?

– Когда очнешься, увидишь горы наших трупов. Не обделайся. Сосредоточься и дотронься до лба того, в чье сознание хочешь проникнуть. Ты ведьма – справишься. И… ты моя ведьма. Ведь правда?

– Правда. Эш…

Я с усилием улыбаюсь, выпуская ее:

– До встречи.

Светлячки слетаются в круг. Пространство искажается. Стираются очертания предметов, и мы опять стоим посреди темноты, которая на этот раз даже не разбита на пазл.

– Я…

Но что-то уже тянет Элм прочь, она становится прозрачной и словно растворяется. Я остаюсь одна.

Теперь я знаю все о ней и о себе, и это совсем не та правда, которая делает сильнее. Это правда, которая ломает уже и без того поврежденные крылья, но с ней придется жить. Пусть и без Джона… Я убила бабочку. И… сейчас я просто верну Айрину долг, а потом постараюсь забыть.

Так будет лучше.

Всем.

Я зажмуриваю глаза и лечу.

Последний Принц

В небе сияют три луны: одна серебристая, две – золотые. Однажды Джон рассказывал, какое календарное время это знаменует. Третий Лии’сарин – дни отдыха и молитв, а не войны. Не об этом ли шепчут цветы у моих ног?

Впереди высится белый, как сахар, город с вкраплениями зелени. Острые башенки, высотки наподобие пчелиных сот, резные колоннады. Он так далек от кособокого урода, на грязных улицах которого я выросла, и напоминает еще один земной город, о котором любят рассказывать священники, – Иерусалим.

И этот незнакомый «Иерусалим» убивают.

В небе проносится корабль, двигатель ревет так сильно, что я зажимаю уши. Вдруг люки открываются и огненные шары падают за городские стены. Несколько зданий осыпаются – легко, точно замки из куриных костей, которые мы строили за ужином в приюте. Летят искры. И я точно знаю, что там, внутри, были живые. Пока их не нашли мои предки.

Я хочу убежать отсюда.

Я замечаю лес в нескольких сотнях метров. Он еще не тронут огнем, и стоит лишь подумать о том, чтобы перебраться туда, как пространство начинает двигаться. Как в книге из детства, про девочку в Стране чудес, где, чтобы остаться на месте, надо бежать. Но я не бегу: планета движется сама по себе.

Я касаюсь ладонью плотной коры дерева. Это успокаивает… Но почти мгновенно я вспоминаю, кто я такая. Я стискиваю зубы и невольно пошатываюсь.

Дереву больно.

Больно корням, спрятанным в отправленной и кишащей инородными паразитами земле.

Ссыхающейся листве.

Плодам, не успевшим дозреть.

Несмотря на это дерево умиротворенно шелестит. От него пахнет смесью листвы и иголок, смолы и почему-то меда. Дерево готово меня защитить и… кое-что подсказать.

Да, я уверена: Джон рядом. Здесь. Чем быстрее я найду его, тем больше вероятность, что мы сбежим из чудовищной Страны чудес раньше, чем увидим, чем все…

…опять погибнет.

Обрывок мысли, несколько ударов сердца, моего или чужого, – и я бегу вперед. На шум воды, гонимая еще одной подсказкой – от Элм.

…тела разных животных, которые лежали вдоль русел.

Я встречаю прозрачный и чистый ручей едва ли шире трех метров. Его дно устлано камешками. Я останавливаюсь, перевожу дыхание, вскидываю голову и… вижу на другой стороне Джона который, шатаясь, бредет навстречу. В первый миг – такой, к какому я привыкла. Но затем он смотрит в воду и начинает кричать.

У него резко подгибаются колени. Айрин падает и становится еще выше, бледнее, тоньше. Теперь у него заостренные уши и очень длинные пальцы – по три на каждой руке. Его волосы выцветают и рассыпаются по плечам, сейчас они достают поясницы. На миг появляется мысль: это не он. Мертвый ангел из Коридора каким-то образом прокрался за мной. Но глаза… это его глаза.

Крик смолкает. Айрин валится на землю и больше уже не шевелится.

Видимо, звери выползали к воде, чтобы умереть.

Расстояние между нами ничтожно. Но нас разделяет не только оно. Некберранец, как и я недавно, похоронен заживо, он застрял между явью и такими же реальными кошмарами, которые отсекают его, – от Города, от штаба, от меня. И мне, одной из причин этих кошмаров, нужно его разбудить раньше, чем все…

…опять погибнет.

Первый огненный шар из открытого корабельного люка падает на лес. Второй взрывается в полуметре от меня, и волна пламени попадает в воду. Это не обычный огонь, и ручей занимается. Огонь так и норовит лизнуть меня в лицо.

Привет. Добро пожаловать домой.

– Джон!

Я разбегаюсь, прыгаю, словно участвую в каком-то диком ритуале, и… У меня получается. У меня опять вырастают крылья, я преодолеваю огонь и приземляюсь на траву. Дальше я бегу, падаю, хватаю Джона и тяну его к себе, чтобы обнять и прижать как можно крепче.

– Я… я здесь. Пожалуйста, только не…

Его губы искусаны в кровь, волосы стелются по траве, но Джон красив, даже когда разбит и раздавлен. Он смотрит прямо мне в глаза, и я улыбаюсь. Он придет в себя, все кончится, мы выберемся. Но…

Я опять забыла, кто я. И что за моей спиной вздымаются крылья.

Я не успеваю уклониться от удара. Рот наполняется кровью, а еще через миг я понимаю, что Джон держит меня за горло и сжимает сильными, сухими, обжигающе горячими пальцами. Он не рычит, не проклинает, не плачет. Просто вышибает последний воздух из моей глотки.

Ноги отрываются от земли. Я упираюсь ладонями в его широкую грудь и пытаюсь произнести его имя, но вряд ли он меня слышит. И я… перестаю бороться. И просто вспоминаю.

Объятия среди могил, под дождем.

Прикосновения к морде дракона, спасшего мою жизнь.

Залитую светом чердачную комнату с бабочками и раздавленную бабочку в руке.

Все то немногое, что могло нас связывать. Меня и мою загадку.

Я вряд ли достойна даже смерти от твоих рук. Прости, как бы тебя ни звали по-настоящему и как бы по-настоящему ни звали меня. Прости.

Я уже почти мертва, когда его пальцы разжимаются. Я падаю на траву и кашляю, жадно хватая ртом воздух, жду, что он схватит меня снова, и не пытаюсь ни отползти, ни тем более взлететь.

Но… все совсем не так. Джон опускается рядом, и, не думая, я опять обнимаю его так крепко, как только могу. Его искаженный облик – облик твари – становится прежним.

– Господи…

Вокруг полыхает пламя.

– Эшри…

Его рука, пересеченная косым шрамом, тянется к моему лицу, затем трогает болезненные багровые следы на горле. Я морщусь и неуверенно киваю, не решаясь поднять глаз.

– Как ты меня нашла?

– Я… за тебя боялась.

Теперь наши взгляды встречаются. Джон смотрит грустно и сосредоточенно. И я понимаю, что мы не будем говорить ни о чем лишнем, даже о нашем прошлом. По крайней мере, не сейчас, и я рада этому.

– Как отсюда выбраться?

Он потирает лоб и хмурится, потом бросает взгляд на пляшущий рядом огонь.

– Я не могу сосредоточиться здесь. Мне…

Я протягиваю руку и кладу ладонь на его глаза. Я чувствую, как дрожат его ресницы.

– Лучше?

Он улыбается. Я заставляю свой голос звучать твердо:

– Постарайся. Я не справлюсь. Ты же знаешь, я лучше работаю битой, чем головой.

Айрин покусывает губы. Я напряженно жду. Наконец он быстро берет меня за руки и чуть сжимает пальцы.

– Тебя выбросит прямо сейчас. Я вернусь через некоторое время; если сможешь, вытащи Бэни сама. Он вряд ли продержится долго.

– Но я боюсь, Джон, и я не телепат! Я …

– Ты друг. И мы все связаны. Ты добралась до меня и, если постараешься…

– Есть разница! Я считаю его придурком!

– Это не помешает тебе спасти ему жизнь. Особенно если…

…я попрошу. Мне нужно отдохнуть. Помоги.

Я со вздохом киваю. Глаза Айрина светятся все ярче, и я чувствую, что пространство вокруг темнеет и снова крутится каруселью. Я вижу лишь алые точки, я лечу… А через секунду я просыпаюсь. Проклятая Страна чудес остается позади.

* * *

Я провожу по выбившимся из хвоста русым волосам Джона, думая о том, как сильно мне хочется его поцеловать. Я склоняюсь ниже, глажу его скулу, касаюсь его сжатых губ и едва ощутимо прижимаюсь к щеке. Это будет еще одна странная сказка, в которой кто-то укололся веретеном и уснул на сто лет, если я только позволю себе… Но в этот момент я замечаю маленькую сжавшуюся фигурку в стороне.

Бэни.

Я вскакиваю на ноги, так резко, будто меня облили водой.

Медленно, шаг за шагом, я приближаюсь к оборотню. У него безмятежный вид, словно он видит во сне что-то приятное, но вот он вздрагивает, слабо скулит и дергает левой ногой. Как же настроиться без помощи Айрина, и тем более – продолжая думать о том, что я завалила бы его прямо здесь, на полу? Так, возьми себя в руки, Эшри. Ты – король Артур. И ты спасаешь рыцаря. Или что-то вроде того.

Вздохнув, я кладу ладонь на низкий лоб напарника и зажмуриваюсь. Наверное, то же самое чувствовал Джон, когда коснулся Элмайры, – легкий ожог.

Ну же, Бэни.

Давай.

Впусти меня.

Я должна спасти твою задницу.

Боль уходит. Я снова в темноте. Она несется мимо меня с дикой скоростью, разрываемая бликами и полосками. Никаких пазлов. Никаких щупалец. И… никакого человека, идущего по моим следам.

Волчонок

Меня выбрасывает очень резко: я падаю со всего маху и упираюсь руками в грязный потрескавшийся асфальт. Я тут же вскакиваю и озираюсь.

Воспоминание черно-белое. Это поражает: даже в памяти Джона, отмотавшей немало столетий, все сохранилось в красках, здесь же единственное цветное пятно – кровь на моих саднящих ладонях.

Вокруг явно не Город. Район заброшен: окна в домах разбиты, под ногами валяются осколки стекла. Тут и там попадаются железки непонятного происхождения, ветер играет обрывками старых газет. Освещения почти нет – только в дальнем конце улицы мигает один фонарь. Пахнет соляркой, лежалым мусором и ржавчиной. Я слышу слабый писк поблизости. Крысы? Не хочу даже думать о них. Я только оправилась от жуков.

– Бэни!

Мой зов почти сразу теряется в лабиринтах переулков, будто стены поглощают его.

– Все в порядке.

Из-за поворота выходят двое. Огромный волк скалит зубы, вздыбив шерсть на холке. Он как-то странно смотрит сквозь меня. Бэни? Да, это он, я узнаю маленькие угольно-черные отметины на непропорционально больших ушах и несколько светлых клочков шерсти на затылке. За ним стоит высокий мужчина:

– Никого?

Голос низкий. Я слышала его, причем совсем недавно, да и внешность мужчины кажется мне знакомой… я подхожу ближе, присматриваясь, и наконец понимаю: передо мной отец Элмайры. Он сбрил усы и бородку, отрастил волосы и как будто даже помолодел, несмотря на то, что его лицо приобрело нездоровую восковую бледность, а взгляд стал тяжелым. Но все равно это он. И я не понимаю, что он тут делает. И где – тут?

– Пусто, – я слышу знакомый голос Бэни. – Крысы, змеи, собаки… все.

Что-то новенькое. На Земле наш раздолбай и пожиратель оленей не только мог превращаться в волка, но и разговаривать? Я почему-то никогда не думала, что это возможно, у волков ведь другие голосовые связки. Даже страшновато осознавать, что человеческая речь доносится из этой пасти.

– Отлично. Идем дальше.

Некоторое время они движутся по улице молча: человек и волк, настороженные и опасные. Едва ли это первое их путешествие. Бэни в нашем мире совершенно не такой – он будто более нескладный, неуклюжий. Может, так кажется из-за того, что я никогда не воспринимала его всерьез, а лишь как неудачную замену Лютеру, приносящую одни неприятности? А ведь Вуги привязан к этому… волчонку? Или как правильно его называть?

– Я давно хотел спросить, Бэн.

Мужчина останавливается и прислоняется к обшарпанной стене дома. Он достает из нагрудного кармана сигареты и, взяв одну, убирает пачку обратно.

– Да? – Бэни приближается и плюхается на живот, вытянув передние лапы.

– Ты всегда был оборотнем? С рождения?

Волк некоторое время думает, потом трясет головой:

– Меня укусили в двенадцать, когда я помогал отцу пасти мустангов. Никто даже не мог такого представить, хотя у нас в Алабаме ходили всякие легенды. Я очень испугался и потерял контроль во время первого же обращения. Поэтому, когда я тебя встретил…

– Ты чуть меня не сожрал. – Мужчина смеется и, наклонившись, чешет волка за ухом. – Не переживай. Такие встречи способны неплохо разнообразить жизнь.

– А как тебя занесло в Америку? Знаешь… – Помявшись некоторое время, Бэн продолжает: – Когда я впервые учуял тебя, я почувствовал отчаяние. Но ты совсем не…

Мужчина глубоко затягивается. Его ответ звучит довольно резко:

– Да, Бэн. Я просто путешествовал. Идем?

Они оба примолкли, думая, наверное, каждый о своем. Бэни поворачивает в переулок, но мужчина вдруг окликает его:

– Стой.

Волк поворачивает голову.

– Осторожно.

Раздается что-то вроде хмыканья:

– Мы все-таки не герои триллера, где на последней улице заброшенного города поджидают монстры.

Мужчина усмехается и делает несколько шагов, быстро доставая из кобуры пистолет. Я следую за ним. Бэни движется в узком пространстве между домами, по-собачьи принюхиваясь к воздуху и виляя хвостом, и вскоре выбегает на просторную площадку, с четырех сторон окруженную зданиями. Он уже собирается ступить на неровную асфальтированную поверхность, почти что чистую, по сравнению с остальными улицами, и замирает. Не просто замирает. Шарахается прочь.

Мне тоже становится страшно. Сердце колотится, руки холодеют; я отступаю и вжимаюсь в стену. Бэни глухо скулит.

– Что такое? – Мужчина останавливается рядом. Прямо перед черным пятачком.

– Не надо туда идти.

Звуки, вылетающие из волчьей пасти, теперь искажаются, как будто Бэни забыл, как говорить.

– Там было это. То, что ты хочешь разыскать.

– Что?

Мужчина делает шаг, но волк перегораживает путь и скалится:

– Не ходи.

Страх усиливается. Я ни за что не сунусь на эту площадку, даже если они туда пойдут. Я уже забыла, зачем я вообще нахожусь здесь, и готова малодушно удрать. Черное пространство пугает меня. Как тот невидимый человек в Коридоре. Как мертвые ангелы.

Мужчина присаживается на корточки и кладет широкую ладонь на затылок Бэни.

– Ты видишь что-то?

Его глаза сужаются от напряжения, Бэни очень неуверенно отвечает:

– Тут стояло… большое кольцо. Черное внутри.

Брови мужчины недоверчиво сдвигаются. Он мрачнеет. Затем прижимает волка к себе, треплет его загривок и произносит:

– Вернемся с учеными. Не сейчас.

– Дашь мне сигарету?

– Ты же бросил.

– С тобой бросишь!

Волк медленно превращается обратно в человека. Изображение чернеет. Дальше меня пускать не хотят.

* * *

Когда краски возвращаются, я ожидаю чего угодно, уже поняв, что Бэни – совсем не тот милый и бестолковый волчонок, которого я знаю несколько месяцев. Но когда в полуметре от меня опускается огромная перепончатая лапа, я с воплем шарахаюсь в сторону. Я поднимаю голову и вижу крайне странное существо: гигантскую ярко-желтую утку с острыми длинными зубами. По сравнению с этим чудовищем меркнут и жуки, и крысы, и вся Страна чудес. Существо рычит, снова пытаясь на меня наступить. Удар мощного крыла – и я отлетаю в сторону. Черт возьми, что за хрень?

Я поднимаюсь, трясу головой и тут же слышу приглушенный голос откуда-то снизу:

– Эш!

Бэни высунул морду из-под крыльца дома – корявого, плоского, как будто картонного, впрочем, как и все другие дома здесь. Вообще окружающая реальность кажется кривой, наспех подготовленной декорацией. Но в этой декорации Бэни боится по-настоящему.

– Лезь сюда скорее!

Я окидываю взглядом его убежище:

– Ты серьезно думаешь, что я пролезу?

Он не успевает ответить: тварь снова бросается, и я, не задумываясь, падаю на асфальт. Надо же, какая я миниатюрная, и зачем только сижу на диетах? Через полминуты я уже оказываюсь под лестницей рядом с Бэни. И… мне тоже страшно: грохот, сыплющаяся земля и рычание вряд ли кого-то вдохновляют. Я могла умереть уже несколько раз… странно, если в конце концов это произойдет здесь. И в такой компании.

Я вспоминаю карусель, которую нам подарили. Миниатюрный Бэни ведь сидел именно на…

– Бэни, откуда здесь утка? И… это точно утка? Что за дурь ты употреблял?

В темноте волчьи глаза светятся. И выглядят такими испуганными! Это снова наш Бэни. Трусоватый дурень. Не тот, кто бродил по явно опасному району с явно опасным человеком.

– Я… не знаю.

– Что за чушь? Почему у тебя такие кошмары?

– Я не знаю!

Подумав, я выбираю самую логичную на первый взгляд тактику:

– Бэни, наши отравились газом и лежат в отключке! Это место – порождение твоей фантазии, причем фантазии больного наркомана!

Оборотень молчит, переваривая информацию. Потом выгибается и начинает чесать ухо задней лапой. Как же мне хочется его убить… Закончив, Бэни мотает головой:

– Я не знаю. Я не виноват. И между прочим, никакой я не…

– Ты идиот, Бэни! Что это?

– Да не знаю я!

Он почти рычит, скаля зубы, и я морщусь от его дыхания, пахнущего сырым мясом. Не церемонясь, я хватаю волка за загривок и притягиваю его поближе:

– Быстро! Что было в воспоминании? С кем ты шлялся по заброшенному городу и что искал? Помнишь? Ну?

После каждого предложения я встряхиваю его так сильно, что его голова мотается из стороны в сторону. Бэни издает жалобный вой и начинает бессвязно рассказывать:

– У меня… был человек. И он был несчастным. Он усмирил меня одним взглядом и взял к себе. Он работал в какой-то организации, они что-то искали, какой-то проход… вроде как туда, где есть страшная тьма. Я слышал от них про Коридор и Город. Про каких-то детей… Детей Гекаты. Они искали пропавшую девочку… И женщину-врача, у которой были… паранормальные способности, она убила всю свою семью. Мы ходили по заброшенным местам. А потом… потом мой человек уехал и не вернулся. Я искал его. Долго-долго. Вскоре я потерял контроль и перестал принимать лекарства. И вот я здесь. Я ничего не помню, даже как его звали. Но я… тоскую. Всегда буду.

Поток слов прерывается, и Бэни смотрит на меня. Смотрит мрачно, сосредоточенно и жалобно, и… в этом взгляде очень мало от человека, почти совсем ничего.

– Ты… видела его?

Качая головой, я зачем-то прижимаю его к себе и глажу. Нет, не сейчас, я не уверена ни в чем, хотя истории оборотня и Элмайры пересекаются в совершенно очевидном месте. Решая отложить это до лучших времен, я думаю, как мне вытащить Бэни – обе части Бэни, человеческую и волчью. Абсурд, но крыльцо над нами продолжает дрожать и прогибаться под ударами гигантской утки, и она действительно может нас сожрать.

Я вздыхаю и сосредотачиваюсь. Продолжая трепать рыжевато-серую шерсть, я медленно произношу:

– Бэни, слушай… А если человек в Городе?

– Он бы меня нашел.

– А если он тебя забыл?

– Он должен меня помнить. Он не я. Не такой слабак.

Хм. В этом облике Бэни соображает еще хуже, чем в нормальном. У меня складывается ощущение, что я говорю с маленьким ребенком.

– А если он найдется, а? Бэни, давай поищем. Мне не нравится сидеть тут с этой уткой.

– Я… боюсь.

– Убей ее. Он разве не учил тебя бороться со страхами? Он стал бы прятаться под крыльцом? Ну давай же!

Бэни колеблется, но все же кивает.

– Ладно… я попытаюсь, Эш.

Он неуклюже выбирается наружу. Тварь сразу замечает его, раскрывает клюв и шагает к нему навстречу. Оборотень рычит, прыгает и вцепляется зубами ей в крыло.

– Получай!

Я слышу ужасные вопли, мои барабанные перепонки чуть ли не лопаются. Крыльцо обваливается, и в то же мгновение картинка меркнет. Все же меня похоронили заживо. Просто это произошло чуть более глупо.

* * *

Джон склоняется ко мне, и я растерянно улыбаюсь, понимая, что моя голова лежит у него на коленях.

– Облажалась, да? – спрашиваю я почему-то шепотом. – Бэни не очнется? Я… старалась, Джон. Правда.

Он убирает мою челку со лба и ненадолго задерживает руку у виска. Его ответ звучит спокойно:

– Ты все делала правильно.

Я медленно сажусь и затем поднимаюсь на ноги. Шатаясь, я оглядываюсь вокруг. Кресло Элмайры почему-то пустое.

– Она открывает окна в доме, – отвечает на незаданный вопрос Джон. – Идем?

Я бросаю взгляд под ноги и вижу банку и карусель. Совершенно бездумно разглядываю фигурку Бэни, восседающего на ярко-желтой утке. Потом настоящего Бэни, спящего на полу.

– Нужно разбудить Вана Глински. И Львовского.

– Джон, я…

– Мне нужно, чтобы кто-то был рядом. Я могу опять провалиться, как было с Элмайрой. И тогда я не проснусь сам. Память умеет ставить ловушки.

Он просит меня. Причину своих кошмаров. Я кусаю губу, не понимая, радоваться мне или горевать, и наконец просто киваю и быстро направляюсь к двери:

– По рукам. С тебя мороженое.

Конечно, я помогу. О чем бы ты ни попросил.

Командир

В кабинете шефа меня встречают разрисованные собачьи маски – это первое, что я вижу. Я торопливо отвожу взгляд, сосредотачиваясь на другом: газ не рассеялся, дышать лучше через платок, Элмайра сюда явно не добралась. Я сама распахиваю окно и, вдыхая холодный воздух, постепенно прихожу в себя. Подождав чуть-чуть, направляюсь к столу шефа.

Ван Глински и Львовский сидят, уронив головы на стол. Заметив между ними бутылку водки и стопки, я с сомнением приподнимаю бровь:

– Джон, ты уверен, что они просто не…

– Она не открыта. – Некберранец постукивает пальцем по горлышку.

– Ну… ладно. Кто первый?

Джон спешно кладет ладонь на затылок Глински. Я повторяю жест, и меня вновь обжигает – намного сильнее, чем при прикосновении к Бэни. я вспоминаю то, что видела в сознании Элм, и спешно выкидываю это из головы: нужно думать о другом. Джон ободряюще улыбается, и все вокруг снова чернеет.

…Первые воспоминания похожи на кадры разорванной кинопленки. Мелькают лица. Дома. Винтовки со штыками. Алые флаги.

Картину сопровождает мешанина звуков – смех, крики, стрельба, шум дождя и ветра. Обрывающаяся песня, врезающееся в уши странное слово.

Гренада[8].

Пять секунд – умопомрачительно красивое небо и множество всадников на его фоне. Закат. Закат и ослепительное, невероятное войско, напоминающее рыцарей Камелота. Впереди…

Нет. Не может быть. Разве я думала, что без шрамов Ван Глински станет… другим?

Наконец я вижу что-то определенное. Он – совсем молодой, одет в гимнастерку, и его можно узнать лишь по глазам, идеальной выправке и рубцу на переносице. Его волосы короче и темнее, на лице почти нет морщин. Он стоит навытяжку перед невысоким лысеющим человеком. Человек щурится, он не достает Глински и до подбородка.

– Честь знать вас.

Человек улыбается и вешает на грудь «единоличнику» орден, вроде того, что шеф надевает по праздникам.

– Честь служить.

Человек хлопает по его плечу и идет к кому-то другому. За его спиной – алый флаг с незнакомой эмблемой.

Картинка меняется. Глински на политическом собрании, на стене все тот же флаг, а также портрет того человека в черной раме. Я не знаю никого из говорящих и не могу понять, о чем идет речь. Чаще других звучит слово «репрессии», Глински явно недоволен: он стучит кулаком по столу и повышает голос:

– Трех на Севере более чем достаточно. Кого вы собираетесь туда упечь?!

В противоположном конце зала сидит крупный мужчина с почти такими же грубыми, как у Глински, чертами лица. Он переводит взгляд на стоящих у двери охранных – судя по форме, это именно они. Он подает знак, и серые, одинаковые люди идут к «единоличнику». Кажется… Я понимаю, что будет дальше.

Следующий эпизод мне знаком. Лаборатория, худой рыжий мужчина с выдающимися скулами вводит в вену Глински шприц. Его голос звучит успокаивающе, но в нем все же звучат садистские нотки:

– Да. Бессмертие – это немного больно…

В шприце виднеется сероватое вещество. Глински внезапно бледнеет, хватается за горло и падает на колени. Почти тут же он вскакивает и наваливается на стол. Его лицо искажается настолько, что медик в ужасе шарахается и зовет кого-то на помощь. Но «единоличник» уже сметает со стола вещи, хватает склянки и швыряет их. Я знаю: они достигнут цели.

Тьма. Я вижу железную проволоку, за которую цепляются пальцы, и ничего больше. Снова вспышка, и я – совсем недолго – смотрю, как он целует женщину под красной стеной, на фоне красной башни. Женщина светловолосая и головокружительно красивая, а он… головокружительно счастлив.

– Я назову его Рихардом… если у нас будет сын.

Затем я вижу войну. В небе что-то оглушительно ревет. Люди защищают город вроде нашего: низкие дома, узкие улицы. Навстречу ползущим машинам сначала бегут всего несколько солдат, а затем – целя толпа. Серая, оборванная, похожая на волчью стаю. Все заволакивает дымом. Взрывается граната. Вместе с ней взрывается мое сознание.

…Светловолосая женщина, которую Глински так бережно держал в объятьях, распарывает ножом его рот. На женщине черная форма с незнакомыми нашивками – черепами и дубовыми листьями. Холм, на котором они сражаются, заливает дождь.

Мир снова меркнет. Я потираю пальцами виски, переглядываюсь с Джоном и получаю в ответ только короткий кивок. То, что мы видели, пока не помогло понять…

– …полностью поддерживаю, но наверху считают, что необходима политработа.

Глински жмет руку мэру – еще не такому высушенному и не такому усталому. Тот улыбается.

– Принимаю с удовольствием. Политработа… что ж, смотрите. У нас с этим проще. Только один… важный момент.

– Да?

– Никаких лагерей. Вы же знаете, все эти кулаки, тайные священники, опальные офицеры, интеллигенты… я не держу их в клетках. Они работают. У нас много работы. Тьма принимает всех.

Глински серьезно кивает. И внимательно, пытливо смотрит Бэрроу в глаза.

– Дня было достаточно, чтобы все увидеть. Люди полны сил, они… – он колеблется некоторое время и все же произносит слово, от которого я вздрагиваю, – свободнее. И верны, несмотря на Юг под боком. Первомайская демонстрация поистине великолепна, но как вы этого добились?

Мэр лишь пожимает плечами:

– Теоретическую модель общества надо подлаживать к ситуации. Конкретная ситуация требует только надежности и спокойствия. Насколько это возможно. Сами слышали, что здесь летают белые твари, свистят пули…

– Здесь есть вы.

– Товарищ, да вы льстец! А впрочем… добро пожаловать домой, мой друг. Добро пожаловать.

Еще одно крепкое рукопожатие – и это последнее, что я вижу.

В новом воспоминании Элм стоит у окна кабинета «единоличника» – солнечный свет золотит ее растрепанные волосы. На ней ничего нет, кроме военного мундира Глински, небрежно наброшенного на плечи. И ей не больше шестнадцати.

– Здравствуйте, господин капитан.

Она чуть улыбается, не двигаясь с места.

– Опять удрала? – Глински быстро подходит к ней. – А если узнают?

Элмайра отбрасывает со лба челку и лукаво щурится:

– Пришлось соврать, что, если мне попробуют помешать уходить, ты перестанешь давать деньги.

Глински хмурит брови:

– Ты в курсе, что таким образом ты портишь мне репутацию? Я занимался проблемами сирот еще до того, как…

– Встретил меня?

Она, подавшись вперед, прижимается лбом к его груди. Ее пальцы поглаживают сильные плечи.

– …И продолжу без тебя.

Пальцы мгновенно напрягаются и комкают ткань свитера.

– Когда я вырасту? – Элм приподнимает голову, в ее глазах блестят зеленые огоньки.

– Ну, чем черт не шутит, мало ли девушек…

– Убью. Любую. И тебя. Понял?

Он берет ее за плечи и отстраняет от себя. Затем он проводит ладонью по ее щеке и произносит, будто с сожалением:

– Ведьма…

Его ладони забираются под мундир, ложатся на голую кожу. Картинка мгновенно распадается на осколки.

…Джей Гамильтон стреляет по движущейся мишени. Спина прямая, пистолет – будто продолжение руки. Взгляд холодный и пристальный, неотрывно следящий за целью. Очередная пуля попадает точно в лоб картонной фигурке.

– Хм…

«Единоличник» стоит, прислонившись к закрытой двери и буравя взглядом спину «свободного». Странный взгляд – в точку, где шея соединяется со спиной. Львовский как-то объяснял на тренировке: если правильно нанести даже слабый удар именно сюда, можно убить человека. Или парализовать. Или…

– Неплохо.

Гамильтон поворачивается и вдруг, вытянувшись в струнку, прикладывает ладонь к голове:

– Господин капитан!..

Глински с любопытством, вполне благодушно смотрит ему в лицо.

– Хватит этого.

Он шагает вперед и, поравнявшись с Гамильтоном, выхватывает из кобуры пистолет. Мишень продолжает движение метрах в десяти, но, как только пуля попадает в ее нарисованное сердце, со скрипом останавливается. «Единоличник» опускает руку.

– Вы тоже не промах.

– Давно не тренировался. – Он пожимает плечами. – Пожалуй, стоит переоснастить залы не только в центральном штабе, но и в гарнизонах… Если хорошо встряхнуть министра безопасности, выбью средства… – Протянув руку, он стирает со щеки Гамильтона масляное пятно. – Забота об оружии это, конечно, важно, но вид у вас, как у индейца. Читали Купера? А Чехова? Помните… Монтигомо Ястребиный Коготь? Где вы служите?

Гамильтон сам дотрагивается до своей щеки и сильно трет ее, будто тянет время. Затем, оглядев пальцы, с явным смущением отвечает:

– Я… не люблю книги. Временно исполняю обязанности главы Западного гарнизона. Выдвинут солдатами, почти единогласно. Не утвержден.

– Проволочка с их стороны. Ведь, если я верно помню, благодаря вам дело с Объединенной Делегацией Разумных Цивилизаций закончилось успешно? Вы помогли с материалами?

– Не столько благодаря мне…

В глазах Гамильтона по-прежнему нет враждебности или страха. Спокойно улыбаясь, он убирает пистолет, отбрасывает со лба волосы. Глински следит за каждым движением:

– Вы слишком скромны для лидера. Но, несомненно, заслуживаете этой должности больше многих. Смелые люди, как ни парадоксально, редки среди наших военных. Документ о вашем назначении на пост главы Западного гарнизона подпишут сразу после перевыборов.

Этот мирный тон, улыбка… Вану Глински нравится говорить с молодым, подающим надежды солдатом. Своим будущим заклятым врагом. «Единоличник» кивает, разворачивается и идет к двери, бросая напоследок:

– Интересно, кого посадят вместо Артура Гамильтона… он в опале.

Тот, кто однажды станет нашим боссом, молчит. Только когда Глински уже оказывается на пороге, он произносит:

– Кстати об ОДРЦ. Исход этого дела был далеко не благоприятным. Лучше было бы наладить контакт. Уверен, их корабль мог бы помочь желающим вернуться на Землю.

Он вынимает из кармана очки и начинает вертеть их в руках. Глински останавливается, смотрит на него и кривит рот в вежливой улыбке:

– О, эти огрехи юности… вам близки либеральные идеи «свободных»? Что ж, вы сможете поговорить об упущенной возможности с будущим лидером.

Глински уже берется за ручку двери, когда звучит ровный твердый ответ:

– Новый лидер партии Свободы – это я.

* * *

Кажется, что-то пошло не так. Мы вернулись туда, где все началось: в мой кошмар. Вокруг снова темнота, поблизости – могильный камень. Несмотря на то, что на этот раз у меня не получается прочесть выбитое на нем имя, я все равно никак не могу избавиться от ощущения: все мертвы и никого не осталось. В темноте уже нет Элмайры, шефа, старого приюта «Алая звезда» и тех, кто жил там. И – это особенно жутко – нет даже мертвых ангелов, которые похоронили меня заживо.

– Ты что-нибудь понимаешь?

Джон не отвечает. Он смотрит не на меня, а вниз, под наши ноги. Трава смята, местами вырвана с корнем, а кое-где будто бы… недавно горела? В бок тянется дорожка из бутылочного стекла, погасших головешек и лохмотьев. Валяется пара ножей и кастетов. Стреляные гильзы. И… все вокруг залито кровью.

– Нет…

Наши взгляды встречаются не более чем на секунду, потом Джон указывает налево.

– Ты уверен? Он вряд ли верит в Бога.

Там, у холма, белеет невысокая церковь, которую я хорошо помню. Она довольно невыразительная: строили как под копирку, вместе с шестью другими в Городе. Все они – без куполов и излишних украшений – похожи на увенчанные крестами горки детских кубиков. Сейчас эта мысль особенно пугает.

– Эшри?

– Идем.

Я стараюсь не рассматривать то, что валяется вокруг. И у меня получается, пока на пути не начинают попадаться мертвецы.

Они лежат либо вдоль дорожек, либо дальше – между могил и памятников. Мужчины и женщины, молодые и старые. В траве я различаю пару зеленых курток и красных шарфиков девушек из благотворительной организации «Жизнь», в противоположной стороне – группку полицейских. Отворачиваюсь, заметив мэра: у него свернута шея и почему-то не хватает правой руки. Я цепляюсь за Джона и зажмуриваюсь.

– Я… обязательно должна смотреть?

– Ты ничего не должна, Эшри.

Его рука сжимает мою, и, открыв глаза, я вижу его слабую улыбку. Мертвецы перестают казаться мне настолько пугающими. В конце концов, они не настоящие. Мы спим… разве не так?

Тела лежат на двух ступенях крыльца, на паперти их уже нет. Витражное окно светится, будто внутри оставили несколько свечей. Цветные фрагменты притягивают взгляд: изображение сердца, розы, бледного лика Христа и голубых небесных далей на самом верху. Привет, Бог… Ты поможешь нам сегодня или сделаешь еще больнее?

Джон толкает массивную дверь: она немного приоткрыта и поддается легко. Мы входим, и я невольно зажмуриваюсь от теплого оранжевого сияния: тут действительно горят свечи. Пожалуй, их даже слишком много, несмотря на то, что некоторые погасли или сломались. Пахнет до головокружения сладко. Хм, знакомый запах. Но вряд ли он сегодня принесет нам покой.

Скамьи перевернуты, на полу валяются развороченные подушки с торчащими клочьями пуха. Обивка алая, но кровь различима даже на ней. Откуда тут так много мертвых? Всюду лежат или сидят в неестественных позах солдаты, партийцы, мужчины и женщины в зеленом. Есть люди в безликой гражданской одежде. Дети. Старики. Между скамей лежит молодой человек с повязкой «свободного» на рукаве и еще один, с перерезанной глоткой, рядом. Левее – седой жилистый «единоличник» со вспоротым животом.

В начале прохода между скамьями – мое тело. В центре лба аккуратная дырка, глаза закатились, волосы разметались по полу и похожи на щетку от швабры. Здесь же Элмайра: у нее из груди торчит штык от винтовки. Пальцы явно пытались выдернуть его, но застыли, сведенные смертельной судорогой. Лицо закрыто волосами, голова опущена. Она похожа на себя там, в лаборатории, не хватает лишь жуков. А еще мы напоминаем… кукол? Марионеток? Я уже различаю в отдалении фигуру Хана и не сомневаюсь, что найду Джона, если присмотрюсь. Но я не хочу присматриваться. На сегодня мне достаточно.

…Двое сидят на каменном полу перед возвышением, с которого обычно читается проповедь, недалеко от развалившегося алтаря. Священник и сейчас там, лежит головой на раскрытом Евангелии. Его череп размозжен, со страниц на пол капает кровь, смешанная с бледно-серыми кусками мозга.

Светлая рубашка Джейсона Гамильтона перестала быть светлой. Он чуть поворачивает голову: лицо разбито, в глазах горит лихорадочный огонь. Сбиты костяшки пальцев. Глински, навалившийся спиной на обломок скамьи, выглядит ничуть не лучше.

– Остались пули?

Голос хозяина этой кошмарной реальности звучит еще более хрипло, чем обычно. Он кашляет, сплевывает что-то на пол. Затем переводит мутный взгляд со свечи на фреску: воскрешение Лазаря.

– Всех расстрелял? – «Свободный» оттирает кровь с подбородка. – На кого из моих людей ушла последняя?

Теперь Глински смотрит на него в упор. Его взгляд ничего не выражает: в нем нет ни ненависти, ни капли раскаяния. Ни одной из эмоций, что я видела до этого.

– Жалеешь их? Если бы не ты, ничего бы не было. Войны всегда начинаются из-за таких, как ты.

Он опять кашляет и прикладывает ладонь к боку, где слабо видна рана. Гамильтон криво усмехается.

– Войны начинаются, когда мир гниет. Подумай, почему за мной пошли люди.

– Продолжай утешать себя. Раньше неплохо выходило.

Глаза Гамильтона сверкают недобрым огнем.

– Нет, Ван. Довольно. У меня… есть то, что тебе нужно.

Он достает из кармана револьвер и пулю. Безумными становятся оба опустевших взгляда.

– Отдашь?

– Сыграем. Ты же русский. Должен знать, как.

Не понимаю смысла этих слов. А вот «единоличник», кажется, понимает очень хорошо. Он колеблется, облизывает губы и наконец отнимает ладонь от кровоточащего бока.

– Что будет делать тот, кто останется в живых?

– Его сожрет тьма.

– Со всеми раскаяниями…

Гамильтон вздрагивает. От него, как и от меня, не ускользает интонация Глински. Не злая и не ироничная.

– Это останется между ним и тьмой.

Он прокручивает барабан и подносит ствол к подбородку. Я даже не успеваю вскрикнуть, когда слышу щелчок. «Свободный» передает револьвер. «Единоличник» молча повторяет его жест и спускает курок. Снова лязг пустого нутра.

– Что ты… стоишь? – У меня сел голос, и я с трудом себя слышу.

Я делаю шаг. Пальцы Джона сжимают мою руку.

– Не сейчас.

Он держит меня. Немигающий синий взгляд скользит по двум фигурам в считанных метрах от нас. Может, Айрину все равно, потому что это сон. Может, с точки зрения его высокоразвитой расы, происходящее даже кажется смешным. Но я думаю об одном: они могут сидеть так еще долго – времени много. Но каждый щелчок пустого барабана – еще один шаг к настоящему сумасшествию.

Джей Гамильтон на этот раз целится себе в лоб.

– На обломках мира всегда в чем-то признаются. Так вот, мне… жаль. Я хотел другого. Всегда.

Снова прокручивает, снова осечка. Гамильтон медленно передает револьвер.

– За что?..

Он не заканчивает вопроса, но я догадываюсь о смысле. Ван Глински молча вращает барабан, подносит к подбородку и спускает курок. Без результата. И тогда он все же отвечает:

– Людям – как бы хорошо они ни жили – всегда нужно видеть дорогу куда-то еще. Но их не нужно по ней тащить! Думаешь, просто так твои дружки построили корабль, который даже не смог лететь? Просто так?

– Что…

«Единоличник» вкладывает пистолет в его руки, но не выпускает. Сдавливает пальцы своими и, наклонившись ближе, продолжает бешено шипеть:

– И тут являешься ты. Чертов буревестник! Неужели ты действительно ничего не понимал? Ха… доблестный Монтигомо Ястребиный Коготь… Земля, надо же…

Глински выпрямляется и убирает руку. Гамильтон подносит револьвер к виску, кусая губы.

– Не считай меня идиотом. Я все понимал, глядя на своего отца. Но…

Жмет на курок. Осечка.

– Человек – упрямая тварь, верит, пока не скажут вслух, знаешь? Лучше бы ты сказал.

– Когда?..

– Когда я встретил тебя в тренировочном зале. Прямо там.

Гамильтон вкладывает револьвер в протянутую руку. Низко опускает голову, волосы падают на глаза.

– Тогда я подумал, что все, что я слышал о тебе…

– Правда до последнего слова.

«Единоличник» прокручивает барабан и спускает курок. Щелчок. «Свободный» опять забирает оружие.

– Чувствуешь, что на нем осталось тепло наших ладоней?

Гамильтон приставляет револьвер к сердцу. На его губах появляется странная улыбка.

– Ван… а мы когда-нибудь жали друг другу руки?

Глински вдруг подается вперед. Его пальцы – кривые, испачканные кровью и копотью, похожие на пальцы монстра, – крепко сдавливают плечо противника.

– Подожди. В тот день…

Но курок уже спущен. Раздается звук выстрела.

– Джей?

Он произносит это несколько раз, с паузами. Склоняется к телу, обмякшему на полу. Покрытая шрамами рука осторожно закрывает глаза: этого заслуживает побежденный враг. Враг, который навсегда останется в памяти. У каждой войны есть начало. Значит, должен быть конец.

Джон направляется вперед, и мне остается только следовать за ним. Мы уже рядом. Теперь я отчетливо вижу запрокинутую голову и светлые волосы Гамильтона, слипшиеся от крови. Падая, он разбил затылок. А может, это произошло раньше.

– Выродок!

Я не узнаю свой голос, эти визгливые нотки. Кто-то другой орет на человека, на которого я раньше боялась даже посмотреть. На человека, давшего мне когда-то имя, будто поставившего метку и…

– Крылатая?..

Бескрылая.

Я опускаюсь на колени и всматриваюсь в лицо Гамильтона, остро осознавая неважную раньше вещь: он старше меня всего года на четыре. Он очень молод. И теперь мертв.

– Мы же должны были вас спасти…

«Единоличник» смотрит сначала на меня, потом на Джона.

– Поздно кого-то спасать. Вам не стоило восставать из мертвых.

Он подносит револьвер к виску и несколько раз жмет на курок. Знакомые щелчки пустого барабана следуют один за другим. Пальцы разжимаются. Оружие с грохотом падает на пол.

– Это иллюзия, мистер Глински. Не усугубляйте ее.

Голос Джона звучит ровно, но ало-рыжие точки в глубине зрачков выдают его настороженность. «Единоличник» совершенно спокойно встречается с ним взглядом, разбитые губы поджимаются и кривятся.

– Серьезно, гуманоид? Ущипнешь меня?

– Вы можете всего этого не допустить.

Глински бросает новый взгляд на мертвого врага. Затем он поднимает пистолет и кладет его на впалую грудь Гамильтона, как мог бы положить цветы. Это механическое действие пугает, и я с шумом вдыхаю воздух.

– Я… – Глински вдруг издает смешок, – лгал ему. Знаешь, гуманоид… – его улыбка превращается в безумный оскал, – у нас, монстров, есть странная привычка привязываться к тем, кто сражается с нами особенно смело. Он был таким. Впрочем, неважно. Есть пули?

Мне хочется вцепиться ему в горло. Нет, лучше в лицо: расцарапать его и содрать маску. Увидеть молодого офицера, который мчался на фоне закатного неба с красивой, величественной армией. Услышать слово, значения которого я не знаю.

Гренада.

Меня трясет. К горлу подкатывает тошнота.

– Джон…

Его взгляд пронзает меня, и тошнота усиливается, сдавливая желудок. Колени подгибаются. Я зажимаю рот рукой.

– Эшри, – его голос звучит отстраненно, будто я слышу его через подушку, – только не здесь. Иди на улицу.

Джон не просит. Он приказывает. И мне даже в голову не приходит не подчиниться, хотя интуиция предупреждающе взвизгивает:

Попалась.

Но я рада попасться. Просто счастлива.

Сначала я иду, а затем уже бегу к деревянной двери. Проскакиваю мимо своего трупа, наваливаюсь на створку и вырываюсь на улицу. Сбежав по ступеням, я опускаюсь на землю между нескольких мертвецов. Сейчас для меня они не существуют. Меня выворачивает желчью, и я падаю ничком.

Тьма надвинулась. Она все ближе. Но мне плевать, я прячу лицо в траве, теперь мое тело совсем расслаблено. Каждая его мышца словно хочет срастись с землей. Лучше бы я осталась в гробу, под звездами. Ничего не зная ни о правящих в Городе, ни о любящих меня, ни о мертвых.

Из церкви не слышно ни звука. Погружаясь в сон, я пытаюсь представить себе, что говорит «единоличнику» Джон. Мне верится, что это – добрые слова, ведь Джон не знает других.

Гремит выстрел. Стреляли по мне? Становится тяжело дышать, но… дело вовсе не в пуле, она просвистела очень далеко. Просто… внезапно я, кажется, понимаю все.

– Эшри.

Я поднимаюсь и медленно оборачиваюсь. Джон выходит один. Он быстро убирает пистолет в кобуру.

– Нам пора.

Я не могу сдвинуться с места.

– Дай руку.

Я делаю шаг назад.

Высшая раса, высшая раса! – Я слышу издевательский смех шефа в своей голове.

Нет. Джон все понимает. Он не причиняет боли. У него добрый голос, глаза, руки, сердце. Он единственный, благодаря кому мы держимся, он спас даже меня, хотя я последняя, кто заслуживает его пощады или жалости. И он не мог…

– Что ты сделал?

Я отступаю еще немного, глядя на протянутую руку. Айрин пытается поймать мой взгляд и делает шагает вперед.

– Это сон, Эшри. Слышишь?

– Что ты сделал? – повторяю я, почти задыхаясь. – Что?

Я не знаю, что хочу услышать. Джон снова зовет меня:

– Эшри!

Я разворачиваюсь, чтобы бежать – куда угодно, в любую могильную яму, подальше от церкви, Джона Айрина… Меня гонят отвращение, страх, боль и вся псарня человека из Коридора. Но, конечно же, мне не уйти.

– Я. Сказал. Стой!

Джон хватает меня и притягивает к себе. Он грубо сжимает мой локоть, как никогда не делал раньше, я дергаюсь и кусаю его за руку, но другой он закрывает мне глаза. Тем же заботливым жестом, каким это делала я, когда вокруг нас пылало пламя. И…

Я лечу.

* * *

– Как же так, Ван…

Пахнет чем-то крепим. Я открываю глаза и понимаю, что я полулежу в кожаном кресле в кабинете Львовского. И на меня опять пялятся собачьи маски.

Шеф спит, уронив голову на столешницу, Джон стоит над ним. Я впервые осознаю, какой дикий у Айрина вид – пылающие пустые глаза и слабо светящиеся ладони. Сила в чистом виде. И, конечно же, он не позвал в новое путешествие меня. Наверное, это к лучшему.

Элмайра и Ван Глински сидят с другой стороны стола: она разливает водку из бутылки и передает ему стопку.

– За надежду, Ван. За нас.

Он молча чокается с ней. Затем они смотрят друг другу в глаза.

– Там… был ад, да? У меня был, – говорит Элм.

Ван хмурится и отвечает в своей обычной требовательной манере:

– Где вы взяли эту дрянь? Дурь толкаете?

Элм слабо пихает его ногой, но говорит вполне мирно:

– Кто-то из наших друзей. Возможно… тот же человек, который выпускает газету.

– Какую?

– «Правду». Которую кто-то подкинул тебе после первой бойни на площади и которую ты бросил в лицо Гамильтону. И еще, – она немного колеблется, – Ван, ты повел себя ужасно. Бэрроу так хотел, чтобы…

– Да ну? – Глински кривая ухмыляется. – Что?

Элмайра запинается. «Единоличник» выжидающе наблюдает исподлобья. Элм вдруг говорит совершенно другое:

– Почему Эшри так долго не просыпается? Что она там видела?..

Джон убил его.

К моим глазам подступают слезы. Да, теперь я уверена. Там, по ту сторону, «единоличник» попросил об убийстве сам, потому что знал, что он бессилен. Может, для таких нет другого «лекарства». И именно «такой» дал мне когда-то имя. Это… знак?

Элм накрывает его напряженно сжатую руку своей.

– Не отвечай. Просто хочу верить, что тебе помогло. Мне – да.

– Ты играла в русскую рулетку?

Она хмурится:

– Плохая игра. Конечно, нет.

– И не играй. Можешь случайно выиграть.

– Поговоришь с Джеем?

– Не о чем. Давай выпьем.

– Самое время нажраться в сопли, мамочка… – произношу я достаточно громко.

Они оборачиваются. Элм вскакивает с места и бросается меня обнимать. Она почти выдирает меня из кресла, ставя на ноги, и быстро шепчет в ухо:

– Как я рада…

Потом она переводит испуганный взгляд на Джона. Я поспешно объясняю:

– Сейчас вытащит шефа, и… господи. Там же Вуги!

Элмайра вздрагивает, затем прикладывает ладонь к груди, прислушивается и хмурится. Поколебавшись, она спрашивает:

– Ты… сможешь ему помочь? Я не знаю, сколько он протянет, я перестаю чувствовать с ним связь.

– Элм, вряд ли…

Она проводит в воздухе рукой. От пальцев отделяется черное облачко и плывет к потолку. Довольно пугающее зрелище.

– Джон сказал, ты вернула Бэни. Прошу… попробуй.

Несмотря на страх в ее глазах, мне почему-то кажется, что Элмайра просто хочет остаться с Глински наедине и продолжить прерванный важный разговор. А я мешаю ей. Сильно мешаю.

– Огонечек?

А впрочем, плевать. Пусть спасает его душу, если что-то похожее у него есть. Пусть. При одном воспоминании о Вуги под действием непонятной дряни все мысли вылетают из головы. Я киваю. Элм улыбается.

– Я буду ждать.

Я закрываю дверь и некоторое время просто стою. Когда я снова слышу, как заговорила Элмайра, я начинаю спускаться вниз. Уже на середине лестницы я понимаю: призрак внизу не один. И я ускоряю шаг.

– Вуги, проснись! Что с тобой? – слышу я. Бэни бешено скачет и, конечно, не может даже ухватить руку призрака. Я подхожу и хватаю оборотня за предплечье. Мой голос звучит ровно. В нем нет почти никаких эмоций, я растратила все, которые были.

– Успокойся. Предоставь это профи.

Он удивленно оборачивается. Я жду десятка глупых вопросов. Но звучит всего один:

– Я могу помочь?

– Не надо. Это опасно.

– Он мой друг, я…

– Я же сказала: не нужно, Бэни, – говорю я. – Он и наш друг тоже. Так было до тебя. Уйди с дороги, или я тебя вырублю.

Он подчиняется. Пятится вбок, пугливо дергая ухом. Я делаю глубокий вдох и приближаюсь к призраку.

Вуги висит все так же безвольно, склонив голову. Плавно вращается в пространстве, как если бы над ним действительно крутилась невидимая веревка с петлей. Я смотрю на его спокойное лицо, с трудом различимое на фоне комнаты. Протягиваю руки и пытаюсь дотронуться. Поняв, что это бессмысленно, я просто останавливаю ладони по обе стороны от лохматой головы.

Я представляю, как тьма на уровне грудной клетки призрака рассеивается. Мне трудно настроиться на слабую волну, но, по крайней мере, меня не отталкивают. Пространство начинает знакомо дрожать.

Я не открываю глаз. Темень перед опущенными веками становится гуще. Плотнее. Осязаемее. Что-то задевает мою ногу, но я даже не вздрагиваю, а только делаю новый глубокий вдох, словно собираюсь нырнуть. Считаю до пяти. А после этого – действительно ныряю.

Призрак

Всюду металлические ящики с приборными панелями и непонятные аппараты с антеннами. Бесконечные мотки кабелей тянутся под самым потолком, там же висят небольшие ракеты, какие у нас размещаются в гарнизонах. Стены пестрят схемами и графиками, на полу несметное количество проводов, похожих на больших и маленьких змей. Похоже, меня занесло в лабораторию. Лаборатории и кладбища… это что, самые популярные места на свете?

Осмотревшись, я вновь сосредотачиваюсь на толстых каменных стенах, потом на высоком потолке и неожиданно понимаю: скорее всего, это подземелье. Подземелье… замка? У Бешеного Барона был замок, разве нет?

– Ничего себе хоромы!

Мои размышления прерывают с вопиющей бесцеремонностью. Бэни, в обличье волка, лежит на куске миллиметровки. Интересно, ему можно врезать? Обескураженная, я даже не знаю, что сказать, и оборотень, наверняка рассмотревший мое лицо, поспешно оправдывается:

– Я посмотрел, что ты делала, и решил помочь! Не злись! – Он виляет хвостом. – Мало ли что. Мы же напарники, разве нет? Шеф сказал когда-то…

Никогда еще мне не было настолько плевать, что сказал шеф. Я пожимаю плечами и отворачиваюсь:

– Если ты потеряешься, сам виноват. Это твои проблемы. Это не игрушки!

Оборотень безмятежно фыркает:

– Не потеряюсь. Я знаю это место, мне рассказывал о нем Вуги!

Я невольно раздражаюсь. Нам Вуги не рассказывал о своем прошлом почти ничего, кроме того, что жил в замке и был изобретателем. Хотя… может, мы и сами не спрашивали? Действительно. Я даже не могу вспомнить, сколько раз я задавала призраку вопросы о его прошлой жизни. Куда чаще он интересовался нашим прошлым… Бэни тем временем продолжает:

– Он тут с того времени, как был жив! С только всего натащил! А потом… что было потом, он не помнит, но…

Договорить он не успевает: дверь распахивается и заходит девушка. У нее прямые темно-рыжие волосы и худое решительное лицо. Ее образ плохо вяжется с тоннелями в ушах и проколотой бровью. И все же она красивая… я подхожу ближе.

Девушка снимает кожаную куртку и вешает ее на крюк. Отряхивается, идет к приборной панели какого-то продолговатого агрегата. Она нажимает зеленую кнопку, тут же загорается экран, на котором появляются цифры и графики. Девушка внимательно смотрит на них, затем подходит к другому прибору. Боковым зрением отмечаю, как у Бэни встает дыбом мех на загривке.

– Почему мне кажется, что…

…что ты где-то это видел? Но я не спрашиваю.

Прибор представляет собой гигантское металлическое кольцо, сбоку соединенное с блоком, похожим на процессор в редакции Харперсона. Машина гудит. И…

– Смотри туда! – Бэни машет влево.

Из-за шкафа осторожно выглядывает Вуги.

И я с удивлением отмечаю, что ни разу не видела Вуги таким… влюбленным? До этой минуты.

– Привет, Мари…

Тихий шелестящий голос призрака разносится по лаборатории. Девушка продолжает что-то регулировать. Оборотень поднимается и, приблизившись, довольно бесцеремонно начинает обнюхивать ее.

– Прекрати!

Я подхожу к незнакомке вплотную. Теперь она увлечена какими-то расчетами. Я заглядываю в лист, который она держит, – жаль, я ничего не понимаю в формулах и схемах питания, я никогда не была сильна в физике. Но зато надпись на листе в углу я различаю вполне ясно, и она кажется мне знакомой.

Серебряная колба.

После всего, что я за сегодня увидела и услышала, мне трудно вспомнить, и все же…

Два слова в дневнике Лютера. Два слова в газетной статье. Два слова, которые произнес Джей Гамильтон, когда мы задавали ему вопросы о «Детях Гекаты». Произнес презрительно, недоверчиво и…

Мои мысли обрывает страшный грохот. Прямо сквозь меня на пол обрушивается какая-то железная махина. Господи, хорошо, что я бесплотная, а вот девушка… но ее буквально за секунду до удара оттолкнул в сторону Вуги. И сейчас она, приподнявшись, с ужасом смотрит на кусок металла, чудом не задевший это странное кольцо. Только потом она замечает рядом…

– Эй! Вы кто?

Вуги тоже приподнимается, встряхивая головой. До него доходит, что его видят. Он краснеет, а затем нервно улыбается.

– Вы шпионили за мной? – допытывается девушка. – Вы охранник?

– Вообще-то я вас спас!

– А… – Она начинает рассеянно поправлять волосы. – Спасибо. А как вы сюда попали, я же все заперла, и…

Он встает, отряхивая от несуществующей пыли штаны и жилет. Вуги явно ищет какое-то решение и наконец находит его. Он делает вдох, кланяется и взлетает на несколько метров над полом. Там садится по-турецки и наклоняет голову.

– Ладно. Все равно вам не поверят. Очень приятно, я – привидение Бешеного Барона. Я живу здесь уже около пятисот лет. А теперь можете визжать.

Но она молчит и продолжает смотреть на него, сдвинув тонкие красивые брови. Затем девушка поднимается и тоже начинает приводить в порядок одежду, неторопливо и основательно. Отряхнувшись, она подходит к стене и нажимает какой-то рычаг.

– Здравствуйте.

На Вуги с потолка обрушивается стеклянный контейнер. Несколько секунд он с обалдевшим видом стучит в стенку, потом просачивается наружу.

– Зачем вы это сделали?

– Просто хотела проверить.

– То есть, – он озадаченно почесывает в затылке, – того, что я взлетел, было мало?

– Настоящий ученый должен все проверять несколько раз. – Она слегка улыбается. – Меня зовут Мари Гранге. А вы…

– Вугингейм Баллентайн. Он же Бешеный Барон. Просто Вуги. Я… тоже что-то типа ученого, это мое место.

Она снова поднимает брови:

– Ваше? Но ведь вы дух, а значит…

Вуги нажимает кнопку на ближайшем приборе. Загорается лампочка.

– Я могу иногда касаться предметов. Могу не касаться. Как пожелаю. Таких призраков не очень много, но мы есть. И…

Светло-ореховые глаза девушки светятся от восторга. Потирая руки и улыбаясь, Мари даже внешне становится похожа на маленькую девочку.

– Потрясающе. Вы – разумная материя, свободный атом! Как бы я хотела изучить вас! А вы… частица или волна?

Он обиженно фыркает:

– Это личное!

– Ах, извините! Но я подозреваю вас в корпускулярно-волновом дуализме!

И они оба смеются. О, эти неповторимые шутки умников, непонятные нормальным людям…

– Меня незачем изучать. Может, лучше сходим поужинать? Я ведь прятался бы и дальше, если бы не эта… кстати, что это я, интересно, приволок…

Девушка, кажется, услышала только середину фразы. Ее лицо стало серьезным и сосредоточенным. Пожалуй, даже мрачноватым. Бэни опять подходит к ней и задирает морду.

– Значит, наблюдаете за мной?

– Ну… – Вуги потирает нос, – в общем, да. Знаете, у меня уже давно не было собеседника, а чтобы встретить кого-то, кто так же, как и я, увлечен наукой… Но если я мешаю вам…

Мари кладет руку ему на плечо.

– Вы спятили. Я вам рада! У меня мало друзей, которые воспринимают мою научную работу всерьез. Мне не давали проводить исследования в университетских лабораториях, считая их бесплодными. Я стала приезжать сюда, когда услышала, что под землей есть…

– Проклятое подземелье Бешеного Барона? О, как старательно я придумывал ту легенду, чтобы всех отвадить! О собенно мне нравится байка про отрубленные головы в сундуках!

Они вновь смеются.

– Да-да! Я нашла его по картам. Смотритель всегда пропускает меня за то, что я покупаю ему пиво. Мне нравится эта лаборатория. За столько лет вы нашли столько интересного… Наверное, если ты мертв, у тебя много времени, да?

Вуги мрачнеет. Ответ явно дается ему с некоторым трудом:

– Много времени… о да. А чем вы занимаетесь?

– Вы не знаете?

– Я считал зазорным подглядывать.

– Надо же…

Мари отходит и направляется к металлическому кольцу. Она касается его рукой и, снова повернувшись к призраку, продолжает:

– Тем, с чем я никогда не справлюсь. Мне нужно спасти одну планету. Знаю, это звучит странно, но…

– Это звучит не странно, а благородно. – Вуги приближается и тоже смотрит на кольцо. – И, видимо, вы знаете, что это. Я нашел прибор в заброшенном научном городке далеко отсюда и… почему-то мне не очень нравится эта вещь.

Я вспоминаю слова Бэни. Вспоминаю залитый темным асфальтом пятачок в переулке. И понимаю, почему Мари снова хмурится.

– Это квантовое переходное кольцо. Через него можно попадать в подпространственные зоны, а из них – в удаленные пространства. Как иногда говорят, в Коридор. Раньше кольцо работало, но… – наклонившись, она отодвигает какую-то железную панель, – нужен мощный источник энергии, которого нет. Не знаю, какой именно, мой дедушка не оставил записей.

– Ваш… дедушка сделал его?

Она кивает и, опустив голову, смотрит в пол.

– Значит, его бросили… значит, заметают следы… господи, они не думают о людях, которых оставили гибнуть!

– Гибнуть?..

Мари закрывает отсек, выпрямляется и быстро поправляет волосы:

– Помните теорию черных дыр? Кольцо действовало примерно по такому же принципу, но было управляемым.

Вуги недоверчиво поднимает брови:

– Это – черная дыра в миниатюре? Я думал, они в космосе.

Но Мари серьезно качает головой и показывает какой-то лист с формулами:

– Они открываются в аномальных зонах на Земле. Через них уже ходили. В одной из них даже построили город… Вуги, это удивительное место: представьте себе абсолютную тьму с пятном жизни в середине! О ней знали лишь то, что она не пропускает свет и слабо пропускает звук, но из чего состоит и как далеко тянется, никто не знал. Дедушка исследовал ее, он начал работу над прибором, который…

– Мари, это звучит как-то…

– Псевдонаучно?

– Если честно, то да.

– Вам ли не знать, что любое слишком сложное открытие кажется поначалу псевдонаукой?

Они переглядываются, Мари слабо улыбается. Вуги кивает, подлетает прямо к кольцу и зависает в нем, напоминая книжный рисунок, который показывали мне в детстве. Человек в круге[9].

– Мой дедушка Авраам Гранге и его коллега Владимир Борельский хотели создать что-то, что уберет черноту в открытом ими пространстве. В основе действия прибора лежало что-то вроде рассеивающей антиматерии, но потом началась Большая Война. Они погибли, когда на их лабораторию сбросили бомбу. Не осталось никаких записей о городе и об их разработках, кроме карты, которую дедушка спрятал в архиве. Там обозначено место, где… где они могли сохранить эту вещь, она называется Серебряная колба. Если бы я починила кольцо, я помогла бы людям, которые остались в темноте. Аномальные зоны продолжают появляться. И…

Вуги вылетает из кольца и садится прямо на его верх.

– И вы хотите туда пробраться. Закончить его дело. Рискнуть своей головой.

Мари теребит сережку в своей брови. Подумав, она решительно кивает.

– Если никогда не рисковать головой, можно забыть, зачем она нужна.

Призрак смеется. Он слетает вниз, ловит ее бледную руку и целует:

– А если я помогу?

– Я… буду признательна. Так все-таки… частица или волна?

Они смеются уже вдвоем. И воспоминание плавно гаснет.

Новая картинка возникает так же постепенно. Мы снова в подземелье – здесь стало намного просторнее, а ракеты под потолком просто сияют. На небольшом столе – в стороне от квантового кольца – стоит букет цветов, похожих на маленькие желтые розочки.

– Ха!

Бэни двусмысленно присвистывает. Я пихаю его ногой.

Вуги сидит на одном из приборов и что-то читает, шевеля губами. Периодически он поглядывает на часы. Бэни подбегает и начинает прыгать прямо перед ним, радостно высунув язык. Дурень…

Я подхожу к букету. Он вкусно пахнет, и я, наклонившись, глубоко вдыхаю его аромат и даже прикрываю от удовольствия глаза. Я никогда не нюхала цветов лучше, в нашем Городе такие не растут. Запах похож на сладкую вату и чай одновременно, к тому же еще чувствуется легкий флер речной воды и…

Я чувствую сырой холод. Открыв глаза, я вижу, как один из цветков, только что взлетевший над остальными, рассыпается. Постепенно тлеет от стебля к бутону. Гниет.

Вуги вскакивает. Подлетев, он хватает вазу, не касаясь цветов, и тут же раздается незнакомый голос, сопровождающийся смешком:

– Тебе, наверно, стоило большого труда сорвать их. Они не любят нас. Можно сколько угодно верить, что ты по-прежнему из плоти и крови… но они-то напомнят, как давно ты сдох.

В пространстве проступает силуэт молодого человека с вьющимися темными волосами. В первый миг меня поражает его красота: бледное лицо, тонкие черты, приятная улыбка, сияние вокруг фигуры. Не зеленое, как у Вуги, а белое. Молочно-лунное. Призрак не похож на нашего друга, в нем мало земного, он словно сошел со старинной картины… Но тут я подмечаю на его светлой щеке серо-черные пятна. Гниль. Странно… Вуги говорил, следы увечий пропадают, когда человек становится призраком. Всегда. Или… почти.

– Здравствуй, Майриш. – Продолжая прижимать к себе вазу, Вуги пристально смотрит на него. – Что тебе надо?

Мелкие белые зубы гостя обнажаются в усмешке:

– Проверить, как ты, вот и все. Говорят, ты одичал. Генерал Гром беспокоится.

– Передай, что не стоит. Моя жизнь после смерти еще никогда не была лучше, чем сейчас, я…

– Влюблен? Она бывает тут каждый день.

Вуги возвращает цветы на место и потягивается.

– Она и раньше бывала тут каждый день. И поверь, я не предлагаю ей ничего, кроме своей помощи. Мне этого достаточно.

Красивое лицо Майриша искажается. Он щелкает пальцами, и лист, который читал Вуги, оказывается у него в руках. Он быстро пробегает взглядом по строчкам, и его серо-голубые глаза неприятно сужаются:

– Помощь, Бешеный Барон. Вот именно, помощь! Ты забываешь о том, что ты не вправе вмешиваться в их дела? Тем более – в такие!

Вуги резко отбирает у него листок.

– О чем ты, Майриш? Ты что-то знаешь о тьме? Почему я даже не удивлен…

Но вопрос не сбивает призрака с толку. Вряд ли Майриш вообще может растеряться. Он снисходительно отвечает:

– Помнишь моих жен, которые расхаживали по комнатам без моего ведома? Хочешь так же? Вот только накажет тебя не такое безобидное создание, как я.

Вуги фыркает:

– Я не твоя жена. Мне это не грозит. И вообще-то, после того, что ты…

Фигура Майриша темнеет, становится плотнее и буквально увеличивается в размерах. Его голос срывается на крик:

– Речь не обо мне! А о тебе! Я знаю, что там, куда ты лезешь, мертвые не задерживаются. Им впору позавидовать живым.

– Там… много живых? Расскажи! Это важно!

Майриш брезгливо таращится на руку Вуги, сжавшую его накрахмаленный ворот. Выдыхает, уменьшается до прежнего размера и снова светлеет. Он подается ближе.

– Советую осторожнее себя вести и не заставлять генерала жалеть о том, что он дал тебе вторую призрачную категорию. И подумай о том, почему люди пропадают.

– Что…

Но рядом уже никого нет. Вуги смотрит на место, где только что стоял Майриш, потом отворачивается и идет к квантовому кольцу. Он дотрагивается ладонью до его поверхности и отчетливо произносит:

– Еще увидим.

Приоткрывается дверь. Тихо ступая, сзади к Вуги подходит Мари. Я знаю, что призрак сразу почувствовал ее рядом, но он по-прежнему не двигается. Девушка закрывает его глаза ладонями:

– Угадай, кто вернулся… Ого, какие цветы!

Он разворачивается и улыбается:

– Как добралась? Дождь идет?

– Да, льет ужасно. Но как пахнет воздух… люблю этот запах. И когда гремит гром.

– Езди поосторожнее на своем чудовище. Пожалуйста.

Воспоминание снова ускользает. Мы с Бэни смотрим друг на друга. Оборотень робко спрашивает:

– Как же его вытащить?

Я не успеваю ответить. Я вдруг отчетливо понимаю: это воспоминание последнее. И нужно очень хорошо сосредоточиться.

– Эш…

– Бэни, помолчи.

Мы возле замка. Опять льет дождь. Вуги не сводит глаз с дороги, лишь иногда поглядывает на маленькие золотые часы на цепочке. Так проходит пять минут – пять минут молчаливого ожидания. Мотоцикла нет. Бэни начинает тихонько чихать.

– Она не приедет, – звучит низкий и зычный голос, будто усиленный рупором.

Человек, появившийся из дождя, выше меня на две-три головы, возможно, даже выше Хана. Он одет в синюю с золотыми эполетами форму, на груди заметны бурые пятна. Лицо – смуглое, усатое, добродушное – имеет мягкие, но не рыхлые черты и в целом располагает. Через секунду я понимаю, что голубовато-золотое свечение вокруг него излучает физическое тепло, а в его усталом взгляде нет ни угрозы, ни раздражения…

– Она мертва? – спрашивает Вуги.

Военный качает головой и плавно подлетает ближе:

– Это не твоя вина, Бешеный Барон. Ей не стоило продолжать. Когда-то я сам присвоил другому третью категорию и отпустил его, но… Я ошибся. Я погубил его, или он сам себя, не знаю.

Вуги опускается на колени и начинает тереть виски.

– О чем вы, генерал Гром? Я…

Кажется, военный жалеет о сказанном. И он бы рад сменить тему, в его тоне отчетливо слышится напряжение:

– Призракам из Ставки донесли. Они в бешенстве – и из-за ваших чувств, и из-за того, что ты рискнул разворошить вместе с ней это жуткое место. Пойми, мы не открываем ту дверь сами. И никто не откроет ее тебе, слышишь?

Вуги поднимает голову. Свет вокруг него начинает беспокойно мерцать:

– Вы… что-то знаете о Городе? Тот, другой, это… Гранге?

– Вуги…

Бледная тонкая рука сжимает край призрачного мундира.

– Говорите!

– Все миры, как и все комнаты, соединены коридорами. Коридоры заполняет тьма. Мы не должны знать больше. Неужели… – генерал грустно, недоверчиво улыбается, – ты по-прежнему не боишься? Ты всегда так любил мир живых…

Но мой бедный друг опускает глаза.

– Даже мертвым ты не защищен от боли. Я не хочу больше быть.

Я вздрагиваю, Бэни тоже. Вздрагивает и незнакомец по имени Гром. Быстрым рывком он ставит Вуги на ноги, встряхивает его за шиворот и с нажимом говорит:

– Довольно, одумайся! Ты ли это?

Вуги молчит. Качая головой, Гром прибавляет уже мягче:

– Бедовая голова… Думаешь, когда мой взвод перешел на сторону неприятеля и расстрелял меня, я сдался? А ты сдашься… из-за женщины?

– Каждый сдается по своим причинам. Вот только… я не сдаюсь.

Военный кивает и поднимает руку. Сквозь призрачную плоть проходит несколько струек дождя. Он смотрит, сосредотачивается… и капли начинают стучать о ладонь. Кажется, ему нравится это ощущение. По крайней мере, так ему явно лучше думается.

– Тебе не дадут остаться здесь. Когда они проголосуют, а я догадываюсь, как именно… они спросят, куда ты хочешь уйти. Не смей говорить то, что только что сказал мне. Ты…

Вуги колеблется. Покусывая губы, он наконец кивает:

– Хорошо. Скажу другое.

Они смотрят друг на друга. Глаза моего друга неопределенно-серые, мужчины напротив – пронзительно-синие, почти как у Джона. И, возможно, взгляд этих глаз так же проникает в самое сердце, даже если сердца нет.

– Брось… Ты ничего не будешь помнить! И ее тоже!

– Так даже лучше, генерал. Мне не за кого будет беспокоиться.

– Но ты будешь один!

– Я всегда был один. Это же все равно что быть мертвы. – Вуги улыбается. Так, как всегда улыбался нам.

* * *

Едва почувствовав, что пространство начинает темнеть и дрожать, я крепко хватаю Бэни за загривок. А через секунду мы оказываемся… Хм, пожалуй, я не удивлена.

Пахнет вереском. Могилы и памятники выбелены светом четырех лун. Отдаленная церковь похожа не на кубики, а на бисквитный торт в сметанной глазури, и, пожалуй, кладбище выглядит вполне безобидно. И все же Бэни, едва приземлившись, начинает тревожно вертеть головой, принюхиваться и рыть передней лапой землю:

– Эшри, что случилось, куда мы…

– Вуги!

Я тихо зову, стараясь понять, где находится призрак. Мы связаны с его памятью, значит, он не может быть далеко. Я повторяю зов еще раз и наконец слышу шелестящий, тихий голос:

– Эшри… Бэн…

Оборотень, издав приглушенный лай, бросается вперед. Через несколько секунд он уже радостно облизывает лицо Вуги, виляя хвостом:

– Черт, приятель, тьфу! Дурацкая привычка, прости. – Он отскакивает в сторону. – Где…

Вуги не слушает его и беспокойно озирается. Вдруг он заглядывает прямо мне в глаза, и я невольно отступаю. Это… мертвый взгляд. Взгляд того, кто в моем собственном кошмаре сунул руку мне в грудную клетку.

– Вуги… ты в порядке?

Он не отвечает. Опять оглядывается по сторонам.

– Вы не видели Мари? Она где-то здесь.

– Нет, Вуги… – осмелев, я подхожу к нему ближе. – Ее здесь нет.

Кажется, призрак просто не слышит нас с Бэни. Странно даже то, что он вообще нас узнал. Сосредоточившись, я хватаю его за плечи и обнимаю, начинаю ерошить волосы, пытаясь не обращать внимание на то, какой он ледяной. Он мой друг. Я люблю его. Люблю и… совсем, ни капли, не боюсь.

– Хорошо, что ты нашелся! Ты даже не представляешь, что случилось, мы в беде, я…

На этот раз он слышит меня, но отвечает совершенно равнодушно:

– Прости, Орленок. Позже.

Он проходит сквозь меня, пронзив болью каждую мою кость, и движется вперед. А точнее, плывет. И это жутко, ведь обычно он, подражая живым, предпочитает ходить. Сейчас же вместо ног виден лишь сгусток дыма. Я бегу вслед, но Бэни обгоняет нас обоих:

– Погоди, ребятам нужна помощь, мы…

– Мари здесь.

– Да ты не слышишь, что ли?

Призрак опять смотрит на мое лицо, потом на перепуганную волчью морду. И вдруг зло улыбается:

– Думаете, раз я мертв, у меня нет дел, кроме ваших, мешки с костями?

Это задевает Бэни, и он рычит, а у меня невольно вырывается детское и глупое:

– Вуги, ты… придурок!

Раньше он никогда так не говорил. Ни об одном человеке в Отделе или в Городе. Вуги тяжело смотрит на меня исподлобья. Медленно поднимает руку, и вся она окутывается ярко-зеленым пламенем.

– Отстань, Эш. Сгинь.

Я снова пытаюсь приблизиться, но он становится совсем прозрачным – моя ладонь проходит сквозь плечо. Зато ответный, вроде бы несильный удар – той самой светящейся руки – заставляет меня ахнуть от резкой вспышки боли. Меня точно обожгли жидким азотом.

– Подожди!

Я никогда не задумывалась, насколько силен мой безобидный и умный друг. Более того, сам факт, что подобный призрак вполне может сделать из меня котлету, как-то не приходил мне в голову. Теперь мне остается только потирать поврежденное плечо, глядя, как Бешеный Барон, развернувшись, летит в сторону дальних могил.

– Эш…

– За ним, Бэни!

Но мы почти сразу отстаем. Только сейчас я понимаю, что значит «нечеловеческая скорость»: какой бы выносливой я ни была, догнать его абсолютно невозможно. Кладбище будто забирает силы, хотя, возможно, так и есть. Я останавливаюсь и опять тру плечо. Бэни, вывалив язык, слабо мотает хвостом из стороны в сторону:

– Может… подождем, пока он успокоится и найдет свою девушку?

Я прислушиваюсь. Ищу зеленое свечение впереди и не нахожу. В боку колет: нужно сдаться.

– Не найдет. На то это и кошмар. Но… давай попробуем.

Бэни плюхается на траву, я сажусь рядом. Мне неспокойно от мысли, что мы ждем непонятно чего, я переживаю, что не могу спросить у Джона, нормально ли это, да и вообще… все паршиво. Более чем паршиво.

– Вуги очень любил ее, Эшри, хотя сейчас он помнит ее довольно смутно. Никаких встреч. Живет как во сне. Так он говорил мне. – Я слышу голос оборотня. – А вам?

Я поворачиваю голову. Бэни смотрит перед собой, его волчьи глаза тоскливо опущены. Он все понимает. Может, намного больше, чем я. Внутри меня бушует ураган чувств: горечь обиды, детская ревность, зависть, нелепая в этой ситуации…

– Нам он ничего не рассказывал, а ведь мы его самые близкие. Хотя, видимо, не самые.

– Он был счастлив, что вы есть, но понимал, что у вас хватает и своих забот. Не заморачивайся по этому поводу, Эш.

Я отворачиваюсь.

– По какому поводу? По поводу того, что я никудышный друг?

Бэни сворачивается в клубок. Я поджимаю колени к груди.

Вокруг очень тихо. Запах вереска, который теперь ассоциируется у меня исключительно с Джоном, стал острее. Пожалуй, сейчас самое время подумать обо всем, что я успела увидеть и узнать. Мне не справиться без друзей – слишком много историй, как минимум пять. Я и Джон. Я и Элмайра. Наши политики. Призрак и девушка. Элмайра, Бэни и человек из их воспоминаний. Он тоже не дает мне покоя, его голос и манера говорить кажутся мне очень знакомыми, но я никак не могу понять, где я его видела… К тому же у меня очень болит голова.

Одна довольно странная мысль все-таки мелькает. Вдохнув поглубже, я нарушаю тишину:

– Бэни… помнишь, как вы с твоим опекуном ходили в заброшенный район?

Волк удивленно смотрит на меня, а затем переспрашивает:

– Моим… опекуном?

– Тем, кто тебе помогал на Земле. Ты рассказывал, когда мы прятались от утки.

Оборотень хмурится и слегка шевелит лапой. Наконец он качает головой:

– Утку я помню, а вот это… не очень. Я тебе ничего не рассказывал. Я вообще вижу тебя впервые за день.

– Но…

А ведь пока мы с Джоном поднимались в кабинет шефа, некберранец объяснял: большая часть увиденных воспоминаний после пробуждения сотрется из памяти ребят. Наверно, именно поэтому из своего собственного кошмара я помню только гроб и понятия не имею, что видел Джон, прежде чем пробился ко мне на выручку. Значит, Элмайра забыла отца? Тогда ей придется рассказать об этом или поздно… Хотя, если он, по словам оборотня, пропал, может, не нужно? Да и самому Бэни тоже, наверно, лучше ничего не говорить. Сильный умный оборотень, которого я видела в воспоминаниях, и тот, кто со мной сейчас, – два разных существа. И ни одно из них лучше не тревожить.

– Забудь. – Я снова отворачиваюсь. – Ерунда, перепутала.

Может, он и забудет. Но в глубине души он, возможно, заподозрил неладное. Бэни поднимает голову и начинает тихонько выть, и я не решаюсь попросить его замолчать. Этот звук я слышала уже не раз, когда заставала напарника обратившимся, но сейчас это заунывное, какое-то заупокойное пение режет без ножа. Преграда рушится. Я закрываю глаза.

Я и Джон… Наша разрушенная история… Хотя, о чем это я. Ничего не было и не будет, я – его враг. Кошмар. Почему он не убил меня у ручья, почему простил, почему вообще спасал? Пожалуй, я уволюсь, когда все закончится. Я чудовище. И мне не место даже там, куда меня взяли. Среди других чудовищ.

– Эй, Эш…

– Что тебе?

Бэни перестал выть. Он положил свою голову мне на колени и поднял глаза:

– Все будет хорошо, не плачь. Почему ты плачешь?

Я протягиваю руку и начинаю почесывать ему затылок. Я не знаю, как ответить на его вопрос, а он тактично его не повторяет. Может быть, я не права, что после попадания в Город он поглупел? Ведь я так часто ошибаюсь в людях… Секунда за секундой, я успокаиваюсь по мере того, как пальцы погружаются в его густой жесткий мех. Некоторое время мы молчим. Потом его острые уши начинают подергиваться, и Бэни тихо говорит:

– Вуги… рядом.

Волк поднимает голову. Садится, дергая носом. Я всматриваюсь в даль и наконец замечаю слабое свечение. Вуги идет к нам, и он один.

Бэни поспешно вскакивает и бьет хвостом:

– Эй, ну что?

Руки призрака испачканы в земле. Когда он приближается, я тихо спрашиваю его:

– Ты видел?

Он опускает голову. Его шатает. Вуги безропотно дает мне себя поддержать, а потом глухо просит:

– Давайте уйдем.

Меня бьет озноб: и от его близости, и от осознания, что в этот раз я ничего не смогла сделать, и я робко уточняю:

– Но… как же страхи?

– Они не здесь. Прости, Эш, что я тебя обидел. Я просто скотина.

Кто я такая, чтобы помогать мертвым? Если бы здесь была Элмайра…

Я молча беру Вуги за руку, оборотень тоже приближается к нам. Мир вокруг снова стремительно темнеет. Мы трое обнимаем друг друга. И возвращаемся домой.

* * *

Бэни похрапывает, подложив руки под щеку. Вуги уже очнулся и теперь внимательно смотрит мне в глаза. От его тела исходит легкое свечение, которое особенно заметно на фоне темной комнаты.

– Спасибо, Эш. Прости еще раз.

К своему ужасу, я вдруг осознаю, что он, вероятно, ничего не забыл. Я не знаю этого точно, но, может, у меня включилась… интуиция? Я переступаю с ноги на ногу и с усилием выдавливаю:

– Жаль, что она умерла.

Но Вуги реагирует неожиданно спокойно. Отлетев чуть в сторону, призрак качает головой:

– Она не умерла. Ее нет среди мертвых. И я знаю, где она.

– Но…

Больше ничего сказать я не успеваю: распахивается дверь, и Элмайра бросается призраку на шею. От нее исходит сильный запах алкоголя, который я чувствую даже издалека. Некоторое время они с Вуги молча стоят посреди комнаты, потом он отцепляет ее от себя и тихо спрашивает:

– Вы со мной?

– Куда? – Элм поочередно смотрит на нас. – Что я упустила?

– Нам нужно на кладбище. И быстрее.

– Зачем? Дмитрий велел…

Но призрак уже направляется в коридор. Он не плывет. Идет. И я чертовски этому рада.

– Я потерял слишком много времени. Пожалуйста. Помогите мне.

Элм смотрит на меня, безмолвно прося объяснений. Но я знаю, что Вуги прав: объяснять – долго. И поэтому я просто киваю, и она все понимает. Все-таки… мы друзья. И иногда этого должно быть достаточно.

Когда мы выходим в коридор, я понижаю голос и тихонько говорю:

– Элм, Серебряная колба… она существует.

Прямого отношения к вылазке это, наверное, не имеет. Но лучше Элмайре узнать об этом прямо сейчас.

* * *

Дэрил поймал нас на улице и, едва взглянув на наши лица, заявил, что идет с нами, куда бы мы ни направлялись. Избавиться от него не удалось, фразу «не твое дело» Грин недопонял: помешало либо чувство товарищества… либо наличие меня. Поэтому теперь мы втроем, тяжело дыша, несемся за Вуги в темноте по покрытой снегом земле кладбища. Сколько еще я должна тут гулять?

– Ты можешь объяснить… – Элм спотыкается и едва не падает, а Дэрил поддерживает ее под локоть, – что мы ищем?

– Девушку Вуги! – отзываюсь я.

Элмайра выдергивает руку и, пробурчав что-то, ускоряет шаг. Грин с любопытством смотрит на меня:

– У нашего призрака подружка? Тоже дохлая? Красивая?

Распускать сплетни в мои планы не входит, и я перевожу тему:

– Дэрил, чуть позже. До тебя дошло, что сделала эта карусель?

– Классная штука из коробки?

– Классная штука начинена отравой! Мы чуть не сдохли, и если бы не Джон…

Услышав это, Дэрил тоже спотыкается. Но, к моему сожалению, он не летит лицом в грязь, а, выпрямившись, недоверчиво щурится.

– Чертов некберранец опять лучше всех? Да черт его подери, почему…

Я приподнимаю брови.

– Потому что ты неудачник?

Ответить он не успевает. Мы слышим крик:

– Ребята, сюда!

Незаметно мы добрались до самой запущенной части кладбища. Элмайра уже сидит на корточках возле неогороженной безымянной могилы, Вуги роет замерзшую землю, разбрасывая вокруг снег и жухлую траву. У него такой же жуткий, отрешенный вид, как и там. Во сне.

– Эй, я не подписывался на такое! – Дэрил останавливается позади меня. – Зачем он лезет в могилу? Я всегда знал, что вы больные, но чтобы настолько…

– Она здесь! – Вуги продолжает упорно копать.

– Кто – она?

Я с сомнением качаю головой:

– Здесь так все запущено… Почему ты решил, что…

Но меня жестом обрывает Элм. Она хмурит брови, прикладывая ладонь к переносице, будто к чему-то напряженно прислушивается. Выдыхает – облачко зеленовато-синего дыма плавно опускается вниз, прямо под грунт. Помрачнев еще больше, подруга поднимает глаза:

– Он прав. Здесь что-то живое. Что-то, что… прячут. Непонятным мне способом. Надо вытаскивать.

Элм лезет в карман за палочкой, но Дэрил останавливает ее:

– Ладно, детка, так и быть, помогу. Отойдите все; тебя, дохлятина, это тоже касается!

Сказав это, он опускается на четвереньки и упирается ладонями в землю. Мы отступаем. Плечи у Грина напрягаются, по телу бежит дрожь. Через несколько секунд он резко вскидывает руки, и огромный пласт земли взмывает в воздух, точно поддетый гигантским экскаваторным ковшом. Дэрил сосредоточенно следит за ним взглядом, чуть поворачивает голову и моргает – земля падает на заросли колючего кустарника.

– Вуаля!

Он поднимается, отряхивая руки. Мы с Элм и Вуги подходим к краю глубокой ямы, на дне которой виднеется гроб. Подруга с сомнением смотрит на него, затем переводит взгляд на Грина:

– Вытащить слабо?

– Вот на это я точно не подписывался.

– Спасибо, Дэрил. Я сам.

Вуги спускается в яму. Мы с Элм следуем за ним. И только коснувшись дна, я вдруг понимаю, что мы поступили очень неразумно: Дэрил может в любой момент…

– Кстати, я могу вас всех похоронить, если захочу, – усмехается Грин, стоя на краю. – Метров семь, вам хватит. А кое-кто из вас мне крайне не нравится…

Элм кидает в него комок земли. Грин уворачивается и пожимает плечами:

– Да шучу я. Делайте, что вам надо, я покараулю.

Вуги пытается отодрать крышку гроба, у него совсем по-человечески трясутся пальцы. Элм останавливает его. Вытащив палочку, она что-то бормочет. В следующее мгновение палочка начинает сверкать, а крышка раскалывается пополам и падает нам под ноги.

– Вуаля, приятель.

Мне казалось, что едва мы вскроем гроб, как в нос ударит запах разложения. А еще я боялась, что оттуда поползут жуки, которые теперь вызывают у меня не меньший ужас, чем погребение заживо. Но не происходит ни того, ни другого.

Девушка, лежащая в гробу на белой, очень чистой подкладке, похожей на снег, выглядит точно так же, как выглядела в отрывочных воспоминаниях Вуги. От молнии на кожаной куртке до цепочки с бусинами и подвесками на шее. Рыжая волна волос, умиротворенное милое лицо, проколотая бровь. Ни следов гниения, ран или царапин. Глаза закрыты, дыхание ровное… Дыхание?

– Она жива!

Элмайра напряженно молчит и будто бы прислушивается.

– Мари…

Призрак тянется к белой щеке, и Элм приходит в себя:

– Вуги, нет, это…

Но она не успевает закончить. Одно касание – и Мари мгновенно рассыпается, словно тот цветок, который превратился в прах в подземелье. Вуги в ужасе замирает. Собравшись с силами, я опять подхожу поближе и недоуменно склоняю голову к горстке праха. Я не вижу ни кулонов, ни бусин, ни молний. Ничего, что по идее просто не могло истлеть.

– Что за…

– Вашу мать, вы что там делаете? – раздается сверху голос Дэрила. Грин вытягивает шею, пытаясь рассмотреть гроб получше. Когда ему это удается, он сдавленно повторяет: – Вашу… гребаную… мать…

С ним нельзя не согласиться. Над прахом клубится легкий сине-белый пар, складывающийся в силуэт, знакомый мне и не знакомый Элмайре. Подруга чуть слышно охает и пятится, но новое облачко дыма помимо воли рвется из ее рта. Тепло-алое облачко сливается с силуэтом, тут же потеряв цвет. Интуиция подсказывает мне: это – призыв. И, услышав его, силуэт окончательно вырисовывается. Все те же кулоны, волосы, куртка, но уже полупрозрачные. Мари Гранге в недоумении смотрит на нас.

– Это все же ты…

Вуги снова дотрагивается до ее хрупкого плеча – и на этот раз с Мари ничего не происходит. Девушка в ужасе смотрит то на него, то на нас:

– Где я? Кто вы?

– Ты… не узнаешь?

Он не сводит с Мари глаз и сжимает ее руку. Но она смотрит с прежним страхом и недоумением и пытается вырваться.

– Я ехала на мотоцикле и свернула не туда, обрыв был скользкий… А потом в том месте, где я упала, появилась темнота, и…

– Голубые огоньки? Гул? – тихо спрашивает Элм.

Девушка переводит взгляд на нее и наконец кивает:

– Откуда вы знаете? К то вы?

Элмайра вздрагивает. Снова вмешивается Вуги.

– Мари, ты помнишь, кто тебя здесь закопал?

– Закопал?..

Кажется, она лишь сейчас поняла, что находится в могильной яме. Ее взгляд становится более осмысленным. Мари дотрагивается до стенок гроба и, видя, как ее пальцы проходят сквозь них, мотает головой:

– Ничего не помню. Это… ненаучно.

Вуги слегка встряхивает ее.

– Ты должна помнить своего деда. Авраама Гранге. И Серебряную колбу, и…

– Вуги, замолчи! – внезапно обрывает его Элм. – Оставь ее в покое, ей стерли память.

– Но Мари….

– Ей. Стерли. Память. Заткнись сейчас же.

Я смотрю на побелевшее лицо подруги – не сердитое, скорее тревожное. Очень тревожное. Через секунду причина ее беспокойства становится мне вполне ясной. В предрассветной тишине я отчетливо слышно тихую знакомую мелодию, похожую на пиликанье сломанной музыкальной шкатулки.

– Наверх. Быстро!

Элм, бесцеремонно подхватив меня под мышки, рывком взлетает. Вуги, взяв Марию за руку, следует за нами. Как только мы касаемся ногами земли, моя подруга делает пару шагов к Дэрилу:

– В твоих интересах молчать. Понял?

– Это же всего лишь…

– Исчезни!

Она быстро взмахивает палочкой. Дэрил растворяется в воздухе все с той же возмущенной, недоумевающей физиономией. Белый Билли, мурлыча свою песенку, неспешно едет к нам.

Машина с нарисованными по бокам эскимо и рожками, появившаяся на фоне крестов и надгробий, – как еще один дурной сон. Она едет, не задевая ни одной могилы, и даже более того – надгробия расплываются, пропуская ее. На секунду я зажмуриваюсь, а открыв глаза, вижу, что фургон притормозил поблизости. Музыка стихла.

Мари жмется к Вуги. Элм делает несколько шагов и останавливается прямо перед дверцей Белого Билли. Та открывается, и я раскрываю рот от удивления.

– Вы…

Из салона грациозно выходит знакомый мне мертвый красавчик. Молодой человек, светящийся белым, как луна или молоко. Красавчик с пятнами разложения на лице. Он что-то говорил о комнатах в замке, куда ходили его жены, и… а что с ними случилось?

– Вечная, – призрак склоняет голову, – слава вашей нынешней жизни и жизни после смерти.

Элм прячет руки за спину: видимо, чтобы ему не пришло в голову их целовать. Ее губы складываются в холодную дежурную улыбку.

– Здравствуйте, Майриш. Надо же, я не знала, что и вы ездите на Билли. Кого привезли?

– Одного великого диктатора из южной европейской страны, вы его не помните.

– А мороженым сами не торгуете? – Она лукаво щурит глаза.

Майриш хмурится, потом с достоинством приподнимает подбородок:

– Вы же видите, я по другой части.

Элм улыбается уже более искренне:

– Я пошутила, не злитесь. Так что вы тут делаете?

Странный призрак косится на Мари. Мне не нравится его взгляд. Подумав – и явно что-то решив, – он отвечает:

– Вы сделали великое дело, найдя пропавшую. Мы искали ее несколько лет.

– Потерялась душа? – Я невольно усмехаюсь, хотя и не понимаю, как мне хватило смелости вообще открыть рот. – Хорошее у вас ведомство, прямо как у людей! У нас тоже теряют бумажки, и…

Лицо Майриша абсолютно спокойно. Он рассматривает меня без агрессии, но я все больше сомневаюсь, что отделалась бы так легко, не стой моя подруга рядом и не положи она руку мне на плечо.

– Увы, когда нужно ежедневно принимать тысячи умерших, все случается. Особенно если гибель произошла в местах, которые нынешние люди считают… как же это… аномальными. Мы в свое время называли их инфернальными, – поясняет Майриш.

Затем он обращается к Мари:

– Добро пожаловать в мир призраков, чтобы официально стать частью нашего многомиллиардного сообщества, вам необходимо сдать призрачный экзамен, состоящий из теоретической и трехступенчатой практической части. Вам будет выделено место в Академии Духов, где вы сможете подготовиться к тестированию, а также…

Призрак продолжает говорить. И это выслушивает каждый новый умерший? Я с интересом рассматриваю его изуродованную кожу и тонкие чувственные губы. Элм тихонько толкает меня локтем.

– Мне не нравится, что он пришел так быстро. Это, конечно, его обязанность, но… их тысячи, почему явился именно он?

– Откуда ты вообще его знаешь?

– Да я многих знаю; то, что они не живут здесь, не значит, что они тут не бывают. Те же мороженщики… хм… неважно. Мы, конечно, с Майришем ладим, но…

– Итак? – мы слышим вдруг вопрос призрака.

– Я не хочу. – Мари сильнее прижимается к Вуги. – Что будет, если я не сдам экзамен?

– Даже для не сдавших у нас есть категория двадцать четыре…

– Те, кто ее получает, даже не помнят своего имени! – возмущенно обрывает его Вуги.

– Таков закон, – холодно отзывается Майриш. – Забыл?

– А ты помнил законы, когда создавал…

– Закрой свой рот.

Они с вызовом смотрят друг другу в глаза. Мари затравленно озирается:

– Может… я останусь просто так?

Майриш подходит ближе к ней и облизывает губы. Думаю, будь я духом, я бы мгновенно умерла бы от страха еще раз, как бы ни был сладок его голос.

– Я провожу вас и все объясню. Вам не о чем волноваться. К тому же вам вернут память.

Или подотрут, что не нужно…

– А почему вы… гниете?

От заданного в лоб вопроса Майриш будто каменеет. Видно, что он растерялся и, вне всякого сомнения, разозлился.

– Это не имеет никакого…

Элм, вздохнув, решительно встает между бесплотными фигурами:

– Она напугана. Но у меня есть идея. – Сказав это, она оборачивается к Мари: – Отпустим с ней Вуги. Он присмотрит, поможет подготовиться, и…

– Это нарушение устава. Он изгнан.

Точеные ноздри Майриша дрожат. На его лице расползается, но тут же пропадает черное пятно. Элм обаятельно склоняет голову и чуть вытягивает губы.

– Ма-а-айриш… Это моя личная просьба, подумайте сами: девушка несколько лет не могла умереть – по вашей в каком-то смысле вине. Ваш долг – пойти на уступки!

Надо же… она умеет говорить, как лизоблюды Вана Глински. И когда только научилась? Майриш вздыхает, скрещивает руки на груди и некоторое время думает. Затем он склоняет голову и отвечает:

– Как вам будет угодно.

Призрак разворачивается и направляется к фургону.

– Следуйте за мной, – приглашает он.

Вуги слегка подталкивает Мари в спину, потом подходит к нам. Элм грустно вздыхает и, обняв его, целует в щеку:

– Возвращайся поскорее назад и проследи, чтобы с ней все было хорошо. Если она вспомнит что-то важное…

– Хорошо. – Он улыбается нам. – Держитесь.

Элм качает головой, закусив губу. Подруга очень не хочет отпускать Вуги, сейчас она – возможно, впервые за всю эту дикую ночь – боится по-настоящему. Я вижу это. Стиснув кисть Вуги, она демонстративно громко говорит ему:

– Зови меня, если что. Я всегда приду.

Призрак кивает и вслед за Мари Гранге скрывается в фургоне. Белый Билли отъезжает, и через несколько секунд вокруг снова наступает тишина. Перед моими глазами все еще стоят яркие слова.

Попробуй и беги.

Элм вынимает палочку и взмахивает ею – перед нами появляется возмущенный, буквально клокочущий от гнева Дэрил:

– Что ты сделала? Я скакал вокруг вас и этого полуразложившегося ублюдка, а вы…

– Это моя работа – убирать лишних. Извини. – Элм, поежившись, застегивает куртку. – К тому же тебе иногда полезно заткнуться. Подумываю сделать это раз и навсегда.

– А почему ты ни во что не превратила Эшри?

Подруга берет меня под руку:

– Эшри не лишняя. Ну что, в штаб?

Но Дэрил раздраженно качает права в обычной своей манере:

– Нет уж, я угрохал на вас все свое время, теперь мне опять пора на патрулирование. Кто-то должен меня сменить через час, ясно?

Тогда Элм, явно довольная своей выходкой, треплет его по щеке:

– Окей, малыш, только не злись.

– Спасибо, Дэрил… – прибавляю я негромко.

Он улыбается. Но тут же спохватывается и хмурит брови:

– Засуньте себе это спасибо, вы, обе!

Бурча что-то крайне желчное, он направляется к западному выходу с кладбища. Мы медленно идем к восточному, оставив позади разрытую могилу. Элм хлопает меня по плечу. Через несколько минут встанет солнце. Ночные кошмары останутся позади. Но что делать с дневными?

Часть IV

Тамерлан

«Дважды в одну реку…»

С добрым утром, марионетки.

Такое сообщение от мистера Сайкса гордо высветилось на всех наблюдательных экранах, стоило нам с Элмайрой переступить порог. Послание повисело с минуту и пропало. Отличное дополнение к утреннему кофе.

И вот уже трое суток в Городе тишина. Никто не стреляет, не устраивает взрывов и не бунтует. Хорошая тишина, которая позволяет прийти в себя. Плохая тишина, которая будто предвещает бурю. Впрочем, может быть, я буду считать такой теперь любую тишину.

Суббота. Мы с Элм выбрались погулять вместе: в предыдущие дни шеф будто намеренно ставил нас в разные двойки, а возвращаясь, мы падали с ног от усталости и едва могли говорить. Но сегодня, в наш законный перерыв, нам наконец удалось ускользнуть из штаба.

Мы стоим, глядя, как догорают страницы дневника Лютера. Раз там нет никаких наших тайн, его пора уничтожить. Избавиться от всей его тоски, от парня по имени Альфред, от десятка мелких предательств… Бочка, в которой обычно жгут костры парковые бродяги, оказалась как нельзя кстати.

В этой части Северной зеленой зоны сейчас никого, кроме нас. Дорожки покрыты снегом, голые черные деревья смыкаются стеной. Мы молчим, наблюдая, как обугливается последний краешек обложки. Тогда Элмайра протягивает к огню руки:

– Хоть какая-то польза от этого дневника. Ужасная неделя, а?

Пожимаю плечами: ведь если бы не эта «ужасная неделя», я бы оставалась все той же недалекой Эшри, верящей, что у нее все хорошо. Другое дело, что правда оказалась настолько омерзительной, что мне ничего не поможет, кроме стирания памяти. Все уродства Города, все мои уродства и уродства моих друзей обрушились на меня разом. И хотя вроде бы ничего не изменилось… Хм, или все же изменилось?

Меня греет только одно. У нас с Джоном все как раньше. То есть никак.

Элм, поворошив золу палкой, снова прячет руки в карманы и поднимает взгляд на меня:

– Не знаешь, какие ужасы живут в сознании нашего шефа?

Я совсем не ожидаю этого вопроса, но сразу ловлю себя на том, что мне тоже было бы интересно это узнать. Когда мы с Элм вернулись с кладбища, все уже были на ногах, Ван Глински убрался прочь, а шеф совершенно не собирался обсуждать с нами произошедшее. Он задал каждому направление текущего патрулирования, пожелал удачи, будто ничего не случилось, и заперся у себя. У меня не было времени поговорить ни с ним, ни с Джоном. Впрочем, едва ли, поинтересовавшись, чего боится Львовский, я получила бы ответ.

– Джон не выдает чужих тайн.

Элм кивает и поеживается.

– Я постоянно мерзну. Я не разбираюсь в газах, но, может, это побочный эффект от отравления? Кстати… – тень ложится на ее лицо, – знаешь, ко мне приходили вчера из Ставки Духов. У меня был сам… – она тыкает пальцем в куртку, изображая пулевые раны, – генерал Гром, такой здоровенный старик, один из Привилегированных Двенадцати. И двое типов, с которыми мне не приходилось встречаться.

Я настораживаюсь. Если я все понимаю верно, начальство Вуги редко наведывается в Город, а после погружения в его воспоминания не приходится удивляться, почему. И тем подозрительнее, что кто-то навестил Элм после Майриша.

– Что им было нужно?

Элмайра подергивает плечами и начинает рисовать ногой цветок на снегу.

– Поговорить. По поводу Мари и вообще всего. Они косо смотрят на Город, говорят, что здесь пропадают души. Ты ведь знаешь, тут нет призраков. И даже Майриш нервничает, когда притаскивается. И мороженщики – тоже призраки – не могут надолго оставаться тут.

Я невольно улыбаюсь:

– Не понимаю, как можно потерять такую нематериальную штуку, как душа. Должен же вестись какой-нибудь учет… Ну, например, Старшим офицером.

Цветок – ромашка из узких длинных следов – закончен. Элм встает прямо в его серединку и складывает руки на груди.

– Ты о Боге? И апостоле Петре с ключами, как нам в детстве говорили?

– Ну… что-то в этом духе. Ты с ними знакома?

– Ты что, конечно, нет! Они намного выше.

Вряд ли я могла бы это понять или даже сделать вид.

– Ну… – Она начинает щелкать пальцами, подбирая слова. – Там, куда Вуги не захотел уходить. Что-то вроде… рая, наверное. И так же далеко – то место, которое зовут адом. Вряд ли оно так называется, но… мне говорили, плохие парни проводят там долгие отпуска после того, как их прокрутят через такой гадкий пыточный агрегат – Душерубку.

А может, мы в аду… Что-то подобное Элм говорила в своем кошмаре, в лаборатории. Я уточняю:

– Так ад все-таки не здесь?

Элм отвечает строго, тоном лектора, вроде тех профессоров, что выступают иногда по нашему радио:

– Поверь, мы в мире живых. – Тут она подмигивает: – Расслабься, Огонечек. Никто нас не поджарит.

Хм. Раз она решила вот так пооткровенничать, задам-ка я еще пару давно интересовавших вопросов. И начну с самого главного:

– Эта проклятая белая машина, и Майриш, и вообще все эти высшие призраки… они тоже из… рая?

На этот раз Элмайра просто качает головой:

– Это… даже не мир. Скорее как огромный пограничный город, между нами и тем, что выше. Из всех, кого можно там встретить, я знаю только некоторых призраков. Есть всякие другие… те, которые наблюдают за живыми. Помогают, мешают…

– Ангелы-хранители? Демоны?

– Что-то вроде того, хотя вряд ли они так называются. Мне самой интересно, надеюсь побывать там, когда… для меня все кончится. Генерал Гром говорил, что в этих местах – между мирами – дома с цветными стеклами. И растет много красных роз. Каждый раз, когда кто-то из живых влюбляется, распускается новая. Люблю розы.

Какое-то время она молчит, в этом молчании есть что-то тоскливое. Затем она продолжает:

– Хотя сомневаюсь, что там обитают только такие милашки, как ангелы и демоны. Там есть, например, Водитель, который возит мороженщиков. Но… б-р-р, ну его.

– А сами мороженщики? Ты всегда гнала какую-то пургу про их внешность, и…

– Ничего я не гнала. Они действительно выглядят так, как я описывала. Это провинившиеся. Их «перевоспитывают» мелкими добрыми делами. Учат дарить детям радость, ведь что может быть радостнее волшебного эскимо?

Ответить нечего. Но разговор чертовски занятен. И… есть еще кое-что, что я обязана узнать, просто чтобы спать спокойнее.

– Послушай… ты помнишь, как стала ведьмой? К то правил призраками до тебя?

Подруга, уже направившаяся в сторону ближайшей парковой дорожки, оборачивается и качает головой:

– Впервые Майриш и Гром пришли в ночь моего появления здесь, и тогда я чуть не обделалась. Они объяснили мне, что та, кто была до меня, навредила своему мужчине. Смертному. Кажется, тот предал ее, и она убила и его, и всю свою семью. За подобные вещи тебя лишают права на спокойную смерть, и ты умираешь мучительно, тебя словно разрывает изнутри, пока ты не передашь дар. Та женщина искала преемницу, и ей попалась я. Я не помню нашей встречи, но… видимо, преемника ищут в самых доступных духам местах, то есть в аномальных зонах. Как сказал Майриш, инфернальных. Там, где творятся странные вещи. Туда нечасто попадают смертные, но, как видишь, я все же очутилась там, когда проходила Коридор.

Я вспоминаю кровь, текущую из рта и ушей несчастной беглянки в белом халате.

…до того, как меня заберут.

Так говорила она. К ней шло какое-то существо, вокруг которого витала смерть. Но лучше Элм об этом не знать.

– А что еще тебе говорили вчера?

Она опускает глаза, ковыряя носком снег:

– Ничего важного.

Мне снова кажется, будто она что-то скрыла, но лучше оставить расспросы на потом: слишком холодно, да и голод дает о себе знать – мы не успели поесть перед тем, как смыться, удрали, как школьницы с урока. И Элм явно солидарна со мной, потому что предлагает:

– Пойдем к Макиавелли в забегаловку? Там такие вкусные…

Закончить она не успевает. Какой-то прохожий задевает меня плечом и стремительно удаляется прочь.

– Осторожно!

Темно-русые волосы, джинсовый плащ. Художник сегодня без мольберта – просто шагает вперед, спрятав руки в карманы. На его шее повязан красный шарф – именно такой я когда-то давно, в детстве, хотела подарить ему.

– Прошу прощения, – говорит он, обернувшись, и улыбается. – Холодный день…

Мы не успеваем ответить: Художник, посмотрев на нас еще несколько секунд, сворачивает на боковую тропинку. Я машинально устремляюсь за ним и вижу под ногами лишь гладкий снег без малейшего намека на следы. Ветки кустарника колышутся, точно их задела птица, но… больше ничего.

– Странный тип. – Элм встряхивает головой, точно избавляясь от наваждения. – Он приносит одни несчастья.

Кто знает… в последнее время мы часто видим Художника. Мы встретили его перед пожаром и митингом, я говорила с ним накануне скандала в штабе, теперь еще и сегодня. Б-р-р. Может, все-таки не несчастья, а перемены? У нас почти не осталось сил, и если Сайкс пришлет очередную убийственную игрушку или устроит резню на какой-нибудь из центральных улиц, некоторые… возможно, даже я… опустят руки.

– Черт с ним. Пошли.

Некоторое время мы молча идем по аллее и наконец выходим к мелкой речке. Это единственная река в Городе, она вытекает на востоке, откуда-то из черноты, и впадает в Большую Воду. В Городе ее зовут Зойкой, хотя Элм любит называть ее Белкой – из-за стремительного, капризного течения. Но через парк Белка бежит ровно, в этом месте она наиболее глубока.

– Привет, сестренка! – здоровается подруга с рекой. Затем Элм ускоряет шаг, подходит к краю берега, но вскоре возвращается ко мне и указывает куда-то пальцем: – Орленок, смотри! Какие люди…

Навстречу нам по тропинке идет Морган Бэрроу вместе с девушкой в меховой шубке. И когда они приближаются, я убеждаюсь, что вкусы мэра ничуть не поменялись.

Все подружки мистера Бэрроу (а они у него обычно не задерживаются) похожи, как сестры: высокие, хрупкие, черноволосые, белокожие и любят ярко-красную помаду. И эта пассия ничем не отличается от предыдущих, разве что взгляд у нее, кажется, немного поумнее. Заметив нас, она берет мэра под руку, чтобы свернуть, но тот уже машет нам рукой:

– Мое почтение!

Элм останавливается. Мы ждем, пока мэр и его девушка поравняются с нами. Когда они подходят, Бэрроу пожимает нам руки.

– Юлия. Одна из лидеров благотворительной организации «Жизнь». Юлечка, это Эшри и Элмайра, они работают в департаменте безопасности, – представляет нас мэр.

Видя, что Бэрроу к нам явно расположен, девушка изображает улыбку, но по-прежнему ничего не говорит.

– Гуляете? – спрашиваю я, глядя на мэра, и вполне искренне улыбаюсь. – Вам надо почаще это делать.

Бэрроу всегда полон энергии, но если внимательно посмотреть на его лицо, сразу становятся видны тени под глазами и глубокие морщины. Да и прогулки для него – редкость, обычно он безвылазно сидит в мэрии, которая, плюс ко всему, объединена с Думским комитетом. А почти каждое заседание, на которое приходят Гамильтон с Глински, рано или поздно превращается в бойню.

– Да, вышли подышать воздухом. Как вы? Джейсон говорил, у вас что-то случилось несколько дней назад?

Наверно, он о той самой карусели. Странно, что никто не рассказал ему подробности, хотя… откуда они могли взяться, если шеф предпочитает не распространяться о произошедшем? Может, это и к лучшему, не хотелось бы, чтобы мэр понял, что мы тоже… уязвимы.

– Ерунда, утечка газа, – отвечает Элм и сразу перескакивает на интересную ей тему: – Как комитет?

– Заседания пока не проходят. – Вздохнув, мэр смотрит на свои наручные часы. – Пусть эти двое выпустят пар. Если в ближайшие дни не произойдет ничего экстраординарного, я восстановлю их полномочия.

– А если произойдет?

– Будем решать вопрос радикально. Я уважаю и Вана, и Джейсона, они мне как дети, но из-за того, что они совсем не умеют уступать…

Было у короля два сына…

Интересно, он может хоть на минуту представить, какие кошмары видит по крайней мере один из его «сыновей»? От воспоминания о трупах в церкви мне становится не по себе, я чувствую уже знакомый приступ тошноты. Я закрываю глаза и тут же слышу голос Элм:

– Я очень надеюсь, что радикальные решения не понадобятся.

Элмайра говорит довольно мрачно. Но тут же безмятежно улыбается, а потом поворачивает голову к Юлии:

– Знаете, ваша организация все время в тени. Если бы не один мой знакомый редактор, я бы про вас даже и не узнала бы.

Юлия кивает, слегка хмурясь:

– В городе и без нас есть о чем поговорить. Мы просто помогаем, чем можем.

– Но о вас совсем ничего не слышно…

– И славно! – Юлия улыбается, постукивая ногой по снегу. – Это и не нужно!

– Я вас не совсем понимаю…

Юлия смотрит на Бэрроу, и тот добродушно кивает, словно дает молчаливое согласие. Подойдя на пару шагов поближе, девушка начинает оживленно объяснять:

– В основе нашей программы лежат… как бы сказать… забота и уважение. Не публичность. Люди просто верят нам, им нужно то, что мы делаем – зарядки, лекции, волонтерство, курсы. Особенно на окраинах. Чем ближе к тьме, тем… тяжелее. В центре это забывают, ведь там жить проще. А мы… стараемся. Если вам интересно, конечно.

Элм кивает, уважительно приподнимая брови, и берет меня под руку. Склонив голову к плечу, она добродушно мурлычет:

– Более чем интересно. А вы не хотите создать третью партию? Партию… Поддержки, к примеру?

Яркие губы Юлии вдруг поджимаются. Кажется, она раздражена.

– Мы независимы. Никто из членов «Жизни» не состоит ни в одной партии. И не будет.

Бэрроу легко касается ее руки:

– Я считаю это несправедливым, Юленька рубит с плеча. Но, возможно, пока это к лучшему.

Элм закусывает губу, как-то слишком резко давит каблуком сапога снег и наконец сдержанно кивает. Черноволосая Юленька буравит ее взглядом. Ревнует? Или…

Бэрроу опять смотрит на часы и изящно прерывает повисшее молчание:

– Что ж, нам пора. До встречи. Идем.

Обогнув нас, они продолжают путь. Элм задумчиво смотрит вслед, потом направляется в противоположную сторону.

– Хоть бы раз выбрал себе блондинку для разнообразия. Фетишист…

Она старается шутить, хотя ее голос звучит натянуто. И все же я с готовностью подхватываю:

– У тебя тоже склонность к широкоплечим мужчинам старше тебя.

– Гамильтон не в счет?

– Ага, он исключение.

Элм подмигивает и ускоряет шаг, не оглядываясь на мэра. Но я чувствую, что она думает об этой встрече. Почему?..

Время пить кофе

Мы переходим мостик, сворачиваем от реки вбок и вскоре оказываемся перед уютным двухэтажным павильоном кофейни Лайама Макиавелли. Это значит, мы пришли почти домой.

«Добро пожаловать домой» написано даже на припорошенном снегом зеленом коврике перед крыльцом. Как и на каждом коврике перед каждым крыльцом каждой такой кофейни.

Точки холдинга «LM» разбросаны всюду, и больше ни в одном заведении города не выпить настоящего кофе. Это называется «монополия», либо – что правильнее – «я утер всем нос». Несколько лет назад кофе был в дефиците: деревья неважно приживались даже у папаши Грина, а то, что удавалось вырастить и переработать, невозможно было употреблять без пяти-шести ложек сахара. Потом предприниматель, тот самый мистер Макиавелли, купил три оранжереи, а впоследствии – и еще десяток по всему Югу. И то ли у него были заботливые руки, то ли он раскошелился на хорошего агронома, но, видимо, ему удалось добиться того, что капризные растения перестали дохнуть. Ресторанчики и киоски с бежево-зелеными вывесками начали открываться один за другим, и забегать в них ради порции бодрящего напитка или пирожного вскоре вошло у горожан в привычку. Привычным стал и четкий профиль (видимо, самого мистера Макиавелли) на пластмассовых кофейных стаканчиках, в кружочке, похожем на монетку. Всегда с одной надписью, тянущейся понизу.

Аверс или реверс? Так или иначе, отличный вкус.

Сейчас только пять часов, но на крыше кафе и в ветвях растущих вокруг деревьев уже мерцают огоньки. Макиавелли придумывает оформление для каждой точки, говорят, у него то ли образование дизайнера, то ли просто хорошее чувство вкуса. По крайней мере, мне всегда нравилось в его кофейнях, особенно все эти фонарики и мягкие диванчики внутри.

Элмайра толкает дверь, и я тут же чувствую головокружительный запах. Народу мало, большая часть столиков свободна. Я оглядываюсь, выбирая, куда нам сесть, и вдруг замечаю у окна знакомую фигуру. Вэнди. Она смотрит на улицу, подперев голову рукой, и изредка поглядывает на лежащий перед ней лист бумаги. Я толкаю Элм локтем.

– Сяду к ней. Возьми мне что-нибудь.

Элмайра отправляется к стойке, а я иду в глубь помещения. Заметив меня, Вэнди складывает лист пополам и убирает. Я невольно улыбаюсь:

– Пишешь стихи или ведешь дневник?

Она смеется и качает головой, вставляя ручку за ухо:

– Что-то поинтереснее. Тоже сбежали от Львовского?

– Да. – Я собираюсь сесть на диванчик напротив, но Вэнди останавливает меня:

– Осторожнее, там Чернохвост.

И тут я замечаю котенка – абсолютно белого, с черным кончиком хвоста. Он спит, прикрыв морду лапками, и не обращает внимания ни на что вокруг. Котенок не просыпается, даже когда я, взяв его в руки, передаю Вэнди и она устраивает его рядом с собой.

– Нашла у входа в парк. У нас живет Харперсон, так пусть и кот поживет. Заберу его себе, когда Львовский отпустит домой.

– Скорее бы… – К нам подходит Элмайра с подносом, на котором стоят два стакана и полная тарелка маленьких пирожных. – Честное слово, чувствую себя как в тюрьме.

Вэнди поправляет короткие волосы и смотрит на свои пальцы:

– И на маникюр времени нет…

Мы садимся напротив, Элм тут же придвигает Вэнди тарелку:

– Хочешь?

– Худею. – Она качает головой.

И это говорит самая стройная девушка города!

– Хотя ради чего… Дэрил продинамил меня с кино. Да и со всем остальным, – добавляет Вэнди.

– Ублюдок, – припечатывает Элмайра.

Вэнди переводит взгляд с нее на меня и аккуратно, будто пробуя ступить на очень тонкий лед, интересуется:

– Вы его таскали на кладбище. Он говорил…

– Это не мы таскали, а он сам увязался. – Элм усмехается. – Пошел за Эшри.

– А… что вы делали?

Вэнди отпивает кофе с деланым спокойствием. Но я прекрасно узнаю этот тон «все даже хуже, чем я думала» и тихонько пинаю Элмайру, чтобы она сбавила обороты.

– Разоряли могилы. Я люблю повеселиться.

Но Вэнди это вряд ли утешает. Она делает еще глоток и тяжело вздыхает.

– Надеюсь, Дмитрий снова начнет ставить патрулирование по двойкам. Я бы чаще ходила с ним. В последнее время мы мало общаемся. Хотя живем под одной крышей.

Что тут скажешь? Элм, переглянувшись со мной, спешно меняет тему:

– Когда ты шла сюда, ты видела штаб «свободных»? Как ремонт?

– Нет, я пошла другим путем.

– Надо будет глянуть. Давно не виделась с Джеем.

Да, в последний раз мы общались с Гамильтоном после скандала в ресторане «Платиновый берег». Вэнди смотрит на расстроенное лицо Элм и спрашивает:

– Он не говорил… нас не закроют?

Элмайра, потянувшаяся было за пирожными, вздрагивает:

– С чего это вдруг?

– Ну, если его отстранили…

Элмайра все же добирается до сладкого. Она отгрызает от песочного пирожного внушительный кусок и, прожевав, решительно отвечает:

– Это временно, мэр сам там сказал. Нам еще работать и работать.

– Надеюсь…

Котенок просыпается и запрыгивает на стол. Он начинает расхаживать вдоль подноса, обнюхивая стаканы, тянется к пирожным, но я отодвигаю тарелку подальше. Вэнди, протянув руку, гладит этот ушастый комочек по голове:

– Смотрите, глаза как у Дэрила.

И правда… Ярко-голубые. Элм еле слышно фыркает и поспешно отправляет в рот оставшееся пирожное. Вэнди, вздохнув, начинает почесывать котенка за ухом:

– Вот кто никогда меня не бросит. Никаких новых дыр в груди.

Я ловлю себя на том, что опять думаю о Джоне и… прекрасно ее понимаю. Да, поэтому я и ненавижу влюбляться. Да даже просто увлекаться. Потом остаются те еще дыры в груди… Впрочем, дыры неплохо пробивают и пули. И предательства.

Элмайра, вытирая запачканный шоколадом рот, с тревогой смотрит на Вэнди. Секунду она колеблется, а затем осторожно спрашивает:

– У тебя… случилось что-нибудь? Ты какая-то унылая. Из-за Грина?

– Да нет, знаете, это бывает по весне и осени. Вроде жизнь дрянь, ты никому не нужна, а потом… появляются цветочки или наряжают елку, и становится легче.

Элм вскидывается, как собака, которой кинули палку, и даже передумывает насчет еще одного пирожного:

– Никому не нужна? Ты украшение нашего Отдела, правда, Орленок?

Мне приходится подыгрывать, иначе зачем нужны девочки? Пусть даже Вэнди желает мне самой мучительной смерти. Цветочки еще не расцвели, елку не нарядили… ее надо поддержать.

– Конечно, нужно же завидовать чьей-то талии и безупречной коже.

Вэнди улыбается, но глаза у нее по-прежнему грустные. Впрочем, по-моему, в последнее время они грустные у всех.

– Скоро Рождество.

В детстве это утешение работало хорошо, но со временем оно как-то потеряло силу. На Рождество все расползутся по домам, как и в прошлом году, а меня ждет привычная пьянка в обществе Элм. И, кстати, до нее еще надо бы дожить.

– Вэнди, не грусти. Я не люблю, когда ты такая. Пойдем с нами? Забежим в «Березку», померяем шмотки…

Вэнди качает головой:

– Я еще посижу. Здесь хорошо думается. Звоните, если шефу что-то будет надо.

Я собираюсь подняться, но Элм останавливает меня:

– Погоди, я куплю еще кофе.

Она отходит к кассам, и мы с Вэнди остаемся одни. Она играет с котенком, что-то напевая под нос. Я смотрю на ее расстроенное, но идеально накрашенное лицо и все-таки спрашиваю:

– Мы никак не можем помочь?

Вэнди поднимает голову и в упор смотрит на меня. Интересно, она и сейчас желает мне всего самого наилучшего?

– Эшри… Дэрил тебя звал куда-нибудь в последнее время?

Что ж, она почти угадала. Но нет смысла ей врать. Я киваю, но тут же добавляю:

– Я его послала. Мне… это больше не надо.

На ее лице вдруг появляется неприятное, почти брезгливое выражение:

– Черт… Я вот смотрю и не понимаю. Ни кожи ни рожи, крылышки отвалились, в постели ты вряд ли огонь. Что в тебе такого?

Я слегка пожимаю плечами, нисколько не обидевшись на такой резкий переход, – Вэнди нередко так себя ведет, не стоит забывать, что она стерва. К тому же влюбленная, к тому же не взаимно. А это портит нервы.

– Не знаю. Может, просто не надо бегать за ним. Может, он идиот. А может, я круче тебя.

Она тоже не обижается: видимо, понимает, что вполне заслужила подобный ответ, а может, заодно и удар по лицу. Вэнди даже растягивает губы в подобии улыбки, но мне все равно не по себе в ее обществе. И я спешно прощаюсь с ней.

Покинув кафе, мы вскоре сворачиваем к выходу из парка. Элмайра с любопытством смотрит на меня:

– Что ты ей сказала, что у нее морда такая кислая?

– Всего лишь что Дэрил помнит о моем существовании. Вечно из-за него одни проблемы. Лучше бы он свалил.

– Его не принимают в комитет. И не примут, Глински не любит фриков.

– Ты тоже фрик.

– А с чего ты взяла, будто он… любит меня?

Мне есть что вспомнить. Но я просто поднимаю повыше воротник, делая вид, что меня крайне интересует грязь на моих ботинках. Лучше так. Не говоря больше ни слова, мы выбираемся на главную аллею. Элм достает мобильник и вскоре мурлычет в трубку:

– Джей, спускайся потихоньку с небес. У меня сюрприз.

* * *

«Свободный» только что слез с крыши штаба партии – трехэтажного здания из красного (а сейчас черно-обугленного) кирпича. Он отряхивает свою перемазанную чем-то куртку, убирает волосы с глаз и без особого удивления разглядывает нас.

– Привет, Элмайра, привет, Эшри.

О, и меня запомнил. Я ведь была его ресторанной парой, черт возьми! Элм, широко улыбаясь, протягивает ему картонный стакан:

– Доставка кофе! Много еще делать?

– Скоро закончим, уже темнеет. Главное, вставили нормальные стекла. Спасибо, Элм, я как раз хотел пить. Ты чудо.

Он жадно делает глоток. Элмайра неожиданно спрашивает с насупленным видом:

– Почему ты не попросил нас помочь с ремонтом? Я могла бы наколдовать тебе самую классную штукатурку в мире.

– У вас и так достаточно работы. – Он отпивает еще, прикрыв от удовольствия глаза. – Вы все-таки герои, а не строители.

Герои. Ненавижу это слово, теперь – совершенно точно. Были бы героями – не допустили бы всего, что случилось, не было бы даже этого ремонта, и…

– Я могла бы применить свою магию.

Гамильтон усмехается, пытаясь пригладить вихры, и качает головой:

– Пусть лучше мой штаб держится на хорошем цементе, чем на колдовстве. К тому же сразу станет понятно, на кого можно положиться, а кого лучше уволить.

Элмайра кокетливо склоняет голову к плечу.

– В каком списке мы?

– Вы в первом. Всегда.

Элм некоторое время молчит, а затем осторожно спрашивает:

– Вы не разговаривали с Ваном Глински в последние дни?

Наверно, не стоило поднимать эту тему. Гамильтон сразу мрачнеет, его пальцы с силой сжимают стакан. Глава «свободных» опускает голову:

– И не собирался. А что?

– Мэр сказал, что если еще раз… ну, в общем, произойдет то, что было в ресторане…

– То что?

– Не знаю. Но ты сам этого не хочешь.

– Мне плевать, и, думаю, ему тоже.

А ведь он не знает ничего о том, что случилось в ту жуткую ночь в церкви. Элмайра, скорее всего, тоже, если только Глински сам не рассказал ей во время беседы за водкой. А что-то подсказывает мне, что глава «единоличников» едва ли будет делиться такими вещами.

– В конце концов, почему я должен…

– Может, потому, что у нас проблемы? – Голос Элм звучит довольно резко, но следующую фразу она произносит уже мягче: – И у тебя тоже. Ты тоже знал его другим.

Солдат. Монтигомо Ястребиный Коготь.

Джей Гамильтон кусает губы. Он прикрывает глаза и глухо отвечает:

– Он ни о чем не помнит, Элмайра. И бросается при первом удобном случае. Может, именно потому, что я… помню?

– Слушай, Джей. – Элм отбирает у него стакан и сама делает жадный глоток. – Я, конечно, не сильна в земной истории, но, насколько я знаю, в той стране, откуда Ван пришел, была одна партия, поэтому сам факт, что есть кто-то…

– Почему ты его защищаешь?

– Я? – Она резко возвращает кофе, облив ему куртку. – Да я вообще никого не защищаю. Просто… холодные войны неэффективнее открытых. Они не решают проблем. Все равно что сунуть умирающего в морозильник: он там не выздоровеет.

Гамильтон разглядывает надпись на стакане. Аверс или реверс? Наконец у него опять получается улыбнуться:

– Красивые слова. Все намного проще.

– Как…

– Я убил бы его. А мне никогда не нравилось убивать.

– Но…

– Довольно.

Элм замолкает. Судя по ее виду, она лихорадочно придумывает, как бы его утешить. В эту секунду ее мобильный телефон начинает истерично верещать каким-то новым, незнакомым мне рингтоном.

– Да? Шеф? Нет, мы у Джея… Что? Где? Конечно, сейчас!

Она нажимает отбой, не сразу попав на нужную кнопку. И бессильно опускает руки.

Сжечь знаме́на, потерять крылья

Вэнди догоняет нас в переулке, шеф с Дэрилом и Джоном появляются рядом с нами спустя минуту. Вооруженные и бледные, они тяжело дышат, словно загнанные псы, Львовский даже перестал хромать. Тот факт, что он вообще выполз из кабинета… лучше не думать, насколько все серьезно.

Я напряженно прислушиваюсь к отдаленным звукам с той самой площади: я различаю крики, грохот, отрывочные приказы Вана Глински. Я надеюсь, это не приказы убивать без предупреждения, и, судя по лицу Гамильтона, он думает о том же.

– Где остальные, мистер Львовский?

– А кого мы ждем? – Шеф озирается вокруг. – У Бэни полнолуние, его не дозовешься. Призрака сплавили. Что-то не устраивает?

Гамильтон молча оттесняет Львовского плечом, мы спешим следом. Позади еще плетутся какие-то люди из партии, но едва ли они смогут чем-то помочь. Это по большей части мирные граждане, которые даже не умеют стрелять. А если и умеют, то присутствие Вана Глински быстро убедит их в обратном.

Площадь уже видна, и на несколько секунд я цепенею: за всю свою жизнь не видела такого адского столпотворения. Зрелище напоминает мне картину «Страшный суд». Только тут еще есть солдаты.

Вопли. Грохот. Давка. Одни требуют свободы и рвутся к мэрии. Другие скандируют, лозунги, призывающие к миру, и пытаются не пустить их. Кто-то несет знамя с птицей – горьковским буревестником, кто – знамя с гадюкой или змеем, свернувшимся в кольцо вокруг человеческого глаза. Теперь я понимаю, почему офицер с Земли выбрал именно его. Мудрость, проверенная годами… бесповоротный яд… запретные плоды.

Знамена запачканы кровью и грязью. Люди топчут упавших, уничтожают все, до чего могут дотянуться. Небо заволокло тьмой, предельной, как никогда. Теперь я сознаю, что многие были правы: она – живая.

– Прекратить! – командует Глински. Звучит выстрел. Становится значительно тише.

Держа рупор, политик пробирается сквозь толпу с противоположной от нас стороны. Те последователи «свободных», что могут дотянуться, хватают его за плащ, выкрикивают что-то, толкают. Военные теснят их. Иногда солдаты падают, и люди бросаются на них. Как огромные красные и черные муравьи на еще более огромных жуков.

Я развожу руки в стороны, быстро соединяю их вновь, и по асфальту бежит огненная полоса. Она пока не опасна, но прекрасно подходит для устрашения. Люди шарахаются в стороны. Теперь площадь разделена пламенем на две половины. Беснующиеся граждане тянутся друг к другу, чтобы продолжить драку.

Глински поднимается на трибуну, а на ее противоположный конец идет Джей Гамильтон. Элмайра догоняет его и присоединяется. Львовский, не поворачивая головы, произносит одно короткое слово:

– Цепь.

Мы послушно замираем у ступеней – хлипким заслоном перед огнем и взбудораженными людьми. Над площадью раздается зычный, но надорванный голос.

– Успокойтесь! Остановитесь! Кому вы поверили?!

Глински хрипло выдыхает и озирается.

– «Правде»? Левой газете? Спустя столько лет нормальной жизни?

– Нормальной… – цедит сквозь зубы кто-то. Я оборачиваюсь. Но все стоящие за моей спиной молчат.

– Вы думаете, от вас что-то прячут? – Глински повышает голос. – Это не так! А тот, кто по каким-то причинам вообще решил, что товарищ Бэрроу, я и другие насильно держим вас здесь… пусть бросит в меня камень!

Люди смотрят друг на друга. Они не привыкли, что к ним обращаются, и сейчас они просто ждут. Ждет и Джейсон Гамильтон, и я уверена, сейчас он крепко сжимает кулаки.

– Вот так. И…

Глински не успевает договорить. Внезапно в голову политика летит камень, который оставляет длинный кривой порез на его виске. Ясно, что другой человек едва ли выдержал бы такой удар, но следующий камень «единоличник» ловит рукой. И пристально смотрит туда, откуда его швырнули.

Поблизости – недостроенный дом. На открытой площадке третьего этажа, выше уровня трибуны, виднеется фигурка подростка. Наверное, один из приютских, удравших посмотреть на заваруху. Да, я почти уверена, что он – приютский. Который, как и я когда-то, ненавидит всех и своих, и чужих. Для которого слова Глински – не более чем попытки спасти свою собственную шкуру. Впрочем… может, так и есть.

Солдат, стоящий неподалеку от меня, направляет на парня автомат, Глински останавливает его жестом. Камни больше не летят. Мальчишка тоже ждет, и я отчетливо вижу, как он нервно усмехается и показывает средний палец.

– Видишь? Чего стоят твои слова!

Гамильтон тоже наблюдает за мальчиком. «Свободный» одобряет это? Нет. Тут что-то другое…

– Он понимает это, Эшри.

Я разворачиваюсь и вижу Джона, но он смотрит не на меня.

– Хочешь доказательств? – Глински глядит на «свободного», чуть наклонив голову. Его пальцы разжимаются, роняя камень на помост. – Опять?

– Да! – раздается несколько голосов в толпе. Но Глински отвечает не им.

– Как я докажу тебе то, чего нет?

– Люди не борются за то, чего нет!

Глински смеется. И это уже почти истеричный смех.

– Люди только за это и борются! Э-э-эй, слушайте, люди! Хотите, организую вам заслон военных, вы пойдете на Север к воротам Ужаса и сломаете их? Я, пожалуй, дам вам танк! Нет, два!

Его глаза потемнели, рот растянут в улыбке. «Единоличник» пристально смотрит в толпу, скаля зубы. Сейчас он страшен, как никогда, и уже не поймешь, что это: душевный порыв или приступ шизофрении.

– Ну? Есть желающие? Кто пойдет? Ведьма, рискнем?

Толпа молчит. Молчат Гамильтон и Элм. Хохот Глински раздается над площадью, как гром.

– Да никто! Вам показали тряпку, и вы побежали. А в вашей газетке написано, что всегда приходится отвечать за то, за что сражаешься? Вы готовы?

Какая-то вспышка озаряет небо. На миг тьма пропадает, затем в зданиях, окружающих площадь, раздаются несколько взрывов. В воздух взметаются искры.

Я ошиблась. Тьма здесь. И тьма снова привела пламя.

Горит банк, горит корпус министерства безопасности, горят жилые дома. Все вспыхивает удивительно быстро, как по цепочке. Искры попадают и на знамя в руках одного из людей, и человек мгновенно его отшвыривает. Он смотрит под ноги, на пылающую ткань, потом – на стену, которую возвела я. И тут я понимаю, что на эту стену смотрят все.

– Они, – тоненько взвизгивает кто-то, – заодно!

Но никакого народного гнева не обрушивается ни на меня, ни на стоящих со мной рядом, ни на политиков и солдат. Горожане слишком трусливы, они просто разбегаются, давя друг друга. Пламя разгорается, и я не имею к нему никакого отношения. Гамильтон и Элмайра убегают с пылающей трибуны.

– Эшри, убери это! – Львовский быстро оттаскивает меня в сторону, когда мимо несется целая толпа бритых подростков.

Я подчиняюсь. Завеса исчезает, но на площади все так же бушует пожар. Элмайра подхватывает какого-то человека, лежащего на асфальте без сознания, и спасает его от толпы. То же самое делают Хан, Дэрил, Джон, Вэнди, Гамильтон и все военные. К ним присоединяются некоторые рослые мужчины и пара женщин.

Глински собирается отдать приказ, но тут раздается крик. «Единоличник» разворачивается – одновременно со мной.

Проклятое недостроенное здание тоже горит, и на его площадке все так же темнеет фигурка. Паренек, стоящий там, вжимается в одну из обшарпанных стен. Рядом с ним обваливается кусок кладки. Подросток шарахается и, будто проснувшись, начинает размахивать руками:

– Я здесь! Здесь!

Его голос стихает: в легкие парня явно попадает дым, поднимающийся все выше. Взмахи его рук уже едва различимы, но я все же вижу их. Не могу перестать видеть. Я думаю о том, что на этом месте могла быть…

– Вытащи его.

Голос «единоличника» звучит так сдавленно, что я не сразу понимаю, что он обращается ко мне.

– Эшри, ты ведь крылатая?

Крылатая? Вообще-то бескрылая… Но мистер Глински, конечно же, не помнит этого. Он дал мне имя, на этом его обязательства кончились.

– Я…

Он хватает меня за плечо:

– Что ты стоишь?

Я с трудом отвожу взгляд от парня и озираюсь в поисках помощи. Львовского и остальных не видно за всполохами огня, но вдалеке, постепенно подбираясь к площади, ревет сирена. Пожарная машина скоро будет здесь, если, конечно, люди не перекрыли въезды. И я высвобождаюсь из железной хватки «единоличника».

– До него доберутся! Я нужна своим.

Я бегу на другую половину площади – с мыслью позвать Элм или Джона. Пусть помогут, они умеют летать и не боятся этого, а я… со мной все ясно. Это не фильм или книга, где в критический момент ты гарантированно преодолеешь страх и всех спасешь. Я – не преодолею.

Мир вокруг меня расплывается. Я с кем-то сталкиваюсь, бросаюсь кому-то на помощь, тащу кого-то, кашляя от дыма и почти плавясь от едкого жара. Я отрешенно пропускаю сквозь себя слова благодарности. Все больше людей уже в безопасности. И, конечно, мальчика давно спасли. Никак иначе. Пожарная машина уже тушит мэрию. Только бы не смотреть на горящую недостройку. Не смотреть. Не…

На площади почти не осталось гражданских. Ко мне подбегают Элмайра и Гамильтон. Подруга, окутанная рваным зеленым сиянием, прерывисто дышит и держится за грудь. Я слышу вопрос:

– Все в порядке?

Мои мысли далеко, я борюсь с желанием обернуться.

– Да… – механически произносят мои губы. Но меня уже не слушают.

– Джей? Джей!

Элм дергает «свободного» за куртку и встряхивает его. Он смотрит за мое плечо, и я точно знаю: туда. Мгновение – и он резко срывается с места, несется мимо, и… мне приходится сделать это. Развернуться. Потому что Элм трясущейся рукой вцепляется в мое плечо.

– Нет…

Глински поднимается по обваливающейся лестнице: высокая стремительная фигура мелькает среди огня. Продвигается, будто уничтожая за собой последние хлипкие опоры, все быстрее и быстрее. Даже сквозь дым я слишком хорошо это вижу.

Чертов пацан все еще там. Наверху.

– Вытаскивайте их!

Элм, видимо, уже не может летать, но старается как можно быстрее добежать до красной машины с мигалкой. Там она почти падает на асфальт, но и это ее не останавливает. Я слышу крики и отрывочные распоряжения, машина торопливо отъезжает. Пожарные тащат к задымленной площадке лестницу, мужчина из команды лезет вверх. Быстро, судя по скорости, с какой он переставляет руки и ноги… и очень медленно, по моему собственному внутреннему ощущению.

Мальчишке, видимо, отшибло мозги: вместо того чтобы ринуться к спасателю, он вжимается в угол. Дрожит. Пятится. А когда из огня выходит Глински, парень отчаянно кричит, будто за ним явился сам дьявол. «Единоличник» крепко хватает подростка за плечи и тащит его за собой. Затем передает его пожарному, сбрасывает загоревшийся плащ и что-то говорит. Получает короткий неуверенный кивок. И…

Мир опять смазывается перед моими глазами. Я вижу только сияющий пожарный шлем и голубую мигалку, напоминающую… огонек. На несколько мгновений я отвлекаюсь, чтобы дать самой себе мысленную хлесткую затрещину. Не смей отключаться. Но этих коротких секунд оказывается достаточно, чтобы пропустить все. Что происходит? Почему пожарные быстро опускают лестницу, не дождавшись…

– Осторожно, Ван!

Я вижу его силуэт в последний раз. «Единоличник» оборачивается, оступается, и сверху на него обрушивается несколько перекрытий. Что-то взрывается, в воздух взметается сноп искр.

Пожарные направляют струю пены на здание. Когда огонь сдается, снова становится видна площадка. Она пуста. Темнеет груда мусора и обломков и… поднимается густой черный дым.

– Отпустите!

Элм бьется в руках шефа, захлебываясь слезами и запрокидывая голову, точно ей не хватает воздуха. Гамильтон стоит рядом. Я пытаюсь всмотреться в его лицо – окровавленное, покрытое грязью и копотью и освещаемое всполохами света. Я жду, что он улыбнется, жду, ведь его врага больше нет, и понимаю, что этого не произойдет. Что-то идет не так. Что-то пошло не так с самого начала.

Все началось с тех самых картонных манекенов, по которым стреляли из двух пистолетов, а может, даже раньше.

– Дмитрий, пусти меня, – доносится рядом тихий голос Элмайры. – Я в норме.

Вокруг собирается небольшая толпа военных. Они недоуменно переговариваются и оглядываются, ища глазами «единоличника». Они понимают, что случилось что-то плохое, но им даже в голову не приходит, что именно. Никому не приходит.

Пожарные, успевшие вновь поднять лестницу, показываются на площадке. Они качают головами, и приговор становится ясным и простым. Получив кивок шефа, они спускаются: явно боятся, что в здании полыхнет что-нибудь еще. Дмитрий Львовский выпускает мою подругу и обводит взглядом солдат:

– Пока возвращайтесь в части. Вольно.

Они начинают расходиться, не задавая вопросов, но я вижу, что они в шоке. Особенно молодежь. Ван Глински – лидер партии, лучший военный стрелок, легенда Города – погиб. Погиб старший сын короля. Он дал мне имя, а я отняла у него жизнь.

– Идем, Джей. Надо связаться с мэром и сделать какое-то заявление. До того как люди начнут паниковать.

Элмайра не смотрит на меня. Они с Гамильтоном, Вэнди и остальными бредут к обгорелым стенам. Следом направляются некоторые солдаты: видимо, просто не знают, куда теперь идти. Их маленькая группка выглядит потерянной. Она вооружена до зубов и… беззащитна.

– Все, Эшри. – Шеф кладет руку мне на плечо. – Что с тобой, девочка? Ты не ранена?

От этих заботливых ноток в его хриплом голосе становится тошно. Наш шеф так не умеет. И уж точно я этого не заслужила.

– Все хорошо. Я… скоро вернусь. У меня дело.

В его светлых ледяных глазах что-то вспыхивает… Брезгливость? Я вздрагиваю. Но Львовский мягко кивает, зачем-то приглаживая мои волосы:

– Мы тебя ждем.

Я разворачиваюсь и иду прочь. Я чувствую его взгляд между лопаток. Там, где должны расти крылья.

* * *

Здесь заканчиваются башни резиновых колес и искореженных приборов. Свалку сменяет пустырь. Бесплодные земли, заросшие полынью и борщевиком, изломанно торчащим зимой из-под снега. Бесплодные земли, где живут Дикие Пули, которые убивают всех, кто забредет сюда по неосторожности. Это наш край света. Край Камелота.

Наверное, я не успею ничего почувствовать. Я не человек, но у меня есть сердце, в которое можно попасть. Доктор говорил когда-то, что оно даже находится там же, где и у землян, – с левой стороны груди. И оно ноет.

Я плохой друг. Хреновая горожанка. Ужасный герой. Подвела всех, кого могла, но больше этого не случится. Long live the heroes. А я не буду вам мешать.

Я не бывала здесь раньше, но вряд ли страшилки и отчеты из моргов могут врать. Пули на пустыре просыпаются мгновенно. Меня еще долго не найдут; к счастью, все слишком заняты, чтобы хватиться, если только…

…не хватится он.

– Эшри.

Застыв между двух шинных башен, я колеблюсь – обернуться или бежать вперед. В итоге я сдаюсь и поворачиваюсь. Джон подходит ко мне.

– А, Последний из Рода Принц…

Вид у него такой же измученный, как у остальных: лицо в копоти, одежда порвана. Я бы погладила его скулы и лоб, если бы посмела прикоснуться, я бы уткнулась лицом ему в грудь и, наверное, заревела бы. Но я отступаю, потому что его взгляд остается прежним. Понимающим. Встревоженным. Я такого не заслуживаю.

– Проваливай. Им нужна твоя поддержка.

– И твоя тоже. Ты же не хочешь попасть под пулю, правильно?

Подступают слезы, и я больше не могу их сдерживать. Я пришла сдохнуть. И я хочу сказать об этом хотя бы ему.

– Ты не понимаешь… – Я запинаюсь, – из-за меня…

Но оказывается, я не могу даже этого. Именно сейчас я хочу, чтобы Джон прочел сам, все до последнего слова, поэтому я доверчиво открываю сознание, и Айрин понимает. Некоторое время он стоит молча, потом глухо, сквозь зубы, вздыхает, и в его глазах вспыхивают маленькие алые точки. Он зол. Конечно же, он зол.

– Ты меня отпустишь?

Но он качает головой:

– Слишком многое нужно исправить. Ты не сбежишь.

– Я не сбегаю! Я …

Он что-то делает, и теперь я в его власти. Как тогда, в церкви. Я не могу опустить взгляд. Я чувствую озноб. Видимо, это гипноз или что-то вроде того, но я не смею двинуться с места.

– Я…

Раздается щелчок пальцев. И я начинаю говорить.

Мои слова – горькие, желчные, отчаянные – напоминают болезненную рвоту, после которой дурнота обычно отпускает; правда, сейчас я вовсе не уверена, что мне станет легче. Мое лекарство – пуля. Как и у человека, давшего мне имя. А мне ее не дают.

– Ты не понимаешь, что из-за меня одни проблемы? – Я с усилием поднимаю руку к груди, в которой словно отстукивает молот. – У тебя, у Элм, у Гамильтона. Я как и все представители моей расы, только они были честнее: убивали открыто, не притворялись друзьями, а я…

Он молчит и ослабляет невидимую удавку, давая сделать вдох, но не более. Я не иссякла. Не иссякла, просто…

– Злись. Кричи, если хочешь.

И я кричу. Долго и исступленно, задрав кверху голову. Зажигаю над рукой пламя, швыряю его в сторону. Груда шин распадается, задевает другую, и та падает на старый автомобиль. Вся куча начинает гореть, пламя поднимается к небу. Все выше и выше.

– Ненавижу! Эти крылья! Эти силы!

Пламя бесится. Наверное, это должно было рано или поздно произойти. Жертва огненному Богу, которому служили мои предки, и я принесла в нее Вана Глински и… чуть не отдала себя.

– Эшри…

Нет.

Мой Бог носит плащ с погонами, крестик на груди и, возможно, нож за поясом. Он офицер или джентльмен, бродяга или псих, но он точно берет пленных и дает им шансы. Ха. Я усмехаюсь, отчетливо понимая, что огонь – больше не главный мой друг. И кричать больше не хочется. Я остываю. Со мной остывают слова.

– Как я хотела бы быть человеком, Джон. Землянином. Как…

– Ты – больше человек, чем многие, Эш.

Слова совсем остыли и превратились в пепел. Как я.

– А ты… зачем ты меня спас? Что ты строишь из себя, почему ты не осуждаешь, ведь…

В горящей куче что-то взрывается. Я вздрагиваю и опускаю руки, опускаю голову. Видимо, меня замыкает.

– Ох, Джон… зачем это все? Ты чертов садист.

– Иногда костер не топчут ногами, а заливают водой.

Теперь я всматриваюсь в его лицо. Глаза – синие, темные, спокойные, тысяча невидимых морей, – устремлены на меня. Кожа – бледнее, чем рисуют на фресках. Он красивый… настолько, что можно озвереть. Прямо сейчас я хочу его, по-звериному остро и дико. Но я просто протягиваю руку и касаюсь его холодной щеки:

– Ты святой. Понимаешь? Всем хочется святого рядом. Никто не признается, но всем.

– Да? Как… лестно.

Тонкий рот, который задевают кончики моих когтистых пальцев, вдруг искривляется в ухмылке. Я не замечала у Джона такого выражения лица, и оно настолько пугающее, что я отдергиваю руку, как если бы потрогала змею или… дракона. Настоящего дракона. Который вовсе не собирается меня защищать.

Очень медленно Джон качает головой, а потом подается ближе. И еще. Так близко, что почти касается моего носа своим. Кажется, что он сейчас поцелует меня, но Айрин лишь вкрадчиво шепчет, обжигая дыханием мои губы:

– Святоша. Посмотри вокруг, Эшри. Посмотри, кого святые приводят в твой Город.

И я озираюсь вокруг.

Мертвые ангелы. Их много, настолько, что не сосчитать. Они окружают нас, и свет играет на их бескровных вытянутых телах. Я зажигаю пламя. Я скалюсь, готовая защищать и защищаться. Одна тварь опускается рядом. Остальные кружат в отдалении.

– Они… безвредны, Эшри. Намного безвреднее, чем я.

И тогда я вспоминаю. Там, в кошмарах, Джон лежал у воды. В своем истинном облике, длинноволосый и бледный, и прежде чем потерять от ужаса голову, я чуть было не подумала, будто…

…это один из них.

– Что это значит?

Я отступаю. Мертвый ангел стоит, покачиваясь. Он что-то говорит, но я ничего не понимаю. Тогда он начинает петь. Бормотать. Приветствовать.

– Джон, оно тебя знает?

Но я не получаю ответа. Джон смотрит только твари в глаза. И коротко, твердо произносит:

– Привет, Лютер. Дайте нам еще день.

Оно несколько секунд молчит. Джон не отводит взгляда, и тварь поднимается в воздух. Тьма пожирает ее – и всех прочих – спустя несколько секунд. Настает тишина, которую я нарушаю сдавленным вопросом:

– Почему ты сказал «Лютер»?..

Меня бьет дрожь. Сделав шаг к Джону, я хватаю его за воротник, с силой встряхиваю и повышаю голос:

– Говори!

Я готова его ударить. Ударить, забыв все прежние наивные признания. Я в ужасе, хотя, казалось, меня нельзя уже напугать сильнее. А Айрин улыбается так, будто…

– Ты ведешь себя как Ван Глински. Не мни мой свитер.

Пальцы разжимаются сами. Джон издает короткий нервный смешок. И начинает говорить.

Он рассказывает историю о том, как когда-то его народ нашел планету, где было полно животных, птиц и вод. Она была необитаема, и тогда жрецы решили, что Сааги – Богиня-Праматерь – подарила своим детям второй дом. Они приняли это дар и назвали планету Хатхе – то есть «маленькая сестра». Ее обжили и полюбили, как младшую сестру Некберры. А потом Правительству Объединенного Империата понадобилось место для новых научных экспериментов.

Они изучали черные дыры. Их создавали искусственно, чтобы использовать для ликвидации опасных отходов. Ценное открытие обещало чистоту на всей планете, но побочным эффектом стали сгустки «слепых частиц». Тьмы неизвестной природы, не пропускающей свет и звук, а материю делающей неосязаемой. И эта тьма…

– Частицы притягиваются, Эшри. Когда эксперимент вышел из-под нашего контроля, они заполонили почти все, остался этот маленький участок. Мы покинули его. Но… не все.

Я оборачиваюсь, чтобы увидеть черную завесу. Черную завесу, на фоне которой горят мои башни. Мой Камелот.

– Я уехал. Те, кто был честнее, остались и основали город, в надежде что-то исправить. Построили здания. Вырастили энергетические кристаллы. Привезли семьи. Мы держали с ними связь, пока они вдруг не перестали откликаться на позывные и…

– …не стали ангелами?..

– Мы отправили поисковую экспедицию. Нашли только пустые постройки. Но ночью горожане – то, чем они стали, – вышли. Я увидел их в последний раз. И… знаешь, что заставило нас принять произошедшее? Принять даже до того, как началась война с огнепоклонниками, сдаться и покинуть эти места?

– Что же?..

Мы смотрим друг другу в глаза. Мне кажется, будто я знаю ответ. По крайней мере, догадываюсь. Пожалуй… каждый житель Города догадывается, прежде чем уснуть с плотно закрытыми окнами.

– Тьма предельна. Разумна. И помнит тех, кто ее призвал. Может быть, поэтому призраки и заблудившиеся принимают здесь именно наш облик? И все ангелы идут теперь ко мне. Находят меня, где бы я ни был. Я обещаю им, что все изменится. Они забывают это, как только встает звезда. Но я – помню.

Я молча жду. Ему тоже нужно… закончить. Без криков, без проклятий, и все же нужно. Иногда воде приходится гореть.

– Анна не подозревает, за что расплачивается, попав сюда. Она могла оказаться где угодно… а оказалась на глухом Юге, лицом к лицу с моими ошибками. Вы все – живете с ними. И… ты зовешь меня святым?

Я кусаю губы.

– Каким-нибудь каскадером бога?

Теперь я криво усмехаюсь.

– У тебя неплохо получается. Но мне больше нравится думать, что ты такой же, как я.

Может, он ждал удара в челюсть, может, что я буду обвинять его в чем-то, но точно не такой реакции. Иначе почему Джон поднимает брови, осторожно уточняя:

– Такой же?

– Ты герой, Джон. Знаешь, в комиксах они часто носят маски. Может быть, все они – лишь переодетые монстры?

– Тогда ты – довольно симпатичное чудовище.

Он улыбается. Я легонько хлопаю его по спине. И мы поворачиваем в сторону брошенных автомобилей, оставляя позади только мой огонь. Да, мы монстры, каждый по-своему, но… когда-то я сама сказала одну правильную вещь.

У нас есть мир. И его пора спасать.

* * *

Нас пропускают даже без удостоверений: встревоженный охранник сразу вдавливает в приборную панель кнопку, открывающую дверь, и даже объясняет, куда свернуть. Мы с Джоном идем по широкой лестнице. Я отрешенно прислушиваюсь к тишине, не понимая, почему еще не созвали всю партию Единства, почему до сих пор не приехали мэр и министры. Наконец мы поднимаемся на верхний этаж и останавливаемся в коридоре, перед главной приемной, дверь которой чуть приоткрыта. Я вижу и слышу все, что происходит внутри. И медлю.

– Тяжелая ночь, вы устали… Вот.

Это голос Вэнди. Она ставит электрический чайник и садится в кресло рядом с каким-то молодым солдатом с эмблемой Восточного гарнизона на рукаве. Вэнди почему-то забыла, что она стерва, в ее голосе звучат мягкие, сочувственные нотки. Нотки почти хорошей, очень уставшей девочки. Солдат замер, уронив голову на руки, его окровавленные пальцы то и дело нервно сжимают волосы.

Дэрил, развалившийся на диване, прожигает взглядом дверь: кажется, в зал съездов.

– Партия Единства совещается. Без лидера. Товарищ Глински… черт… да он был лучшим!

– Ох, Дэрил…

– Ты понимаешь? Лучшим!

Вэнди что-то мурлыкает в ответ. Но я уже не слушаю ее. Я вижу, как Элмайра и Гамильтон курят у окна, и, когда они перестают шептаться, до меня долетают обрывки их разговора.

– …Взрыв газа.

– Мы можем пойти туда.

– Джей…

– Ты же хочешь. Я знаю.

– Вдруг мы найдем там его обгорелые останки, и…

Голос «свободного» звучит сдавленно и разъяренно.

– Ты настолько мало знаешь его? О н мог умереть так?

Элм усмехается. Невольно усмехаюсь и я, вспоминая визит в ее кошмары. Этого человека и правда не так просто убить, но сегодня это удалось. Мне.

– Когда я спала с ним, я в это искренне верила. Любовь заставляет верить во все, от купидонов до вечности. Но ты почему веришь?

– Он мой враг.

– Забавно… – Она прищуривается, затягивается и выпускает дым через уголок рта. – Что ж. Аминь. Побегу в чертову развалюху первой, если бы только узнать…

Джон не дает мне больше подслушивать и заставляет показаться им на глаза. Он открывает дверь и первым переступает порог.

– Ван Глински жив. Думаю… ему можно помочь.

Дэрил замолкает, солдат вскидывает голову. Двое у окна разворачиваются.

– Откуда ты знаешь?

Они спрашивают это почти хором. Элмайра замечает меня, смотрит в упор и хмурится. Почему-то мне кажется, что в первый миг она меня даже не узнала. Может, это так. Во всяком случае, она тут же отводит глаза:

– Джон?

Он склоняет голову, касаясь пальцами висков:

– Если я предельно сосредоточусь, я могу уловить мысли почти любого человека в Городе, с кем хоть раз имел зрительный контакт. Сознание Глински не погасло. Он далеко. Ранен, но жив.

Ничего добавить Джон не успевает. Дверь в приемную открывается, к нам заходит поджарый мужчина с короткими седеющими волосами.

– Товарищ Грин! Вы здесь!

Я узнаю его. Владимир Каменин, заместитель Глински. Я всегда терпеть его не могла, и он отвечал мне – да и всем нам – тем же. Но сейчас он вполне вежливо улыбается, глядя на поднявшегося с дивана Дэрила.

– Что такое? Я могу помочь? Как у вас дела?

Каменин отвечает не сразу. Он подходит поближе, рассматривая собравшихся в комнате: обдает презрением Гамильтона, Элм и нас с Джоном, бросает оценивающий взгляд на оголенные плечи Вэнди и только потом снова сосредотачивается на Дэриле.

– Нужен ваш голос. Понимаете… Потеря мистера Глински невосполнима, но в сложившейся ситуации нам необходим временный лидер, который все устаканит. Три человека высказались в мою пользу, трое проголосовали против всех. Нужен еще голос от члена партии, верного ее идеалам и действительно понимающего…

Я усмехаюсь, неотрывно глядя ему в лицо и жалея, что не могу проломить ему голову:

– Вы уверены, что Глински не вернется?

Это немного неожиданно, но вместо того, чтобы раздуться от гордости, Дэрил хмурится. И поддерживает меня:

– Я бы не спешил ни за что голосовать.

Светло-карие глаза Каменина чуть сужаются. Его лицо становится настороженным:

– Если к утру не будет кого-то…

Я снова подаю голос:

– А если начать поиски? Не вариант?

Каменин явно разозлился, что я вообще посмела заговорить с ним и мне требуется объяснять очевидные вещи. Вполне вероятно, что он, заявившийся из теплого дома, такой чистый и аккуратный, видит на моем месте просто рыжую свинью, поднявшую голову из вонючей лужи. Но и со свиньей он вежлив.

– Даже если бы у него был шанс… Линия партии требует корректировки. Последнее выступление товарища Глински было показательным, судя по тому, что мне передали. Это хорошо объясняет, почему за столько лет ему не удалось привести нас…

Я слышу щелчок. А затем выстрел.

Да, это выстрел, который почти сразу тонет в поднявшемся крике. Каменин, схватившись за ухо, шарахается в сторону, наваливается на стол и опрокидывает чайник. Между скрюченных пальцев текут быстрые струйки крови.

Гамильтон опускает пистолет. Искаженное выражение бледного лица сменяется прежним – усталым и отрешенным.

– Советую подождать с выборами. У меня многозарядный ствол.

«Свободный» отворачивается. Каменин шипит от боли, буравя взглядом его спину.

– Вы поплатитесь. Обещаю. Вы…

– Но не сегодня? – Он смотрит на него, и я вижу абсолютно спокойную «южную» улыбку. Ту, которая так давно не мелькала даже на газетных полосах.

– Мистер Гамильтон!

Другая дверь распахивается. Несколько телевизионщиков деловито начинают втаскивать в помещение аппаратуру.

– Вы готовы к эфиру? Видимо, только вы уполномочены…

– Эфиру? Ах да… да.

Каменин, ругаясь сквозь зубы, уходит обратно в зал съездов. Щелкает запертый засов, на ручке двери и на полу остаются красные подтеки. Дэрил снова устраивается на диване поудобнее.

– Крысы… не думал, что они так легко отрекутся… – Он задумчиво переводит глаза на «свободного». И уважительно прибавляет: – Вы стреляете, наверно, почти так же хорошо, как он. Ему бы точно понравилось.

Едва ли Гамильтон это слышит. Он все еще смотрит куда-то в пустоту.

* * *

…Знаете, мне нечего сказать вам, чтобы вы хоть ненадолго почувствовали себя в безопасности. А ведь для этого и нужны политики… Но я плохой политик. Вряд ли вы удивлены, верно?

Сегодня я говорю не как глава партии Свободы, а как гражданин. Один из вас. Забудьте все, чему я пытался вас научить, это осталось в прошлом. До Земли было и будет слишком далеко, ни один из нас не доберется туда живым, туда не попадут ни наши дети, ни дети наших детей. Это отрицает необходимость существования моей партии. Так? Да. Сейчас я отправляюсь исправлять собственные ошибки. Если я вернусь, мы еще поговорим.

Пока важно одно. Многое изменилось за эту ночь. Теперь вам решать, чего вы хотите. От Города. От нас. От меня. Я хочу слышать вас. Мы хотим слышать вас. В конце концов, демократия – не политический строй, а прежде всего возможность слышать друг друга и делать верные выводы. Ван Глински и я… мы были очень разными, но нас сближало одно – глухота, убийственная глухота. Я прошу прощения. Пока за нас двоих.

И… последнее, что вряд ли важно, но я скажу. Когда я был молод, у меня была мечта. Мечта о свете в конце тоннеля и крыльях, которые помогут мне туда добраться. Теперь я мечтаю лишь, чтобы свет, который всегда был со мной, не погас. Я буду драться за него.

А… о чем мечтаете вы?

Гамильтон стоит перед камерой на фоне серой стены. Он бледен и даже не отмыл копоть и кровь с лица. Он обводит воображаемую аудиторию взглядом, после чего с улыбкой закрывает глаза.

Глубины и чертоги

Мы молча поднимаемся по ступеням здания вдоль полуразрушенных стен. Площадка третьего этажа завалена горелым мусором, балки поломаны, но конструкция все еще держится. Джон первым ступает на неровный пол, раскидывая носками ботов куски отделки. Кивком подтверждает, что идти можно, и приподнимается в воздух. Элмайра следует его примеру, снижая нагрузку на опоры. Я и Джей Гамильтон делаем сначала шаг, затем второй. Покрытие скрипит, затем проседает.

Мы приближаемся к месту, где в последний раз видели Вана Глински. Я чувствую, как нервничает, оглядываясь вокруг, Элм. Джон успокаивает ее:

– Никого мертвого мы здесь не найдем.

Она подлетает к оконному проему и высовывает голову.

– Что с ним случилось? Тут ведь некуда…

Но Гамильтон, остановившийся чуть левее Джона, указывает себе под ноги.

– Провал… – Он опускается на четвереньки и двигает поломанную балку. – Идите сюда. Видимо, это упало при взрыве. Там, внизу, какая-то… шахта?

– Ван! – наклонившись, зовет Элм.

Мы напряженно вслушиваемся, но до нас доносится лишь эхо ее голоса.

– Зачем строится этот дом? – Я сталкиваю ногой пару крошек щебня и опять вслушиваюсь. – Тут глубоко…

– Не знаю. – «Свободный», вынув фонарик, пытается осветить темноту. – Точно не по моей программе. По-моему, это место купил год назад Макиавелли. Погодите, думаете, Глински… там?

Он с ужасом смотрит на Джона, потом на Элмайру, зажавшую рот рукой. Айрин дотрагивается пальцами до висков и зажмуривает глаза. Проходит секунд десять, прежде чем он спокойно отвечает:

– На дне его нет.

Элм кивает. Она скользит по воздуху вперед, зависает над шахтой и смотрит на нас:

– Я… проверю. Нет, Джон, даже не думай увязываться, ты еще пригодишься.

Я хочу схватить ее за руку, но она поднимается еще выше. Так, что мне не дотянуться.

– А если там ядовитый газ или крокодилы?

Она пожимает плечами, корчит мне рожу и – внезапно – камнем падает вниз. Это ее любимая фишка, а я просто терпеть не могу подобные фокусы. Я сжимаю кулаки, слыша из темноты веселый голос:

– Тогда вы туда не полезете. И не забудьте о красивом надгробии. Помните, никаких гвоздик!

Некоторое время мы напряженно прислушиваемся к каждому звуку. Наконец Элмайра издает душераздирающий вопль, и от неожиданности мы с Гамильтоном подпрыгиваем, а Джон отлетает вбок. Но крик, вроде бы не предвещающий ничего хорошего, быстро сменяется радостным вопросом:

– Обделались? Проверяю глубину и заодно не даю вам соскучиться. Черт, как тут темно…

Ее голос постепенно затихает, и так, в тишине, проходит еще около минуты. Мое желание швырнуть вниз что-то тяжелое нарастает с каждой секундой, к тому же от сквозняка меня начинает знобить. Я переминаюсь с ноги на ногу и поглядываю на виднеющееся за перекрытиями ночное небо. Начинаю считать звезды. И успеваю дойти до пятнадцати, когда Элм сообщает:

– Тоннель! И вода! Очень много воды! Черт, здесь будет трудно пройти. Надеюсь, Ван не утонул и его не сожрали. Джон, спускайся!

– А как же мы? – кричу я и получаю в ответ ядовитое указание:

– Стойте в сторонке, это задание для крутых парней вроде меня, Джона и Иисуса! Придется ходить по воде!

Я возмущенно хмыкаю и, забыв об осторожности, топаю ногой.

– Зараза!

– Я люблю тебя, Огонечек. Вас обоих, крошки!

Придется сдаться… Но «свободный», пропустив слова мимо ушей, вынимает из куртки моток веревки.

– Ходить по воде?.. – Он присаживается на корточки. – Элмайра, чтобы, когда я спущусь, воды не было. Я тебя не пущу одну!

– Ах, какой ты милашка! – тут же раздается из тоннеля. – Ну ладно, ладно, иди в мои объятия!

Вот тебе и Монтигомо Ястребиный Коготь, или как его там? Я наблюдаю, как он спокойно закрепляет веревку вокруг самой устойчивой балки и сбрасывает моток вниз. Все-таки не зря он лидер, раз может договориться даже с Элмайрой, когда она пребывает в своем фирменном настроении «я крутая, капризная и самая главная принцесса!». Гамильтон смотрит на мое удивленное лицо и, видимо, истолковав удивление неправильно, пожимает плечами:

– Я так поднимался на крышу штаба. Выдержит, не бойся.

Даже он уже считает меня трусихой! И … толстой? Сдерживая обиженное фырканье, я приближаюсь к краю провала. Оттуда правда тянет могилой или я нервничаю? Я передергиваю плечами и оборачиваюсь к лидеру «свободных»:

– Ну что, я рискну?

– Я поймаю тебя, если что, – тут же отзывается Элмайра. – Или лучше Джон поймает? Шевелитесь!

Спуск проходит без приключений, да и приземляемся мы на вполне твердую почву. Правда, природу этой поверхности я понимаю, только когда ноги начинают разъезжаться и мне приходится схватить подругу за плечо, чтобы не упасть.

– Черт!

Джон вынимает из-за пояса фонарик; я вижу, что стою на толстом слое льда: он сковывает воду и тянется далеко вперед. Элмайра, держащая в руках погасшую волшебную палочку, качает головой:

– Уверен, что я не заморозила Вана заживо?

– Да. – Джон сосредоточенно прислушивается к чему-то. – Он был здесь, но сейчас он намного дальше. Там, где воды нет.

Подруга делает взмах палочкой, пытаясь зажечь свет, но бесполезно: ни одной искорки. Поеживаясь, она скрещивает на груди руки:

– Я пуста. Минимум на час. Надеюсь, это не будет стоить нам жизни.

– У вас есть я, – сдержанно отзывается Джон. – К тому же… вряд ли нам что-то угрожает.

Элм, как раз в эту минуту начавшая озираться, не отвечает. Рот ее слегка приоткрывается, и, запрокинув голову, она как-то сдавленно выдыхает:

– Вау. Смотрите… Джон, свети налево.

Луч фонаря выхватывает фрагменты стен. Поверхность испещрена мелкими узорами – они поднимаются до сводчатого потолка и там смыкаются, это похоже на хитрый плиточный орнамент и одновременно на рисунок изморози на стекле, но…

– Некберранские письмена… – произносит Джон осипшим голосом.

К счастью, Элмайра и Гамильтон, ушедшие вперед, этого не слышат. Я тоже ничего не отвечаю. Я делаю новый шаг, поскальзываюсь, но Айрин поддерживает меня.

– Не разбей голову.

– И правда, она и так плохо соображает.

– Эй, вы! – окликает подруга. – Да хватит обниматься!

Там, впереди, пляшет свет фонаря Джея Гамильтона. Мы догоняем. Пройдя какое-то расстояние молча и слыша только потрескивание под подошвами, я наконец решаюсь спросить:

– Элм, а если лед растает до того, как мы найдем Глински, мы…

Она, не оборачиваясь, прыгает. И пожимает плечом:

– Утонем. Хотя сюда вложено немало моей силы, этого хватит, я думаю. Но, мне кажется, Джон прав. Вода не повсюду. Скорее всего, это резервуар, может быть, он связан с озером. Или загнанная в трубу речка. Не дрейфь, Эш.

– Я не дрейфлю, я…

Двое передо мной резко останавливаются. И я понимаю, что они перестали меня слушать.

Перед нами виднеется идеально ровный арочный вход в пещеру. Здесь начинаются каменные ступени, несколько из которых покрыты корочкой льда. Воды нет. Сбоку маячит что-то громоздкое и привязанное к обломку трубы. Это что-то похоже на лодку и тоже обледенело. В неровном свете фонаря я различаю буквы, но Элм, не поворачивая головы, идет дальше. Мы поднимаемся и оказываемся в коридоре с низким сводчатым потолком.

Здесь уже нет надписей на стенах, но зато я отчетливо вижу овальные двери с выступающими стеклянными ручками. Я дергаю одну из них. Заперто. Ручка нагрета, в то время как сама дверь очень холодная.

– Его… здесь нет? – тихо спрашивает глава «свободных». Его обожженная рука ложится на ручку другой двери, он тоже дергает на себя, но безуспешно.

Джон качает головой, и мы снова идем молча. Пол мягкий, будто обитый войлоком, и шагов совсем не слышно. Элмайра, которую тишина, видимо, нервирует, подает голос:

– Джей, представляешь, как Ван взбесится? Знаешь, наверно, это жутко. Ну, когда никто не собирается спасать тебя, кроме твоей бывшей и твоего заклятого врага.

Гамильтон молчит, продолжая идти вперед. Свет фонаря шарит по полу, стенам, поверхностям холодных дверей, сверкает на горячих стеклянных ручках. Наблюдая за беспокойным желтым пятнышком, я вспоминаю Каменина. Как легко отреклась «шестерка»… Если Глински узнает, полетят головы. А он узнает. Впрочем… другая моя мысль более отвратительна. «Единоличник» не лишен мозгов, чтобы заблуждаться по поводу своих людей, он выбирал их сам, вот только его цели…

– Окружить себя тенями. Многие из тех, кто у власти, так поступают.

Джон говорит это совсем тихо, и я глухо отзываюсь:

– Еще раз прочитаешь мои мысли…

– …и я тебя стукну.

Он улыбается. Я невольно улыбаюсь в ответ.

Через два поворота заканчиваются двери, а коридор расширяется – переходит в два одинаковых тоннеля. Элмайра вертит головой, свет фонарика Гамильтона поочередно скользит в обе стороны и ничего не выхватывает. «Свободный» опускает руку.

– Джон… куда?

Айрин явно прислушивается к себе. Снова трет пальцами виски, делает пару шагов из стороны в сторону. Жмуритс