Book: Арабская принцесса



Арабская принцесса

Таня Валько

Арабская принцесса

Все описанные ситуации, а также участвующие в них герои вымышлены. Всякое сходство с людьми, находившимися когда-либо или живущими постоянно в Ливии или Саудовской Аравии, случайно

© Tanya Valko, 2013

© Prószyński Media, 2015

© DepositPhotos.com / xmax5454, jeremy_reds, lenanet, обложка, 2016

© Hemiro Ltd, издание на русском языке, 2016

Переведено по изданию: Valko T. Arabska księżniczka / Tanya Valko. – Warszawa: Prószyński Media, 2013. – 712 p.

© Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга», художественное оформление, 2016

© ООО «Книжный клуб “Клуб семейного досуга”», г. Белгород, 2016

Никакая часть данного издания не может быть скопирована или воспроизведена в любой форме без письменного разрешения издательства

Предисловие

Дорогие читательницы, дорогие читатели, как и обещала, отдаю в ваши руки повесть «Арабская принцесса», которая является продолжением истории героинь «Арабской жены», «Арабской дочери» и «Арабской крови». В этой книге появились новые персонажи, например, знатная принцесса Ламия, судьба которой оказывает влияние на поступки главных героинь и кардинально меняет их жизнь.

В своей повести я, как всегда, вымышленные, действия героев вплетаю в реальные события. Информацию черпаю из сводок в прессе, сообщений в Интернете и телевидении – местном, саудовском, на канале «Аль-Джазира». Когда я услышала о деятельности двух арабских княжон, спонсирующих терроризм, я не могла в это поверить. Об этом сообщали как на катарском телевидении, так и в саудовской прессе. О деятельности саудовских феминисток я знаю не только из массмедиа. Я была свидетельницей акции Women 2 drive 17 сентября 2011 года, когда женщины выехали на улицы саудовских городов. Я лично беседовала с саудовскими студентками, врачами, учительницами, юристами и женщинами, сделавшими головокружительную карьеру в Саудовской Аравии, а также со знатными особами. И все же хочу подчеркнуть, что описанные мной в «Арабской принцессе» ситуации, а также участвующие в них персонажи вымышлены. Всякое сходство с реальными людьми случайно.

Очень часто в своей повести я обращаюсь к истокам ислама. Почему я это делаю? Чтобы понять арабскую культуру, прежде всего следует познакомиться с религией, на которую опирается господствующий во многих арабских странах закон шариата. Ни в коем случае я не отношусь к исламу пренебрежительно, не критикую, ибо уважаю эту религию, которую порой превратно истолковывают или используют в мерзких целях. Я отрицаю фанатичность в каждой вере – мусульманской, христианской или иудейской. Недостаток веры и ослепление ею всегда приводят к искажению даже наивысших и чистейших идеалов.

В описанном мной мире я попрошу не усматривать критики Саудовской Аравии, ведь в этой стране я провела пять долгих и счастливых лет. Традиционные арабские государства стараются по мере возможностей ментально модернизировать свое общество; процесс этот идет, но скачкообразно. В описании и оценке этой страны я не руководствовалась только своей точкой зрения, но прежде всего учитывала мнение коренных жителей, а также экспатриантов, которые подчас живут в саудовских песках по двадцать, тридцать лет. На страницах моей повести я не открываю никаких тайн: саудовская пресса пишет о множестве проблем своей родины. В газетных колонках я прочитала о том, как позорно выдают замуж девочек, о судебном процессе и наказании отца и мужа-педофила, об изнасиловании девушки из Эль-Катифа и посаженных по приговору, который (NB!) король Саудовской Аравии аннулировал, о только что открытых университетах для женщин, о забастовках и петициях саудовских феминисток и о многих, многих других щекотливых делах. Перемены требуют времени, но я глубоко верю, что придет такой день, когда я смогу получить туристическую визу в Саудовскую Аравию и поехать туда без опекуна-мужчины. Надеюсь, что в недалеком будущем женщины будут ходить по улицам Эр-Рияда, Эль-Хубара, Джидды, Мекки и Медины без черной абаи и водить автомобили. Чего всем гражданам, а особенно саудовским женщинам, желаю.

Перелом

Материнство по-саудовски

Темная ливийская ночь. Небо глубокого синего цвета, подсвеченное миллиардами звезд. С крыши водосборника, который представляет собой точку в огромном пространстве окружающей его пустыни, днем ошеломительный вид. Но сейчас можно разглядеть только редкие удаленные разбросанные пунктиры огней. Вокруг музыка природы: симфония неумолкающих цикад, одиночное попискивание диких кроликов, фырканье ежей и далекий лай собак.

– Так близко до звезд! – Марыся вытягивает руку, как бы пытаясь до них дотронуться.

– Загадай желание – исполнится.

Рашид ложится рядом на матрас и закрывает глаза.

«Какие же у него длинные ресницы!» – думает девушка, забывая о звездах, не в состоянии оторвать взгляда от друга.

– Нужно смотреть в небо, чтобы осуществилось.

Рашид, чувствуя взгляд, переворачивается на бок, подпирает голову ладонью и пристально смотрит в глаза девушке. Она любовь его жизни. После проведенного вместе времени Рашид в это свято верит.

– Уже ничего больше не хочу, – признается Марыся, а от волнения у нее сдавливает горло. – Чего хочу – рядом со мной.

Она касается его волос, которые уже успели отрасти и вьются, ниспадая спиральками и до половины закрывая его красивый лоб.

– Тот, кто находится на расстоянии вытянутой руки, – шепчет она и наклоняется, чтобы осторожно поцеловать чувственные губы мужчины. Он, однако, не отвечает на поцелуй, но очень внимательно смотрит перед собой.

– Рашид? Может, я ошиблась в том, что… – женщина стыдится своего нахальства и не хочет произносить главного. – Какая же я глупая!

– Знаешь, что нет, но…

Он повышает голос, приближается к ней и обнимает сильной жилистой рукой. Они лежат на боку лицом к лицу, их дыхание сливается, губы так близки, страстно раскрыты и готовы к поцелуям. Но мужчина – правоверный мусульманин – не хочет переходить барьер пристойности.

– У тебя есть муж, – выдавливает наконец он и отодвигается от Марыси, опрокидываясь на спину. – Я не хочу быть с тобой только в этот единственный раз – я хотел бы остаться с тобой до конца жизни. Но это невозможно.

– А ты не слышал, что можно развестись? – женщина осторожно кладет руку на его нервно подрагивающую щеку. – Муж написал записку перед моим отъездом, давая мне полное право выбора и возвращая свободу.

Произнося эти слова, она приближается и касается грудью торса мужчины.

– Так вы не были любящими супругами? Не расставались на две недели отпуска в слезах и поцелуях?

Только сейчас он осознает то, что Марыся уже некоторое время старается до него донести.

– Ну, конечно, нет! Наш брак накрылся медным тазом!

После этих слов Рашид срывается и, накрывает своим телом хрупкую женщину.

– Такова правда. Иначе меня бы тут с тобой не было, – признается Марыся шепотом.

Она не в состоянии дышать не столько от тяжести худощавого мужчины, сколько от возбуждения.

Страсть, упоение и желание охватывают молодую пару. Они впиваются друг в друга пальцами, царапают ногтями, губы пьют большими глотками любовь с жаждущих уст друг друга. Весь мир вокруг них перестает существовать. Ничто не имеет значения, только черное небо над их сплетенными телами охлаждает их холодным дождем мигающих звезд. Они касаются друг друга, исследуют друг друга… Хотят быть как можно ближе… Пребывают внутри друг друга, сплетаясь ногами, руками, и крепко обнимаются. Их тела идеально подходят, как две половинки одного плода и словно две души-близнецы с теми же желаниями и предпочтениями. Ничто их не удивляет, ничто не вызывает неловкости, они жаждали этого всегда.

Бледный рассвет застает их обнявшимися и погруженными в собственный маленький мир – небольшой, хрупкий, тесный. Розовая мгла быстро улетучивается, разогнанная теплым ветром пустыни, несущим мелкий невидимый песок. Он присыпает их тела тонким слоем пыли, укрывая наготу от приближающегося ясного дня.

Марыся закрывает глаза, свет мешает ей: она не может понять того, что ее окружает. Где она? Что тут делает? Ее разгоряченное страстью сердце почти остановилось.

До ее ушей доносятся крики и плач фермеров, стоящих вокруг, которые, как беззащитные овцы, подчиняются орущим наемникам правительства. Рашид… ее Рашид единственный сопротивляется, падает на землю, брыкает ногами и не дает себя связать. Солдаты теряют терпение, и один из них стреляет прямо в лицо молодому красивому мужчине. Единственная пистолетная пуля, выпущенная с расстояния десяти сантиметров, делает из этого красивого лица кровавое месиво. Марыся замирает, прикладывает только руку к губам, но не издает ни звука. Но перепуганные селянки визжат и в панике разбегаются во все стороны. Две короткие очереди из автомата останавливают их. Женщины падают. Одни – на асфальтированную пустую дорогу, другие – на оранжевую землю обочины, извиваясь в смертельных судорогах. В живых только две женщины с двумя маленькими девочками. Они замерли как вкопанные у живой изгороди из опунций. Через минуту они приседают на корточки, пряча в объятиях тихо плачущих девочек с косичками, перевязанными разноцветными ленточками, и опускают взгляд, не желая больше видеть разворачивающейся бойни. Наемники приказывают мужчинам повернуться к ним спинами и встать на колени. У Марыси от ужаса расширяются глаза.

«Почему это снова ко мне возвращается?! – кричит она в душе. – Я уже там была! Я уже это пережила!»

«Wallahi[1], не хочу снова, я не хочу», – повторяет она, как маленькая девочка.

Вдруг все палачи падают один за другим, застреленные невидимым карателем. Марыся едва плетется, передвигая ноги так, будто каждая весит тонну. Она хочет проститься с Рашидом, который стал сегодня очередной ненужной жертвой режима Каддафи. Девушка садится на грязную грунтовую площадку перед юношей. Находясь так близко, она боится смотреть на то, что когда-то было красивым улыбающимся лицом. Она осторожно берет его за уже холодную руку, в голове у нее пустота. «Боже мой, еще не так давно этот человек был страстным, чудесным любовником, веселым, беззаботным шутником! У него были планы на будущее и пылкие чувства, а сейчас что от него осталось? Уже ничего. Бренное тело, безжизненная оболочка», – Марыся переводит взгляд и смотрит на изувеченное лицо, и слезы сами льются у нее из глаз. Всхлипывая, она сгибается пополам и касается лбом плеча бывшего друга. «Хорошо, что, по крайней мере, он знал: после него что-то останется, ведь я ношу его ребенка, – думает она, но ее это не утешает. – Что я теперь буду делать? Как я из этого выберусь? Что будет с маленьким существом, которое у меня под сердцем? Сколько людей еще обижу своим необдуманным и позорным поступком? Какая же я незрелая, непорядочная, сопливая, распущенная девчонка!»

– Рашид, Рашид, как ты мог со мной так поступить?! – кричит она во весь голос. – Как мог уйти? Рашид, Рашид, Рашид…

Марыся выпрямляется, как струна, и прикладывает вспотевшую ладонь к губам. Девушка широко открывает красивые миндалевидные, заплаканные сейчас глаза и смотрит в темноту комнаты. Она осознает, что слышит шум кондиционера, чувствует веющий от него холод. «Неужели я это запретное грешное имя произнесла вслух? Может, я кричала?» – испугавшись, спрашивает она себя. Мокрые от ночного кошмара волосы приклеились к разгоряченному лицу. Первые сильные схватки пронизывают ее от позвоночника к низу живота. Беременная женщина выпрямляется и обнимает большой живот двумя руками.

– Что происходит? – Хамид тут же включает свет и наклоняется над разгоряченной, объятой болью женой.

– Началось, – шепчет Марыся.

– Как это? Ведь только седьмой месяц! – удивляется муж, хмурясь.

– Почти восемь, – исправляет роженица. – Но если ребенок хочет выйти, я его не удержу.

– Иди ко мне, любимая.

Мужчина распахивает объятия, а Марыся валится в них, не дыша, прижимаясь, как бедный испуганный котенок.

– Все будет хорошо. Ничего не бойся, я с тобой.

* * *

Марыся в восхищении смотрит на свою маленькую доченьку. Это необыкновенное, самое прекраснейшее чудо, в которое даже невозможно поверить! Еще пару часов тому назад ребенок был у нее в животе, а сейчас, прижмурив глазки, наблюдает за окружающим миром.

– Но она такая маленькая!

Хамид наклоняется над кроваткой.

– Если бы еще немного подождала, то, может, была бы больше. Она здорова? Я иду за педиатром. Почему здесь вообще нет врачей?!

Муж беспокоится и уже собирается нестись в дежурку.

– Если бы она родилась в приличной больнице, которых по всей Саудовской Аравии полно, а в Эр-Рияде еще больше, а не в небольшой частной клинике, где роды принимает какая-то там индуска-гинеколог, то мы были бы уверены во всем. И уход был бы на более высоком уровне.

Критикуя, Хамид кривит губы.

– Я тебя не понимаю! Подружиться с доктором и рисковать…

– Папочка, не паникуй, – охваченная нежностью, Марыся не может точно сказать, все ли в порядке с ребенком.

Муж не сдается.

– Доктор Сингх принимала роды, но, как только маленькая появилась на свет, отдала ее в руки специалистов-педиатров. Посмотри в карточку: десять пунктов, все на своих местах.

– Да ты посмотри, только пятьдесят два сантиметра и три с половиной килограмма! Ты знаешь, сколько ей не хватает до нормального, доношенного ребенка?! – Мужчина практически рвет волосы на голове.

– Хочешь испортить мне радость самой чудесной минуты в моей жизни?! – Марыся осторожно садится и, нервничая, повышает голос. – Мог бы свои ничем не обоснованные опасения оставить при себе?!

– Но почему она не плачет?

Хамид, сбитый с толку и раскаявшийся, тяжело устраивается в большом кресле, стилизованном под времена Людовиков.

– А-а-а-а!!! – Марыся взбесилась не на шутку. – Хочешь, чтобы плакала, так она сейчас начнет, да еще вместе со мной!

В возмущении она падает на подушки, подвигает поближе к своей кровати колыбель новорожденной и протягивает ребенку палец, который тот сразу же цапает.

– Ну у нее и хватка!

Она улыбается с умилением, а немного успокоенный Хамид подвигается к своим любимым девочкам, кладет подбородок на изголовье и впитывает каждое движение, каждый взгляд маленькой дочки.

– Ну, свояк отмочил! – взрывает Дарья тишину и спокойствие.

Она врывается в помещение, словно буря, и в первую очередь раскрывает рот, глядя на интерьер больничных апартаментов.

– Я от тебя хренею! Для чего это все?!

Она носится по палате.

– Три комнаты, две ванные, кухня?! – выкрикивает она, поднимая брови. – Ну, у тебя, сестра, и ложе, я не могу!

Она плюхается в ногах Марыси и подпрыгивает на попе, как ребенок.

– Больничную кровать закрепили в прочном деревянном корпусе – так можно болеть! И деревянные шкафы! Ого! Вы видели этот телевизор? LCD и большой, как корова! Какая же у него диагональ?

– Пятьдесят пять. – Хамид жестко смотрит на девушку.

«Зачем она пришла? Посмотреть на больничные апартаменты?» – скептически думает он, но не произносит вслух, это ведь единственная любимая сестра жены.

– Дарья, ты что-то потеряла? – стараясь сохранить серьезность, говорит Марыся по-польски.

– Можно смотреть фильмы на проигрывателе blu-ray. У тебя же есть диски. Если останешься дольше, я принесу. В принципе можно бы здесь провести каникулы. Знаешь, Марыся, что у тебя к тому же еще есть гостиная? Там, как в богатом доме, кожаные диваны, кресла, скамьи. Отдельно – столовая со столом, может, на десять персон. Свободно можно принимать гостей и устраивать вечеринки!

– Представь себе, я в этой клинике с другой целью, – шипит Марыся сквозь зубы.

– А-а-а, у тебя уже есть ребенок? – девушка наконец подходит к колыбели новорожденной.

– Я таких маленьких детей боюсь, – немного успокоившись, признается она. – Откуда они пришли, откуда взялись, какие у них воспоминания…

– Не становись за головой ребенка, а то он будет косить!

Молодые родители подскакивают, слыша повелительные интонации голоса.

– Доченька любимая, какая же ты измученная!

Дорота, которая, наверное, пришла с Лукашем, принесла большого розового медвежонка, сидящего на парукилограммовом свертке с шоколадками. Она подбегает, но не для того чтобы поцеловать Марысю. Подарок она сует в руки зятя, а сама сразу зависает над ребенком.

– Какая же она красивая, какая чудесная, какой у нее умный взгляд, а ей всего лишь пару часов. А какая сильная!

Ребенок, наделенный врожденным хватательным инстинктом, тотчас же сжимает тонкий палец бабушки.

– Что-то необыкновенное!

Хамид уступает восхищенной теще место в кресле и, наблюдая ее восторженное поведение, довольно улыбается. Конечно же, его доченька самая красивая на свете, только ничуть не похожа на папу. «Ничего, – думает он. – Лишь бы была здорова. На Марысю она тоже не похожа. Я даю – моя жена принимает…»

«А может, ее подменили?» – паникует он, а сердце у него выпрыгивает из груди.

«Нужно будет сделать тест на ДНК. Да, разумеется!» – решает он.

– Ты посмотри, маленькая Надя просто вылитая моя мама, – развеивает Марыся сомнения мужа.



– Знаешь, я тоже родилась такой же рыжеватой блондинкой, – смеется Дорота сквозь слезы. – Я не могу, я – бабушка!

Она выбегает из комнаты, заливаясь слезами счастья.

– Но разрез глаз от отца, миндалевидный, восточный. Это – в вас.

Лукаш чувствует себя глупо, поэтому решает порадовать молодых родителей.

– Только они голубые, ха! – Дарья безжалостна.

– Какой же красавицей она вырастет! Ох! – новоявленная бабушка мгновенно привела себя в порядок и с красным носом подходит к семье. – Копна рыжих вьющихся волос, голубые глаза, как бриллианты в черной оправе, и все это – к смуглой коже.

– Очень смуглой, – подключается Хамид, подставляя светлую ладонь к смуглой ручке новорожденной. – Даже Мириам светлее, не говоря уже о тебе.

– Это в семью отца Марыси, Ахмеда, – быстро поясняет Дорота, а ее взгляд становится очень серьезным и сосредоточенным. – Ее тетки, Малика и Хадиджа, были очень смуглыми.

– Я вижу, что и носик их достался, – смеется она. – Ребенок – это такая смесь! Черты лица оформятся только через пару лет. Я думала, что в нашем Адаше от меня только амулет, а сейчас сын все больше становится похожим на меня.

Лукаш обнимает Дороту.

– Однако. На пластику этого горбатого носяры уже сейчас нужно собирать, – Марыся осторожно проводит по маленькому личику доченьки, а та забавно морщится и фыркает, как котенок.

– Дорота, ты не считаешь, что Надя слишком маленькая? Прошу, скажи мне, – пробует избавиться от своих опасений Хамид, – почему она родилась преждевременно?

– Ей надо было торопиться выйти в этот мир.

Медово-сладко улыбается бабушка.

В эту минуту как из-под земли вырастает знакомый доктор, принимавший роды, – госпожа Сингх.

– Здравствуйте. Прошу ни о чем не беспокоиться. Дети подчас рождаются даже на шестом месяце, и тогда это уже проблема, так как не все органы работают правильно и новорожденные должны какое-то время находиться в инкубаторе. Но уже в семь или восемь месяцев все как должно быть. Ребенок остается в животе матери до девятого месяца только для того, чтобы окрепнуть, вырасти и… замучить женщину окончательно, – шутит она. – Ваша малышка по росту и весу в норме. Только нам, взрослым, кажется, что новорожденная чересчур мала. Какой же большой она должна вырасти у этой бедной мамы? И какие бы у нас были проблемы с появлением на свет, правда? – обращается она к Марысе. – Как мы себя чувствуем, все в порядке? Что-нибудь болит?

– Немного, внизу… – покраснев, женщина опускает взгляд: она не хочет прямо говорить о промежности.

– О любом дискомфорте прошу сразу информировать. Сейчас пришлю сестру с лекарством. Мы не должны терпеть. Боль – это зло, я уже в этом убедилась.

– Да, спасибо.

– Эта деваха не знаю кому и что хочет доказать! – не выдерживает Дорота, а доктор выходит улыбаясь.

– Мама, не говори таких вещей, по крайней мере, не перемывай мне кости при чужих.

Мать и взрослая дочь начинают говорить по-польски. Дарья включает компьютер в углу гостиной. Мужчины садятся у маленького кофейного столика, не желая мешать женщинам.

– Кто хочет кофе, чаю или чего-нибудь холодного? – спрашивает Хамид, взмахом руки указывая на медсестру-филиппинку, которая застыла у двери и ждет приказаний.

– Я – шампанское. В конце концов, я тетка! – первой подает голос Дарья.

– Хорошо, возьмем для всех саудовское шампанское. Я – кофе, кто-нибудь еще? Наверное, не сплю уже вторые сутки, – вздыхает мужчина, проводя рукой по спутанным волосам.

Действительно, он выглядит неважно: черные круги под глазами, щетина на бледных запавших щеках.

– Чувствую себя, будто сам родил, – смеется он тихо.

– Тяжело ей было? – спрашивает Лукаш, гладя себя по лысине.

– Друг, двадцать семь часов! Мучение!

– А я разве не говорила тебе? Чтобы нормально родить, по-человечески, нужно пойти в родильное отделение или взять обезболивающую мазь, или позволила бы сделать себе кесарево сечение.

Дорота после начального восхищения бутузом сосредотачивается на изнуренной дочери.

– Мама…

– Не знаю, кто тебе нарассказывал глупостей, что роды – это что-то прекрасное и лучше всего рожать естественным путем, – не дает себя прервать она. – Идиотизм! Какой современный и хороший гинеколог все еще будет рассказывать небылицы на тему вреда медикаментов?! Доктора часто уговаривают женщин, чтобы те испытывали природную боль при родах. Но эти чудные советчики преимущественно мужчины, которые о чувствах женщины, дающей жизнь ребенку, не имеют ни малейшего понятия. Но ты ведь была под опекой прекрасного доктора Сингх? Это она тебя убедила? Не могу в это поверить!

Дорота пыхтит после произнесенной тирады.

– Это было решение мое и Хамида, – говорит Марыся по-английски и настолько громко, что муж обращает внимание на ее слова. – У тебя, мама, трое детей, и ты твердишь, что роды – это пакость и ужас?! Ну, знаешь! Не ожидала от тебя!

– Да, роды и смерть Господу Богу не удались. И никто не изменит моего мнения.

Над этими словами Хамид задумывается и согласно кивает головой.

– Все, что связано с огромной, невообразимой болью, не вызывает у меня радости. Как первый шаг человека в жизнь, так и последний – ужасны. Смотри, какая Надя замордованная! Только спит! Была ли ты счастлива, чувствуя спазмы, разрывающие тебе живот и поясницу? Пожалуй, нет, потому что все же вышла из той ванны с гидромассажем, перестала кататься на надутых мячах и вдыхать благовония, слушать расслабляющую музыку и попросила обезболивающее. Могла бы себя освободить от двух часов мучений и сделать это сразу.

– Хорошеньких двух часов! – не выдерживает Хамид. – Пожалуй, все двенадцать, если не больше.

Марыся, нервничая, ломает пальцы.

– К сожалению, я была вынуждена принять такое решение, потому что, черт возьми, не могла ее вытолкать, а воды были уже зеленые…

– Что?!

Мать и сестра на пару таращат глаза.

– Направили меня кесарить, но дали двойную дозу провокации. Это был последний шанс.

– Зеленые воды?! – верещит Дорота буквально как сумасшедшая. – Дарья, прогугли это быстро, я тебя прошу! Черт возьми, ведь ребенок должен плакать и есть, есть и писать, плакать и делать кучки, и еще раз есть, и так по кругу. А она чрезвычайно спокойна!

Хамид подхватывается. Лукаш топчется на месте, не понимая, что предпринять. А сумасшедшая бабка начинает разворачивать пеленки новорожденной. Только и ждущая сигнала медсестра подскакивает и двумя ловкими движениями убирает новорожденную. Разбуженная Надя начинает попискивать, с каждым разом все громче и громче, пока не заходится в судорожных всхлипываниях. У всех через минуту в ушах лопаются барабанные перепонки.

– Зеленые околоплодные воды могут говорить о кислородном голодании ребенка или о том, что он сделал первую кучку, так называемую смолку, – перекрикивает Дарья, читая информацию из Интернета.

– Так, собственно, мне и говорили. Попросту обделалась от усилий и от страха. К сожалению, мне в какой-то кретинской панике не дали права голоса.

Марыся почти плачет. Она ведь сама очень обеспокоена цветом вод и здоровьем ребенка.

– В конце концов, кто бы меня слушал! – наконец вскрикивает она жалобно.

– Ты уже кормила маленькую?

Дорота ни на что не обращает внимания. От возбуждения ее зрачки расширились настолько, что почти закрывают голубую радужку.

– Мама, ты что-то принимала? – Марыся внимательно к ней присматривается.

Медсестра берет новорожденную. Одной рукой – под голову, другой – под попу и подносит крошку к полусидящей Марысе. Молодая мама не знает, как должна принять дитя. Но в конечном итоге Надя оказывается у нее на руке, и головка ее опасно запрокидывается.

– Оставьте в покое мою несчастную внучку! – подскакивает Дорота, как тигрица, бедром отстраняет филиппинку и быстро хватает малютку. – Вы что, хотите ей шею скрутить?!

Она выкрикивает дрожащим голосом и выглядит так, будто сейчас выскочит из кожи. Быстро берет цветную квадратную тетровую пеленку, складывает ее пополам, заворачивает новорожденную в тугой сверточек.

– Сейчас можешь ее даже подбросить, – говорит она, тяжело дыша. – Накорми же ее в конце концов!

Хамид с Лукашем понимающе смотрят друг на друга и выходят в красивую гостиную.

– Ну и что? Прилагается такая комната.

Хамид едва улыбается, радуясь, что поляк оказался тактичным и покинул помещение, когда жена обнажила грудь. Лукаш все понимает и вполне в состоянии принять, ведь в конце концов он не отец Марыси, а отчим. Пожалуй, даже в европейских реалиях это было бы неловко. А тут, в Саудовской Аравии, совершенно невозможно, чтобы мужчина не из семьи смотрел на наготу арабки. «Ух, – тяжело вздыхает Хамид, потирая лоб. – Быть отцом, наверное, нелегко. Это какое-то сумасшествие, которое охватило всех. Это невозможно выдержать».

– Дорота в последнее время очень нервная, – словно читая мысли саудовца, Лукаш оправдывает жену и старается все объяснить.

– Она всегда была очень чувствительная и ранимая: женщина пережила ужасные испытания… – грустно говорит он. – Но после возвращения из Ливии, после месяцев арабской революции, в самой гуще борьбы, стало еще хуже. Тяжело на это смотреть. Я иногда не знаю, что делать, – жалуется он.

– Я знаю: она имела несчастье быть в неудачном браке. У нее отобрали детей, за которых позже пришлось бороться. Понимаю также, что поэтому она так ненавидит арабов. Она нарвалась на бракованный экземпляр, – упрощает дело Хамид.

– Но ведь злые люди встречаются везде, во всем мире! Я читал о том, что в Швейцарии один отец два года держал в подвале несовершеннолетнюю дочь и приставал к ней. Множество поляков или русских пьют и бьют свои семьи, не говоря уже о изнасилованиях детей. В Чехии один парень вначале позабавился со своей шестилетней дочкой, а когда дело предали огласке, утопил ее в озере. Чудовищно замучил жену, а потом повесился сам, – рассказывает он прочитанную и потрясшую его историю.

– Таких примеров множество, – соглашается Лукаш. – Когда случается трагедия, у человека есть шанс из этого как-то выбраться. Но Дорота пережила ад многократно, сотни несчастий ее постигли. Это тяжесть, которую невозможно поднять в одиночку! Когда мы встретились в пустыне, она, собственно, бежала из своей ссылки в Сахару, где ее удерживали в бедуинском селении два года и использовали как рабыню. А под конец хотели выдать замуж за умственно отсталого пастуха.

– Я не знал, – саудовец внимательно смотрит в голубые глаза собеседника. – Мириам не много рассказывает о своих испытаниях и о семье. А если она не хочет, то я и не настаиваю. Это все из-за ее отца?

– К сожалению, да. Это он забрал у матери дочерей. Потом, стараясь избавиться от нее, вывез к своей далекой родне в пустыню. Он был араб… – слишком поздно сообразил Лукаш, прикусывая язык.

– Я уже тебе говорил, что это не зависит от нации или страны. Во всем мире есть мерзавцы, убийцы и подлецы! – быстро парирует Хамид, не обращая внимания на расистскую реплику собеседника.

– Да, я согласен с тобой! – поляк взвинчен, оттого что вспомнил обиды, которые испытала его любимая жена. – Но за мужчиной-арабом, пусть он и прохвост, стоит шариат[2], который дает парню полную власть над женщиной и семьей и делает его безнаказанным. Sorry, что это тебе говорю.

– Что ж, наверное, ты прав.

Саудовец не чувствует себя обиженным, потому что читает газеты, смотрит телевизор, следит за сообщениями в Интернете и знает, где живет и что вокруг него творится. Но сейчас он очень измучен и не хочет слышать о щекотливых делах, трагедиях и несправедливости, пусть даже они касаются его семьи.

– Позволишь, я приму душ?

– Окей, когда принесут напитки, как-то их разолью. Отдохни. Извини, что именно сегодня затронул такую трудную и деликатную тему, – кается Лукаш, глядя на посеревшее лицо зятя. – У меня не хватило такта…

Из соседней комнаты до ушей мужчин доносятся очередные крики. На этот раз как Дороты, так и Марыси с филиппинкой под аккомпанемент плача новорожденной.

– Что же это за дебильная обезьяна! – орет Дорота во все горло, когда видит, как якобы высоко квалифицированная няня, горстью обхватывая маленькую головку новорожденной крохи, с силой разворачивает ее к груди молодой матери. Потом пихает и прижимает ее к соску.

– Проваливай отсюда, на дерево, хватит! – новоиспеченная бабушка не владеет собой и кончиками пальцев бъет медсестру по руке.

– Мама!

Марыся всхлипывает, даже уравновешенная свиду Дарья подскакивает к кровати.

– Вы что, все с ума сошли? – девушка старается прекратить хаос. – Ты, филиппинка, imszi barra[3]. Мама, иди что-нибудь прими и расслабься наконец. А мы здесь спокойно подчинимся закону природы.

Дарья впервые с начала визита вмешивается в дела, связанные с новорожденной.

– В конце концов, все мы млекопитающие, а маленькая должна просто схватить.

Надя, слыша спокойный голос, утихает и открывает заплаканные глаза.

– Мадам, господин меня нанял. У меня подписан контракт на три года! – филиппинка не признает себя побежденной, так как у нее из-под носа уплывают огромные деньги.

– Ты у нас уже не работаешь, – говорит Марыся театральным шепотом.

– Но…

– Imszi barra! – говорит Марыся по-арабски, как и ее сестра, и улыбается себе под нос.

– Что происходит?

Хамид заглядывает через приоткрытую дверь.

– Sir, мадам приказывает мне отойти, а я ведь ответственна за ребенка…

– Я говорю ей не отойти, а убираться, причем с подскоком! – у Марыси от истерики дрожит голос.

– Окей.

Арабский мужчина боится криков жены. Мгновенно он хватает медсестру за больничную белую одежду и тянет в соседнюю комнату.

– Вернешься в больницу короля Фейсала, – сообщает он ей тоном, не допускающим возражений.

– Но, господин, сейчас меня туда уже не примут!

Маленькая женщина сгибается пополам и начинает беззвучно плакать.

– Если я ушла, то уже конец. Должна буду вернуться на Филиппины. Господин! – причитает она.

– Если не туда, то я найду тебе работу где-нибудь еще. Если моя жена сказала, так и будет. Нужно было больше стараться.

Он выпихивает девушку через запасной выход, а та, закрывая дверь, оборачивается и несколько раз плюет на ручку и бормочет какие-то слова. На ее лице – бешенство.

– Будьте прокляты, паршивые саудовцы и ваши семьи тоже! – шепчет она, срывая чепец с головы, и убегает.

Сестры одни. Марыся очень неумело, но чрезвычайно осторожно пододвигает личико маленькой дочери к набухшей уже груди. Надя перестает плакать и крутит головкой во все стороны, открывая маленький ротик, стараясь захватить сосок. Наконец ей это удается.

– Браво, племянница! – Дарья просто подскакивает и хлопает в ладоши.

– Ой, ах! Wallahi

Марыся едва дышит.

– Что такое?! – сестра беспокоится, но не знает, чем может помочь. – Что происходит?

– Ну, это же присоска! – молодая мама улыбается сквозь слезы. – Я читала, что… ох!

Она хватается рукой за нижнюю часть живота.

– Что, расскажи же, что происходит?

– Матка сокращается. Я не думала, что это будет так хреново.

Марыся улыбается, довольная, что помнит грязное словечко по-польски.

– Сестра, не ругайся при ребенке.

Успокоившись, Дарья присаживается на табурет, упирая подбородок на сплетенные пальцы рук, и смотрит умиленным взглядом на новорожденную.

– Это чертовское чудо… извини. Прекрасное чудо, невообразимое.

Она дотрагивается двумя пальцами до рыженького пушка на голове девочки.

– Тебе уже лучше? – спрашивает она сестру.

– А тебе?

– А что такое?

– Не прикидывайся, малая, я все вижу. С момента появления ты ведешь себя паршиво. В чем дело? Ревнуешь?

Марыся понимает сестру, потому что в ее жилах течет та же кровь. Обе настроены на одну волну.

Однако выглядят совершенно по-разному. Одна белая, как молоко, блондинка, типичная славянка, а другая смуглая, волосы у нее темнее. Она больше арабка, чем полька.

– Почему ты ревнуешь? – настаивает Марыся: ей жаль сестру.

– В общем, нет.

Дарья выпрямляется и сжимается, как маленькая обиженная девочка.

– Врать, так это мы, а не про нас, – смеется Марыся, хватая рукав рубашки и притягивая обиженную девушку к себе. – Садись здесь, возле меня. В чем дело? В том, что мама помешалась на внучке, что она слишком ее любит? Опасаешься, что тебя отодвинет на второй план, что сейчас хочет находиться только со мной и малышкой? Говори уже, не держи это в себе!

– Ну, да.

Дарья наклоняется и осторожно кладет голову на ноги сестры.

– Не будь дурочкой, сердце матери – это бездонный колодец. В нем хватит чувств для всех детей. Даже когда появятся новые дети, старшие никак не пострадают.

Марыся свободной рукой гладит сестру по тонким ровным волосам.

– Я из-за глупой ревности испортила себе часть жизни…

Уже более умело она прикладывает ребенка ко второй груди и смотрит невидящим взглядом в пространство.

– Если бы только захотела, уже подростком бы воссоединилась с семьей и жила в спокойной, нормальной стране, где нет мятежников, террористов и где мужчины не дискриминируют женщин по извечному закону. Не участвовала бы в войнах, насилии и других ужасах, которые, к сожалению, пришлось пережить.



– Как это?

Дарья вытаращила глаза, совершенно не понимая, о чем говорит сестра.

– Просто так получилось, что ты не пришла на свидание, на котором мама могла нас забрать.

– Все говорили, что она умерла, – шепчет Марыся, словно уходя душой и сердцем в те времена. – Я не знала, что именно будет на празднике Святого Николая и что там организовали, чтобы передать нас матери. Когда она появилась, будто с луны свалилась, это выглядело так, словно интересовала ее только ты, а меня она послала в жопу! – вырывается у женщины, и она тут же прикрывает рот рукой. – Так, во всяком случае, я тогда думала. До конца жизни не забуду событий того страшного дня, когда с тетей Самирой произошел несчастный случай, после которого она впала в кому. А ты, моя маленькая сестричка, исчезла. Тетка Малика хотела мне что-то рассказать уже перед своей смертью, но не смогла. Все это время она скрывала правду. И утащила ее с собой в могилу.

Выдавая секреты, которые хранила столько лет на дне души, Марыся даже вспотела. Больничная рубашка приклеилась к спине.

– Я была страшно зла на маму! И безумно ревновала ее к тебе, потому что (в соответствии с тем, как я тогда думала и какие делала выводы) она хотела взять только тебя, выбрала тебя, любила тебя, а меня оставила, бросила… Сейчас я знаю, что все было иначе! Сколько же она должна была вытерпеть, сколько времени и денег стоило ей снова отыскать меня в Триполи! Боже мой! А тогда я, глупая коза, была, пожалуй, примерно в твоем возрасте и не захотела поехать с ней. Собственными руками уготовила себе тяжелую судьбу.

– Марыся, моя любимая!

Дарья вытирает внешней стороной ладони ручеек тихо стекающих слез из уголка глаза сестры. Сестры тяжело вздыхают, подавленные серьезностью признаний. Сытая Надя спит на руках Марыси и тихонько посапывает.

– Знаешь, как только ты появилась, я как с ума сошла. Вообще-то я не ревновала к тебе, потому что безумно тебя люблю. Но со времени вашего отъезда в Ливию мама сильно изменилась, отдалилась… – неуверенно говорит Дарья. – Ты сама в конце концов видишь, что творится. Мне она ничего не говорит, а ведь я уже не ребенок. У вас свои тайны, свои дела, а я в стороне. Сейчас, когда родился этот чудесный ребенок, я вообще могу удалиться. Знаешь ли ты, что мама, собираясь к вам в больницу, сказала мне, что если я буду так копаться, то могу остаться дома?! Вообще я здесь не нужна! Потому что кого может заинтересовать такой человек, как я, когда… – замолкает она, сильно трет лоб рукой и под конец пару раз глубоко вздыхает.

– У мамы свои тайны, которыми она со мной тоже не делится, – шепчет Марыся.

– Не думаю, чтобы она кому-нибудь что-нибудь рассказала, даже Лукашу, – подводит итог Марыся. – Поэтому все так, как есть. Маму нужно подлечить…

При этих словах дверь тихо открывается, и в комнату на цыпочках входят Лукаш и Хамид.

– Да, мои господа, маму нужно подлечить, но не знаю, какой психиатр справится с этим и выдержит. После первого сеанса он по собственному желанию заточит себя в больнице или застрелится, – грустно улыбается Лукаш.

– О, все уже вместе! Семья в комплекте! – врывается в гостиную Дорота с шумом и снимает черную абаю[4].

– Сейчас уже вся. – Муж обнимает ее и почти силой притягивает к кровати Марыси. От Дороты несет сигаретами, она мелко дрожит всем телом.

– Все в порядке, любимая?

Лукаш с беспокойством оглядывает жену.

– Никто не кричит, не плачет? – Мать скептически кривит губы. – Видно, меня тут не было.

Мгновенно обернувшись, она надевает плащ и выходит. Оставшиеся смотрят друг на друга с удивлением, не понимая, что делать. Лукаш выбегает вслед за разнервничавшейся Доротой.

* * *

Молодая мама с ребенком покидает больницу через три дня, хотя, конечно, могла бы там находиться и целую неделю. Люкс, удобства, которые ее окружали, были очень приятны.

Она не должна была ни о чем беспокоиться, все подавали под нос. Как только она нуждалась в помощи, то звонила в дежурку медсестер или докторов, которые прибегали через минуту. Но Марыся твердила, что все равно не как дома и уже пора наладить жизнь по-своему, задать ей новый ритм.

– Если ты уволила квалифицированную няню, то кто тебе поможет с малышкой? – беспокоится Хамид, видя неудачные попытки жены перепеленать новорожденную. – Может, попробуем взять кого-нибудь другого?

– У меня есть прислуга Нона, и я сама хочу заняться собственным ребенком. Поверь, мне не нужен тот, кто распоряжался бы у меня, словно у себя дома.

– А что будет с кормлением?

Муж наблюдает упорные старания Марыси, у которой, к сожалению, не прибыло молока в достаточном количестве.

– Я должна буду прикладывать Надю к груди так часто, как только она будет хотеть.

– Это значит постоянно.

Хамид замолкает и смотрит на заплаканное личико дочери, которая пытается высосать из маминой груди хоть каплю и очень нервничает от того, что ничего не течет в ее пустой животик.

– Я буду сцеживать молоко этим прибором.

Марыся тяжело вздыхает, поднося устройство с присоской и помпой.

– Доктор сказала, что, когда маленькая чертовски проголодается, ее можно будет докормить из бутылочки.

– Ты же знаешь, что полезнее всего натуральное кормление. Или я могу еще что-нибудь предложить?

Хамид спрашивает неуверенно, но Марыся согласно кивает головой.

– Когда у женщины нет молока или его не хватает, у нас обычно нанимают кормилицу.

– Ну что ты?! Какая-то чужая баба будет кормить моего ребенка?! Вшивая индуска или больная СПИДом филиппинка?! – возмущается молодая мама.

– Любимая, такую кормилицу можно обследовать, вшей уничтожить…

Хамид улыбается, его веселит подход жены к делу.

– Ты уже точно кого-то нашел.

Марыся вздыхает, хоть в душе и признает, что не будет плакать, если кто-то другой будет давать прожорливой малышке грудь.

– Жена нашего водителя две недели назад родила мальчика.

– И она будет кормить вначале своего, а потом остатки молока давать нашей Нюне?

– Нет, ее ребенка выкармливала бы другая женщина, а она будет исключительно в распоряжении Нади. Что ты об этом думаешь?

– И они идут на такие условия?

– Конечно! Женщина получит такой же оклад, как и ее муж, плюс полное обеспечение, чтобы молоко было хорошего качества. Она также будет у нас жить, чтобы помочь тебе с малюткой, вставать к ней ночью…

– А что же со мной, с моими большими сиськами?

Марыся все же злится. Она ревнует к чужой бабе, которая будет прикладывать ее ребенка к своей груди.

– Ты будешь так же стараться: удастся – хорошо, а нет – значит, нет. Бывают случаи, что у женщин с большим бюстом, как у тебя, нет молока, а те, у которых нулевой размер, превращаются в ходячие молочные фабрики. Ничего не попишешь.

Муж нежно гладит ее по голове.

– Говорят, что нужно есть конфеты с анисом и пить много чая с молоком.

Видно, что молодая мама не сдается.

– Окей, пробуй все. Женщины из моей родни рекомендовали пару капель красного вина, чтобы открылись там какие-то канальцы.

– Саудовки пьют вино и потом прикладывают к груди новорожденного? – возмущается Марыся.

– Ну, нет, не знаю. Наверное, после сцеживают молоко, а… как протрезвеют, то кормят.

Хамид взрывается смехом, и жена к нему присоединяется.

– Давай эту женщину! Ее счастье, что у нее столько молока, а не мое. Не могу же я из-за своего ослиного упрямства заставить ребенка голодать!

Тихонько, на цыпочках в спальню входит худенькая молодая и скромная индуска. Уже от двери кланяется, складывая руки у груди и опуская голову. На ней длинное цветное сари, волосы заплетены в приличную косу, спадающую до пояса, множество звенящих браслетов на обеих руках. Ладони покрыты красивыми флористическими узорами, сделанными хной, а между бровями – типичная для женщин этой нации большая приклеенная розовая точка. Пахнет от женщины очень сладко: немного благовониями, немного миндалем. Марыся замечает, что ладони у нее чистые, а тело и волосы блестят от масла.

– Как тебя зовут? – спрашивает Марыся по-английски, но в ответ – тишина.

– Имя! – говорит она громче и более отчетливо.

– What is your name? – повторяет Марыся.

– Один-единственный маленький изъян.

Хамид поднимает брови и забавно искривляет губы.

– Совершенно не говорит ни на каком языке, за исключением своего родного. Я уже сказал ее мужу, чтобы начал ее учить. Через три месяца будет тебя понимать. Конечно, в самых простых делах.

– Так как же ее зовут?

Марыся согласна, потому что кормилица ей нравится.

– Альпана.

Когда мужчина это произносит, индуска улыбается, кивая головой.

– Хорошо, пусть будет Альпина, я очень люблю этот шоколад. С сегодняшнего дня ты будешь Альпиной! – кричит Марыся, указывая пальцем на молодую женщину. – Ты – Альпина!

Хамид подает кормилице хнычущего ребенка и вздыхает с облегчением.

– Сейчас у тебя будет больше времени для себя, в конце концов, отдохнешь, – он доволен.

– И больше времени для меня… – добавляет он.

– Да, ты прав, насовсем я не отдам ей малютку. Это моя доченька.

– Никто у тебя ее не забирает.

– И хорошо, а то у меня в семье мамы все слегка сошли с ума на пункте потерянных или отнятых детей.

Марыся поправляет подушки и глубоко над чем-то задумывается.

– Пожалуй, уже пора рассказать тебе немного о трагической связи моей мамы и отца-ливийца. Узнаешь пару щекотливых подробностей. Но ты взрослый парень, как-то переживешь, но не комментируй, прошу тебя. Для меня это очень стыдно. Неприятные и ранящие события, о которых я скорее хотела бы забыть, чем разговаривать о них и спорить.

Марыся опускает глаза и смотрит на цветное покрывало.

– Однако дело зашло слишком далеко, на что, конечно, повлияли недавние переживания матери во время ливийской революции. Вся семья должна собраться с силами, чтобы помочь бедной женщине выйти из тупика и сохранить здравый смысл. А без информации о ее злоключениях ты вообще не поймешь, о чем речь.

– Ты ни словом не упоминала о твоих с Доротой несчастьях в Ливии, – с упреком шепчет муж. – Я не настаивал и ждал, пока ты сама захочешь рассказать. Ведь что-то там, наверное, приключилось за долгих полгода?

– Ты не должен перебивать, а делаешь это, хотя я даже не начала! – кричит Марыся на высоких нотах. – К тому же, я хотела говорить о моей матери, а не о себе! Это не я почти впала в безумие! – взрывается она.

Хамид не знает, что делать, в таком состоянии он свою жену еще не видел.

– Причина невроза Дороты кроется не в этой последней паре месяцев, а во всей ее тяжелой жизни. – Дочь грустно вздыхает. – На рассказы о последних испытаниях будет еще время, хорошо? – говорит она уже спокойнее, стараясь совладать с собой.

Марыся поправляет пряди волос, потирает лоб дрожащей рукой и наконец смотрит прямо в глаза любящему мужу.

– Хорошо, – отвечает мужчина, сидя неподвижно в кресле.

«Я должен подождать, должен дать время своей необычной, таинственной женщине, остается только довериться. Она ведь никогда не давала повода для недоверия! У каждого есть какие-нибудь маленькие тайны», – предполагает он, думая о своих секретах, но приходит к выводу, что не все они такие уж маленькие и пустые.

«Что ж, жизнь поставит все на свои места», – подытоживает он.

Сердце у него бьет, как молотом: он не знает, готов ли…

– Значит, так, – начинает Марыся, делая глубокий вдох. – У моей красивой мамы с моим отцом жизнь не была легкой. Должна сказать, что неплохой из него вышел бандит. Не знаю, как было в Польше. Тогда была маленькой девочкой (всю эту историю знаю от своей ливийской бабушки Нади). Когда они приехали со мной, четырех– или пятилетней, в Ливию, все, казалось, видели, что мой папа прессует Дороту шовинистическим арабским способом. Если хотел, то был милым, чутким, любящим и дарил ей счастье, тем самым привязывая к себе еще больше. Чаще, к сожалению, был собой – отталкивающим, противным хамом с садистскими наклонностями! Я не говорю о привычном издевательстве, таком как избиение, что часто случалось. Он добивал бедную женщину психологически. Мама узнала, конечно, о его приставаниях к собственной младшей сестре, Самирке, с этим вся семья не могла ничего поделать. Какова была его реакция? Обиделся на всех и вся и выехал, наверное, на целый месяц, оставив молодую жену в чужом для нее доме, в чужой стране. Потом возвратился, как ни в чем не бывало. Со временем Дорота привыкла к новому окружению и стала независимой, благодаря тому, что умна и терпелива. Но как только она высунула нос наружу – познакомилась с польскими подругами, начала выходить из дому, получила хорошо оплачиваемую работу в польской школе, – он превратил ее жизнь в ад. Мама хотела выехать из Ливии, но могла это сделать исключительно в одиночку, без меня. Ты знаешь, в соответствии с законом шариата ребенок принадлежит отцу, а не матери, которая девять месяцев носит его под сердцем, рожает в муках, кормит грудью и воспитывает. Ха! Абсурд?! Ты не считаешь, что это страшная несправедливость и обида? – задает она риторический вопрос, потому что, когда Хамид хочет ответить, закрывает ему рот рукой. – Что ж, моя бедная мама по-прежнему до такой степени любила мужа-деспота, что могла на все закрыть глаза, пожертвовать собой ради блага семьи и моего счастья. Лишь бы я жила в нормальном, а не в разрушенном доме. Наконец отец вывез нас на ферму за городом. Ничего не могу сказать, красиво он все устроил. У меня от того места самые хорошие воспоминания. Но это была золотая клетка на абсолютном безлюдье. Однако, моя, до сумасшествия влюбленная мама, пережила там, наверное, минуты счастья, о чем свидетельствовало рождение Дарьи. Позже началось еще худшее пекло. Мой папуля связался с фундаменталистами. Он даже выступил по телевидению на Зеленой площади в Триполи во время манифестации в поддержку Усамы бен Ладена после взрыва Всемирного торгового центра 11 сентября 2001 года. Экстремизм в Ливии карается смертью, а ответственность несут коллективно. Один из членов семьи набедокурит, а наказаны будут все. Из-за этого мы должны были буквально со дня на день бежать из Триполи. Тогда помогла нам сестра отца, Малика, которая выбила себе должность в посольстве Ливии в Гане. Из семьи поехали одни женщины: бабушка, тетки Хадиджа и Самира, ну и, конечно, я и малышка Дарья. Что происходило с моей мамой в то время, никто не имел понятия. Боюсь, что даже тетя Малика не знала до конца эту историю.

– Лукаш рассказал, как встретил Дороту посреди Сахары, когда та бежала после двухлетней неволи.

Хамид забыл о приказе не перебивать, но Марыся сломала первый лед и может уже разговаривать свободно.

– О неизвестных подробностях из жизни мамы в Ливии я узнавала постепенно, когда стала старше. Какая-то вырванная из контекста информация, мои повторяющиеся страшные воспоминания или сны, которые тогда я не могла склеить воедино.

– Но как она оказалась в Сахаре? – удивляется честный, порядочный мужчина.

– Это, собственно, одна из тайн. Как до этого дошло? У меня в течение многих лет были страшные ночные кошмары, будто моя мать и я избиты, будто какое-то чудовище ее крадет, бросается на нее…

Трагические воспоминания вызывают у Марыси холодный пот и дрожь. Хамид нежно накрывает ее одеялом.

– Уже здесь, в Эр-Рияде, по прошествии многих лет, мама приоткрыла передо мной край таинственной завесы, но рассказывала все как-то чересчур вскользь. Очень ей удивляюсь.

Марыся сглатывает, так как от волнения пересохло в горле. Она все же использует этот момент, чтобы решить, как отредактировать дальнейший рассказ. Однако решает сообщить всю правду. В конце концов, почему она должна стыдиться? Пусть стыдится ее отец и подобные ему арабские мужчины.

– Все надеялись, что за фундаменталистскую деятельность отец будет наказан. Вся семья надеялась. Он по-прежнему не соглашался на то, чтобы мама забрала меня и Дарью и выехала в Польшу. Он предпочитал рисковать нашими жизнями, но забрать детей жене не позволял. Ливийская семья и польские подруги уговаривали маму бежать. Но когда она на это решилась, было слишком поздно. В день, когда она хотела тайно улизнуть, в дом ворвались полицейские вместе с моим отцом. При воспоминании об этом я по-прежнему чувствую тот самый ужас, что и тогда, – признается Марыся мужу, а тот тяжело вздыхает и серьезно смотрит прямо перед собой. – Я помню панический страх в глазах мамы, когда она осматривалась вокруг, ища пути к бегству. Она не была в состоянии сделать и шага. Через минуту все же вбежала в комнату, закрыла дверь на ключ и забаррикадировала ее с моей помощью тяжелым комодом. Откуда у нас взялись только силы, чтобы его передвинуть, до сих пор не знаю. Наконец с Дарьей на руках она метнулась в дальний угол спальни, таща меня за собой. Не забуду этого кошмара до конца жизни!

Марыся подскакивает на кровати и хватается за волосы.

– Как было страшно!

Хамид открывает рот, чтобы остановить, но жена не обращает внимания на его попытки.

– Уселись мы на пол и, как цыплята, прижались друг к другу, но моя маленькая сестричка постоянно плакала. С ужасом мы услышали шаги на лестнице. От страха я стиснула зубы и закрыла глаза. Как я боялась!

В эту минуту, после стольких лет, Марыся, уже взрослая женщина, сидя на удобной красивой кровати и видя мысленно перед собой эту картину, тоже закрывает глаза.

– Помню… – шепчет она, – кто-то дернул дверную ручку, позже колотил в тяжелую деревянную дверь, которая должна была выдержать. Но через минуту мощный удар ноги разбил замок, и уже понятно, что ничто нас не могло спасти. Мы с Дарьей голосили уже на два голоса.

Хамид напряженно слушает рассказ. В его голове появляется ужасный вопрос: «Была ли моя жена еще девочкой изнасилована вместе с матерью? А если она мне об этом расскажет, смогу ли я дальше с ней жить? По-прежнему ее любить?» Он в панике мысленно молит жену, чтобы та оградила его от щекотливых подробностей. «Если у тебя есть такая тайна, оставь ее при себе!» – кричит он без слов. «Я мерзавец! – сам себя оценивает он через минуту. – Вместо того чтобы сочувствовать, я думаю только о себе, о мужском шовинистическом эго!»

– Один из полицейских, – продолжает Марыся, – наверное, их шеф, был здоровяк. Вонючий, грязный, самый настоящий палач, к тому же с гнилыми зубами. – Женщина отряхивается от отвращения. – Когда он сорвал дверь и перевернул закрывающий вход комод (заметь, чертовски тяжелый), то сразу бросился на маму. Мы с сестричкой лежали, скорчившись, на полу за кроватью. Схватив ее за волосы, бросил о стену, облапал… Как только он ее отпустил, она, как львица, защищающая львят, бросилась к нам, подскочила и прижала к сердцу.

Вспоминая те страшные события, Марыся зажимает пальцами рот и смотрит невидящим взглядом перед собой. Она вся погружается в трагическое прошлое.

– Помню, что он на минуту вышел из комнаты, оставляя всех в страхе и слезах. Мерзавец отец, который стоял в коридоре, не сделал ни единого шага в нашу сторону, чтобы нас защитить. Слышен был их шепот, а потом горловой, противный смех бандюгана. Мама сидела с нами на полу не шевелясь, как если бы была только сторонним наблюдателем происходящих событий. Лишь водила глазами, ожидая нового нападения. Вдруг мой отец вбежал в спальню, сгреб нас с Дарьей под мышку и вышел. Так вот просто. Ни разу не оглянувшись. Ему было наплевать, что станет с женой. Он перечеркнул годы супружества и любовь одним росчерком пера.

Воцарилось молчание. Тихо стало так, что слышался шум в ушах. Однако ни Марыся, ни Хамид не произносят ни слова. Каждый из них тонет в собственных размышлениях. Им нелегко, их сердца кровоточат, а души плачут. Женщина чувствует себя так, словно пережила катарсис, а мужчина – словно погрузился в грязь.

– Все, что я помню, – продолжает Марыся после долгой, как вечность, минуты. – Когда я была уже взрослой, мама только подтвердила мои детские воспоминания. Мой любимый папочка, а ее любящий муж недолго думая обменял ее на свою чертову фундаменталистскую шкуру. А представитель ливийской полиции, боровшийся с терроризмом, за свободу отца получил плату натурой.

– Хочешь, я налью тебе виски?

Хамид уже не выдерживает, он должен принять обезболивающее перед продолжением рассказа. Он все же вздыхает с облегчением от того, что его чистую и невинную жену пощадили.

– Позже, сейчас дай закончить. Не хочу это затягивать, поверь.

Марыся грустно улыбается при виде потерянного выражения на лице мужа. «Он никогда бы так не поступил, – думает она. – Не все арабские мужчины такие подлые. Он возмущен, как всякий порядочный человек».

– Сейчас расскажу тебе что-то, но это оставь, пожалуйста, при себе.

Она хватает Хамида за вспотевшую, холодную руку.

– Я даже не имею понятия, знает ли об этом Лукаш… – приглушает она голос, а муж согласно кивает. – В тот памятный полдень моя мама, молодая женщина, была многократно изнасилована в нашем семейном доме в Триполи с полнейшего согласия моего отца. Позже этот тип, животное, мерзавец, ничтожество, – у девушки просто перехватывает дух, пока она подбирает слова, чтобы передать степень никчемности отца, – не зная, что с ней делать (должен ведь он устранить свидетеля своего подлого предательства), вывез ее в Сахару к далекой родне. Те за деньги, не задавая вопросов, неоднократно занималась неудобными для семьи Салими людьми. Во время пребывания моей мамы в селении Аль-Авайнат там находился мой двоюродный брат, который болел СПИДом и был стыдом и позором для почтенного семейства. Его нужно было убрать с глаз долой, укрыть от пуританского ливийского общества. Бедный угасал там долгие месяцы, и моя мама в меру своих сил помогла ему достойно уйти на тот свет.

– Wallahi! – выкрикивает Хамид. – Позор – это то, что они оттолкнули и выбросили родственника, когда ему была нужна помощь, но не его болезнь! – возмущается он. – Извини, я больше не буду тебя перебивать, – шепчет он, прикладывая два пальца к губам.

– Бедуины относились к маме как к изгою общества и рабыне, которая выполняла всю самую тяжелую и грязную работу. Она не могла никому пожаловаться, не было никого, кто бы за нее заступился. Она рассказывала мне только о паре случаев из ее ежедневной жизни. Вспоминала, что там также была несколько раз изнасилована. Такова жизнь женщины в мире, которым правят сильные, а все объясняется в каком-то извращенном свете. Вина всегда на ни в чем не повинном существе.

– Не говори! Так это выглядит в диких местах, у черта на куличках, там нет никаких законов.

– Я сейчас не буду с тобой спорить на эту тему или ругаться. Я хотела бы только закончить трагическую историю мамы.

«Можно?» – спрашивает она взглядом, а муж отвечает кивком.

– Через два года она сбежала из рабства и наткнулась в Сахаре на Лукаша, который волею судеб был там на экскурсии и осматривал древности. Он вместе с другими добрыми людьми бескорыстно ей помог.

– Слава Богу! – терпеливый слушатель вздыхает с облегчением.

– Тогда она связалась с моей теткой Самирой, которая участвовала в вывозе нас из Ливии. Мы приехали из Ганы в отпуск в Триполи. Тетя уговаривала меня, как умела, пойти на праздник Святого Николая в польское посольство. Но ни словом не обмолвилась, что моя мама жива и что встреча была организована, чтобы передать ей меня и Дарью. Я ничего об этом не знала. Не хотела даже слышать о глупой детской игре и выбрала взрослое развлечение с Маликой и ее подругами. Я сама виновата в том, что не покинула тогда Ливию вместе с матерью и младшей сестрой. Поэтому ни к кому не могу иметь претензий и не должна обвинять мать в том, что она недостаточно старалась и любила меня.

– Она пережила такие ужасы, – восклицает Хамид. – Оставить ребенка и не знать, увидит ли она его когда-нибудь еще.

– Ну конечно! Моя бедная мама в молодости хлебнула достаточно испытаний судьбы. А сейчас на те старые, почти забытые события, которые остались в воспоминаниях или же в подсознании, наложились последние переживания времен ливийской революции, в которой случайно пришлось нам обеим, к сожалению, принимать участие. Мы оказались в плохом месте и в плохое время. А потом уже не было пути к бегству, – поясняет она мужу, который терпеливо ждет ее отчета о событиях в Ливии. – О том, что мама там пережила, совершенно ничего не знаю. Она не поделилась. Ты ведь знаешь, что мы разделились почти в самом начале нашего страшного и, надеюсь, последнего ливийского приключения. Она закрылась в себе накрепко, но, видно, сама с этим не справится.

– Ты тоже мне об этом периоде не много рассказывала, а, пожалуй, есть о чем, – тихо говорит чрезвычайно деликатный арабский супруг.

– Я должна еще созреть, – поджимает Марыся губы. – Я все же не так щебечу, как мама, хотя тоже душу в себе ужасы, с которыми столкнулась. Когда-то они из меня выплывут, дай мне время, прошу.

Она смотрит на него умоляющим взглядом.

– Да, конечно. Я ведь тебе полностью доверяю, Мириам.

Муж с теплотой смотрит ей в глаза, утешая, гладит по руке. У молодой жены эти слова вызывают внутреннюю дрожь и разрывают сердце. «Хорошо, что я умею собой владеть. Надеюсь, не видно, как страшно я боюсь и как мучусь из-за своей гнусной измены. Какая же я лгунья! – линчует она себя, не моргнув глазом, с выражением полнейшего безразличия на лице. – Я подлее и отца, и тетки Малики!» – безжалостно критикует она себя.

– Может, Дорота сходила бы к какому-нибудь психологу или психотерапевту?

Спокойный голос Хамида отрывает ее от размышлений.

– Скорее к психиатру! – говорит Марыся без обиняков. – Сейчас она хочет приходить ко мне ежедневно, потому что пристроила младшего братишку Адаша в детский сад и свободна. Собранная и готовая к жизни бабушка.

– Это прекрасно! – искренне радуется муж.

Он знает, что жена нуждается и обществе кого-то из близких, а не только в помощи прислуги.

– Но в здравом ли она уме настолько, чтобы справиться с задачей? – беспокоится молодая мама. – Не навредит ли она маленькой Наде?

– Ты с ума сошла?! Как ты можешь такое говорить? Как можешь так думать?! Она за нашего ребенка душу бы отдала! Ой, Мириам, Мириам! А может, вы бы так вместе и пошли сдаваться психо… – улыбается он ехидно.

Марыся с большим трудом, держась за ягодицу, встает на ноги и, смеясь, начинает в шутку боксировать мужа.

– Хорошо, хорошо, может, я сейчас чрезмерно впечатлительная и нервная, – поясняет она, запыхавшись. – Даже, кажется, есть основания для послеродовой депрессии!

Она смешно кривит лицо, подражая умалишенной.

– Но знай, что я буду находиться с сумасшедшей бабкой и ее любимой внучкой, а моей доченькой, постоянно и не спущу с них глаз и на пять секунд, – сообщает она серьезно и, подкрепляя свои слова, грозит пальцем.

– Ну, конечно, очень хорошо, – Хамид согласен на все и радуется, что повествование о семейной истории его жены подошло к концу.

– А сейчас идем в гостиную отдохнуть, – решает Марыся, вздыхая с облегчением. – Мне еще положено пару капель красного вина. Такова уж саудовская традиция, сам говорил.

Супруги смотрят друг другу в глаза и молча крепко обнимаются. Оба так счастливы, что есть друг у друга, что у них малышка, и забывают о том, что пережили. Для Марыси Ливия и все жизненные невзгоды далеко позади. Хамид больше ничего не хочет знать. То, что он сегодня услышал из уст жены, превзошло его самые смелые ожидания и психические возможности. Сейчас он хочет, чтобы все остальное осталось в тайне.

* * *

Через две недели после родов Марыся звонит Хамиду на работу.

– Иду на прием к доктору Сингх, – информирует его о визите. – Только не говори, что я должна идти с тобой!

Она заранее нервничает.

– Разве я что-нибудь говорю?

– Это мы уже проходили в начале моего пребывания в Саудовской Аравии, поэтому я хочу тебя упредить. Не вижу причины, чтобы муж шел с женой к гинекологу и держал ее за руку, когда доктор осматривает ее.

– Мириам!

– Да, да! Я знаю об этих новейших саудовских распоряжениях, которые гласят, что женщина не может быть допущена к доктору, если при ней нет махрама[5] или няньки. Это нездорово!

– Согласен с тобой. Я думал только, что тебе приятней будет пойти в компании, что будешь чувствовать себя уверенней. Я понимаю тебя прекрасно: интимная процедура – достаточно щекотлива сама по себе, но…

– Спасибо, котик.

После этих слов Марыся смягчается и перестает злиться.

– Я пойду с мамой, – сообщает она приглушенным голосом, хотя ее никто не подслушивает. – У меня хитрый план, – признается она.

– Это хорошо. Надеюсь, что отчитаешься обо всем, когда придешь.

– Может, даже сразу позвоню, но увидим, удастся ли.

Марыся не уверена в затее: она знает, какой упрямой может быть ее мать.

Женщина договорилась с Доротой встретиться перед главным входом в частную клинику Хаммади, в которой родила Надю.

Здравоохранение в Саудовской Аравии по-прежнему шокирует и Марысю, и ее маму-польку. Медицина здесь на наивысшем уровне. У саудовцев достаточно много денег, чтобы закупить новейшую аппаратуру, а также привлечь к работе самых лучших специалистов со всего мира. Больницы и небольшие клиники строят лучшие инженеры, придавая к общепринятым стандартам пышность и элементы архитектуры Востока.

– Когда вернемся домой, я покажу тебе кое-что. У меня есть такой альбом, где на снимке запечатлен акт медицинской помощи в Саудовской Аравии, пожалуй, сороковых годов. На фотографии Эр-Рияд, старый город, так называемая Дейра, она сейчас славится своим золотым базаром, а тогда была центром жизни горожан. Два грязных парня в галабиях[6] сидят на земле. Один – это медик, второй – пациент. Фельдшер пальцами вырывает зуб, всовывая грязные лапищи в рот больного, а рядом только небольшая жестяная миска с водой для дезинфекции рук лекаришки. Такой прогресс за такое короткое время! – Марыся не устает удивляться.

– Видишь, чего можно добиться благодаря деньгам?! Если ими умно распорядиться, то со временем можно сделать много хорошего. Хотя арабы барьера между верблюдом и «мерседесом» никогда не преодолеют, – ехидно улыбается Дорота. – Одного заездят, а другой разобьют.

Женщины пересекают большую в виде буквы С площадь перед клиникой. Посреди плещет фонтан, которых в Эр-Рияде полно на каждом шагу. Его окружают карликовые деревца. В некотором отдалении, под раскидистыми пальмами и акациями, дающими приятную тень, красивые деревянные скамьи с солидными коваными поручнями. Все в бежевом, коричневом и оранжевом цветах, наверное, для того чтобы успокоить решившихся на осмотр пациентов, что в конце концов на сто процентов подходит для Марыси. Выложенный бледно-розовым терразитом внутренний двор отделен от здания широкой полосой травы. Огромный вход с автоматически раздвигающейся дверью, большие кондиционеры под потолком, охлаждают как внутри помещения, так и снаружи у входа. Когда женщины переступают порог храма Асклепия, их окружают бодрящий воздух, повсюду приятные лица филиппинского персонала. Медики улыбаются. Чувствуется прекрасный запах свежезаваренного кофе с кардамоном, свежих булочек и лаванды. Нет смрада хлора, лекарств, хвори. Не видно нездоровых пациентов и никаких признаков болезни.

– Все, наверное, пришли сюда ради удовольствия… – комментирует Марыся, оглядываясь.

Рецепция сразу же напротив входа, очереди нет. Налево – широкий коридор, ведущий к отделению, в котором проводят осмотры педиатры и гинекологи. Войдя в просторную приемную, минуешь пару буфетов: с кофе и пирожными, натуральными соками, минеральной водой и горячими блюдами быстрого приготовления. Мини-пиццы и хот-доги просто кричат, чтобы их съели. Марыся подталкивает маму к бару.

– Аппетитно! Я страшно голодна, желудок уже прирос к позвоночнику, – жалуется она.

– Заскочим сюда после всего, – обещает Дорота. – Нужно спешить, ведь нам назначено на десять!

Она берет Марысю за руку и тянет за собой.

– Надеюсь, ты пришла натощак?

– Естественно.

Марыся прижимает рукой бурлящий живот.

– Не будь ребенком.

Людей множество, женщины с маленькими детьми на коленях и мужчины, играющие с малышами. Для всех есть места, удобные кресла вдоль стен и продолговатых кофейных столиков. На некоторых остатки еды или питья, игрушки, бутылки для новорожденных. Царит беспорядок, но не балаган. Каждую минуту приходит уборщик азиатского происхождения, который протирает пол и собирает мусор. Вода в больших баллонах доставляется non stop, потому что дети вечно хотят пить, к тому же им нравится сам процесс наполнения бумажной кружки в виде рожка. Удивляет факт, что маленькие саудовские дети в основном не орут, не мешают, слушают старших и интересуются младшими родственниками. Они сидят воспитанно на своих местах. Самые резкие движения, которые они совершают, – это болтание ножками. Родители тоже тихие. На что кричать? Марыся вспоминает семейные сходки в Триполи и приходит к выводу, что все малыши в этой клинике, должно быть, больны, потому что такое поведение детей ненормально. Даже новорожденные не плачут. Что-то невероятное. Ее Надя неплохо дает прикурить, хотя с момента появления кормилицы малышка не голодна и стала значительно спокойнее.

– Надеюсь, ты не принесла бакшиш[7] доктору Сингх?

Мать с беспокойством перехватывает Марысю перед входом.

– Если начнешь давать, то уже не перестанешь, а может, она даже сама начнет шантажировать.

Дорота тянет дочь в свою сторону и нервно заглядывает ей в глаза.

– Лучше всего прикидываться шлангом, как до сих пор.

– Мама, перестань нервничать. Принято, и не только в арабских странах, давать презент доктору в знак благодарности за заботу. Я ведь не буду говорить, что очень благодарна ей за то, что скрыла от мужа срок беременности и факт, что ребенок родился доношенным.

– Не говори этого так громко!

Дорота прикрывает дочери рот вспотевшей холодной ладонью, которую Марыся очень осторожно, но решительно отодвигает.

– Еще кто-то услышит, – шепчет мать в ужасе.

– Мамуля, мы разговариваем по-польски, поверь, что в этом зале нет ни одного человека, который был бы в состоянии нас понять. Перестань трепетать от страха, а то совсем ошалеешь.

Дочка обнимает расстроенную мать, и они входят в кабинет.

– Salam alejkum[8], – здоровается она, улыбаясь и сердечно пожимая маленькую руку индуски.

– А сколько ты ей хочешь дать? Чтоб не очень много, а то подумает, что это какое-то мошенничество, – по-прежнему горячится мать.

– Она специалист высокой квалификации и досконально все знает, – спокойно объясняет Марыся по-прежнему по-польски, но уже очень медленно. – Если врач признала и записала в карточке, что ребенок недоношенный, то сама является соучастницей обмана. Поверь мне, если дело выплывет, ее первой изобьют кнутом, бросят в тюрьму, а может, даже казнят. В ее интересах, чтобы обман не выплыл на свет божий.

– Alejkum as-Salam[9], – доктор мило приветствует пришедших и с интересом поглядывает на иностранок, шепчущихся о чем-то непонятном на шелестящем языке.

– На каком языке вы разговариваете? – спрашивает она заинтригованно.

Марыся прикладывает ладони к груди.

– Извините за бестактность. Моя мама – полька, я наполовину полька, наполовину ливийка, но очень неплохо говорю на этом в самом деле трудном европейском языке, – смеется она. – Госпожа доктор, я хотела вам сказать большое спасибо… – говорит женщина и кладет на письменный стол фирменный бумажный мешочек от Картье.

– Ну, не нужно было…

Сингх манерно жеманится, но через минуту протягивает руку и принимает презент, а медсестра-филиппинка поворачивается спиной, делая вид, что ничего не видит.

– Перейдем сразу к осмотру?

Марыся встает.

– Я хотела бы, чтобы это закончилось как можно быстрее. Это не очень приятно.

Марыся улыбается, немного нервничая.

Она раздевается за ширмой, кладет одежду на железную больничную кровать с мягким матрасом, застеленным толстым бумажным полотенцем. Медсестра накрывает девушку тонким пледом, чтобы она чувствовала себя комфортно. Гинеколог осматривает пациентку чрезвычайно осторожно. Прежде смазывает специальным обезболивающим гелем с мятой, а только потом, через минуту, применяет инструменты. Она ощупывает живот, придавливая его через ткань, чтобы никто не обвинил ее в том, что немусульманка прикасается к мусульманке. Дорота в это время сидит молча в кресле и смотрит перед собой невидящим взглядом. Лицо ее белое с легкой нездоровой желтизной. Она постоянно чистит ногти или грызет их. Видно, что ее что-то страшно раздражает.

– Вот – на исследование мочи и на свертываемость крови.

Доктор вручает Марысе распечатанные на принтере направления.

– Можете их сделать в течение недели с момента выдачи, необязательно сегодня, – заканчивает доктор, довольная общим состоянием здоровья молодой пациентки.

– Так вы сейчас идете к моей подруге-невропатологу? – посвященная в дело, она смотрит на Дороту, мило ей улыбаясь. – Она вас уже ждет.

– А для чего? Что происходит? – мать срывается со стула.

– У тебя послеродовая депрессия? – нетерпеливо спрашивает она дочь. – Каждая через это проходит. Это проходит само и не стоит колоть какие-то отупляющие лекарства.

– Мама, ты должна начать лечиться, – Марыся решается наконец, как с моста в воду плюхнуться, сказать ей правду. – Ты один сплошной комок нервов.

Доктор поворачивается боком к беседующим дамам и опускает взгляд.

– Ты с ума сошла! – Дорота выкрикивает это по– польски. – Может, ты бы хотела запереть меня в психиатрическое, потому что я слишком много знаю?! Потому что я знаю все твои позорные тайны, голубушка?!

– Мама!

– Да ты девка легкого поведения! Вы, арабы, всегда так поступаете! Вывезти в пустыню, запереть в клетке, замуровать, даже убить человека, чтобы скрыть свои позорные поступки!

Доктор Сингх машинально перекладывает бумаги на письменном столе, только поднятые вверх брови свидетельствуют о том, что она слышит скандал, который происходит на незнакомом ей языке.

– Мама! Успокойся, черт возьми! – кричит дочь, возбужденная до крайности. – Тебе должен помочь специалист, потому что ты не в состоянии с этим справиться!

– Пойми, мы все хотим тебе добра, – говорит она уже спокойнее.

– Так, значит, вся моя любимая семейка вступила в сговор?

– Никакого сговора нет! Пойдем отсюда, а то ведь ждут следующие пациентки.

Они выходят, бормоча слова прощания себе под нос и опустив от стыда головы.

– Ты хотела пойти что-нибудь съесть или выпить кофе, – мать берет Марысю под руку и при этом выглядит так, как будто из нее выпустили весь воздух.

– Но уже время…

– Это арабская страна, час или два в ту или другую сторону не имеет значения. Правда же? – она поднимает заплаканные поблекшие глаза и грустно смотрит: – Извини за мои слова, но…

– Ничего, – дочь прижимается к худенькому телу матери. – В семье разные вещи можно произносить. Главное – не держать обиды в сердце.

– Знаешь, когда мы еще были в Ливии, то те страшные вещи, которые там произошли, не мучили меня так сильно, не лишали меня сна. Постоянно что-то случалось новое, поминутно я слышала о трагедиях или была им свидетельницей. А здесь все начало возвращаться. Прошло столько времени, а мне кажется, что я все еще там. Я среди любящих людей и страшные воспоминания должны поблекнуть, утратить свою убийственную силу, уйти в небытие. А у меня наоборот: они мучат меня днями и ночами.

– Может, если бы ты рассказала кому-нибудь, что там произошло, тебе бы легче стало? Выбрось это из себя! – советует младшая, но тоже умудренная опытом женщина.

– Кому? Тебе хватает собственных огорчений и тайн, которые ты должна скрывать до конца жизни. Я не буду тебе добавлять свои.

Марыся должна признать, что мать права: действительно, ее большой секрет постоянно висит над ней как дамоклов меч. Сколько бы она ни старалась о нем забыть, достаточно бросить один взгляд на маленькое личико Нади, и снова она видит нос, рот, скулы Рашида. Рашида, в котором так позорно ошиблась. У нее сбивается дыхание и сердце останавливается при мысли о том, на что ее добрый муж окажется способен, если узнает когда-нибудь об этом. Даже когда она представляет себе это, дрожь пробегает по спине.

– А Лукаш? – шепчет Марыся холодными губами, садясь на деревянный стульчик в больничном баре.

Она потеряла аппетит, ей нехорошо.

– Я должна была бы ему признаться, что снова попала в объятия бывшего мужа, потому что у меня ноги подкосились при одном его виде? Потому что я, старая баба, а не, как раньше, глупая коза, никогда…

Дорота умолкает. То, что она хотела рассказать, не может выговорить.

– Ну, на этом конец, уже никогда это не повторится!

– Что тебе купить? Колу и капучино?

Марыся должна промочить горло, которое совсем пересохло, и надеется, что все же сможет принять тяжесть воспоминаний матери на свои молодые плечи. Она быстро возвращается к столику, ставит чашки, жестянки и пластиковые стаканчики и смотрит в ожидании на мать.

– Ну и что там стряслось? Говори уже! Я выдержу любую историю, даже самую страшную, потому что сама такая…

– Сумасшедшая? – мать перебивает и тихо смеется, а Марыся к ней присоединяется.

– Психую только иногда, зато такая же, как и ты, загадочная, лживая, порочная, замаранная, изнасилованная… Я о чем-то забыла? – шутит она.

– А убивала кого-нибудь? – внезапно серьезно спрашивает Дорота.

Дочь замирает и быстро дышит через нос, что видно только по ее двигающимся ноздрям. Воцаряется неловкое молчание.

– Предполагала это, – тихо признается Марыся. – Еще в Ливии была уверена, что ты лишила его жизни.

Она отходит от первого шока.

– Не хотела мне рассказывать, избегала меня, сколько я у тебя ни спрашивала. Должна тебе признаться, что после стольких месяцев почти забыла об этом деле.

Марыся грустно упрекает себя в том, какая же она страшная эгоистка.

– А я нет. К сожалению.

– Значит, может, пришла пора, чтобы ты поделилась со мной этим кошмаром.

– А не будет ли это для тебя…

– Нет! – решительно отвечает дочь.

– Помнишь, любимая, как во время той страшной арабской весны мы встретили его перед нашим домом в Триполи? – Дорота начала мгновенно, словно только и ждала приглашения.

– Прижимал нас с такой теплой улыбкой, так крепко меня прижал, что я вся окаменела. А потом стал напротив и сладко строил глазки, – она пристыженно опускает взгляд. – Должна признать, что он очень красиво постарел. Отпустил волосы, над ушами они ложатся у него красивой волной. Только виски немного поседели, но это не старит его, только добавляет красоты. Лицо, как всегда, безупречно выбрито. Он был одет в костюм, наверняка итальянский, с жилетом и белой рубашкой. Туфли тоже как из журнала, кожаные и самого модного фасона.

Марыся в шоке от того, что мать помнит столько подробностей. Сама же она вспоминала только его противное, фальшиво радостное лицо и холодные глаза.

– Должно быть, ему очень повезло, – продолжает Дорота. – В конце концов, вор обобрал всю богатую семью.

– Не нужно было с ним вообще связываться, тем более садиться в его машину, – упрекает ее дочь.

– Эх! Ты не знаешь жизни! Иногда нужно идти на компромисс и только.

Дорота, как и тогда, машет пренебрежительно рукой, но сейчас прерывает взмах и рука замирает.

– Можно с каждым, только не с этим человеком. Сейчас я это знаю. Я, к сожалению, будучи с ним, всегда забывала, с кем имею дело.

– Мама, ты не разбираешься в людях! Вообще! – дочь с неодобрением крутит головой, а мать только соглашается.

– Ты видела злой блеск в его глазах, а я нет. Как всегда, потеряла голову. Он многократно строил козни и рыл мне могилу, а я последней об этом догадывалась. Я идиотка! – признает она, улыбаясь краем губ. – Села в его чертов автомобиль и заметила бешенство на его лице только тогда, когда он с треском захлопнул дверь с моей стороны. Потом обошел машину, сел за руль и мгновенно тронулся. Ты его разозлила тем, что не поехала с нами. Он хотел рассправиться с обеими одним махом и наказать двух своих строптивых женщин.

– Мой чертов папашка!

Марыся в бешенстве проклинает отца так, что даже сидящие за столиками рядом смотрят осуждающе на шумную девушку. «Слава Богу, что они не понимают наших слов, а то еще вызвали бы полицию», – думает Марыся.

– Не знала точно, что он задумал, но сердце сразу подпрыгнуло у меня к горлу, – Дорота, ни на что уже не обращая внимания, продолжает свой рассказ. – «Где Марыся? Подождем Марысю!», – кричала я, как сумасшедшая. А когда повернулась, увидела, как ты бежишь по улице и машешь руками. «Чертова строптивая соплячка, – так назвал тебя твой папочка, бесился при этом и нервно покусывал верхнюю губу. Говорил, что нужно было с тобой смолоду иначе поступать. А то выросла чересчур упрямая мерзкая бабища. В эту минуту я поняла, что ты знала его лучше, – признает Дорота.

При этих словах матери на лице Марыси появляется выражение, которое легко можно истолковать: «Разве я не говорила?»

– От испуга у меня даже дыхание перехватило. Пятна летали у меня перед глазами. Я повторяла только одно: «Какая же я глупая идиотка! Какая же я глупая идиотка!» Потом в отчаянии я провела рукой по двери, стараясь открыть ее и выскочить на ходу. Но на секунду раньше до моих ушей донесся звук автоматически закрывающегося замка. Ахмед противно засмеялся и выкрикнул: «Сиди, где сидишь, и не дури! А глупая ты всегда была, Блонди». Я должна была признать, что он прав. Несмотря на то, что жила с ним столько времени и знаю его как свои пять пальцев, снова ему поверила! Однако когда это до меня дошло, я в приступе отчаяния бросилась на него. Приподнявшись, я наклонилась в его сторону и колотила кулаками по его голове. Я не хотела ему позволить, чтобы он снова разлучил меня с тобой.

Дорота хватает ладонь Марыси своей холодной вспотевшей рукой и сдавливает ей пальцы.

– Ахмед отмахивался от меня, как от назойливой мухи, чертовски меня проклиная. Но удары становились все более чувствительными. Мерзавец резко затормозил, а я ударилась о переднее стекло машины и безвольно сползла на коробку передач. Я услышала тогда слова моего «экс». Он говорил, что Аллах его услышал, и я наконец-то попала в его руки. Цедил он это сквозь стиснутые зубы. Еще говорил, что сможет смыть позор, которым я его покрыла. Представляешь! – выкрикивает Дорота, забывая, что находится в общественном месте.

Сидящие рядом саудовцы быстро отходят от столика.

– И конечно, называл меня шармутой[10]. Он был отлично подготовлен к реализации своего очередного подлого плана: потянулся к бардачку на двери водителя и молниеносно вытянул мешочек с маленькой бутылочкой и носовым платком. Потом усадил меня на сиденье, прислонил мою разбитую голову к боковому стеклу и прижал средство для усыпления к носу. Как сквозь туман, дошло до меня произнесенное спокойным и довольным голосом: «Добрых снов, Блонди». Потом все это размылось и улетело в никуда.

Когда я очнулась, то почувствовала во рту сухость и странный привкус, а в носу – незнакомый запах. Я осторожно отодвинула край пледа, накрывающего меня с головой. Я по-прежнему сидела в кресле пассажира. Слава Богу, на этот раз он меня не бросил в багажник, как тогда, когда вывозил в Сахару. Снаружи серело, через минуту должно было стемнеть. Я узнала безлюдную дорогу в Тунис. Прищурила глаза, чтобы расшифровать, что написано на арабском указателе: «Зуара – десять километров». В эту минуту Ахмед резко повернул влево, пересек две полосы почти пустой автострады и съехал на боковую каменистую дорогу. Я очнулась, наверное, в последний момент. Интересно было только, какой конец меня ждет. Молилась лишь, чтобы долго не мучиться, и тихонько плакала.

У Марыси сами собой из глаз льются слезы. Мать вытирает их верхней частью руки, а дочь вытаскивает платочек и громко сморкается. Она не хочет этого слушать, но знает, что должна, должна вместе с мамой нести этот крест. Справится, еще и это поднимет, но ей страшно грустно. Из горла вырываются тихие всхлипывания, которые она мгновенно душит, покашливая. «Я сильная, намного сильнее, чем она», – мысленно говорит она себе.

– Да, мама? – дочь уже готова к продолжению рассказа.

– Знаешь, моя любимая, что тогда я почувствовала охватившее меня успокоение. Мне не хотелось больше бороться, я была так измучена. Думала: пусть свершится воля божья, пусть все это закончится… Ахмед говорил со мной, не зная, что я уже не сплю и в сознании, что, несмотря на мои преклонные года, я неплохо сохранилась. Он беспардонно касался моих бедер, а я только задерживала дыхание. Прежде чем со мной покончить, он хотел еще раз мной попользоваться, не мог просто так меня отпустить. Он так сально и сладострастно хохотал! Остановил машину под раскидистой пальмой, окруженной низкорослыми, может с метр высотой, кустами. Тут же рядом стоял маленький квадратный сарайчик из пустотелого кирпича. Ахмед радовался, что есть место. Выйдя из машины, он открыл дверь со своей стороны, и сразу внутрь машины ворвался резкий пустынный воздух. Он овеял мне лицо, легко коснулся спутанных волос. Я почувствовала, как ко мне возвращается жизнь. Я глубоко вздохнула. Осторожно проверила, не связаны ли руки и ноги, и обнаружила, что нет. Может, у него не было на это времени. Кроме отступающей одури после усыпляющего средства и боли в виске, меня ничто не беспокоило. Ахмед резко открыл дверь, и я, ничего не подозревая, вывалилась из нее, как мешок картошки. Я лежала на боку на мелких камешках, которые ранили руки и щеку. Мои мышци после наркотического средства стали вялыми. Трудно было даже рукой двинуть. Он кричал на меня и приводил в чувство. Сообщил, что меня ждет еще одно удовольствие в жизни. С этими словами он схватил меня за воротник рубашки и грубо потянул к смердящему сараю. Помню этот домик, как будто это было вчера. Маленький, грязный, неоштукатуренный, снаружи его украшали многочисленные граффити. В нем был только проем, в который никогда не вставлялись ни рама, ни стекло. Вход – большая дыра без двери. Внутри было почти совсем темно. Твой отец бросил меня, свою жертву, в центр и недовольно осмотрелся. Я видела, как он хмурился и прикладывал руку к носу, желая приглушить смрад. Там можно было задохнуться. Парень хотел как можно быстрее закончить с этим делом, мигом расстегнул пояс на брюках, пуговицу и молнию.

– Хочешь чего-нибудь выпить?! – прерывает рассказ Марыся, срываясь. – У нас уже все закончилось, я принесу воды, – говорит она и мигом бросается к стойке бара.

Она не думала, что мать будет описывать все с малейшими подробностями. Этого она уже не вынесет. Она трясется как осиновый лист. Когда обеспокоенный кельнер спрашивает, есть ли у нее десять риалов, Марыся поначалу не может открыть сумочку, а потом – кошелек. Она хватает прохладные бутылки и прикладывает одну из них ко лбу. Она стоит спиной к столику, за которым сидит мать. «Пусть она не видит моего возбуждения, – решает она. – Мать это пережила, а я только слушаю и не в состоянии выдержать».

«А сколько же такого рода воспоминаний она носит в своем сердце и голове?! – спрашивает себя Марыся. – Какая же она бедная, несчастная, моя мамуля! Когда она выбросит все из себя, вместе с теми страшными подробностями, наверняка почувствует себя лучше».

– Холодная вода, мамуль.

Марыся улыбается, нежно гладит по щеке умудренную жизнью женщину.

– Давай, что было дальше? – спрашивает она заинтересованно.

– Переборщила с мелкими подробностями? – иронизирует Дорота. – Выдержишь это или надо сократить?

Женщина беспокоится, так как состояние дочери не ускользнуло от ее внимания.

– Конечно, конечно! Говори обо всем! – Девушка охотно соглашается, как будто речь идет о том, чтобы съесть пирожное.

– Что ж… Я лежала в середине сарая, как бревно, и в панике осматривалась по сторонам, – продолжает Дорота свой рассказ. – Заметила кострище с остатками еды, поржавевшими банками из-под тунца и окурками. По углам мусор и человеческие экскременты. Под одной из стен лежала свернутая заплесневелая и дырявая циновка. Я старалась подняться, оперлась руками о пол и, когда пошевелила пальцами, почувствовала возвращающуюся в мышцы силу. Я нащупала приличных размеров камень с острыми, как нож, краями. Это не был песчаник, он идеально помещался у меня в руке, чему я была рада. Ахмед наклонился надо мной и притянул к себе.

Дорота кашляет, а Марыся до боли стискивает зубы.

– Sorry, но мне казалось, что меня вот-вот вырвет. Вместо этого я сильнее закусывала губы. Этот дебил, извращенец, выродок… назвал меня тогда потаскухой! Он пришел к выводу, что я еще хочу с ним переспать! А как он был доволен! Уверен в себе и в том, что ему все позволено! Он резко опустил мою юбку, разорвал трусы и, держа меня за бедра, уже хотел сделать свое дело.

Дочь, слыша это признание, закрывает глаза рукой и сглатывает. Она чувствует, что ее сейчас вырвет, но поскольку ничего нет в желудке, она в состоянии побороть тошноту. Она делает большой глоток прохладной воды.

– Этого я больше не могла вынести. Я выскользнула из потных лап моего насильника. Упала на колени, но удержала равновесие, упираясь ладонями. Я молниеносно повернулась к палачу лицом.

Марыся закрывает ладонями рот, но Дорота этого не видит, так как в эту минуту находится словно в другом месте.

– Я размахнулась. Приличных размеров камень попал в срамное место моего бывшего мужа. Ахмед издал рык, который перешел в завывание. Он согнулся пополам, хватаясь за промежность, потом, как в замедленной съемке, стал на колени, завалился на бок, по-прежнему согнувшись, с руками на гениталиях. Я же сразу натянула юбку и стала, расставив ноги над человеком, который был причиной всех моих несчастий и мучений. Он все еще был жив, но я решила, что этот ад раз и навсегда должен закончиться. Не раздумывая, я стиснула в ладони твердый камень. Ахмед с изумлением и по-прежнему с презрением смотрел мне в прямо в глаза. Все время его взгляд передо мной. Тогда, в том небольшом вонючем сарайчике я уже не поддалась его взгляду. Он меня уже не мог загипнотизировать. Медленно я выровняла дыхание и собрала силы в кулак. Я нанесла первый удар, а за ним второй, третий…

Дорота машет рукой, имитируя давно нанесенные удары.

– Он беспомощно лежал на грязном песке в разбросанном пепле кострища. Его разбитая голова находилась недалеко от большой, высохшей кучи дерьма. Там его место!

Женщина сопровождает слова невообразимой ненавистью и отвращением, наклоняется над столом и касается потным лбом его столешницы.

– Куски окровавленной кожи и обломки кости приклеились к моим рукам. Я мыла их многократно, стараясь избавиться от этого, и все равно видела под ногтями засохшую кровь.

Марыся замирает, но через минуту чувствует, как содержимое желудка подступает к горлу. Ее рвет в пустую уже кружку из-под кофе.

– Мадам, вам не нужен доктор? – мгновенно подбегает услужливый кельнер, а за ним санитар.

– Вы себя хорошо чувствуете? – задает он глупый вопрос: женщина выглядит, как труп.

– Спасибо, все в порядке. – К Марысе медленно возвращаются силы. – Я выйду на свежий воздух, мне станет лучше.

Обе едва тащат ноги в больничный двор. Дочь допивает последний глоток теплой уже воды и подкуривает сигарету, вытянутую из пачки матери.

– Конец. По крайней мере, он не сделает вреда ни мне, ни моим дочерям, никому другому, – делает вывод Дорота.

– Это хорошо.

Дорота меняет тему.

– Привезла себе из Польши травяные порошки, но они и успокаивают, и усыпляют одновременно. А я не хочу спать! Каждую ночь возвращается ко мне тот ужас. Каждую ночь вижу его лицо, а сейчас даже уже наяву, – признается она грустно.

– Тебе нужны лекарства не для сна, а для стирания памяти. Может, не всей, но большей ее части, – Марыся грустно улыбается. – И для этого нужны специалисты.

– Но мне уже лучше, – нервничая, убеждает ее Дорота. – Я рассказала тебе большую часть моих «чудных» воспоминаний. Может, когда они вышли на свет божий, то улетучатся? Как думаешь?

– Я думаю, что ты созрела для визита к доктору.

– И что я этой мудрой докторше для сумасшедших должна рассказать, а? Может, правду?

– Часть правды, скорее, ее вариант. Расскажи ей, что у тебя кошмары, в которых к тебе все время приходит чудовище. Этот упырь преследует тебя каждую ночь и пугает. Ты хочешь от него избавиться. Описание должна придумать, руководствуясь собственным воображением.

– Что ж, будет даже очень правдоподобно. Так что, идем, доченька?

Мать обнимает взрослую дочь и с нежностью кладет голову на ее плечо.

– Как хорошо, что ты рядом со мной. Я так сильно тебя люблю, – шепчет она счастливо.

* * *

Сорок дней с рождения Нади пролетели так быстро, что не успели и глазом моргнуть. Наступил долгожданный момент посещения семьи и знакомых. Такова давняя арабская традиция. На самом деле hafla usbu[11] должна проходить через семь дней после рождения. Но молодые родители, желая защитить любимую дочурку, решились перенести прием, так как совсем недавно бушевала эпидемия свиного гриппа. А сейчас снова говорят об очередной инфекции. В условиях Саудовской Аравии, где миллионы паломников свозят всю возможную заразу, лучше не подпускать толпу к слабому и беззащитному новорожденному. Женщина-арабка после родов и ее маленький ребенок находятся под усиленной охраной ближайшей родни все сорок дней не только из соображений защиты от инфекции и бактерий. Делается это, чтобы уберечь новорожденного от «дурного глаза» и проклятий. Этот очень старый предрассудок по-прежнему заботливо культивируется.

– Несмотря на то что все женщины из моей семьи обижены на то, что их не пригласили раньше, думаю, что кто-нибудь все же придет, – радует Хамид жену, которая в виде исключения встала чуть свет вместе с ним.

– На пригласительных я просил вписать часы от десяти до шестнадцати. Если бы мы сидели весь день, то измучились бы.

– Хорошо, очень хорошо. Кроме того, мама пригласила поляков на семнадцать, значит, сегодня гости будут нас оккупировать с утра до ночи.

– У меня кое-что для тебя есть, молодая мамочка.

Муж вбегает в гардеробную, где прячет презент.

– Сегодня ты должна быть в новой одежде.

Он вручает жене чехол, в котором скрывается сюрприз.

– Что это?

Марыся распаковывает подарок и старается скрыть, что не очень-то в восторге, но это не очень хорошо выходит.

– Надень и не морщься. Испокон веков на такие приемы женщины после родов надевали длинные широкие платья.

– Нет, но… ткань хорошая, но…

Марыся через голову набрасывает на себя домашнее платье.

– Я в нем тону! – улыбается она жалобно.

– Ну, первый сорт!

Хамид щупает тонкий шелк, который переливается у него через пальцы.

– А я не могу надеть что-нибудь более сексуальное? Смотри, как я выгляжу! Как тельная корова!

Девушка крутится перед зеркалом и тяжело вздыхает. Темно-голубое платье украшено рисунками ручной работы: спереди – изображение гейши, а сзади – большой павлин с распущенным хвостом. Концы рукавов и низ оригинального платья расшиты цирконами, которые украшают и брошь с изображением японки. Также они блестят в глазах и перьях на изображении птицы.

– Красивая вещь, немного не мой размер.

– Где-то там есть шарф для подвязывания.

Хамид подходит к жене сзади, заводит руки ей за голову и неумело застегивает на ее шее тяжелое колье.

– Что это?

Сейчас глаза Марыси искрятся почти таким же блеском, как большие синие сапфиры и окружающие их бриллианты.

– Презент от счастливого отца. Знаю, что ты предпочитаешь комплекты, поэтому есть еще браслет, перстень и серьги. Только не говори, что я должен их застегивать, – смеется муж, целуя супругу в шею.

– Ты сумасшедший!

Марыся поворачивается к нему лицом.

– Сколько же это стоило? Я… не заслужила, – шепчет она, а большие, как горох, слезы текут по ее щекам.

– Как же?! Ты подарила мне долгожданного ребенка. Ты со мной, а это для меня означает все, потому что я тебя очень люблю, Мириам.

Хамид нежно целует ее в губы.

– Я тебя тоже. Ты такой добрый! – растроганная, она шмыгает носом. – Сейчас я должна признать, что к этому украшению то платье – мечта!

– Хорошо тебе развлечься, – он поворачивается к выходу. – Я уже опаздываю, должен лететь! Увидимся около пяти.

– Арабок принять наверху, в спальне? – переспрашивает она по-прежнему шокированная.

– Да, сейчас Альпана принесет Надю, а Нона будет подавать напитки и сладости! – кричит Хамид из-за двери.

Женщина чувствует, будто ей не хватает воздуха. Садится на кровать и вяло касается дорогих украшений. «Я этого не стою, – шепчет она. – Как и твоей любви». Полная стыда, она опускает голову.

– Марыся?! – через минуту слышит она голос матери. – Я видела, как мой зять выбегал из дома. Что-нибудь случилось?

– Не хочет опаздывать на работу и только.

Дорота входит и застает дочь с выражением грусти на лице, сжимающей в безвольной руке свои новые драгоценности.

– О, я не могу! Это правда? – глаза женщины выходят из орбит. – И какое платье! А чем же оно расшито?

– Наверное, какими-то кристаллами или цирконами, – говорит Марыся бесцветным голосом.

– Ты что, глупая?! Фальшивка никогда так не будет блестеть! Счастливица ты! Я так рада!

Мать после последнего визита в больницу Хаммади просто ожила. Неизвестно только, так ей помогло признание своей вины или выписанное психиатром лекарство.

– Я не заслуживаю ни его любви, ни подарков.

Молодая жена признает то, что ее так мучит, и взрывается безутешным плачем.

– Я обычная гулящая девка, шлюха самого низкого пошиба! – кроме того, что она говорит по-польски, еще и приглушает голос. – Как я должна ему смотреть в глаза?! Ну, расскажи мне! Как?!

– Перестань уже!

Дорота вытирает ее мокрое от слез лицо, когда в комнату неуверенно заглядывает кормилица со служанкой Ноной.

– Расставляйте, расставляйте все! – показывает она рукой. – Fisa, fisa[12]! Гости сейчас придут!

– Прекрати расклеиваться, – строго говорит она дочери, надевая на нее остальные украшения. – Ведь ты крепкий орешек, тверже, чем я. Это был хороший выход, единственный! Она сжимает ей руку и в подкрепление своих слов кивает головой.

– Нужно было ехать в Польшу, – Марыся старается справиться с отчаяньем. – Сейчас, если дело выяснится, меня ждет неизбежная смерть, а маленькую Надю в лучшем случае сиротский приют.

– Выкинь из головы эти глупости! Что ты рассказываешь?! Успокойся! Марш в ванную и вернись сюда, как новая! – она притворяется суровой, но вся внутри дрожит, потому что слова дочери глубоко ранят ее сердце.

«Может, действительно, нужно было ее вывезти? – думает она в панике. Если возьмут пробы ДНК, то Марысе хоть ложись и плачь. В этой стране за измену мужу – смертная казнь, и никакой кассации. Господи Боже мой! Хуже нельзя было набедокурить!»

– Летом поедете с нами в отпуск в Польшу.

Дорота просовывает голову в ванную и видит, как расстроенная дочь старается накрасить глаза кохлем[13].

– Может, Хамиду понравится, а при его капиталах еще сделает неплохой бизнес.

– Думаешь? – недоверчиво спрашивает Марыся.

– Уверена! А если там что-то выплывет, то в нормальных странах существуют современные суды и разводы, и не умерщвляют неверных жен. Тем более не отрубают головы. – Она шутливо улыбается, стараясь развеселить дочь.

– Посмотрим. Я сама себе уготовила такую судьбу.

Марыся громко высморкалась в клочок туалетной бумаги.

– Но хуже всего то, что я его люблю и мне больно от моей измены так, если бы я изменила самой себе. Не знаю, почему так поступила. Просто не знаю! – она снова готова заплакать.

– Salam alejkum, есть здесь кто-нибудь?! – слышат они голос первой женщины, а следом вплывает в спальню с десяток других. Все тискают Марысю, восхищаются ее красотой, фигурой и, конечно же, украшениями.

– Хамид, наверное, просто с ума сошел! – выкрикивает одна.

– Эти цацки должны стоить с полмиллиона! – подключается другая.

– Долларов, конечно же! – комментирует следующая, цокая с неодобрением языком.

– А где малышка? Не слышу плача! – тетка Хамида, Лейла, первой вспоминает, зачем сюда пришла.

– В колыбели, мои хорошие.

Марыся с улыбкой показывает на красивую кроватку на колесиках с розовым тюлевым балдахином.

– Спит себе спокойно.

– Ой, какая она красивая! Но какие у нее волосы?! – кричит какая-то из женщин с ужасом.

– Как огонь! А глаза светлые? Голубые?! Арабский ли это ребенок? Нашего Хамида? – удивляется другая родственница.

– Мои дорогие!

Марыся даже вспотела, слыша эти слова, она не в состоянии пробиться через женщин, толкущихся над ее доченькой.

– Успокойся, – оттягивает ее Дорота.

– Терпение Нади через минуту закончится, и ее крик отгонит этих глупых баб, – улыбается она ехидно. – Пусть тебя не беспокоит их болтовня. Будучи на экскурсии в Сирии или Египте, не раз и не два я видела рыжих и к тому же веснушчатых арабов. Гены любят перестановку и путаются, а у нашей малютки просто обычный рецессив.

– Бабья гора! – от счастья она поднимает руки вверх, как приветствие.

Марысю расслабляют и немного успокаивают слова матери и ее детское поведение.

– Извините. Мои гены тоже кое-что сделали. У доченьки от меня вьющиеся густые волосы, смуглая кожа, длинные черные ресницы, чувственные губы и орлиный носик, который нужно будет когда-то выравнивать, – она озорно хохочет.

– Ну, ты права. Как-то он у нее великоват.

Надя вначале тихонько попискивает, а через минуту уже начинает выть, как сирена. Всполошенные женщины отодвигаются, а индуска-кормилица подскакивает к ребенку и берет его на руки.

– Садитесь, дамы, и угощайтесь, – хозяйки манерно улыбаются. – Нона, принеси еще стульев.

Большая спальня набита женщинами из семьи Хамида, которые все прибывают. Приносят для малышки символические подарки из разноцветного золота. Некоторые с драгоценными камнями. Это хут, или рыбка, – на счастье и благополучие, айн, или око, оберегающее от дурного взгляда, хамса – рука Фатимы, показывающая правильную и прямую дорогу в жизни, gren – рог изобилия, пророчащий благосостояние, мусхаф, иначе называемый aja kur’anijja, – табличка с фрагментом суры из Корана.

– Надю, в высшей степени обеспеченную, наверняка ждет светлое будущее, – иронично комментирует Дорота.

– А подвески с крестиком и Матерью Божьей, окей? – язвит Марыся, на что мать только смешно поджимает губы, но уже не делает никаких замечаний.

Гостьи взбудораженные так, словно это они родили ребенка, кроме золотых мелочей засовывают под матрасик в колыбели новорожденной перевязанные конверты с местной и американской наличностью. Поминутно кто-нибудь из них подходит к успокоившейся уже крошке, наклоняется и шепчет что-то на ушко.

– Что они ей говорят? – беспокоится Дорота. – Произносят какие-то заклятия?

– Послушай, – Марыся спокойно улыбается, потому что досконально знает обычаи.

– La illaha illa-llah, wa Muhammad rasulu-llah[14], – доносится наконец до ушей Дороты.

– Они ее как бы крестят? – заинтересованно спрашивает полька.

– Можно и так сказать.

– А почему, черт возьми, каждая вторая на нее плюет? – возмущается бабушка.

– Так они отгоняют злых духов и берегут от сглаза.

Дочь посмеивается, объясняя, конечно, по-польски.

– Это осталось с языческих времен. Еще один старинный обычай, связанный с рождением девочки. Поддерживается здесь, в Саудовской Аравии, а также в Ливии и Йемене. Эта старая женщина – ворожка.

Молодая мама осторожно указывает подбородком на старушку, которая буквально обвита длинной полосой ткани. Тату у нее не только на ладонях и стопах, а также на лице.

– Хамид заказал у нее специальный небольшой льняной коврик.

– Для чего эта ведьма нашу Надю в него заворачивает?! Я бы этой бабе к ребенку не позволила притрагиваться! – морщится Дорота. – Ну, посмотри! Наша крошка снова начинает плакать!

Дорота нервничает и хочет вмешаться, но дочь ее останавливает.

– Ничего страшного. Эта старуха-чернокнижница, она прошепчет сейчас магические слова. Я не слышала, чтобы они кому-нибудь повредили, ведь она лишь просит о благополучии, счастье и здоровье новорожденной, – успокаивающе похлопывает она неосведомленную мать по руке.

– Szukram dżazilan[15], — обращается она к бабушке и принимает у нее из рук белую ткань, – сейчас спрячу это на долгие годы, до дня свадьбы нашей девочки. Тогда она вытянет из этого коврика одну нить, которую тоже знающая женщина спалит, перемешает с сахаром и ложкой воды. Позже, перед первой брачной ночью, мы дадим нашей невесте выпить эту микстуру. Это до сих пор считается лучшим средством, чтобы девушка отдала свою невинность мужу без боли и хлопот.

Молодая мама типично по-арабски довольно хлопает в ладоши.

– Ой, Марыся, Марыся, это же предрассудки и суеверия! – не разделяет мать ее восхищения. – Я понимаю, почему в Саудовской Аравии и во всех арабских странах сейчас 1432 год. Задержались в Средневековье!

– Мамуль, ты ведь знаешь, что это в соответствии с мусульманским календарем[16], – хмурится дочь. – Успокойся и наслаждайся приемом.

Кроме опасений, что раскроется тайна, ничто не может вывести Марысю из равновесия.

Неожиданно у входа какое-то замешательство, а хозяйка, которая сидит на супружеском ложе, не может понять, по какому же это поводу. В спальне множество женщин, висит аромат их духов и дыхания. Кондиционер работает как сумасшедший. Стоящий в углу вентилятор старается перемалывать и двигать воздух, но жара становится невыносимой. Женщины поминутно отирают со лба пот бумажными платочками, которые просто бросают на пол вокруг себя. Они буквально отклеивают просторные платья от потных тел, поправляют впивающиеся лифчики и трусы. Почти все сняли обувь перед входом, поэтому хоть их стопы чувствуют себя комфортно.

– Исра, Исра, что ты делаешь?! – слышны возбужденные голоса, а Марыся уже не выдерживает, срывается и подбегает к выходу.

– Hello, американская кузина! – выкрикивает Марыся и бросается в объятия к худенькой улыбающейся девушке.

– У тебя каникулы или учеба замучила? Как ты? Как успехи? – забрасывает она родственницу вопросами.

– У меня все окей, все по-старому, – улыбается новая гостья. – Это у тебя большие перемены. Говорят, ты участвовала в ливийской революции? Ну, ты и патриотка! И какая смелая!

Она смотрит на Марысю с удивлением.

– Во-первых, не участвовала, а только помогала пострадавшим и больным, а во-вторых, ничего общего с геройством не было. Мы поехали с мамой проведать ливийскую родню, но выбрали неудачное время визита, а потом не могли выбраться из страны, охваченной войной. Вот как!

– Но, несмотря на все это, тебе еще удалось там забеременеть! От какого-то солдата? – весело смеется Исра.

В замешательстве Марыся не соображает, что ответить, а в дверях, как звезда семи сезонов, появляется принцесса Ламия.

– Извините, я ее привезла, – оправдывается кузина шепотом, хозяйке на ухо. – Когда я собиралась к тебе, она ко мне пришла и уже не захотела уйти. Мне кажется, она знала об этом приеме. Знаешь, Эр-Рияд – это большая деревня, а в женском кругу шумят о таких вечеринках задолго перед и еще дольше после.

– Очень хорошо сделала. – Марыся довольна. – Сто лет ее не видела. Наше последнее свидание так и не осуществилось. Она на самом деле не такая злая, какой хочет казаться.

– Смотри, чтобы ты не ошиблась, – бормочет родственница, выразительно глядя подруге в глаза.

– Привет, Мириам.

Принцесса подходит к девушкам.

– Пришла без приглашения, но в Бахрейне ты поставила меня у столба и не появилась на условленном ланче, поэтому я решила, что, может, сейчас узнаю: это Хамид запретил тебе встречаться со мной или ты сама передумала?

Она присаживается на край большого стилизованного кресла.

– Ламия! Ведь тогда произошла арабская весна, шли бои, на наших глазах в Манаме взорвали памятник – Жемчужину – символ этой страны!

Марыся удивляется подозрениям принцессы.

– Мы с Хамидом просто бежали, как можно быстрее.

– А я весь этот их бунт провела в «Аль-Дана» и прекрасно там развлеклась. Это была буря в стакане воды.

Ламия презрительно кривится.

– Тут же наши земляки, прекрасные воины-саудовцы въехали на танках и навели порядок с этими глупыми шиитами.

Присутствующие в спальне женщины не комментируют ее слова, потому что не интересуются политикой или не хотят выражать своего мнения перед – как бы там ни было – особой из правящего рода. Часть ранее прибывших поднимается и начинает собираться к выходу, следом выходят остальные.

Ламия смеется, ни о чем не беспокоясь.

– Вспугнула ваших гостей. Но взамен у меня для тебя что-то есть, – обращается она к Марысе. – Сегодня наверняка одаривали только твою дочь, а тебе грустно. В утешение возьми этот маленький подарок.

Она вручает внушительных размеров красный футляр в виде сердца.

– Что ты, не нужно было, – ломается хозяйка. – Зря…

– Так что я должна забрать презент назад? – спрашивает принцесса обиженно.

– Нет, зачем же, госпожа Ламия!

Мама Марыси, которая знает арабскую натуру слишком хорошо, забирает сверток из рук дарительницы.

– О, так вы говорите по-арабски? Бледнолицая блондинка ломает себе язык нашим противным хрипящим языком? – удивляется она. – И совсем неплохо у вас получается. А какой это диалект?

– Ливийский. В конце концов, отец Ма… Мириам, – исправляет она себя, – ливиец, и я прожила в его стране пару хороших лет.

– А я-то думаю, что европейка делает на арабской встрече. Думала, что вы подруга нашей Мириам.

– Нет, я мама. Дорота, очень приятно.

Женщины обмениваются рукопожатием.

– Сейчас мне ясно, почему у этого ребенка рыжие волосы и голубые глаза. А я уже хотела подговорить Хамида сделать тест на ДНК, – принцесса давится от смеха, развеселенная собственной шуткой, а остальные женщины лишь слегка улыбаются в замешательстве.

– Ну да, очень забавно.

Исра, кривит рот, встает и приближается к Наде.

– Она красивая, правда, верьте мне, я не просто говорю комплимент, это обоснованно.

На лице Исры написано искреннее обожание.

– Я тоже хочу такую лялечку! – выкрикивает она и протягивает руки к маленькой девочке. – Я должна попросить об этом своего мужа…

Вдруг кузина умолкает, прикусывая себе язык.

– Mabruk![17] Почему же ты не рассказывала, что вышла замуж?! – удивляется Марыся. – Ведь ты есть в «Фейсбуке» и даже ни слова не сказала?! Ни одного снимка! У меня сотни знакомых и никто не знает?

Дорота осторожно пинает дочь в щиколотку и смотрит выразительно в глаза, но до женщины, когда она вошла в раж, ничего не доходит.

– Может, она не хочет этого разглашать, – наконец вмешивается мать по-польски. – Перестань на нее давить. Ведь знаешь, в какой стране живем! А если ее муж – христианин?

– Wallahi! – Марыся прикрывает рот, желая скрыть свою бесцеремонность и глупость, и неуверенно смотрит на Ламию.

– Что ж, каждый сам строит свою судьбу, – произносит та загадочно, поглядывая из-под длинных черных ресниц на испуганную Исру.

– Так я полетела.

Молодая кузина хватает абаю и бегом бросается к двери.

– Sorry! Я договорилась!

– Не глупи!

Принцесса хватает ее за рукав.

– Я никому не расскажу, я не такая, – убеждает она ее, но Исра смотрит на женщину исподлобья. – С одним условием.

Услышав о такой бескорыстности, три женщины опускают плечи и громко вздыхают.

– Ты должна нам рассказать, кто он. Американец?

– Да, американец, – подтверждает загнанная в угол молодая женщина.

– Ну, все пролетела! – выкрикивает Ламия, а Дорота с Марысей столбенеют от удивления.

– Зачем ты сюда приехала? – удивляются они. – Ведь тебя забросают камнями! А что на это скажет твой отец? Наверняка он должен произнести фатву.[18]

– О чем вы говорите?! Мой муж – мусульманин!

Исра нервничает не на шутку и решительно направляется к выходу.

– Ты же знаешь, что саудовка, желая выйти замуж даже за мусульманина, но не саудовца, должна вначале попросить на это разрешение? Прежде, а не после, – говорит Ламия предостерегающе, сильно акцентируя каждое слово. Видно, что она прекрасно знает как местные законы, так и законы шариата.

– Оставь меня в покое! Если об этом кто-нибудь узнает, я буду знать, откуда ноги растут, потому что никто другой не в курсе.

Исра быстро поворачивается и выбегает, громко стуча каблуками по мраморным ступеням.

– С ума сошла, что ли? – Принцесса измученно падает на софу. – Мы должны чувствовать себя оскорбленными. Она нас считает доносчицами!

– Девушка боится, вот что, – объясняет Дорота. – Она все же попала в переплет.

– Ее отец это уладит, у него спина крепче, чем у любого князишки, – назидательно сообщает Ламия. – И много денег! О-о-о-очень много! К тому же он любит свою единственную доченьку до смерти.

– Это же хорошо, правда?

– Ну конечно! Не каждому так повезло, – вздыхает женщина голубых кровей. – Мои родители погибли, когда мне было шестнадцать лет. С того времени обо мне заботится, а скорее, старается это делать, сын моей тети, который, кстати говоря, является шефом всех мутавв[19] в городе.

Она заразительно смеется, а женщины подхватывают.

– Можно ли больше вляпаться? – задает она риторический вопрос.

– Может, зайдешь когда-нибудь ко мне на кофе? – предлагает Марыся, которой становится жаль гостью.

– Прекрасно! С большим удовольствием, – Ламия неожиданно срывается с места, подскакивает к хозяйке, стискивает ее и сердечно целует.

– Спасибо тебе, – шепчет она ей в ухо.

– Не за что.

* * *

В семнадцать, после короткого сна и душа, Марыся с Доротой, очень измученные сегодняшним днем, спускаются по винтовой мраморной лестнице в салон, куда вот-вот начнут сходиться новые, немусульманские, гости. На этот раз женщины и мужчины будут вместе, что в традиционных саудовских домах происходит очень редко. Хозяйки сегодняшнего вечера бросают последний, контрольный взгляд на большую комнату и не могут ни к чему придраться. Прислуга все выполнила прекрасно: все на своем месте и просто сияет. Гостиная в шикарном доме Марыси, пожалуй, самое красивое место в резиденции. В центре салона успокаивающе плещет фонтан в виде небольшого водопада. В прозрачной воде плавают золотые и разноцветные рыбки, а вокруг него растут зеленые папирусы. Канапе и кресла расставлены по почти восьмидесятиметровой площади. Они из самой лучшей, мягенькой кожи в авангардном, модернистском стиле. Очень низкая скамейка в центре и подставки под лампы – это изделия саудовских художников. На резных солидных ножках деревянная рама, в которой традиционные резные наличники, окованные медью. Это все прикрыто закаленным стеклом. В углу высокая, в полтора метра, медная лампа в виде кальяна. Из маленьких щелочек в корпусе распространяется нежный золотистый свет, придающий загадочность всей комнате. У стен буфеты, книжные полки и шкафы с резными дверцами – все, конечно, из дерева и ручной работы. В них драгоценные мелочи: китайский, почти прозрачный фарфор, серебряные подсвечники, сахарницы и кинжалы, фотографии в рамках из перламутра или серебряный кофейный сервиз, инкрустированный блестящими драгоценными камнями. На книжных полках тома в кожаных переплетах с золотыми арабскими письменами. Некоторые вероятно очень старые. В центре закреплена хрустальная каскадная люстра, дающая свет, имитирующий дневной. Он отражается от тюлевых гардин, расшитых растительными узорами, и тяжелых шифоновых, как в замке, штор с оборками.

Первым приезжает польский консул Петр вместе со своей кругленькой женой Тамарой. Это он еще в Ливии помогал Дороте отыскивать Марысю и предлагал во всем поддержку как официальную, так и частную, дружескую.

– Поздравляю молодую маму! Слышали уже, что малышка – это вылитая бабушка.

Мужчина смеется, а Дорота вся лучится от счастья. В ней вообще не видно недавнего психологического срыва. Дочка радуется, что лечение помогло. «Моей хрупкой, маленькой маме нет износа», – гордо думает она, обнимая ее.

– Привет, девушки!

Энергичным шагом входит Кинга, подруга хозяйки дома.

– Показывай мне этого рыжего ребенка! – говорит она приказным тоном, а Марыся подводит ее к колыбели.

– Какая уродливая! – выражает подруга свое мнение.

– Я люблю твою правдивость, но не преувеличивай. По крайней мере, в данном случае укороти свой длинный язык, – злится Марыся, но когда строго смотрит на приятельницу, видит улыбку на ее лице.

– Ты маленькое страшилище! – продолжает ничем не смущенная Кинга, плюя в сторону, а все смотрят на нее с осуждением.

– Спокойно, – включается Амир. – Моя жена родом из какой-то маленькой деревушки на Мазурах, там до сих пор нельзя свободно восхищаться новорожденным – нужно говорить что-то неприятное.

– Ну, ты мою внучку не оплевывай!

Дорота вытирает Наде личико.

– Чтоб не сглазили! Тьфу, тьфу, тьфу!

Кинга еще раз делает вид, что плюет через левое плечо.

– Сегодня утром ты, мама, удивлялась арабским предрассудкам, а здесь столкнулись с тем же, только в польском варианте.

Марыся смеется себе под нос.

– Единственное, о чем будем тебя просить, Амир, – обращается она к арабскому мужу подруги, – это о новом красивом носике в семнадцать лет, но у нас еще есть немного времени на то, чтобы собрать деньги.

– С большим удовольствием.

Доктор – пластический хирург – с гордостью выпячивает грудь.

– Но, я думаю, что такие семитские носы очень сексуальны. Посмотри на нашу Сару.

Он гордо показывает на свою десятилетнюю дочь.

– Уже имеет успех у парней.

При этих словах маленькая девочка пинает папу ногой и пристыженно с визгом выбегает в сад.

– А где же хозяин дома? – спрашивают все.

– Если б я знала! – нервничает жена. – Обещал вернуться к пяти.

– В соответствии с арабскими обычаями, это значит около семи, – иронизирует Дорота.

– Хамид, где ты, черт возьми! Все самые важные гости уже здесь, консул приехал первым, а тебя все еще нет! – в бешенстве язвительно шепчет Марыся в трубку телефона.

– Жду одну важную вещь, а они каждую минуту говорят мне, что еще десять минут.

– Не можешь отложить это до завтра? – повышает голос Марыся.

– Не могу! – резко отвечает Хамид. – Это должно быть сегодня и все, точка! Пусть кельнеры начнут подавать напитки и разносить бутерброды, но никто пусть не уходит. Я должен закончить, так как меня зовут…

Связь прерывается.

– Ну и?.. – нервно спрашивает Дорота.

– IBM[20], – отвечает дочь, зная это определение арабов.

– Не говори! Как назло и Лукаша с Дарьей и Адашем тоже нет! Что ж, не будем нервничать.

Мать, совсем недавно и сама взвинченная до предела, сейчас успокаивает дочь.

– Начнем подавать напитки и еду – несмотря ни на что, все гости будут довольны.

Марыся машет рукой кельнеру, который услужливо замер в углу. Она отдает ему распоряжения и через минуту появляется пара других слуг в черных брюках, белых рубашках, бордовых жилетах и таких же бабочках. Они разносят запотевшие бокалы с джином и тоником, с виски со льдом, пивом и бокалы с белым и красным вином. Другие подают небольшие канапе с икрой, креветками в коктейльном соусе или французскими сырами. Вегетарианцам тоже есть чем угоститься: для них приготовлены большие блюда со свежими, нарезанными столбиками овощами с американским соусом или гуакамоле. Все удобно рассаживаются небольшими группками, только Марыся и Дорота носятся, изображая хозяек дома и сопровождая все прибывающих гостей. В основном это приятельницы матери, но есть и несколько американцев с женами, с работы Хамида. Все приносят цветы для молодой мамы и вещички или игрушки для новорожденной. Все эти подарки выставляют на специальные столики, предназначенные для этой цели.

– Ужин провалится, – злится Марыся.

– Ведь это закуски, ничего страшного не случится. Или все засохнет, – смеется мать, но молодой хозяйке не до смеха. Может, потому, что она сегодня встала рано и уже страшно утомлена. Весь день она должна была манерно улыбаться, вежливо отвечать, выносить замечания и нудные рассказы – с нее довольно. Неожиданно у нее кружится голова, она обливается холодным потом и, если бы не стоящий рядом мужчина, который подхватил ее в последнюю минуту, женщина упала бы на пол.

– Ребенок мой дорогой, садись уже и отдыхай!

Дорота проводит дочку под руку и усаживает в большое кожаное кресло.

– Ты еще слаба после родов, а мы столько времени морочим тебе голову. Лучше уж мы пойдем, – раздаются голоса.

Некоторые гости встают.

– Нет, нет! Не может быть и речи!

Хамид, как буря, врывается в салон.

– Никуда не идете! Привет, любимая.

Он целует влажный лоб жены.

– Извините за опоздание, но сегодня я должен был уладить дело, которое тянулось так долго, что вскоре вошло бы в историю, – шутит он, несмотря на то, что измучен. – Дайте мне пять секунд, чтобы я сбросил «униформу», – и я уже здесь.

Он смеется, приподнимая белую тобу[21] и взбегает через две ступеньки наверх.

Все довольны, что расходиться не нужно, снова рассаживаются, но разговаривают вполголоса.

– Привет, Марыся! – только что прибывшая Дарья подбегает к сестре и крепко прижимается к ней. – Этот чертов экзамен был страшно трудным и тянулся до бесконечности.

Девушка в школьной форме выглядит как ребенок из начальной школы.

– Зато у тебя день полон впечатлений! – говорит она, ожидая рассказа.

Однако сестра молчит, размышляя, что же это за дело, не терпящее отлагательств, Хамид должен был именно сегодня уладить.

– Дорогие гости, – мгновенно посвежевший и переодетый, улыбающийся от уха до уха хозяин спускается по лестнице в сером элегантном костюме и голубой рубашке.

– Сегодня у нас большой праздник, что-то вроде вашего крещения. Я все же хотел бы, чтобы этот день стал еще более памятным, особенно для моей жены.

Он присаживается на поручень кресла и берет Марысю за руку.

– Мне удалось кое-что закончить. То, что мы начали еще перед твоим отъездом в Ливию, – обращается он к Марысе. – С гордостью хочу сообщить, что с сегодняшнего дня ты являешься полноправной гражданкой Саудовской Аравии.

Он вручает растерянной жене паспорт с золотым гербом.

– Ой! Спасибо!

Марыся в шоке открывает новехонький документ в зеленой обложке, с недоверием крутит головой.

– Браво!

Все гости радуются неискренне, на их лицах как-то не видно большого веселья. Быть саудовцем для европейцев или американцев – сомнительная привилегия и приятность.

– Ха, ха, ха! – надрывается польский консул.

У всех присутствующих захватывает дух от явного пренебрежения так много значащей для хозяев вещью.

– Что в этом смешного?

Хамид мечет искры из своих черных, как угли, глаз.

– Извини, может, это плохо выглядит, но не понимай превратно мое поведение. Сейчас я буду делать то же самое, горячий парень!

Вдруг он встает и тянется за папкой для бумаг.

– Не понимаю…

– Так запасись терпением.

Дипломат всовывает руку в сумку и вынимает красный портфель с белым орлом в короне и пачку бумаг.

– Дорогие друзья! – обращается он ко всем. – Я также хотел ознаменовать этот день. Чудом мне удалось ко времени довести до конца дело, которое длилось уже века, то есть с приезда Марыси в Саудовскую Аравию. Как и в предыдущем случае.

Он учтиво наклоняет голову в сторону Хамида.

– Ой!

Дорота уже знает, о чем речь, и довольно складывает ладони, прижимая их к груди.

– Дорогая Марыся, все твои бумаги нашлись, и я с удовольствием хотел бы тебе вручить польский паспорт, подтверждающий твое гражданство. Ты являешься также полькой, по рождению.

– Wallahi! – от неожиданности выкрикивает хозяйка, забирая из рук консула на этот раз документ в красной обложке.

– Но у меня также есть ливийское гражданство! А сколько можно иметь? – спрашивает она с забавным выражением лица.

Гости веселятся, обсуждая создавшуюся нетипичную ситуацию.

– Я слышал о двойном гражданстве, но может, ты создашь прецедент! Но лучше от какого-нибудь откажись, – уже по-польски шепотом заканчивает дипломат.

– Выброси этот чертов ливийский паспорт, Марыся! – просит мать. – Ни тебе, ни мне он счастья не принес.

– Ты права, – признается девушка. – Но уже не сегодня. Сделаем когда-нибудь гриль и сожжение документов!

В эту минуту кельнер открывает раздвигающиеся двери в столовую, и все проголодавшиеся участники приема быстро удаляются на ужин.

– Спасибо, любимый.

Марыся забрасывает мужу руки на шею и крепко к нему прижимается.

– Саудовское гражданство много для меня значит, еще больше потому, что ты его устроил.

Она выразительно смотрит Хамиду в глаза и целует его в колючую щетинистую щеку.

* * *

Марыся недолго ждала телефонного звонка от Ламии. Принцесса выжидает приличествующие два дня и с самого утра звонит на мобильный.

– Allah wa sahlan[22], – начинает она. – Не разбудила? Знаю, что молодые матери рано встают: кормление, пеленки и все такое прочее, поэтому позволила себе побеспокоить тебя чуть свет.

– Я, к сожалению, не кормлю, потому что нечем, поэтому отпадает ранний и ночной подъем. Но с десяти до двух вместе с моей няней занимаемся Надей. Потом папа Хамид, когда возвращается с работы, забавляется со своей доченькой.

– Идеальная семейка, – вздыхает принцесса.

От зависти у нее просто сереет лицо.

– А малая прекрасная. А что делаете вы с Доротой?

– Если не слишком жарко, то сидим в тени у бассейна. Там все же у нас единственное, самое лучшее место в запыленном, жарком Эр-Рияде.

– Я могу к вам присоединиться? – с мольбой спрашивает Ламия. – Сегодня мне абсолютно нечего делать, – признается она искренне.

– Конечно, конечно, – Марыся радуется, что будет в обществе почти ровесницы. Приходи как можно скорее.

– See you[23], – в голосе собеседницы слышится удовлетворение.

Ламия появляется уже после полудня с большой коробкой пирожных из самой лучшей в городе сирийской кондитерской, которая специализируется на французской выпечке.

– Уф, ну и жара! – измученная, она падает в кресло и стягивает с себя шелковую абаю, украшенную небольшой, аккуратной надписью «Dior». Она вышита мелкими бриллиантами, манжеты блестят от драгоценностей.

– Ты что-то говорила о бассейне? Бассейн в саду? Ты это придумала?

– Не беспокойся, – успокаивает гостью Дорота, целуя в обе щеки.

Женщины выходят через заднюю дверь террасы. В одну минуту их оглушает горячей волной. Невозможно вдохнуть, пересыхает горло и мгновенно кружится голова. Скорее всего, плюс пятьдесят, а влажность только пару процентов.

– Нет, нет, спасибо, любимая, только не предлагай мне посидеть во дворе в полдень! Я девушка благородных кровей из Эр-Рияда и в это время прячусь в самом темном углу дома, и то возле кондиционера.

Ламия хочет вернуться, но Марыся хватает ее за руку и указывает на расположенное у ограды просторное продолговатое строение, похожее на деревенскую беседку.

По саду через зеленый газон бежит много маленьких мощеных тропок. Одна, самая широкая, ведет к таинственному храму. С трудом они пробираются к месту. За ажурной деревянной стеной дома крытый бассейн с кристально чистой водой. Он небольшой, около двенадцати метров длиной и шести метров шириной. Выложен бело-голубой мозаикой, а дно в центре украшено фигуркой лазурного дельфинчика. В воде плавают надувные игрушки, матрасы, кресла. Вокруг на пластиковой зеленой траве пляжные топчаны, стулья и столики. На одном ждет запотевшая бутыль с саудовским шампанским и фруктовая тарталетка, приготовленная Доротой. Марыся отирает пот со лба.

– Может, все же, съедим в доме? – несмело предлагает Ламия, а приятельница, довольная собой, ехидно улыбается себе под нос.

Она подходит к розетке и что-то включает. Вдруг с крыши беседки, с больших кондиционеров начинает струиться холодный и влажный воздух, который охлаждает не только почти сварившихся людей, но и, если понадобится, весь Рияд.

– Вуаля, – разводит хозяйка руки.

– Я должна что-нибудь подобное сделать у себя, – восхищается принцесса. – Как я до этого до сих пор не додумалась! Ну, твой муж-архитектор и голова!

Нежась, она снимает длинное пляжное платье и складывает его на пластиковом топчане.

Через минуту кормилица-индуска приносит Надю, которая гулит. Прислуга Нона подает прохладительные напитки, пирожные и фрукты.

– Можно жить, а не умирать, правда? – начинает разговор Дорота.

Марыся прижимает дочь, которая реагирует на окружающий мир все активнее, несмело улыбается и поворачивает головку в сторону говорящих женщин или щебечущих птиц.

– Да, проживание в Саудовской Аравии имеет свои положительные стороны.

Ламия вытирает рот бумажной салфеткой.

– Комфорт, благосостояние, невообразимые удобства…

– К сожалению, не для всех, – прерывает ее Дорота. – Ведь здесь тоже есть бедняки. Их можно видеть на улицах, просящих милостыню на перекрестках и моющих машины на стоянках. И, конечно, прислуга, живущая в домах, напоминающих собачьи конуры. Они получают клети два на два без кондиционеров, в которых поместится только кровать, небольшой шкаф с телевизором с диагональю десять сантиметров, стул – все. Иногда у них еще есть собственный умывальник. Они работают за гроши, выполняя всю возможную домашнюю работу, начиная от извоза женщин, работы в саду, уборки и бог знает еще чего.

– Нищие – это преимущественно приезжие, не саудовцы, – спокойно поясняет принцесса.

– Чаще всего это выходцы из Йемена, которым у нас все равно лучше, чем у себя дома. А если речь идет о прислуге, то все зависит ведь от работодателя. Ни ваша, ни моя не могут жаловаться. Большую часть времени они ленятся и отирают углы. У каждого мобильный телефон, а у каждого второго – лэптоп. Не будем обобщать, – улыбается она с упреком. – Я тоже демократка, но не коммунистка.

– Я не то имела в виду… – поясняет полька, немного смущенно.

– Я не собираюсь, госпожа Дорота, делиться своим имуществом во имя какой-то там справедливости с необразованными неряхами, – искренне признается Ламия. – Я уже и так вынуждена это делать. Речь о моем двоюродном брате, который присматривает за мной, взрослой женщиной, а фактически использует меня и мое богатство и прекрасно себя чувствует.

– Сочувствую. Это страшный обычай – приставлять к женщине махрама. В голове не укладывается. Понимаю, что ребенок должен иметь опекуна, но совершеннолетний человек?

– Не человек, моя дорогая. Женщина – это худшая часть человечества, – принцесса тяжело вздыхает. – Можно не обращать внимания на этот запрет, но часто это очень опасно. За свободу можно заплатить головой!

– Ой, давайте оставим эту тему! – выкрикивает Дорота. – Прыгаем в бассейн?! – предлагает она, и сама показывает пример. – Какая чудесная прохладная вода!

Закрыв глаза, она получает удовольствие от купания.

Через пару часов плескания и дурачества уставшим женщинам надоедает купаться. У них кожа как размокшая губка. Они вылезают из воды и намазывают себя увлажняющими кремами. Надя спит на руках Марыси, и молодая мать передает ее кормилице, чтобы та позаботилась о ребенке.

– Откуда ты знаешь Хамида? – начинает Марыся, стараясь вытянуть из принцессы то, чего не знает сама. Вопрос о связи этой женщины с ее мужем давно ее волнует.

– Ой, сто лет знаю! Мы были тогда еще очень сопливыми, – дает Ламия ничего не значащий ответ.

– Я не много знаю о его близких, только то, что он мне рассказывал, – Марыся отдает себе отчет, что должна сделать первый шаг.

– Говори, говори. Мы охотно послушаем, – уговаривают ее женщины.

– А я тебе подброшу какие-то неизвестные факты, – шутит заинтригованная подруга.

– История необычная, но очень грустная, – начинает молодая мама.

Женщины удобно усаживаются на мягких матрасах, устилающих кресла, и потягивают сквозь зубы холодное саудовское шампанское.

– Его семья была более современная и открытая миру, чем многие в этом регионе. У его отца была только одна, любимая жена, не саудовка, а йеменка. Это образованная женщина, училась в Америке. Она благодаря способностям еще девушкой получила правительственную стипендию. Там они и познакомились. Когда они приехали сюда, мать работала и, можно сказать, сделала профессиональную карьеру. Отец Хамида умер в одну минуту в возрасте пятидесяти семи лет от сердечного приступа. Оставил своих близких в полном шоке и растерянности.

– Когда Хамид приехал на похороны, он только промелькнул в поле моего зрения, – вмешивается Ламия. – И сразу же после церемонии снова выехал за границу.

– Тем временем его младшая сестра Амира была тогда в очень опасном возрасте, в периоде бунта, сумасшествия шестнадцати– или семнадцатилетнего подростка. Хамид закончил учебу в Штатах, да? – продолжает Марыся, интересуясь комментариями принцессы.

«Может, наконец, узнаю всю правду, а не только ее версии, подвергавшиеся цензуре мужа», – думает она хитро.

– Да, признаю, что мы обе давали тогда жару, – озорно смеется Ламия.

– Ходили вместе в «Манарат», саудовскую школу для девочек. Но после того как нас в очередной раз застукали за курением сигарет в туалете, нас там не захотели больше видеть.

Она забавно разводит руками в стороны и поднимает плечи, как невинный младенец.

– Тогда мать Амиры решила, что отошлет ее в более современную, менее консервативную, к тому же высокого уровня, международную школу. Это до сегодняшнего дня прекрасная стартовая площадка для детей иностранцев и богатых саудовцев. Туда ходят и княжеские дети, но преимущественно те, которых ни в какую другую школу уже не принимают.

– Моя младшая дочь Дарья тоже там учится и, разумеется, рассказывает о пресыщенных саудовских княжеских детях, – включается в разговор Дорота. – У них просто слишком много денег.

– Они мало учатся, соблазны в доме, – грустно подтверждает принцесса. – Что ж, мне не дался так легко переход в школу, в которой учатся также немусульмане, к тому же девочки вместе с мальчиками. Мой двоюродный брат уже тогда был очень религиозен и совершено не хотел соглашаться. Но я его шантажировала, и мне это удалось, – улыбается она, но не выглядит веселой.

– А как ты его шантажировала? – не выдерживает любопытная Марыся.

– Это такой противный тип, что не хочется о нем вспоминать! – кривится Ламия. – Пожалуй, после мамочки или папочки наиболее религиозный из всех мутавв в Мадаин-Салех.

– Он из Мадаин-Салех? Я там была!

Хозяйка просто подскакивает в кресле.

– Красивое место, но на страшном безлюдье.

– Может, и красивое, но для осмотра, а не для жизни в нем, – поясняет Ламия. – Скажу вам, что у каждой семейки есть какие-то маленькие тайны. У моей тоже.

Она набирает воздуха и задумывается на минуту. Решает все же продолжить.

– Сестра моего отца натворила чертовски много всего, и верховный шейх Эр-Рияда проклял ее. Мой папа, как ближайший ее родственник-мужчина, должен был ее казнить, но не смог убить сестру, потому что был чрезвычайно добрым, как голубь, человеком. Но она должна была исчезнуть, и он придумал другое наказание. Не знаю, пожалуй, худшее, потому что очень длительное, до самой смерти. Он выдал ее замуж за ортодоксального мусульманина из небольшого местечка, тот взял принцессу без раздумий и излишних вопросов, но запер ее в доме на остаток дней. Со дня прибытия в Мадаин-Салех, двадцать один год, она не покидала дома. До самой смерти была взаперти, за высокой, в три метра, стеной, – тяжело вздыхает она, так как чувствует женскую солидарность с пленницей.

– А что же она сделала? – не смущаясь, обо всем расспрашивает Дорота.

– Влюбилась в американца, немусульманина. Сношались, как кролики. Еще хотела с ним сбежать. За такую провинность даже в нашей семье – смертная казнь. Парня вообще зарезали, а ей удалось избежать смерти.

– Твой махрам – это ее сын? – хочет убедиться Марыся, а Ламия молча кивает.

– Почему ты в качестве опекуна получила какого-то парня из деревни?

– Так никого другого не осталось на складе, – шутит девушка. – Кроме того, может, думали, что он на меня повлияет положительно и наставит на правую ваххабитскую стезю. Но Абдалла ни о чем другом не мечтал и не мечтает, кроме как отомстить за свою мать. Долгие годы он был моим палачом. И, чем больше он меня преследовал, тем больше я сходила с ума и делала наперекор ему, традициям и религии. Когда я меняла школу, я воспользовалась тем, что он поступал как извращенец, и шантажировала его. Если он не позволит мне перейти в ту школу, в которую я хочу, то я пойду к главному в школе мутавв, в которой он тогда учился, или к моему дедушке и расскажу, что он вытворяет со мной в доме при закрытых дверях и опущенных жалюзи.

– А что? – Марыся, не подумав, тянет принцессу за язык.

– Ты не хотела бы знать.

Ламия бледнеет, крутится в кресле и презрительно кривит губы.

– Тогда он испугался не на шутку, женился и отцепился от меня. Однако он притянул к себе в мой дворец женушку из деревни вместе со всей ее родней. Он культивирует хорошие традиции, которые вынес из дома. Это значит, что его жена со времени приезда в Эр-Рияд носа из-за забора не высовывает.

Дорота задумывается над этим рассказом. «Неужели Ламия также подверглась сексуальным преследованиям, как бедная Самира, сестра Ахмеда? Эту преследовал двоюродный брат, ту – родной?! Или так во всех арабских домах?» – думает она и не хочет в это верить.

– Вернемся к истории семьи Хамида, может, еще что-нибудь интересное подбросишь?

Марыся обращается к саудовской подруге, искренность которой расположила ее к себе.

– Я даже не знала, что ты с Амирой ходила в одну школу.

Марысю удивляет замалчивание и ужасная информация, которую пересказывал ее муж.

– Что же было дальше?

Марыся возвращается к тому, на чем остановилась.

– Когда Хамид после двух лет вернулся, чтобы заняться долей отца в семейной фирме, его сестричка была по уши в веселой компании и прекрасно развлекалась. Девка вляпалась в ваше княжеское общество, где всегда полно денег. Подростки швыряют их направо и налево. Все получают ежемесячно десять тысяч долларов карманных денег? – прямо спрашивает Марыся ни с того ни с сего.

– Что ж… – делает Ламия невинное лицо. – Если у кого-то есть голова на плечах, он их инвестирует, и у него еще и прибыль будет. Он может иметь даже больше.

– Самый порядочный человек сойдет с ума от таких денег, не то что подросток, – комментирует Дорота. – У друга Дарьи, шестнадцатилетнего, пять автомобилей. Невообразимо! А когда он какой-нибудь разобьет, то сразу же покупает себе новый.

– Богатство может испортить характер. – Ламия признает, что Дорота права. – Но не только знатным, но также обычным богачам, – делает вывод она. – Я в то время была лучшей подругой Амиры, а ее мать считала меня дьяволом во плоти. Но она не справлялась с дочкой, не имела ни малейшего влияния на ее поступки и, пожалуй, была также отчасти виновата. Вы так не считаете?

– А что на это Хамид? Не вмешивался в ваши развлечения? Не пробовал вас остановить? – зондирует почву Марыся, напряженно ожидая дальнейших подробностей.

Она чувствует, что сегодня выявится много такого, чего от мужа она никогда не слышала.

– Ты что, шутишь?! – выкрикивает принцесса. – Он участвовал в каждой выходке, придумывал самые глупые из возможных вещей, у него были самые неожиданные идеи!

Она смеется, вспоминая юношеские выходки, и от стыда закрывает лицо.

– Вот были времена! – у нее на глазах даже слезы появляются. – Пожалуй, самые счастливые в моей жизни.

Она умолкает, глубоко задумавшись. В тишине Дорота с Ламией закуривают, а Марыся подливает всем холодный напиток.

– Однажды, когда Хамид вернулся из путешествия в Лондон, где он, как всегда, жил в апартаментах дяди возде Гайд-парка, я ждала его в аэропорту в моем красном «Шевроле Камаро». Я разогревала мотор и крепко сжимала руль. Твой супруг в те года был совершенно сумасшедшим и очень невоспитанным парнем. Он прихватил и ввез в Саудовскую Аравию две черные бутылки виски «Джек Дениелс». Одна была уже до половины выпита.

Марыся с недоверием крутит головой.

– Вскочил в машину, предложил мне. Я сделала большой глоток. А потом он отодвинул крышу, высунулся из машины, кричал, размахивая открытой бутылкой. А я дала по газам и, скользя, как на коньках, мы выехали со стоянки. Все присутствующие там люди встали как вкопанные. Что за черт, это же нарушение закона[24]! Однако когда увидели мой регистрационный номер 2, то уже знали, с кем имеют дело.

– А как закончилось это приключение с алкоголем? Сцапали вас?

– Что ты? Кто? Машины с княжескими номерами не трогают.

– Маленькая наивная сестричка Хамида, наверное, в тебя была влюблена? – Марыся решает идти к цели. – А ее брат?

– Ревнивая женушка? – шутит Ламия. – Что ж, мы встречались…

Говоря это, она пустым взглядом смотрит в пространство.

– Не буду скрывать. Но прошло, минуло… – подводит она итог.

Марыся вздыхает, хоть это ее и не шокирует. Она догадывалась о подобном, но ей очень досадно. «Какая же я глупая! – говорит она мысленно. – Это происходило, когда он меня еще не знал! А чего стою я? В моей жизни Рашид появился, когда я уже была замужем! Я порядочная идиотка!» – укоряет она себя.

– Мы слышали, что ты страшно нравилась Амире, она смотрелась в тебя, как в зеркало, и старалась во всем подражать, – прерывает Дорота неловкое молчание. – Так рассказывал Хамид.

– Мои дорогие! Ведь я тоже была глупым подростком! Я ровесница Амиры, – сообщает принцесса.

Она разочарована их сердечным отношением к незнакомой им девушке, а критичным – к ней самой. Она чувствует это по голосам спорящих. «Снова я самая плохая. Почему люди так строги ко мне, хотя вообще меня не знают? Не имеют понятия, что я чувствую и чего хочу», – приходит она к выводу и опускает голову.

– Я думала, что ты старше, – оправдывается в смущении полька. – Извини. До сих пор ты нам рассказывала, что вы ходили вместе в школу, но ведь разное бывает. В одном классе не обязательно учатся ровесники.

– У этой маленькой избалованной соплячки был нормальный дом и семья, которых я уже в таком молодом возрасте была лишена! – взрывается Ламия. – У нее была поддержка матери, брата, дядьев, теток… Если бы ее мамочка попробовала с ней поговорить, достучаться до нее, наверняка иначе сложились бы их судьбы. А она держала ее в строгом повиновении! Бывало, что даже колотила ее, плевала на нее, обзывала, поэтому нечего удивляться, что девушка сбегала и хотела быть с чужими людьми.

Ламия нервничает.

– А у Хамида уже с ранней юности были проблемы с нервами, – добавляет она мимоходом. – Вы, конечно, знаете об инциденте с прислугой? Похвастался вам?

В ответ на их неодобрение она издевается.

– Пилил ее каждую ночь, а однажды, когда взбесился, прибил.

– Что ты говоришь?! – возмущается Марыся. – Он говорил, что ее избил!

В возбуждении она старается прояснить недоразумение.

Дорота от удивления вытаращила глаза. О хорошеньких вещах она узнает! А она так полюбила этого парня! «Все-таки все арабы одинаковы!» – разочарованно приходит она к выводу.

– Здравствуйте! Об этом шумели в прессе, но, конечно, все замяли. Наверное, кто-то из бен Ладенов заплатил семье филиппинки пятьдесят тысяч риалов возмещения.

– Не могу поверить!

Об этом Марыся точно не хотела знать.

– Это ужасно! Не может быть, чтобы мой муж кого-то убил! Да еще женщину!

Сердце у нее дрожит от волнения.

– Можешь не верить! Может, это сплетня?

Ламия сдерживается, сообразив, что слишком много рассказала. «Даже если эта adżnabija[25] ушла бы от Хамида, ведь он все равно ко мне бы не вернулся. Никакого шанса!» Принцесса отдает себе в этом отчет, как и в том, что очень его любила. «А может, по-прежнему люблю?» – спрашивает она сама себя и чувствует, как румянец заливает щеки.

– Возвращаясь к Амире. У нее были неплохие идеи, свои собственные, а не взятые у кого-то или подсунутые мной.

Сентиментальное настроение Ламии улетучивается: она хочет как можно быстрее выбросить все эти воспоминания из головы. Она сама не знает, почему дала себя разговорить. «Эта молодая ливийка хотела добыть как можно больше информации о муже, – осознает она теперь. – О нем не скажу больше ни слова, уже ничего больше не узнаешь, корова!»

Она говорит себе это, а в действительности расплывается в сладкой улыбке.

– Конечно, старались доказать себе, которая из нас лучше в самом плохом, – холодно произносит она. – После одной пьянки поехали дрифтовать по городу. Но для Амиры даже этого было мало, и ей пришла в голову идея супер. Мы поехали на автостраду, ведущую в аэропорт, и там начали гонки. Подговорила меня, чтобы я дала ей свою машину, более быструю и большую. В этом была моя ошибка. Соплячка не была настолько опытным водителем, или ей не повезло. Было большое столкновение, в котором пять машин разбилось, три задеты, остальные быстро смотались. Среди них геройский и заботливый Хамид.

Она презрительно посмеивается себе под нос. Слушательницы в замешательстве, как будто тоже виноваты, и опускают головы.

– Четверо из наших парней, семнадцати– и восемнадцатилетних, погибли на месте, а около десяти были тяжело ранены. У меня по вине моей маленькой подруги треснула почка и отрезана стопа.

– Что? Как это? – обе слушательницы смотрят на ноги Ламии в шоке.

– Ведь у тебя нет протеза, – не подумав, говорит Дорота.

– Живем в Саудовской Аравии, вы, конечно, сами знаете, на каком уровне тут медицинское обслуживание. Стопу мне стеклом срезало, как бритвой. Упаковали ее в мешочек, а потом пришили.

Она весело поднимает браслет, который носит на щиколотке. И глазам пораженных женщин предстает почти невидимый искусный шов.

– Неплохо, – признает Марыся. – К сожалению, с Амирой ничего не смогли сделать.

– Она выглядела вполне неплохо, только руку сломала. Я уже этого не видела.

Принцесса становится грустной.

– Знаю от других, что в больнице оказались, однако, что у нее обширное внутреннее кровотечение. Моя сумасшедшая подруга находилась без сознания целые сутки. Ее мать чуть не умерла от отчаяния, видя боль и мучения дочери. Может, именно тогда она поняла, что сама не без греха. Она даже не пробовала протянуть ей руку, чтобы помочь выйти из депрессии после смерти любимого отца. Наверное, перед смертью Амира пришла в себя на минуту и сразу же ушла на тот свет. Позже умерла и ее мать. Это мне рассказывали, так как я тогда тоже боролась за жизнь и не знаю, каким чудом мне удалось выкарабкаться.

Ламия вздыхает и закуривает следующую сигарету. У нее дрожат руки, видно, что она по-прежнему очень сильно переживает свою шальную молодость и смерть подруги.

– Расскажу тебе, что мать Хамида не умерла своей смертью, а совершила самоубийство, – признается Марыся. – Хамид не мог себе простить, что оставил ее одну и, видно, недостаточно поддержал. В течение буквально пары лет он потерял всю свою семью.

Она заканчивает фразу и замыкается в себе. С нее достаточно копания в семейной грязи.

– Не мог себе также простить… – говорит дрожащим, сдавленным голосом Ламия, встает и поворачивается к женщинам спиной, – что оставил сестру и, как заяц, сбежал с места происшествия.

Она вытирает платочком глаза и размазывает тушь по лицу.

– А меня возненавидел за все. За смерть своих любимых женщин, за наши выходки в молодости и даже за то, что я его любила, – признается она и бросается бегом к дому. Марыся и Дорота слышат только ее рыдания.

– Короткие, изувеченные судьбы, – вздыхает дочь. – Одна история, рассказанная двумя разными людьми, и звучит по-разному.

– Ламия не такая уж и злая, – говорит мать. – Это страшно одинокая, потерянная и развращенная системой и деньгами девушка. Мне ее жаль и только. Ты не держишь на нее зла за то, что она встречалась с твоим мужем?

– Что ты? – слишком громко возражает Марыся. – Это прошлое!

– И далекое, – прибавляет Дорота. – Давнее прошлое.

Принцесса возвращается с опухшими глазами и красным носом.

– Знаете что? Я уже буду собираться. Вот это мы сегодня посплетничали! – жалко улыбается она.

– О нет! Сейчас я тебя не выпущу!

Хозяйка осторожно подталкивает ее к креслу.

– Говорим только о трагедиях, все мы прибиты. Я не позволю тебе в таком настроении выйти из моего дома, никогда! – она решительно крутит головой. – Расскажи, что ты сейчас делаешь, в чем твоя княжеская жизнь?

Марыся находит прекрасную тему для легкой беседы.

– Приоткрой нам, обычным женщинам, уголок дворцовых тайн. Повеселимся немного.

– Ха!

Ламия глубоко вздыхает и кажется довольной тем, что ее задержали.

– Я должна представлять мой род. Это значит показываться в публичных местах. Преимущественно хожу по детским больницам, потому что у меня есть подход к детям, они мне нравятся. Каждый день сижу то в одной, то в другой клинике по два, и даже три часа. Кроме того участвую в разного рода ужинах или женских посиделках, открываю выставки и показы… и так таскаюсь без толку. Единственное, что действительно доставляет мне радость и удовлетворение, – это помощь детям. Я хотела бы большего, – сообщает она.

Хозяйки верят каждому ее слову.

– Я уже столько лет ношусь с идеей основания собственной благотворительной организации, помогающей детям и женщинам в регионе. Столько плохого у нас происходит, столько обиженных! Вы не имеете понятия, какие трагедии разыгрываются в арабских, а особенно в саудовских домах! – признается Ламия, наблюдая за реакцией собеседниц. – Большинство этих драм никогда не увидит дневного света. Все скрыто за высокими заборами.

– Ламия, мне этого не нужно рассказывать, – взрывается Дорота. – У меня был муж-араб. Он похитил моих дочерей, а что со мной вытворял, даже не хочу вспоминать. Организация, помогающая девушкам в этой арабской стране, не для одной была бы избавлением.

– Можно было бы им помочь финансово.

Марыся понимающе смотрит на мать.

– Но в такой организации самое главное, необходимое – это юрист, – говорит Марыся. – Только такой человек мог бы вырвать потерпевших женщин из лап местного традиционного закона.

– Несмотря на бурные приключения времен моей молодости, после смерти Амиры я опомнилась и полностью посвятила себя науке. Поэтому изучила международное право в Сорбонне, а потом специализировалась на мусульманском. Никакой мутавва, никакой шейх мне нипочем!

Ламия задорно упирает руки в бока.

– Серьезно? Так, может, мы бы сделали что-то вместе? – несмело предлагает Марыся. – Что ты на это скажешь? У меня, правда, еще нет высшего образования, но английский я знаю как собственный язык и с октября начинаю изучать медицину.

Дорота впервые об этом слышит и удивленно смотрит на дочь с любовью и одобрением.

– Не знаю, могут ли иностранцы у нас основывать такие организации. Уточню.

Ламия видит банальное препятствие, стоящее на дороге реализации ее далеко идущих планов.

– Дорогая! У меня есть саудовский паспорт, и я полноправная жительница этой чудесной страны! – Молодая девушка просто скачет, а Ламия срывается и хватает ее за руку.

– Так у нас есть наша организация!

Принцесса тискает Марысю.

– Ты точно этого хочешь?

– Да, конечно!

– А что с деньгами? Должен быть основной капитал.

– У меня есть, никаких проблем.

– Так по сколько положим? – зондирует она почву.

– По полмиллиона?

– А не слишком мало? – в глазах принцессы появляется блеск, но в возбуждении Марыся этого не замечает.

– Думаешь, что по полмиллиона долларов будет мало? – беспокоится она.

– Ну, нет, если долларов, то окей.

Ламия похлопывает по спине свою новую партнершу.

– Какое название мы дадим нашей фирме?

– «Айша», как звали эмансипированную и любимую жену пророка Мухаммеда, – подсказывает Дорота. – Хорошо или нет? – Она начинает колебаться. – Эх, в общем, каждая вторая подобная организация носит такое название, – разочаровавшись, она теряет интерес к собственной идее.

– Так, может, «Саудовская Айша», что вы на это скажете?

– Звучит неплохо, – после минутного размышления соглашается княгиня.

– Мои поздравления, девушки!

Дорота нежно улыбается дочери.

– Желаю вам успеха. Вам нужно осуществить очень важную и ответственную миссию. Когда начнете?

– Если хочешь, то я могу подготовить все необходимые для основания организации документы. Если начнем после лета, это будет очень хорошо.

– Прекрасно! Идеальное время!

Марыся радуется, как ребенок.

– Летом и так жизнь в Саудовской Аравии замирает, а осенью все снова пробуждается. Супер! Исполняется моя мечта! Я буду помогать людям!

От счастья Марыся подпрыгивает на месте, а Ламия думает, когда же она сама утратила такую же стихийность и радость жизни. Сейчас ей доставляют удовольствие совсем другие вещи.

Постколониальная терпимость

Совет перед совместным выездом в Польшу на лето Дорота решает организовать у себя. Она живет сейчас с семьей в прекрасном охраняемом поселке с названием «Техас». Объект очень большой, находится там двести разнообразных вилл: часть одноэтажных бунгало, а часть двухэтажных домов с огромными садами, а также трехэтажные блочные дома для клиентов с бумажником поменьше. Инфраструктура поселка комфортная. Построены для резидентов кафе и рестораны, детские сады и игровые площадки с кондиционером, центры фитнеса с кабинетами оздоровления. Здесь есть продовольственные магазины, цветочный магазин и бюро путешествий, а также два больших бассейна и двадцать поменьше, которые размещены на верхних этажах. Даже также есть небольшой зоопарк с несколькими животными, летний кинотеатр, корты и поля для гольфа.

За забором поселка иностранки чувствуют себя свободно, не носят абаи, водят машины и ходят в короткой одежде, поэтому даже забывают, что живут в консервативной мусульманской Саудовской Аравии.

После того как Марыся и Дорота нашли друг друга в Эр-Рияде, перед несчастливой поездкой в Ливию, дочь просиживала у матери почти все дни. Но после того как они благополучно вернулись и родилась Надя, женщины решили заниматься ребенком на вилле молодой мамы. Там есть все необходимые вещи, а также прислуга и кормилица, которую трудно было бы каждый день возить туда-сюда. Марыся сто лет не гостила в семье, поэтому очень взволнована визитом – пребыванием в искусственно созданном суверенном мире. Ей так не хватает свободы, естественности, а прежде всего того, что не нужно носить жаркого черного плаща. Она вся дрожит, зная, что через минуту будет бегать в коротких шортах, майке и открытых сандалиях. Ранним утром они подъезжают с Хамидом к большим главным воротам поселка. Входы преграждают автоматические бетонные запоры, движущиеся полосы с колючими прутами и охрана – гвардия с оружием.

– Ну, они и охраняют этих своих резидентов, – удивляется Марыся. – Еще больше, чем дипломатов ДК[26].

– Они обязаны.

Хамид с одобрением смотрит на средства безопасности.

– В последнее время были покушения? Ситуация обострилась? – беспокоится жена.

– Нужно дуть на холодное. Самые серьезные теракты в Саудовской Аравии, надеюсь, уже в прошлом. Но сейчас, во время арабской весны, снова усилились контроль и охрана, потому что в огне революции никого не пощадят. Правда, к нам еще волнения не добрались, но кто знает? Говорят, что пожар охватит все арабские страны, даже самые богатые и стабильные.

– Успокойся! Не пугай меня!

Марыся после ливийских испытаний не хочет быть свидетельницей бунта, а тем более в нем участвовать.

Хамид минует стоянку для гостей и подъезжает к воротам, предназначенным только для резидентов.

– Ты должен был оставить машину на паркинге, – нервно указывает она.

– Необязательно, – отвечает с хитрой улыбкой муж.

Мужчина, не обращая внимания на рассуждения жены, вытягивает какое-то большое пронумерованное удостоверение, тычет охраннику под нос, и тот даже без осмотра автомобиля поднимает шлагбаум.

– Снова я о чем-то не знаю, – крутит носом Марыся. – Где у тебя нет связей? Становится скучно!

– Я ведь тебе уже говорил, что еще до отъезда в Йемен мы спроектировали его и контролировали строительство.

У Марыси от удивления вытягивается лицо.

– Ты мне говорил? – Глаза женщины становятся большими. – Не может быть! Когда?

– Ты не помнишь, потому что, наверное, вообще меня не слушаешь.

Хамид недовольно сжимает руль так, что белеют запястья.

– У меня вылетело из головы, – оправдывается Марыся, так как сейчас только что-то начинает припоминать.

– Тебе совершенно безразлично, о чем я говорю.

Он останавливает машину перед домом родителей и выразительно поглядывает на свою подругу.

– Словно назойливая муха жужжу.

Марыся укоряет сама себя. «Ну, я и разболтанная! Я должна обращать внимание на слова и запоминать информацию, – решает она. – Когда он мне это рассказывал?»

Размышляя, она трет лоб. «Наверняка еще до Ливии. То, через что я позже прошла, оправдывает мою частичную амнезию. Мама почти с ума сошла, а я вычеркнула часть данных из памяти. Что делать?»

Повеселев, она тихо смеется. «А может, я тоже с ума сошла, ведь, когда ты сумасшедший, об этом не знаешь?»

Она взрывается истеричным смехом, который вызывает струи слез. Она быстро хватает платочек, прижимает его к лицу и старается овладеть собой.

– Любимая, я не хотел тебя мучить.

Хамид тихо открывает дверь со стороны пассажира и осторожно гладит ее по спине, не зная, что должен делать с расстроенной женой.

– Нет, на такие вещи я не обижаюсь. Я только не знаю, что происходит, – Марыся смеется и плачет одновременно. – Думаю только…

Она громко вытирает нос.

– В хорошенькую же семейку ты вляпался.

– Не понимаю, – ее муж улыбается краем губ.

– Мать сумасшедшая, дочь склеротичка!

Сейчас они уже надрывают животы оба.

– Hello! Nice to see you![27] Ahlan wa sahlan! – слышат они крики, доносящиеся с порога.

– Ух, пойдем к ним.

Марыся выходит из машины и трясет головой, как молодой жеребенок.

– Я должна собраться.

Она кладет мужу голову на плечо, вытирает нос о его рубашку, трет глаза, вздыхает полной грудью и поворачивается в сторону удивленной их поведением семейки.

– Наконец-то вы к нам приехали! Век вас здесь не было! – мать встает на цыпочки, притягивая голову зятя, и целует его в лоб.

– Что происходит? – шепчет она ему на ухо. – Послеродовая депрессия?

– Наверное, да, – тихо отвечает Хамид, глядя на тещу со значением.

– Сама уже почти не помню, как мой дом выглядит.

Мать подходит к старшей дочери и нежно ее обнимает.

– Почти полностью к вам переселилась. Назойливая старая баба! Мы должны после лета это как-то урегулировать.

– Привет, сестра! – Хамид похлопывает по спине обрадовавшуюся Дарью, которая на мужские нежности реагирует пунцовым румянцем.

– Входите! – Лукаш приглашает всех внутрь. – Входите скорее, а то мухи налетят, – смеется он.

Жилище пахнет лавандой, которую любит Дорота. Освежают его многочисленные украшения, в том числе и предметы саудовского рукоделия. Из колонок льется негромкий джаз. Царит приятная семейная атмосфера. Смеха и радости через край. Мать чувствует себя очень счастливой оттого, что наконец ее дочь посетит Польшу, к тому же приедет на свою родину по польскому паспорту.

– Консул Петр рассказал мне, как это делается.

Дорота набирает воздуху.

– Когда у тебя двойное гражданство, то тебе легче путешествовать, а не труднее. Поэтому так: из Саудовской Аравии выезжаешь по саудовскому паспорту, а в Англию въезжаешь по польскому. Мы члены Евросоюза, и нам не нужны визы. А потом в Польшу – тоже без проблем как полноправная гражданка. Значит, Марысенька золотая, ты вообще не должна оформлять никаких виз, только для Хамида и малышки Нади. У вас есть для нее выездные документы?

– Конечно, без нервов, – успокаивает тещу Хамид, наблюдая беспокойство в ее глазах.

– Если это кого-то интересует, то у меня многоразовая, действующая год бизнес-виза, – сообщает он.

Он чувствует, что Дорота больше волнуется из-за дочки и внучки, а он идет прицепом. После того как он пришел к такому выводу, ему становится обидно.

– Прекрасно! Мои поздравления!

Лукаш похлопывает мужчину по спине.

– Ну, развлечемся в Польше! – обещает он. – Увидишь, какой приятной может быть жизнь. Очень рад!

Лукаш говорит, и под впечатлением этих милых искренних слов из головы Хамида сразу улетучиваются глупые мысли.

– Есть только проблема с визами для Ноны и Надиной кормилицы. Я разговаривала с вашим консулом, и что-то он не слишком хотел их выдать, – сообщает саудовец. – Что-то он крутит.

– Я все знаю.

Дорота удобно садится и серьезно смотрит зятю в глаза.

– Петр – порядочный человек и наверняка что-то придумает, но… А должны ли мы ехать с прислугой, не можем так, как все нормальные люди?

– А как ты себе представляешь нашу дочь без еды? – возмущается заботливый папа. – А может, мы должны ее оставить дома, а сами отправиться в путешествие? – спрашивает он шутливо.

– Да что вы! – выкрикивает Марыся в панике. – Я не согласна!

– Ну, не нервничай так, доченька, – старается успокоить ее мать.

– Как же я могу не нервничать! Я свою крошку не оставлю!

У Марыси даже руки дрожат.

– Думаешь, что только тебя обидели, отобрав у тебя детей? – обращается она к Дороте с обвинениями. – А не думала, что чувствует такая малявка, когда вдруг остается без родителей и родительского тепла? Даже самая лучшая и самая любимая тетя этого ей не даст. Представь, что у меня тот же комплекс, что и у тебя, только наоборот. Никогда в жизни я не дам разделить себя со своей малюткой!

Она снова собирается плакать.

– Извини, – шепчет мать.

Она шокирована этим неожиданным признанием.

– Я думала только, что Надя уже настолько окрепла, что могла бы перейти на искусственное питание из бутылочки, – оправдывается она.

– Мы хотим для нашего ребенка самого лучшего. Сама знаешь, что нет ничего лучше, чем естественное вскармливание, – старается снять напряжение Хамид.

– А Нонка пригодится как нам, так и тебе, чтобы ты не гоняла с метлой или все время не сидела на кухне. Правда? – он нежно прижимает жену и гладит ее по спине.

«Бедная Мириам! Что же она должна была пережить в детстве! Сколько боли, одиночества, непонимания…» – сочувствует он ей от всего сердца.

– Молодые правы, – включается в дискуссию Лукаш, хоть все знают, что он старается не спорить и не менять замыслов Дороты.

– Нужно уладить дело с чертовыми визами и все тут! Я могу поручиться за этих двух слуг, если так нужно будет, – предлагает он.

Хамид тяжело вздыхает, потому что не ожидал таких проблем.

– Доротка, любимая, расскажи нам, что происходит. Ты ведь все время держишь руку на пульсе. В чем дело?

– Речь идет о том, что ограничена выдача виз для прислуги. И это касается не только Польши, но всех стран шенгенской группы.

– Но почему? Ведь это такие же люди, у них есть билеты на самолет, страховка и визы на пребывание в Саудовской Аравии, а также свидетельство от спонсора. Я сделал нашим девушкам даже медицинское обследование.

– Видишь, оказывается, что справка у вас очень доходное дело, – объясняет Дорота, которой все рассказал дипломат.

– Что это значит? Их продают на органы? – подшучивает Хамид.

– Все делается тут, на месте, – язвит Дорота. – Выезжающие на лето – в основном представители знатных семей – забирают с собой несколько или даже более полутора десятка слуг. Возвращается из них только двое или трое, или даже ни одного. Наше консульство год тому назад выдало, само собой разумеется, дипломатические визы саудовской принцессе и ее двадцати двум слугам. Избалованная баба брала с собой даже женщину, которая укладывает волосы или отвечает за сумки. Она летела в Польшу через Лондон, но уже в Соединенном Королевстве все смылись. Конечно, случилось это не в первый раз, и с той же знатной особой. Наши дипломатические службы связались с вашими, которые сообщили, что они борются с этой практически контрабандистской деятельностью уже долгое время. На одной служанке можно заработать тысячу долларов: столько те платят за свою свободу. Значит, знатная принцесса заработала двадцать две тысячи. Потом полетела в США. Наверняка хорошо там развлеклась.

– Неплохой номер, – Хамид полон неодобрения. – Эти люди превзошли самих себя: знают, как, ничего не делая, нахапать побольше денег. Дармоеды! Пиявки!

Нервничая, он в бешенстве потирает лоб.

– Понимаю вашего дипломата. Но ведь нас это не касается! Нельзя обобщать. Но если у парня есть идущее сверху распоряжение, то, конечно, погонят в шею, – беспокоится он. – Что вы предлагаете? Вижу, что вы больше в теме, чем я.

– Может, по крайней мере, ваша домработница полетит с нами прямо в Польшу. Тогда она могла бы получить визу нашей страны. С этим не будет проблем. К тому же если мы ее возьмем с собой, – предлагает Дорота, – с одной кормилицей не должно быть уже никаких проблем.

Она глубоко задумывается, вздыхает, и видно, что ее что-то мучит.

– Я хотела бы, доченька, предложить, – обращается она тихо к Марысе, – чтобы ты Надю подбросила дедушке с бабушкой на ту одну неделю, которую планируете провести в Лондоне. Но сейчас уже вижу, что тебе этого не очень хочется.

– Мама, поверь мне… – дочка мило улыбается. – Если она будет далеко от меня, то ничего от моего отдыха, релакса и удовольствия не останется.

– Мы остановимся в апартаментах дяди около Гайд– парка, – сообщает Хамид, а женщины смотрят друг на друга со значением, потому что подтверждаются слова Ламии. – Я думаю, что прогулки с малышкой доставят нам невыразимое удовольствие. В Эр-Рияде при этой температуре, нехватке прохлады и минимальной влажности парков это невозможно.

– Да, это поразительная идея. А кроме того, мой муженек, – ласкаво обращается Марыся к мужу, гладя его по руке, – готовит столько приключений, что недели будет слишком мало.

– Но прошу вас, не отпускайте эту индуску одну с ребенком! – Дорота даже повышает голос. – Еще нашу крошечку кто-то украдет! Увидят белого ребенка с цветной и…

Хамид театрально хватается за голову.

– Дорота! В Лондоне больше индусов, пакистанцев, негров или арабов, чем чистокровных британцев. Там трудно найти белого, незакопченного жителя, поэтому этот город, как многокультурный тигель, притягивает людей со всего мира с разным цветом кожи и разным вероисповеданием. Никогда бы не подумал, что эти снобистские колониалисты могут быть такими толерантными! Если бы я должен был где-нибудь поселиться вне Саудовской Аравии и моего любимого Эр-Рияда, то выбрал бы Лондон, – признается он.

Лицо его расплывается при воспоминании о проведенных там чудесных минутах.

– Мириам, гарантирую, что ты полюбишь этот город! – выкрикивает он в конце, неожиданно целуя жену в губы.

* * *

Многочисленная семья вместе с прислугой приезжает на трех больших автомобилях в Международный аэропорт «Король Халид» в Эр-Рияде в шесть утра. К сожалению, рейс чуть свет. Дорота и Дарья сразу стягивают с себя черные абаи, которые ненавидят. Марыся колеблется и не знает, что делать.

– Над чем задумалась? – удивленно спрашивает девушка– подросток. – Ведь это зона пересечения границы, где каждый теряет свою национальную идентичность и должен придерживаться международного права, а не местной чепухи.

Девушка тянется к плащу сестры, желая его расстегнуть. Испуганная Марыся просто подскакивает.

– Дарья! Успокойся! – кричит она, нервничая. – У меня ведь саудовский паспорт и такое же гражданство!

Она расстроенно поясняет:

– Если я хочу выехать без проблем, то еще минуту должна прикидываться саудовкой. И без того цветной хиджаб, который у меня на голове, и волосы, которые из-под него видны считаются верхом разврата.

– Марыся права, – включается Дорота и оттягивает взбунтовавшуюся девушку. – Пойдем уж, а то еще наш самолет улетит, пока мы будем спорить о каких-то пустяках.

– Так что, будешь путешествовать, как какая-то черная ворона? – возмущается малолетка.

– До поры до времени! В самолете разденусь. Обещаю.

– Лишь бы не догола!

Лукаш шутя берет свою ручную кладь, а остальное, чуть ли не скирду сумок и чемоданов, толкают на тележках два грузчика-пакистанца.

Марыся, конечно, права. Вылет поляков проходит молниеносно, а саудовцев, как рентгеном просвечивают.

– Это твоя жена? – спрашивает Хамида таможенник.

– Да.

– Она не саудовка?

– У нее же саудовское гражданство! – бен Ладен потихоньку теряет терпение и повышает голос.

– А где она родилась? В Польше? – бдит службист. – Тогда почему у нее арабская фамилия?

– Отец – ливиец.

Хамид старается отвечать спокойно, а женщина, из-за которой ведется следствие, разумеется, покорно молчит, скромно опустив взгляд. Она видит краем глаза, что ее мать на другой стороне поста символически разводит руки в стороны.

– Ты мог бы позаботиться о том, чтобы твоя жена одевалась как надо и не оскорбляла Бога, – обращается с критикой таможенник к своему земляку. На Марысю он бросает лишь один презрительный взгляд.

После того как перевернули все документы, более получаса вели расследование, портя нервы, вся семья в сборе. Удается пойти на утренний кофе в бар на первом этаже. Все молчат и про себя думают, какие еще проблемы должны будут решить. Но уже ничего неожиданного или досадного не происходит, только забавная процедура, которую, пожалуй, кроме Саудовской Аравии, нигде больше не встретишь. Женщины к самолету проходят одним рукавом, а мужчины – другим. Женщин и их сумочки снова проверяет очень милая англоязычная таможенница. Она, конечно, в черной абае, а лицо под чадрой. Видны только черные доброжелательные глаза, сильно подведенные кохлем.

– Зачем им все те интроскопы, рентгены, сканеры, когда в итоге какая-то глупая баба всовывает свои грязные лапы в мою сумочку! – возмущается Дарья, фыркая себе под нос, и после осмотра буквально бежит внутрь.

Хамид купил авиабилеты для себя и жены, разумеется, в первом классе, поэтому у Лукаша уже не было выхода: он был вынужден взять четыре места для своей семьи в той же части самолета. Прислуга с ребенком, чтобы быть поближе к господам, была в бизнесклассе. Все сидят на первых креслах, сразу же за тонкой стенкой, отделяющей их от хозяев.

Никто из саудовцев не обращает внимания на молодых арабов, путешествующих с прислугой. Но европейцы, которым и так саудовцы-работодатели все возмещают, скептически поджимают губы и бросают пару злобных взглядов.

– Зависть – это очень противная черта характера, – шепчет Хамид жене на ухо.

– Посмотри, как мама переживает.

Марыся хохочет, видя пунцовый румянец на бледном лице Дороты.

– Мамуль, все окей?! – обращается к ней дочь, крича во все горло, а мать только делает ей знак рукой: потише.

– Люкс! – вообще не беспокоится Дарья. – Спасибо, Хамид! Первый раз в жизни летим таким классом.

– К сожалению, не я это организовал, – объясняет он смущенно. – Я хотел, но Лукаш, не знаю почему, уперся и сделал это сам.

Поляк улыбается уголком губ.

– Послушай, у каждого есть чувство собственного достоинства. Моя фирма платит за наше путешествие, – шепчет он, весело подмигивая зятю. – Я должен был кое-кого взять за яйца, чтобы дали так много.

Гордый, он делает большой глоток виски и, закрыв глаза, наслаждается его вкусом.

– Пожалуй, теперь только так и будем летать. Если мои женщины войдут во вкус, то уже не отвертишься.

При взлете все сиденья, разумеется, должны быть в вертикальном положении, ремни пристегнуты. Каждый затаил дыхание. Это необязательно. На прекрасных британских авиалиниях и машины, и пилоты отличные. Но известно, что каждый, у кого есть хоть немного воображения, боится летать. Сегодня же первый офицер – поляк, а среди стюардесс также две землячки Дороты. Это вызывает у нее полное доверие и патриотические чувства. Когда самолет достигает почти десяти тысяч метров и выравнивает полет, можно расслабиться, подняться с места или разложить глубокие мягкие кресла. Автоматически закрывается штора, скрывающая будь то одиночные, будь то двойные места, расположенные «валетом».

В этом классе и на этих линиях можно чувствовать себя комфортно и свободно, никто, кому не следует, не наблюдает за пассажиром и не беспокоит его. В распоряжении всех мягкие подушки в наволочках, миленькие бежевые пледы, несколько наушников и косметичка со всем необходимым для личной гигиены. Перед каждым пассажиром – экран, на котором можно посмотреть новейшие фильмы или понаблюдать за траекторией полета. Если кому-то не хочется таращиться в экран, он слушает музыку. Теперь и Марыся чувствует себя свободной. Она встает, демонстративно стягивает абаю и хиджаб и как попало запихивает их в сумку. Довольная, она падает на сиденье, а Хамид нежно поправляет локон, спадающий ей на лицо.

После сытного и исключительно изысканного перекуса, состоящего из икры, копченого лосося, французского паштета из гусиной печени, разнообразных салатов, горячих перепелок в кисло-сладком соусе со специальными клецками, десерта и гектолитров напитков, даже Дорота набирается смелости и отвязывается.

– Теплые булочки с маком и лебнехом[28] были самыми вкусными, – наклоняется Дарья из-за шторы и показывает всем мордашку, еще запачканную едой.

– В тебя, дочь, не стоит инвестировать, – добродушно смеется Лукаш.

– А Адаш что-то ел? – беспокоится Дорота, изолированная от сына.

– Конечно, конечно, – смеется девушка. – То же, что и я, только я посыпала ему сверху сахаром.

– А что он делает? Может, хочет ко мне?

– Сейчас хлещет колу и не отрывает нос от iPad-a, который, не знаю зачем, вы ему купили.

Девушка критикует родителей и то, что они балуют ее любимого братишку.

– Хорошо, хорошо! Кто бы говорил, мудрая неизбалованная девушка. А кто сказал, что дня не проживет, если не получит самый новый телефон самсунг «Galaxy Note»? Для чего тебе такой высокотехнологический аппарат, я не знаю, но стоил он, как нормальный лэптоп, – шутит Лукаш со своей любимицей. – Так что не критикуй, котик.

Он встает, наклоняется через высокие поручни кресла и ерошит волосы приемной дочери.

– Эй, эй! – довольная Дарья изображает обиженную и забавно стряхивает руку отчима. – Немного частной жизни! В конце концов, я не для того лечу первым классом, чтобы сосед цапал меня за волосы.

В этот момент она взрывается юным безудержным смехом.

– Как я рада, что мы наконец выбрались вместе на отдых!

Марыся не может прижаться к мужу, потому что сидит напротив, но она кладет ноги стопами ему на колени.

– Слушай, а ты не переборщил с мероприятиями в Лондоне? – возвращается она к теме, которая в последнее время мешает ей спать. – Ты купил через Интернет гору билетов за чудовищные деньги.

Она наклоняется к своему компьютеру.

– Как мы сможем это все посмотреть и еще ежедневно ходить с Надей на обещанные прогулки, я не понимаю.

– Что ж, всегда можно изменить и сократить богатую программу, – улыбается Хамид, держа баночку с пивом. – Может, прогулки сократим до получаса?

Он веселится.

– Ну что ты! – возмущается Марыся. – Ребенок наконец может подышать свежим воздухом, без пыли, угара и пересыхания в горле! И ты хочешь ее этого лишить?

– Любимая, я пошутил! – ничто не может испортить ему настроение и нервы жены вообще не выводят его из равновесия.

– Уф…

Марыся наклоняет голову над стопкой бумаг, открывает ноут с календарем и принимается писать.

– Что ты делаешь?

Хамид наклоняется и смотрит с интересом.

– Нужно составить план отпуска, все записать, что, где, когда и во сколько. А то иначе вообще этого не осилим. А я между тем хочу все увидеть.

Взволнованная, она поправляет волосы и закладывает пряди за уши.

– Я подготовилась, купила путеводители, план города и распечатала из И-нета дополнительную информацию.

Она машет стопкой бумаги в подтверждение своих слов.

– Я могу служить тебе путеводителем, – Хамид нежно гладит жену по ноге. – Я знаю этот город как свои пять пальцев.

– Да, помню. Ты останавливался уже в апартаментах дяди? – невинно спрашивает она.

– Если ты так хорошо ориентируешься, то наверняка должна знать и то, что я жил там каждый раз, когда бывал в Лондоне. Наверное, не раз и не два посещала тебя Ламия и наверняка сделала отчет обо всем, – он не скрывает неудовольствия. – Конечно, рассказала тебе свою версию событий… – Он разочарован. – Это исключительно зловредная женщина, паршивая, расчетливая, лживая и обладающая большими способностями манипулировать людьми, – сообщает он, стараясь совладать с эмоциями. – Не знаю, хорошая ли это мысль, чтобы именно с ней ты основывала благотворительную организацию.

– А с кем еще? – взрывается Марыся, но сразу же понижает голос.

– С кем хочешь, только не с ней, – говорит Хамид театральным шепотом.

– Я в Эр-Рияде никого не знаю, прежде всего, никого с такой суммой и при таких связях. Что может случиться? Возможно, все сорвется, мы никому не поможем, – утверждает она беззаботно.

– Девочка моя, ты по-прежнему наивна! – делает нелицеприятный вывод Хамид. – Не исключено, что ты потеряешь все с таким трудом ввезенные нами в Саудовскую Аравию деньги. Но и это не наихудшая версия событий. Она может задать тебе больших хлопот! И это серьезно! – предостерегает он.

– Ты ее попросту ненавидишь, – к такому выводу приходит ревнивая жена. – Почему ты обвиняешь ее во всем плохом, что случилось с тобой? А может, ты сам немножко виноват? – язвительно спрашивает она.

– Окей, в те годы, когда мы общались, я не был воспитанным парнем…

– Вы встречались, – перебивает Марыся.

– Хорошо, мы встречались, – покорно признается Хамид. – Но если бы она не провоцировала, моя сестра была бы жива. И мать тоже.

– Как это? Она провоцировала? Ведь это твоя сестра вела автомобиль?

– Да, только Айша выпрашивала поводить «Шевроле Камаро» Ламии, а та ей его дала без проблем. Ехали вместе. Моя вина только в том, что я согласился и сам гнал за ними на «порше» сестры, – рассказывает он совершенно новую версию событий. – Девчонка не знала автомобиля, а машина Ламии по сравнению с машиной Айши, как ракета против телеги. – Он умолкает, а Марыся его не подгоняет. – Эта кретинка-принцесса вначале высунулась до половины из машины в окно и корчила рожу, как придурковатый американский ковбой. Когда скорость была бешеной, она наконец приземлилась на свою худую задницу, но зато выставила в окно ногу. Ламия мою сестру подзуживала, подгоняла – и разгорячила… – он прерывается, потому что от злости ему нечем дышать. – Я тоже не справлялся с «порше», только сжимал руль и зубы. Буквально летел над трассой. Айша в итоге задела фонарь, тогда Ламия потеряла стопу. Тогда моя машина буквально оторвалась от шоссе, взлетела в воздух и начала кувыркаться. Слава Богу, что я упал на обочину, и никто на меня не наехал. Если бы дверь не выпала и я вместе с ней, то тоже уже был бы мертв.

– Что с тобой случилось? Сломал себе что-нибудь? – беспокоится жена, хоть рассказываемые события случились десять лет тому назад.

– Стукнулся головой о камень и лежал без сознания до приезда машины «скорой помощи». Очнулся в больнице, голова разбита, вся в бинтах. Несмотря на то, что выл от боли и не мог держаться на ногах, по собственному желанию выписался из клиники и помчался к сестре. Мама уже была там.

Воцаряется неловкое молчание.

– Остальное ты знаешь. В какую версию ты поверишь, это уж твое дело. Мириам, я прежде не рассказывал тебе всего с подробностями, потому что хотел пощадить тебя и себя.

Он смотрит жене прямо в глаза.

– Любимый! Конечно же, я верю тебе! – горячо выкрикивает Марыся. – Ну, эта Ламия и лжет! Для чего? Зачем?

Она удивляется.

– По всей видимости, хочет тебя против меня негативно настроить, вот что! Я с ней быть не захотел, так в наказание пусть я останусь один, как пес, пусть жена уйдет от меня, забрав любимого ребенка!

Хамид бесится так, что просто искры летят у него из глаз.

– Ну, я и глупец! Я думал, что она изменилась. А тут, пожалуйста! Как эта девка вмешивается и интригует! Она в молодости могла еще похуже вещи делать…

– Что именно? Расскажи мне уже все разом, – подговаривает Марыся, уже разнервничавшись. – Выбросим это в конце концов из головы.

– Если хочешь, я открою перед тобой настоящее лицо твоей любимой принцессы, – издевается ее муж. – Дай, подумаю.

Он устраивается удобно в мягком кресле и, закрыв глаза, откидывается на спинку, заказывает у стюардессы стакан воды и продолжает:

– Когда она только очухалась после аварии, стараясь мне досадить, нашла себе любовника. Она думала, что таким способом отомстит за разрыв отношений. А я не мог на нее смотреть! Вдруг я осознал все ее интриги и чудовищность поступков, которые она совершала. У меня открылись глаза! Как бы но ни было, ее любовник не был ни арабом, ни мусульманином. Здесь она уже несколько перегнула палку, пошла ва-банк. Бедный парень был американцем и, пожалуй, исключительным глупцом, так как с ней спутался. Мало того, что она представительница правящей ортодоксальной касты, да еще и дочь ислама. Просто дебил! Или читать и писать не умеет, неграмотный какой-то! Достаточно взять в руки первую попавшуюся газету, исследование или даже прогуглить тему: «Возможность связи мусульманки с немусульманином». Наверное, он не знал, чем это грозит, особенно в Саудовской Аравии, а то иначе ради такой девицы не рисковал бы головой! Она, конечно, ничего не чувствовала по отношению к нему, потому что не скрывала свою связь. Ламия выставляла его напоказ, появлялась с парнем на каждом шагу. Она просто хотела, чтобы это дошло до меня. Не обратила внимания на тот факт, что мне это безразлично!

Он тянется за стаканом и делает пару небольших глотков.

– Чем же это кончилось? Говори же скорей, а то просто какой-то ад! Так подло использовать наивного парня!

Марыся возмущается, вовсе забывая, что борьба велась за ее супруга.

– Через некоторое время дело дошло до двора. И началось. Разумеется, арестовали и одну, и другого. Только принцессу – под домашний арест, а американца бросили в тюрьму строгого режима. Провозгласил им фатву главный имам не только Эр-Рияда, но всей Саудовской Аравии. Приговор был, конечно, страшный – смерть.

– А как же ей удалось из этого выбраться? – хватается за голову Марыся. – Это невероятно!

– Тихо, все по очереди.

Муж смиряет ее пыл, цинично прищуривая глаза.

– Дойдем и до этого. Огласили в прессе вердикт, и в качестве примера и для острастки черни смертная казнь должна быть приведена в исполнение публично, на знаменитой площади Чоп-Чоп[29].

– На Аль-Дейре? Там, куда я езжу за покупками на Золотой рынок? – задает Марыся риторический вопрос.

– Ну, разумеется! Красивый сквер с фонтанами напротив Главного бюро комиссии по поддержанию невинности и предупреждения преступности по пятницам иногда используется как место казни.

– Я всегда думала, что это сплетни. Не хотелось в это верить! Ты был там? – шепчет она в ужасе.

– Не могу себе этого простить… – произносит Хамид.

Марыся в шоке от того, что муж так искренне признается в зверстве.

– Позже я очень жалел об этом, так как многие годы этот кошмар преследовал меня. Не нужно быть злобным. Это событие вылечило меня от гнусного ощущения раз и навсегда.

Он умолкает, сглатывая, и в душе надеется, что жена прервет его признания. Этого не происходит. Женщина смотрит на него с ужасом, пылающий румянец заливает ее лицо.

– Толпа вела себя как на древних турнирах: выла, свистела, топала, аплодировала… что-то страшное! Я стал сзади у самого края, но масса людей потянула меня за собой и ни с того, ни с сего я оказался в первом ряду. Не было никакого ограждения, никакой полиции, никакой ленты, закрепленной на столбиках. Все знали, где остановиться, и никто не пересекал условной линии. Первым привезли мужчину. Он вышел из тюремной машины вполне спокойный и владеющий собой.

Хамид вытирает лоб, который покрыли капельки пота. Он сделался до смерти бледным. Сердце у Хамида стучало, как молот, будто он, как тогда, находится на месте казни. Кровь пульсирует и шумит в голове до такой степени, что собственный голос слышится ему, как через отражающую мембрану.

– Этот молодой блондинчик, казалось, смирился со своей судьбой. Я не в состоянии этого понять, но позже слышал сплетни, что приговоренных к смерти накачивают наркотиками и бедолаги вообще не понимают, где находятся и что им уготовано. Палач уже ждал. Это был высокий худой мужчина, который очень гордился профессией. Он исполняет свою работу каждый день. Я недавно читал с ним интервью в Интернете. Он хочет передать свое искусство сыну… – сообщает Хамид с издевкой, но в действительности хочет оттянуть свой рассказ. – Американец стоял, как невинный барашек, ждущий своего конца, и удивленно осматривался, щуря при этом глаза от слепящего полуденного солнца. Мясник не отрезал ему голову тесаком, о нет! Мы, арабы, любим театр и поэзию, – шутит он.

Горло его сдавлено, потом, целую минуту Хамид откашливается.

– Палач взял размах по полукругу и подбежал к жертве. В конце он сделал три длинных прыжка. При последнем он поднял вверх большую саблю. Ее острие блеснуло и молниеносно опустилось на шею юноши. Голова покатилась по площади, по красивым отполированным терразитовым плитам. Ты не представляешь, сколько в нас крови! Не верю медикам, что только шесть литров! Ярко-красная кровь хлынула из шеи блондина, а его маленькая головка откатилась на два метра от тела, которое извивалось в предсмертных конвульсиях.

Марыся машинально теребит пальцами бахрому пледа. «Что за страна? – приходит ей в голову. – Какое зверство! Почему мы должны там жить? Почему обрекаем на это свою дочку? Мама была права, они еще не вышли из Средневековья».

– А принцессе все сошло с рук? – спрашивает хриплым тихим голосом Марыся, думая, что это уже конец страшного повествования.

– О нет, моя любимая! – язвит Хамид. – Когда собрали парня и его останки бросили на грузовик, включились те красивые фонтаны, чтобы смыть пурпур крови и обломки костей. Через минуту воду перекрыли и автоматически закрутили клапан, находящийся в плитке площади. После наведения кое-какого порядка привезли девушку. Она приехала в красивой большой машине с приводом на все четыре колеса. Пожалуй, это был «Форд Экспедишн». – Он секунду раздумывает над совершенно несущественной подробностью. – Она сидела сзади, а по обеим сторонам от нее – другие две женщины. Наверное, охрана. Вся в черном. На ней, конечно, была черная абая, к тому же черный никаб[30] и отодвигающаяся накидка на глаза с тюлевой вуалью. Руки в перчатках, а на ногах, обутых в мокасины, – черные носки. Не было видно ни сантиметра ее кожи – ничего. Она выглядела как черный дух, на котором ветер шевелил полы длинного, до земли, черного плаща. Как и ее предшественник, она шла на смерть без малейшего сопротивления. Знаешь, над чем я тогда интенсивно думал?

– Не имею понятия, – признается Марыся. – Как оттуда сбежать? – пробует она догадаться.

– Нет. Я думал, как этот умелый палач отмерит, чтобы ударить именно по шее, а не где-нибудь еще. Ведь та девушка выглядела как черный холмик, шире внизу и сужающийся кверху. На широкой сермяге не определялась ни попа, ни бедра, а тем более шея!

– Ради Бога! И что? Это же была резня среди бела дня! – выкрикивает она в ужасе.

– Спокойно. Видно, они имеют опыт в казнях женщин тоже, потому что палач достал небольшой револьвер. Раздался один выстрел. Девушка упала. Тут же подбежал доктор в белом халате, послушал ее стетоскопом и утвердительно кивнул головой. Вот и все.

Хамид глупо улыбается.

– Постой, постой! – вдруг что-то доходит до слушательницы. – Ламия была у меня несколько раз, в последний раз не более чем две недели назад, значит, что-то тут не складывается!

– Мистификация, вот что!

Возмущенный мужчина грозит пальцем.

– Если бы я это тогда знал! – задумывается он. – Хотя это мне бы много не дало: я, пожалуй, так же бы пережил трагичную смерть чужих людей, как и знакомых. Бог свидетель, это страшно!

– Расскажи, как они это сделали? Кто это был? Как можно лишить жизни невинного человека?

– Все возможно. Американцы даже не муркнули. А ведь если бы убили их гражданина, то шумели бы, как сумасшедшие, разорвали бы дипломатические отношения, и от Эр-Рияда не осталось бы камня на камне.

– Ну да, – признает его правоту Марыся, зная, как янки могут бороться за своих.

– Об экзекуции помалкивали. No comments. За этого несчастного блондина заплатили большие деньги или где-то нашли его на свалке. Не имею понятия. А бедная убитая? Говорят, что девушку купили у бедуинов. Отец без зазрения совести продал ее за большие деньги. Очевидно, у него было много дочек, – решил Хамид.

– Черт побери! – не выдерживает Марыся. – Это же торговля живым товаром!

– Согласен.

Муж признает, что жена права. А она внезапно встает и бросается в бизнес-класс. Через минуту возвращается, неся на руке спящую Надю.

– Представь себе…

– Нет! Никогда!

Они точно знают, о чем каждый из них подумал.

– Заканчивай уже, прошу тебя.

Марыся садится, опускает поручень кресла, укладывает новорожденную на животик и прикрывает ее пледом. Отец протягивает руку и поправляет одеяло.

– Ламии, конечно, неофициально, заменили смертную казнь изгнанием.

– Куда же ее изгнали? Она говорила, что закончила юридический факультет в Сорбонне? Я ничего уже не понимаю!

– Это такая княжеская экспатриация. Прямо в Париж, – шутит Хамид. – Но эта «француженка» там не осталась, а вдруг беспрепятственно вернулась через шесть или семь лет в Эр-Рияд. Ха!

– И что? Никто не удивился? Никто ни о чем не спрашивал? – не верит Марыся собственным ушам.

– Я, как ее увидел, чуть не потерял сознание. Помнишь мою с ней стычку в Бахрейне? Тогда я, собственно, отдавал себе отчет в этом мошенничестве и думал, что от бешенства меня удар хватит. Все равны, но есть равнее других. Соблюдение закона – только для маленьких людей, – горько подытоживает он.

– Ах, чтоб тебя!

Марыся сжимает руку супруга, теперь уже досконально понимая его реакцию и неприязненное отношение к этой испорченной женщине.

– Знаешь, я еще подумаю, создавать ли с ней благотворительную организацию. Ты прав, от нее всего можно ожидать. Не моргнув глазом она может доставить нам большие неприятности.

– Я тебя не хочу отговаривать от этой идеи. Она прекрасна, но нужно знать, с кем сотрудничать.

Супруги остаток долгого полета проводят в молчании, размышляя о человеческих судьбах и своей жизни. Хамид надевает наушники и включает классическую музыку. Марыся долго прижимает любимую доченьку, они вместе глубоко засыпают. Невинный ребенок мечтает о чем-то приятном, потому что поминутно улыбается. Мать же мучат кошмары.

* * *

– Быстро, быстро!

Дорота снова нервничает, но на этот раз у нее есть на это основания.

– Мама, не преувеличивай! – протестует Дарья и, шаркая ногами, тащится позади всех торопящихся. – Ведь у нас есть целых полтора часа.

– Только полтора, – подключается Хамид. – Мы с Мириам можем даже еще выскочить на кофе, потому что мы выходим в городе. Но вы летите в Варшаву, поэтому должны переехать с пятого терминала на третий, а это, поверь мне, большой отрезок пути. Хитроу – это один из самых больших аэропортов в Европе. Будете ехать вначале пятнадцать минут автобусом, а потом подземным поездом. Иногда его нужно еще подождать, поэтому поспеши! – он осторожно подталкивает ее в спину.

– Держитесь!

Марыся на бегу целует мать и машет им рукой на прощанье.

– Maaм[31], может, я с вами останусь?

Служанка-филиппинка Нона боится чужих людей.

– Ведь я могу пригодиться, – уговаривает их она, преданно глядя в глаза.

– Беги же, женщина! – бесится саудовец. – Держись от них недалеко, а то еще потеряешься и наделаешь нам хлопот!

– Увидимся через неделю! – польская семья посылает воздушные поцелуи и садится в автобус.

– Уф!

Марыся поворачивается к отъезжающим спиной.

– Едем домой. Я от них немного устала.

В аэропорту их ждет арендованный автомобиль. Они быстро садятся в «Мицубиси» максивэн, но на место приезжают только через сорок пять минут. Лондон – это более чем восьмимиллионный красивейший мегаполис. Поэтому, несмотря на то, что они страшно задержались и поминутно стоят в пробках, для Марыси время летит быстро.

– Это Гайд-парк! – выкрикивает она взволнованно, потому что узнает изображение на фотографиях, которые так скрупулезно в последний месяц изучала.

– Да, уже почти приехали. К сожалению, мы ехали так долго, потому что попали в час пик. В полдень в центре хуже всего, хоть в принципе должен тебе сказать, что здесь никогда не бывает пусто.

Хамид довольно оглядывает знакомые места.

Здание, в котором располагаются апартаменты дяди, огромное, в старом солидном викторианском стиле и, обновленное после реставрации, просто ослепляет белизной. Входят, открывая большую застекленную дверь с помощью кода. Глазам прибывших открывается огромное фойе со стойкой и предупредительным консьержем за ней, который сразу узнает молодого саудовца. Он помогает внести чемоданы, подает вниз лифт и постоянно добродушно улыбается. На их этаже холл освещают торшеры с кремовыми абажурами, давая неяркий свет, а пол прикрывает мягкий ковер цвета капучино. Каждые пару метров античные стульчики с искусно выгнутыми ножками. На одном – высокая ваза со свежими цветами, на другом – ваза, наполненная ароматными сушеными фруктами. Марыся поражена, так как не ожидала увидеть такой комфорт на чужой земле. Она думала, что семья мужа очень богата по саудовским меркам, но не по европейским, а тем более британским. Апартаменты открывают с помощью карты, молодые со служанкой-индуской и спящей в коляске крошкой пересекают порог. Хамид сразу падает на софу, но Марыся и Альпана стоят как вкопанные. Гостиная громадная и поразительно светлая. Одна из стен – сплошное окно, вмонтированное на расстоянии пятидесяти сантиметров от пола и почти до потолка. Закрывают его чудесные вышитые тюлевые шторы и тяжелые, связанные шнуром гардины. Стягивающая подвязка – в том же тоне, только чуть темнее. Украшены они кристаллами и кистями с шелковой бахромой. Когда женщины с трудом отрывают взгляд от чудесных хрустальных украшений вдоль штор, они переводят изумленные взоры на мебель.

– Это все антиквариат? – Марыся не дыша произносит первые слова.

– По большей части.

Хамид, видя шок на лице жены, озорно улыбается.

– Дядя был заядлым коллекционером предметов искусства и разбирался в этом.

– У него есть вкус! Никогда не надеялась такое увидеть у парня, который каждый день надевает белую тобу, платок на голову и шлепанцы, – искренне признается она, не задумываясь, что ее слова могут задеть супруга.

– Этот парень, – отвечает Хамид с издевкой, – окончил в Британии факультет истории искусства, и только ситуация дома вынудила его руководить семейным бизнесом. Не оценивай людей по одежде.

– Извини, но это культурный шок, – Марыся приседает рядом с мужем на краешек, потому что боится, что старое кресло тут же под ними развалится.

– Вся мебель отреставрирована, а когда чего-то не хватало, дядя заказывал у столяра, специализировавшегося на изделиях той эпохи. Идите, я покажу спальню, – говорит он.

– Я должна спать на этой большой исторической кровати, мaaм? – спрашивает с ужасом Альпана.

– Если господин так говорит, то так, по-видимому, должно быть.

Марыся тоже этому удивляется, но что делать.

– А здесь нет служебных помещений, – не выдерживает она, спрашивая у мужа. – Индуска должна спать в викторианской спальне? – шепчет она ему на ухо.

– Любимая, ну ты и расистка! – в голосе мужчины веселье. – Есть только маленькая клетушка без окна. Ты хочешь, чтобы она там жила с нашим ребенком или чтобы Надя была с нами и ночи напролет плакала?

– Пусть будет, как ты запланировал. Я уже ничего не говорю, – смутившись, она поворачивается спиной.

– Распаковывайся! Чего ты ждешь?! – кричит она ни в чем не повинной кормилице.

– Я думаю, что сегодня мы устроим себе организационный день, – Хамид хватает разнервничавшуюся Марысю в объятия. – Как смотришь на то, чтобы вздремнуть?

– Ну что ты? – возмущается девушка. – Лондон ждет! Я так возбуждена, что глаз бы не сомкнула!

Мужчина хмурится, потому что рассчитывал по крайней мере на непродолжительный отдых.

– Так что ты хочешь делать? – сопит она недовольно. – В трех минутах от нас торговый центр «Уайтлиз» со множеством кинотеатров, ресторанов и бутиков. Там магазины всех известных мировых марок. Отреставрированы Вестбурн-гроув и Квинсвей – это изящные места: одно – чтобы что-то купить, другое – чтобы потом что-то изящное перекусить. Тоже близко, – описывает он, не обращая внимания на то, что подруга протестующе машет головой. – Уже знаю, специально для тебя! – выкрикивает он, счастливый, что наконец удовлетворит свою привередливую женщину, хоть по-прежнему не в большом восторге от перспективы ожидающей его эскапады. – Рынок Портобелло, самая известная торговая улица в мире, проходит через сердце Ноттинг-Хилл, известного всем по фильму с Хью Грантом и Джулией Робертс. Это многолюдный бульвар, по обеим сторонам которого под навесами находятся магазины, а посреди – обычные ларьки. К тому же можно торговаться! Что-то вроде нашего арабского рынка. Торгуют арабы, индусы, пакистанцы, негры…

– Поразительно! Наверняка еще туда пойдем, – Марыся наконец прерывает этот перечень. – Но не сегодня. Мы падаем от усталости.

Хамид вздыхает с облегчением.

– Сейчас я отправляюсь в парк на прогулку, – решительно сообщает она.

– Как это?! Сама?! Я пойду с тобой!

– Так это! Большую часть жизни я жила в странах, которые были для женщин тюрьмой, а Саудовская Аравия – это уж какой-то апогей! – выкрикивает она в бешенстве. – Извини, но тут, в Англии, я не нуждаюсь в махраме! Freedom[32]! – орет она во все горло.

– А если ты потеряешься? – муж, как всегда, беспокоится. – А если кто-нибудь к тебе пристанет?

– И что? Я маленькая девочка или взрослая женщина? Этот ваш саудовский подход!

– Но любимая! Не хочу тебя связывать или дискриминировать, но…

– Так в чем дело? А? Я не говорю? Не знаю языка?

– Тебе в самом деле будет приятно таскаться одной в чужом городе?

– Я возьму с собой Надю, – сообщает Марыся неохотно, кривя рот в сторону. – Так уже лучше? Я не буду шляться, наводя на мысль всех проходящих самцов, что вышла подцепить кого-нибудь. А ты сможешь спокойно упасть в объятия Морфея.

Она прямо смотрит в глаза ревнивому, но почти засыпающему мужу.

– Так, может, возьмешь с собой Альпану? – советует мужчина. – Она будет катить коляску.

– Ты что, идиот или только прикидываешься?! Я что коляску толкать не умею? Альпина, иди сюда! – зовет она няньку. – Приготовь Надю на прогулку и накорми ее хорошо, так как мы вернемся только через пару часов.

Из-под прищуренных глаз она наблюдает за Хамидом и его реакцией на ее слова, но лицо пораженного саудовца превращается в маску и не выражает никаких чувств.

– А у тебя есть какие-нибудь нормальные шмотки для Лондона? – спрашивает индуску Марыся, когда та через минуту входит с ребенком на руке.

– Это мое самое лучшее сари, – поясняет прислуга с гордостью. – У меня есть еще таких два. Специально перед отъездом у швеи пошила в Аль-Басе[33].

– Я очень рада этому, но неужели ты хочешь в традиционных шмотках просто из другой эпохи ходить по улицам среди нормальных людей? – подшучивает над ней хозяйка.

– Здесь каждый одевается, как хочет, – поясняет Хамид, стараясь сдержать острый язык жены, которая своей болтовней огорчает не только его, но и женщину, которая отдала за наряд тяжело заработанные деньги. – Негры носят свои разноцветные платья и тюрбаны, пакистанцы – туники и панталоны, арабы – тобы или галабии, а их женщины – абаи и чадры. Это свободная страна. Каждый поступает, как заблагорассудится, и никто никого ни к чему не принуждает. Ты не хочешь ходить в абае, не надо, но оставь в покое бедную женщину.

– Альпана, – впервые Марыся правильно произносит ее имя. – Если бы у тебя были джинсы, хлопчатобумажные футболки, цветные блузки, модная куртка, удобная спортивная кожаная обувь, ты не хотела бы носить это вместо сари?

– Я…

Индуску берет оторопь, и она с минуту молчит.

– Хотела бы, – шепчет она, очарованная такой перспективой.

– Ха! Видишь! – выкрикивает довольно Марыся, упрекая мужа в незнании. – Ношение национальной одежды – это не всегда результат осмысленного выбора. К сожалению, чаще диктуют традиции.

– Завтра едем в Кэмден-таун за покупками, – сообщает она еще более шокированной прислуге. – Если будешь одета по-европейски, то сразу же лучше себя почувствуешь и не придется бинтовать себе почки.

Она смеется, беря сверток со спокойной Надей, которая выдержала всю тираду матери, и в хорошем настроении выходит на свою первую в жизни самостоятельную европейскую прогулку.

* * *

Марыся долго ждала сегодняшнего дня. Даже не надеялась, что Хамид запомнит ее рассказы еще с Йемена о том, как она обожала мультфильм-сказку «Король Лев», и в Лондоне организует ей такой сюрприз. Бродвейский мюзикл «Король Лев» в старом театре «Лицеум» недалеко от Ковент– Гарден! Событие обещает быть чудесным, перед представлением взволнованная Марыся не спит всю ночь. Под утро она наконец впадает в дремоту, поэтому Хамид сам отправляется с Надей на прогулку.

В час дня любительница сказки стоит у двери.

– Мы уже должны выходить!

– Любимая, ведь спектакль в полтретьего! – муж посмеивается себе под нос. – У нас уйма времени.

– Но у нас еще на руках нет билетов! – Марыся нервничает, как и ее мать. – Ничего, что ты заплатил через Интернет, отвалив кучу денег? А теперь на полчаса раньше выступления мы должны еще получить билеты в кассе театра. Может быть очередь, в метро задержишься…

Ей не хватает воздуха от возбуждения.

– Ну, поспешим же! – не выдерживает она, хватая спортивный пиджак мужа, и почти выбегает из дому.

Марыся выглядит прекрасно. Никто бы не сказал, что полгода назад она носила больших размеров тяжелый живот. Никто бы вообще не подумал, что у нее есть ребенок! Она по-прежнему стройна, прежде всего благодаря длинным ногам, которые прекрасно смотрятся в итальянских туфлях на шпильке. Узкие бедра и осиная талия чудно контрастируют с большим бюстом. Буйные, непослушно вьющиеся волосы она уложила в туго заплетенную косу, которую искусно закрепила на затылке с помощью шелкового шарфа и шпилек. Специально для этого случая она надела элегантное платье до колена из мягкого бархатного трикотажа с добавлением шелковых и эластичных нитей. Весь шик его – в цвете и модели, материал глубокого черного цвета богато расшит красными цветами, фасон же подчеркивает фигурку женщины, облегая ее молодое тело. Каждый второй мужчина на улице или в метро оглядывает красивую арабку. А она, не подозревая о своей красоте и сексуальности, идет, как модель по подиуму, лениво двигая бедрами.

– Нужно было взять такси, – злится Хамид, но старается явно не выказывать ревности. Зачем толкаться в метро!

Он обнимает жену за талию, чтобы показать, кому принадлежит эта восточная красавица.

– Sorry, – какой-то молокосос намеренно трется о Марысю бедром.

– Cheers[34]! – другой парень, хотя места достаточно, подталкивает ее к металлическому поручню и сладко ей улыбается.

– Hey, you! – не дает женщина себя в обиду. – Отодвинься, к черту!

Она кричит на весь вагон, и вдруг вокруг нее становится пусто.

– Еще раз, и получишь в морду!

– Я, собственно, хотел тебе рассказать…

Смущенный и немного испуганный Хамид бледен, как стена. Но он невероятно горд воинственным характером подруги.

– Хотел тебе рассказать, – повторяет он, приближая губы к ее уху и чувствуя, как в штанах становится жарко, – что изобретение абаи не так уж плохо и глупо. Но теперь я уже точно знаю, что ты в этом не нуждаешься, потому что сама прекрасно справляешься.

– Достаточно немного доверия, мой Отелло, – обожаемая женщина кокетливо улыбается и ловко выскакивает из поезда на одну остановку раньше.

Супруги, обнявшись как пара подростков, неспешно пересекают Ковент-Гарден.

– Как здесь прекрасно!

Марыся замедляет шаг и восхищенно засматривается на жонглера, показывающего свое умение на центральной площади. Вокруг группы циркачей собирается толчея, и после каждого интересного выступления сыплют монеты в черный котелок, поставленный с этой целью на плитах тротуара.

– Ты слышишь эту песню? Это из мюзикла «Чикаго»! – заинтересовавшись, она подбегает пару шагов к поручню, перегибается через него и смотрит вниз, на столики и стулья, стоящее в углу пианино, а Хамид хватает ее протянутую руку.

– Это артистический район Лондона.

Поведение жены развеселило Хамида.

– Благодаря тому, что спектакль у нас рано, после представления мы можем прийти сюда и насладиться культурной жизнью столицы.

– Супер! – женщна просто подскакивает. – Но вначале «Король Лев»!

Конечно, с получением билетов нет никаких проблем, потому что есть специальные кассы с двумя окошками. Там предупредительные молодые люди молниеносно делают распечатку интернет-билетов и выдают их, как свежие булочки. Понемногу перед входом в театр собираются зрители, поэтому, несмотря на то, что до начала еще полчаса, молодые супруги решают войти. Все и вся тщательно проверяется, включая сумочки женщин. Никто, однако, не возражает, потому что каждый прекрасно понимает ситуацию. С момента, когда в лондонском метро взорвалась бомба, все дуют на холодное. Террористы доказали, что у них нет жалости, и ради своих низких идеалов и нездоровых целей они могут убивать женщин и детей. Супруги покупают программу, две кружечки с наклейками из фильма и рубашку для Нади, до которой она дорастет скорее всего через два года. Конечно, молодая мама не может себе отказать в покупке плюшевых Симбы и Тимона – ее любимцев с детства. Как и предполагалось, утренний спектакль предназначен для детей, поэтому зрителям от четырех до семидесяти лет. Большинство – это дедушки и бабушки с внуками, часть – родители с детьми, а также подростки, которые любят не столько животных, сколько музыку Элтона Джона и романтическое содержание, которое она с собой несет.

– Ты посмотри! – в возбуждении Марыся показывает подбородком на ложи с одной и другой стороны сцены. – Они будут играть на барабанах!

Прекрасно сложенные чернокожие мужчины, одетые в соответствии с африканской традицией в набедренные повязки, пару птичьих перьев и тюрбаны, машут публике, которая начинает их замечать.

Большинство детей мучит взрослых, забрасывая вопросами, потому что не может дождаться начала спектакля. Маленькая шестилетняя девочка так вертится в кресле перед Марысей, что в конце концов переворачивается и оказывается на коленях соседки сзади. Пораженные дедушка с бабушкой извиняются, а молодая женщина дает разгоряченной маленькой блондинке леденец и подбрасывает ее на руках. Старики вежливо беседуют, спрашивая, откуда Марыся. Слыша ее британский акцент, они в шоке от того, что в Саудовской Аравии можно выучить английский. Их голубые, выцветшие от старости глаза по-прежнему смеются, а доброжелательность не улетучивается, когда они узнают, что супруги живут на родине самого жестокого в мире террориста Усамы бен Ладена. Марысю это очень удивляет, потому что она рассчитывала на другую реакцию. Через минуту девочка вырывается и вскакивает в свое кресло. Вся детская часть зрителей начинает верещать, когда свет падает на висящих на колоннах африканцев, выход Рафики вызывает первую овацию. У певицы такой звонкий голос, что она справляется со всеми злоключениями. Во время утреннего спектакля нельзя надеяться на тишину.

– Она невероятна!

Марыся складывает руки как для молитвы, ставит на них подбородок и так сидит большую часть спектакля.

– Это оригинальные исполнители прямо с Бродвея, – шепчет она мужу время от времени, бросая взгляд на разложенную на коленях программу с фамилиями актеров.

– Смотри! Тимона играет знатный британец: кто же еще сможет так гениально подражать речи лорда? – перекрикивая музыку и шум в зрительном зале, говорит она по-арабски, не желая, чтобы окружающие ее англичане услышали издевку в ее голосе.

– Inglizi,min fadliki[35], — тихо бормочет саудовец.

Они договаривались, что для собственной пользы и безопасности будут разговаривать только по-английски.

– Лучше перестраховаться. Никогда не знаешь, что тебя ждет.

Хамид болезненно реагирует на этот счет.

– Не преувеличивай! Ты видел этих старичков, какие они милые. Интересно, как сделают хореографию, когда это стадо двинется? – спрашивает она, совсем не ожидая ответа.

Хамид больше наблюдает за мимикой и восхищением на лице жены, чем за мюзиклом. По его мнению, тот является типичным продуктом для детей.

– Хакуна матата, – подпевает тихо наполовину арабка, хлопая с воодушевлением в ладоши.

Ее муж старается закрыть ей рот рукой, его смущает буйное поведение взрослого человека.

– Ты что, с ума сошел? – женщина отодвигается и даже поворачивается в его сторону. – Это ведь все равно что carpe diem, лови каждый день! Возрадуемся! – выкрикивает она, подняв руки вверх, подключаясь к волне, охватившей всю детско-молодежную часть зрителей.

– Хакуна матата! – вторят ей соседки-подростки тоненькими голосками.

Мужчина, искренне развеселившись, смеется уже без стеснения.

– Любовь растет вокруг нас, в спокойную лунную ночь, наконец-то мир начинает в согласии жить, волшебную чувствуя ночь… – со словами самой красивой романтичной песни на устах Марыся кокетливо смотрит на мужа. Тот чувствует мурашки в чреслах и крепко сжимает ее ладонь в своей. «Моя женщина сумасшедшая, но такая красивая…» – думает он, поддаваясь минутному настроению.

«Я должен давать ей больше свободы, чтобы она была собой», – решает он.

Под конец представления все звери, даже огромный слон и длинношеий жираф, выходят в зрительный зал и шествуют по проходу между креслами под песню «Круговорот жизни». Хамид впервые слушает не только мелодию, но и слова и должен признать, что жена права. Текст вневременной, универсальный, а взрослый лучше сможет его понять, чем ребенок. «Разве в нашей жизни мы не погружаемся во мрак отчаянья, а позже, когда рождается надежда, из него выходим? Что же я думал и что чувствовал, когда Мириам была в Ливии в момент взрыва революции? Меня тогда охватило черное отчаянье, а сейчас, посмотри-ка, как мы счастливы! Кто бы тогда на это надеялся? И Аллах даже вознаградил наше терпение любимой доченькой!» Мужчина в эйфории встает и присоединяется к аплодисментам и восхищению всех детей и жены.

– Wallahi! Хамид, вот это впечатление!

Тут же после выхода из театра Марыся с румянцем на лице бросается к мужу в объятия.

– Спасибо! – выкрикивает она. – Мы должны на этот спектакль еще когда-нибудь пойти. Обещай!

Она хнычет, как ребенок, но через минуту хватает его под руку и движется вместе с напирающей толпой.

– Конечно, любимая, – муж просто дрожит от радости. – Но сейчас время для паба. Пойдем в мой любимый. В нем ты почувствуешь атмосферу Великобритании.

– А в какой это? Какой? Мы мимо стольких проходили по дороге! – расспрашивает Марыся, уже возбужденная новым событием.

– Мне по вкусу «Белый лев». Там подают прекрасные британские блюда и наилучший real ale[36].

– Эль, это что?

– Эль – знаменитое пиво с пушистой пенкой и не очень большим содержанием газа.

– Годится! – жена согласна на все. – Правда, я пива никогда в жизни не пила, потому что думала, что, если оно горькое, значит, мне не понравится. Но эль будет наверняка прекрасен. Can you feel the love tonight… – мурлычет она себе под нос мелодию из мюзикла.

– Это хорошо. Кроме того, направляясь в «Белый лев», после «Короля Льва» мы в теме. Хамид радуется своей шутке и великолепному настроению любимой женщины.

Паб как паб, но если кто-то не каждый день имеет дело с такими заведениями, может поддаться настроению этого места. Что, собственно, и происходит с Марысей. Ей нравится толпа, заполняющая все столики, громкие разговоры, смех, расслабляющий новоорлеанский джаз и даже обычный для такого типа заведений запах разлитого и забродившего пива и дыма сигарет, въевшийся с давних времен, когда в пабах можно было курить. Свободными были только места на высоких стульях у барной стойки. Одетый, как художник, юнец, чтобы они могли усесться рядом с ним, не ожидая просьбы с их стороны, пересаживается. Когда девушка с трудом взбирается на высокое сиденье, ее обтягивающее платье подскакивает, открывая худое колено и часть бедра. Хамид сразу же хочет одернуть ткань. Но перебарывает себя, упрекнув в душе за глупую ревность и старомодное воспитание. «А это кому-нибудь мешает? Или кого-то вообще интересует?» Он осматривается и видит смеющиеся, довольные лица, заинтересованные только напитком в высоком стакане, сытной едой на тарелке или собственным собеседником. «Очевидно, во мне какое-то саудовское дерьмо. Мы должны чаще выезжать за границу», – решает он.

Он наклоняется в сторону завороженной местом жены.

– Так что? – спрашивает он. – По пивку?

– А какой будем эль? – наполовину арабка, ничего не знающая о таких напитках, она растерянно изучает перечень предлагаемых напитков.

– Зная твой вкус, предлагаю медово-имбирный. Просто бомба. Если выпьешь один, голова не заболит, но если решишься на больше, то… – шутливо повышает голос.

– Куда там! Такой большой стакан – это и так чересчур! – скромно жмется женщина, которая до сих пор не имела дела с порочным западным миром.

– Увидим, – муж знает о ее тяге ко всяким новинкам, и ему как-то не верится, что она остановится на одном.

– А это вкусно! Кто бы мог подумать? – первый бокал Марыся выпивает почти одним глотком, облизывая поминутно губы и цокая языком.

– А можно еще? – спрашивает она, как ребенок, которому хочется съесть еще одно пирожное. – И я что-нибудь бы съела. Я голодная.

– Конечно! Для чего же мы здесь!

Хамид заказывает для себя темный «Гинесс», а для жены, которая немного уже под хмельком, сладкое женское пивко.

– Что бы ты съела? Fish and chips? Хочешь попробовать самое известное британское блюдо?

– Из этого всего – чипсы? Гулять так гулять! Они должны быть большими, вкусными и хрустящими, – говорит она чувственным голосом, кокетливо щуря красивые глаза. – Такие же, как уплетает этот парень, – переходит она на арабский, незаметно показывая на сидящего за два места от них.

– Welcome[37].

Кругленький и веснушчатый парень, типичный англичанин, пододвигает по столешнице барной стойки смущенным супругам свою тарелку с начатыми чипсами, которые заинтересовали женщину.

– Только с кетчупом, – предлагает он, показывая жестами, так как думает, что женщина не знает английского.

– Thanks[38].

Марыся без смущения берет большой кусок картофеля фри, облизывая пальцы.

– Lovely[39], – восхищается она типично по-английски.

– А ты? – теперь мужчина угощает араба.

– Спасибо, я знаю этот вкус очень хорошо, – поясняет Хамид.

Сосед, расслабившись, не обращает внимания на отказ, забирает свою тарелку с жареной картошкой и молниеносно с большим аппетитом поедает остальное.

– Ну, здесь и жизнь! Ты был прав, я влюбилась в Лондон, – признается она. – Я могла бы здесь жить.

– Если когда-нибудь захочешь, то почему бы и нет, – Хамид принимает к сведению такую возможность. – Ты знаешь, у большинства богатых саудовцев есть в Лондоне апартаменты, или виллы, или резиденции недалеко от столицы. Они проводят в них каждую свободную минуту. Я знаю таких, которые прилетают сюда каждые два-три месяца и утверждают, что без Британии не представляют себе жизни. Они должны приехать сюда, набраться сил, зарядить аккумуляторы в нормальной стране, чтобы быть в состоянии тянуть лямку в нашей пустыне.

– Это тоже вариант, но ведь где-то нужно иметь свой постоянный дом, – Марыся думает и минуту молчит. – Свое место на земле, со шмотками, кроватью, подушкой, любимыми телевизионными программами и любимыми ресторанами. Все в Саудовской Аравии можно найти за исключением свободы. Уже даже к паршивому климату можно было бы привыкнуть!

– Идем? – Хамид прерывает серьезные рассуждения жены, так как не хочет, чтобы она огорчалась, и решает поддерживать веселое настроение весь вечер. – Сейчас организуем тебе индивидуальную экскурсию «London by night[40]». Возьмем hackney cab[41] и проедемся по наиболее интересным местам. Увидишь, как тут все освещено! Лондон никогда не спит!

– Бомба! – радуется Марыся. – Я об этом тоже мечтала! Чтобы, по крайней мере, хоть раз проехаться на черном британском такси! Вау!

Водитель в восхищении от того, что Хамид заказывает у него поездку на пару часов и, не смущаясь, торгуется о цене. Он пакистанец, поэтому спор, касающийся оплаты, его не обижает, лишь приводит его в хорошее расположение духа, напоминая о родной стране. Сторговавшись, они едут по городу. Кружат в тесноте по Трафальгарской площади и мимо Букингемского дворца, где днем видели смену караула. Они стоят в пробке у Вестминстерского аббатства, показывая друг другу пальцами на Биг-Бен и Парламент. Наконец они переезжают через Тауэрский мост, осматривая чудесно подсвеченный Лондонский Тауэр, в котором Марысе больше всего понравились символы королевской власти, а поразили места казни и экзекуций.

– Хочешь здесь выйти и что-то съесть? – спрашивает измученный уже Хамид, когда такси накрепко застряло в чайна-тауне. – Утка по-пекински прекрасна, хоть немного тяжела для этой поры дня.

С удивлением он смотрит на часы, так как не верит, что пролетело столько времени.

– А может, лучше заскочим в паб у дома? – предлагает тоже уже еле живая Марыся. – Я видела, что там подают какое-то блюдо, оно выглядело очень вкусным. Потом уже завалимся в кровать.

Она кокетливо улыбается.

– Действительно, это предложение лучше, – соглашается муж, возбужденный тем, о чем не было сказано ни слова.

В пабе «Лебедь» у Гайд-парка в двух шагах от их апартаментов, несмотря на позднее время, подают множество интересных блюд. Марыся не может выбрать. Больше всего ей нравится еда, выставленная на нагревательной стойке у бара.

– Это что-то выглядит очень аппетитно и еще лучше пахнет, – шепчет она мужу.

– Свинина, – Хамид изображает удивление и комично кивает головой. – Не беспокойся, если хочешь, то бери. Во-первых, ты наполовину христианка, а во-вторых, Аллах на нас, мусульман, на чужбине не смотрит.

– А ты? – женщина хохочет, так как ее забавляет такой подход.

– Я уже пробовал. Печеная и жареная свинья не для меня: слишком жирно и страшно воняет хлевом. Я люблю постную ветчину прошутто, сухую колбасу…

Он скромно опускает взгляд, прикидываясь пристыженным.

– Да, я тоже хочу!

Марыся не узнает своего мужа. В христианском мире он изменился до неузнаваемости. «А такой был в свое время религиозный в Эр-Рияде! – удивляется она. – Саудовская Аравия на него давит, а я очень хочу Хамида-озорника, открытого для всего, а не святошу».

– Я уже тебе заказал, сотри стекающую слюну с подбородка, – муж за руку тянет ее к кассе. – Которую? Грудинку или ветчину?

– Это та ветчина, которую ты ел?

– Нет, я положил тонкие пластинки на бутерброд, а это горячее блюдо.

– Я уже сама не знаю! – жена не может выбрать.

– Я слышал, что в Восточной Европе едят такую с квашеной кислой капустой, возьмем в качестве гарнира тебе, чтобы ты попробовала, что едят у тебя дома. А для меня – овощи, запеченные с сыром. Какое пивко? – искушает он.

– Какое-нибудь, – безразлично машет рукой Марыся. – Головную боль я уже себе обеспечила.

– Займи место у столика во дворе! – подталкивает Хамид жену в сторону двери. – Иначе вынуждены будем есть стоя.

– I beg you pardon[42]

Марыся подскакивает к длинной деревянной скамье за секунду до мужчины, который похож на араба.

– Я была первой, – недовольно хмурит брови она.

– Окей, нет проблем, – парень оглядывает ее с ног до головы.

– А может, мы разместились бы с вами вместе? – спрашивает он, говоря на прекрасном британском. – Это так здесь делается.

Он показывает рукой на соседние столики, за которыми сидят разные группы, но никто друг другу не мешает.

– Хватает места.

– Я не знаю… – девушка не привыкла к такому поведению, и это ее смущает.

– Ты когда приехала? – расспрашивает незнакомец иронично, хоть по-прежнему добродушно улыбается. – Здесь многие вещи отличаются от тех, к которым мы привыкли в наших арабских странах.

Не ожидая ответа, поясняет он, переходя на арабский с сильным египетским акцентом.

– Hi, – Хамид наконец подходит к столику.

Марыся вздыхает с облегчением.

– Парень говорит, что посидит здесь за столиком вместе с нами, – проясняет Марыся ситуацию. – Знакомые с незнакомыми…

– Ну конечно! Не беспокойся!

Муж похлопывает ее успокаивающе и крепко прижимает к себе.

– Min fadlek[43], – приглашает он, указывая мужчине на место.

– Только что приехали? – начинает египтянин беседу, хоть обещал не вмешиваться и не затевать разговор.

«То, что могут европейцы, превышает возможности арабов, – приходит к выводу смущенная Марыся. – Они должны влезть в обуви в частную жизнь каждого и обо всем узнать. Иначе не были бы собой». Она недовольно бросает косые разъяренные взгляды, но ни один из мужчин, сидящих около нее, на это не обращает внимания.

– Я бывал в Англии много раз, но моя жена здесь впервые, – поясняет собеседник, поворачиваясь лицом к новому знакомому.

– А я здесь провел детство, получил образование и живу себе, – ни о чем не догадывающийся чужак довольно улыбается. – Хорошо, выгодно и удобно.

– Так тоже можно.

– Знаешь, я рассчитывал на арабскую весну и перемены в Египте, но сейчас царит еще больший бардак, чем перед революцией. А хуже всего то, что фундаменталистские ортодоксы подняли голову и стараются сменить толерантный и почти светский строй на религиозный. Это уж совсем не для меня.

– Я слышал об этом, – отвечает Хамид серьезно, позволяя втянуть себя в спор.

– А как в Англии на сегодняшний день? – вмешивается Марыся, потому что тоже хочет с кем-нибудь поговорить. – Не встречаешься с проявлениями расизма? Все же это традиционная страна и пуританское общество.

– Что ты, женщина! – возмущается араб. – Может, так было когда-то, но не сейчас! Осмотрись, настоящее вавилонское столпотворение. Даже в этой пивнушке можно насчитать с десять разних национальностей.

– Да, ты прав, – поддакивает она, по-прежнему удивляясь.

– А что я тебе говорил! – радуется Хамид тому, что подтвердилось то, что он говорил раньше. – Англия разноцветная. Я тоже всегда хорошо здесь себя чувствовал.

– Если речь идет о профессиональной карьере, то британцы смотрят на то, что ты умеешь делать и что собой представляешь, а не на цвет кожи или религию. Здесь жить можно, – продолжает египтянин.

– Пожалуйста, – молодая девушка-кельнер, по– славянски красивая, приносит две больших тарелки с дымящейся едой и ставит их перед проголодавшейся парой саудовцев. – Приятного аппетита!

Она мило улыбается, а Марыся улавливает что-то знакомое в ее странном английском произношении.

– Большое спасибо, – говорит она по-польски, немного боясь, что не угадала.

– Ой! Вы полька! А я думала, что арабка какая-нибудь!

– Немного так, немного сяк.

Марыся с умилением нюхает блюдо, стоящее перед ней.

– Я Марыха, – собеседница неожиданно протягивает вспотевшую, запачканную руку.

– Я тоже Марыха, – улыбается женщина, смущенная такой формой своего имени.

– Ну, так мы тезки!

Девушка из обслуживающего персонала грязной рукой похлопывает землячку по спине.

– Классно, классно! У нас польский повар. Так как я родом из Подгалья, значит, ем первой. Все привозим из Польши, свеженькое, первый сорт! – подзадоривает она. – Давайте, а то остынет.

Говоря это, она с интересом присаживается и закуривает сигарету.

– Сделаю себе минутный перерыв. А что ты тут в Лондоне делаешь? – произносит она в своей специфической манере.

– Проездом. Собственно, лечу проведать маму в Гданьск, – признается Марыся с набитым ртом.

Хамид с интересом наблюдает, понравятся ли славянские деликатесы кое-кому, кто привык к совершенно другой кухне.

– Ну, всего хорошего тебе! – вздыхает грустно девушка с гор. – Я уже два года дома не была. Мои родственники страшно хотят приехать сюда и ко мне присоединиться. Это будет для меня ужасная проблема! Они такие недотепы, – искренне и без наименьшего смущения признает она.

– Мэри! – доносится крик из глубины помещения.

– Уже лечу, а то еще меня под зад турнут за то, что отираю углы. Лишусь работы, хороших денег и мечтаний.

Она поворачивается, бросает окурок в стоящую рядом большую пепельницу – и уже ее нет.

– Знаешь, здесь есть даже поляки!

Марыся вытирает салфеткой рот и отрезает себе кусок грудинки с тарелки мужа.

– Это тоже вкусно, – корчит она озорную рожицу, и от удовольствия закрывает глаза.

– Любимая, а кого здесь нет?

Хамид показывает взглядом на прибывшую только сейчас девушку египтянина, белолицую блондинку, провокационно накрашенную.

– Эта красотка из очень глубокого, богом забытого востока Европы, – презрительно шепчет он жене на ухо.

– Нельзя оценивать никого по одежке.

Марыся произносит слова, которые за неделю до этого слышала от своего мужа, а он сразу улавливает иронию в ее голосе.

– Ха, ха! Умная нашлась! – он смотрит своей интеллигентной женщине прямо в глаза. – Я уже говорил тебе. Мы не обязаны жить в Саудовской Аравии. Сейчас мир – это одна большая деревня, и можно найти свое место и уехать туда, куда душа пожелает.

– Так, может, в Польшу? – полная надежды, она сжимает руку толерантного мужа, который изменился за последние два года до неузнаваемости. – Может, там наш дом?

– Кто знает? Увидим, – не дает Хамид однозначного ответа. – Insz Allah[44].

Польское гостеприимство

Супруги с индуской-кормилицей и маленькой дочерью в варшавском аэропорту «Окенце». Быстро идут к выходу, разумеется, направляясь к воротцам для тех, у кого среди багажа нет ничего, что облагалось бы пошлиной. Таких, в общем-то, большинство.

– Извините, – как из-под земли вырастает перед ними таможенник в зеленой форме. – Вы ничего не хотите предъявить?

Игриво улыбаясь, он смотрит на приезжих, заинтригованный двумя тележками для багажа, наваленными с горой.

– Подходите ко мне, посмотрим, что и как.

Всю тираду он произносит, конечно, по-польски, поэтому ни Хамид, ни Альпана не разбирают ни слова. Понимают только жест рукой, таможенник показывает на боковую дверь.

– Excuse me, can you speak English[45]?

У саудовца нет намерения ни командовать, ни унижать, ни запугивать.

– I don’t undestаnd you[46], – поясняет он вежливо, не делая при этом ни шага в указанном направлении, что приводит к затору в движении пассажиров.

– Двигайся, ты, неряха! – таможенник, абсолютно уверенный в недоразумении, без стеснения выражает на родном языке свое мнение об арабах.

– Следите за своей речью! – ставит Марыся его на место. – Или ваша работа состоит в том, чтобы обижать людей?

– Входить и не дискутировать! – говорит он, повышая голос.

Так как это человек в форме, задержанные неохотно перемещаются на боковую дорожку.

– Давать паспорта, а чемоданы на стол, – указывает он желтым от никотина пальцем. – Насколько приехали и откуда?

– Может, ты мне ответишь, а то остальные – это бестолочь, – обращается он к Марысе, презрительно глядя на группу совершенно обескураженных людей.

– У меня польский паспорт. Я гражданка этой страны, – начинает девушка, вручая новехонький документ.

– А это твоя сестра, нет? – снова, не поподумав, шутит он. – Сейчас уже каждому дают польское гражданство, побывало здесь всяких.

Он с презрением и отвращением смотрит на свою землячку.

– Немного загорела, да?

– Я вас не понимаю.

Марыся старается быть вежливой, несмотря на то что прекрасно понимает: речь идет о ее цвете кожи.

– Я родилась в Польше и никто мне ничего из-под полы не давал.

– Хорошо, хорошо! Паспорта, не слышали?! – кричит в сторону Хамида и сжавшейся, почти плачущей Альпаны. На такой нервный голос Надя очень живо реагирует, потому что не каждый день такое слышит. Она открывает глазки, пару раз моргает и, видя, что ее окружают чужие люди с незнакомыми грозными лицами, кривит свое маленькое личико и через минуту уже воет.

– Я требую переводчика!

Хамид выдвигает вперед коляску с ребенком и встает непосредственно перед таможенником.

– У меня должен быть переводчик! – повышает он голос.

– Translator, понимаешь ты, придурок?! – уже не выдерживает он.

– Пришлите мне сюда охрану и полицию, – говорит таможенник в трубку служебной рации. – У меня стоит группа арабов. Угроза номер один.

Марыся от удивления хмурится и не может поверить собственным ушам.

– Что вы там наговорили? – спрашивает она. – Муж требует переводчика, потому что вы не говорите ни на одном из языков. Нет возможности общаться. Он имеет право знать, чего вы от него хотите и в чем обвиняете.

В этот момент в небольшую таможенную комнату вваливается бригада, может, из шести крупных парней, одетых в черное и с балаклавами на лицах. За ними бодро шествуют два служащих полиции с оружием. Задержанные пассажиры недоумевают и только глаза таращат. А прибывшие, увидев семью с ребенком, тоже останавливаются в полушаге.

– Что у нас тут? – старший служащий, подходя к амбициозному таможеннику, грозно на него смотрит. – Ты знаешь, что за ложную тревогу тебя лишат зарплаты?

– Они не хотят предъявлять документы, – врет и не краснеет служащий, но снижает обороты и взглядом побитой собаки смотрит на того, кто выше рангом. – Кроме того, ничего не декларируют. Посмотрите, сколько у них багажа. Контрабандисты и только. А в придачу…

– Извините, – вмешивается в разговор Марыся, так как единственная из задержанных понимает, о чем говорят. – Я показала паспорт, и это польский паспорт. Столкнулась с презрением, насмешками и грубостью господина таможенника.

– Это правда? – строго спрашивает офицер.

– Откуда? – служащий по-прежнему лжет. – Ругаются и не выполняют приказов! Выкручиваются и изворачиваются!

– Ничего подобного! Мы были чрезвычайно вежливы, когда этот господин выражал свои расистские взгляды, – возражает женщина. – Мой муж не говорит по-польски и просил только о переводчике. Разве ему он не полагается?

– Passport, please.

Полицейский официально, но вежливо обращается к саудовцу.

– С какой целью вы приехали в Польшу? На какое время? Где вы остановитесь? Есть ли у вас обратный билет? – забрасывает он араба вопросами.

Он проверяет документы, отстраняя цепляющегося службиста, тащит его в сторону и шепчет на ухо:

– У парня многоразовая шенгенская бизнесвиза на год, а в паспорте американская на десять лет. Он самое меньшее один из тузов важнейших стран мира. Ты хочешь, чтобы здесь через секунду было саудовское посольство и вмешался их МИД? Ничего не слышал о наших польских сиамских близнецах, благополучно разделенных в Саудовской Аравии? – задает он вопросы, на которые, конечно, ответы получить не надеется. – И вообще, разве этот гость похож на контрабандиста? За свой чертов платиновый «Ролекс» с бриллиантами, блестящими, как у пса яйца, он мог бы купить тебя вместе с твоими вшивыми вонючими сапогами, – поясняет он по-военному образно, а чрезмерно усердный парень все больше бледнеет и сжимается. – К тому же у него жена – полька, и не важно, какой у нее цвет кожи! Она здесь родилась и все тут!

После этой тирады он отсылает специальную бригаду, а Марыся изо всех сил старается сохранить улыбку на лице.

– Что? – спрашивает Хамид, хватая ее за руку. – Пошли занимать ума к голове?

– Извините за недоразумение, – оправдывается старший офицер по-английски. – Так, исключения ради соблюдения формальностей, прошу нам рассказать, надолго ли приехали и почему везете столько багажа.

– Моя жена просто не может укладывать вещи и всегда хочет забрать полдома с собой, – шутит саудовец, но его лицо радости не выражает. – Кроме того, мы едем с маленьким ребенком, а это всегда связано с тысячей дополнительных вещей.

– Эта индуска – это ваша прислуга? – служащий не может не полюбопытствовать.

– Кормилица, господин офицер.

– Ага, – таможеннику словно пощечину отвесили. Он отдает паспорта, без слов показывает рукой на дверь, а сам поворачивается и покидает помещение через служебный ход.

– Наверное, наш самолет уже улетел.

Хамид нервно смотрит на свои драгоценные часы и почти бегом направляет свой караван к междугородной линии.

– Ну да, – убеждается он, просматривая таблицы с расписанием. – Именно сейчас стартует, а следующий рейс только вечером.

– Смотри, есть какой-то частный рейс!

Марыся показывает пальцем.

– Берем что-нибудь и сматываемся из этого аэропорта, – хрипит она по-арабски, а стоящие рядом со страхом оглядываются на нее.

– Мириам, inglizi, – просит жену Хамид.

– Никто не вернет нам ни злотого, а тем более затраченных нервов. Берем, что есть, – Марыся послушно переходит на английский.

– Такой сверхбагаж невозможен, – сообщает со скучным лицом работница авиалиний, продающая билеты.

– Мы заплатим, сколько нужно.

Марыся старается быть вежливой и спокойной, обращаясь к молодой девушке приятным просящим тоном.

– Но это запрещено! – нервничая из-за напора просительницы, служащая повышает голос.

Прибывшие чувствуют себя не в своей тарелке, и мужчина, как глава семьи, решает взять дело в свои руки.

– Я хотел бы поговорить с менеджером.

– Что? – кассирша по-прежнему продолжает говорить по-польски.

Через минуту она вспоминает английскую фразу, которую учила на первой лекции:

– Can I help you[47]?

– Yes, please, ma-nа-ger, – говорит Хамид медленно, разделяя слово на слоги.

– Вы как хотите, но тут и Бог не поможет: такое предписание. У нас маленький самолет…

Девушка умолкает, поясняя в телефонную трубку все сложности дела, которое ей, к сожалению, досталось.

– Пять минут, – говорит она, брызгая слюной, и показывая на ряд металлических стульев, что, скорее всего, должно означать: «Отодвиньтесь, сидите и ждите!»

– Yes? – тридцатилетняя женщина в униформе подходит к совершенно убитым и нечеловечески уставшим пассажирам.

– Мы купили билеты, но у нас сверхбагаж, за который мы хотели бы заплатить. Но служащая не хочет предпринять какие-либо меры и пустить нас на борт.

Хамид встает и вежливо наклоняет голову, желая как-то вытянуть свою семью из безвыходного положения.

– Сколько всего? – элегантная начальница продирается через пол-аэропорта к девушке, сидящей за стойкой.

– Сто шестьдесят всего, а сколько ручной клади, трудно сказать.

Служащая презрительно изгибает губы и с отвращением вертит головой.

– Плюс коляска, – добавляет она.

Весь зал отлетов уже в курсе о бесстыдстве арабов и о том, какой у них перевес. Все больше любопытных наблюдает за ними с неодобрением.

– И вы хотите за это заплатить? А на чем вы вообще сюда прилетели? – с интересом спрашивает всемогущая начальница.

– Британскими авиалиниями.

– Ведь они же тоже столько не разрешают! – удивляется она.

– Разумеется, мы летели в первом классе и в бизнес-классе. – Саудовец тупо смотрит перед собой, стараясь не замечать неприязненное выражение лица собеседницы.

– Так нужно было с ними полететь сразу в Гданьск.

– Я надеялся быть здесь на два часа раньше, но ошибся. Сейчас должен как-то отсюда выбраться. Не могли бы вы мне в этом помочь?

Женщина делает вид, что напряженно думает.

– Хорошо, Яська! Посчитай им за эти манатки и не морочь себе голову! – она уходит не прощаясь. – У кого есть время на такие глупости?

Разнервничавшись, она еще раз всплеснула над головой руками.

Наконец билеты выписаны, супруги стоят уже у кассы, готовые уплатить астрономическую сумму, они слышат за собой приятный женский голос.

– Listen to me[48], – какая-то женщина тянет Марысю за рукав.

– Да? – измученная пассажирка поворачивается и видит перед собой добродушную обеспокоенную даму среднего возраста.

– Успокойтесь и не платите, – незнакомка вытягивает счет из рук удивленного Хамида, который уже приготовил платиновую карту «VISA», и ему все уже безразлично.

– За что столько денег? – спрашивает она, поднимая удивленно брови. – Не вижу, чтобы это включало в себя билеты…

– Места мы уже оплатили…

– Я читать умею!

Нервничает элегантная женщина, как будто кто-то ее вздумал обмануть.

– Если у вас уже есть карточки для поклажи, то вам должны обсчитать только то, что превышает багаж. Мне глаза не замылишь: с вас взимают за все. Это разбой среди бела дня! Дети, почему вы так поступаете?

– Хотим уже сидеть в самолете, – измучившись, Хамид опирается локтем о стойку.

– Не знаешь, что говоришь, молодой человек, – незнакомка загадочно улыбается, одновременно потирает лоб холеной рукой.

– Заплачу, сколько они хотят, – сообщает мужчина.

– Вам нужно заплатить, как положено, за двадцать килограммов каждому. На каждый билет. А все остальное – это дополнительная кладь, за которую, кстати говоря, нужно заплатить столько, что можно до Парижа долететь. В этом счете черным по белому написано. Или у вас полтонны багажа, или вам посчитали и ваши собственные килограммы.

– За что?

– За то, что столько весите!

Она взрывается веселым смехом, а у молодых вытягиваются лица.

– И конечно, за коляску тоже!

– Знаете что? Большое спасибо за помощь, но уже зовут на посадку, – смирившийся саудовец подает нетерпеливой кассирше свою карту. – Last call[49]. Если сейчас не сядем, то, пожалуй, я взбешусь, – сообщает он, но выглядит спокойным.

– Что делать?

Марыся соглашается с мужем.

– Мои родители страшно беспокоятся, потому что мы опоздали на самолет. Мы хотим быть дома, – признается она со вздохом.

– Что ж, действительно, сейчас у вас не слишком много времени. Но ничего страшного.

Она тянется к фирменной кожаной сумочке и вынимает из нее визитку.

– Как немного отдохнете, позвоните мне или напишите по e-mаil. Я охотно подам на эту подлую авиалинию в суд.

– Спасибо.

У девушки потеплело на сердце от того, что кто-то на их стороне и даже хочет бороться за их интересы.

– Не за что. Мне стыдно, что некоторые поляки по-прежнему такие… – она говорит это тихо и опускает голову. – Обманывать иностранцев! Какую визитную карточку мы себе делаем! Позор! Я прошу прощения за них.

– Спасибо, но…

– Летите уже! Быстро! Я позвоню!

Она машет рукой им на прощанье, а супруги с девочкой и совсем уже испуганной кормилицей бегут на посадку.

Вход в самолет через рукав, что очень хорошо ориентирует, но когда пассажиры-иностранцы входят, у них вытягиваются лица. Самолет разбитый и старый, как мир. Кресла просиженные и выцветшие, кое-где обивка прожжена или ободрана. Покрытие пола так поблекло, что трудно сказать, какого оно было цвета. Действительно, машина маленькая и по главному проходу пассажиры с трудом протискиваются с ручной кладью. Марыся и Хамид усаживаются на свои места в самом хвосте, прямо у туалета. По другую сторону размещается индуска с Надей. Девочку ничто не волнует, она смеется и агукает. О настроении остальных лучше не спрашивать. Самолет заводит моторы и с невообразимым ревом и визгом начинает выруливать на стартовую полосу.

– Сколько катастроф у вас случается в году? – иронизирует Хамид.

Он старается с юмором относиться к ситуации, так как видит, что жена впилась ногтями в подлокотники.

– Что значит у вас? Я приезжая. Меня не было в Польше почти двадцать лет и, пожалуй, нога моя больше сюда не ступит! – ворчит Марыся в бешенстве. – Сколько переживаний за этот чертов перелет! – вскрикивает она дрожащим голосом.

– Мириам, эта рухлядь летает почти каждый час и способна как подняться, так и приземлиться.

Муж поглаживает ее по голове.

– Мне жаль только нашу бедую маленькую Нюню, – не слышит Марыся слов утешения. – Я уже немного в жизни видела, а она… – слезы наполняют ее глаза.

– У вас прекрасные пилоты, – продолжает утешать Хамид, зная, что не может оставить жену наедине с черными мыслями. – А о Наде не беспокойся. Смотри, какая она довольная.

Он показывает на улыбающуюся румяную доченьку.

– Это же маленький globtrotter[50]!

С большим трудом, громко завывая, свистя, самолет отрывается от земли. Молниеносно выключаются лампочки контроля, информирующие о необходимости пристегнуть ремни. Стюардессы начинают нервно носиться по проходу.

– Встать и пересесть вперед! – сильно накрашенная работница авиалиний и, наверное, такая же старая, как их оборудование, наклоняется над супругами и почти за грудки вырывает их из занимаемых кресел.

– What’s up? – спрашивает ничего не понимающий Хамид.

– Я тоже не знаю, в чем дело! – злится его жена и из солидарности с ним не хочет двигаться.

– У нас билеты на эти места, – поясняет она нахальной женщине.

– Быстро переходите! – кричит на них стюардесса.

– Нужно догрузить перед, а то неравномерная нагрузка, – говорит она какую-то ерунду.

Марыся цепляется за поручни.

– Но тут мой ребенок! Может, вы найдете кого-то другого, потому что мы немногим можем помочь. Я вешу неполных пятьдесят килограммов, а мой муж семьдесят, – поясняет она. – Пожалуй, этот парень вам больше подойдет.

Она указывает без стеснения на толстяка, весящего, наверное, под сто килограммов.

– Он один бы мог заменить нас двоих, – смеется она иронично, потому что уже не выдерживает очередного парадокса.

– Я такого еще не видела! – работница авиалиний просто фыркает от злости. – Что ж это за пассажиры, что не хотят сотрудничать! Из-за вас мы можем разбиться, и весь самолет черти возьмут!

Сидящие рядом в бешенстве смотрят на пару арабов почти с тем же выражением, что и стюардесса, говорящая глупости. Кажется, они готовы избить арабов.

– Не мелите чушь собачью!

Марыся уже не выдерживает и употребляет выражение, которому ее научила младшая сестра.

– Я никуда не буду пересаживаться! Отвали! – грубо выкрикивает она, трясясь и нервничая.

И, о чудо, оказывается, что в этой стране очень все прекрасно понимают подобные выражения. Баба поворачивается спиной и пересаживает указанного выше толстяка и еще пару других тучных мужчин.

– Женщина, не нервничай! – последний кругленький мужчина, выброшенный из заднего сиденья, наклоняется над разволновавшейся Марысей и по-отечески гладит ее по голове. – Это какая-то дебилка.

Он указывает на мечущуюся стюардессу.

– Чтобы такое перышко, как ты, могло догрузить многотонную машину! – он хохочет. – Пусть лучше ее взвесят или стальную гирю прицепят к крылу, – шутя, колыхаясь из стороны в сторону и едва проталкиваясь по узкому проходу, он направляется вперед.

– Так куда садиться, моя красивая?! – трубным голосом гремит он на весь самолет, благодаря чему испуганные пассажиры немного расслабляются. – Направо или налево?

Стюардесса пихает его изо всей силы, и мужчина приземляется в кресло, которое так мало, что подлокотники впиваются ему в тело и исчезают в толще жира, накрывшего их, как покрывало.

– Ура! Я не должен пристегиваться ремнями безопасности! Новейшая техника!

Шутник хорошо развлекается или, скорее, делает вид, что развлекается.

Во время полета супруги молчат, только тревожно вслушиваются в звуки, которые издает старая машина. Обслуга выдает пассажирам по одной конфете, и ни капли воды или сока. Когда они приземляются спустя сорок пять минут, то вздыхают с облегчением.

– Любимые! Здравствуйте!

Разрумянившаяся Дорота хватает Марысю в объятия и крепко прижимает к себе.

– Что случилось? Почему вы не прилетели вашим рейсом? – задает она вопрос.

– Не смогли. Пришлось добираться на чем-нибудь другом, – туманно поясняет Хамид.

– Но это же самая плохая авиалиния! – информирует Лукаш. – Пользоваться ею – это самоубийство!

– Мы уже кое-что знаем об этом, – подтверждает дочь иронично. – Нам удалось выбраться. Но никогда больше!

Она смеется и направляется вместе со всеми на стоянку.

– Поедем на двух машинах. Я держу в гараже старенькую запасную «лошадь», которую мы используем во время отпуска. Еще я попросил своего коллегу, чтобы нам помог. Поедете с ним на новеньком «Мицубси» вэн. На один день уже достаточно старых машин.

Лукаш добродушно смеется.

– А я с вами! – мать не хочет покидать дочь и внучку, по которым за одну неделю страшно соскучилась.

– Я тоже! – ноет Дарья.

Она хочет быть как можно ближе к старшей сестре.

– Я буду твоим гидом и покажу интересные вещи, – обещает она, и у Марыси сразу улучшается настроение.

– Пожалуй, я поеду один с багажом, – Лукаш делает вид, что злится.

– Сделаем по-арабски. – Хамид выручает его из затруднительного положения. – Парни отдельно, а бабы отдельно.

Ощущая доброжелательность семьи жены, он хочет расслабиться. «Лиха беда начало», – говорит он про себя.

Саудовец радуется шансу оказаться в стране, где есть чем дышать, а температура не высушивает человека, как щепку.

– Хорошо, что мы сюда приехали! – кричит он супруге, отъезжающей на другой машине и машущей ему на прощанье рукой.

Дарья, как и обещала, начинает знакомить сестру с подробностями:

– Мы живем немного на отшибе, во Вжеще, но зато там зелено, чистый воздух и большой сад. Рядом с нами большой новенький стадион, который построили к Евро-2012. Сейчас, когда чемпионат уже прошел, на нем будут организовывать концерты и разного рода торжества, поэтому у нас будут развлечения тут же под боком.

– Хорошо.

Марыся не отрывает глаз от пейзажей, мимо которых они проезжают, стараясь пробудить в памяти какие-то воспоминания детства. Но все давно улетело или спрятано в глубоких закоулках.

Ей нравится здесь, несмотря на ужасные дороги и спешащих людей, которые выглядят подавленными и нервными. Бросаются в глаза женщины, которые тащат пакеты и сумки, набитые покупками, или стоят на остановках автобуса или трамвая в толпе ожидающих.

«Несладко им живется, – приходит к выводу девушка. – Все же, может, не так уж плохо быть женщиной в арабских странах, где мужчина должен заботиться о содержании и снабжении семьи?» Она удивляется своим выводам, так как еще не так давно радовалась свободе в Англии. Сейчас она видит прелесть польской эмансипации. «Нет ничего посредине», – вздыхает она.

Она очарована парками с гуляющими влюбленными, обнимающимися или, о ужас, даже целующимися на глазах у всех! Она завидует молодым матерям, которые могут самостоятельно, да еще и пешком, выйти со своими маленькими детьми на игровую площадку. «Чем-то надо жертвовать. Свобода и больше обязанностей. Пожалуй, это все же лучше», – приходит к выводу она.

– А вот наша резиденция!

Дарья отрывает сестру от размышлений, хватая за рукав и показывая пальцем на дом у маленькой узкой дорожки, посыпанной гравием.

– Асфальтированную дорогу обещали нам сделать еще пять лет тому назад.

Дорота считывает информацию с каждой гримасы старшей дочери и видит ее удивление и разочарование, хоть, разумеется, та старается все скрыть.

– Не страшно! Внутри нормально, на матрасах на полу не спим, – смеется мать с издевкой.

– Разумеется!

Марыся почувствовала себя неловко.

– Ничего, ничего! Я знаю тебя, как свои пять пальцев. Ты должна научиться скрывать чувства, а то в нашем меркантильном мире не проживешь.

– Я просто искренняя. Что на душе, то и на языке или на лице. Это плохо? – защищается девушка.

– Приветствуем вас дома!

Лукаш открывает ворота, и машина останавливается на большом подворье.

Все выскакивают из машин и направляются в сторону красивого сада, в котором центральное место занимает ореховое дерево. Под ногами хрустят скорлупки, так как в этом году орехов уродилось на удивление много. Марыся очарована и даже не хочет входить. Но ее зовут и она присоединяется к остальным. После того как все разместились в комнатах, освежились и распаковались, большая семья собирается в просторной современной гостиной. Только Дорота по-прежнему во дворе играет и шутит с любимой внучкой.

– Эй, бабка! Мы должны составить генплан! – кричит Лукаш во все горло. – Cумасшедшая бабка! Иди же к нам! Мы обговариваем программу отдыха. Не хочешь вставить свои три копейки?

– Хорошенькие деньги, – сидя, прижавшись к Марысе, от которой не отходит ни на шаг, шутит Дарья. – Это же она все придумала, забронировала и оплатила!

– Не жалуйся! – ругает ее сестра. – Даже не знаешь, как хорошо иметь кого-то, кто так о тебе заботится.

– И принимает за меня все решения? – перебивает ее нервно девушка. – Иногда хотелось бы быть хозяином своей судьбы! По крайней мере, иногда!

– Куда там, куда там! Преувеличиваешь, – Марыся говорит это, но сама прекрасно знает, какой деспотичной может быть мама.

«Увидим, что на этот раз она запланировала и что будет, если нам не понравится, – думает она. – Хамид уже не ребенок и не должен соглашаться на все ее директивы. У него может быть свое мнение».

– Значит, выглядит это так.

Дорота с распущенными волосами вваливается в гостиную и хватает большую папку с печатными листами. «Плохо, – боится дочка. – Она действительно распланировала каждый час и каждую минуту».

– Сегодня мы позволим вам отдохнуть, но с завтрашнего дня нужно стартовать. – Взволнованная мать глубоко вздыхает.

– Извини, дорогая, – Хамид решает сразу предупредить тещу. – У меня кое-какие дела в Польше, если их удастся вставить в твою программу, будет прекрасно.

– Что?!

Дорота таращит глаза и сразу повышает голос, а Лукаш чешет бритую голову, улыбаясь себе под нос.

– Какие дела?! Вы же приехали сюда к нам, правда?!

– Спокойно, дай мне объяснить.

Араб хорошо изучил тещу и знает: он должен сдерживаться и не позволять себя провоцировать.

– Пара друзей просила, чтобы я связался и их детьми, которые учатся в Польше. Оказывается, у вас множество студентов-арабов из нашего региона. Для меня это было неожиданно. Я думал, что все саудовцы учатся в Америке.

И Дорота, о чудо, его не перебивает.

– Одна девушка, дочь моего друга еще с начальной школы, учится здесь, в Гданьске, в медицинской академии. Везу для нее сверток с любимыми сладостями, чтобы напомнили о доме. Упаковали сладкую бахлаву[51], хумус в коробочках и заатар[52]. Разумеется, ко всему этому конверт. Как и во всем мире, дети больше всего ждут деньги.

Лукаш со знанием дела согласно кивает.

– Большую группу я должен навестить в Ольштыне. Говорили, что отсюда не очень далеко, можно без проблем доехать поездом. В этом маленьком городке обосновались совсем уж молокососы. Их отцы особенно заинтересованы в том, чтобы детей воспитали, – улыбается Хамид с издевкой.

– А как они могут за границей, вдалеке от семьи и мечети, воспитываться как арабы? – задает вопрос Дорота. Критический ответ можно прочитать по тембру ее голоса.

– Ну, да… – Хамид чувствует себя немного уязвленным. – Если ты забыла, то я тоже являюсь…

Дорота поздно прикусывает язык.

– Извини, сынок. Ты совсем другой. Ты же наш араб, – грустно улыбается она.

– Когда-то я тоже был молодым… – сообщает он и умолкает.

– Значит, я должен поехать в Ольштын. Вставь это в свой план, – просит он холодно, и теплая семейная атмосфера лопается как мыльный пузырь.

– Я могу встретиться с девушкой, – пробует спасти ситуацию Марыся.

Она видит, что у мамы слезы озерами собираются в голубых глазах. Та так старалась, и теперь одним словом все испортила. Ох, уж эти ее предубеждения!

– Я охотно послушаю о студенческой жизни в Польше и, может, узнаю, как молодые арабы живут за границей. Это, должно быть, трудно для девочек, воспитанных в другой культуре, других условиях и в ортодоксальной арабской стране.

– Прекрасно!

Хамид уже проглотил злословие тещи, и его лицо прояснилось:

– Я выпаду только на один день.

– Может, выберемся вместе? – предлагает жена, желая, по крайней мере, один день отпуска провести с мужем с глазу на глаз.

– Я буду стесненно себя чувствовать. У меня задание – проверить, как они живут. Есть ли у них отдельная комната для молитвы…

Он взрывается смехом.

– Окей, поедем вдвоем и на одну ночь снимем номер в отеле. Говорят, это очень красивый старинный городок, поэтому мы можем его, пользуясь случаем, осмотреть. Я читал в путеводителе, что Вармия и Мазурские озера – это прекрасные места для отпуска, там озера, древности, гектары лесов…

– Так, может, вы хотите сами поездить по Польше? – спрашивает мать холодно. – У вас есть кухарка и нянька, чего вам еще нужно?

Пуская шпильки, она в расстройстве смотрит на них.

– Все можно обсудить! – хватает Лукаш ее за руку.

– А в наши польские горы в Закопане наверняка поедем уже все вместе, потому что мама на целых десять дней полностью забронировала этаж в пансионате. Для вас специально – большие апартаменты.

– Прекрасно! Спасибо! Как мы рады! – гости уже не знают, что сказать, чтобы исправить ситуацию и задобрить чрезмерно чувствительную Дороту.

– Ну, хорошо, – говорит наконец мать, вручая каждому напечатанный план.

Сдерживая слезы, она выходит в сад. Через минуту уже слышно ее щебетание с внучкой, которая вырывает у бабушки светлые волосы из головы целыми пучками.

– Эта женщина может все, но мы должны следить за словами, – приходит к выводу Лукаш. – Прошу вас! Будьте с ней толерантны. Она так старалась.

* * *

Как говорил Лукаш, Дорота старается с утра до ночи, чтобы гости были довольны. Через пару дней это становится для приезжих необычайно обременительно. Они взрослые люди, привыкли к самостоятельным решениям и независимости. Когда Марыся тянется за медом, мать его уже тут же пододвигает, подавая при этом чистую ложечку, а однажды даже очистила дочери ее любимые грецкие орехи от скорлупы.

– Может, еще за меня поешь?! – не выдерживает Марыся, а Дарья весело хохочет.

Несмотря на постоянный контроль жены, Лукаш, как только ему удается, вывозит Хамида за город, поясняя это делами по бизнесу. Понимать этот поступок следует следующим образом: мужики вырываются на Старую площадь попить пива. Дарья же забирает Марысю в свои любимые места: в кино, в торговые центры, большие магазины, показывает ей свою старую школу.

Торговый центр «Манхеттен» в Гданьске-Вжеще Марысе очень понравился. Она с удовольствием по нему ходит, заглядывая в фирменные магазины. Иногда останавливается в кафе выпить кофе и съесть пирожное. Что за свобода! Не так, как в Саудовской Аравии: черное-белое, черное-белое, черное-белое[53]. «Уф, не хочу туда возвращаться, – признается она себе. – Конечно, живут здесь расисты, но также есть и добрые люди. Как везде. А не является ли расизмом в Саудовской Аравии запрет на какие-либо символы другой веры, не ислама? Отсутствие мест других культов, кроме мечетей? Никто там на улице не кричит: «Прочь, христиане, буддисты, протестанты!» Но разве другой способ не так же противен? Интересно, те молодые саудовцы, которые приехали в Польшу учиться, захотят ли после окончания вернуться в лоно отчизны?»

Она размышляет, шагая на свидание в кофейню «Старбакс». Нет никаких проблем с тем, что девушки находятся в большом кафе. Несмотря на цветную современную одежду, две из них покрыли волосы черными платками.

– Salam alejkum.

Саудовка со светлой кожей и темно-зелеными глазами и в цветном хиджабе, свободно наброшенном на голову, встает и протягивает мягкую ладонь Марысе.

– Я Сана. Спасибо, что согласилась встретиться с нами всеми.

Она сладко улыбается, но грусть сквозит в ее красивых глазах.

– Подруги попросили твоей помощи: им может понадобиться переводчик. Знаешь, наш английский плохой, а польский – еще хуже, но они так загорелись интервью в газете, что жаль было отказывать!

– Ну, конечно!

Смуглая рыхлая девица крепко обнимает прибывшую.

– Я Фатьма, а это моя подруга Фаузия, – быстро представляет она худенькую подругу. – Слушай! Мы будем в прессе! Нас сфотографируют! Но это не самое главное. Самое главное – это то, что расскажем. Нужно поблагодарить наш народ и короля за бесплатную учебу.

– И при случае немного просветить этих иноверцев. Может, у кого-то откроются глаза, и он увидит, что наша вера самая лучшая! – подключается другая, которая выглядит слегка сумасшедшей.

– Вы изучаете религиеведение? – спрашивает Марыся удивленно.

– Ну, ты и темная!

Рябая юная особа нагло обзывает женщину старше себя, которая делает им одолжение.

– Сразу видно, что ты не чистокровная арабка. Но, что делать, никто не идеален… – говорит она полным презрения голосом.

– Успокойся, Фаузия! – подруга, которая выглядит решительной, но уравновешенной, утихомиривает нахалку. – Мы искренне верим, потому что ведь в этом состоит наша миссия.

– Как и миссия каждого мусульманина, – поясняет она.

– Джихад[54], понимаешь? – спрашивает она, тоже уже немного нервничая.

– Ну да… – у Марыси от удивления отваливается челюсть.

Вдруг как из-под земли вырастает журналистка, немного постарше, чем студентки.

– Hello! Nice to meet you[55], – здоровается она и, пользуясь случаем, оглядывает девушек с головы до ног.

– А вы не закрываете волосы? – сразу спрашивает она Марысю.

Та разительно отличается от двух других, у которых черные платки на головах, а в придачу, облегающие до границ возможного, джинсы, расстегнутая блузка с длинными рукавами и обувь на пятнадцатисантиметровых котурнах.

– Действительно! – Фаузия, наверное, чересчур боевитая, она злится и критически зыркает на Марысю исподлобья. – Это мусульманка, которая оскорбила Аллаха. Такие никогда не попадут в рай.

– А почему? – сразу заинтересованно спрашивает репортер. – Что плохого или грешного она делает?

– Вы сами видите! Она открывает волосы, так как хочет провоцировать всех мужчин вокруг!

– Ты бредишь! – не выдерживает Марыся. – Ты замечала, чтобы кто-то обратил на меня внимание? А на вас – наоборот. Хотите демонстрировать свою непохожесть.

– Вам никогда не хотелось одеться свободно? – смеется журналистка.

– А если сюда вдруг зайдет какой-нибудь араб, саудовец? Недостаточно того, что мы оскорбим Бога видом волос, так еще опозорим наших отцов и братьев, – Фаузия определенно является идейным ментором группы.

– Почему волосы? Почему они являются неприличными? Ведь вы так сильно накрашены, как будто собрались в ночной клуб, и считаете, что ваш макияж окей и никого не шокирует, а ваши кудри притянули бы все взгляды?

– Такова традиция и так написано в Коране. Вы, может, не читали, но мы читали, хоть, к сожалению, не все внимательно.

Пуританка показывает пальцем на Марысю, а Сана, пристыженная нетерпимым, агрессивным поведением подруг, встает и собирается уйти.

– Останьтесь, – просит журналистка. – Интересно будет показать две стороны медали.

«Что ж, я думала, что женщины в Саудовской Аравии, вынужденные носить черную одежду, наказаны этим, но, видно, все иначе», – приходит к выводу Марыся.

– Для чего же вы выехали учиться за границу? – спрашивает она девушек. – Я думала, что ваш любимый вождь посылает вас за границу, чтобы вы расширили свои горизонты, а потом начали реформировать устаревшую систему.

– Наверное, ты шутишь! – возмущается Фаузия. – Наше общество идеально так же, как и ислам.

– А что вы расскажете о других религиях? – подключается репортер. – Они хорошие или плохие?

Она тянет за язык слепую фанатичку.

– Ислам – самая лучшая религия, надеемся, что другие в конце концов прозреют и тоже обратятся. Неверные ошибаются!

– Но мы не являемся неверными! – возмущается журналистка. – У нас свой Бог и своя монотеистическая религия, которая существовала задолго до вашей!

– Христианство – это не монотеистическая религия, – спокойно информирует грубиянка Фатьма. – У вас множество божков, которых вы чтите.

– Что вы такое говорите?

– У вас Бог, у него есть сын. Но ведь вы все должны быть его детьми, все без исключения. Мы считаем Иисуса одним из пророков, таких, как наш пророк Мухаммед. А еще есть какой-то Святой Дух! К тому же эта ваша Матерь Божья!

Две глубоко верующие саудовки презрительно улыбаются.

– Сколько же у нее лиц, сколько портретов, вариантов! Черная, белая, праздничная, весенняя, – высмеивает арабка.

Журналистка делает кислую мину, но не спорит, желая вытянуть из девушек как можно больше.

– Еще забыла! Ваши святыни, которым вы молитесь.

– Святые, – уже не выдерживает полька и исправляет.

– Куча мала. Святой Петр, Ежи, Кшиштоф… Так я у вас была бы святая Фаузия, – язвит она, чтобы уколоть.

– Что ж… – журналистка тоже достаточно насмешлива. – Значит, вы считаете, что все должны быть мусульманами, так как это самая лучшая религия?

– Islam is the best! – выкрикивают две студентки, словно болельщики какой-нибудь спортивной команды.

Третья, Сана, сидит молча, только смущенно опускает взгляд и поджимает губы.

– А что будет, если кто-нибудь будет другого мнения или какой-нибудь мусульманин отречется от веры?

– Смерть! Лучше ему умереть! – взгляд Фаузии сияет сумасшедшим светом.

– Не так сразу, – тихо включается Сана, стараясь хоть немного обелить свою религию, которую девушки, будучи классическими фундаменталистками, представляют не в наилучшем виде.

– А как это происходит? Кто-то говорит или же оглашает публично, что уже не верит в Аллаха и с него хватит ислама, что тогда? Сразу применяют смертную казнь?

– Конечно нет! – рассудительная саудовка возражает уже громче, усаживаясь удобнее на стуле. – Его задерживают, и у него есть три дня на размышление. Вернуться в религию ему помогает специалист, шейх, который будет с ним разговаривать и пытаться его убедить в том, что он ошибся.

– А если тот не изменит своего мнения?

– Тогда снова у него есть пара дней на размышление.

– И?..

– Если он по-прежнему настаивает на своем, провозглашают вердикт.

Репортер очень хорошо подготовилась:

– Я слышала о провозглашенной имамом Эр-Рияда фатве, смертном приговоре, который был вынесен журналисту. Тот рассказал в своей телевизионной программе, что не до конца уверен в существовании Аллаха, а пророк Мухаммед ошибался. Этого было достаточно, чтобы его казнили.

– Я этого не знаю и вообще никогда не интересовалась ни политикой, ни тайнами религии.

Сана становится все более грустной, видно, что ей стыдно.

– Я происхожу из современной толерантной семьи, – оправдывается она. – У нас множество друзей христиан, протестантов, атеистов, и никто не пытается их обратить в ислам.

– Это ошибка! – не отстает Фаузия.

– А что было бы, если бы кто-нибудь из вас влюбился в поляка, иноверца?

Серьезных религиозных отступлений уже фельетонисту хватит, поэтому она решает сменить тему более женской и, как ей кажется, более легкой.

– Это невозможно! Бессмысленно! – на этот раз взрывается грубиянка Фатьма, выбрасывая руку вверх и скользя критическим взглядом по соседним столикам. – Посмотрите, какие они блеклые, бесцветные.

Редактор и Марыся чуть не взрываются смехом.

– Ну, предположим, гипотетически.

– Речь идет не о том, как они выглядят. Это абсолютно запрещено. Связь мусульманки с неверным строго запрещена! Mamnu’!

Фаузия рассуждает очень серьезно, а Сана все больше бледнеет и сжимает ладони, что не ускользает от внимания Марыси.

– Но если бы это была большая любовь…

– Нет и все, точка! Запрещено! Грех!

– Мужчина может переменить веру, и тогда он станет одним из вас, – журналистка не сдается и подбрасывает вариант выхода из тупика. – Что тогда? У вас нет уже аргумента в руках.

– Мы, саудовцы, рожденные на земле, где находятся две священные мечети – в Мекке и Медине, – должны связывать свою судьбу только с саудовцами. Мы должны быть чистыми и неоскверненными и подавать пример всем другим мусульманам в мире.

Фаузия тараторит это со всей серьезностью и так горда собой и уверена в собственной правоте, что ее ответ становится комичным.

– И что? – полька не может не удивляться.

Марыся же улыбается себе под нос, потому что знает, откуда это высокомерие и презрение к другим, написанное на лицах жителей Эр-Рияда.

– Ну да! Происхождение обязывает, – поясняет заносчивая девушка журналистке, которая в задумчивости крутит ручку в пальцах.

– Это значит, что вы лучше, чем другие мусульмане? Вы что, превозносите себя до небес? А вы тоже саудовка? – обращается она к Марысе.

– Я наполовину ливийка, наполовину полька, – отвечает Марыся по-польски. – Мой муж из Эр-Рияда, но в его семье не так строго придерживаются принципов, оглашенных этими двумя девушками. Его мать из Йемена. Я знаю многих арабов, женившихся на христианках. Но, с другой стороны, это действительно почти невозможно, особенно если мужчина не изменил вероисповедание. Девушка должна была бы лишиться дома и родины и уехать на край света. Однако до нее и там может дотянуться карающая рука шариата.

– Не может быть!

– Если бы любовники приехали в Саудовскую Аравию, подумав, что им все простили, их ждала бы верная смерть, – поясняет Марыся, а у молодой польки сереет лицо.

– Знаете, что неприлично говорить на иностранном языке, когда все остальные его не понимают? – злится Фаузия, выхватывая из разговора некоторые слова, свидетельствующие о том, что обсуждается все та же тема.

– Если ты учишься в этой стране, то должна хоть немного говорить по-польски.

Марысе не нравятся эти девушки, за исключением тихой Саны, которая высказывает свое мнение взвешенно и рассудительно. Ее реакция показывает, что она не согласна с приятельницами.

– Целый год я ходила на курсы вашего шелестящего жесткого языка. Делаю, что могу. Я сама преподаю арабский в клубе при библиотеке. Даже не представляете, сколько девушек желает выучить его! – У худой пассионарной девушки даже щеки румянцем покрываются.

– Похвально. У тебя есть какие-нибудь интересные учебники? – заинтересовалась журналистка.

– Учу их на Коране, так как это самая прекрасная арабская книга. Учим не только язык, но и основные ценности.

Фаузия смотрит со значением. Только ее соратница, Фатьма, согласно кивает головой, остальные не проявляют энтузиазма.

– Что ж, сделаем какое-нибудь фото? – с репортерши достаточно шокирующей информации. – Вам можно фотографироваться?

– Мы очень любим! – две девушки просто подскакивают, а Сана вздыхает с облегчением, давая знать Марысе, что они могут оставить сомнительное общество.

– Извините за них. Они нереформированные. Но я предпочитаю держаться вместе с ними и делать вид, что я на их стороне, – признается она, хватая женщину постарше под руку и решительным шагом удаляясь из кафе. – Одно их слово – и моя жизнь и учеба в Польше окончатся в мгновение ока.

– Доносят?

– Еще как! Несколько девушек уже отсюда выехали, в особенности такие, у которых, как и у меня, нет своего семейного махрама. Мой отец не мог со мной поехать, потому что у него большой бизнес, он содержит всю семью. У меня нет ни родного, ни двоюродного брата. Одни бабы в доме.

– Так кто за тобой присматривает?

– Моя лучшая подруга живет здесь со всей семьей. Ее восемнадцатилетний брат – мой бодигард, – грустно улыбается она.

– Парадокс! – Марыся не может не удивляться.

– Все заверено нотариально, поэтому парень ни за что получает еще от совета тысячу евро в месяц. За поддержку традиции унижения женщин.

– О таких номерах я еще не слышала! – Марыся с неодобрением крутит головой. – Это вообще нелогично.

– Так это у нас функционирует. Даже подросток мужского пола более ценен, чем взрослая и самостоятельная женщина. Такова жизнь, – обреченно вздыхает Сана.

Девушки садятся на скамью в зеленом скверике и молча смотрят на проходящих мимо людей. «Какая свобода и естественность», – думают обе, и в каждой из них внутренний раздор: возвращаться в золотую комфортную и безопасную клетку в Саудовской Аравии или бороться здесь с проблемами, но быть свободной и независимой.

– У меня для тебя пакет и конверт, – первой очнулась от задумчивости Марыся.

– Прекрасно, большое спасибо и извините за хлопоты.

Сана не выказывает особой радости. Дрожащими руками она машинально гладит цветную бумагу на свертке. «Пожалуй, у нее какая-то большая проблема», – беспокоится Марыся, глядя на красивую арабку, у которой в глазах собираются слезы.

– Я очень обрадовалась, когда узнала, что у товарища моего отца жена – полька и что я с ней встречусь, – нарушает тишину студентка. – Боялась только, что это будет женщина среднего возраста, а тут, пожалуйста, такая неожиданность! Ты, наверное, моя ровесница?

– Примерно. Так что тебя беспокоит, что случилось? – спрашивает Марыся в упор. – Ты, должно быть, бесконечно одинока среди окружающих тебя землячек, которые остаются здесь, в Польше, такими же консервативными, как и на своей родной земле.

Она с сочувствием берет собеседницу за руку.

– Ну конечно! – признается девушка. – За то, что за минуту до этого во время компрометирующего интервью эти две кретинки говорили, было стыдно. Поляки прочитают статью и придут к выводу, что мы все какие-то религиозные болваны, жестокие фундаменталисты. Убиваем за любовь!

Она умолкает и тихонько начинает всхлипывать.

– Я вообще не считаю, что польские мужчины блеклые и противные.

Она доходит до сути дела.

– Они твердят, что поляки ничего не стоят только потому, что не мусульмане. Я вообще думаю, что каждого нужно оценивать по поступкам, его жизни и сердцу, а не по тому, какую религию он исповедует. Ведь в мире живут также атеисты, которые не верят ни в какого Бога! И что?! Мы должны их вычеркнуть и выбросить за рамки общества? Знаешь, Мириам, самое главное – это толерантность, – признается она серьезно. – Мой отец так либерален, да и вся моя семья, но…

– Но что? – не выдерживает Марыся, так как хотела бы узнать, что происходит. Серьезное это дело или неуверенность избалованной девушки, брошенной в глубокую воду в чужом незнакомом мире?

– Я не уверена, будет ли мой папа так же толерантен ко мне, поймет ли он меня так же, как чужих людей. Его всегда возмущает множество жестоких наказаний: отрубание руки – за кражу, руки и стопы – за разбой и головы – за более тяжкие преступления. Он мучится, когда слышит о наказании кнутом, применяемом к женщинам…

Она прерывает страшный перечень.

– Но сможет ли он принять мои поступки, которые полностью идут вразрез с нашим мусульманским правом?

– О да. Некоторые добры и снисходительны к чужим, а к своим суровы. Я читала в какой-то книжке о девчонках из Эр-Рияда: очень современный отец очень сурово наказал дочь за контакты с мужчиной. Сам исполнил фатву, бросив ее в бассейн с камнем, закрепленным на ногах.

Марыся ляпнула глупость, не подумав о том, что произносит. Слишком поздно она закрывает рот руками, словно хочет вернуть слова назад. Она видит, что собеседница бледна, как труп, и от ужаса не может вдохнуть.

– Извини, Сана! Я не знала, в чем твоя проблема. Сейчас мне уже все ясно, еще раз прости.

Она обнимает девушку за тоненькую талию, боясь, что та тут же упадет со скамьи. Чувствует, как молодая саудовка дрожит, а ее тоненькая блузка влажна от пота, хоть день, в общем-то, нежаркий.

– По своей наивности я думала, что, может, удастся это как-то уладить, что стоит попробовать, – шепчет Сана едва слышно.

В знак протеста хватает край своего цветного платка и стягивает его с головы, открывая локоны черных, как ночь, блестящих длинных волос.

– Но ты права, риск очень большой. Меня пусть бы и убили. Тяжело. Но я не могу моего любимого обрекать на мучения и смерть, – признается она наконец.

– А он не хочет сменить религию, не хочет обратиться в ислам? – спрашивает полуполька с иронией.

– Да, конечно, можно это сделать, но ты же слышала, что мы, саудовцы, должны подавать пример всем мусульманам во всем мире? Или ты думаешь, что мой отец, занимающийся делами главным образом в арабских странах, примет «перекрашенного» мусульманина как мужа старшей дочери? Кроме того, если мы решили бы ждать согласования и окончания процедуры, прошло бы несколько лет. Наш ребенок начал бы уже ходить в детский сад, а то и в школу, – шутит она с сомнением на лице.

– Ну да… неплохой паштет, – подтверждает Марыся, приходя к выводу, что не одна только она, сумасшедшая, даже глупая, руководствовалась страстью и минутным порывом.

– А может, у тебя в Саудовской Аравии жених? – спрашивает она, будучи в этом убежденной.

– Конечно. Такой неуклюжий заморыш, – кривится Сана от отвращения.

– Ты не любишь его?

– Никогда не любила! Это сын партнера моего отца, супружество нужно для скрепления общих интересов. Я видела его, может, раза два в жизни, обмолвились двумя словами и даже не обменялись номерами телефонов. Я для него избалованная доченька папочки, эмансипированная испорченная девка. А для меня он идиот, который еле-еле с третьего раза получил аттестат.

– Что ты планируешь? И как я могу тебе помочь?

Марыся не видит выхода из патовой ситуации: так или иначе будет плохо. «Бедной девушке никогда не улыбнется судьба», – думает она. Ей очень жаль красивую саудовку.

– Я думаю, что должна с Мартином бежать, – признается Сана. – Он из небольшого городка, где после окончания медицинского факультета всегда получит работу в больнице и даже жилье. А я могла бы быть медсестрой или санитаркой. Вдвоем. Плюну на карьеру и деньги. Я уже была богата и это не дало счастья, вообще ничего.

– А ты думала, что будет с семьей в Саудовской Аравии, любящим тебя отцом? Это не беспокоит тебя? Тебя не будут искать? А если найдут с мужем-христианином, что тогда?

– От меня уже ничего не зависит, а вне Саудовской Аравии они ведь не могут ничего мне сделать. Только мне жаль папу.

Она закрывает глаза, стараясь сдержать слезы, и глубоко задумывается.

– Он всегда был ко мне так добр, нежен, все понимал… Он так меня уважал! Во всем поддерживал!

– Ты его обидишь, – Марыся снова наступает на те же грабли. – Паршивая ситуация, и каждый из вариантов плох. Или принесешь в жертву себя и любовь и вернешься в страну, или сбежишь, скроешься в Польше. Но до конца своих дней уже не увидишь семью и, пожалуй, тоже не будешь счастлива. Не завидую тебе, – признает Марыся, стараясь найти какой-то более щадящий выход.

– Смотри, какой он сумасшедший!

Сана дрожащими руками разрывает конверт, который привезла Марыся.

– Рассказала ему, что хотела бы с подругой и ее братом-опекуном побывать во Франции, а он, не раздумывая, шлет мне пару тысяч долларов.

Она снова собирается плакать.

– Я своего счастья на обмане не построю, – признается она с сожалением. – В Париж я должна была лететь с моим любимым. Я злая и лживая!

Она вдруг вскакивает. Коробка, которую она держала на коленях, падает на тротуар, открывается, и оттуда высыпаются сладкие арабские пирожные.

– Он даже помнит, что я люблю бахлаву.

Она собирает сладости вместе с песком и бросает их назад в коробку.

– Остается мне только умереть! Я должна убить себя! – в отчаянии она приходит к такому выводу, а у Марыси от этого признания шевелятся на голове волосы.

– Как мне жаль… Как же грустно…

Из глаз саудовки непроизвольно начинают литься ручьями слезы.

– Я законченная обманщица и лицемерка! – шепчет она. – Грешница!

– Девочка, дорогая, зачем же так плакать?

Проходящая мимо старушка с беспокойством смотрит на молодую девушку, которая рыдает посреди аллеи, держа в руке сладости, перемазанные песком.

– Такая красивая девушка не должна себе глаза портить! Если любит, то все будет хорошо, а если нет, то он тебя не стоит, моя дорогая.

Она вытягивает маленький платочек, с трудом наклоняется и вытирает удивленной девушке лицо.

– Спасибо, – Сана встает и тепло смотрит на старушку. – Что правда, то правда. Самое главное – это любовь. Она решает все проблемы.

– Да, конечно! И молодость! – бабушка похлопывает арабку по влажной еще щеке. – Такая резвушка, как ты, ни о чем не должна беспокоиться. Тьфу, тьфу, чтоб не сглазить, ты красотка!

Сана, которую поддержала старушка, скромно улыбается и машет на прощанье рукой. Она тяжело садится на скамью и доверчиво смотрит Марысе в глаза. Сейчас уже спокойно они возвращаются к прерванному разговору.

– Послушай, ты ошиблась, но нужно попробовать это как-нибудь исправить. Ты должна идти либо в одну, либо в другую сторону. На каком ты месяце беременности? – спрашивает старшая и более опытная женщина.

– На втором или чуть больше. Я только сделала домашний тест.

– А твой парень знает об этом? Как он отреагировал? У него серьезные намерения в отношении тебя? Ты должна отдавать себе отчет, что немусульмане относятся к сексу и любви менее серьезно, чем наши мужчины. Такова, к сожалению, правда.

– Я еще ничего ему не говорила, потому что сама не знаю, что делать. Я полностью разбита, – вздыхает она и, похоже, собирается снова плакать.

– Первое – это разговор, а потом уже будешь знать, на каком ты свете.

Марыся быстро составляет план, стараясь овладеть ситуацией.

– Поверь мне, искренность – это основное, по крайней мере, в странах, где за это не грозит фатва. Вы должны поговорить. Что толку писать какие-то сценарии, если не знаешь отношения партнера?

– Ты права.

Влюбленная саудовка собирается с силами.

– Мартин даже хотел сегодня со мной встретиться. Можем ли мы с тобой обменяться номерами телефонов и, если что, могу ли я рассчитывать на тебя, Мириам? – спрашивает она.

– Ну конечно, котик, – старшая и закаленная судьбой подруга решает опекать молодую и наивную девушку. – У меня тоже есть свой интересный опыт, и я уже многое прошла, поэтому думаю, что смогу тебе помочь советом.

Через минуту они расстаются, и Марыся шагает вперед без цели. Сана же ловит такси и мчится на свидание с любимым. «Как тяжела жизнь арабской женщины, – размышляет наполовину ливийка. – Она не может быть искренней и говорить правду, потому что ей за это грозит наказание. Все так оболгано! А действительно ли так оно и есть, как я рассказывала Сане, что мусульмане серьезнее относятся к связям, любви и сексу? Пожалуй, нет. Достаточно посмотреть на моего отца, который обманывал маму, использовал ее слабость и издевался над ней. Разве это любовь? Говорят, он дарил ей ощущения, но такая страсть болезненна и ядовита. А Рашид? Любил меня до смерти… До того времени, пока я и мой растущий живот стали для него в тягость и грозили большими хлопотами. Единственный известный мне арабский мужчина, который верен и полностью предан своей любви, – это Хамид, мой идеальный муж. Такова правда! У меня больше счастья, чем ума. Все по-прежнему висит на волоске, который каждую минуту может порваться. Малейший намек, подозрение, обвинение – и моя жизнь превратится в развалины, а маленькая Надя… Уф, не хочу даже об этом думать! Что за глупости лезут в голову?! Неужели я всю жизнь буду дрожать и бояться?! Почему мы, женщины, вляпываемся в такие истории? Или наш пол создан для этого? Неужели… Неприятные размышления Марыси прерывает звонок мобильного телефона.

– Алло, Мириам? – на другом конце линии слышен холодный, как лед, голос Саны.

– Да? Что там?

– Ты знаешь какого-нибудь хорошего гинеколога в Гданьске?

* * *

– Дорота, наверное, немного обиделась.

Хамид чувствует свою вину, он не хотел неприятностей для слишком заботливой тещи.

– Успокойся! Она бы нас хотела зализать насмерть.

Марыся вообще не обращает внимания на настроение мамы и радуется выходным, проведенным с мужем один на один. Погода чудесная, солнце не слишком греет, а пейзажи за окном комфортного частного автобуса ошеломительные.

– Польша прекрасна! – саудовец не перестает удивляться. – Я не понимаю тех, кто покидает такую чудесную страну и сидит в наших песках. Здесь, глядя на эту живую зелень, человек расслабляется и отдыхает. Ничего для счастья больше не нужно.

– Все иностранцы, которые решили жить в Саудовской Аравии, делают это не для удовольствия, а ради денег, – поясняет женщина. – Вы платите им сумасшедшие зарплаты, вот причина того, что они живут в Саудовской Аравии порой по двадцать лет. Ко всему можно привыкнуть и везде быть счастливым, а в охраняемых поселках не так уж плохо. В Польше трудно заработать на имение и жить в таком комфорте, как у вас.

– Интересно, как там в этом четырехзвездочном отеле. – Хамид беспокоится. – В Интернете прочитал, что это самый лучший в городе.

– Все будет хорошо. Я погуляю по городу, а ты проведаешь молодых земляков. Надеюсь, что в провинции проявление расизма более редко, чем в больших городах. Здесь все же меньше приезжих из других стран, и они не должны чувствовать угрозы.

– Увидим. Парни не жаловались родителям, значит, наверняка довольны. Радуются свободе, знакомятся с новым городом и развлечениями. Ну и польки – это ведь самые красивые девушки в мире! – прижимается он к жене и хочет ее поцеловать.

– Какая я там полька!

– А ты думаешь, что этот комплимент тебе? – шутит он, ероша вьющиеся волосы любимой. – Метиски тоже неплохи, – утверждает он под конец, за что получает поцелуй.

– Прекрасно! – Марыся тянет гласные, разглядывая отель, к которому они подъезжают. – Как красиво отреставрирован дом! И старый город рядом, на расстоянии вытянутой руки. Ох! Можем ли мы остаться на неделю?

Она задает риторический вопрос, потому что и двухдневный выезд был причиной обиды мамы, а что бы было, если б любимые гости оставили ее на более долгий срок.

Портье открывает дверь, а консьерж вытаскивает небольшие ручные чемоданчики прибывших. Рецепция чистенькая, во всем холле пахнет свежестью и какими-то прекрасными блюдами, приготовленными на обед в ресторане. Милая пара служащих суетится, ведь не каждый день приезжают к ним заграничные гости. Они очень стараются правильно говорить по-английски, подражая британскому произношению, но облегченно вздыхают, когда Марыся переходит на польский.

– Вот купон. К каждому обеду в ресторане у нас специальное предложение для наших постояльцев – бокал потрясающего литовского пива «Гратис». Обычно оно стоит целых десять злотых! – рецепционистка вручает клиентке два жетончика.

– Да ты что? – Парень оттягивает вежливую девушку в сторону и шепчет ей на ухо: – Это же арабы, не видишь? Мы таким не даем бонусов, особенно алкогольных. Я от тебя с ума сойду! Вынула у меня изо рта два пива, ты кретинка!

– Мы можем заплатить, а вам приятного аппетита.

У Марыси тут же портится настроение, и от бешенства она сжимает зубы.

– Вам нельзя, да?

Вместо того чтобы извиниться, наглый рецепционист продолжает в том же духе.

– А вы кто? Имам или муфтий? – спрашивает Марыся язвительно. – Кто вам сказал, что нельзя? Я не помню, чтобы в Коране пророк Мухаммед запрещал пить пиво. Сказано так же, как и в вашей Библии, что нельзя усердствовать.

Она иронично кривит полные губы.

– И в одной, и в другой святой книге подчеркнута такая очень существенная заповедь: не укради, – с этими словами она отходит от стойки и направляется в апартаменты.

– Я хочу извиниться за коллегу.

Обаятельная служащая, пожалуй, возраста приезжей, подбегает и всовывает гостям в руки купоны.

– Когда вы арендуете апартаменты, то вам даже не должны никаких купонов давать. Помните, вам должны дать по бокалу бесплатно и безропотно. А он хам, только и всего, – подытоживает коллега. – Он долго тут не проработает, потому что не только обманывает гостей на пиве, но и вообще жульничает. Аферист и все! Но таких полно во всем мире, что делать?

Она лукаво улыбается, пожимая в знак беспомощности плечами.

– В чем дело? Снова какие-то проблемы?

Хамид ничего не понял из разговора, и Марыся очень этому рада. Зачем портить ему настроение? К черту! «Действительно, везде полно таких прощелыг, но почему именно мы постоянно на них нарываемся?» – мысленно проклинает она свое невезение.

– Ты всегда должен сходить с ума и выбрасывать столько денег на отель?

Ей нравятся апартаменты, особенно вид из окна на старинное здание. Но, как обычно, она должна немного поворчать.

– Любимая, я заплатил гроши, – смеется муж, не обращая внимания на прижимистый характер жены. За немногим большие апартаменты в Мекке я заплатил почти полторы тысячи долларов, а здесь только сто пятьдесят.

– Ну что ж, наверное, потому, что из окна гостиной нет вида на Каабу, – иронизирует Марыся.

Муж, будучи в хорошем настроении, хватает ее и осторожно бросает на большое ложе.

– Может, я пойду немного позже, а сейчас… – мурлычет он женщине в ухо. – Что ты на это скажешь, любимая?

– Я только за, но если ты договорился на час, то должен там быть в час.

Марыся с неохотой отвергает заигрывания. Живя у матери, они чувствуют себя скованно и вообще не занимаются любовью. Боятся, что Дорота может каждую минуту войти или будет подслушивать через стену, все ли у них в порядке. Такова уж мама!

– Я не придерживаюсь ни аскезы, ни целибата. Я уже едва хожу, – жалуется муж, делая жалостливое лицо.

– Как все уладишь, у нас будет свободная вторая половина дня и вечер, – обещает молодая жена, глядя при этом кокетливо. – Еще эти пару часиков выдержишь, мой ты зверек.

Она весело смеется.

– Ну, хорошо, хорошо. Но готовься к сексу столетия.

Хамид игриво строит глазки.

– Потом ты не сможешь ходить! – грозит он ей на прощанье пальцем.

Саудовец заказывает такси и просит довезти его по записанному на листе бумаги адресу. Он сам никогда бы в жизни не смог ни расшифровать это название, ни произнести. Там слишком много дифтонгов «c» и «z», «s» и «z» и много других букв, характерных для польского языка. «Что за невезение, – смеется он мысленно, – арендовали жилье именно на улице, название которой я не в состоянии артикулировать».

«Интересно, как мои молодые земляки справляются с этим», – думает он, проезжая старинные районы и современные богатые кварталы. По дороге он просит, пользуясь самыми простыми словами и применяя язык жестов, чтобы водитель задержался у магазина, так как он хочет купить пару банок пива. «Сделаю парням сюрприз к обещанному саудовскому обеду, который они наверняка стряпают уже пару дней». Он довольно улыбается, видит бетонный одиннадцатиэтажный дом, который находится практически на краю города. «Почему они здесь живут? – удивляется он. – Или стипендия слишком маленькая? Или семьи не помогают? Это же страх! Гнездо и рассадник преступности!» Хамид с ужасом смотрит на мускулистых, стриженных наголо мужчин, сидящих на скамейках в замусоренных скверах и прилюдно обжимающихся с вульгарно одетыми, громко смеющимися девицами. Вокруг на тротуаре открытые бутылки с пивом и вином. «Наверное, эти саудовские парни сошли с ума! Это все равно, что нарываться на проблемы! Еще сегодня они должны отсюда выехать! – решает он. – В Эр-Рияде тоже есть районы, в которые порядочный человек не ступит. Логово «Аль-Каиды» и всякого зла. Только сумасшедший бы туда въехал, не говоря уже об аренде жилья. Это, пожалуй, что-то в этом роде, только в Европе нет местного терроризма». Хамид нервничает, думая о насилии. Здесь другие болячки и другая организованная преступность. Он вспоминает рапорты, которые когда-то изучал: о торговле наркотиками, оружии и живом товаре. «Мир становится все хуже», – приходит к выводу он, тяжело вздыхая.

– Это здесь, – таксист говорит по-польски и таращит глаза на богато одетого парня на заднем сиденье. – Are you sure? – хочет убедиться он по-английски.

– К сожалению, название и номер совпадают, – подтверждает Хамид со вздохом и платит, давая водителю огромные чаевые.

– Подъедь за мной через два часа, – говорит он медленно, чтобы поляк его понял. – Two hours, okej? – повторяет он.

– Окей, окей, но не знаю, будет ли кого забирать, – шофер искренне беспокоится, оглядываясь вокруг. – Жаль тебя, братец, и good lack[56].

Заканчивая говорить, он хлопает араба по плечу.

Хамид буквально пробегает узкий тротуар, отделяющий проезжую часть от лестницы. Он сильно жмет на кнопку домофона, постоянно оглядываясь и ожидая нападения. Он чувствует, как пот течет по спине, напрягаются мышцы ног и рук, дрожат щеки. «Старею, – признается он себе мысленно. – Раньше я был смелее. Но когда у мужчины рождается ребенок, он становится бабой. Особенно если это такая красивая крошка-девочка».

Он растроганно думает о дочери и не снимает пальца с кнопки. «Что они там, к черту, делают?! – он бесится не на шутку. – Сейчас возьму ноги в руки и свалю отсюда». Он поворачивается, ища взглядом такси, которое уже, конечно, отъехало.

– Ajla[57], – наконец слышит он родной язык. – Кто там?

Голос доносится, как с того света, шорох, треск.

– Хамид! – выкрикивает он, не сдерживая эмоций. – Вначале меня приглашаете, а потом не хотите впускать?!

– Извините, уже лечу!

Гость хмурится. Откуда этот парень будет идти. Хватит жать на кнопку?

– Что ты говоришь?! – орет он, наклоняясь к грязному домофону.

– Aflan, aflan[58]!

Юноша чуть не разбивает гостю голову, когда внезапно открывает тяжелую стеклянную входную дверь.

– Здесь ничего не работает, – объясняет он. – Звонок не сразу включился. Долго вы здесь стоите?

Он пропускает гостя вперед, и тот почти шарахается из-за вони мочи и сигаретного дыма из коридора. Он прикладывает руку к носу и так доходит до первой квартиры на лестничной клетке на первом этаже по левой стороне.

– Так вы еще выбрали первый этаж?! Я не могу!

Он грозно хмурится, а парень сжимается, словно под суровым взглядом отца.

– Эту дверь можно одним ударом ноги вышибить!

Хамид дотрагивается до деформированной, изрезанной двери и смотрит на единственный плохонький замок.

– Ваши отцы знают, какую развалюху вы арендовали?

– Нет, они ничего не знают.

В квартире к первому юноше подтягиваются два других заморыша. «Их можно щелчком в нос убить, – смеется в душе Хамид. – Что за беда с нуждой!»

– Сейчас же мне честно ответьте на вопросы! Что вы творите? Почему здесь живете? У вас не хватает денег на съем нормальной квартиры в безопасном районе? Твой отец, а мой друг, – достаточно богатый человек, поэтому я совершенно ничего не понимаю. Что здесь происходит?

Указательный палец Хамида упирается в худую грудь красивого саудовца, которого помнит еще ребенком.

– Говорите! – прижимает он его к стене.

– Значит…

Юноша извивается, как уж, цокает языком, сжимает руки, но не хочет произносить ни слова…

– Как бы это сказать?.. – выкручивается он, а Хамид начинает терять терпение.

– Говори по-хорошему, а то позвоню твоему старику, и он тебе задаст! – применяет он последний аргумент, вытягивая телефон «BlackBerry» из кармана кожаной куртки.

– Отсюда нам ближе на занятия, – вырывается у другого студента, который не блещет ни красотой, ни фигурой.

– Темнишь!

Хамид слегка улыбается, вспоминая давние времена, когда в молодости тоже старался соврать родителям, и так же, как этому парню, ему это не удавалось.

– Звоню.

Он будто нажимает трубку на телефоне и прижимает его к уху.

– Абдалла сговорился с девушкой, – не выдерживает сын друга.

Видно, ему нравится в Польше и он не хочет отсюда выезжать.

– Но это уже в прошлом.

– Ты встречался с кем-то из этой среды?

Мужчина из высшего общества с недоверием делает широкий жест рукой. Наконец он осторожно садится на грязную софу.

– Ничего лучшего ты не нашел?

Он по-прежнему говорит на повышенных тонах, но в целом ему жаль парней, и он решает дольше над ними не издеваться. В частности потому что под нажимом они не будут искренними. С таинственным выражением лица, как у конспиратора, он вытаскивает из сумки одну банку холодного пива за другой и вручает обрадованным юношам.

– Это вообще была афера столетия!

Лед тронулся, и вот уже Башир смеется от уха до уха, показывая белоснежные ровные зубы.

– Он такой некрасивый, что с трудом нашел себе девушку, но, конечно, неудачно.

Хамид интересуется:

– А что? Наверняка ревнивый местный парень.

Он догадывается правильно.

– Ну, вы даете! – хозяева халупы радуются, как дети.

– Это не так уж трудно. На самом деле, прежде чем приглашать девушку на свидание, вы должны сто раз проверить и убедиться, что она свободна.

– Вы из собственного опыта это знаете? – третий, по имени Джамиль, становится еще более непосредственным.

– Это знание жизни и мудрость старика, – Хамид уходит от прямого ответа.

Собеседники машут руками, мол, гость говорит о своем возрасте чушь.

– И что этот польский ревнивец сделал? Побил тебя? Оговорил? Что еще?

– Выбрал самое дрянное оружие: опорочил всех.

Башир становится грустен.

– Очернил всех саудовцев, которые спокойно живут в городке. Попали и наши подруги, студентки медицинского факультета, с их семьями, отцами, матерями, сестрами и сопливыми братишками. Попросту сделал нас всех.

– Не понимаю, говори яснее.

– Это доставщик пиццы, поэтому он мобильный, ездит на служебной машине, к тому же знает весь город.

– Какое это имеет отношение к делу?!

Хамид не может выдержать эту витиеватую арабскую манеру рассказывать, хотя в этом случае даже самый короткий отчет выглядел бы, как повествование Шехерезады.

– Перейдем наконец к конкретике, черт возьми!

– Но без этого вступления вы не поймете радиуса поражения этой подлой бомбы, – парень улыбается себе под нос, поэтому Хамид вздыхает с облегчением, видя сейчас, что дело все же не так серьезно.

– Этот противный рогоносец развесил по всему городу плакаты с таким содержанием: «Арабы прочь!», «Саудовцы – домой!», «Выметайтесь, террористы!»

Тут Башир выразительно делает голос тише, а его приятели со стыдом смотрят в грязный, запятнанный ковер.

– Слова были подкреплены картинками, – шепчет Абдалла, послуживший причиной начала всей этой истории. – Постарался, мерзавец!

– Очень хорошо рисует, – подтверждает Джамиль, но говорит не столько с презрением, сколько с неподдельным удивлением.

– Вытянул из «Фейсбука» наши фотографии и сделал фотомонтаж, – возмущается Башир. – На антитеррористическом плакате я был, например, одет в бронежилет, набитый пластидом и гвоздями, и еще с гранатами на боках. В вытянутой руке я держал запал. Знаете, как стыдно?!

У него даже голос дрожит.

– А если бы мой отец это увидел?! Или кто-нибудь из земляков?! А если наши антитеррористические бригады?!

– Говорю вам, профессиональная работа, – снова включается Джамиль. – Оказалось, что парень учился в Художественной академии, а потом сидел за подделку произведений искусства и такие коллажи в фотошопе.

– И чем это все закончилось?

– Один из плакатов он повесил у нас в университете, а пару других – в общежитии. Остальные, может сто, развесил по городу, в том числе с десяток на рынке.

– Боже мой! Кто-то должен был ему помогать, – говорит Хамид. – Клеветник не мог это сделать один.

– Это уже не имеет значения. Хуже всего, что именно в тот день, когда появилось наибольшее количество плакатов, приехал с визитом наш консул из саудовского посольства. Перед приходом в университет он решил прогуляться по красивому старому городу. Когда он добрался до нашего места учебы, то уже держал в кулаке двадцать листков и сообщил обо всем в посольство. Те же молниеносно – в Министерство иностранных дел. Так все и началось: отправили ноту протеста в польское министерство, и началась холодная война. Саудовцы угрожали прервать двусторонние отношения и приказали нам собираться. Наняли специальные охранные фирмы, которые за нами следили день и ночь, а поляки со своей стороны поручили своим специальным бригадам, охранять нас, так как тоже не хотели, чтоб у нас хоть один волос упал с головы.

– Вот это номер!

Хамид думает, что вся эта история напоминает плохой детектив. Политическая афера из ничего.

– Беседы происходили вначале на уровне послов, потом – министров иностранных дел. На самом верху! Поляки были так же возмущены, как и саудовцы.

– Буквально через пару часов поймали разносчика пиццы. Он был удивлен, черт возьми, потому что не думал, что своими пасквилями вызовет международный скандал.

– И как же закончилась польско-саудовская война на сексуальной почве? – иронизирует Хамид, а молодые люди краснеют по самые уши.

– Художественно одаренный ревнивец вернулся туда, где и был, по той же самой причине, по которой сидел пару лет, – подытоживает Абдалла, невинно поднимая брови. – А я женюсь этим летом на землячке и привезу ее сюда с собой. Лейла от счастья просто скачет, а меня любит до смерти.

Его друзья издевательски смеются.

– Так, по крайней мере, выглядит.

Жених продолжает:

– Девушка из Эль-Катифа благодаря мне увидит мир, по крайней мере его часть, и за это благодарна. Лучше уже наше захолустье и древние обычаи, чем иностранная псевдосвобода в традициях и вранье.

– Завтра переселяемся в новое, нормальное место, – сменяет тему Башир и тем самым заканчивает рассказ. – Я нашел таки владельца квартиры, который нас возьмет и который не верит во все эти наговоры. Он плевать хотел на всю эту шумиху, так как сейчас уже весь городок знает, что вся она не стоит выеденного яйца.

Он беззаботно смеется, встает и хлопает себя по бедрам.

– Приглашаем к столу, а то все уже холодное! – выкрикивает он и показывает на стойку под окном с выцветшей запятнанной поверхностью. – Чем богаты.

Сейчас он подает пиво, а проживающие с ним парни суетятся, принося еду.

– Вы что думаете, что это все утихнет само собой и будет, как раньше, словно ничего не случилось? – мучит их Хамид, потому что у него есть жизненный опыт, он знает, такие скандалы не утихают сразу. – Или у парня, который оказался в тюрьме, нет семьи, братьев, друзей, которые захотят за него отомстить? Знаете, у христиан тоже в их святой книге написано: подобным за подобное, отплатить той же монетой: «око за око, зуб за зуб».

– Серьезно? Не думал!

Джамиль перестал разливать шурпу и внимательно смотрит гостю в глаза.

– Думаете, что они мстительны так же, как и мы, арабы? Что-то невероятное!

– Куда там! – возражает Башир. – Христиане этого уже вообще не придерживаются. Здесь современный мир.

– Конечно, этого не придерживаются люди высокого ранга, образованные и просвещенные, – поясняет Хамид. – Но примитивные и отсталые могут захотеть вендетты. Именно с такими вы и имели дело, с ними связались.

– Вы нас не запугивайте! – парни по-прежнему в хорошем настроении. – Завтра нас здесь не будет, а там, где мы будем жить, есть охрана и даже мышь незамеченной не проскочит.

Все очень проголодались, ведь с момента прихода Хамида прошло уже почти два часа. Юноши уплетают с аппетитом, с удовольствием отрывая куски хлеба или, что еще лучше, курицы. Что типично для арабов, самые вкусные куски кладут на тарелку гостя и поминутно подкладывают ему хумус или салат из баклажанов. Мужчина медленно пережевывает, больше размышляя, чем жуя. Одним ухом он слушает забавные анекдоты и рассказы из жизни студентов и об обычаях в Польше. Все истории очень интересны и видно, что студенты чрезвычайно довольны пребыванием здесь. Ему приходит в голову гениальная идея. «Может, взять их на эту ночь в отель? Они там будут в безопасности. Пусть все бросят, а завтра вместе приедем за их багажом, – планирует он. – Дорота не должна обидеться за один день задержки, когда я ей расскажу о столь трудной ситуации».

Вдруг стрекотню парней и размышления Хамида прерывает стук, доносящийся с балкона, а через минуту со звоном вылетает выбитое стекло, которое разлетается по маленькой комнате.

Собеседники подхватываются, так как в комнату вваливаются двое молодых мускулистых, бритых наголо мужчин. Руки сплошь в татуировках, лица в многочисленных шрамах, в глазах – ненависть и дикость.

– Какая милая семейная атмосфера! – выкрикивает один бандит. – Арабы за обедом!

Он вульгарно смеется во все горло, показывая при этом дырки в зубах.

– Один сидит себе дома, а другой в жопе!

При этих словах он хватает самого маленького и худого Башира за горло и толкает на софу. Парень летит, как мячик, падает на подушки и сильно бьется головой о стену.

– I don’t understand you, – шепчет он. – Speak English.

Просит он глупо, чем вызывает только дальнейшие раскаты смеха.

– Кто из вас Джек-Потрошитель, который покушается на чужих девушек? – более спокойным голосом спрашивает второй.

– Этот!

Грозный бандит смотрит на помятую фотографию, вытянутую из штанов и показывает пальцем на Абдаллу.

– Этот сукин сын мой!

– Men! Господа!

Хамид пробует вмешаться, но его отпихивают, и он опасно ударяется спиной о стеклянную этажерку. Стекло и находящиеся на ней битые рюмки звенят, как колокола в костеле.

– Ты тот арабский петух с обрезанным членом? – палач, не ожидая ответа, бьет худого невысокого парня в грудь так, что саудовец оказывается на кухне.

Хамид делает шаг вперед.

Башир уже пришел в себя и останавливает его.

– Прошу вас, не вмешивайтесь! Нам они только немного посчитают кости, но я помню, чем вы занимались и откуда вы знаете моего отца, поэтому я прошу не вмешиваться. Мы не хотим здесь трупов.

Говоря это, он выразительно смотрит земляку в глаза.

– Сматывайтесь отсюда, лучше через балкон. Он открыт, – шутя, он осторожно подталкивает гостя в спину.

– Как же я вас могу оставить?

– Я очень прошу! – парень смотрит с мольбой.

– Проваливай, старичок, тут ничего для тебя нет, – второй хулиган не так агрессивен и пришел, наверное, за компанию. Сейчас он безразлично машет рукой Хамиду, а Джамилю и Баширу показывает на место у стола. Сам удобно усаживается и, ни о чем не беспокоясь, кладет остатки курицы себе в рот, проталкивая их большим куском хлеба.

Тем временем из кухни слышен сильный грохот и звук разбитого стекла. Абдалла кричит, как раненый зверь. Все присутствующие в комнате бросаются туда.

– Старик, ты уже сделал свое, хватит!

Приятель нападавшего пробует его оттянуть от жертвы, но тот настолько разгорячился, что бьет даже собственного друга.

– Наверное, тебя Бог ума лишил! Оставь этого дохляка, а то убьешь! – выкрикивает тот.

Поляк по-прежнему держит молодого саудовца за изорванную уже рубашку и бьет со всего размаха в бок, словно старается поломать ему все ребра и разбить печень. В тот момент, когда он поправлял захват, Абдалла выскальзывает у него из рук. Лицо у него окровавлено, юноша почти ничего не видит: один глаз запух, а второй открыт только наполовину.

Согнувшись пополам, парень прижимает рукой и локтем ту часть тела, куда был нанесен удар. Он опирается на кухонный шкаф, на котором находится стойка с ножами. Неспеша, как в замедленной съемке, он тянется за самым большим ножом, из последних сил хватается за ручку и вонзает палачу в живот. У наблюдающих от ужаса захватывает дух. Никто не делает ни малейшего движения, не издает ни звука. Парень вытаскивает нож, замахивается и снова бьет, и еще раз, и еще… Наконец на пол в кухне они падают вместе – нападающий и жертва. Кровь мгновенно заливает паркет и смешивается – арабская с польской. Оба парня выглядят мертвыми.

– Я вам ничего не сделал, нет? Я ничего против вас не имею! – выкрикивает приятель раненого и, как пружина, выскакивает через разбитое окно.

Снаружи слышны сирены машин полиции и «скорой помощи».

– Бегите! – настаивает на своем Башир. – Зачем вам в карточке такое приключение? Даже если вы были лишь свидетелем. После дачи показаний мы приедем в отель и ночь проведем в безопасности вдали от этого страшного, проклятого места. Скорей же! Идите же в конце концов!

Он почти толкает Хамида в сторону балкона.

– Жду телефонного звонка и резервирую комнату, – шепчет на прощанье бледный, как стена, саудовец и обещает: – Если не позвонишь, то я сдвину небо и землю и ради Аллаха вытяну тебя даже из-под земли!

– Увидимся вечером, sza’a Allah[59], – произносит парень.

* * *

Почти через пять часов Башир и Джамиль выходят из полицейской машины перед отелем «Вильнюсский». Рецепционисты таращит глаза, но Хамид уже ждет земляков в холле.

– Господа со мной, у них зарезервирован номер, – информирует он, подталкивая измученных парней к лифту.

– Как там Абдалла? – спрашивает он с беспокойством.

– Жив. И тот, другой, слава Богу, тоже. Но на этот раз нашему несчастному приятелю уже не сойдет с рук, – признается Башир. – Пырнуть ножом, даже в целях самозащиты, это серьезное преступление.

Он кроит на лице выразительную гримасу.

– Решили, что, как только он немного отлежится, то возвращается домой. Придет конец его заграничному приключению. Выедет в Эль-Катиф и до конца жизни уже его не покинет. Будет каждый год делать жене по ребенку и работать коммивояжером или продавцом во вшивом магазинчике на периферии.

– Какой из этого вывод? – Хамиду тоже очень досадно, но он спрашивает сурово, менторским тоном.

– Нужно хорошо себя вести, – заговаривает Джамиль первым.

– Прежде всего – наука. И нужно молиться, – добавляет он растерянно.

– Нужно не дать себя сцапать! – выкрикивает Башир, который намного ловчее друга.

Хамид полагает, что, несмотря на то что парень изучает инженерное дело, он уже никогда не будет возводить высотных зданий. Как пить дать пойдет по следам отца и его друга, законспирированного борца против терроризма за мир на Ближнем Востоке.

Home, sweet home

– Уф, как хорошо снова быть дома.

Марыся с Хамидом тяжело падают на кожаную софу в их просторной гостиной, а кормилица заносит спящую Надю в ее комнату.

– Должна тебе признаться, что, когда мы выехали, мне было немного досадно.

Она кладет голову на плечо мужа.

– В дороге меня снова раздражала эта жара, пыль и песок, раскопанные места под застройки, сумасшедшая езда водителей и еще тысяча других вещей, но в душе я чувствовала, что это наше место, наше семейное гнездо, – вздыхает она с облегчением.

– Но с твоими родителями было не так уж плохо.

Хамид нежно гладит ее по вьющимся волосам.

– Они старались придерживаться наших обычаев. Мы, должно быть, для них другие и страшно арабские.

– Ну да, – вздыхает Марыся, вспоминая свою первую встречу с матерью после многих лет разлуки. – Я хотя бы научилась говорить по-польски, поэтому нет языкового барьера. Но все остальное, восточное, осталось без изменений.

Она иронично смеется.

– Для меня хуже всего была ваша… sorry, – смотрит он выразительно, – еда. Просто убийство. Свинья свиньей погоняет. Даже в диетическом и, казалось бы, малокалорийном салате с курицей можно найти бекон. А если берешь вегетарианские клецки, то их поливают топленым смальцем. Ужасно! Трудно получить в ресторане хорошие блюда, чтобы были без свиньи.

– Что ж, пару раз я пробовала и, ничего не скажу, было вкусно. Но мне не очень нравится несварение желудка, – признает она правоту мужа.

– Здесь речь не о религии, каких-то запретах и заповедях, но о здоровье. Такая жирная еда и в большом количестве, наверное, убийственная вещь. Посмотри на Лукаша. Вполне молодой парень, а уже принимает порошки от холестерина.

– Просто младенец!

– Послушай, пятьдесят лет – это еще не конец света! Я тебя уверяю, что ни один араб в этом возрасте не имеет проблем с давлением и болезнями сердца. Разве только любители фастфуда, идиоты.

– Ну, видишь, что ни город, то норов. А сейчас съедим какое-нибудь хорошее восточное блюдо и пойдем спать.

Марыся тянет Хамида в столовую, откуда уже доносится типичный для этого региона запах жареного лука с помидорами и большим количеством чеснока. Аромат трав, которые входят в их рацион, дразнит вкусовые рецепторы и вызывает выделение слюны. Впервые за месяц супруги едят то, что им по вкусу.

– С завтрашнего дня начинаю новый проект, – сообщает Хамид, ложась в кровать.

– А что это будет? Если такой изматывающий, как перед этим, когда тебя целыми днями и иногда ночами не было дома, то, может, я должна была остаться в Польше?

– Это уже не повторится.

Он сильно прижимает женщину, а она, несмотря на это, чувствует охватившее ее возбуждение.

– Два раза в одну и ту же реку не войду, обещаю. Найдем время расслабиться.

– Надеюсь, – говорит Марыся голосом, полным веры.

– Выберемся на кальян в поселок Фаль, – предлагает он, зная, как жена любит курить арабский кальян. – В конце концов на какой-то танцевальный вечерок, организованный в одном из охраняемых поселков. У меня там много знакомых, а в лучшем из них – твоя семья, поэтому не будет проблем с входными билетами. Поедем за город на красные дюны. Там женщины могут ходить без традиционной одежды и даже водить машину. Множество людей так проводят уикенды.

– Прекрасно… – слушая о стольких мероприятиях, Марыся потягивается и мечтает, но сейчас она так измучена, что у нее закрываются глаза.

Хамид возобновляет тему, о которой говорил вначале.

– Возвращаясь к проекту, который я должен осуществить… Насколько мне известно, ты втайне от меня записалась в университет, – снова меняет он тему.

– Ну!

Секрет раскрыт и Марыся внезапно садится.

– Это должен быть сюрприз, а не тайна! – злится она. – В чем проблема?

– Перестань сразу нервничать! Совсем как твоя мать! Речь о том, что тебе именно сейчас негде учиться, – объясняет он спокойно. – Но я, твой муж, выведу тебя из затруднительного положения. Благодаря неплохой репутации меня делегировали, чтобы я быстро закончил проект самого большого общежития Университета имени принцессы Нуры. Там будут также некоторые факультеты, в том числе и твой, медицинский. Также там будут жить тысячи студенток и преподавателей. На сегодняшний день объект не закончен полностью и представляет собой только каркас, но открытие официально должно состояться уже в апреле. Поэтому, хочешь не хочешь, я должен это сделать: закончить то, что до сих пор является только котлованом. Чего не сделаешь для пылкой и чрезмерно впечатлительной женушки.

В конце своего разговора он строит забавную гримасу.

– А можем ли мы жить нормально, спокойно и без стресса, как другие?

– Не жалуйся. Я лично люблю испытания, – признается Хамид, гася свет.

– Будь что будет, – падает Марыся на подушки. – В таком случае успехов в труде, потому что я действительно снова хотела бы пойти учиться и наконец получить высшее образование.

Она закрывает глаза и мгновенно проваливается в тяжелый, глубокий сон.

* * *

Хамид уже в шесть тридцать утра в своем новом бюро. Он стоит у окна временного центра управления, который находится в бараке на строительной площадке. И уже очень жалеет, что взял эту работу. «Нужно было все лично и досконально проверить, а не соглашаться с закрытыми глазами», – закусывает он губы. – Это невыполнимо! Я и думал, что будет что-то подобное». Он не может себе простить, что быстро принял решение из-за честолюбия.

– Черт возьми! – в бешенстве ругается он.

Выходя из комнаты в коридор, он случайно наталкивается на мужчину старше себя. С первого взгляда видно, что тот американец.

Саудовец застывает на месте, так как уверен, что знает этого посетителя.

– Мы с вами не… – начинает он.

– Да, много лет тому назад в Америке. Ну, у тебя и память!

– Стив?

– Собственной персоной.

Они подают друг другу руки, но видно, что ни один из мужчин не рад встрече.

– Привет, Хамид.

– Что ты здесь делаешь? Снова за мной следишь или переквалифицировался? – саудовец не понижает голоса, наоборот, взволнованно кричит на все помещение.

– Успокойся! Я по образованию инженер-архитектор!

– А по призванию шпик!

Стив впихивает Хамида назад в комнату.

– Ты забыл, что наши страны сотрудничают столько лет? Наши и ваши антитеррористические бригады действуют рука об руку!

– И потому ты хочешь под прикрытием работы в строительном консорциуме по-прежнему действовать в интересах ЦРУ? Это возмутительно!

Хамид уверенно обвиняет, потому что хочет иметь специалистов по строительству, а не разведке.

– Ты совсем сдурел?

Стив присаживается на письменный стол.

– Именно такие большие объекты мы должны охранять от саботажа. Я уже на пенсии, отошел от дел, только отмечаю негативные сигналы и информирую об этом кого нужно.

– Ну что ж…

Хамид, немного пристыженный из-за своей неожиданной реакции, чешет голову.

– Надеюсь никаких диверсий? – спрашивает он с беспокойством.

– С чем черт не шутит. У нас вложены такие мощные инвестиции, кстати, одни из самых больших такого типа в мире. Нужно обезопасить себя, чтобы противники правительства и стабильности не попытались помешать. Им неймется, когда королевство приветствуется на международной арене. Этот проект, предназначенный для угнетенных саудовских девушек, невероятен. Столько говорили, что ваш слабый пол здесь так дискриминируют и относятся к женщинам как к рабыням, а тут – пожалуйста! Пятьдесят тысяч женщин может получить высшее образование, к тому же еще они обеспечиваются жильем. И каким!

– На сегодняшний день еще ничего нет, – саудовец показывает на площадку за окном.

– Я слышал, что ты всегда придерживаешься обговоренного срока.

Стив смеется и похлопывает его по спине.

– Сменишь гнев на милость? Я тоже очень неплохой строитель, поверь мне.

– Так почему…

– Помнишь Криса? Наверняка, так как вы были самыми близкими сотрудниками. Я приехал в Саудовскую Аравию после его смерти и застрял. Когда меня по возрасту переквалифицировали и отстранили непосредственно от дел, я думал, что могу тут немного пожить. Мне разрешили взять сюда жену, а ей Саудовская Аравия нравится. Представь себе! Дети заканчивают американскую школу, которая в Эр-Рияде намного лучше и безопаснее, чем обычная государственная школа у нас в стране.

– Знаешь, как погиб Крис?

– Ой, парень, лучше не вспоминать!

Стив вздыхает, опуская взгляд.

– Знаешь?

– Похитители поймали его перед планируемым покушением на князя, по горячим следам. Не представляешь, что с ним сделали!

Он закрывает рот и тяжело дышит через нос.

– В конце отрубили голову мачете. Все записанное на диктофон и тело подбросили нам, чтобы мы знали, что ждет каждого, кто перейдет им дорогу. Много людей тогда уволилось и уехало отсюда в течение буквально пары часов. Но Крис не сказал ни слова, так как нашу совместную акцию удалось осуществить. Наследник трона не погиб и получил прекрасный подарок – развязанные руки для того, чтобы выследить и убрать всех террористов и «Аль-Каиду» из Саудовской Аравии. И это наших рук дело, хоть иногда цену платим неимоверно высокую.

– Меня и мою семью тоже выследили еще в Йемене. От бомбы, подложенной в магазинчике у нашего дома, погибла ни в чем не повинная бабушка моей жены. Но в Саудовской Аравии нам живется относительно спокойно… до сих пор жилось… insz Allah.

Хамид над чем-то задумался.

– Не тоскуешь по своей тайной деятельности, не хотел бы к этому вернуться? – спрашивает наконец Стив.

– Нет, нет, никогда больше! – выкрикивает саудовец. – Моя жена и маленькая дочурка не должны рисковать. Я не могу подвергать их опасности, никогда!

Он объясняет ситуацию, хотя в глубине души снова хотел бы почувствовать прилив адреналина, как прежде.

– Я уже человек в возрасте, отец семейства, – убеждает он больше самого себя, чем Стива.

– Как хочешь, в таких делах не уговаривают, по крайней мере, не должны.

Коллега выходит из бюро, заметив, однако, в глазах Хамида то, что тот хотел скрыть, – дикий огонь и жажду действий и борьбы.

* * *

Супруги получают приглашение на пикник, который должен состояться в парке Тумама в ближайшую пятницу. Приглашают не рядовые люди, а группа американских экспатриантов и американский посол.

– Вау! Ты что налаживаешь новые связи?! – не может не удивляться Марыся и беспокоится. – А может, освежаешь старые? Признайся сейчас же!

– У меня на работе много американцев, в том числе и коллега с давних времен. У нас был общий знакомый, Крис, я говорил тебе о нем, помнишь?

Жена становится серьезной и недовольно крутит головой.

– Это тот самый Крис? Со времен акции в Йемене?

– Тот самый. Стив уже на пенсии, отошел от активной деятельности, только своим наметанным глазом наблюдает за местами возможных акций и, если что, то даст знать кому нужно, – объясняет Хамид, не желая вызывать у жены неприязненное отношение ни к новым знакомым, ни к вылазке.

– Неужели ты хочешь снова к ним присоединиться? – не позволяет себя обмануть жена.

– Мириам, я обещал не только тебе, но прежде всего себе, что никогда больше не буду заниматься опасной деятельностью.

Жена приближает к себе его лицо, смотрит прямо в глаза и поднимает с недоверием брови.

– Ну, хорошо, поедем в тот парк, – соглашается она. – Я тоже охотно куда-нибудь выеду из Эр-Рияда, потому что начинаю страдать от клаустрофобии.

– Ну и прекрасно! – Хамид радуется, как подросток.

В день пикника все та же адская жара, хотя уже почти осень. На улице нельзя выдержать, может, потому, что уже столько месяцев земля и дома постоянно нагревались и сейчас отдают тепло.

– Надю не берем! – решает Марыся. – Если в городе зной пятьдесят градусов, то в пустыне даже не хочу думать сколько. Мы как-нибудь переживем, но крошечку, которой меньше года, может хватить удар, у нее может быть кровотечение и даже обморок.

– Конечно, любимая! Она останется с Альпаной и Ноной, которые постоянно за ней ухаживают, в чем ты уже сама, наверное, убедилась. А мы немного отдохнем в обществе.

Пустыня Руб-эль-Хали – одна из самых больших в мире, а столица Саудовской Аравии расположена в самом ее сердце. Достаточно выехать за город, и попадаешь в безлюдные места. Супруги любят открытые пространства и в молчании оглядывают пригород, мимо которого проезжают. По правой стороне их глазам открывается обширный верблюжий рынок, который в пять часов вечера выглядит спящим. Нагретый воздух дрожит, поэтому и люди, и животные прячутся в тени навесов или палаток.

– Как на старом офорте.

Марыся показывает пальцем на место с каменным колодцем посредине.

– А ты знаешь, что некоторые в Европе и Америке считают, что большинство из нас, арабов, по-прежнему кочует в палатках и ездит на верблюдах?

– И если бы не нефть, все жили бы в таких условиях и были бы необразованными, примитивными, – шутит жена, так как, конечно, знает мнение о своей нации. – Не о чем беспокоиться. Те, кто так говорит, делают это из зависти. И, что самое важное, это не мнение большинства. Не преувеличивай!

– Окей, может, это сказал один человек, но все равно больно. Как вспомню отношение к нам поляков и их расистское поведение…

– Так не вспоминай.

Марыся выпрямляется на сиденье.

– Ведь были же и милые люди, доброжелательные и подающие руку помощи. Не обобщай!

После обмена мнениями супруги остаток дороги едут в молчании. Женщина не чувствует всех признаков дискриминации. Во время прошлогодней поездки в Польшу ее это не касалось. Большую часть жизни она провела в арабских странах, где чувствовала себя равной со всеми окружающими ее людьми. Хамид, в молодости живя в Америке и путешествуя по Европе, многократно получал оскорбления из-за фамилии, цвета кожи или вероисповедания. Поэтому так раним.

– Глушить мотор, быстро!

Марыся подскакивает от внезапного крика за окном, потому что не заметила, что они уже доехали до главных ворот парка Тумама.

– Открывай багажник, шевелись!

– Вот, пожалуйста! Снова нас, арабов, считают потенциальными террористами. Разве я не предупреждал? – произносит довольно муж, потому что вышло, как он и говорил. – Везде так к нам относятся, даже в нашей собственной стране!

Он фыркает от злости.

– Посмотри, не только нас так «радуют».

Марыся с интересом оглядывается вокруг, а вспотевший от нервов Хамид деланно улыбается, вручая американскому командиру приглашение.

Перед ними пять других местных автомобилей, разобранных почти на первичные элементы. Охранники открывают резиновые подушки опор для мотора и ковыряются в аккумуляторах, в это время другие обходят машину, осматривая подвески с помощью зеркала на длинной палке. Прибывшие слышат, что кто-то дергает ручку задней двери и бесцеремонно влезает внутрь, а потом переворачивает вещи. Задние сиденья тоже проверяют, всовывая руки в каждую щель и карман, а позже, когда приглашенные супруги занимают место в голове колонны, им приказывают выйти из машины.

– Снять абаю, если же нет, то нужно пройти личный осмотр там, – сообщает военный, показывая при этом на маленькую будку из жести, где на пороге ждет мило улыбающаяся мусульманка в платке и женской форме с юбкой до самой земли.

– А может, еще и в жопу мне заглянете?! – В эту минуту слышен крик одной из женщин, которой полицейская немецкая овчарка сунула холодный мокрый нос под короткую юбку. – Вы охренели, чертовы мужланы! – начинает она ругаться по-польски.

Никто, конечно, ее не понимает, но Марыся при этих словах начинает смеяться, прикрывая рот рукой.

– Так смешно?! – холеная баба за тридцать подскакивает к смеющейся женщине. – Интересно, как ты будешь ныть, когда пес будет рычать у тебя под абаей!

– У меня брюки, это не будет так уж плохо, – отвечает девушка, одним махом стягивая черный плащ и платок. Сейчас, в джинсах и рубашке с коротким рукавом, она выглядит как одна из американок, немного темнокожая, как и каждая вторая из них.

– Не думала, что кто-то меня поймет, – довольная незнакомка размахивает руками перед раззадоренной псиной, зажимая при этом полы юбки между бедрами. – Черт возьми, пусть кто-нибудь оттащит эту скотину!

– На тебя, моя милая, каждая собака встанет! – протягивает по-русски представительный лысый мужчина, берет свою женщину в железные тиски и почти вбрасывает в новую «Тойоту Прадо».

– Поговорим на месте, да? Боюсь, что едем на ту же тусовку. В последний раз дала себя уговорить этому… Я Грейс. Вечно попадаю в какие-то передряги! – выкрикивает чересчур темпераментная женщина, а ее мужчина рвет с места, засыпая при этом всех песком.

– На этот раз ты права.

Хамид в мокрой от пота рубашке садится на место водителя и едет по пустой дороге вперед.

– Не радует меня, что проверяют всех, а не только нас, арабов.

– А не слишком ли мы впечатлительны? – улыбается Марыся с издевкой.

– Да, но имеем на это полное право! – шутит Хамид, пытаясь снять напряженность ситуации.

– Номер сто десять, сворачивай!

Наблюдательная женщина пальцем показывает на небольшую табличку и узкую гравийную дорожку.

Дорожка ведет на большую площадь, на которой стоят огромная арабская палатка величиной с дом и бетонные постройки, наверное, туалеты.

Палатка с типичным для ближневосточного региона флористическими узорами в красно-сине-желтых цветах. Входы с двух противоположных сторон достаточно высоки, чтобы идущий не наклонялся. Внутри песчано-каменистый пол накрыт мягкими коврами. По бокам подушки и матрасы, а с одной стороны длинный четырехметровый деревянный стол. Уже успокоившийся Хамид паркуется в ряду стоящих машин. Приезжает все больше автомобилей, а на горизонте видны даже два небольших автобуса «тойота», которые должны привезти участников приема, не имеющих машин.

– Проходите, проходите!

Грейс сразу подскакивает к новым знакомым.

– Вы тут впервые?

Она не ожидает ответа: супруги замерли у машины и разглядывают все вокруг.

– Прежде всего познакомьтесь с моим супругом. Это Григорий, наполовину украинец, наполовину поляк, – щебечет она по-польски, думая, что все ее понимают.

– Очень приятно.

Рослый мужчина протягивает руку и крепко стискивает протянутую ладонь.

– Не дайте ей заговорить вас насмерть. Она только и ищет жертву, чтобы покомандовать. Смотрите на меня, полностью меня опутала, – корчит он из себя бедняжку, а потом взрывается громким смехом.

– Я Хамид, а это моя жена Мириам, – представляется араб по-английски. – Я саудовец и по-польски знаю только пару непристойных выражений и «как дьела, любимяя», – ломает он себе язык.

– Для польских друзей я Марыся. Наполовину полька, наполовину ливийка, для информации.

– Так вы откуда? – спрашивает растерянно Григорий не очень воспитанно.

– Работаю в строительной фирме бен Ладенов, у меня множество американских друзей, а ты?

– Каждый второй у меня лечится. Я доктор, лечу позвоночник.

Григорий снова по-дружески похлопывает Хамида по спине.

– А вон того я в прямом и переносном смысле поставил на ноги.

Он показывает на худого высокого мужчину, который только что приехал в сопровождении двух больших «Фордов Эскалейд» с затемненными стеклами.

– Когда стоял на базе в этом их кретинском бейсболе, то искалечил два позвонка. Чтобы посол такое вытворял?! Ему грозило, что вообще не сможет ходить.

– В таком случае сразу записываю твой номер.

Хамид вытягивает телефон.

– На всякий случай, так как сейчас людей со здоровым позвоночником, который не болит, можно сосчитать по пальцам одной руки. Неизвестно, сможет ли завтра человек встать с кровати.

– В лечении Григорий действительно хорош, это я должна признать. Но только это у него и выходит, – подытоживает Грейс, вытягивая из машины раскладывающиеся стульчики и туристический столик.

– Ну, шевелись, черт возьми, помоги мне! – грубо обращается она к мужу.

Марыся и Хамид удаляются, не желая быть свидетелями семейной ссоры. Они оглядываются и видят плотную толпу общающихся между собой экспатриантов, из которых они никого не знают. Чувствуют они себя достаточно глупо, но через минуту с визгом шин паркуется знакомый автомобиль и из него выскакивает бодрый, как всегда, доктор Амир. Его жена Кинга и дочь Сара выходят буквально на секунду и мгновенно прячутся внутри, чтобы защититься от зноя.

– Братец, сколько лет!

Польский палестинец бросается Хамиду в объятья.

– Куда вы подевались? Все время были в Польше? Все здоровы? Как Дорота? Почему не отзывались? – забрасывает он вопросами и типично по-арабски не ждет на них ответа. – Мы только вчера вернулись.

Он прижимает Марысю и нежно целует ее в обе влажные щеки, а потом смешно вытирает себе рот обратной стороной ладони.

– Ваша малютка тоже здесь? Наверное, вы не были так же глупы?

– Что ты, мы сами плавимся на этой жаре! Пожалуй, слишком рано для таких пикников, ты так не думаешь? – Марыся протирает лицо одноразовым платочком, который после двух движений становится совсем мокрым.

– У американцев всегда глупые идеи, но, как их посол скажет, то все жополизы являются.

– Вот ты где, старый осел! – Кинга присоединяется к группе, так как видит свою подругу и не может усидеть в машине.

– Но ведь вы не должны быть здесь, – удивляется Хамид. – Что вам до них?

– Успокойся! – выкрикивает полька. – Половина женщин, находящихся здесь, или бывшие пациентки моего старого, или будущие. Если видите где-нибудь сделанные сиськи, их наверняка ваял мой личный Пигмалион.

Она грубовато шутит и обнимает своего мужа за талию, чтобы через минуту отскочить от липнущей рубашки.

– Кинга тоже хотела бы, но стесняется попросить.

Амир нежно гладит жену по коротким волосам.

– Но носик все же я ей сделал, и ушки. А когда вас не было, то сделал липосакцию жирка на животике…

– Ты свинья! Может, всем это расскажешь, да?! – говорит женщина театральным шепотом, краснея от стыда. – Или дай объявление в прессе! О… Грейс?

Кинга удивляется и не слишком воспитанно показывает пальцем на землячку.

– Здесь их еще не было! Этой-то ты сделал основательный ремонт.

Мужчины хохочут.

– А что именно? – наклоняется Марыся к более низкой по росту Кинге.

– Как это что? Все! До сантиметра! Ты думаешь, пятидесятилетняя баба могла бы так выглядеть?!

– Я думала ей максимум за тридцать.

Марыся от удивления открывает рот.

– Наверно, наверно! В ее возрасте так можно себя подавать только после лифтинга личика, липосакции живота и бедер и выпрямления перегородки в носу. А последнюю инвестицию она сделала в отвисшие уши. Сейчас собирает пятнадцать тысяч на сиськи, потому что мой старый за более низкую плату этого не делает.

– У нее красивый нос, – восхищенно шепчет наполовину полька.

– А липосакция живота это очень больно? – тихо спрашивает она.

– Успокойся! – просто подпрыгивает Хамид. – Тебе не нужно исправлять природу! Она тебя создала прекрасно!

– Мириам, твой старик прав.

Амир как специалист подтверждает слова влюбленного мужа.

– А до лифтинга личика у тебя еще есть время, самое меньшее лет тридцать.

– Тут же, после этого омоложения, так ее проперло, – продолжает Кинга, наблюдая за польско-украинскими супругами, – что трахается с кем попало. А что хуже всего, развлекается с саудовцами… Без обид, Хамид, но эти барские или княжеские приключения в стране ваххабитов достаточно рискованны. Лаканье водки, обжорство и траханье напоказ грозят здесь головой, вернее, ее утратой.

– Я не знаю людей, которые это организовали, никогда в жизни ни в чем таком не участвовал, – саудовец врет и не краснеет.

Марыся как хорошая жена не возражает.

– Успокойся, мы об этом знаем!

Амир открывает бутылку французского белого вина, разливает по пластиковым стаканчикам, вбрасывает по кубику льда и наполняет газированной водой.

– Моя искренняя до боли жена только хотела вас предостеречь от близкого контакта с ними, правда, Кеня?

– Видите, как мой старый меня знает и понимает? Именно об этом и шла речь. А сейчас присоединимся к этому чертовому обществу, обменяемся визитками и едем уже домой, а то у нас ребенок в машине сварится.

– Не бойся, там у нее кондиционер и фильмы на DVD. Минуту еще выдержит.

– Приветики, Грейс, привет, Григорий! – сладким, как мед, голоском Кинга здоровается с нелюбимыми знакомыми.

Марыся удивляется. «Однако она тоже может притворяться. Такой я ее не знала. Может, у меня привилегия быть ее подругой, поэтому она со мной такая искренняя», – радуется она мысленно.

– Мэри, познакомься – Ян… Энн, Маргарет и ее муж… Стив, как дела?

Женщины входят в толпу, а у Марыси просто кружится голова от новых лиц.

Амир и Григорий вводят саудовца в мужское общество.

– Это Хамид, мой друг!

– Господин посол, хотел бы представить нового человека в нашей группе, – украинец подобострастно смотрит в глаза мужчине с загоревшим прямоугольным лицом.

– Ваше превосходительство, меня зовут Хамид.

– Хамид какой? – дипломат достаточно бесцеремонен с гостем. – Саудовец или араб?

Он говорит громко, раскатистым голосом военного, как будто находился на плацу или же полигоне, а все вокруг испуганно умолкают и смотрят в его сторону.

– Хамид бен Ладен, саудовец.

У стоящего навытяжку мужчины сереет лицо, и видно, как дергается щека.

– Кто сюда бен Ладена пригласил? А? – грозно хмурится посол.

Вдруг как из-под земли вырастает Стив.

– Это мой работодатель. Свой человек, – объясняет он, нервно сжимая кулаки. Неизвестный никому американец, стоящий тут же за дипломатом, наклоняется и шепчет нервному послу несколько слов на ухо.

Тот, успокоенный, садится на стул и уже с улыбкой приглашает гостя.

– Так пусть господин расскажет что-нибудь о своей необычной семье. Все охотно послушаем, так как до сих пор из СМИ мы знаем только одного бен Ладена, Усаму.

Экспатрианты смотрят на Хамида как на феномен и с беспокойством думают: такой же ли он, как и его родственник.

– Дайте-ка нам что-нибудь выпить, а то в горле пересохло!

Посол обращается вникуда, но тут же получает виски со льдом, а остальные участники, держа в руках запотевшие банки с пивом «Хайнекен», более крепкие напитки или вино, рассаживаются вокруг на свободных местах.

– Что ж, с чего бы начать?

Хамид для успокоения делает большой глоток спиртного, запрещенного в Саудовской Аравии напитка и начинает рассказ:

– Мой дедушка, Мохаммед бин Авад бен Ладен, приехал в Саудовскую Аравию из Южного Йемена как бедный строитель. Но это был очень ловкий парень. Он осел в Джидде[60], у Красного моря, недалеко от Мекки и Медины, и основал строительное предприятие, которое со временем стало самой большой фирмой такого рода в стране. Она строила королевский дворец, и мой дядюшка завязал близкие отношения с правящим семейством. Близкие отношения дошли до того, что король издал декрет, на основании которого предприятие бен Ладена стало получать правительственные заказы как монополист. И так делаются деньги, мои дорогие! – смеется Хамид, невинно пожимая плечами, а все слушатели согласно кивают головами.

– Ну и, ну и?.. – подгоняет посол, заинтересовавшись.

– Кроме того, что он был неплохим бизнесменом, он, увы, был страшно богобоязненным мусульманином.

– Почему увы? – удивляется какая-то женщина, похожая на мусульманку.

– Он был, говорят, чрезмерно религиозным и свой дом открыл для паломников со всего мира, которые прибывали на хадж в Мекку. Его любимчик, Усама, с детства общался с известными и подчас одержимыми духовными представителями всевозможных мусульманских ответвлений. С юности он примкнул к консервативной ортодоксальной ассоциации «Братья-мусульмане», созданной в Египте. Движение это по сей день считают одним из наиболее ортодоксальных. Вся семья, как и другие жители Саудовской Аравии, исповедовала ваххабизм – наиболее радикальное ответвление ислама. Усама собрал разные ортодоксальные идеи и эффект был потрясающий. Мы все это понимаем и знаем об «Аль-Каиде» и ее методах. Не поможет убийство вождя, потому что лавина уже двинулась и, к сожалению, захватывает весь мир.

– Твой папа, мама и ты тоже там воспитывались? – спрашивает кто-то тихо.

– Нет, Боже избавь! – восклицает Хамид. – Дедушка Мохаммед, которого я не имел удовольствия знать, кроме того, что был очень религиозен, был еще и Дон Жуан. Просто кобель какой-то, – иронизирует он. – Представьте себе, что он был женат сразу на двадцати двух женщинах! Моя бабушка была красоткой и образованной, как на то время, интеллектуалкой. Старый богатый сладострастник на нее запал. Разумеется, ее родители выдали ее за него, потому что такая партия казалась прекрасной. Ни она его не любила, ни он ее, поэтому после короткого периода супружества они расстались без сожаления. Он, однако, был честолюбивым сукиным сыном, поэтому регулярно платил алименты и оплачивал обучение отца. После развода бабушка выехала в Эр-Рияд, где вышла замуж и до конца жизни была уже очень счастлива.

– Это хорошо.

Заинтересовавшись рассказом, все вздыхают с облегчением, потому что им стало сразу жалко обиженную богачом женщину.

– Старик тот был очень непрост: своему любимцу, Усаме, он оставил самое большое наследство. Более двухсот пятидесяти миллионов долларов. Тем самым он спонсировал фундаменталистов и всю «Аль-Каиду».

– О, черт! – выкрикивает Григорий. – Я очень неплохо зарабатываю, но не в состоянии представить себе такого количества денег!

– Так, значит, возвращаясь к происхождению фамилии, мои милые слушатели, когда один из семьи, состоящей из двухсот человек, взбесился, трудно изменить фамилию всем остальным или прятаться по кустам. Большинство из нас Усаму в глаза не видели.

– Это хорошо, – шепчет с облегчением посол.

Марыся опускает взгляд, потому что знает кое-что другое о своем муже. «А он до сих пор мне об этом случае не рассказывал! – удивляется она в душе. – А может, лучше не разгребать старую грязь, а то начнет вонять? Ведь сейчас он не может всем сообщить, что был у дядюшки-террориста в Афганистане и увековечился на фотографии с американским оружием за поясом! Сообщение об этом, особенно в таком отборном обществе янки, было бы смерти подобно».

Она ехидно улыбается и смотрит на искренние, открытые лица слушателей.

– Сейчас наша семейная фирма строит по всему Ближнему Востоку, а два года тому назад мы сдали в Дубаи самое высокое здание в этом регионе, – с большим воодушевлением, красноречиво рассказывает Хамид. – Я, например, работал какое-то время в Йемене. У нас там филиал, который действует на волонтерских принципах.

– В качестве благотворительности там строят школы, дороги, больницы, – с гордостью говорит Марыся.

– Мы сотрудничаем с ЮНЕСКО при реставрации старинных достопримечательностей, которых в той необыкновенной, но бедной стране в изобилии. И там я познакомился с моей красивой женой, которая была самой дорогой жемчужиной в старом городе Саны.

Хамид подходит к Марысе и нежно целует ее в лоб, а она счастлива, что муж не стыдится публично выказывать чувства.

– Прекрасная история, – подытоживает американский посол.

Стив же, который знает Хамида и то, чем тот действительно занимался в Йемене, прикладывает указательный палец ко рту и сильно его прижимает.

– Но Усама был исключительный сукин сын! – подводит итог его превосходительство. – Хорошо, что его все же выследили и убили, как гадюку!

Он выкрикивает это с гордостью, а все собравшиеся аплодируют и радостно его приветствуют.

– Дорогие господа! – вспыльчивая Марыся решает процитировать прочитанное и правдиво осветить лицо американской политики. – Во времена холодной войны все голубили саудовского богача и очень охотно с ним сотрудничали, так как он выступал против Советов и коммунизма. Ваше правительство поставляло оружие и деньги в лагеря маджахетов, вышколенных бен Ладеном в Афганистане. Ваше оружие боевики так и не выпустили из рук и использовали его против своих давних покровителей. А почему? Потому что, когда они вам стали не нужны, вы оставили их на произвол судьбы под присмотром сумасшедшего фундаменталиста Усамы. Если бы у Усамы не было вашей поддержки, то он, может быть, так и остался безвестным сыном миллионера, живущим в Саудовской Аравии. Вы же и создали чудовище, а сейчас его ликвидировали. Большой успех!

Слушатели с кислыми минами признают ее правоту, но медленно расходятся, решая не продлевать создавшейся неловкой ситуации. Они знают посла и его взгляды и понимают, что он не отпустит, пока не возьмет верх. По его мнению, Америка – самая прекрасная страна, начинания американского правительства безупречны, а какая-либо критика недопустима.

– Но, девушка! – поднимается он со складного стула.

– В конце концов проблема уже окончательно разрешена и нечего переливать из пустого в порожнее, – Марыся встает. – Окончание этой истории, как и судьба Усамы, так же удивительно и неясно, как и вся его жизнь.

Она вежливо кланяется и уходит, таким способом заканчивая бесплодную дискуссию.

– Какой твердолобый! – шепчет она по-арабски Хамиду. – Самое важное – в нужный момент выследить, убить – и дело сделано. А потом можно упиваться своим величием. Великие этого мира не берут во внимание тот факт, что открыли ящик Пандоры, и ликвидация Усамы ничем на этот раз не поможет.

– Любимая! Послы не критикуют политику своего правительства.

Хамид хохочет, развеселенный вмешательством жены.

– Позволили Усаме жить в большом городе рядом с главным управлением полиции семь лет, а потом «вдруг» его нашли и ликвидировали!

Марыся сейчас без опаски может высказать свое мнение, предназначенное только для ушей мужа.

– Какой вывод? Уже не нуждались в нем для запугивания общественности и своим обычным методом разрешили проблему. Такие слепые марионетки, как этот генерал в отставке, рассказывающий глупости на публике, приводят меня в бешенство, – говорит она.

– Это просто типичный военный, – поясняет цинично Стив, который, разумеется, хорошо знает их язык. – Он не вникает, не понимает и не анализирует. Такие тоже нужны.

В утешение он похлопывает вспыльчивую женщину по плечу.

– Кто на прогулку? Стало немного прохладнее! – зовет он знакомых и тянет за собой и супругов бен Ладен. – Только тридцать пять градусов!

Все взрываются смехом, но побродить решаются не все. Молодой мужчина, который шептал что-то послу на ухо, скорее всего что-то о Хамиде, присоединяется к гуляющим.

– Sorry за моего шефа. Он только цитирует полученные из нашего центра депеши, – подшучивает он. – Я Петр. Работаю в американском посольстве атташе.

– Старик, ничего страшного! Каждый, кто слышит мою фамилию, сразу хочет или убежать или выпустить мне кишки. Слава Богу, Усама не всегда был так известен, – говорит с сарказмом саудовец. – Только после одиннадцатого сентября для меня начался ад. Фамилия бен Ладен появилась на первых страницах всех газет, в ведущих новостных изданиях. Шумели также и в Интернете. Тогда я впервые столкнулся с вопросами: «Ты из тех бен Ладенов? Усама – это твой родственник?» Да, я получал по голове на каждом шагу, прозвища, плевки, оговоры. А некоторые молили, чтобы их взяли в организацию.

Саудовец продолжает рассказывать о своей невеселой ситуации:

– Когда я выехал в Штаты, то в течение всего времени моего пребывания там у меня был ангел-хранитель. Бывало, я радовался охране, так как не раз меня хотели избить или даже зарезать только за то, что я вонючий паршивый араб. С одним парнем из органов американской безопасности я подружился. Когда он меня охранял, мы шли вместе в пивнушку выпить по одной. Это был Крис, наш общий со Стивом знакомый.

Группа гуляющих растаяла и остались только два тайных агента ЦРУ, бывший саудовский шпион и его отважная жена Марыся, которая знает о нем почти все, но охотно слушает истории из жизни своего необычного мужа. В душе она благодарит Бога, что одарил ее особенным человеком. Она садится на больших камнях на скале, возвышающейся в тени немногочисленных деревьев, и молча оглядывает местность.

Пустыня простирается, сколько хватает глаз, но пересечена асфальтированными дорогами и гравийными тропками, по которым можно добраться до редких, отделенных друг от друга участков. На них стоят большие цветные палатки, арендованные для свиданий или разного рода приемов. Солнце все быстрее катится на запад и заливает все розовым. Видно, как разогретый воздух дрожит у земли.

Хамид продолжает, заканчивая рассказ:

– … В это время у меня произошла личная трагедия: ушли из этого мира все мои близкие. Я хотел вернуться в Америку, но родственники уговорили меня выехать в Йемен. Это было не так давно, может, три-четыре года тому назад. Как я вспоминал публично, я должен был там основать филиал нашей фирмы, ведущий деятельность не ради прибыли, а чтобы помочь бедному соседу. Если удастся сделать, хорошо, если нет – так нет. Но, как вы наверняка знаете, я приехал туда еще и с другой целью.

Хамид иронично улыбается.

– Наш общий друг, Крис, мой личный охранник из Америки, был послан в Эр-Рияд, чтобы помочь дружественному правительству ловить террористов, которые во множестве начали переселяться в Йемен. Там легче найти бедолаг для реализации их сумасшедших планов. Ну и втянул меня в это. Все казалось чертовски просто, мятежники и террористы верили каждому моему слову. И одни, и другие падали на колени по поводу моих родственных связей. Основное – это происхождение и известная фамилия!

Хамид иронизирует.

– Я же только хотел стереть с себя пятно исламского терроризма. И комплекс дядюшки Усамы. Вовлекся в деятельность в Йемене, где, несмотря на смерть Криса, план удался. Это было одноразовое дело, и я поклялся себе, что никогда больше не буду этим заниматься.

– А Ливия? – Марыся впервые спрашивает об этой волнующей ее и никогда не затрагиваемой теме.

– Старик, ты действовал в Ливии?! – не может не удивляться Стив. – Я не знал.

– А я знал, – признается атташе. – Наши из Катара все нам передали. У нас на господина Хамида бен Ладена толстая папка.

– Охо-хо!

Хамид пристально смотрит на своих американских собеседников, и у него просто дыхание перехватывает от бешенства. Марыся, нервничая, сглатывает.

– Не бойся, ты наш туз в рукаве. Решаем постоянно, как тебя снова завербовать, но пока ничего в голову не приходит, – на реакцию возмущенного Хамида Петр не обращает внимания.

– Я вам тут рассказываю о себе искренне, как друзьям, а оказывается, вы, может, больше знаете обо мне, чем я сам! – возмущается саудовец. – Ну, я и наивный! И вы хотите вовлечь меня в вашу лживую шпионскую шайку! Банда аферистов и только!

– А почему я не знаю всего? – разозлившийся Стив тоже пренебрегает нервами и гневом араба, обращаясь к коллеге.

– Ты не на том уровне…

– А это что, какая-то компьютерная игра?! Я действовал на месте! – выкрикивает агент.

– Ну, конечно. Ты подвергаешься опасности, потому что практически безоружен. Если бы тебя похитили, то знаешь, что пел бы, как жаворонок. С мачете на шее каждый бы это сделал.

– Не каждый, Крис не произнес ни словечка, – возмущаясь, бормочет разведчик.

– А ты чувствуешь себя в такой уж безопасности? – Хамид решает припереть к стенке дипломатическую шишку. – Потому что работаешь в посольстве? Никуда не выходишь за покупками, не арендуешь виллу? А хоть бы сейчас. Ты у них как на ладони.

Он делает широкий круг рукой, показывая пространную безлюдную местность.

– Видишь вон тех? – атташе показывает на холмы в отдалении, где в полумраке видны саудовцы в белых тобах, которые сидят на земле и покуривают кальян.

Напрягая взгляд, Хамид замечает блеск металла и какое-то оборудование, напоминающее штатив.

– А наши шоферы? Прекрасно вышколенные американские коммандос корейского происхождения. Или вы думаете, что посол Соединенных Штатов подался бы на вылазку в пустыню без охраны? Каждые два километра стоят джипы с пеленгующей аппаратурой и самыми лучшими датчиками движения. Даже кролик не высрется, чтоб мы не знали.

Он взрывается грубым смехом.

– Сегодня этот огромный парк в Тумаме зарезервирован только и исключительно для нас. Дипломатический корпус и Министерство иностранных дел оказали нам такую любезность. И это даже нам ничего не стоит!

– Так что с Ливией? – настаивает Стив. – Уже прошло, минуло, революция победила, сказал «а», нужно говорить «б». Интересно только мне. Те шпики и так все о тебе знают. – В бешенстве он показывает пальцем на Петра, становясь теперь на сторону Хамида.

– Не знаю…

Хамид колеблется, продолжать ли рассказ, сраженный тем, что его контролируют, и своим подробным досье в американских тайных картотеках, и полным отсутствием личной жизни. «Неужели они наблюдали за нашим домом? – думает он. – А может, установили прослушку?»

– Если вы все знаете, то мне уже нечего добавить, – заканчивает он разговор с кислой миной.

– Не обижайся, коллега, – Петр прекрасно чувствует настроение человека и обращается мягко и вежливо. – У нас только сухой рапорт о том, что ты поплыл на катарском эвакуационном корабле с доставкой для партизан. Высадился в Мисурате, а выехал из Ливии через границу с Тунисом. В Саудовскую Аравию вернулся на пароме, путешествуя с семьей первым классом. Вас трудно удивить чем-либо. Вы должны восстановиться после таких событий.

Хамид внимательно оглядывает говорившего, голубые глаза которого как две поверхности прохладного озера. Ничего в них не прочитаешь.

– Мы должны собираться, потому что ведь не может же столько времени моя бедная мама сидеть с нашим ребенком. Надя дает ей прикурить.

Марыся чувствует все больше растущее напряжение и решает вытянуть мужа из этого общества.

Она крепко берет Хамида под руку и осторожно ступает по почти невидимой дорожке.

– Надеюсь, что еще когда-нибудь встретимся и без обид, искренне поговорим! Мы вам не враги, только уговариваем порядочных людей сотрудничать. Кто-то, к сожалению, должен выполнять эту грязную работу.

Супруги даже не поворачивают головы.

– Кстати говоря, у вашей дочери ведь есть нянька… – выразительно повышает он голос.

– Кретины на вас работают! – не выдерживает Хамид и просто скрипит зубами в приступе бешенства. – Есть и нянька, и кормилица! – информирует он с большим удовлетворением.

– Так почему ты участвовал в ливийской революции? – подойдя к машине, решает одним махом обговорить все трудные вопросы Марыся. – И что ты там на самом деле забыл? Может, лучше обсудим в машине? В доме я сейчас даже пукнуть буду стесняться.

– Едем в торговые ряды, с прослушкой я справлюсь как можно быстрее.

Взволнованные бен Ладены не прощаясь уезжают, решив в будущем держаться от американского общества на расстоянии.

Супруги садятся на мраморную скамью посреди толпы снующих вокруг людей.

– Окей. Так расскажи, что ты делал в Триполи? – спрашивает Марыся. – Я немного об этом знаю. Мне и маме рассказал эту страшную историю знакомый аптекарь. Но правда ли это? Все тешу себя надеждой, что, может, мой любимый двоюродный брат Муаид где-то живет себе спокойно…

– Что ж… Допускаю, что он уже не ходит по земле, хотя обстоятельства указывают на то, что он не достиг своей цели. Возможно, он был убит, когда его разоблачили. Так или иначе, выжить он не мог.

– Wallahi!

Марыся опускает взгляд, она уже слышала ту же печальную весть из уст ливийского аптекаря.

– Неужели он сам спланировал такое безумное дело? – вздыхает она с тоской в сердце, но, несмотря ни на что, хочет узнать подробности.

– Сумасшедшая идея! – вскрикивает Хамид, но тут же успокаивается.

Проходящие мимо внимательно к нему приглядываются.

– Знаешь ведь, что у него был пунктик по поводу своего биологического отца, а чем больше он на него становился похож, тем больше росла фобия.

Девушка согласно кивает.

– Под конец ливийской революции, наблюдая растущую силу Каддафи, которая могла послужить причиной поражения восставших, Муаид был в отчаянии и, видимо, решил его убить.

Марыся громко вздыхает.

– Нонсенс! И никто в здравом уме его от этого не отговорил! Если бы я там была…

– Ты могла со мной поехать, но не захотела, – с претензией в голосе напоминает ей Хамид. – В конце концов, может, даже и лучше, что так получилось, – говорит он, смягчившись.

– Как ты вообще в это пекло вляпался? Кто предоставил тебе возможность добраться до Ливии во время самых тяжелых боев? Кто тебя завербовал? – задает она давно волнующие ее вопросы.

– Что ж, у Муаида было много тайных связей, знакомых… – вспоминает минувшие события ее муж, глядя в пустоту. – Сама знаешь, какой это был человек! И к Хасану, его другу, военному и вождю революции, которого в конце позорно замучили его же товарищи, обращались страны и отдельные лица с предложением помочь делу. Весь мир ненавидел Каддафи, поэтому все было естественно и искренне. Наладил с ними связь мой двоюродный брат, который работает на катарское правительство.

Марыся делает удивленное лицо, но не перебивает супруга.

– Бен Ладенов как собак нерезаных разбросано по всему свету, – поясняет муж. – Этот родственник очень на меня похож, тоже бешено ненавидит терроризм и исламский фундаментализм. У него жена – американка. Он наладил контакт со службами из-за океана. Зная, что у меня жена – ливийка, он связался со мной, выяснял, был ли я когда-нибудь в Ливии и поддерживает ли твоя семья революцию. Когда я узнал, что основной груз предназначался Муаиду Салими, то не думал и пяти секунд. Так я приплыл на том корабле из Катара, на который ты, любимая, не села.

Он шутливо поджимает губы, но веселиться не получается, глубоко в его глазах читается упрек.

– Я хотела бороться ради революции, – мгновенно отвечает Марыся, но ее сердце дрожит от беспокойства. «Он что-то знает! Он догадывается!» Она паникует и, нервничая, краснеет до корней волос.

– После того, что я пережила и чему была свидетельницей… – продолжает она, закрывая глаза. – Я не могла выехать и повернуться ко всему этому спиной! Поверь мне!

– Надеюсь, что это единственная причина…

– Нет, не единственная! – женщина решает идти ва-банк. – Я надеялась, что с повстанцами я доберусь до мамы в Налуте, где тоже шли жестокие бои. Я уже один раз ее лишилась в детстве, и сейчас, уже взрослым человеком, решила, что не выеду из Ливии без нее. Не дам ее у себя снова отобрать! – признается она дрожащим голосом. – Или это недостаточно веская причина?

– Что ж, война – страшное дело, – вздыхает Хамид и решает не касаться больше волнующей темы, объяснение жены его устроило. – Возвращаясь к моему рассказу… Я вез Муаиду в Триполи горы денег на покупку оружия, медикаментов, продовольствия и всяких других необходимых вещей и самый лучший, самый эффективный взрывчатый материал и оборудование. Я, будучи саудовским правительственным шпионом и агентом в рядах «Аль-Каиды» в Йемене, участвовал в подготовке акции террориста-самоубийцы, поэтому для реализации плана твоего двоюродного брата был незаменимым человеком. Благодаря тренировкам в американских антитеррористических бригадах и участию в разных акциях я прекрасно знаю не только о том, как противостоять терактам, но и как к ним готовиться. Как подключить взрыватель и заложить детонатор. Никто из организующих взрыв не знал, как это делается. Я оказался в Триполи тоже случайно. Такое стечение обстоятельств. Я оказался нужным человеком в нужном месте, – шутит он, но пот покрывает его лицо, свидетельствуя о глубине переживаний. – Ты не представляешь, как много бы я дал, чтобы никогда не очутиться на вилле Салими в Триполи.

Он задумывается, возвращаясь мысленно к страшному моменту подготовки самоубийцы к смерти.

– А ты знаешь, что они, Муаид с Хасаном, спорили друг с другом о том, кто из них это сделает?! – импульсивно выкрикивает он и мгновенно прикрывает рот рукой.

– Это что-то нездоровое! – не может поверить Марыся.

– Эта болезнь называется патриотизм, – серьезно говорит отважный Хамид.

– Послушай, Хамид, в Йемене молодой фундаменталист размещал пластид в прямой кишке, а куда заложил врывчатку Муаид? – волнуется она, хотя от фармацевта знает подробности.

Она хочет все же услышать окончательное подтверждение из уст собственного мужа.

– Аптекарю дали задание приготовить капсулки со взрывчаткой в виде маленьких сарделек, которые потом Муаид с большим трудом проглотил.

Хамид произносит эти слова шепотом, а его глаза при воспоминании об этих трагических минутах горят, как угли.

– Я же соорудил бомбу и поместил взрыватель в мусульманских четках, которые могли показаться наименее подозрительными. И так мы подготовили к взрыву Мауида, отослав на смерть в логово Каддафи. Что стало потом, один Бог знает.

– Wallahi! Так значит, это правда! Мне не хотелось в это верить.

Из горла женщины вырываются тихие всхлипывания, а по щекам тонкими струйками стекают слезы. Как саудовка, она натягивает черное покрывало и закрывает им лицо. Впервые в ее жизни покрывало выполняет свою функцию – скрывает горе от глаз любопытных.

– И больше я его не видел, – заканчивает Хамид. – Я очень его полюбил, мы с ним даже подружились, а потом я должен был участвовать в подготовке его самоубийства. Подготовка людей к верной смерти – это наихудший кошмар, который можно себе представить. Он будет меня преследовать наяву и во сне до конца моих дней.

Хамид признается, не скрывая боли, которую носит в сердце.

– Но ты не отвечаешь на первый вопрос, – шепчет Марыся и осторожно пожимает холодную руку мужа. – Почему ты на самом деле поехал в Ливию? Почему участвовал в революции? Что она тебе? Ведь вы, саудовцы, считаете ливийцев крестьянами и пастухами, неряхами и необразованными идиотами!

– Ты по-прежнему не знаешь почему? – спрашивает Хамид с недоверием. – Ты, конечно, права. Мне наплевать на Ливию, но есть одна такая наполовину ливийка, без которой я не могу жить.

– Правда? – женщина слегка улыбается, она растрогана.

– Я, как дурак, позволил тебе уйти, а потом должен был тебя отыскать, чтобы все исправить и рассказать…

Он глубоко вздыхает и нежно смотрит на жену.

– Я тебя люблю, Мириам, и буду любить до конца жизни, и даже еще дольше.

Несмотря на проходящие мимо толпы и возможность появления мутаввы, посреди торгового центра Хамид поднимает с лица жены черное покрывало, откидывает его и страстно целует в губы. Марыся со слезами на глазах бросается мужу в объятья, а черный платок спадает ей на спину, открывая длинные блестящие волосы.

– Haram[61]! Haram! – слышат они крики. – Мутавва, позовите мутавву! Саудовки касается мужчина. Разврат!

Супруги срываются как ошпаренные и бегут что есть сил к выходу. Они немного успокаиваются только в машине, но Хамид не снимает ноги с газа до самого дома. Они вздыхают с облегчением, только высаживаясь в собственном дворе.

– Хорошо быть вместе с любимой женушкой под боком и красивой маленькой доченькой, – признается Хамид. – Я рад, что тайны прошлого исчезли и мы выяснили все недосказанное.

– Мне тоже легче стало, – неискренне говорит Марыся, надеясь только, что о ее самом большом секрете любящий, добрый муж никогда не узнает.

Жизнь принцессы

День как день

Ламия просыпается с привкусом во рту. Она шевелит языком, который стоит колом, и переворачивается на бок, в полумраке ища воду на тумбочке. Рука натыкается на недопитый стакан с джином. Посудина летит на пол. Звук разбитого стекла бьет ей по ушам и отдается болью в голове. Принцесса приоткрывает глаз и видит вокруг страшный беспорядок. На барной стойке большая пепельница с окурками сигарет и остатками косяков с марихуаной, а рядом – открытая бутылка «Гордонс» и банка от тоника. Тут же – двухлитровая бутылка с колой. Женщина тянется за теплым газированным напитком. «По крайней мере, немного кофеина, – радуется она. – Это должно поставить меня на ноги».

«Уф, что я снова вчера вытворяла? – старается вспомнить она. – Была вечеринка, называемая гордо дипломатическим ужином…»

Ей тяжело думается. «Ах да, точно, у британского дипломата. Полно людей и, конечно, множество саудовцев, словно с другой планеты, – думает она. – Некоторые в нормальной европейской одежде, а другие – традиционно: в белых тобах и белых или бело-красных ghutrach[62] на головах. Одежда не мешала им вести себя расслабленно, смеяться или пить гектолитрами любимый виски. Какое же это притворство и вранье!»

Ламия кривит презрительно рот и массирует стучащие виски. Эти мужчины, высокопоставленные государственные чиновники, не считают женщин людьми, а за закрытыми дверями, при минимальной свободе, ведут себя хуже испорченных и аморальных иностранцев. Они преклонялись перед откровенно одетой принцессой, так как наконец-то имели возможность пообщаться с женщиной-землячкой, в придачу благородных кровей, которая изо дня в день в обществе накрывается от стоп до головы черными широкими одеждами и часто не показывает даже сантиметра тела. «Как же это все отвратительно, как меня душит! – девушка просто подскакивает на кровати. – Я именно поэтому демонстративно вышла с одним из молодых рыжих и веснушчатых британцев! Какой все же неинтересный тип! Какой-то там атташе, наверняка молодой приверженец искусства шпионить». Женщина хихикает себе под нос. «А он наложил полные штаны от страха, когда лимузин остановился перед парадным въездом во дворец. Ворота отворились автоматически, а у него глаза разбежались, как будто он хотел охватить обе створки сразу и осмотреть одну и другую стороны». Иногда не знаешь, где притаилась опасность. Своих случайных любовников Ламия всегда проводила тайным задним входом. Оттуда убраны все камеры, которые вмонтировал опекун. Но на этот раз, видя выражение лица ухажера, не могла себе отказать в удовольствии въехать с фанфарами. Прислуга подбегает открыть дверь, а принцесса краем глаза замечает проблеск света в занавешенном окне в левом крыле резиденции. Он возник в части, занимаемой Абдаллой и его семьей, и сразу же исчез под опущенной тяжелой шторой. «Постоянное наблюдение! Непрестанная слежка, – бесится она, как всегда, из-за вмешательства в частную жизнь. – Недостаточно того, что он мониторит меня с помощью камеры, может, записывает также разговоры или звуки, доносящиеся из спальни, так еще должен собственными глазами проверить, что и как».

Вчера, спровоцированная поведением своего одержимого двоюродного брата, она вышла из машины со стаканом алкоголя в руке, сбросила норковую шубу, в которой буквально изжарилась, подтянула и так уже достаточно короткое платьице и повисла на своем случайном приятеле, смеясь при этом во все горло.

«Как же этот деревенский двоюродный брат меня злит! Просто доводит до бешенства!» Ламия сделает все, чтобы ему досадить! Британец, к сожалению, не грешил ни опытом, ни сноровкой и стоял буквально словно кол проглотил. Только при помощи вышколенного слуги Рама он смог втянуть брыкающуюся принцессу внутрь.

– Эй, Абдалла! – кричала она еще в дверном проеме. – Эй, я тут!

Она махала ему рукой, едва держась на ногах.

Она помнит глупое выражение голубых, размытых глаз блондина, когда наконец они оказались в спальне.

«Wallahi! – несмотря на головную боль, она взрывается сейчас истеричным смехом. – Он в этом Лондоне наверняка гнездится в квартире, состоящей из пары клетушек, а тут попал сразу в салон. Будет ему о чем писать в своих тайных рапортах до конца жизни!»

Ламия шутит, презирая обычных людей и оценивая всех по состоянию их кошелька.

Смотрел, как ворона, на вышитые стразами Сваровски шторы фирмы «Седар». Европейской фирмы, но всему Ближнему Востоку она полюбилась за вкус и великолепие, поэтому все занавешивают окна шторами из далекой Франции. У него отвисла челюсть при виде большого ложа в постколониальном стиле с балдахином и деревянным изголовьем, украшенным перламутром. На покрывало и подушки с вышитыми жемчугом и цирконами прелестными цветочными узорами таращился точно баран на новые ворота. Ламия упала на кровать с разбегу, он же осторожно присел, боясь испортить прелестные украшения. Когда она приглашающе протянула к нему руку, он замер. Наверное, у него волосы встали дыбом от страха. «Наверняка мысленно кусал себе локти, что позволил уговорить себя на приезд ко мне», – шутит она над бедолагой, что отлично поднимает ей настроение.

– Больше грехов не помню, – говорит принцесса вслух, вспоминая, что же было дальше, и не может ничего найти в тайниках памяти. – Пожалуй, для куража выкурил сигарету с марихуаной, а я приготовила выпивку…

Она в беспомощности чешет голову.

– И уже ничего, конец, ничего больше не вспомню… Черная дыра, – вздыхает она с кислым выражением лица, не слишком довольная собой. «Самое главное, что как-то же он отсюда выбрался и пошел себе прочь», – подытоживает она со вздохом облегчения.

Наконец с большим трудом она встает и тащится в большую ванную комнату.

«На кой черт мне такие приключения? – спрашивает она себя, с ужасом глядя на свое отражение в зеркале. – Боже, как я выгляжу!» Она осторожно причесывает всклокоченные волосы, проводит кончиками пальцев под глазами и недовольно кривится.

– Madam, завтрак готов! – слышит она голос прислуги-филиппинки. – Может, уже раздвинуть шторы и застелить кровать?

– Сколько раз я должна говорить, чтобы не убирала, когда я в комнате! – верещит принцесса.

Она высовывает голову из-за приоткрытой двери.

– Может, еще будешь ездить у меня по ногам пылесосом? А?!

– Sorry, madam, но через полчаса к вам придут гости… – неуверенно отвечает прислуга.

– Ну и что с того?! Они войдут ко мне в спальню?! У меня что, нет других комнат?! А может, улягутся на мою кровать?!

– Нет, госпожа…

– Господи, с каким же придурковатым сбродом человек должен иметь дело! День и ночь одно и то же, повсюду тот же самый окружающий меня дебилизм!

– Да, madam, извините, madam… – филиппинка ретируется задом, боясь, видно, атаки принцессы, которая, если бесится, часто рукоприкладствует.

– Убирайся-я-я! – кричит сиятельная госпожа и если бы не была обнажена, навернка выскочила бы из ванной и наваляла бы нахальной прислуге.

«Сегодня не хватало мне только этих кретинок», – характеризует она приглашенных гостей.

Принцесса тяжело вздыхает и опускает при этом внезапно руки, как если бы из нее вышел весь воздух. Она смотрит на свои маленькие красивые швейцарские часы, искусно инкрустированные бриллиантами, и не верит своим глазам.

– Уже через полчаса?! – шепчет она взволнованно. – Черт бы их взял!

* * *

Через полчаса с момента подъема и опоздав всего на несколько минут, Ламия входит в гостиную. Множество женщин заполнили помещение. Они развлекаются наилучшим образом исключительно в обществе друг друга. Они осматриваются, и им кажется, что они здесь совершенно лишние.

– О, моя дорогая! Ты наконец проснулась! – одна из двоюродных сестер замечает вошедшую и бросает язвительное замечание.

– Какая же ты измученная! Что ты делаешь по ночам? – присоединяется еще одна ехидная родственница.

Жена дедушки прямо в лоб сообщает собравшимся:

– Что ж, наверняка играет в самые лучшие игры. Пользуется своим положением и происхождением, как может. Только, к сожалению, ничего не делает для кого-то, только для себя, – подводит она итог с приклеенной сладкой улыбкой.

– Пожалуй, себе на погибель! Ламия, мое дитя, опомнись! – говорит сестра матери, Абла.

Она единственная беспокоится о молодой женщине, поднимается и обнимает ее за талию.

– Почему ты такая строптивая? В кого это?

– В соседа, – какая-то из женщин бросает не слишком деликатный ответ, а все остальные шипят и возмущаются.

– Хорошо бы было, если бы ты вышла замуж, моя дорогая.

Тетка садится около нее и подает чашку крепкого арабского кофе.

– Но…

– Никаких «но», любимая. Тебе уже почти тридцать! Видано ли дело, чтобы у девушки твоего возраста еще не было мужа и детей?! Кто о тебе позаботится, кто поддержит?

– Муж?.. – не выдерживает Ламия и прыскает.

– Что бы ты понимала!

– Так позаботится, как ваши, Амал, Духа, Исма? – принцесса показывает пальцем на разведенных женщин, которые составляют большинство собравшихся. – А ты, Фатьма? Когда ты была в моем возрасте, твой муженек понял, что ты для него слишком стара, и женился на другой – женщине намного моложе.

– Ну, знаешь! – женщина, которую она задела, краснеет по самые уши.

– Нет никакого «ну, знаешь», – иронично повторяет Ламия ее слова. – После того как ты родила пятерых детей, ты действительно была уже сильно потрепанная.

Смеется только Ламия, остальные откидываются на сиденьях.

– Каждая вторая из вас – в такой же безнадежной ситуации, – принцесса искренна до боли. – И что, хорошо вам с этим?

– Если бы ты знала! – решительно возражает двадцатипятилетняя Хаджат. – Дети у меня выросли, мужа я выбросила из головы и сейчас могу заняться собственной карьерой. – Нужно быть ловким! – выкрикивает она, довольная судьбой, но остальные присутствующие, видно, не разделяют ее энтузиазма, так как погрустнели и повесили головы.

– Чепуху мелешь и только! – жена дедушки презрительно кривит губы и цокает языком. – Хочешь скомпрометировать нас и священный супружеский союз? Наши мужчины даже после развода заботятся о своих семьях. И это самое важное!

– «Приемная» бабушка, заметьте, не намного старше меня… – Ламия сегодня встала не с той ноги и не может прикидываться. Она искренна. – Значит, почти моя ровесница… – драматически приглушает она голос, а остальные от ужаса застывают и сдерживают дыхание. – Ты не можешь говорить на эту тему, потому что ты и есть та очередная и наверняка последняя жена моего дедушки. Дай Бог, чтобы он жил в здравии многая лета. – Ламия произносит здравицу с искренней симпатией. – Моя настоящая биологическая бабушка так себя хорошо чувствовала после развода, что в течение года умерла, – бросает она.

Горькие слова звучат как оскорбление, а присутствующие в салоне женщины подскакивают, словно на раскаленных углях. Царит неимоверный шум: одна тянется за пирожным, другая за бутербродом, а третья разливает апельсиновый сок. При этом они кудахчут, как куры в курятнике, когда туда вбегает голодная лиса.

Слова, произнесенные Ламией, тяжелы и бескомпромиссны. На софе остаются только две женщины, которые сидят в молчании и обмениваются ненавидящими взглядами.

– Чтоб ты, Ламия, когда-нибудь не пожалела о своих оскорбительных словах, – княгиня встает, сверлит взглядом остальных, резко поворачивается и с чувством достоинства покидает собравшихся.

Большинство приглашенных подаются за ней трусцой и, как вспугнутые горлицы, приклеиваются к ее развевающейся черной абае.

– Что на тебя нашло?! – тетка Абла хватается за голову.

Она колеблется: бежать за всевластными госпожами или остаться с племянницей.

– Что с тобой происходит?! – спрашивает она снова, заботливо глядя в черные, как уголь, глаза Ламии. – Что нам с тобой делать, любимая? Ведь феминистической революции у нас не будет, поэтому…

Взбунтовавшаяся девушка выкрикивает:

– А почему нет?! – Пауза. – Ну, да, ты права, – наконец, признает она с презрением. – Все саудовки трусливые конформистки, как и вы.

Ламия сама отвечает на свой вопрос.

– Почему ты всему противоречишь?

– Потому что ненавижу людей, которые ведут себя, как будто у них черная повязка на глазах! – выкрикивает она. – Вы идете, как овцы на заклание! На площади Справедливости такая же повязка у приговоренных, которым палач должен отрубить голову. Вы придерживаетесь взглядов, ценностей, принципов Средневековья. Нет, даже хуже! Тогда у женщин было больше свободы, например хотя бы Айша – любимая жена Пророка. А сейчас наши соотечественники, религиозные фанатики, по-своему интерпретируют Коран, чтобы нас полностью лишить свободы!

– Моя дорогая! – пытается ее прервать тетка, потому что отдает себе отчет, что девушка не глупа, наоборот, начитана и прекрасно знает историю арабов, Коран и мусульманские законы. Но со своим вспыльчивым характером может каждую минуту брякнуть фразу, которую можно посчитать кощунственной.

«Если кто-нибудь из присутствовавших девушек повторит это «наверху», то Ламия тут же наверняка окажется на печально известной площади!» – страшные мысли проносятся в голове родственницы, и она трясется всем своим пухлым телом.

– Любимая!

– Тетя, не перебивай!

Молодая эмансипированная женщина окружена оставшимися саудовками, которые все больше таращат глаза. Каждая только и мечтает о том, чтобы отсюда сбежать. «За то, что слушаешь такие слова, может, тоже положено наказание?» – думает каждая вторая. «Если вернусь домой, то до конца дней буду молиться», – обещают себе более религиозные. «Никогда больше нога моя сюда не ступит!» – клянутся почти все.

– Как ты думаешь, что мы могли бы сделать? А?

Хана, которая приехала из Америки в Эр-Рияд на короткое время, интересуется затронутой темой и, пожалуй, единственная не боится теорий, провозглашаемых земляками.

– Да хоть что-нибудь! – загадочно говорит Ламия, но очевидно, она вообще не углублялась в вопрос, потому что для нее самое важное – это только бунтовать и говорить «нет».

– Знаешь что? Ты жалкая! И вы все тут тоже! – Хана решает донести пару идей до ушей этих закоснелых причесанных тупиц. – Ты сильна только кричать, а не действовать!

Язвительно утверждая это, она хватает абаю и медленно направляется к выходу.

– Каждая из вас принадлежит к закосневшему классу, погруженному в комфорт! Вы не хотите ничего менять, потому что вам это удобно! А что должны делать обычные женщины, обычные саудовки? Униженные с ранней молодости, выданные замуж в детстве за старых, омерзительных мужчин? Проданные своими отцами? Без надежды на лучшее будущее, без денег и без шансов на освобождение? Им даже запрещено работать, чтобы улучшить свою несчастную, пропащую судьбу! – выкрикивает она. И видно, что Хана знает, о чем говорит. – Но вам это безразлично, так как вас это не касается! Оплываете жиром и на все остальное наплевать! – с досадой подытоживает она. – Такие богатые псевдоэмансипированные женщины, как ты, гроша ломаного не стоят.

– Ты, может, состояла в какой-нибудь феминистической организации? – спрашивает тетка Абла.

Она женщина образованная и мыслящая и разительно отличается от остальных. Ее не удается так легко оскорбить.

– А может, ты лесбиянка? – кто-то из ближайших женщин хочет задеть Хану за живое, произнося это.

– А если бы и была, так что? В нашей и других ортодоксальных арабских странах внебрачная гетеросексуальная любовь запрещена. Однако молодые страстные женщины и разведенки постарше или вдовы часто успокаивают друг друга, что на самом деле замалчивается. Девственности и чести они при этом не утрачивают, значит, все это игра. А девяносто процентов наших мужчин, так как не могут даже пригласить женщину на свидание, в молодости являются гомосексуалистами. Геи, обычные геи!

– Что ты чушь городишь?!

– Таковы факты!

Девушка не может выйти, постоянно задеваемая глупыми или обидными словами. «Кто этим бабам в конце концов вправит мозги?» – думает она, сверля взглядом собравшихся, обвешанных украшениями женщин.

– Мусульмане женятся очень поздно, они должны накопить состояние, чтобы заплатить за жену выкуп, другими словами купить ее. Даже самая простая, обычная девушка в этой стране оценивается самое меньшее в пятьдесят тысяч риалов! – сообщает она.

Женщины опускают глаза, а некоторые отворачиваются, не желая этого слушать.

– И вы думаете, что мужчины до тридцати придерживаются целибата и их не мучит вожделение?! Вы не видите парнишек, прогуливающихся за руки по торговым центрам? За это им ничего не грозит, так как закон в этом случае нем. Попробовали бы вы в девичестве пройтись с парнем под руку! Тут же служащий из полиции нравов вас бы выловил, и в лучшем случае ваш махрам должен был бы заплатить уйму денег за такую выходку. А если бы он не захотел или у него не было бы денег, то без бичевания, скорее всего, не обошлось бы.

– Ты говоришь о нас так, словно мы вещи! – злится младшая из собравшихся. – Что наши отцы и братья нас продают, а мы этому безвольно подчиняемся! У моих подруг по университету, которые выезжают за границу учиться, у всех есть мужья. Молодые, красивые, двадцатипятилетние парни. Ты обобщаешь! Есть изменения, и большие, но ты живешь себе удобно и свободно в Америке и не знаешь о том, что происходит в нашей стране. Все! А революции не сделаешь ни на расстоянии, ни со дня на день. Нужно быть здесь и сидеть в этом нашем арабском овраге, чтобы что-то изменить. А что геи? Что ж, их полно по всему миру.

– Не столько же! В каждом торговом доме их больше, чем на гей-параде в Берлине!

Хана саркастически смеется и решительно покидает общество.

– Я балдею, ну и дискуссия! – тетка Абла взволнованна и довольна обменом мнениями.

Однако немногочисленные оставшиеся женщины не разделяют ее радости. Они выжидают минутку, чтобы не натолкнуться на американскую феминистку, и исчезают не попрощавшись. С неудовольствием и страхом они покидают мраморный дворец, обещая себе, что никогда больше сюда не придут.

– Впервые было интересно и искренне, – говорит Ламия ближайшей родственнице, которая осталась одна и уже без стеснения удобно расположилась на софе.

– Ничего не скажу, – Абла крутит головой, шутливо поднимая вверх брови. – Неплохо пошумели.

По-видимому, Ламия в нее, такая же скандалистка.

– Значит, можно не думать о следующей встрече, – радуется молодая принцесса. – Не выношу этих ложных подруг и посиделок с ними.

– Иногда нужно что-то делать через силу. Такова жизнь! Но эта Хана во многом права, нужно что-то делать с этим нашим саудовским захолустьем, – утверждает тетка. – Нам действительно неплохо, потому что богатый всегда упадет на четыре лапы. Но бедных девушек из небольших городков и деревень терроризируют собственные отцы и братья. Я недавно проезжала через какое-то местечко и должна тебе сказать, что на улице не было женщин. Мы остановились у самого большого магазина, и там одна бедуинка с головы до ног закрытая, в чадре, на бегу схватила хлеб и умчалась.

– Я тоже думала над этим. Нужно помочь саудовским женщинам и девушкам.

Ламии пришла в голову какая-то мысль. Она вспомнила разговор с Марысей, который состоялся пару месяцев назад. «Может, это мой шанс, чтобы вырваться из маразма и депрессии?» – думает она, признаваясь себе, что окончательно застряла в этой западне.

– Ну, и что ты придумала, моя красивая? – тетка крепко прижимает ее к себе и поправляет локон волос, спадающий племяннице на лицо.

Девушка замирает, но потом расслабляет мышцы и кладет голову на пышную грудь родственницы. «Мне очень не хватает мамы, – думает она, как бедная маленькая девочка, и чувствует, что слезы собираются в глазах, и скоро придется шмыгать носом.

– Говори, все можешь рассказать! Ты знаешь об этом, – подзадоривает ее пухленькая женщина.

– Да, тетя, – Ламия отдает себе отчет, что это единственный человек, который прыгнет за ней в огонь, который много лет защищает ее от всех нападок и сплетен.

Это ведь тетя придумала фортель, чтобы молоденькая Ламия, избежала фатвы и ловко подсунула это дело дедушке. «Тот тоже меня любит, – довольно думает девушка. – У меня есть пара человек, которые не просто меня терпят, но и испытывают ко мне теплые чувства. Это неплохо».

Она глубоко вздыхает, вытирает нос и смотрит Абле в глаза.

– Я должна найти себе работу, я должна делать что– нибудь креативное. Я хотела бы основать такую организацию…

– А что с замужеством, моя любимая? – тетка не выдерживает и задает волнующий ее вопрос.

– Оставь же меня в покое!

– Ты уже немолода, а по-прежнему не замужем. В твоем возрасте нужно быть в разводе или вдовой, а не свободной, как ветер, вертихвосткой. Если бы не твое положение в обществе, никто бы уже тебя не захотел, а семья должна была бы тебя стыдиться.

– А кто хочет? – вдруг прерывает она тетку.

Сердце от страха подскакивает к горлу, потому что Ламия знает, что тетку вечно делегируют для оглашения печальных известий.

– Абдалла…

– Что?! Кто?! – принцесса верещит как ошпаренная. – Мы уже не раз и не два говорили об этом! Кто снова хочет меня выдать за этого мерзавца?! Кто?! Скажи мне!

– Успокойся, любимая.

Абла протягивает руку, желая ее погладить, но на этот раз Ламия подхватывается и не дает до себя дотронуться.

– Кто?! – снова спрашивает она.

Тетка только стискивает губы, что означает, что все, а прежде всего дедушка.

– Ты вышла бы замуж за мутавву? – спрашивает девушка, ожидая искренности.

– Любимая, у меня муж – военный.

Пожилая женщина вздыхает, забавно корча лицо.

– Не знаю, что хуже: ханжа или дрессировщик, требующий беспрекословного послушания, казарменной муштры, который трактует семью как боевую единицу для спецзаданий, – честно признается она.

Ламия при этих словах, идущих просто из сердца, столбенеет, а потом взрывается хохотом.

– Все зависит от характера женщины, а у нас еще козырь – княжеское происхождение, которое облегчает нам жизнь и не допускает, чтобы мы были рабынями или марионетками в руках самца, – акцентируя слова, она в такт грозит указательным пальцем. – Или ты думаешь, что я позволила бы себя терроризировать?

Молодая родственница вдруг замечает, что, несмотря на платье и огромный бюст, тетка выглядит, как солдат. «Сильная, ловкая, держится просто и гордо держит голову. Я бы так не смогла, – признается в душе Ламия. – Несмотря на все мое сумасшедшее поведение, я слабачка. Я трусло, только с задором».

Себя она оценивает строго.

– Тетушка, но ты его любишь, – перестает беситься она и снова открывает свое настоящее лицо. – Ты устроила большой скандал, сама выбрала себе мужа и к тому же обычного смертного.

– Не скажу, не скажу! – на морщинистом лице пожилой женщины проступает искренность. – Но когда я переступила границу, это уже не было таким шоком. В конце концов, посмотри на положение двоюродного брата Валида: глава нашего рода! Взял себе жену-красавицу из Туниса и даже не утратил возможности наследования. Ха!

– Не говори мне больше о замужестве, – хочет сменить неприятную тему Ламия. – Скажи всем, что, сколько буду жить, замуж за Абдаллу не выйду. – Моей молодой бабушке тоже можешь передать, – говорит она просто в лоб.

У родственницы при этих словах улыбка исчезает с лица.

– А почему я должна давать отчет о нашей частной беседе?! – возмущается она. – Ой, девушка, девушка, не будь такой злой!

Она смотрит на племянницу с глубокой обидой.

– Извини, может, неправильно тебя поняла, – Ламия сожалеет о сказанном, боясь потерять последнюю родную душу.

– Если я найду себе кого-нибудь, кого полюблю и захочу с ним быть, то ты будешь первой, кому я об этом скажу, – обещает она в знак примирения.

– Окей, – тетка окончательно утратила хорошее настроение. – Я должна лететь. – У меня доклад в благотворительной организации, борющейся с раком груди.

Она критически смотрит на девушку, которая плавится под ее взглядом.

– Насколько я знаю, ты тоже почетный член этой организации? – задает она риторический вопрос, на который знает ответ. – Что-то я никогда тебя там не видела, – подытоживает она, быстро направляясь к двери.

«Ну какая же она подлая, настоящая паршивая змея!» – в душе подводит она итоги от общения с Ламией. – Что за комедиантка! Только пользуется своим общественным положением, корча из себя героиню! А что за характерец! Раз прижмет к сердцу, а через минуту ударит. По глупости отгрызет руку, которая ее кормит. Человек хочет ей сделать, как лучше, а она?! Все принимает в штыки! Однако она права, говоря, что этот выродок – позор нашей семьи. Больше не буду посредником, никогда в жизни! – обещает себе Абла. – С меня хватит!»

От бешенства ее пробивает дрожь. «С меня хватит!» – проносится эхом у нее в голове.

«Пусть сдохнет! Пусть получит распоряжение сверху и тогда без разговоров будет вынуждена его выполнять. Конец снисходительности и уговорам. Чересчур много она себе позволяет! Извини меня, сестра, но с этим фантом ничего не удается сделать», – оправдывается она перед умершей, громко захлопывая входную дверь княжеского дворца.

* * *

После утренней встречи и разговора с теткой Ламия не в настроении. Она мечется в своей спальне из угла в угол.

– Даже не выслушала! – жалобно кричит она дрожащим голосом. – Не хочет знать, что я планирую, что хочу сделать, какие у меня мечты!

Она падает на кровать и разглядывает балдахин над головой.

– Убеждена, что она явилась по поручению семьи. Хорошо, что я ей это сказала. К чему мне такие нежности и фальшивая любовь!

Ламия собирается, стряхивает с себя слабость и решительно поднимается.

– Ну, я и идиотка, целую минуту думала, что она меня хоть немного да любит. Старается меня защитить только и исключительно ради моей матери. Видно, считает это своей обязанностью или, может, так себя лучше чувствует?

Злая усмешка появляется на красивых полных губах принцессы.

– Все это фальшь и вранье! Пусть их всех возьмет черт! – проклинает она свою семью. – А если Аллах существует, а Мухаммед – его пророк, – шутит она, подвергая сомнению главный догмат ислама, – то они еще получат свое!

Она вскакивает, бежит в гардеробную, меняет элегантное платье на современную спортивную одежду и пружинистым шагом выходит из дома. Выбрасывает водителя из черного «Доджа Чарджера», садится на его место и сама выезжает за город. Волосы закручивает в большой узел на затылке, надевает американскую бейсболку «Нью-Йорк Янкиз» с длинным козырьком и темные солнцезащитные очки. Почти половина ее лица становится невидимой. Хотя через тонированное стекло и так не видно что происходит внутри и кто ведет машину. Регистрация автомобиля и номер 2 говорит каждому слишком рьяному дорожному полицейскому, что едет кто-то из правящей семьи, значит, понятно, что не остановят. Кто-то может узнать ее, если только она спровоцирует аварию. Но Ламия – умелый водитель, ездит хорошо и уверенно, спихивая в стороны остальных участников движения. Возможность столкновения невелика, потому что все освобождают ей дорогу. Улица Тахассуси как всегда запружена, и езда без правил немного расслабляет принцессу. Въезд в дипломатический квартал не займет у нее много времени, поэтому она направляется боковой дорогой, предназначенной для vip-персон. Охранники и военные низко кланяются, видя номер машины. Они не приближаются, не хотят даже попросить опустить стекло. Что они будут делать, если увидят за рулем женщину? Нужно будет ее задерживать? Они предпочитают закрыть на это глаза и быстро выбросить это из головы. В ДК у женщин, в основном иностранных репатрианток, которые там живут, неписаное разрешение на вождение автомобиля, которым они пользуются на сто процентов. В конце концов, это их иностранное гетто создано саудовцами в самом центре исламской столицы ваххабитского государства.

«Припаркуюсь у тренажерного зала», – говорит себе принцесса, глубоко вздыхая и стараясь справиться с нервами.

– Salamu alejkum, – здоровается подошедшая молодая рецепционистка. – Предъявите, пожалуйста, членскую карту.

Она просит вежливо, но Ламия уже знает, что сегодня не ее день. Совсем не ее.

– Вы новенькая? – спрашивает она, опираясь локтем о мраморную столешницу.

– Да, работаю всего неделю, – признается девушка.

– Так пригласи кого-нибудь из руководства, – говорит она голосом, не терпящим возражений.

– Но я не знаю, есть ли кто-нибудь… В это время… – девушка не проявляет чрезмерного рвения.

– Немедленно! – верещит Ламия, теряя контроль.

Она наклоняется, поднимает трубку телефона и грубо прижимает ее рецепционистке к уху.

Крик из рецепции разносится по всему центру, и заинтригованные люди пришедшие тренироваться, выглядывают, чтобы узнать, что происходит. Это преимущественно иностранки, которые живут в этом элитарном поселке. Видя спорящую арабку, они смеряют ее презрительным взглядом и неодобрительно крутят головами. «Действительно, какая-то богатая саудовка вымещает злобу на персонале, – приходят к выводу они. – Как это на них похоже! Они думают, что за деньги можно купить все и к каждому относиться как к мусору. Полное отсутствие уважения к другим».

Они исподлобья неприязненно смотрят на агрессивную девицу и, перешептываясь, возвращаются к своим занятиям.

– Что-то случилось? Чем я могу помочь? – тренер подбегает к рецепции клуба.

– Госпожа! – кричит она, узнав принцессу, а от счастья лицо ее лучится. – Как же давно вы у нас не были! Как я рада!

– Ну, не знаю…

Ламия так легко не позволяет себя ублажить, но с невыразимым удовлетворением она смотрит на девушку из обслуги, которая все больше скукоживается за стойкой.

– Меня считают тут какой-то незваной гостьей! – жалуется она.

– Это какая-то ошибка, непреднамеренная! – руководительница бледнеет. – Эта девчонка у нас новенькая, прошу вообще не обращать на нее внимания!

– Но я чувствую себя оскорбленной. Можно ли так относиться к почетным членам?! – снова повышает голос она.

На ее губах появляется злобная усмешка.

– Наверное, у вас давно не было ни одной проверки, – говорит она сквозь зубы. – Как у вас обстоит дело с санитарными условиями?

– Дорогая госпожа Ламия…

Женщина едва дышит, потому что отдает себе отчет, что и без инспекции ее заработок может каждую минуту улетучиться. «Такая страна, – думает она, обливаясь холодным потом. – Примут решение наверху – и все дела. А мне сообщат, что я должна вернуться в Ливан в течение двадцати четырех часов».

– Ja amira[63]! – почти стонет она, подобострастно глядя в холодные глаза принцессы. – Эта девушка уже здесь не работает, я все неприятности вам возмещу. Я приглашаю вас на новый цикл занятий. Только неделю тому назад мы начали очень модную сейчас зумбу. Наверняка вам понравится…

– Не думаю.

Ламия не желает менять гнев на милость.

– Моей ноги больше здесь не будет! – сообщает она и с гордо поднятой головой покидает фитнесс-клуб.

Выходя, она слышит истеричные вопли и увесистые пощечины, наверняка отвешиваемые девушке на рецепции.

«Останутся только короткие пробежки в Вади-Ханифа, – решает она. – Я уже столько времени безвозвратно потеряла, а скоро должна возвращаться домой. Черт возьми! Если сегодня я что-то с собой не сделаю, то на вечернем нудном банкете попросту взбешусь!»

Она останавливает машину на небольшой стоянке у дворца Тувайк и медленной трусцой бежит по гравийной дорожке. Очень жарко, температура до плюс сорока по Цельсию, но влажность – только пять процентов. Поэтому женщина не потеет и чувствует себя в целом неплохо. Она ускоряет шаг, получая удовольствие от свиста ветра в зарослях и пения немногочисленных птиц. Она слышит постоянный шум мелких камешков под подошвами спортивных адидасов и медленно приходит в себя. Она чувствует учащенный пульс в висках, но даже паруминутные усилия сразу улучшают ей настроение. Через пятнадцать минут она останавливается на террасе у высокой скалы и осматривает свой загородный дворец, который в результате быстрой застройки Эр-Рияда находится теперь в черте города. «Хорошо здесь, – думает она с удовольствием. – Я должна больше времени проводить вдали от шума и выхлопных газов. Это мой оазис, а если даже Абдалла потащится за мной, комплекс настолько большой, что мы можем не встретиться. В конце концов, деревенский парень избегает таких мест. Вдруг она хмурится и напрягает зрение. От ее красивой резиденцией тянется полоска дыма. Она исходит из главного дома. Ламия ориентируется: это, должно быть, атриум. «Как же так? – нервничает она. – Ведь там толпа слуг, которой за ничегонеделание я плачу ежемесячно зарплату! Когда я там была в последний раз? Год назад? Что-то вроде этого. Что делают эти растяпы, что они не видят, что творится?! Люди, дом горит!» – кричит она мысленно. Она бросает быстрый взгляд на газоны, искусственное озерцо у отдельно стоящего дома с сауной и небольшим фитнес-залом, охватывает взглядом всю видимую с возвышения территорию и не замечает ни одной души. «Wallahi! Я должна туда лететь!» Она поворачивается в ту сторону, откуда прибежала, и бросается вперед. Как же жаль! Скупые слезы собираются в ее высохших от горячего солнца глазах. «Я так люблю это место. Я помню еще времена, когда мы с родителями проводили там весну и осень. Моя мама холила этот дом, как игрушку, а сейчас даже эту память по ней я утрачу?!» Она падает за руль машины и рвет с места с визгом шин.

* * *

Ясмина сидит в кресле из ротанга с набросанными цветастыми подушками и наслаждается послеполуденной тишиной и нежным солнцем. От удовольствия она закрывает свои красивые миндалевидные глаза, а длинные ресницы бросают тень на ее смуглые юные щечки. Ее окружают мраморные стены большого атриума, но благодаря открытой крыше и большому пруду с золотыми рыбками и водяными лилиями температура идеальна для послеполуденной сиесты. По стене взбирается большая, усыпанная розовыми цветами бугенвиллия, в ветвях которой нашли свой дом небольшие птички, нарушающие своим щебетом тишину. Слышны также жужжание оводов и далекий лай диких собак. Индуска расплетает длинную толстую косу, ловкими пальцами расчесывает волосы, блестящие от миндального масла, которое она каждое утро втирает в кожу головы и свою пышную копну волос. Она лениво перебрасывает черные кудри на сторону, укладывает их на плечо, а они ниспадают каскадом до ее нагой талии. Ее сари необычного цвета зрелого лимона с нарисованными вручную цветами тамаринда, цвет легкой желтизны которых оживляют нежные красные веточки. У смуглой девушки идеальная фигурка, а когда она лежит, ее живот западает, привлекая глубоким темным пупком. Но она не старается кого-то очаровывать и вообще не отдает отчет в своей привлекательности. Она слегка улыбается сама себе и мысленно благодарит Бога за то счастье, которое он послал ей, бедной эмигрантке. Она дремлет, не зная, окружают ли ее мечты, или действительность. Радость слетает с ее лица. Снова она у себя дома, снова видит свой родной индусский городок в глубокой провинции.

– Ясминка, Ясминка, бежим в дом! – кричит ей толстощекая младшая сестра, радостно шлепая босыми ступнями по мягкой грязи многолюдной улицы. – Может, маме мы нужны. Торопись!

– Нура, ты сумасшедшая! – более рассудительная, хотя и не намного старше, сестра хватает озорницу и в последнюю минуту вытягивает ее из-под колес мчащейся двуколки.

– Подождите меня!

Самая младшая сестра с трудом догоняет их.

– Не оставляйте меня! А то меня еще кто-нибудь украдет!

– Вот была бы папе радость!

Нура озорно смеется, потому что, несмотря на свои десять лет, она прекрасно знает отношение мужчин к девочкам, особенно их отца к ним.

– Не говори так!

Ясмине обидно, потому что она помнит последние трое родов матери и внезапное исчезновение новорожденных. Она точно не знает, что с ними стало, но подозревает, что ничего хорошего. Как же здорово, что я родилась первой, и со мной этого не случилось.

Девочки подбегают к небольшому бараку из старой волнистой жести, который стоит, прилепившись к мусоросборнику вместе с другими домами. Хорошее расположение, так как детвора уже с юного возраста может по утрам выходить на поиски ценных вещей и помогать семье выживать. Отец или на работе, или просто отсутствует, чаще второе. Тогда детвора ищет, что бы поесть: их бурлящие животики требуют хоть какой-нибудь пищи. Иногда малыши находят очистки, из которых получается прекрасный суп, иногда какую-нибудь рыбью голову или кишки животных. Мама может из этого сделать прекрасную еду. Ясмина глотает слюну, наполнившую рот. «Но сегодня, наверное, уже ничего не съедим, – грустно думает она, потому что мама уже пару дней не встает с кровати». Что же будет, если она умрет? Что будет с ними? Молодая женщина, находится за тысячи километров от родной деревеньки в штате Гуджарат. Ясмина словно наяву видит сон, хмурит свой гладкий лоб, и уголки губ ее опускаются. Снова она маленькая испуганная девочка…

– Иди к матери и помоги ей!

Она вдруг чувствует на своем худом плече сильный щипок.

– Я уже больше за акушерку платить не буду! – говорит отец с ненавистью в глазах. – Выброшенные деньги!

– Но я не знаю как! Я не умею! – пробует защититься Ясмина.

– Нура, пойдешь? Позаботишься?

– Ну, конечно, папочка! – соглашается сестра, гордо выпирая худую грудь.

– У тебя, по крайней мере, есть характер!

Мужчина терпимо относится только к средней дочери, которую в других условиях можно было бы назвать его любимицей. Но тут, в бедных индусских трущобах это вряд ли дает ей шанс выжить.

– Рабия, со мной! – резко обращается он к младшей, вообще на нее не глядя. – Может, наконец-то на что-нибудь сгодишься.

Он хватает ее за маленькую ручку и тянет за собой.

Стоящие на пороге две худышки в грязных потертых платьях неуверенно осматриваются и видят, как их отец неожиданно нежно что-то шепчет их сестре на ухо, потом берет ее на руки, чего никогда не бывало, и удаляется от дома. Еще минуту они видят, как те вместе садятся в красную запыленную двуколку. Малышка с улыбкой машет им на прощанье.

Они входят в барак, который состоит из одной комнаты с брошенными на землю грязными матрасами. Пара горшков под стеной, где также расположено небольшое, холодное сейчас кострище. Вместо стола у них циновка неизвестно какого цвета, потому что остатки еды и приносимая на босых ногах грязь въелись в нее и покрыли толстым слоем. Из глубины помещения доносится тихий стон. Дочери бросаются на помощь к матери, но вообще не имеют понятия, что нужно делать.

– Пить! – слышат они тихий шепот.

Когда женщина вытягивает болезненно худую руку из-под толстого пледа, оттуда распространяется смрад гнили. Девочки пятятся, стараясь от этого страшного смрада убежать.

– Мама, что тебе? – не выдерживает Ясмина.

– Что-то я не могу родить этого ребенка, – признается женщина, глотая несколько капель желтой воды из металлической кружки.


– Папа пошел за акушеркой, – уверяет Нура, а глаза ее полны слез. – Сейчас с ней вернется.

– Не думаю, мои любимые. Послушайте! – она хочет дать им последние советы. – Вы должны рассчитывать только на себя.

Она старается поднять голову, но та падает безвольно на подушки.

– Не знаю, не лучше ли было бы вам жить на улице. Нужно уехать в большой город. Может, даже в Ананд. Здесь вас ждет гибель…

Она замолкает, дышит с трудом, закрывает глаза и выглядит так, словно потеряла сознание. Беспомощные девочки сидят вдвоем тихонько, как зайцы, у ее подстилки. Они не чувствуют течения времени, только все больший ужас и голод.

– И что же вы сделали за это время? – отец открывает дверь из жести, заливая темный барак снопом света. – Как вы о матери заботитесь?!

Он кричит, хватая каждую за спутанные, склеившиеся от грязи волосы, и отбрасывает за себя, как мусор.

– Даже на это не способны!

Он замахивается ногой, стараясь им дать пинка, но девочки быстрее выбегают наружу. Они слышат еще проклятия и хрип мужчины, который поминутно сплевывает зеленую мокроту, скопившуюся в его легких.

– Госпожа акушерка! Госпожа акушерка пришла! – просто пищат от радости дети, натолкнувшись на толстую, одетую в традиционную одежду женщину.

– Я же говорила, что папа не даст маме умереть?! – сообщает Нура довольно.

– Где Рабия, наша сестричка?

Ясмина хватает женщину за полы жесткого сари и нетерпеливо тянет, желая обратить ее внимание на свои слова. Та, однако, вместо ответа пожимает плечами и пренебрежительно машет рукой. Она отряхивает одежду и гордо входит в смердящий барак.

– Папа, где Рабия? – спрашивает старшая сестра со страхом в голосе. – Ведь она никогда одна никуда не ходила.

У девочки от беспокойства дрожит сердце, ее охватывает плохое предчувствие.

– Кто-то же должен работать за услуги акушерки, – бешеный отец, о чудо, отвечает. – Если ваша мать не может сама родить, это уж она виновата…

Он замолкает – и так много сказал, – поворачивается спиной и уходит из своего дома на свалке.

Ясмина чувствует огромную жалость: она уже знает, что сестры больше никогда не увидит.

Через пять лет после того случая во дворце принцессы в Вади-Ханифа по-прежнему ее сердце разрывается от боли. Одна большая слеза стекает из уголка глаза, и спящая девушка вытирает ее автоматически. Она тяжело вздыхает.

– Идите-ка сюда!

Через пару длящихся, как вечность, часов девочки слышат крик акушерки, доносящийся из глубины дома и в беспокойстве врываются в барак.

– Вы должны вынести это далеко.

Акушерка вручает Нуре маленький сверток из грязного порванного и окровавленного полотенца, а та с испугом принимает пакет, неуверенно глядя на сестру.

– В конце концов, можете даже выбросить за домом, ведь вокруг вас свалка, – говорит она с презрением. – Ну, шевелитесь!

Она кричит, потому что соплячки замерли и не в состоянии сделать и шага.

– Я это возьму.

Ясмина выручает младшую сестру, смотрит в заплаканные глаза матери, находящейся в полусознательном состоянии, и идет вперед.

Нура идет за ней шаг в шаг. Ловко и искусно взбираются они узкой протоптанной дорожкой за домом, чтобы все же не оставить это «что-то» слишком близко от места, где они живут.

– Ой! Ах! – разом кричат они, потому что, когда уже находят достаточно глубокое место среди сгнившего, смердящего мусора и собираются бросить в него сверток, пакет начинает шевелиться. Ясмина дрожит и держит его в вытянутых руках.

– Что делать? – спрашивает она младшую сестру.

– Я не знаю! – выкрикивает та и смотрит на грязную тряпку вытаращенными от ужаса глазами.

– Подожди, посмотрим, что там.

Ясмина не столько из любопытства, сколько для того, чтобы убедиться и подтвердить свои опасения, кладет узелок на землю и осторожно отворачивает край тряпки.

– Я не хочу знать! Оставь это, оставь!

Нура машет руками, но уже слишком поздно.

Перед их глазами – маленький человечек, еще весь вымазанный кровью и покрытый слизью, но – о чудо! – живой. Новорожденный ребенок кривит рожицу и тихонько попискивает.

– Это девочка, – шепчет Ясмина.

– Но она ведь еще живая!

Нура стоит за сестрой и от ужаса писает под себя. Моча стекает по ее худым ногам и разбрызгивается на грязной, покрытой отбросами земле.

– Может, кто-нибудь бы ее взял? – спрашивает она глупо, хотя не раз и не два слышала скандалы между родителями, когда отец проклинал мать за то, что та производит на свет одних девочек. Неоднократно даже ее за это бил. Но дочери до сих пор никогда не были посвящены в подробности. Как избавлялись от ребенка, их вообще это не интересовало. Сейчас это бремя легло на их молодые худые плечи, и они не в состоянии с ним справиться.

– Ты сдурела!

Ясмина не представляет, как они будут ходить от дома к дому, предлагая ребенка таким же, как они, убогим соседям.

– Хочешь отправиться в тюрьму?! – пугает она сестру еще сильнее.

– Но ведь…

Нура растеряна.

– Думаешь, что тех папа тоже здесь выбросил? Это значит, что мы, девочки, ничего не стоим, потому что он ведь все может продать! – приходит она к единственно правильному выводу.

– Сколько наших сестер здесь лежит? – задает себе вопрос старшая и более умная Ясмина. – Хорошо, время возвращаться, потому что иначе он сдерет с нас шкуру.

Она плотно заворачивает в грязную тряпку новорожденную, которая вертится все сильнее, в конце закрывает ей лицо и с размаху бросает узелок в ближайшее углубление, полное окаменевшего дерьма и гниющих отходов. Она вся просто содрогается от силы этого размаха, который становится окончательным приговором для ее новорожденной сестры.

Сегодня в Эр-Рияде, как и тогда, она свивается в клубок, хватаясь обеими руками за живот. Во сне она переворачивается на бок и лежит в позе эмбриона, закрывая ладонями свое красивое грустное лицо. Кошмар исчез, но все ее воображение занимает картина большой, как город, свалки. «Рабия! – кричит она мысленно. – Рабия! Где ты?!»

– Рабия! Сестричка! – шепчет она, а потом падает в темноту. Саудовское солнце бросает все более длинные тени на нее.

– Habibti[64].

Молодой индус наклоняется над спящей девушкой.

– Habibti, Ясмина.

Он осторожно дотрагивается до ее мокрой от слез щеки.

– Что-то плохое тебе приснилось, – шепчет он ей на ухо.

– Ох, снова то же самое.

Женщина медленно садится и оглядывается.

– Когда я забуду о моем проклятом прошлом?

– Невозможно стереть его из памяти, но ты должна его просто принять, – тепло говорит мужчина. – Это уже было, прошло и не вернется. Сейчас у тебя другая, счастливая жизнь.

– Я должна тебе что-то рассказать, но не знаю, обрадуешься ли ты…

– Сюрприз? – реагирует он, как маленький мальчик, а его глаза блестят от радости. – У меня тоже для тебя есть один. Иди за мной.

Он берет девушку за руку и осторожно тянет за собой, а с ее лица мгновенно улетучивается вся грусть и тоска.

– Куда ты меня ведешь? Я не могу сюда входить, так принцесса говорила. Я – для ее сада и павильона с орхидеями. Амир!

Ясмина упирается, но не слишком решительно.

– Когда ты ее здесь в последний раз видела? Наверное, с год тому назад, – сам же и отвечает он. – Мы должны быть страшно невезучими, чтобы она именно сегодня здесь появилась.

Он озорно смеется и в подкрепление своих слов шутливо строит глазки.

– Ой-ой! Я не… я боюсь!

Молодая женщина замирает на пороге спальни как вкопанная.

– Боже мой, как здесь красиво! – вскрикивает она, сбрасывая шлепанцы, входит на цыпочках.

– Что за место! А она здесь даже не живет! Не могу этого понять.

Она, как загипнотизированная, смотрит на большое ложе из красного дерева, накрытое пушистым, толщиной в ладонь, пледом и на красивую тяжелую старинную мебель. Удивляет каждая деталь и украшение. Наконец она переводит взгляд на огромную хрустальную люстру до пола и от удивления даже открывает рот.

– Это я все это серебро так начистил.

Амир берет в руку тяжелый серебряный подсвечник на одной ножке, стоящий на комоде и еще полирует его рукавом.

– Никто этого сто лет не делал, все было черное и позеленевшее, а сейчас посмотри.

Он подсовывает девушке канделябр почти под нос.

– Можешь в него смотреться!

Ясмина хохочет, видя в отражении свое искаженное лицо.

– Правда, ты прекрасно делаешь свою работу, – хвалит она своего любовника, глядя на него с обожанием.

– А какой у тебя для меня сюрприз? – спрашивает она, вспоминая о его обещании.

– Ты первая рассказывай.

Юноша с благоговением отставляет серебро, берет свою избранницу за руку и осторожно подталкивает к шикарному ложу.

– Нет, ты первый, – весело препирается она, прижимаясь к нему и смеясь. Они точно забыли, что находятся не у себя дома.

– Хорошо.

Амир уступает, отодвигается от избранницы и вынимает из кармана шароваров маленькую коробочку.

– Ты знаешь, что я тебя люблю сверх всякой меры, ты не можешь себе даже представить как, – признается он, а горло его сжимается от душевного порыва.

– Ты мой самый дорогой человек!

Ясмина гладит его лоб, а потом проводит кончиками пальцев по виску, осторожно берет его за подбородок и притягивает его лицо к своему.

– Я тоже тебя люблю, habibi[65], – шепчет она страстно.

– Значит, ты мне не откажешь и станешь моей женой? – он прижимает женщину к себе и сцеловывает слезы счастья с ее щек.

– Какой красивый!

Ясмина поворачивается спиной и протягивает руку, чтобы любимый мог надеть на палец перстенек.

– Нам хорошо друг с другом, поэтому и перстенек драгоценный, – говорит мужчина с гордостью, поворачиваясь на живот и упирая подбородок на скрещенные ладони.

– Но эта вещица блестит и смотрится ценной только на твоем красивом пальчике, – говорит он своей избраннице комплименты.

– У меня для тебя тоже есть сюрприз, только я не знаю, доставит ли он тебе радость, – решает она наконец признаться, что лежит у нее на сердце.

– Говори без опасений, – подзадоривает он ее, глядя на красивое лицо, как на икону.

– Я беременна, – шепчет она на одном дыхании и от стыда закрывает лицо рукой. – Я беременна, – повторяет она испуганно.

– Любимая, это же чудесно!

Амир открывает ее прекрасное личико и видит слезы в ее блестящих глазах.

– Почему меня это известие не должно радовать? Как ты можешь так думать? – возмущается он. – Мы вместе, любим друг друга, у нашего ребенка жизнь будет лучше, чем у нас. Мы обеспечим ему светлое будущее! Смотри, в какой прекрасной стране мы живем! В какой богатой! Нам удалось найти работу у богатой и доброй принцессы, – восхищается он такой судьбой. – Все складывается идеально, а будет еще лучше.

– Обещаешь?

– Обещаю, моя дорогая.

– А если я ношу под сердцем девочку?

С беспокойством спрашивает женщина, с детства подвергавшаяся жестокой дискриминации.

– Ну и что? Я буду еще больше ее любить, чем мальчика, – счастливый юноша объясняет ей терпеливо.

– Как это? Почему?

Ясмина обхватывает ладонями его голову, притягивает к себе и смотрит в глаза.

– Потому что она наверняка будет похожа на тебя, – признается влюбленный. – Будет красивая, как орхидея, и необычная, как цветы из волшебных садов Семирамиды, – говорит он, как поэт.

– Как же милосерден Бог, который дал мне такое невыразимое счастье!

Индуска радостно вскрикивает, но через минуту хмурится и прислушивается, потому что ей кажется, что она слышит тихие шаги. Наклоняющийся над ней Амир заслоняет ей обзор, а может, и весь мир.

– Ах вы сучьи дети! Вы дерьмо верблюда! – вдруг слышат они вопли уже над своими головами. – Одни устраивают гриль на мраморе, другие водят шашни в моей спальне!

Амир не успевает повернуться. Просто не хватило времени. Ламия в спортивном костюме и мягких кроссовках подбегает к кровати. От бешенства ее лицо выглядит страшным, черные глаза пылают. Спутанные волосы спадают на лоб и шею. На бегу она хватает первую вещь, которая попадается под руку. Это тяжелый серебряный подсвечник, стоящий на комоде из красного дерева. Принцесса подскакивает к пораженной ужасом паре и бьет мужчину вначале в висок, а потом наносит удары в затылок. Кровь брызжет во все стороны, после очередного удара смешивается с раздробленной костью и вытекающим мозгом. Ясмина не делает ни малейшего движения. Лицо ее залито красной сукровицей. Кажется, она перестала дышать. Она как красивое мраморное изваяние, выражающее только изумление и ужас.

– Ты индусская сука! – теперь Ламия направляет на нее безумный взгляд. – Ты проститутка!

Она замахивается, но Ясмина, благодаря гибкости, в последнюю секунду пробуждается от оцепенения. Она выскальзывает из-под безвольного, придавливающего ее трупа любимого, переворачивается на живот и сползает по гладкому пушистому пледу. Она падает на пол, скользкий от темной, сворачивающейся уже крови. Мгновенно вскакивает и проворно бросается к по-прежнему открытой двери. Ее босые ноги шлепают по мраморным плитам, шелковое сари развевается на бегу.

– Ты думаешь, что от меня смоешься, лентяйка?!

Княгиня не унимается и бежит за виновницей.

– Я с тобой расправлюсь! Но не окончательно, о нет! Сцапаю тебя и отдам в руки правосудия! Пусть суд исполнит приговор! Пусть тебе отрубят голову! Хорош наш шариат!

Она смеется как сумасшедшая, но замедляет шаги, опускает подсвечник и останавливается. В длинном пустом коридоре эхом раздаются быстрые шлепки подошв испуганной Ясмины. Ламии кажется, словно она слышит учащенное дыхание убегающей. Только мелькает на повороте ее длинная юбка цвета спелого лимона и развивающаяся шаль. В изнеможении принцесса садится на прохладный пол и опирается о ровную холодную стену. Ее лицо как маска, а в голове проносится одна мысль. Она подтягивает колени к подбородку, обнимает их руками и кладет на них голову. В висках по-прежнему пульсирует кипящая кровь. Когда после истечения неизвестно какого времени она делает первое движение, холл уже покрывает полумрак. Ламия не чувствует ни рук, ни ног и с трудом поднимается с пола. Прихрамывая, она доходит до спальни. На большой кровати труп молодого индуса. Его белые шаровары окрасились в районе промежности в желтый (скорее всего, после последнего физиологического процесса), а туника – в бордовый. Из черепа точат обломки костей. Осталась неповрежденной только та сторона лица, на которой жертва лежит. Княгиня падает рядом с холодным уже трупом и смотрит мужчине в широко открытый замутненный глаз.

– Захотелось тебе сношаться в княжеском дворце, вот и получил, – говорит она мертвому.

– А сейчас только у меня проблемы, – сипит она со злостью. – Но, пожалуй, небольшие.

Принцесса слегка улыбается одной половиной рта.

– Сейчас кто-нибудь их за меня решит – и все дела.

Постепенно она приходит в себя, и на лицо возвращается румянец.

– Рам, нужно кое-что сделать в моей резиденции в Вади-Ханифа, – говорит она в трубку, поворачиваясь спиной к телу и отодвигаясь от кровавых пятен.

– Что прикажете? – спрашивает услужливо слуга-таец.

– Если ты не хочешь поднять свою худую задницу, то я обращусь с этим к кому-нибудь другому! – бесится принцесса по любому поводу.

– Ну что вы, госпожа! – слышит она молниеносный ответ, полный подобострастия и заинтересованности.

– Хочу немедленно тебя здесь видеть! Бегом! Слышал?

– Спрашиваю, что нужно сделать только потому, что хочу подготовиться, – объясняет мужчина.

– Возьми еще кого-нибудь в помощь, так как нужно будет перенести кое-что тяжелое, может, выкопать яму… – понижает она голос, не зная, как осторожно описать задание.

– Хорошо, госпожа. Я приеду на пикапе с двумя пакистанцами. Привезу какой-нибудь инструмент вроде лопаты…

– Поспеши, черт возьми, а не устраивай здесь со мной беседы! – нервничая, она кладет трубку.

Ламия старается взять себя в руки. «Мне не из-за чего так нервничать, это в конце концов только обычный индус, и в придачу на моем спонсоринге[66]. И не такие вещи случались в саудовских домах, – шутит она о местных нравах. – Парень родом с какой-то, точнее не могу сказать, свалки в Индии. Кто же о таком мусоре спросит, кто о нем вспомнит?» Она глубоко вздыхает, но тут же кривится, потому что сладкий запах крови раздражает ее ноздри. «А та зараза? Пока она добежит до города, с ней расправятся дикие собаки, которые считают своим домом мое вади[67], – успокаивает она себя. – К черту этих грешных любовников! К черту глупое беспокойство!» Она поворачивается спиной к трупу, заворачивается в мягкий плед и словно впадает в дрему – так ее сегодняшний день измучил.

– Светлейшая госпожа… – тихий голос доносится до ее сознания, как с того света. – Светлейшая госпожа… Ламия!

Принцесса вскакивает с кровати.

– Что ты вытворяешь! – кричит она и сразу поднимает руку на худого, но крепкого тайца.

– Я отослал помощников, а то потом придется их убирать. У меня с ними было бы больше хлопот, чем помощи, – объясняет Рам, быстро хватая свою хозяйку за запястье. Он притягивает ее к себе и смотрит ей выразительно в глаза.

– А какие-такие хлопоты? О чем ты говоришь? Попробовал бы кто-нибудь из них не держать язык за зубами! – угрожает она.

– Представь себе, что они тоже люди и могли бы из любопытства что-нибудь кому-нибудь сболтнуть… – выразительно произносит он, поднимая при этом брови.

– Или прикинули бы и пошли с этим просто к твоему двоюродному брату, – бьет он в уязвимое место.

– Ну, хорошо, хорошо! Ты прав, – признает принцесса, пробуя освободить руку.

«Интересно, что ты, дерьмо, хочешь получить?» В ее жестокое сердце вкрадывается страх, но она смотрит на красивое лицо азиата, и уже точно знает, чего тот захочет.

– Отпустишь меня или так и будешь держать? – спрашивает она уже более благосклонно, вдруг отдавая себе отчет, что ситуация вообще не так хороша, как ей казалось раньше. В эту минуту она полностью зависит от своего работника. – Нужно как можно быстрее приняться за работу.

Она старается отодвинуть момент неизбежной расплаты.

– А куда нам спешить? – таец немного ослабил давление, но берет ее за другую руку. Он делает небольшой шаг к кровати, осторожно подталкивая женщину в этом направлении. Потом еще шажок и еще. У Ламии нет другого выхода – она должна уступить.

– Нужно спешить, парень уже стынет, – старается она все же выбраться из тупиковой ситуации и переключить внимание Рама на задание, которое его ждет.

– Он уже давно холодный.

Мужчина сладострастно смеется и уже более решительно толкает принцессу на большое ложе. Она чувствует его возбуждение через свободные брюки, сидящие у него на бедрах.

Они падают тут же около трупа молодого индуса, но, как видно, азиату это не мешает. Ему ничего не мешает, даже холодное отношение благородной принцессы и ее ледяной тупой взгляд. Женщина изо всей силы стискивает губы и сдерживает дыхание.

«Какой противный тип! – думает она. – Я тоже ему отплачу подобным, но, к сожалению, не сегодня. Сейчас он должен избавить меня от хлопот, но я уж найду способ, чтобы сбить с него спесь. Что он себе воображает?!»

Но ее возмущение ничего не меняет. Любовник решительно намерен получить зарплату. Прижимая принцессу к матрасу, он кладет ногу поперек ее худых ног, срывает с нее спортивную блузку, а затем – эластичный бюстгальтер и со звериным желанием смотрит на ее большую упругую грудь. Потом, чувствуя пассивность женщины, всовывает руку в облегающие ее красивую фигуру шорты. Он замечает, что на ней нет трусов, что еще больше его раззадоривает. У него шумит в голове, а в висках стучит пульс.

– Ты кажешься такой холодной бабой, но это не так, – шепчет он ей на ухо, сильно прикусывая мочку. – Горячая ты штучка, Ламия!

Через минуту он становится на колени между ногами женщины, хватает ее за пояс шортов и стягивает их. Принцесса остается в одних носках и «адидасах», но это не мешает мужчине достичь своей цели. Он сбрасывает свободную рубашку, расстегивает пуговицы… «А говорили, что азиаты слабы как мужчины», – проносится в голове у женщины, но вместо страха или неудовольствия она чувствует все большее возбуждение. Дыхание Ламии учащается, сердце стучит, как бешеное, а рот наполняется слюной. «Черт возьми! Чтобы до такого градуса довел меня раскосый слуга! Обычный раб!» Она не может понять заполняющих ее ощущений и из последних сил старается не показать ему своих чувств. Мужчина ложится рядом с ней, опирается на локоть, а спиной поворачивается к холодному трупу, лежащему на огромном ложе. Он смотрит в замутненные от возбуждения, черные, как уголь, глаза принцессы.

– Ты красивая, – произносит он. – И очень, очень чувственная. – Голос вязнет у него в горле. – Выкажи это хоть немного, а то иначе не узнаешь в жизни счастья, – умолкает он, дотрагиваясь мясистыми упругими губами до ее рта, который непроизвольно открывается, стараясь поймать его дыхание.

Рам накрывает мускулистым телом принцессу, берет руками ее ладони, мгновенно сплетаясь пальцами. Он исследует ее тело, как опытный охотник, заглядывая во все уголки. Мужчина внимательно смотрит ей в лицо. Он напряжен, каждый мускул дрожит в его теле, но он медлит, будто ожидая приглашения. «Почему он, черт возьми, так тянет?! Чего хочет еще?! – жаждет мысленно Ламия, чувствуя, что ее возбуждение достигает апогея. – Что за тип! Сколько времени он так может?»

Она закусывает губу, что не ускользает от внимания партнера. Рам отпускает ее вспотевшие ладони, а свои подкладывает под ее плечи. Принцесса, как дьяволица, бросается на него, хватает его голову, припадает к его устам, кусает их до крови… Ламия кричит не столько от боли, сколько от удовольствия. В экстазе она закрывает свои красивые глаза и поэтому уже не видит улыбки удовлетворения на губах любовника. Но через минуту и он поддается волне упоения, целует ее, царапает и покусывает сумасшедшую женщину, а та изгибает стройное тело дугой, дрожит от спазматических судорог.

– Не делай этого, – шепчет Ламия. – Не уходи!

Рам словно только этого и ждал. Он продолжает ласкать партнершу, успокаивая ее.

Под утро, едва дыша, залитые потом, они падают на мокрый грязный плед. Минуту отдохнув, бешеный любовник крепко обнимает Ламию, когда она уже погружается в сон.

– Может, еще попробуем по-саудовски, а? – шепчет он ей страстно в ухо, отодвигая приклеившиеся к ее лицу влажные волосы.

– А что у нас, саудовцев, таких религиозных традиционалистов, людей, ненавидящих телесные контакты и гордящихся этим, есть любимая сексуальная поза?

Заигрывает она снова с возбужденным мужчиной, осторожно гладя его…

– Просвети меня! – шутит она, фривольно улыбаясь.

– Вы делаете это известным во всем мире способом, который, говорят, самый безопасный для ваших женщин, хоть не столько с точки зрения здоровья, сколько для защиты чести и головы.

Рам иронизирует, что Ламии не очень нравится. «Ну он и безбашенный! – приходит она к выводу. – Трудно его будет поставить на место и обуздать». Но в эту минуту она не забивает себе голову, потому что любовник начинает осторожно ее ласкать. Гусиной кожей покрываются ноги и спина женщины. Она начинает царапать испорченный плед и тихо стонать. «Ах, он мерзавец! Обычный слуга!» Она учащенно дышит, чувствуя возбуждение. «Он, наверное, научился этому в каком-нибудь борделе в Бангкоке!»

Рам останавливается, садится на корточки и вытирает верхней частью ладони губы и подбородок.

– Что ты? – взвивается Ламия, вскрикивая. – Ну же!

Ее срывающийся голос уже не властный и приказывающий, он полон мольбы.

– Иди сюда, моя ты саудовская девка!

Он позволяет себе все то, о чем до сих пор мог только мечтать.

– Иди! Будешь сейчас выть от удовольствия! – хрипит он дико, а в проблесках света видны только его блестящие белые зубы и пылающие страстью раскосые глаза.

Он поворачивает принцессу спиной к себе. Мужчина еще больше возбужден ее реакцией. Окружающий мир померк в их глазах. Голова женщины повернута в сторону много часов неподвижно лежащего мертвого индуса. Лицо придавлено к пушистому покрывалу и находится не так далеко от красивого изувеченного лица жертвы. Ламия смотрит в широко открытый и затянутый мглой карий глаз. «Так вы это делали с твоей красивой любовницей? – спрашивает она мысленно у мертвого. – Не думаю, – сама себе отвечает она. – Смотри и учись. Сможешь удовлетворить так всех гурий, которые тебя уже ждут», – шутит она, как всегда, но в глубине ее жестокого сердца начинает что-то дрожать. Она сама не понимает своих чувств, так как вдруг ее охватывает страшная, невыразимая печаль.

– Извини, – шепчет она, считая, что мертвый услышит ее слова.

– Извини, – повторяет она, и слезы текут из ее черных грустных глаз.

* * *

– Марыся, Марыся, перестань уже с ума сходить!

Дорота бежит за дочерью, которая раз десятый проносится по мраморной лестнице: вверх-вниз.

– Мама! Ты всегда должна мне подрезать крылья!

Девушка бесится, но не снижает скорости.

– Хочу себе обустроить уголок до начала учебы. Разве не нужно? Хамид согласен, а ты мучишь?

– Матерь Божья! Я тебя мучу? Почему ты хочешь делать это все сама? На кой черт у тебя столько прислуги?

– Ну, конечно! Меня уже это замучило. Еще немного и будут мне зад подтирать! Я чувствую себя беспомощной. Я хочу что-то сделать сама!

– Ну, так и делай, но не носи эти тяжести! – обеспокоенная, она хватает коробку, которую худенькая дочь пытается нести сама. Неужели ты не можешь себе обустроить какое-нибудь место в этом большом доме без просверливания стен и выбрасывания мебели? Ведь эти комнаты чудесно обставлены.

– Мы с Хамидом решили ликвидировать эту семейную святыню, – Марыся присаживается на стул, держась за поясницу.

– Вы с Хамидом или ты? – улыбается Дорота себе под нос, спрашивая с иронией и радуясь, что у ее доченьки такой добрый муж, хоть и араб.

– Уф, с тобой невозможно разговаривать! – злится дочь и хочет встать.

– Хорошо, хорошо, не вмешиваюсь. Но что тебя здесь не устраивает?

– Не устраивает не только меня, но и Хамида. Бессмысленно делать в доме часовни! Хватит! Мать и Амира умерли почти десять лет тому назад. Время оживить эти места. Нельзя оставлять все так, словно они с минуты на минуту вернутся. Нужно сменить декор, и сразу же дом будет смотреться по-другому, оживет. Комнату Амиры я переделаю в мой кабинетик, а матери – в гостиную. Сейчас маленькая Надя с нянькой заняли часть дома для гостей, и нам не хватает запасной спальни. Мы уже заказали новую мебель, покрытие, занавески и шторы, но до того, как сюда войдет бригада рабочих, я должна запаковать и сохранить реликвии прошлого. Позже выставим эти памятки в стеклянной витрине или на этажерке, нет смысла дольше их скрывать. Послушай, я такие фотографии нашла, а рамки, пожалуй, стоят, как самые дорогие украшения! Представь себе! Они инкрустированы благородными камнями и перламутром! Просто красота!

– Покажи, покажи! – живо реагирует мать.

– Я как раз их пакую, позже буду расставлять. Не прибавляй мне работы! Я это должна сделать осторожно и аккуратно, заворачивая все в целлофан с пупырышками. Это исторические памятки. Саудовская Аравия изменяется так быстро, что рассматриваешь фотографии пятидесятилетней давности или даже тридцатилетней, и создается впечатление, словно они сделаны века тому назад. Что-то неимоверное!

– Марысенька, давай посмотрим хотя бы одну или две, – просит Дорота, делая забавную гримасу. – Так… В качестве перерыва, а? Давай же, любимая, а то я от любопытства умру! – признается она. – Не найдем ли мы на какой-то их фотографий твоего мужа с дядюшкой, Усамой бен Ладеном? – подшучивает она.

– Эй! Только не нервируй меня! Нельзя его критиковать! Когда Хамид с ним общался, все хотели целовать саудовского миллионера в задницу, потому что он выступал против коммунизма. А после ополчились на него и приказали распустить сотни вооруженных до зубов моджахедов и тем самым надели себе на шею петлю. Если речь идет о судьбе мира, то нужно принимать обдуманное решение. Я уже это говорила американскому послу и, наверное, я ему не понравилась.

– Ну, ты стала умная и бойкая на язык.

Мать с гордостью смотрит на красноречивую дочь. – А может, вместо медицинского ты пошла бы на юридический? С твоим острым язычком ты сделала бы карьеру.

– Ой, мама, мама.

Марыся с румянцем на лице, довольная комплиментами, прижимается к любимой матери. «Как же я счастлива, – думает она, закрывая глаза. – Спасибо Богу, что все так хорошо складывается. Может, я уже испила до дна мою чашу горечи? И хватит? Мама, наверное, тоже, и с лихвой», – улыбается она. – Одну самую красивую фотографию я положила сверху, чтобы ни бумага, ни рамка не повредились, – наконец поддается она на уговоры.

Она разрезает коричневый скотч и вытягивает из большой коробки фотографию в большой тяжелой раме. Снимок пожелтел от старости, а может, сделан с применением сепии? На нем – классическая арабская молодая пара. Красивая девушка, с ног до головы обвитая длинным отрезом ткани в цветочек, который спереди до пояса укрыт изысканными золотыми украшениями. Волосы у нее только частично прикрыты розовой шалью, наверняка чтобы открыть тяжелые и мастерски сделанные серьги. Она скромно улыбается, показывая ровные зубы и с теплом глядя в объектив. Мужчина одет в традиционную йеменскую белую тобу. Поверх этого – темный пиджак. На красивом, украшенном камнями поясе – большая джамбия[68]. Голову он обмотал цветным платком в клеточку. Он невероятно красив и больше напоминает американского героя-любовника, чем араба.

– Вот это пижон! – у Дороты даже глаза заблестели. – Выглядит как Кларк Гейбл!

– Мама Хамида тоже ничего.

Марыся улыбается, развеселенная ее реакцией.

– Поэтому у меня тоже привлекательный, сексуальный муж.

– Ты должна это поставить на видном месте в гостиной! Обязательно! Такая реликвия!

– Как раз сейчас иду в магазинчик, потому что нет времени заниматься декором. Уже сегодня я должна освободить комнату: завтра с самого утра привезут новую мебель.

– Постой, постой, меня от твоей болтовни что-то перемкнуло.

Дорота хватает дочь за руку.

– Ты переворачиваешь вверх дном только комнату Амиры, переделывая ее под свой безнадежно современный вкус, да? Или я ошибаюсь? Ты употребила множественное число? Ком-на-ты?! – произносит по слогам она.

– Ага! – отвечает Марыся с кислой миной, так как предчувствует критику.

– Совсем с ума сошла?! Что ты собираешься сделать с этой прекрасной мебелью в постколониальном стиле из комнаты матери?! – выкрикивает она и бросается бегом к соседней двери.

– Желающие ее купить просто убиваются из-за нее, – обыденно признает дочка.

– Что?! Кто?! Где?! Продашь саудовцам?! Что за расточительность! Что за глупость! – кричит она как сумасшедшая.

– Объявление вместе со снимками я разослала всем полякам в Эр-Рияде. Кинга разослала их по посольской почте месяц тому назад. А я поместила еще предложение на портале экспатриантов.

– Так прочему я об этом ничего не знаю? – в бешенстве мать поджимает губы и фыркает.

– А почему ты не открываешь свою почту? – отвечает вопросом на вопрос Марыся.

– Ты не могла мне просто сказать? Болтаешь о всяких глупостях, а о важных вещах ни слова?! Такая ты дочь!

– Откуда же я могла знать, что ты этим заинтересуешься? Мама! У вас красиво обустроенный дом в Польше! Зачем тебе такое старье? Они воняют, а в древесине полно короедов. Все сыплется и разваливается!

– Ты глупая курица!

Дорота подходит к большой кровати с балдахином, нежно касается ее резных овальных опор, гладит изголовье. Наконец она тяжело садится на софу, которая вместе с двумя стульями на гнутых ножках и небольшим столиком составляют изысканный стильный комплект.

– Ну ты даешь! – она опускает голову, и кажется, что на нее обрушились сто несчастий. – Я всегда мечтала о такой спальне… по крайней мере, кровати… а здесь столько всего…

Слезы текут у нее из глаз.

– Сейчас уже ни за какие деньги такого не купишь. Я пыталась купить в Бахрейне, но вернулась с пустыми руками.

Она шмыгает носом. Марыся столбенеет от такой реакции. «Как она может расстраиваться по поводу мебели?» – удивляется она, но сердце у нее стучит, и ее охватывает грусть, оттого что невольно огорчила мать.

– Не договорились мы, мамуль.

Она подсаживается к матери.

– Извини.

Марыся нежно обнимает мать. «Это, наверное, из-за менопаузы, – поясняет она себе, но ей страшно досадно. – Я должна как-то выкрутиться, – решает она. – Мне все равно, что покупатель подумает! Если это так важно для моей мамы, то мне безразлично, что подумает чужой человек. Ведь она бы для меня звезду с неба достала! А я не могу исполнить ее мечту, потому что руководствуюсь какими-то глупыми угрызениями совести?!»

Она отходит в сторону и шепчет в мобильный телефон:

– Хамид, ты у того парня, который хочет купить нашу спальню, уже взял какой-нибудь задаток? – быстро спрашивает она.

– Ну, у тебя и чутье! – смеется муж беззаботно. – Сейчас сидит у меня в бюро американец с толстым конвертом, набитым зелеными долларами. Говорил тебе, что это антиквариат и стоит целое состояние.

– Подожди, подожди! – почти кричит Марыся. – Оказалось, что есть одна особа, для которой такой гарнитур – это мечта всей ее жизни. Если она не будет его иметь, наверное, выплачет все глаза.

– Любимая, так нельзя! Я слово дал… Kalima bil kalima[69]

– Мне все равно! Мама у меня тут расстраивается и сопливит, как ребенок. Оказалось, что она давно стремилась такую рухлядь купить…

– Почему вы не договорились раньше?! – прерывает ее Хамид, нервничая. – Вы видитесь каждый день! О чем же вы разговариваете?

– В последнее время о воспитании детей. Что делать, если режутся зубки, какой суп готовить, чтобы Надя быстрее росла и была крепче. Ах, чуть не забыла! Еще о том, как ребенок должен какать. – Марыся посмеивается. – О Саудовской Аравии, об Эр-Рияде, сплетничаем о поляках, о посольстве, о парнях… – она понижает голос и тихо хихикает, потому что знает, она должна как-то уломать мужа, ведь для него нарушить данное слово – это большое вероломство.

– Мириам, Мириам… – слышит она в его голосе нежность и знает, что и на этот раз ее партнер по жизни сделает то, о чем она просит.

– Дорогой Йоган, – Хамид с кислой миной обращается к толстому покупателю. Моя жена передумала…

– Как же так! – нервничает иностранец. – А говорят, что если арабы договариваются о деле и дают слово, то можно на них положиться!

Он злится.

– Во всех областях вы безответственные подлецы! – оскорбляет он саудовца, который воспринимает его слова с покорностью.

– Я вам это возмещу, – пробует компенсировать Хамид несостоявшуюся сделку.

– Можешь меня в мою толстую задницу поцеловать! Что я скажу жене?!

Грубиян попросту обычный хам и мужлан.

– Купите ей другой подарок, и она наверняка вас простит. Таковы женщины…

Хамид вытягивает из кошелька стопку банкнот большого номинала.

– Подарите ей какое-нибудь золотое колье, это ее растрогает. Мне, в самом деле, очень жаль, но у меня тоже жена, и в придачу арабка. Вы слыхали о наших женщинах? – спрашивает он шутливо.

Уже немного успокоенный парень только громко сопит.

– Они только на вид кроткие, а дома за высоким забором держат нас под каблуком. Даже иногда в морду дают… – понижает он голос, а оторопевший американец хохочет от неожиданных слов.

– Я должен был вам заплатить, а вместо этого выхожу с большой суммой, – смущается он все же, но его глаза не мечут молний. В них можно даже прочитать уважение к Хамиду.

– Прошу мне верить, я очень плохо себя чувствую от того, что нарушил данное слово, – поясняет саудовец. – Но когда вы возьмете в виде компенсации от меня презент, мне будет немного легче.

– Ну хорошо, если вы меня просите…

Иностранец торопится, не желая, чтобы щедрый араб передумал.

– А в следующий раз вы все согласуете с женой пораньше, окей? – в конце в ответе покупателя слышна даже симпатия.

– Мириам, из-за тебя я не сдержал данного обещания, а это у меня впервые в жизни, – признается он жене не очень радостным тоном. – Ты должна будешь меня как-то отблагодарить, но я взяток не беру, – шутит он в конце.

– Ты самый прекрасный, самый любимый, чудеснейший парень на земле! – Марыся засыпает мужа комплиментами.

– Мамуль, мебель твоя! – выкрикивает она и бросается Дороте в объятия. – Ты счастлива?!

– Доченька! Не могу в это поверить!

Теперь, вместо того чтобы радоваться и смеяться, Дорота снова начинает плакать. «Ох уж эта менопауза! – Марыся резюмирует поведение матери. – А слезы, кажется, заразны». Марыся и сама ревет. Наконец мама с дочерью берутся за руки и исполняют бешеный победный танец.

* * *

– Хамид, – шепчет Марыся.

Раннее утро. Она в кровати и от боли не может даже пошевелиться.

– Хамид, помоги! – говорит она громче, потому что слышит ровное дыхание по-прежнему спящего мужа.

– Что такое?!

Он вскакивает, включает свет и с беспокойством смотрит на жену.

– Не могу двинуться. У меня что-то со спиной, болит, как никогда в жизни.

– А Дорота говорила, чтобы не таскала тяжестей! – вместо того чтобы успокоить, он укоряет ее в безрассудном поведении. – У тебя мало прислуги?

– Перестань повторять слова мамы. – У Марыси собираются в глазах слезы. – Еще будешь меня попрекать?

– Нет, нет! Извини! Но как я могу тебе помочь? – говорит он. – Поедем в больницу, – предлагает он единственно умное решение. – Я не врач и не имею понятия, что делать.

– Но я не в состоянии подняться.

Женщина стонет, стараясь повернуться на бок, но ей это не удается. Она мгновенно принимает прежнюю позу. Вся дрожит, как будто ток ее пронизывает.

– Wallahi! Что делать?! Что делать?! Может, я позвоню Дороте? Она наверняка что-нибудь придумает! – хватается Хамид за соломинку.

– Только не маме!

Нервничая, Марыся медленно поднимается, опираясь на локоть, но через минуту падает и плачет от боли.

– Она, прежде чем помочь, будет с удовлетворением травить меня, что была права. Потом, конечно, впадет в панику.

– Сейчас уже речь не о том, кто прав, а о том, чтобы тебе стало легче, любимая.

Мужчина тянется к телефону.

– Подожди, подожди! – страдая, она хватает его за руку. – Что-то припоминаю.

– Как его звали? – Хамид ищет номер в своем телефоне.

– Русский, украинец или поляк?

Супруги думают об одном и том же человеке, и им уже легче, так как они видят приближающееся избавление.

– Черт возьми, не помню!

– Я тоже. У него было такое интернациональное имя, только произносил он его как-то странно.

Марыся морщит лоб, но боль охватила все ее тело, и мозг не работает на привычных оборотах.

– Есть! – Хамид с гордостью поднимает руку. – Я умно записал: «Доктор по позвонкам». Вот!

Довольная Марыся слегка похлопывает его по колену.

– Сейчас не слишком поздно? Или скорее слишком рано?

Она смотрит на будильник на тумбочке.

– Черт! Только четыре утра!

– Это Саудовская Аравия, уже прошла первая молитва, значит, можно звонить, – улыбается немного расслабившийся Хамид.

– А кроме того, он доктор, у него дежурство двадцать четыре часа в сутки. Прежде чем окончательно выбирать эту профессию, подумай об этом.

Он выразительно поднимает брови.

– Здравствуйте, доктор, – говорит он в трубку, ловко избегая произносить забытое имя. Это Хамид, Хамид бен Ладен. У меня небольшие проблемы с женой. Нет, не супружеские.

Он смеется, с облегчением вздыхая и радуясь чувству юмора собеседника. Он убедился, что имеет дело с настоящим медиком.

– Спасибо тебе большое. Буду тебе очень благодарен.

– И что? – спрашивает Марыся.

– Будет здесь через пятнадцать минут. Ты не должна двигаться. А зовут его Григорий. Уф!

Хамид встает и быстро направляется в ванную, потом в гардеробную.

– Хорошо все же, что мы тогда поехали в тот парк Тумама. Аллах нас направил.

* * *

– Тебе не о чем беспокоиться, ты молодая, – утешает Марысю Григорий после десяти массажей и азиатской терапии китайскими банками и ультразвуком. – Не ты одна в таком возрасте узнала, что такое боль в спине. Ты должна теперь быть внимательной и думать. Помни, что эта болезнь любит возвращаться.

– Что за жизнь! Почему это со мной случилось?! Люди поднимают тяжести постоянно и ничего, а меня сразу схватило, – жалуется женщина.

– Слушай, чуть не забыл! – доктор открывает ящик письменного стола и с удовольствием достает оттуда свой фирменный конверт.

– Что это? Ты даешь мне взятку?

– Тебе бы хотелось! – смеется Григорий, строя забавное выражение лица.

– Так что это?

– У меня два приглашения от моей пациентки на суперскую вечеринку.

Он вручает Марысе приглашение, на котором – только информация о танцевальном вечере у бассейна и адрес.

– Кто это организует? Нет ни имени, ни фамилии – ничего, – удивляется Марыся.

– Это прием у саудовской принцессы, – таинственным шепотом сообщает доктор. – Они всегда так выглядят. Она ведь не может объявить открыто имя, чтобы это не попало в руки кого-нибудь из нравственно-религиозной полиции. А то будет приговорена. Такая конспирация.

– Ого!

– Ты была когда-нибудь во дворце?

– Нет! Разумеется, нет!

У Марыси от волнения щеки залились румянцем.

– Но это же не именно для нас. Может, она не желает видеть чужих. Она нас не знает.

– Что ты говоришь?! Там будет более сотни людей. А если я получил лишние приглашения, то могу привести с собой, кого захочу, – поясняет Григорий. – Вообще их было три. Одно взяла Грейс, одно для меня. Осталось то, которое я охотно отдам тебе и твоему мужу. Пусть он тоже увидит, как развлекается правящая каста в его собственной стране.

– Спасибо, спрошу у него, но не знаю, что на это скажет Хамид. Он в молодости немного имел дело с такими людьми и не очень хорошо вспоминает тот период, – говорит она обиняками.

– Приходите! Не давайте себя уговаривать! Будет что-то экстраординарное! – искушает парень – завсегдатай вечеринок. – И мне будет веселее. Если не хотите ехать на автомобиле с саудовскими номерами, я подъеду к вам с водителем из больницы. Будем инкогнито, – по-прежнему убеждает он, что в общем-то не нужно, так как Марыся очень хочет увидеть королевскую жизнь, и ей это необычайно интересно.

Теперь она должна мучиться, чтобы убедить мужа, но он крепкий орешек.

– Марыся, я знаю этих людей слишком хорошо. Все те же люди, поверь мне, – серьезно говорит он.

– Не обобщай! – нервничает жена. – Если нам не понравится, через пять минут можем уйти, разве нет? – применяет она последний аргумент. – Этот прием организуют на Аль-Тахасусси, до дома рукой подать.

– Не уверен… – все еще колеблется Хамид.

– Да?! Прекрасно! – женщина повышает голос. – Никуда вместе не выходим, ни с кем, кроме мамы, не видимся, живу, как типичная саудовская жена, заключенная в золотой клетке, а когда представляется такой случай…

У нее перехватывает дыхание, когда она выкрикивает свои обиды.

– Такой ты деспот?! – она почти плачет, что на мужчину действует мгновенно.

– Любимая!

– Эти свои нежные словечки можешь оставить себе. Они не подтверждаются поступками!

– Если ты так ставишь вопрос, то мы можем пойти. Не думал, что какая-то вечеринка принцессы так для тебя важна.

– Вот видишь! Потому что ты вообще меня не понимаешь!

Марысе становится обидно.

– Мы не должны идти, – наконец говорит она.

Она выглядит, как маленькая побитая собака, что по ней сразу видно.

– Я вообще уже не хочу туда идти! – вздыхает она жалобно.

– Что ты! Поедем! – Хамиду жаль жену. – Но вначале для поднятия настроения поедем покупать тебе новые, королевские одежды.

– Ух ты!

Еще всхлипывая, Марыся шутливо постукивает его кулачком по плечу. Про себя она думает, что муж к ней слишком добр. Устроила ему небольшую супружескую сцену, всыпала ему по первое число, а он в награду за такое паршивое поведение купит ей шмотки! «Боже мой, как же тебя благодарить за такого парня?! Наверное, пойду помолиться в мечеть, а может, к американцам на воскресное богослужение?» – думает она, потому что по-прежнему не знает, какой Бог ее и какому она должна произносить молитвы. «Бог един, – сама себе поясняет она. – Наверняка Ему достаточно моей благодарности и беседы. Не обращусь ни в какую веру в таком зрелом возрасте. У меня слишком большое раздвоение моего религиозного сознания». Она слегка улыбается и прижимается к удивленному переменой ее настроения Хамиду.

– Если не хочешь, то не пойдем, – шепчет она, нежно его целуя, а он думает, что с ума сойдет от перемен настроения жены.

– Нет, я хочу, даже мечтаю об этом! – взрывается смехом Хамид и ведет любимую в спальню.

* * *

Григорий подъезжает за бен Ладенами точно в назначенное время. Супруги застигнуты врасплох, потому что вместо развращенной грубой Грейс видят рядом с доктором молоденькую и красивую воспитанную девушку.

– Привет, я Магда, – она представляется по-польски, ничуть не смущаясь. – Я две недели назад приехала в Эр-Рияд из Ирландии и уже иду на пати во дворец принцессы. Вот это повезло! – смеется она задорно.

– Да, ничего не скажу, – Марысе девушка сразу приходится по душе. – Я живу здесь уже три года, и только сегодня была удостоена чести, – признается она.

– Чудесно! Жизнь прекрасна!

Молодая полька излучает радость. «Все может случиться! То попадаешь в переплет и несчастлива, а через минуту переживаешь прекраснейшие моменты своей жизни», – определяет она апофеоз земного существования.

– А что ты здесь делаешь? – интересуется саудовка.

– Я медсестра и работаю в клинике Аль-Хаммади. Там же, где и Григорий. Прекрасная больница! А какое оборудование! Ох!

Она даже подскакивает на сиденье.

– Здесь так светло! Столько неона! Это метрополия!

Все ее очаровывает и всем она восхищается.

– А где ты до этого жила? В Ирландии?

– Да, в такой небольшой дыре с названием Корк на юге страны. Буквально польский городок, говорю тебе.

– Не понимаю. А почему?

– Эмиграция, дорогая. Вся молодежь вылетает из Польши в поисках заработка. В доме над Вислой для нас будущего нет, нет шансов заработать, – отвечает она грустно.

– Некоторые говорят, что уже лучше, – Марыся вспоминает слова Лукаша и его уговоры перенести бизнес и открыть его в Польше.

– Да, может, и лучше, но только для богатых. Если заработал денег за границей, то потом можно на родине вполне неплохо устроиться, – просвещает собеседницу Магда.

– Господа! Уже подъезжаем! – Григорий поправляет рубашку с гавайскими пальмочками и массирует выбритую голову. – Ну, попробуем королевской жизни!

– Это здесь? – спрашивает Хамид дрожащим голосом.

– Да, а что? Ты знаешь это место?

Саудовец смотрит на мраморный дворец.

– Причем хорошо. Слишком хорошо, – со злостью шепчет он сквозь зубы. – Мириам, выходим!

Он хватает жену за руку.

– Почему? Что происходит? Как это? – спрашивают пассажиры наперебой.

Ничего не понимающий водитель (такой, видимо, много повидал), не обращает внимания на крики, и уверенно въезжает в ворота.

Охрана останавливает автомобиль у первого шлагбаума, проверяет приглашения, но только их количество, открывает багажник и осматривает колеса.

Въездные ворота закрываются и следующие еще закрыты. Прибывшие словно в ловушке. Хамид уже не может выйти, а его волнение передается остальным. Все неуверенно оглядываются и тяжело дышат, испытывая давящее чувство клаустрофобии.

– А как часто ты здесь бывал? – саудовец бросает вопрос Григорию.

– Что ты, в первый раз! Это слишком высокий порог для моих хамских украинских ног, – искренне признается он, улыбаясь при этом от уха до уха.

Всем это слегка поднимает настроение.

– И все сорвется, если мы смоемся. Ведь мы идем не к черту, а только в гости, – нервно смеется он.

– Правда, правда, – поддакивает Магда.

– Не знаю, что вдруг на тебя, Хамид, нашло? – говорит Марыся мужу с претензией в голосе. – Если ты так не хочешь идти, то нужно было отказаться, а не держать рот на замке, а теперь строить из себя нечто!

Марыся разозлилась не на шутку.

– Ты можешь испортить человеку любую радость!

У нее из глаз сыплются искры.

– Это дворец Ламии! – саудовец информирует ее театральным шепотом. – Она нас не приглашала, поэтому будет похоже, словно мы к ней напросились.

– Черт побери! – Марыся все осознает и сейчас тоже чувствует себя не в своей тарелке.

«Так, к сожалению, выглядит вечеринка к неизвестно кому и неизвестно куда», – приходит к выводу она.

– Да, ты был прав. Хочешь-не хочешь, я должна это признать.

– Что ты так убиваешься? – успокаивает Магда.

– Ты знаешь цацу, которая живет в этом дворце? – Григория забавляет ситуация. Так это же прекрасно! – он похлопывает оторопевшего и взбешенного саудовца по руке. – Не психуй! А как эта принцесса ведет себя на людях? У меня в клинике всегда разыгрывает особу голубых кровей.

– Она не разыгрывает. У нее такой характер. Она играет, когда бывает очаровательной и дружелюбной.

– Ой, Хамид, Хамид! Ты преувеличиваешь! Я провела с ней не один час на посиделках, и она была искренняя и непосредственная. Ты просто относишься к ней с предубеждением, – говорит Марыся с подколкой, наблюдая за мужем. – В те все историйки о ней мне не хочется верить. Люди сплетничают и оговаривают других из зависти.

Она приходит к такому выводу, но ее муж озлоблен.

– Черт возьми! Так вы тут будете чувствовать себя вольготно! – приходит к выводу Магда. – А я не знаю никого, о чем мне говорить?!

– Ты, моя дорогая, со всеми находишь общий язык, поэтому не сгущай краски.

Доктор берет девушку за подбородок и притягивает ее лицо к своему. Теперь бен Ладены понимают, какие отношения между этими двумя.

– Welcome, welcome! – слышат они веселый голос, когда наконец подъезжают к главной лестнице, на верхних ступенях которой стоит красивая хозяйка.

– Ой, какая приятная неожиданность! – радуется она, видя прибывших гостей. – Мириам! Как долго мы не виделись! Почему ты не подавала признаков жизни? Я думала, вы еще на отдыхе, – говорит она. – Хамид, это не твоих рук дело?

Она протягивает руку своему бывшему парню.

– Так получилось… Мы недавно вернулись… Замотались… – поясняют они, а польско-украинская пара стоит за ними и смущенно ждет своей очереди.

– Знаю, что ты хотела учиться, – Ламия все помнит. – Но где, моя хорошая? Ведь Университет принцессы Нуры еще в проекте! – шутливо говорит она.

– Наверное, пойду в Университет короля Фахда.

– Хороший выбор. Они выпускают неплохих специалистов.

Хозяйка оглядывается и прерывает болтовню со знакомыми. Участники вечеринки текут сплошным потоком.

– Поговорим позже, – шепчет она Марысе на ухо. – Ты от меня уже не отделаешься, не дам тебе сбежать. Помнишь о наших планах?

– Ну, да, – неуверенно поддакивает Марыся. У нее все еще свежи в памяти рассказы мужа о выходках и безнравственных поступках принцессы.

– Не говори, что тебя это уже не интересует, – принцесса разочарована.

– Ламия, дорогая, дай и мне поцеловаться! – Григорий наконец не выдерживает и проталкивается вперед. – Позволь представить мою новую подругу Магду.

С гордостью он показывает на свою спутницу.

– Ах ты разбойник! Где ты находишь таких красивых девушек?

– Это полька, медсестра. Работает со мной в больнице. Новые кадры из Европы.

– Эй, Мириам, может, возьмем девушку к нам в фирму? – Ламия кует железо, пока горячо. – Такие люди могут пригодиться как экспертная и собственно медицинская помощь. Я уже составила приблизительный план. А сейчас вы входите и развлекайтесь!

Она показывает рукой на сводчатую галерею, которая ведет во дворец.

– Еще увидимся. Ведь вы не уйдете через пять минут? – смеется она, кожей ощущая неприязнь Хамида.

– Ну, зачем же! Почему? – говорит неискренне Марыся. – Ведь мы только что пришли!

Она чувствует стеснение, потому что врывается на прием к знакомому человеку без личного приглашения. А принцесса к тому же сразу берет быка за рога, напоминая о совместной деятельности. Молодая, неопытная в делах женщина точно не знает, как поступить. Муж своими рассказами настроил ее очень негативно по отношению к принцессе, но с другой стороны, его версия событий из прошлого отличается от той, которую представила Ламия. А может, есть еще какая-нибудь? Может, именно она объективная и правдивая? У Марыси каша в голове.

«Пожалуй, посоветуюсь с мамой, – решает она наконец. – Я ей больше всех доверяю. Она в этом вопросе наверняка лицо незаинтересованное. Но, черт возьми, я уже взрослая девочка и хотела бы самостоятельно принимать решение! Я взрослая, а побегу к мамочке, чтобы она решила, – делает неутешительный вывод она. – Ну я и бездарь! Хватит уже, чтобы все говорили мне, что я должна делать, и управляли моей жизнью! Я замужем, я мать…»

– Мириам, почему ты так притихла? – Хамид елейным голосом отрывает ее от размышлений. – Ну, мы и влипли. Вот так выглядят вечеринки, на которые организатор тебя не приглашал.

– Оставь меня в покое! – огрызается она недовольно и из-за того, что сюда пришла, и из-за своего мягкого характера, и из-за неумения принять решение. – Если тебе не нравится, то можешь идти домой!

Она бесится, а муж, которому устроили нагоняй, даже поднимает брови от удивления. Он не рассчитывал на такую реакцию.

Его жена быстро шагает вперед, туда, куда направляется множество приглашенных. Хамид, опустив голову, следует за ней. Каждую минуту они наталкиваются на улыбающихся слуг, которые показывают направление, или кельнеров, предлагающих напитки. Алкоголь всякого рода льется рекой в буквальном смысле слова. На маленькой площадке фонтан, из которого бьет шампанское, шипя от скопившегося газа. Все подставляют бокалы и радуются, как дети, слизывая напиток с мокрых рук. Рядом на столе стоит другой водопад, из него течет горячий шоколад, в который обмакивают фрукты, нанизанные на шпажки. Посреди сада большой, может, двадцатипятиметровый бассейн, обложенный мрамором, вокруг зеленая искусственная трава. Там тоже стоят многочисленные столики и стулья, много цветочных горшков с экзотическими растениями. Вокруг – переносные климатизаторы и увлажнители воздуха, окропляющие всех брызгами летней температуры. Кажется, гости (пожалуй, их уже сотня) прекрасно развлекаются, но их стеснение проявляется в громких разговорах и взрывах неискреннего смеха. Никто не выпускает из рук бокал или рюмку с алкоголем, который здесь, в Саудовской Аравии, строго запрещен и на вес золота. Но во дворце принцессы ни в чем нет недостатка, а угощение наивысшего качества. Закуски выставлены на длинных столах в отдалении, ближе к центру сада, под навесом. Кроме готовых блюд, которые ожидают голодных на тарелках, блюдах в подогреваемых емкостях, повара тут же готовят прямо на огне. Уже стоят очереди за шашлыками из ягненка, темпурой из гигантских креветок, кебабом из цыпленка, говядины или баранины с азиатскими макаронами с овощами, приготовленными в больших воках. Но самое большое удивление вызывает больших размеров ягненок, запеченный целиком и нафаршированный рисом с изюмом и миндалем. Он находится на отдельном столе в большом серебряном блюде. Искусный повар большим ножом отрезает тонкие пласты сочного мяса.

– Неплохо, неплохо, – Марыся стоит посредине сада и зачарованно осматривается. – На таком приеме я еще не была.

– Что ж, принцесса, как всегда, должна быть самой лучшей. Лучше всех посольств вместе взятых, которые на приемах по случаю народных праздников не подают даже половины этого, – говорит Хамид голосом, полным скептицизма. – Ты, конечно, знаешь, за чьи деньги так прекрасно развлекается эта толпа? – все еще критикует он, презрительно кривя губы.

– За твои? За мои?

У нее уже сложилось представление об отношении мужа, который делает все, чтобы испортить ей выход в свет.

– Чтобы ты знала! Частично и за мои, так как нефть, такая же королевская, как и каждого гражданина Саудовской Аравии, – сообщает он ей в бешенстве.

– Ты что, коммунист? – Марыся решает огрызнуться. – Всем поровну? У вас есть королевство, каким вы чертовски гордитесь, король и его многочисленная семья. Средства на содержание монархии велики. Кроме того, ваши правители еще не так уж плохи! Делятся, значит, хоть немного дают обычным людям. Я уже видела демократию, например в Ливии, где правители складывают все нефтедоллары в собственные карманы, и карманы своей семьи, и жополизов, а общество получает фигу с маслом.

– Значит, ты считаешь, что все окей?

– Такова цена представительства.

– Наверное, у тебя все в голове перевернулось. Скорее всего, у тебя помрачился разум от богатства! У тебя бельма на глазах, подгибаются ноги. Ты просто вся дрожишь от радости, что тебя сюда пригласили и что ты присоединилась к элите, – строго оценивает он жену.

– У тебя не все в порядке с головой! Ты богач, а завидуешь другим людям с деньгами и тому, как они с ними могут обходиться?! – выкрикивает Марыся, потому что вдруг ее осенило. – Ты прежде всего завидуешь их положению, вот что! Потому что даже при своем достатке ты никогда не поднимешься на такой пьедестал! Знаешь что, отвали! Иди изливать свою печаль в другое место!

Она поворачивается и быстро идет к Григорию и Магде, которые стоят среди большой группы гостей, развлекаясь и смеясь во все горло.

– Что происходит? – спрашивает молодая полька, так как по лицу Марыси можно все прочитать. – Твой бесится? Он не любит эту принцессу, да? Так она же прекрасная баба!

– Он знал ее в молодости. Не принимает во внимание тот факт, что люди могут измениться, – сдержанно поясняет она.

– Знаешь что? Она с ходу предложила мне работу у себя за зарплату опытного врача! – Магду уже купили с потрохами. – А я ведь простая медсестра!

– Сколько она тебе предложила? Извини, что спрашиваю, но просто из любопытства.

– Десять тысяч долларов в месяц! – выкрикивает девушка счастливо, таращит при этом голубые круглые глаза. Представляешь себе?

– Ну и транжира! – Марыся тоже в шоке. – И что же ты должна делать за эти деньги? Ведь она молода и здорова, не требует ухода.

– Сказала, что, несмотря на возраст, у нее есть фонд на получение медицинской помощи. Она в юности попала в аварию и чудом выжила, поэтому проблем с получением согласия на использование бюджета не будет. За две недели все уладит.

– Но на самом деле что ты будешь делать? Что она вытянет деньги, я знаю. Зачем ты ей нужна?

– А я знаю? Кто будет допытываться? – беззаботно отвечает девушка. – Дает деньги – бери. Я не буду проводить расследование – что, для чего. У принцессы такой каприз, а я только этим воспользовалась.

– Переходишь на ее спонсоринг? – Марыся беспокоится, потому что знает, что это значит. – Ты отдаешь себе отчет, что будешь от нее полностью зависеть? От нее будет зависеть, продлевать тебе визу или нет. Она будет давать согласие на выезд в отпуск. Ты наверняка должна будешь жить там, где она захочет, выполнять всю работу, которую тебе поручат. Спонсоринг на Ближнем Востоке напоминает рабство. Работник полностью зависит от своего патрона.

– Не морочь мне голову! – Магда бесится. – С таким подходом, как у тебя, я бы далеко не ушла. Я иду развлекаться, потому что не хочу прохлопать такую прекрасную вечеринку!

Она оставляет Марысю одну.

«Я только хотела ее предостеречь, – разочарованно думает Марыся. – У меня есть опыт жизни в арабских странах, а она только что приехала и будет плутать, как ребенок в тумане. Но это уже ее дело, меня это не касается!»

Она берет следующий бокал шампанского у подошедшего кельнера и, заинтересовавшись веселыми криками, идет за высокую живую изгородь.

– Еще! Еще! Еще! – вокруг большого размера джакузи образовался кружок подзадоривающих зрителей, которые в возбуждении хлопают в ладоши. – Еще раз! Давай!

Марыся проталкивается сквозь толпу. Ее глазам открывается ванна с курящейся паром горячей водой и многочисленными обнаженными телами. Все расположились по краю на подводной лавочке. В самом центре Грейс, жена Григория, с мускулистым темнокожим мужчиной. Ее муж стоит поодаль, наблюдая. Заметны подергивающийся мускул на его щеке, стиснутые зубы и вздувшаяся на лбу вена. Несмотря на внутреннее возбуждение, Григорий, которому наставляют рога публично, кричит и радуется с остальными. Грейс издает последний громкий крик, а совокупляющийся с ней мужчина – горловой рык. Силач встает вместе с сидящей на нем любовницей, держа свои черные лапищи на ее белых, порозовевших ягодицах. Женщина, расслабленная горячей водой, алкоголем и сексом, сползает в воду, бурлящую пузырьками, а парень показывает всем собравшимся свою полную боевую готовность. Женщины подскакивают и пищат, как маленькие девочки. У мужчин более кислые мины: от зависти у них сперло дыхание.

– Самореклама, – Григорий выбирается из толпы, так как у него нет желания больше смотреть на это.

Шокированная Марыся стоит как вкопанная и не может оторвать глаз от места разврата.

– Прекрасно? Понравилось? – слышит она саркастический смех над ухом. – Такие вечеринки хочешь у нас дома устраивать?

Хамид хватает ее за талию и, тяжело дыша, прямо смотрит ей в глаза.

– А может, ты в молодости участвовал в чем-то подобном и сейчас так бесишься, потому что не можешь к ним присоединиться? – огрызается жена.

Молча, как по команде, они вдвоем проходят через сад и быстро направляются к воротам. Они видят, как вечеринка в каждом закоулке дворца превращается в оргию. Все гости уже сильно заправились алкоголем и наркотиками, запах которых распространяется в воздухе белым облаком. Супруги замечают красивую принцессу. Ламия не принимает участия в развлечении, стоя на верхней ступеньке лестницы, ведущей в залы, спокойно наблюдает за участниками. Неизвестно, какую она преследует цель, организовывая такого рода приемы.

На выходе часть наиболее приличных приглашенных. Они не задерживают мутавву. Он бежит в крыло принцессы, входит в сад, в котором развлекаются гости, останавливается над джакузи, полное нагих разноцветных тел, и смотрит на них сумасшедшим взглядом. Он дергает от бешенства свою длинную растрепанную бороду. Платок смешно перекосился, полы его черного шелкового плаща с золотыми полосками развеваются во все стороны.

– Эй, старик! Ну, ты и нарядился! – самый отважный завсегдатай шутит над гостем. – Классные шмотки, но ты, наверное, ошибся вечеринкой.

Те, кто это слышит, прыскают от смеха, но большинство гостей заняты собой.

– У тебя сексуальная бородка!

Сильно выпившая Магда, в чем мать родила, поднимается из джакузи и показывает пальцем на возмущенного представителя полиции нравов.

– Вот это да! Он так переоделся, или нет? – глупо спрашивает она всех вокруг. Веселое общество не знает, что об этом думать или что с этим делать. Но от неуверенности лица у них несколько вытягиваются.

– Грех! Грех и разложение! – мутавва наконец обретает голос и уверенность и начинает размахивать над головой длинными руками.

– Содом и Гоморра! Вас ждет кара! – кричит он громогласно. – Адские муки вас настигнут, но помните, что и на земле вы можете ответить за свои гнусности!

Большая часть пристыженных и немного уже испуганных участников вечеринки поспешно прикрываются полотенцами или своей одеждой и стремятся выйти из воды.

– Не пугай гостей, Абдалла!

Мутавва поднимает взгляд и видит в некотором отдалении развратно усмехающуюся принцессу, которая стоит, эффектно опираясь на невысокую коринфскую колонку.

– Не беспокойтесь, в каждой семье встречается какой-то придурок или убогий.

Ламия презрительно смотрит на пришедшего, подходит к джакузи и одним движением руки расстегивает кнопки на плечах платья. Нежный шелковый материал медленно падает, открывая полностью обнаженное прекрасное тело. Все гости, снова расслабившись, в прекрасном настроении веселятся и кричат «браво». Принцесса, не отводя взгляд от мутаввы, входит в горячую пузырящуюся воду на золотых пятнадцатисантиметровых шпильках.

Благотворительная организация

– Как там университет? – принцесса звонит Марысе после этикетных трех дней. – Много учишься?

– Шутишь? – собеседница не в настроении. – Если так и дальше пойдет, то больше буду сидеть дома, а не на занятиях.

– А что происходит? Помню, что ты была довольна.

– Ты не знаешь, как заведено? Все это распоряжение сверху! От твоей семейки!

– А, ты говоришь о принудительном свободном… – понижает голос Ламия.

– Именно так! Я этого не понимаю! Здесь используют каждую возможность, чтобы лениться. Пару случаев очередного заболевания гриппом, на котором только фармацевтические фирмы сколачивают капитал, – и уже закрываются школы, университеты, даже детские сады! Слышала, что общественные заведения тоже вынуждены идти в принудительный, но, разумеется, оплачиваемый отпуск. Жить можно, но если кто-то хочет вести активную жизнь, что же делать?

Марыся выбрасывает из себя злость по поводу ситуации, заточившей ее в доме.

– Говорят даже, чтобы никуда не выходили, не таскались по торговым центрам или ресторанам.

Марыся слышит, как вздыхает принцесса, а потом тихо хихикает.

– Что тебя так веселит?

– Твоя наивность, – говорит Ламия уже вполне серьезно. – Ты думаешь, что речь идет о гриппе и лекарствах от эпидемии?

– А о чем?

– Очередное политическое решение. Думаешь, что все саудовцы довольны нашей монархией? Думаешь, им нравится, что ими испокон веку правят старцы, которые купаются в невообразимой роскоши? Даже члены правящего рода бесятся, что ни у кого из молодых нет шансов взобраться на самую вершину. Пока глубокие старики вымрут, у них поседеют виски. Арабская весна к нам тоже приблизилась, но как только угроза переворота становится реальностью…

Женщины слышат в трубках гудки, свидетельствующие о том, что их разговор окончен. Но трубку не вешала ни одна из них. «На прослушке я или эта богатая новоиспеченная саудовка?» – думает Ламия.

Она глубоко задумывается над тем, что говорила, безотчетно стуча телефонной трубкой по ладони. «С меня хватит, – говорит она себе мысленно. – Хватит! Вся эта монархия мне до задницы, рано или поздно она должна пасть». Она вспоминает свой последний визит во дворец дедушки. Два дня назад она решила лично получить дурацкое разрешение на то, чтобы основать благотворительную организацию. Она не хотела стать жертвой бюрократии и думала сократить процедуру, направляясь сразу к главному человеку, который все решает. Вместо того чтобы поговорить о ее благородной деятельности, похвалить, поинтересоваться, что она хочет сделать для этого бедного порабощенного народа, родственники сразу перешли к конкретике – самому больному месту. Начала «не родная» бабушка.

– Моя дорогая! Ты не считаешь нужным покончить с этим твоим развязным стилем жизни? – метко ударила она.

«Неужели Абдалла донес им о том, чему был в последний раз свидетелем?» – задает себе вопрос принцесса. «Разумеется, да! – также быстро отвечает она себе. – Он по трупам добирается до цели. И не надоест ему! Если он так меня презирает, то зачем я ему?»

И вдруг до нее доходит: «Он хочет мне отомстить за мои грехи здесь, на земле!» Ее даже затрясло от одной этой мысли, потому что она знает характер и подлость двоюродного брата. Отдает себе отчет, что парень проявил бы невообразимую изобретательность.

– Не знаю, о чем ты говоришь, – отвечает она, делая невинные глаза и одновременно подсаживаясь к дедушке, беря его за слабую, испещренную печеночными пятнами руку. – О чем речь, дедушка? Может, ты как мой ближайший родственник объяснишь? – уколола она ненавистную бабу.

– Любимая, ты должна выйти замуж, – услышала она окончательный приговор. И это не было произнесено доброжелательно, как тысячу раз ранее, а твердым голосом, не допускающим возражения.

– А какого суперкандидата ты нашел для своей любимой внучки? – пошутила она.

– Дитя мое, не слишком много тех, кто хотел бы взять такой залежалый товар, – старик выказал непривычную искренность. – Говорю прямо. Наши принцы могут взять в жены девушек моложе, красивее, менее требовательных и менее испорченных.

При этих словах он поджал свои посиневшие, трясущиеся губы. «Я проиграла, – подумала Ламия в эту минуту. – Проиграла окончательно, потому что потеряла поддержку единственного человека, который меня защищал. Зачем мне нужна была эта вечеринка? – жалеет она слишком поздно. – На кой черт она мне была нужна?!»

– И кто он? Все тот же упрямый ухажер? – хочет она убедиться.

– Да. Только Абдалла в тебе заинтересован. Твердит, что он, как человек глубокой веры и невинности, в состоянии был бы тебя наставить на путь истинный…

– Истинный?!

У принцессы все внутри просто закипает.

– Он был так же очень благороден, когда меня трахнул в зад, когда я была еще ребенком?! – взрывается она, а у дедушки расширяются глаза. Но кроме удивления Ламия увидела в них только холод и осуждение.

– Как ты смеешь так говорить! – включается в разговор псевдобабушка. – Немного почтения к старшим, ты, девка!

– Я девка?! – принцесса не выдерживает и еще больше повышает голос. – А он безукоризненно соблюдает традиции?!

– Легко бросать обвинения, – старец почувствовал себя уставшим после беседы и медленно, опираясь на трость, пытается встать.

– А что? Я должна предоставить свидетелей? – высмеивает Ламия действующие правила шариата. – Двух мужчин, не так ли?

Она взрывается саркастическим смехом.

– Так обязывает закон, – снова ненавидящая ее женщина старается ее уесть, но делает это с присущей ей глупостью и совершенно бездумно. – Если ты его не соблюдаешь, высмеиваешь – это все равно, что смеешься над религией и Кораном, а это уже грозит…

– Ты, идиотка, считаешь, что мой сластолюбивый двоюродный брат Абдалла, намереваясь меня изнасиловать, взял бы с собой двух приятелей-мутавв?! – разъяренная Ламия внезапно прерывает речь благородной госпожи. – Ты думаешь, что он сделал бы это при свидетелях?! Что за страна, что за люди?! – выкрикивает она и быстро идет к двери.

– И что это за закон, который обрекает изнасилованную девочку на позор?! – добавляет она, уходя.

Она хотела добавить: «Что за правители нами руководят?!», но в последнюю минуту прикусила язык. «Я им отплачу тем же, – пообещала она себе в душе. – Так ко мне относиться! А я, наивная дурочка, думала, что, по крайней мере, дедушка меня любит». Она чувствовала себя обманутой и обиженной и еле сдерживала слезы. «Те, кто утверждает, что эта страна только формалин и гниль, правы», – думает она и принимает окончательное решение.

До сих пор она не знала, как реализовать свой план уничтожения семьи, но во время разговора с Марысей, ее внезапно осенило.

– Я уже знаю, к кому обратиться! – выкрикивает она, когда беседа с молодой женой бен Ладена прерывается. – Бен Ладен! Усама! «Аль-Каида»! Это единственная реальная сила, которая может уничтожить королевство. Не остановлюсь ни перед чем, ведь моя противная семейка не колеблется, нанося мне обиды. Конец большинства из них уже близок! Проваливай, дедушка, в гроб, туда, где тебе самое место!» – после этого Ламия просто подпрыгивает и потирает ладони со страшной улыбкой на губах. Ее радость прерывает звонок телефона. Воодушевленная принцесса мгновенно поднимает трубку.

– Эй, что-то нас разъединило, – слышит она спокойный голос Марыси, которая невинно спрашивает: – О чем мы говорили?

«Это мне только и нужно!» – Ламия довольно улыбается себе под нос, а ее черные глаза сужаются до щелок.

– Любимая моя! Собственно, я как раз хотела тебе рассказать, что мы можем начинать нашу благотворительную деятельность, – сообщает она триумфально. – Если у тебя в учебе небольшой простой, то мы можем сразу закончить остальные формальности.

– Да? А какие?

Марыся не знает, что ответить, так как не давала добро. Даже не удосужилась хорошенько это обдумать, проконсультироваться с мамой, Хамидом, может, с Кингой. Или она должна обговорить дела с каким-то юристом? Тысячи вопросов вертятся у нее на языке, но принцесса не дает ей времени для сомнений.

– Самое важное, это согласие! – пробует сбить она Марысю с толку и развеять ее скептицизм. – Что мы должны делать вместе? Подписать договор о совместной деятельности у нотариуса, открыть счет в банке и положить на него основной капитал, который задекларируем.

Говорит она это совершенно свободно, стараясь умалить минимальную сумму.

– Потом останется только арендовать место, нанять какую-нибудь секретаршу, шофера, купить служебные мобильные телефоны, какую-нибудь чепуху, – она старается заговорить зубы собеседнице.

– Так по сколько мы вкладываем в фирму? – Марыся все же не настолько прибитая и знает, что самое главное.

– Столько, сколько мы договаривались, разве нет? – Принцесса глубоко вздыхает. – Наверное, ты половину денег спустила во время отдыха, – громко смеется она, делая вид, что относится пренебрежительно к сумасшедшей величине ранее обговоренной суммы.

– Знаешь, я должна все обдумать.

Марыся, соучредитель помоложе, решает не скрывать своей неуверенности.

– Я должна обсудить это с мужем, – применяет она окончательный аргумент.

– Ну, да, – хмурится Ламия. – А я думала, что это твои деньги и что ты независима. Но, видно, я ошиблась, – гладит она Марысю против шерсти. – В конечном итоге в арабских странах каждая… ну, почти каждая женщина должна молить о согласии своего махрама, господина и владыку.

– Неправда! Вовсе нет! – возмущается Марыся, поддавшаяся на провокацию, а на губах принцессы появляется ехидная улыбка.

– Тогда что мешает, чтобы я сегодня заскочила к тебе и отвезла к юристу, а потом в банк? В начале нашего разговора ты не жаловалась на нехватку времени, а скорее, наоборот, что его чрезмерно много.

– Послушай…

Марыся колеблется, она ведь так хотела помочь детям и женщинам в этой, ой какой непростой для них, арабской стране.

– В принципе… – снова начинает и обрывает фразу она.

Единственное, что ее смущает и приводит к разладу с собой, – это неодобрение Хамида и его предостережения по поводу принцессы. «Он не может быть объективным, – быстро приходит к выводу она. – Они были любовниками. Видно, расстались с гневом и сожалением, после чего-нибудь такого каждый парень будет говорить о своей бывшей все самое плохое. Такова правда, – приходит она к окончательному выводу. – Даже идеальный Хамид всего лишь мужчина», – улыбается она, с нежностью думая о муже, которого любит настоящей, большой и чистой любовью.

– Что ты так тянешь слова? – принцесса не может вынести тишины в телефонной трубке и начинает нервничать. – Так когда нам за тобой приехать?

– В двенадцать, после молитвы. Банки и учреждения работают тогда спокойно еще пару часов. – Марыся принимает самостоятельное окончательное решение.

– Окей, тогда досвидос! – радостно выкрикивает Ламия и чувствует, словно у нее камень с души свалился. Первый пункт плана сегодня будет реализован. Она горда своими способностями договариваться. «Через пару дней, когда защелка упадет, а деньги попадут в саудовский банк, начну распускать щупальца, – решает она. – Я должна торопиться, так как эти мерзавцы готовы каждую минуту прийти за мной и насильно выдать замуж. Тогда я уже не высуну нос из-за ограды замка. Нужно упредить их действия».

– Дедушка, любимый, – шепчет она в телефонную трубку, буквально мяукая сладким как мед голоском. – Я так глупо сбежала. Извини, пожалуйста, я не хотела быть невежливой. Мне так обидно, – раскаивается она, а ее лицо становится похожим на камень.

– Ничего, ничего, внученька.

Старейшина рода говорит старческим дрожащим голосом, но слышно, что он очень доволен.

– Знаешь, что я бы для тебя с неба звезду достал, но, когда ширятся сплетни, на меня давят все больше.

– Знаю, знаю, очень хорошо тебя понимаю, – поддакивает Ламия, хоть ее слова отдают фальшью. Она кривит при этом лицо, выражающее наивысшую степень презрения. Ее черные брови сходятся, а губы кривятся. На лице не дрогнет ни один мускул. Черты заостряются, превращаясь в маску, олицетворяющую все зло, которое много лет копилось в ее сердце.

– Дай мне все же немного времени, хорошо?

– А сколько тебе его нужно? Ты уже и так достаточно долго была вольна, свободна, нужно определяться.

– Полгода? – Ламия идет ва-банк.

– Ну нет! Не преувеличивай! – старейшина протестует сильно и решительно. – Если сама найдешь себе какого-нибудь стоящего кандидата, я не буду против. Он может, даже не быть саудовцем, уже все едино. У тебя есть месяц, – оглашает он приговор.

– Что?! Месяц?! Дедушка! – кричит она расстроенно, а глава рода заканчивает разговор и кладет трубку.

«А сколько бы мне дали, если бы я не покаялась и не попросила?» – думает она в бешенстве, но уже и в панике. – Не исключено, что даже сегодня хотели меня бросить в объятия Абдаллы! Кто знает? Может, дедушка уже подписал мой брачный контракт? Ведь я не должна в этом участвовать, ни давать согласие. В раздражении она тяжело садится и каждые пять секунд поглядывает на часы, ожидая двенадцати, как своего избавления.

* * *

– Привет!

Ламия приезжает за пять минут до двенадцати, но Марыся уже готова и ждет ее в абае. «Неужели она тоже торопится? Или она тоже что-то натворила?» – спрашивает она сама себя, не веря ни в одно доброе человеческое побуждение.

Они едут к нотариусу, знакомому княжеской семье. Входят, разумеется, в ту часть, которая предназначена для женщин. Договор уже подготовлен.

– Прочитайте внимательно и подпишите внизу. Кроме этого необходимо парафировать каждую сторону.

Женщина-юрист мило улыбается и очень довольна, что представители наивысших сфер пригласили ее для оформления.

– Прекрасная благотворительная идея, – хвалит она соучредительниц. – Если вы будете нуждаться в каких-либо контактах с другими такого же рода институциями в регионе или международными организациями прав человека, могу помочь. В последнее время у меня был интересный процесс. Я обвиняла отца десятилетней девочки, который продал ее как жену семидесятилетнему старику. Дедушку я обвинила в педофилии. Дело я выиграла, и сейчас оба сидят в кутузке, – говорит она гордо.

– Туна Юнис – это вы?! – Марыся хлопает в ладоши. – Я читала об этом в прессе! Поздравляю!

– Я также кое-что читала, – подключается Ламия, но говорит это с издевкой. – Девчонка якобы не хотела возвращаться домой и молила, чтобы ее оставили у милого дяденьки, который покупает ей платьица и игрушки.

Она взрывается искренним смехом.

Остальные женщины смотрят на нее с удивлением и неодобрением.

– Что ж, прежде всего надлежит оздоровить систему, а потом создать для молодых девушек такие условия жизни, чтобы они не хотели стать товаром за миску еды или плюшевого мишку. Я не понимаю одного. Почему в нашей стране, истекающей молоком и медом, короче говоря, речь идет о нефти, по-прежнему столько семей живет на грани нищеты? – юрист задает досадный вопрос, бросая при этом на принцессу взгляд, полный осуждения и ожидания.

– Я тут не принимаю решения, скорее, наоборот. Мое отношение к таким делам проявляется в моих поступках. Поэтому я создаю сегодня организацию, которая намеревается помогать девочкам и женщинам не после свершившегося факта, а до него. Мы хотим их защитить от таких подлых действий, с какими, к сожалению, с каждым разом все чаще мы имеем дело, – серьезно сообщает она, – чем разряжаем достаточно напряженную атмосферу и сглаживаем впечатление от своей неподобающей реакции.

– Хорошо, вернемся к делу.

Уже немного смягчившись, юрист говорит характерным для этой профессии отработанным чиновничьим голосом.

– Договор вступит в силу с дня открытия общего банковского счета и вложения основного капитала, – информирует она, ставя свою подпись и печать. – До семи дней вы должны это сделать. Если до этого времени не исполните формальности, ваш контракт автоматически потеряет силу.

– Мы просто от вас едем улаживать это дело, – сообщает Ламия.

– Кто быстро дает, тот дважды дает, – довольно поясняет Марыся по-арабски пословицу[70], которая очень к месту пришлась в этой ситуации.

– А какая предусмотрена возможность окончания сотрудничества? – спрашивает она мимоходом, хоть для нее этот вопрос основной. – Где-то я видела в договоре, но сейчас не могу найти.

Она листает объемный договор.

– Статья 5, пункт 3, параграф № 1. Видите? – юрист показывает пальцем. – Каждую минуту кто-то из вас или обе сразу можете разорвать договор без объяснения причин. Достаточно прийти ко мне и снова мелко исписать пару страниц, – смеется она доброжелательно. – Надеюсь все же, что у вас все получится и вы все выдержите ради своих благородных намерений.

– Разумеется, – соучредительницы встают и, оплатив услуги, направляются к выходу.

– Сможем ли мы еще сегодня уладить дела в банке? – Марыся смотрит на часы и не верит – пролетело два часа.

– Может, откажемся от SAMBA[71], он совершенно ненадежен, поедем в британский HSBC[72], который открыт до четырех, – Ламия все подготовила прекрасно. – Мигом уладим дело в дипломатическом квартале, там нет таких очередей, как в центре.

– Спасибо за игамы[73], нотариальный договор, согласие на основание организации.

Элегантная вежливая банкирша (разумеется, в отделении для женщин) возвращает все документы.

– Сразу активируем систему on-line? – спрашивает она, а клиентки кивают. – Я помогу вам в первый раз, а дома вы сами измените пароль, – инструктирует она нервничающих посетительниц. – Фирма, которой владеют пайщики, а не назначенный председатель, de facto должна делать перечисления, в вашем случае обе соучредительницы должны в нашем присутствии ставить подписи. Обычно же, когда все торопятся и должны переводить деньги, пользуются Интернет-переводом. Установите только дневной и месячный лимит. Пожалуй, если хотите, то и без лимитов.

– Я думаю, что без, – молниеносно отвечает Ламия. – Зачем себе связывать руки и иметь ненужные хлопоты?

Некомпетентная в финансах Марыся соглашается на все. Служащая рутинно информирует их:

– Но помните, дорогие, что вы каждый раз совместно отвечаете за банковские операции. Вы получите одну карточку, что должно способствовать тому, чтобы вы вместе принимали решения, а не каждая по отдельности, – улыбается она шутливо, прищурив глаз. – А сейчас прошу подтвердить сумму основного капитала. В соответствии с нотариально подтвержденным договором каждая из вас вкладывает в наш банк на счет организации по полмиллиона долларов, то есть сумму, равную одному миллиону восьмистам семидесяти пяти тысячам риалов? – она приглушает голос, так как, несмотря на многолетний труд, редко сталкивалась с такими суммами.

– Да, – подтверждают обе.

– У вас на это неделя, – продолжает она.

– Хорошо, на днях сделаю перевод, – Ламия лжет не моргнув глазом: на всех ее счетах пусто, как всегда.

– А можно сразу оплатить наличкой? – нервно спрашивает Марыся. – И обязательно ли в риалах? Не могу ли я в долларах? – когда она задает вопросы, у нее все больше бледнеет лицо.

– Нет проблем, – менеджер похлопывает ее по руке, подбадривая. – Создадим счет в двух валютах, которым вы сможете пользоваться попеременно, если хотите.

– Это хорошо, а то я храню средства в американской валюте.

Ламия смотрит на соучредительницу краем глаза. «Неужели она такую сумму возила по всему городу в сумочке? – удивляется она и не может не улыбнуться.

– Значит, вы хотите положить деньги на счет сейчас, да? – убеждается служащая.

– Конечно, – Марыся с облегчением вытягивает пять толстых стопок банкнот, перепоясанных полосками бумаги, на которых нет никакой надписи, никакого названия банка – буквально ничего. Чистая белая бумага.

– Да… – при виде такого достатка финансистка глубоко вздыхает.

«Ну, у людей и денег! – смотрит она на доллары завистливым взглядом. – А некоторые завидуют моей скромной зарплате!»

Она возмущается, но с лица ее не сходит приклеенная улыбка.

– Приглашу сейчас кассира, чтобы пересчитала вклад и поставила подтверждение.

Она поворачивается к женщинам спиной и быстро, приказным тоном дает распоряжения.

– Еще минуточку – и все будет закончено. Может, выпьете кофе или чаю? – вежливо спрашивает она, ставя перед каждой по блюдцу с финиками.

Ламия радуется. «Пункты моего плана реализуются каскадно. Не думала, что так легко пойдет. Она, однако, еще глупее, чем я думала, – оценивает она новоиспеченную соучредительницу. – Теперь я должна поспешить. Почва горит у меня под ногами, но в таком темпе наверняка смогу. Я думала, что с ней у меня будет больше проблем, а тут все просто, какая неожиданность».

– Благодарю вас, к вашим услугам каждую минуту, – банкирша низко кланяется и вручает каждой посетительнице свою визитку. – Так как вы являетесь vip-клиентками, а я вашей советницей, если только вам нужны будут советы или поддержка, прошу звонить мне в любое время дня.

Ламия сгребает со стола платежные карточки, карту с электронными кодами и условиями договора и бросает в свою кожаную черную папку. Марыся в раздумье смотрит на это с полным безразличием. На самом деле только одна мысль занимает ее. «С банкнотами все в порядке, не помечены и не занесены в черный список. Можно теперь с ними делать что хочешь, – радуется она и вздыхает с невыразимым облегчением, осторожно вытирая при этом пот с лица. – Это, наверное, можно назвать отмыванием грязных денег. Ну я и шпионка!» – она украдкой улыбается и гордится собой.

– Сейчас еще вместе осмотрим помещение – и первый день совместной работы прошел, – руководит Ламия как шеф и спрашивает с нежностью: – Найдешь еще на это силы?

Марыся уже отошла от стресса и ужаса.

– Конечно! Я люблю заниматься делом, – признается она и по-дружески берет приятельницу под руку. – А где будет размещаться офис? На улице Короля Фейсала в какой-нибудь башне из стекла и стали?

Принцесса отрицательно качает головой.

– Нет, дорогая. Такая фирма должна находиться в удаленном и безопасном месте, – поясняет она, а Марыся с пониманием поддакивает. – Чтобы обиженные женщины или девочки не боялись и не стыдились к нам приходить. Такое идеальное положение в Эр-Рияде находится здесь, в дипломатическом квартале.

«Ну, она это все и продумала! Неплохо над этим должна была поработать!» – не может не удивляться Марыся. Она не отдает себе отчет, что принцесса при своих связях, штате прислуги и преданных ей людях провернула все это дело в полтора дня.

– Вилла красивая, но, конечно, на окраине.

Марыся оглядывается и видит, что строительные работы еще не закончены.

– А когда будет готово? Когда мы сможем внести мебель?

– Дорогая, через семь дней заканчиваем, – обещает Ламия, а мысленно добавляет, что ее уже здесь тогда наверняка не будет. Ищи ветра в поле! Дедушка и его чертова жена тоже могут искать вместе с тобой, если только смерть их прежде не найдет. «Я уже буду свободна и независима, – радуется она и просто дрожит от возбуждения, мечтая. – Я мечтаю быть где-нибудь подальше от этой чертовой страны и постоянной угрозы. Но сейчас я должна вооружиться терпением и не сделать ни одной ошибки».

Она хрустит пальцами, стараясь собраться.

– Ну ты и бойкая! – у Марыси тоже прекрасное настроение, и, довольная, она похлопывает соучредительницу по спине.

– Пойдем, поделимся тем мусором, который сегодня забрали в учреждениях, – шутит Ламия. – Вот твой экземпляр договора, банковская карточка, твой документ об оплате, карточка… – понижает она голос. В папке осталась только маленькая карточка – волшебная электронная коробочка с кодами доступа. «Не знаю, прикинуться шлангом, прикрыть ее бумагами или что-то быстро придумать».

– Я должна перевести деньги на счет за это помещение, значит, если позволишь, я займусь этим так быстро, как это возможно, – придумала она.

Дом принадлежит ее знакомому, который на данный момент находится в Англии и не имеет никакого понятия, что она использует его виллу в своих целях.

– Чтобы не упустить такой случай! – говорит она, неуверенно вертя в пальцах ключ к кодам от их общего банковского счета и вопросительно подняв брови.

– Конечно! Куй железо, пока горячо!

Марыся доверчиво соглашается. «Меня предостерегали, чтобы я с ней не связывалась, а она идеальная соучредительница, – приходит она к выводу. – У нас общие интересы как у партнеров. Действует она как буря, еще никого подобного не видела. Я должна с нее брать пример. Ее стихийность заразительна, она мне придает сил, энергии и желания действовать». Довольная и счастливая Марыся хочет как можно быстрее отчитаться перед матерью и Хамидом.

– Знаешь что? Возьми все эти бумаги, чтобы не потерялись, и пусть бюро располагается у тебя, – полная доверия, она оставляет соучредительнице документы и свидетельства. – Я не понимаю в бюрократии, зачем они мне?

Она простодушно разводит руками.

– Со временем посвятишь меня во все это, хорошо?

– Ну, конечно, – Ламия обнимает наивную женщину. – Если хочешь вернуться к семье, то лети.

Она сердечно смотрит на Марысю.

– У тебя свои сладкие обязанности, а мне нечего делать. Пережду здесь время очередной молитвы, а потом куплю нам еще телефоны «BlackBerry». Заброшу тебе твой завтра утром, окей?

– Супер! Но у меня нет своего водителя, а на такси я ездить не люблю. Никогда не известно, куда тебя такой пакистанский шофер привезет.

– Возьми мою машину! Нет проблем! Я вызову другую. В конце концов у меня есть пара машин в распоряжении, – принцесса строит невинное выражение лица.

– Ну цемки! До завтра! Жду тебя! Пока, пока! – прощаются они как лучшие подруги.


– Мама, расскажу тебе сейчас что-то очень важное! – Марыся не выдерживает и звонит прямо из машины.

– Окей, что случилось? – Дорота радуется, слыша взволнованный голос дочери, в последнее время она заметила, что ее старшая впала в депрессию.

– Сегодня мы вместе с принцессой Ламией основали собственную благотворительную организацию, – гордо сообщает она, взвешивая каждое произнесенное слово.

– Это супер! Я так рада! – поддерживает мать радующуюся дочь.

– Хамид мне рассказывает о ней такие мерзкие вещи, что и повторять не хочется. Но меня это не остановило. Люди ведь меняются, а кроме того, все зависит от того, с какой стороны смотреть на события.

– Ты права, доченька! Брошенные парни злопамятны до гробовой доски и испытывают к бывшим подругам ненависть, – высказывает свое мнение опытная пожилая женщина и хвалит Марысю: – Ты хорошо сделала, что не дала себя остановить и не слушала сплетни. Поддерживаю тебя, я за твою благотворительную деятельность руками и ногами, – смеется она тепло, и смех успокаивает дочь, которая находится уже у самого дома.

– Пока, мамуль. Сейчас меня ждет разговор с Хамидом. Посмотрим, будет ли он так же оптимистично настроен.


– Ты с ума сошла!

Муж, как только узнает о деле, кричит, как сумасшедший.

– Уж лучше было эти деньги в бумагорезке уничтожить или топить ими камин! Ты безрассудная, легковерная и безответственная! – награждает он жену эпитетами. – Ты просто глупая! – заканчивает он более обидно.

– Почему ты обзываешь?! – Марыся также повышает голос. Из-за того, что он не поддерживает ее, она уже собирается плакать. – Потому что доверяю кому-то, кого ты не выносишь? Потому что у меня другое мнение? Потому что твои оговоры бывшей любовницы на меня не подействовали?!

Она тоже может кусаться.

– Ты ее не знаешь! – цедит Хамид сквозь зубы, от волнения голос у него ломается. – А я знаю очень хорошо. Тут речь не об этих чертовых деньгах, а о том, для какой на самом деле цели она их наметила. И не обидит ли она тебя при случае, – говорит он уже мягче. – Мириам, ты самая большая любовь моей жизни, и я хочу защитить тебя от подлых, хитрых людей.

Он обнимает ее, а жена от такого признания не может уже больше злиться.

– Извини, что я тебя обидел, но…

Ему не хватает слов, он, смирившись, только тяжело вздыхает.

– Слушай, я не такая глупая, какой кажусь.

Смягчившись, Марыся садится мужу на колени и кладет голову ему на плечо.

– Во-первых, договор содержит параграф, в котором сказано, что любая из нас может каждую минуту отказаться. Во-вторых, я «отмыла» наши полмиллиона, и сейчас у нас неплохая «чистая» сумма.

Она озорно смеется.

– Ну, ты и сумасшедшая! Это была неплохая сумма на время войны, когда никто не проверяет ни номеров, ни серии банкнот! Ты рисковала! А если бы кто-то задал вопрос, откуда у тебя столько бабла, что бы ты сказала?

– Получила наследство в Йемене, – дает она быстрый ответ. – Там в банках находятся еще худшие.

Как маленький ребенок, она смотрит на своего уже немного поутихшего мужа.

– Как только что-то меня будет беспокоить, обещаю, что полечу к нотариусу и откажусь от этой задумки, – обещает она. – Окей? Расслабься! А может, удастся сделать что-нибудь хорошее для людей? Может, удастся кому-то помочь? Не прекрасная ли это цель в жизни?

– Любимая, прекрасная идея, и я никогда тебя от нее не отговаривал. Но…

– Хватит, а то я на самом деле разозлюсь!

Марыся закрывает Хамиду рот рукой, останавливая новый поток критических замечаний.

– Дай мне лучше мордочку, – шепчет она нежно, очень возбужденная сегодняшней деятельностью и новыми начинаниями.

* * *

Марыся убеждена, что ее соучредительница наверняка полночи проводит, организуя их благотворительную деятельность. Конечно, она вообще не имеет понятия, что на самом деле принцесса замышляет. Однако Ламия и сама точно не знает, но решает порыскать в Интернете. Прежде всего находит интересующее ее сообщество и блоги. Это нетрудно. Недовольных граждан в Саудовской Аравии и в окружающих ее странах множество. Свои сообщения она начинает в спокойном тоне, чтобы видеть мгновенную реакцию, подкрепить слова аргументами и убедительно говорить на тему правительства и существующей ситуации. Когда остается только с двумя собеседниками, задает короткий вопрос: «Как это изменить?» Ответа ждет долгий, как вечность, час. Кто-то ее спрашивает, есть ли у нее идея. Принцесса открыто признается, что отдала бы любые деньги, чтобы свергнуть монархию. Воцаряется тишина. Ламия приходит к выводу, что все струсили и спрятались в своих электронных норках. Она мечется по спальне, ложится и вскакивает с кровати, грызет ногти и выпивает гектолитры колы. После утренней молитвы, около четырех утра, когда она проваливается в хрупкий, нервный сон, телефон, зажатый у нее в руке, начинает вибрировать. Приходит e-mail. Отозвался человек под псевдонимом Маджахеддин. «Сколько?» – задает он короткий и простой вопрос. «А сколько бы хватило?» – спрашивает принцесса. Сердце у нее сильно колотится. Теперь она знает, что попала по нужному адресу. «Любые деньги хороши для нашего благородного дела», – звучит ответ. «Около полумиллиона долларов хватит?» Ответа женщина ждет еще час, но отдает себе отчет, что машина тронулась. У AQAP[74] свои люди везде, даже on-line. Они только и ждут случая, а Ламии именно такие сумасшедшие бойцы и нужны. «Хватит», – наконец приходит подтверждение. Принцесса падает на подушки с глубоким вздохом облегчения. Сейчас она уже уверена, что выбрала правильный путь. Разумеется, он хорош для реализации ее планов, ее вендетты и отплаты подлой семейке око за око. «Пусть все они сгорят в аду! – грозит она мысленно. – Пусть их черт возьмет!»

На следующий день она приезжает к Марысе около двенадцати. Выглядит она невыспавшейся и измученной. Кожа у нее посерела, а глаза опухли. Несмотря на молодость, по ней видно, что она не спала ночь, что страшно нервничает и что это пожирает ее изнутри.

– Дорогая! – Марыся приветствует ее на пороге. – Меня мучит совесть. Ты так пашешь, а я отдыхаю.

– Что ты! – вскрикивает принцесса радостно. – Мне тоже не помешает немного активности. Реализация планов возбуждает меня до такой степени, что когда уже легла в кровать, то так почти до утра не могла заснуть.

Она говорит чистую правду.

– О боже мой! – хозяйка просто хватается за голову.

– Королевство – за кофе! – шутит Ламия. – Прошу крепкого черного кофе, который поставит меня на ноги!

– Уже варю! Все для нашего работяги!

– Как я и говорила, купила для нас служебные телефоны «BlackBerry». Я сразу на свой вбила кое-какие контакты и тебе скопировала. Конечно, ты добавишь себе свои любимые. Мне уже звонили из общественных организаций, я получила e-mail из Бахрейна, Катара и Йемена.

– Йемена? – удивляется Марыся. – Это прекрасно! Там для нас большое поле деятельности! Феминистки становятся все сильнее, но искоренение в этой стране обычая выдавать маленьких девочек замуж – это долгая история. Знаешь, когда я там жила, участвовала в демонстрации против такого замужества.

– Да? Правда? – спрашивает Ламия автоматически.

Видно, что она не слушает, ее мало волнует, чем Марыся занималась.

– В таком случае вбей себе быстренько еще эту организацию с центрами в Сане и Адене, пересылаю тебе link. Они больше всех нуждаются, и, может быть, им первым попробуем помочь.

Разумеется, она не упомянула, что под прикрытием благотворительной организации скрывается йеменская «Аль-Каида», которая своими щупальцами оплетает страны Аравийского полуострова.

– Супер! Как же я рада! – Марыся со всем согласна, поддакивает.

Она не может ни к чему придраться. «Ну девушка и работает! – восхищается полька и решает: – Я должна с нее брать пример, а не лениться».

– Кстати, о Йемене, я к нему сентиментально отношусь, так как…

– Окей, встретимся на работе, – прерывает признания принцесса, – времени нет. Еще много чего нужно сделать. Может, нужно будет туда лететь, – бросает она мимоходом. – Эта страна в состоянии постоянной войны. В их банки уже много времени не поступают средства. А знаешь, если идет война, то самое главное – это деньги для пострадавших. Там всегда на улицах толпы женщин-нищенок и детей-попрошаек. И сейчас это повсеместно. Этим людям некуда деваться, потому что они лишились домов, у детей нет крова… – напирает она на чувства молодой матери.

– Это страшно! А когда мы туда полетим? – Марыся почти плачет. – А то знаешь, с субботы начинается учеба[75].

– Любимая, мы постараемся это сделать до конца недели.

Ламия обещает это как собеседнице, так и себе.

– Но вначале мы должны закончить организационные дела здесь, на месте.

– Конечно, конечно, – соучредительница признает ее правоту.

– Собственно, чуть не забыла! Я окончательно договорилась об аренде виллы.

Она возвращается к волнующим ее проблемам. А это значит – прежде всего к деньгам.

– Парень хочет двести пятьдесят тысяч риалов в год. Это не много за такую халупу? – спрашивает она, слегка опасаясь, что переборщила.

– Вполне разумная цена, – признает Марыся. – Моя семья за небольшой домик с крохотным садиком в охраняемом поселке платит на сто тысяч больше.

– О, видишь! У нас первая экономия.

– Ламия, как же я рада! Ну ты и оперативная баба!

– Куда там! – принцесса скромно опускает глаза и отмахивается. – Так я лечу, дорогая! Сделаю перевод на счет, подгоню рабочих, чтобы закончили виллу, и отвечу на письма. Может, ты тоже вышли какой-нибудь e-mail со своего ящика в Йемен? В конце концов, ты знаешь реалии, твой опыт может пригодиться.

Ламия щекочет честолюбие Марыси, набрасывает абаю и почти бежит к выходу.

– Ага, чуть не забыла! – она поворачивается и театрально хватается за голову. – Магда – наша первая работница. Будет у тебя землячка в фирме!

Марыся в восторге и так взволнована, что мечется по гостиной, не может прийти в себя. «Что творится, что творится! – повторяет она. – Наконец я в центре событий, у меня есть работа, цель в жизни. Признаться, в содержании дома или воспитании Нади я только мешаю специалистам-профессионалам. Они для этого созданы, а я – для более высокой цели». Марыся тянется за новым телефоном «BlackBerry» и вбивает свои контакты и любимые Интернет-порталы.

Принцесса мчит в своем направлении. Она очень довольна собой. Она действительно не спала ночь, но посеяла зерно, которое в мгновение ока проросло.

– Рам, есть задание, и не одно.

Она хватает слугу и по совместительству любовника под руку и тянет в спальню.

– Земля горит у меня под ногами. Моя семья ополчилась против меня, – поясняет она ему обиняками. – Если они добьются своего, ты наверняка потеряешь работу, если не голову, значит, в твоих интересах мне помочь.

– Ты ведь знаешь, что я для тебя все сделаю, даже безвозмездно, – мужчина тянет Ламию к кровати.

– К черту! Забудь на минуту о похоти и перестань думать этим местом! – кричит принцесса как сумасшедшая и с силой его отпихивает. – Говорю же, есть работа, и не кроватная!

– Хорошо, хорошо, – таец успокаивается, опускает глаза и, постоянно сглатывая, стараясь проглотить очередное оскорбление. – К чему эти нервы?

– Принеси из подсобного помещения мою дорожную сумку и рулон фольги. Я должна на всякий случай отложить себе кое-что уже сейчас, – сообщает она серьезно.

Ламия приходит к выводу, что несмотря на то, что стала изгоем в семье, все же она принадлежит к правящему роду. «Если начнется, то здесь может камня на камне не остаться». А девушка не представляет себе жизни в нужде. Она ехидно улыбается, гордясь своей ловкостью и дальновидностью.

– Где Магда? – спрашивает она, произнося арабскую версию имени своей новой работницы.

– У бассейна.

– Так тяни сюда эту паршивку! Я не плачу ей за загар! Очередная ленивая идиотка!

Принцесса в раздражении закусывает губу. Она знает, что с белой женщиной не может поступать так, как с азиатской прислугой. Иногда у нее появлялось желание оттаскать ее за длинные белые патлы или даже избить, ну и что с того! «Очередная лентяйка на содержании принцессы! – думает она разочарованно. – Маленькая польская неприкосновенная сучонка!»

– Здравствуйте.

В спальню входит молодая красивая, потрясающе сложенная женщина в бикини.

– Тебя не было, поэтому я решила использовать время на релакс, – поясняет она беззаботно. – Что я должна делать? Говори, и я принимаюсь за дело.

– Мы с Рамом уходим примерно через час. Ты тем временем пересмотри все мои шкатулки, ящички и шкафы и вытяни из них наиболее ценные вещи. Уложи их на кровать, будет легче паковать, – приказывает Ламия, поджимая губы.

– Так мы куда-то выезжаем? Куда? – девушка радуется, как ребенок.

– Все расскажу в свое время, – холодно сообщает работодательница.

Полька же приходит к выводу, что должна держать ухо востро, так как расположение принцессы очень переменчиво. Она ластится, как кошка.

– Хорошо, Ламия. Когда вернешься, все будет готово, – обещает она, сразу принимаясь за работу.

«Эта госпожа меняет настроение и предпочтения как перчатки, – уже поняла Магда характер своей принцессы. – Говорили мне, чтобы я не меняла спонсора, особенно на особу из правящей семьи, но я позарилась на большие деньги».

К такому выводу она приходит мысленно, так как все больше разочарована принятым решением. «Теперь нет выхода, и я должна держать рот на замке, а то долго тут не проработаю, – решает она. – Я не позволю отобрать у себя мечту о могуществе, о домике в Польше и прекрасной маленькой машинке. На этой выдре заработаю на все это в три счета и еще стану богатой молодой женщиной. Справлюсь!»

Она подбадривает себя описанием не слишком далекого будущего. «Может, года мне хватит, а потом пошлю все к черту?» – улыбается она сама себе. Молодость не любит долго держать грусть в сердце.

– Ты не менял в последнее время номер банковского счета? – спрашивает Ламия у Рама, который ведет машину. Принцесса хочет свести количество свидетелей до минимума. В конце концов, этот таец с давних лет ее слуга во всех делах.

– Зачем же? Разве я бы посмел! Кроме того, я должен на это спрашивать твоего согласия, госпожа спонсор.

Мужчина смеется, но принцесса видит в зеркале заднего вида, что взгляд у него не радостный.

– Скажи, что ты планируешь? – открыто спрашивает у нее любовник. – Потому что после последней вечеринки ты просто из кожи вон лезешь.

Он осмеливается критиковать свою госпожу.

– Не перегибай! – предостерегает женщина. – Чем меньше знаешь, тем дольше живешь.

Ламия иронизирует, хоть правда такова и есть. Она чувствует, что после всего будет вынуждена от него избавиться. Приходя к такому выводу, она чувствует, о чудо, что это ее не радует. «Неужели я стала сентиментальной? – спрашивает она сама себя. – То, что этот парень – рекордсмен в постели, не значит, что я сразу должна потерять голову. И ради кого? Для какого-то бывшего мусорщика, ради желтого вонючего раба?»

Она укоряет себя, но при воспоминании об их совместных ночах у нее в груди разгорается жар. «Черт возьми! Я все же становлюсь сентиментальной!» – фривольно улыбаясь, она смотрит в одну точку.

– В банк, госпожа? – прерывает Рам ее эротические мечтания.

– Да. Поясню тебе, что и как, чтобы потом не растерялся. Этого нам не нужно. Припаркуйся здесь, не поворачивайся ко мне и не смотри в мою сторону. Веди себя так, как раньше, понял? – произносит она строго.

– Так точно, – отвечает слуга по-арамейски.

– Идем к продавцу фруктами, я хочу арбуза, – сообщает принцесса и быстро выходит из машины.

– В автомобиле может быть прослушка, а то, что я делаю, должно остаться в глубокой тайне. Слушай! – шепчет она взволнованно. – Я сейчас переведу на твой счет пятьдесят тысяч риалов.

Принцесса говорит не моргнув глазом, а у тайца перехватывает дыхание от таких новостей.

– Пойдешь в банк и проверишь, дошли ли. Попросишь, чтобы выплатили тебе тысячу, – инструктирует она. – Остальное припрячешь для меня на черный день.

– Конечно, – поддакивает он, но его глазки превращаются в щелки. «А если я сниму все, выйду через черный ход и сделаю ноги? – проносится у него в голове. – Нет, не стоит! Через минуту меня сцапают и в срочном порядке казнят на площади Справедливости. Бессмысленно, – убеждает он сам себя, хоть ему очень трудно равнодушно относиться к такому состоянию. – Оставаясь при принцессе, я еще урву объедки с барского стола и других удовольствий буду иметь немерено».

Рам радуется.

– И что дальше? – резонно спрашивает Рам. Он хочет больше обо всем узнать.

Ответа нет. В молчании он берет у своей госпожи очередную сумку фруктов и бросает быстрый взгляд на ее лицо. Видны только бегающие глаза – так тщательно она сегодня спряталась под одеждой. Редко с ней это происходит. Если следит за собой, ситуация действительно серьезная. «Не буду обманывать ее», – решает мужчина.

– На меня можешь положиться, – произносит он уже вслух и шепчет: – Спасибо за доверие.

– Уложим наиболее ценные вещи, украшения, серебро, абаи и платья, вышитые драгоценностями. Все вместе с некоторой суммой денег закопаем в саду у виллы в ДК, – сообщает принцесса через минуту.

– А зачем? – распираемый любопытством Рам не выдерживает и невольно задает очередной смелый вопрос.

– Я должна выехать на некоторое время, хочу сохранить мое добро. Возможно, что что-то здесь изменится, вспыхнет арабская весна…

– Ты что-то об этом знаешь? Так бежим в Таиланд! Моя семья за присланные мной деньги строит в Бангкоке отель. Тебя там никто не будет обижать, не будет ни нужды, ни унижений, – соблазняет он.

Ламии очень хочется полмиллиона долларов перевести на какой-нибудь азиатский счет, выехать из Саудовской Аравии и уже никогда сюда не возвращаться. «А эти старцы и сами вымрут, – приходит к выводу она и признается себе: – Я могла бы быть с этим мужчиной и просто вести обычную жизнь». Она тяжело вздыхает – предложение ее очень привлекает.

– Что ты на это скажешь? – настаивает Рам.

Он в самом деле хочет быть с этой странной, жесткой и необычной женщиной. По-своему он влюблен в нее. Но парень также облизывается на ее богатство. Она могла бы спонсировать их семейный бизнес. «С такими деньгами мы стали бы самыми богатыми людьми в районе, а может быть, во всем Бангкоке!» – включает он фантазию и видит как наяву свой отель над каналами, о котором мечтает.

– Ламия, мы были бы счастливы, – нежно шепчет он и осторожно касается ее ладони, закрытой черной перчаткой.

– Знай свое место! – принцесса подскакивает как ошпаренная и наносит удар ему в бок. Покрывало на ее лице просто идет волнами от тяжелого дыхания.

– Не получишь ни меня, ни моих денег, – подводит она итог, словно читает его мысли. – Я здесь должна уладить одно дело, свести старые счеты. Выеду ненадолго, а потом вернусь, как все уже утрясется. Может, и поеду с тобой на выходные в Таиланд, покажешь свой рай на земле.

По-своему она все же планирует свое будущее с тайцем. Но в нем Рам не будет стоять рядом с ней, а только в ее тени. В конце концов, кто отгадает, что в сердце женщины, особенно находящейся в таком раздрае? Даже сама принцесса не уверена в том, чего именно хочет.

– Принимаемся за дело.

Она платит и выходит из магазина, а продавец несет за ней запакованные свертки.

Без проблем по звонку принцессы с телефона «BlackBerry» молниеносно переводят деньги. Ее любовник находится в банке только пять минут. Он только вошел и тут же появился на выходе. Ламия стискивает челюсти, опасаясь самого худшего. «Там ведь не идиоты работают!» – проносится у нее в голове. – Откуда у слуги такие большие деньги на счету? Глупо я это придумала».

Она критикует себя и, нервничая, кусает губы. Все это время она опасается, что за азиатом выбежит охрана или полиция.

– Порядок! – Рам буквально впрыгивает в машину. – Не знаю почему, но они у меня ни о чем не спрашивали.

Он протягивает работодательнице руку, в которой держит тысячу риалов в двух банкнотах.

– Это тебе, – Ламия сегодня щедра к своему помощнику.

– Большое спасибо.

Он быстро прячет деньги и рапортует:

– Проверили счет, был перевод. Служащие только с пониманием кивали головами. Но ты должна была меня предупредить, что деньги будут из благотворительной организации, – говорит он с укором. – Я мог бы вляпаться! – Всегда спокойный мужчина сейчас трясется как осиновый лист, а пот покрывает его лоб. – Ну, ты и накрутила!

– Теперь давай в HSBC.

Принцесса недовольна допущенной ошибкой, но не волнуется, так как все удалось.

– С этой финансовой организацией не будет проблем. Хороший колониальный банк не спрашивает, откуда у тебя деньги. Для них важнее всего тот факт, что ты вкладываешь на их счета.

Ламия в один клик переводит двести тысяч риалов со служебного счета организации на личный счет. Карточка ходит ходуном, и система не требует ничего, кроме кодов, появляющихся из маленькой вещички.

Принцесса ожидает пятнадцать минут и входит в красивое бюро. Деньги уже на ее счету, значит, она возьмет пятьдесят тысяч, а остальные снимет за границей. В конце концов, филиалы HSBC есть во всем мире. Сейчас и здесь она не хочет возбуждать подозрений.

– Ну, домой, господин шофер! – счастливая, она снимает никаб, обувь и носки, расстегивает абаю и вынимает из дамской сумочки небольшую бутылочку виски.

– Твое здоровье! – кивает она помощнику. – Все идет как по маслу, хоть день еще длинный и длинная у нас ночь.

Она озорно смеется, включая на всю громкость колонки с тяжелой музыкой, и, довольная, отбивает ритм голыми стопами.

* * *

– Привет, Мириам! – принцесса без предупреждения появляется у бен Ладенов рано утром в субботу. Разумеется, она запланировала это так, чтобы не встретить Хамида, который пренебрегает ее дружбой и нежной улыбкой. «Этот парень не дурачок или слишком хорошо меня знает, – думает с издевкой. – Но жена глупа, как курица. Повезло ему!»

– Что случилось?

Марыся еще в ночной рубашке готовится к началу учебного года. Наконец наступил этот счастливый день! Она радуется, как первоклашка. «Чего ей от меня надо? – думает Марыся, оглядывая гостью. – Не очень хорошо она выглядит. Что она опять вытворяла на выходных? Наверняка очередная вечеринка, всю ночь выпивка и горы наркотиков».

К такому выводу приходит соучредительница, с неодобрением кривя губы. «Как-то не верится, чтобы она целыми днями и ночами организовывала нашу деятельность. Что-то мне это не нравится! Наверное, после торжества пойду к юристу и откажусь от этой затеи. Мне не хочется постоянно мучиться, думая, что эта баба меня обманет или втянет в неприятности. Хамид был, как всегда, прав. Самое важное – это доверие к деловому партнеру, а я к ней этого не испытываю».

Первое очарование прошло, и пелена с глаз спала. Сейчас Марыся уже не в таком восторге от принцессы, не так ею очарована. «Ведь я вообще не знаю, что она под нашей вывеской творит!» – наконец доходит до нее.

– Ты что-то планируешь на сегодня? Ты ведь знаешь, что начинается учеба в школах и университетах. К сожалению, я занята, – говорит она достаточно недовольным голосом, что Ламия сразу подмечает.

– Послушай, у меня сел тот новый служебный телефон. Заблокировался! Просто взял и умер, – шутит аферистка и просит невинно: – Дай мне на минуту твой, я проверю, не села ли у меня батарея.

– Окей, нет вопросов.

Марыся бежит на первый этаж и через минуту вручает принцессе мобильный.

– Я должна готовиться к выходу. Я оставлю тебя внизу одну, а когда решишь проблему, крикни, я приду. Извини, но…

– Все в порядке, прекрасно тебя понимаю, – делает Ламия одно из самых обворожительных выражений лица. – Беги, а займусь этим.

– Исчезаю.

– Мириам! – через неполных пять минут слышен крик. – Я оставляю мобильный на столике! И еще одно…

Хозяйка стоит на верху лестницы и смотрит на свою соучредительницу, которая вертится в гостиной и делает какие-то странные движения.

– Я наладила уже очень плодотворное сотрудничество с одной из благотворительных организаций.

Принцесса поднимает голову, смотрит на наивную соучредительницу и словно мимолетом вспоминает о достаточно серьезном деле.

– Сделаю тебе отчет в более свободное время, а то сегодня у меня не терпящее отлагательства дело, а ты занята. Держи и учись прилежно! – Удивленная Ламия видит холодное выражение лица Марыси.

– Сейчас, сейчас!

Партнерша быстро спускается, подходит и хватает саудовку за рукав абаи.

– Это не только твоя фирма! – говорит Марыся высоким от бешенства голосом. – Мне не нравится, что ты делаешь, что ты намереваешься сделать и не информируешь меня об этом. Я прошу предъявить мне все документы на виллу, которую мы арендовали в ДК.

Она подчеркивает концовку слова «-ли», потому что для нее ясно, что в этом соглашении она только пешка.

– Разве ты не должна мне дать ключ от нашего офиса? Или ты так не считаешь?

– Конечно!

Ламия не обращает внимания на строгий тон и согласна принять условия, расплываясь при этом в сладкой улыбке. «Я должна эту девку успокоить, а то она еще сломает мне планы», – беспокоится она.

– Будет, как ты скажешь, Мириам. Позвони мне, когда найдешь немного времени. Мы вместе туда пойдем, – лжет она и не краснеет. – Цемки, любимая.

Она целует Марысю в обе щеки.

– Не нервничай. Все-все сделаем вместе, – щебечет она серебристым голоском, гладя при этом по лицу оторопевшую собеседницу. – Помнишь, о чем говорил нам юрист? За деятельность мы отвечаем вместе, – напоминает она, а в душе смеется. Она подстроила все так, что понесет наказание Марыся, а не она. В почте оставшегося телефона «BlackBеrry» находятся такие отягощающие e-mail, что Марыся никак не отвертится. И если что-то пойдет не так, то Ламия будет изображать жертву. «Ну, я и хитрая!» – радуется она довольно. Пружинящим шагом она выходит из виллы наивной соучредительницы и машет ей на прощанье рукой.

– Хамид! – кричит Марыся в трубку. – Эта дьяволица, наверное, что-то замышляет! Я чувствую это кожей!

– А я тебе не говорил? – не выдерживает муж, говоря это с удовлетворением.

– Окей, говорил. Сразу же после учебы лечу к юристу разрывать контракт. Знаешь, я даже не могу проверить состояние счета, так как эта сучка забрала все коды и карточки.

– Ладно, – слышен вздох.

– Wallahi! Она тогда сцапала и карточку с кодами!

– Так можешь попрощаться с деньгами, моя маленькая.

– Я глупая и легкомысленная! – клянет она себя. – А какая она была сегодня милая, просто до тошноты!

– Надеюсь на то, что только ограбила тебя, а не стянула эти огромные деньги на какие-то темные делишки.

– Что делать? Что делать? – паникует Марыся.

– Ты утрясай с юристом и окончательно разорви это сомнительное сотрудничество, а я постараюсь пораньше выйти из бюро и спрошу совета у семейного банкира. Нужно как-то заблокировать счет. Даже если не знаешь номера счета, кодов и всех этих необходимых вещей.

– Хамид, спасай! – плачет она.

– Иди на занятия и не драматизируй, – старается он справиться с истерикой жены. – Ведь если еще минуту тому назад она была у тебя, то в течение пару часов не натворит ничего до такой степени, что не удастся из этого выкрутиться. Посмотрим, что скажет банкир.

Он задумывается.

– Когда уладишь формальности, позвони этой аферистке и скажи, чтобы отдала документы. Если не захочет, наверняка нужно будет подавать заявление в полицию.

– Ты меня предостерегал, а я снова позволила эмоциям и упрямству взять над собой верх и тебя не послушала, – признает Марыся, говоря плачущим, дрожащим голосом. – Я не могла на нее налюбоваться, была ею очарована…

– Может, еще ничего не случилось, может, удастся выбраться из этого положения с Божьей помощью, – утешает ее Хамид. – Все будет хорошо, любимая.


Принцесса мчит в аэропорт сломя голову. «Сегодня эта малая стала меня подозревать, – бесится она. – Слишком много я говорила, что-то ляпнула!»

Она старается вспомнить каждое слово из предыдущего разговора. Выхватывает мелкую деталь, которая, скорее всего, стала каплей, переполнившей безоглядное доверие. «Зачем я упомянула об этом налаженном с кем-то сотрудничестве? К чему все это было? Ну, я и глупая пустомеля! Теперь все может провалиться и такой чудный безупречный план черти возьмут! Но у них еще ничего на меня нет, – радуется она, хотя, нервничая, ломает пальцы. – Я еще чиста».

– Рам, сделаем так, как договаривались! – кричит она водителю. – Ты переселяешься в собственную квартиру в Аль-Басе и осторожно будешь наблюдать за дворцом и нашим домиком с сокровищами. Магда останется у меня и будет загорать у бассейна. Нужно же обеспечить моего любимого двоюродного брата Абдаллу каким-нибудь развлечением, или нет?

Ламия шутит, посмеиваясь себе под нос, хотя в голове у нее хаос и вообще ей не до смеха.

– В аэропорту высадишь меня и даже не выходи из машины. Сразу поставишь ее на стоянку во дворце и исчезай. Понятно?! – снова повышает голос принцесса.

– Так точно, madam!

Рам смотрит в зеркало заднего вида и думает, что еще в жизни не видел Ламию в такой панике. «Что она замышляет? – думает он с беспокойством. – Какую рискованную аферу решила провернуть? Не скажется ли это на мне? А может, я возьму деньги со счета и этот чертов сундук и выпорхну по-тихому в родимую сторону? Хватило бы денег до конца жизни! Но нет. Никакого шанса! – сам себя останавливает он и утверждает разочарованно: – У саудовцев такой сыск, что даже на другом конце света от них не спрятался бы. Хочешь не хочешь, но должен остаться верным этой коварной женщине. Такова жизнь бедняка, человека второго сорта. Но может, еще когда-то судьба мне улыбнется», – мечтает он.

В аэропорту Ламия берет носильщика, который без очереди перетаскивает ее чемоданы через рамку металлоискателя. Отправление пассажиров бизнес-класса проходит молниеносно. Принцесса (уже без багажа, только с сумочкой на плече) подходит к проверке паспортов. Редко когда она отправляется из страны вместе со всем этим сбродом, чаще всего пользуется семейным частным реактивным самолетом и вылетает с княжеского терминала. Но не сегодня, потому что сегодня первый из последних дней царствования старцев. «Конец гериатрии! – хихикает она мысленно, и это ее расслабляет. – Теперь узнаем, начала ли действовать глупая соучредительница».

Принцесса внутренне дрожит, но снаружи демонстрирует улыбку удельной владычицы. В конце концов, она член правящего клана. Что эти сопляки в униформе могут ей насвистеть?

– Спасибо, госпожа.

Таможенник встает, выходит из-за стойки, сам открывает ей воротца, низко при этом кланяясь. Ламия не отвечает и не обращает на него царственного внимания. В конце концов, такое почтение положено ей по происхождению. «Тяжело мне будет жить жизнью обычного человека, – вдруг доходит до ее сознания. – А если они захотят отрубить головы всем членам нашей семьи, что тогда? Так было в Иране, и так поступают при каждом перевороте».

«Черт возьми! Может, перевести эти деньги на свой счет? Выеду в Азию, потащу туда Рама и будем себе жить, как сыр в масле кататься до конца дней, – снова прельщает ее перспектива обычной жизни. – Зачем мне какая-то борьба, зачем мне месть, зачем я вмешиваюсь в политику и решаю проблемы этого мира?»

Ламия мучает себя вопросами: «Зачем мне это? Что это мне даст?» У нее пустота в голове, она идет, как безумная, в салон для vip-персон. «Что делать? Если действовать, то сейчас, – подгоняет она себя и подзадоривает. – Я не могу ждать до Катара, таким образом я дам Мириам слишком много времени. Сейчас или никогда! Ламия, сделай это! Не будь труслом!»

В самолет она входит последней, зажав в руке телефон «BlackBerry». Когда закрывается дверь и красивая стюардесса знакомит пассажиров с правилами безопасности, принцесса Ламия через Интернет в мобильном связывается с банком и осуществляет перевод.

* * *

Марыся, как и планировала, сразу же после торжества, посвященного началу учебы, направляется в центр города к юристке, которая говорит поражающе искренне:

– Я вам в частном порядке расскажу, что обычный человек не должен близко контактировать с этой семьей. Я связалась с одним из них, а когда развелась, мне дали добро на открытие этого бюро. Это все, что осталось от этого брака. Первая женская правовая и нотариальная контора в Эр-Рияде, принадлежащая бывшей жене принца, обычной смертной, которая сама себе не может выбить разрешения на опеку над детьми, – признается она со слезами на глазах. – Идея благотворительной организации прекрасна, вы этого не бросайте. Только в следующий раз лучше подбирайте партнеров, – говорит она с издевкой. – Я вас поддержу, и следующий договор будет для вас бесплатным.

– Огромное спасибо, но на сегодняшний день с меня хватит. Скорее всего, у меня уже нет ни гроша, – искренне признается обманутая женщина.

– Для этого не нужны миллионы, только сердце.

– Жаль, что я с вами раньше не познакомилась. Я с каким– то настоящим человеком должна была основать фирму.

– Ничего страшного, моя дорогая! Не сожалейте! Поспешите в банк и спасайте, что сможете.

Она выпихивает Марысю из офиса.

– Я еще не заплатила…

– Не нужно, успокойтесь! Вы и так достаточно потеряли. Удачи!

Марыся для решения финансовых вопросов ждет мужа. Он должен был посоветоваться с семейным банкиром. У нее даже нет визитки служащей, которая открывала ее банковский счет: конечно, она оставила ее у Ламии. Молодая наивная женщина, уже окончательно разочаровавшаяся, долгие часы сидит бездумно в гостиной, не видя смысла что-нибудь предпринять.

– Ничего не удастся сделать, – с этими словами Хамид вечером входит в дом.

– Как это?! Почему?! – выкрикивает, нервничая, жена.

– Они рассматривают дело, когда к ним поступит твое заявление. Ты сегодня должна его написать, а завтра с утра поедешь в банк и положишь его вместе с нотариально оформленным документом, свитетельствующим о разрыве договора. Только тогда они пошевелят пальцем.

– Пусть их черти возьмут!

– Уже одна дьяволица[76] взяла, что хотела!

Хамид шутит, но, взглянув на жену, не может больше ее критиковать. Женщина выглядит как тень и олицетворение всех несчастий. Лицо у нее осунулось, под ее красивыми глазами легли тени.

– Пойдем, вместе напишем заявление. Я помогу тебе.

– Какой ты добрый и понимающий! – Марыся тихонько хнычет.

– Нечего расстраиваться, котик. Теперь нужно действовать, наверняка еще все прояснится и хорошо закончится. А деньги в жизни не самое главное и счастья не приносят.

Хамид улыбается, прижимая расстроенную жену к груди.

Супруги сидят до поздней ночи, стараясь изложить в заявлении все как можно лучше и доходчивее. Им не хочется также, чтобы Марыся, ответственная соучредительница, выглядела полной дурой, ведь она отдала все документы, карточки, коды своей партнерше. Они напирают на доверие и правоту обманутой женщины, а не на наивность и легковерие. Они используют много традиционных оборотов из Корана – и заявление, законченное в два часа ночи, выглядит прекрасно.

– Мириам, просыпайся!

Чуть свет Хамид тянет спящую жену за руку.

– Снова что-то творится в нашем королевстве, – быстро сообщает он, таща заспанную жену в комнату с телевизором.

– Где это горит? – Марыся, глядя на экран, молниеносно приходит в себя.

– Взорвали нефтепроводы и нефтехранилища во многих местах в восточной провинции. Горят большие площади под Эль-Катифом и Дубаем. Упоминали о менее мощных взрывах у трассы, ведущей к Бахрейну. Так сообщает Аль-Джазира[77], а ты же знаешь, что это наиболее объективный и независимый арабский канал. На наших местных каналах в новостях, конечно, тишина.

Хамид вздыхает, недовольный цензурой, которая ограничивает доступ к информации обычным саудовским гражданам, у которых нет спутниковой антенны или Интернета.

– Кто это сделал?

– Скорее всего, «Аль-Каида» из Йемена, но зачем бы они сюда перлись? Снова какая-то месть? – размышляет он вслух и приходит к единственному разумному выводу. – Мне лично кажется, что это похоже на местную работу. Кто-то в Саудовской Аравии хочет ослабить власть, чтобы потом легче было взять ее в свои руки. Однако на этот раз акция спланирована на высоком уровне.

Хамид искренне беспокоится. Любая революция – это разрушительная сила, а перемены, к сожалению, не всегда к лучшему.

– Может, и эту страну охватит арабская весна? – Марыся просто дрожит от воспоминания о революции в Ливии. – Это было бы страшно! Саудовская Аравия ведь единственный центр стабильности в этом регионе!

– Я забронирую для нас билеты, чтобы мы в любую минуту могли их выкупить.

Хамид принимает быстрое решение. Он не хочет подвергать свою семью новым испытаниям.

– А что с мамой, Лукашем, Дарьей и Адашиком? – любящая дочь и сестра просто подскакивает от мысли, что ее близкие должны будут здесь остаться.

– Ну, мы же их не оставим, – успокаивает муж.

– Я позвоню маме!

– Не делай этого, а то если она запаникует, будет плохо. У тебя где-нибудь записаны их номера паспортов?

– Нет. Зачем они мне?

– Тогда я свяжусь с Лукашем. Нужно также обменять сколько-нибудь риалов на доллары. Это как можно быстрее. Сегодня каждый, у кого есть мозг, побежит в банк.

– Может, соберем пару вещей, так, на всякий случай?

Марысе уже совсем не хочется идти на занятия. Весь ее безопасный и стабильный мир снова в руинах.

– Прежде всего отправляйся в банк, а потом выбери, что нужно, и упакуй максимально в три чемодана. Чтобы не было так, как в последний раз в Польше.

– Окей. Звони, когда узнаешь о чем-нибудь новеньком и если нужно немедленно бежать. У меня уже есть опыт, я знаю, что медлить нельзя. Иногда пять миную меняют всю жизнь.

Каждый из супругов бежит в своем направлении.

* * *

Когда Марыся возвращается домой после посещения банка, где милая служащая обещала уже завтра получить согласие получить информацию о счете ее фирмы, девушка сразу отправляется в комнату с телевизором.

Только в бегущей строке внизу экрана появляется упоминание о том, что пожар на нефтехранилищах в Саудовской Аравии не был настолько силен, как выглядел, и практически уже потушен. Он возник в результате аварии, во всяком случае медиа стараются убедить в этом тех зрителей, которым хочется расшифровать сообщения, написанные мелким шрифтом. В Интернете на эту тему вообще нет никакой информации. Ситуация в Саудовской Аравии замалчивается.

– Странно, правда? – Марыся по телефону в разговоре с Хамидом анализирует свои ощущения.

– Поговорим об этом дома, – голос мужчины холоден. – Нечего занимать линию.

Он дает ей понять, что может быть прослушка.

Ранним вечером, едва мужчина переступает порог дома, звонит его мобильный.

– Господин Хамид бен Ладен? – звучит вопрос службиста.

– Да.

– Через два часа вы должны быть во дворце шейха, – кто-то холодно информирует его, а у Хамида от ужаса пересыхает во рту. – Вы должны взять с собой все мобильные телефоны, «BlackBerry», iPad-ы, iPhone, компьютеры и лэптопы, а также все другие носители.

– Да, конечно.

Хамид не вдается в дискуссию, так как хорошо знает этих людей и понимает: когда отдаются приказы, нужно слушать и сидеть тихо.

– Кто это был? – обеспокоенная Марыся смотрит на бледное, покрытое каплями пота лицо мужа. – Что-то случилось?

– Скорее да. Все же Ламия нас сделала, – Хамиду только такая причина вызова приходит в голову.

– Wallahi! – выкрикивает в ужасе женщина, вскидывая руки и хватается за волосы.

– А я тоже подставил нас слегка, – добавляет ее муж с горькой улыбкой.

– Как это? Почему? Что ты сделал?

– Если мы были замешаны в политическом перевороте в Саудовской Аравии и у нас это не вышло, то, пожалуй, постарались бы отсюда сбежать, правда? – задает он риторический вопрос, потирая при этом бледный лоб. – Я сегодня забронировал билеты для всей нашей семьи и обменял миллион риалов на американские доллары. Эти мои кретинские, необдуманные действия могут стать последним гвоздем в наш гроб.

– А в чем нас обвиняют? Что с нами будет? Ведь мы ничего плохого не сделали!

– Теперь нужно это доказывать. Не нервничай, не отвечай на звонки, сиди спокойно и жди меня.

Хамид заканчивает говорить и через неполных пять минут, после того, как он разговаривал по телефону, к дому подъезжают два черных «форда эскалейд» с тонированными стеклами. Из первого выходят два представителя службы безопасности в белых тобах, платках на головах, пуленепробиваемых жилетах и автоматами на изготовку в руках. А из другого – парни из антитеррористических бригад в масках.

Марыся смотрит на них как загипнотизированная. Господа осторожно ведут ее в спальню и закрывают дверь. Дом в течение часа переворачивают вверх дном. Когда все носители и устройства коммуникации, банковские карточки, выписки, счета, паспорта, игамы и другие удостоверения личности, записные книжки и самые маленькие исписанные листочки упаковываются в две коробки, двое вооруженных мужчин выводят Хамида и впихивают его в машину. Парализованная страхом Марыся остается одна.

Бен Ладен едет через весь город с эскортом мотоциклов и полицейских автомобилей, которые остальных водителей буквально спихивают с дороги. Подъезжают к дворцу. Хамид многократно проезжал мимо этого комплекса, следуя из города в дипломатический корпус, но никогда не думал, что это резиденция шейха. Он вбегает с эскортом внутрь, и за ним захлопывается дверь. Мужчины военным шагом проходят через зал и следующие пару комнат и попадают в помещение, отделенное от остальных бронированной, обитой звукоизоляционным материалом дверью. После того как вбили код, замки щелкают и задержанный оказывается в прекрасно освещенной «безопасной» комнате. Сердце у него подскакивает к горлу, хоть он не трус и многократно участвовал в опасных делах. Но сейчас он обвиняется в чем-то, о чем не имеет понятия, и не знает, как может защититься. «Нужно говорить правду и только правду, – повторяет он мысленно. – Правда всегда победит!» Обеспокоенный ситуацией и местом, он осматривается вокруг. С удивлением замечает, что у стола сидит знакомый по работе – американец Стив. Рядом с ним – шеф ЦРУ по контактам с Ближним Востоком, саудовский министр внутренних дел, славящийся ортодоксальными взглядами. А справа – серьезный и атлетически сложенный заведующий отделом борьбы с терроризмом и бывший коллега Хамида. Прибывшему указывают на стул во главе стола возле незнакомого мутаввы среднего возраста, в характерной для этого типа людей одежде и с растрепанной длинной бородой. «Что здесь делает служащий нравственно-религиозной полиции? – задает себе вопрос Хамид. – В чем, черт возьми, они хотят меня обвинить? В терроризме или в том, что я не хожу в мечеть?» Дезориентированный, он покорно садится на указанное место. Немного успокаивает его знакомое честное лицо, но он по-прежнему сильно нервничает. Его пульс учащен в голове шумит, но он справляется с паникой, делая пару глубоких вдохов. Шейх Наим приходит через пять минут, во время которых ни один из мужчин у стола даже не дрогнул.

– У нас серьезное дело, – сообщает старец твердым сильным голосом. – Дошло до попытки государственного переворота. Кто-то старался ослабить наше святое Королевство с двумя священными мечетями, которых я являюсь стражем!

– Аллах да хранит тебя! – обравшиеся хором произносят речевку.

– Противникам нашего правительства и монархии в очередной раз это не удалось, хоть они располагали огромными финансовыми средствами и большим человеческим потенциалом… – он понижает голос.

– Очень все же сумасбродным, – прибавляет он, добродушно улыбаясь, но на лице видна гордость победы. – Было осуществлено вливание почти на полмиллиона американских долларов, от человека, который спонсировал террористические акты, охватившие вчера нашу страну. Перевод был осуществлен со служебного телефона «BlackBerry», принадлежащего одной саудовской организации.

Хамид тупо уставил взгляд в поверхность стола. «Это работа Ламии! Как пить дать! Противная сучка! – характеризует он принцессу. – Невообразимо!»

Он осуждает женщину всем сердцем и, если бы она была сейчас тут перед ним, не уверен, что не дошло бы до рукоприкладства. «Что за гребаная героиня! Сидела, как крот в норе, а вину взвалила на других! Тряпка!» Он тяжело вздыхает и уже без дрожи ожидает приговора. «Хоть бы Мириам не должна была за это отвечать, – молится он в душе. – Я могу до конца своих дней работать в каменоломнях, пусть мне даже отрубят голову, только пусть не трогают эту невинную и легковерную женщину!» Он сильно сжимает челюсти и соединяет пальцы обеих рук, как будто молится.

– Мы знаем уже, что это за организация и, к сожалению, знаем учредителя.

Шейх грустно смотрит на серьезные лица окружающих его людей, дольше он задерживает взгляд на Хамиде.

– Точнее, учредительницы, – поправляет себя он. – Самое страшное, когда благотворительная организация основывается, чтобы под ее прикрытием поддерживать терроризм.

Он показывает искривленным от ревматизма дрожащим пальцем на бен Ладена, обвиняемый замирает и от ужаса не может вдохнуть.

– Ваше высочество! Нет! – выкрикивает он, стараясь защитить жену, но шейх останавливает его движением ладони.

В эту минуту в комнату входит мужчина в военной форме, шепчет что-то на ухо старцу, а тот согласно кивает и добродушно улыбается, но с выражением глубокого сожаления на лице.

– Расследование показало, что ваша жена не вела никаких преступных разговоров со служебного телефона «BlackBerry», а все разговоры через Интернет и по телефону были из другого места, заметьте, хорошо мне известного. Но не из вашего дома.

Хамид вздыхает с облегчением и трясущейся ладонью вытирает пот.

– Мобильный телефон подменили, – сообщает шейх. – Основное – техника! Может, вмонтированное в телефонах или других средствах коммуникации GPS-ы контролируют нашу жизнь и нарушают приватность, но служат также доброму делу – раскрытию преступлений и реабилитации невиновных людей, когда их напрасно подозревают.

– Принцесса… соучредительница жены, – быстро поправляет себя Хамид, так как до сих пор имени внучки шейха никто не произносил, – пришла к нам в субботу. Говорила, что у нее какие-то проблемы с телефоном. Тогда она могла подменить аппарат супруги, – поясняет он тихо.

Старец поджимает губы.

– Ну, что ж… Нужно знать, с кем вступать в сотрудничество, – спокойно говорить он уставшим голосом. – Мириам Ахмед Салими бен Ладен – невинная жертва преступника.

В подтверждение своих слов он кивает головой и стучит кулаком по столу.

– Остальным я займусь в узком семейном кругу.

Он тяжело поднимается, опираясь на трость.

– Абдалла, махрам второй учредительницы организации, будет исполнять приговор, – сообщает он и, уходя, указывает пальцем на серьезного мутавву. Все присутствующие прекрасно знают, в чем это заключается.

– Господа! – задерживает присутствующих министр внутренних дел. – Разумеется, вам понятно, что ни одно слово, которое здесь было произнесено, не должно выйти из этой комнаты.

– Так точно, – говорят военные.

– Это и так понятно, – подтверждают другие.

Шейх Наим с тяжелым сердцем поворачивается к двоюродному брату принцессы Ламии, Абдалле, и, не говоря ни слова, показывает рукой, чтобы тот шел за ним.

– Назначь справедливое наказание, которое сам выполнишь, – говорит он печально, но в то же время озабоченно. – Возмездие должно быть суровым, но помни: в сердце должна быть милость к заблудшей овце. Как наказал Господь.

Он заканчивает разговор. Лицо его грустно. Он поворачивается к родственнику спиной: это означает, что аудиенция закончена. Старец не хочет выказывать жалости, которая, как в зеркале, отражается на его лице. «Этот парень жесток, – думает он с тоской, – но, может, он побоится ее убить? В конце концов, кажется, он отдает себе отчет, что это моя самая любимая внучка».

Трясущейся рукой он вытирает слезу, стекающую по сморщенной дрожащей щеке.

«Ламия, Ламия, девочка! Какой злой дух в тебя вселился?!» – выкрикивает он мысленно и беззвучно плачет.

Фатва

– Ты уверен, что ничего не происходит? Черт возьми! Неужели это проклятое королевство неуничтожимо?! – в раздражении принцесса приоткрывает слуге край тайны.

Ламия все еще живет в блаженном неведении, спит каждый день до десяти утра, просматривает телевизионные новости из Саудовской Аравии. Только раз, и то чуть свет, передали сообщение, что в Саудовской Аравии пожар. Показали, как его тушат на нефтехранилищах.

– Не знаю, madam, чего ты ждала или ждешь, но ничего не изменилось, – подтверждает Рам, у которого в норе на Эль-Басе нет даже телевизора, он отчитывается: – Во дворце пусто, Абдаллы и его родственников так, как раньше, не видно. Блондинка каждую минуту может взбеситься от скуки.

– Я тоже не чувствую себя здесь комфортно, – Ламия недовольно оглядывает эксклюзивные апартаменты пятизвездочного отеля «Шератон», самого лучшего в Доха.

– Тесно, убого и мертвенно, – признается она, хмуря гладкий лоб. – Время возвращаться к любимым пенатам и тянуть свою чертову лямку.

Она принимает решение, хоть волосы на ее голове встают дыбом, когда она думает о сроке замужества, обозначенном семьей. «Я должна буду придумать что-нибудь другое. Дала себя обмануть! – плюется она. – Я очередная жертва какого-то глупого нигерийского переворота. А могла бы перевести эту гигантскую сумму на свой счет и спокойно снять их где-нибудь в Азии, – сожалеет она задним числом. – Моя ожесточенность когда-нибудь меня погубит! – к такому выводу приходит она. – Теперь я должна довольствоваться несчастными остатками. Что ж, сниму в банке ту сумму, которая есть, продам украшения, серебро и что еще у меня в Эр-Рияде и по-тихому упорхну на край света. В Азии все дешево, может, хватит на то, чтобы обустроиться», – принимает она окончательное решение.


– Так что? Когда возвращаешься? – прерывает Рам ее размышления.

– Завтра, приезжай за мной в аэропорт. Рейсы ежедневные, самолет приземляется около шести вечера. Точно узнаешь время в Интернете.

Принцесса отключает телефон, выходит на большой балкон с видом на Персидский залив, садится на плетеный стул, тяжело опирается на подушки и погружается в невеселые мысли. «А если обнаружили мой перевод и переворот подавлен в зародыше? – думает она. – Если эта кретинка Мириам заметила подмену телефона или каким-то чудом заглянула на наш счет и увидела, что он обчищен? Если это произошло, она наверняка подала бы заявление в полицию».

Ламия придумывает очередную версию событий: «Может, они только и ждут моего возвращения и сразу в аэропорту арестуют меня и бросят в тюрьму? Или, еще лучше, приведут в исполнение фатву, которая уже давно надо мной висит?» От этой мысли ее просто трясет. «Но что мне здесь делать? Мне не хватит денег, чтобы здесь осесть! На счету – последние деньги, а украшений я тоже не много взяла. Что делать с собой и своей жизнью?» – задает она очередной вопрос, на который не находит ответа. Впервые она чувствует себя потерянной, одинокой и беспомощной. Бессердечной и жестокой женщине хочется плакать. «У меня нет выхода, я должна рискнуть и вернуться, – принимает она окончательное решение. – Будь что будет!»


Ламия приземляется в аэропорту «Король Халед» в Эр-Рияде уже перед заходом солнца. «Как же красиво падает свет на окружающие город пески!» – думает она, удивляясь самой себе. Всего после двух дней она соскучилась по проклинаемой ею родине. «Это от осознания того, что я могла бы уже никогда сюда не вернуться», – поясняет она свои странные ощущения.

Рам уже ждет, хватает чемоданы и быстро укладывает их в отечественный автомобиль.

– Может, вначале остановишься на той вилле знакомого в дипломатическом квартале? – предлагает он. – Сама изучи ситуацию, осмотрись.

Мужчина становится осторожен. Поясняет он это себе осмотрительностью, всегда лучше дуть на холодное.

– Не шути! – взрывается принцесса и кричит: – Чтобы я спала на картонных коробках в недостроенном доме без кондиционера?

– Ну, не знаю… Может…

– Ты лучше не давай мне никаких глупых советов! Не зарывайся, парень!

Всю дорогу до города Рам смотрит в зеркало заднего вида и сейчас уже убежден – за ними хвост. «Что делать? Что делать? – паникует он мысленно. – Принцесса всегда выкрутится, но не такой ничего не стоящий слуга, как я!»

– Остановимся у маркета «Евромарк», в холодильнике нет колы, – предлагает он уверенно, зная, что Ламия без этого напитка не может жить. – Твоя обслуга ни к черту!

– Черт побери! Знаешь, как я измучена?! – бесится принцесса, тяжело вздыхая и потирая лоб. – Ну, хорошо, но бегом! – приказывает она, и Рам облегченно вздыхает.

Машина, которая всю дорогу от аэропорта ехала за ними, останавливается рядом. Таец выскакивает и быстро идет в магазин. Через пятнадцать минут Ламия начинает крутить и вертеть головой. Она не может дольше сидеть в закрытой машине. «Что с ним случилось? Может, не нужно было возвращаться? Может, Рам меня подставил, желая спасти собственную шкуру? Ведь все знают, что он моя правая рука. А может, полиция нравов его задержала, потому что сейчас время закупок для семей, а не для одиноких? Я должна увидеть, что там происходит! Выйду и проверю», – решает она, хватаясь за ручку и отпирая тем самым центральный замок двери.

– Привет, – саудовец в белой тобе и платке в клетку мгновенно садится в машину и хватается за руль. – Давно мы с тобой не виделись.

Он поворачивается к шокированной женщине, которая видит ироничное улыбающееся лицо своего двоюродного брата Абдаллы.

– Неужели личный раб сделал ноги и оставил тебя на произвол судьбы? – шутит он. – Наверное, предчувствовал, что ты будешь под хорошей опекой.

– Что ты тут… – шепчет Ламия, от ужаса горло ее сдавлено.

– Не задаем вопросов, моя дорогая. Ни ты, ни я. Все уже ясно.

Родственник противно смеется, а Ламия думает, что никогда в жизни не видела, чтобы этот мужчина хотя бы немного изгибал губы в улыбке. «Он, должно быть, счастлив, – горько констатирует она. – Наконец после стольких лет добился своего и сможет на мне жениться», – думает она, не зная еще, что Абдалле поручили исполнить. Она все еще убеждена, что ее переписка осталась в тайне или дело вообще не дошло до следствия и что речь только о замужестве.

– И что теперь? – хочет выяснить она, несмотря на слова двоюродного брата.

– Едем домой, любимая, – говорит Абдалла сладко.

Он очень доволен. В жизни таким не был. До сих пор не знал, как поступить с этой распутной женщиной, над которой ему поручена опека и которая все делала ему назло, издеваясь над ним и его профессией. И как она смела столько времени отпираться от замужества с ним, с таким богобоязненным, святым человеком?! Абдалла, когда об этом думает, просто кипит от злости. Этот старый дедушка чересчур много ей позволял, и пожалуйста, чем все это закончилось! Так бывает, если бабу не держать на коротком поводке! Но теперь, благодаря ее глупости, у него развязаны руки. Он раз и навсегда положит конец развратнице и позору семьи. Ему плевать, что она старалась поддерживать фундаментализм. Он и сам считает, что неплохо было бы убрать толерантного и чересчур современного правителя. Для Абдаллы самым худшим было и есть поведение распущенной родственницы. «Сегодня я наведу порядок! – радуется он. – Я ей покажу, где раки зимуют!» Закоренелый ваххабит улыбается себе под нос.

Вся прислуга – кухарки, водители и охрана принцессы – задержана с самого утра, когда только Абдалла получил сигнал, что Ламия в списке пассажиров самолета из Катара. Весь день без воды и еды они сидят взаперти в двух комнатах: отдельно женщины и отдельно мужчины. Чтобы арестованные лучше осознавали тяжесть своей вины, мутавва приказал выключить охлаждение, раздвинуть шторы и поднять жалюзи. Сначала, когда женщины плакали и кричали, он вошел и пару стоящих ближе ударил розгой. С того времени там гробовая тишина. Белокожую блондинку, распущенную почти до такой же степени, как и принцесса, поместили одну в кладовке с чистящими средствами – маленьком помещении без окна и кондиционера. Заключенных охраняют доверенные лица – коллеги Абдаллы. После вечерней молитвы они должны отпустить первую порцию наказания: каждый из арестованных сначала получит по двадцать ударов кнутом. «В этом дворце разврата и смешения полов не будет!» – дает себе слово мутавва. Он только жалеет, что ловкому тайцу удалось сбежать. Однако его успокаивает факт, что рано или поздно Рам попадет в его руки. Ведь о нем знают все, даже такой пройдоха не улизнет из сети расславленных ловушек.

Когда Абдалла с Ламией и эскортом из двух автомобилей подъезжают ко дворцу, тот зияет пустотой. Мужчина быстро идет в гостиную внизу, грубо таща за собой упирающуюся кузину.

– Сиди здесь и не двигайся! – сообщает он строго и с силой толкает ее в кресло. – Я должен все уладить и организовать.

С этими словами он выбегает из комнаты. «Что он будет организовывать? – думает принцесса. – Неужели уже сегодня хочет на мне жениться? Так спешно ему хочется пойти со мной в кровать? Видно, нравилось ему трахать меня в зад, когда я была еще почти ребенком». Она недовольно кривит губы. «Но почему так тихо?» – беспокоится она. В ту же минуту из-за дома доносятся первые крики. Потом уже беспрерывно слышны рыдания, визг и удары. Ламия застывает, сидя прямо, как струна, и дыхание у нее сбивается. «А может, речь идет не о браке? Может, все же что-то вышло наружу? Ведь все могли скрыть, затушевать и не доводить до представителей СМИ». Сердце стучит у нее, как молот, стремясь выпрыгнуть из груди. У принцессы проносится в пустой голове: «Что меня ждет? Что меня ждет? Что меня ждет?» – спрашивает она себя беспрерывно. Сидит так неподвижно, что задеревенели ноги и позвоночник. Абдалла непонятно как долго не появляется, но вот наконец слышатся тихие шаги в коридоре. Двоюродный брат подходит с дьявольской улыбкой на губах, сильно хватает ее за волосы и тянет в сад. Красивый большой двор с бассейном в центре зияет пустотой. Столики, стулья вынесены на склад, остались только два пластиковых топчана в углу. «Еще не так давно здесь было полно смеющихся счастливых людей», – проносится в голове Ламии мысль. Место пустынно, убраны привычные вещи, в глаза принцессе бросается большой камень у бассейна. Это серый кирпич, умело перевязанный шнуром. «Однако! – кричит она в душе и от страха вся каменеет. – Семья окончательно решила от меня избавиться. Даже такой толерантный до сих пор дедушка потерял терпение!» На этот раз ей не приходит в голову ни одна мысль, ни одна уловка. Ламия с ужасом таращит глаза на большой серый кирпич.

– Двигайся, ты, позор семьи! – Абдалла вырывает ее из оцепенения. – Пришло возмездие за твои грешные поступки, ты, развратница! – кричит он. – Ты предала отчизну и семью! – прибавляет он, хоть это для него имеет меньшее значение.

– Шутишь?! – подает принцесса голос. – А дедушка об этом знает?

Она хватается за соломинку.

– Конечно, знает, идиотка! – двоюродный брат смеется, довольный собой. – Именно он назначил меня исполнителем справедливого наказания.

Он хвастается, как мальчишка.

– Справедливого? – шипит Ламия, недовольно крутя головой. – Что же в нем справедливого? Убивать женщину таким способом? Какая от этого корысть семье? Если я совершила преступление, то я требую законного процесса и нормального приговора. Пусть даже заключения, пусть пожизненного, или смерти, но не чего-то такого! – выкрикивает она, дрожащей рукой показывая на камень на краю водоема. – Это профанация, профанация законности, и любой международный трибунал вас бы осудил. Ничем не обоснованное убийство! – говорит она как юрист.

У Абдаллы недостает терпения слушать вздор, который противоречит закону шариата.

– Перестать богохульствовать! Тебя нужно убить несколько раз, столько на тебе вины!

– А дедушка… – хочет спросить она, но мужчина не дает ей закончить, хватает ее за руку и, больно сдавив, толкает вперед.

– Дедушка… – начинает она опять, хотя знает, что никто ее уже не вызволит, никто не протянет руку помощи. Ее палач также это знает.

В порыве отчаяния Ламия вырывается, бросается, не глядя перед собой, путается в длинной абае, падает на траву и испуганно кричит, взывая о помощи, извивается, отбивается ногами и размахивая руками. Когда мужчина неловко хватает женщину за запястье, та вырывается и мчит за живую изгородь, отделяющую главный сад от места с джакузи. Преследующий, тяжело дыша, догоняет ее, хватает за рукав и сдирает с женщины черный плащ. Его глазам открывается хорошо сложенное аппетитное тело. На женщине только коротенькие хлопчатобумажные шорты и рубашка с большим декольте.

– Ты бесстыжая! – кричит Абдалла возмущенно. – Такую одежду носишь под абаей?!

Тоном, полным осуждения, он порицает родственницу:

– Тебя уже давно нужно было наказать!

– То, что у меня под абаей, тебя не должно касаться! – Ламия со злобной улыбкой поворачивается и становится к палачу лицом к лицу. – Не знаешь, что это haram? Не учили тебя этому в твоей лицемерной школе для мутавв?!

Мужчина, взбешенный до потери сознания, толкает принцессу, касаясь ладонью груди. Ламия падает спиной в воду, а палач чувствует беспокоящее его возбуждение. «О нет! Не в этот раз. Не дам искусить себя шайтану. Я должен привести приговор в исполнение и сделаю это как следует!» – решает он.

Он вскакивает в горячую воду и с большим трудом, так как ноги его обвило белое длинное, до щиколоток платье, приближается к старающейся выбраться принцессе. Ее длинные густые волосы облепили спину и красивую шею. Промокшая от воды рубашка обвила крепкие груди. «Эта девка не носит лифчика! – Абдалла таращит глаза на торчащие соски двоюродной сестры и перестает соображать. – Нет! Шайтан, изыди!» – кричит он мысленно и до крови кусает губы. Он поворачивает женщину спиной к себе и погружает ее голову в воду, тянет к берегу. Стискивает ее железной хваткой, вонзая ногти в шею и царапая ими спину. Хочешь не хочешь, а прижимается своим мокрым телом к ее крепким ягодицам. «Исполню фатву с честью!» – повторяет он как мантру и в ее ритме бьет принцессу лбом о мраморный край бассейна. Каждую минуту вода все больше окрашивается красным, а девушка постепенно выскальзывает из рук. Он не останавливается, а только все крепче сдавливает ее. После очередного удара движения его замедляются, измученный, он опускает голову, касается головы девушки, потерявшей сознание. Он чувствует исходящий от ее мокрых волос и тела запах жасмина, который смешивается с мандариново-ванильными духами. Он исходит от ее влажной кожи. Абдалла перебрасывает безвольное тело через край джакузи, а сам медленно выбирается из воды. Он остается в белой рубашке и подштанниках – видно, что палач возбужден. «Наказание я уже привел в исполнение, – говорит он себе, – и теперь мне положена награда». Он улыбается с издевкой и одним резким движением срывает с двоюродной сестры тоненькие шорты. Она в стрингах, все еще повернута к нему спиной и затылком.

– Как в старые добрые времена, правда, любимая? – говорит он гортанным шепотом. – Тогда было прекрасно.

Он обнимает девушку за талию и овладевает ею.

– Ааааа! – раздается женский крик. – Ты насильник! Ты подлый сукин сын! Твоя мать была сучка, а отец – осел!

Ламия, несмотря на боль, приходит в себя и извивается в объятиях палача.

– Не можешь отказать себе?! Такой случай тебе ведь больше не представится! Ты некрофил! – она обзывает его самыми оскорбительными словами, которые в эту минуту приходят ей в голову.

– Тихо, может, я из милости оставлю тебя в живых. – Абдалла готов обещать все, только бы закончить то, что начал. Никогда никто не возбуждал его так, как эта маленькая потаскуха. Что за коварство судьбы!

– Оставь меня, ты…

Ламия, отталкиваясь от края ногами и руками, старается вырваться или, по крайней мере, найти свободное пространство. Но мужчина слишком сильно ее к себе прижимает. Женщина из последних сил пытается отпихнуть его.

– Ты – девка! – хрипит мужчина Ламии в ухо, держа ее, как в клещах.

Все накопившееся годами запретное желание брызжет из него. Мужчина стонет от удовольствия, а женщина только тупо смотрит, как пар поднимается над водой в джакузи. Они вдвоем замирают, никто из них не делает ни одного движения. Абдалла – потому что наслаждается минутой, Ламия – от отвращения и ненависти. «Я убью тебя, дерьмо! – обещает она насильнику, хоть и находится в невыгодной ситуации. – Я убью твоего первородного сына, которого тебе еще не удалось зачать, но терпеливо подожду. Ты не имеешь понятия, какой я могу быть терпеливой», – говорит она мысленно, вытирая лоб, с которого кровь по-прежнему капает в воду.

– Что ты скажешь моему дедушке, когда он спросит, был ли ты суров или ласков с его любимой внучкой? – шепчет она, используя минуту слабости и наслаждения своего палача. Она отдает себе отчет, что это ее единственный шанс уцелеть. – Наступит это рано или поздно, я в этом уверена! – говорит она уже громче. – А когда он будет умирать, то прикажет привести меня к нему, чтобы попрощаться, я в этом уверена! Гарантирую тебе это!

Она говорит уверенно.

Абдалла знает, как шейх любит эту красивую потаскуху, и решает не приводить в исполнение окончательное наказание. «Видно, Аллах так хочет!»

Мужчина на подгибающихся ногах выбирается из джакузи, надевает мокрую тобу и в задумчивости направляется к дому. «Она восстала из мертвых, и это знак, что я не должен ее убивать, а только обеспечить долгосрочное и очень мучительное наказание. Для такой грешницы смерть – мало! – поясняет он себе. – У нее должно быть достаточно много времени, лучше до донца дней, на размышления, молитвы и покаяние перед Богом. Как и у моей матери, – недовольно вспоминает он опозоренную женщину, которая родила его на свет. – Как у моей матери…»

Он даже останавливается, опускает голову и поджимает губы от стыда. «Я как можно быстрее должен избавиться от этой безбожной девицы. Я должен заточить ее далеко от столицы и от себя, в месте, где никто не будет ее искать».

– Убирайся, девка!

Он поворачивается к Ламии и кричит как сумасшедший, стараясь при этом не смотреть на возмутительное зрелище.

– Прикрой свое грешное тело! – говорит он так, словно это не он минуту назад ее раздел. – Надеть абаю – и в салон! Быстро! А то передумаю и еще сегодня поныряешь в бассейне! – угрожает он ей иронично.

Когда, едва волоча ноги, принцесса входит в дом, то видит в углу комнаты Магду, лежащую на полу, свернувшуюся в клубок и голую, в чем мать родила. Она подходит к ней и переворачивает ее на спину. Девушка жестоко избита. Лицо ее искалечено, измазано кровью, синяки под глазами, сломан нос и опухли губы. На плечах – следы от розог, скорее даже палки, а грудь и живот исколоты острым инструментом, но не ножом, а чем-то более тупым. Рядом с ней небольшие грабли для рыхления земли. Становится все ясно. Из-под сжатых ног молодой девушки вытекает кремово-кровавая слизь.

– Извини, Магда.

Ламия наклоняется над изувеченной девушкой.

– Я не хотела… не думала, что этим закончится.

Она всхлипывает, измученная событиями сегодняшнего дня.

– В своей безрассудности я не приняла во внимание, сколько людей пострадает из-за меня.

Она оглядывается вокруг и видит, что в кладовке с инструментами висит рабочая куртка. Поднимается, берет ее и осторожно накрывает ею польку. Находит еще какую-то половую тряпку, воняющую хлором. Когда она набрасывает ее на лицо девушки, которая выглядит мертвой, та издает слабый стон, а потом срывает с себя тряпку.

– Ради Аллаха! Абдалла, ты хочешь иметь на руках кровь ни в чем не повинного человека? – верещит Ламия.

Двоюродный брат, видя замученную, но живую женщину, все же радуется, хотя выражение его лица полно презрения. Он позвал прислугу, чтобы та помогла дотащить женщин в спальню. Когда они оказываются в комнате, их запирают на ключ. Воцаряется мертвая тишина. Две девушки лежат без сил на большой эксклюзивной кровати и раздумывают над своей судьбой. Они имели так много и не ценили этого, пока все не потеряли.

– Обещаю тебе, – шепчет принцесса. – Мы из этого тупика выберемся.

Принцесса обещает, не имея на то оснований, а Магда с большим усилием поворачивается к ней спиной.

* * *

Абдалла решается вывезти родственницу и ее испорченную подругу в безлюдное место между Мадаин-Салех и оазисом Аль-Ула. Он помнит их с детства, потому молодость провел в этом безлюдье, будучи без вины наказанным за грехи своей проклятой матери, на которую наложили фатву. Тут ему приходит в голову гениальная мысль. Он вспомнил о красивом нежилом доме, в котором еще подростком прятался от глаз взрослых, играл в прятки с друзьями. Когда начался трудный период взросления, курил сигареты, пил одеколон, мастурбировал или трахался с хорошеньким приятелем из деревни. Никто из взрослых туда никогда не заглядывал. Этот дворец много лет назад построил тогда еще крепкий, теперь старый шейх. С молодости очарованный древностями и красивейшими пейзажами, он решил построить резиденцию у подножия библейского Дедана с видом на гробницы набатеев. Здание стоит незаконченным уже более тридцати лет и постепенно превращается в руины. Сейчас же представился случай закончить проект.

Абдалла сразу же получает поддержку и согласие дедушки и неограниченный доступ к деньгам. При мощном вливании строительство можно закончить менее чем за месяц. Все это время Ламия и Магда будут под домашним арестом. Мутавва подбирает прислугу, которая будет составлять им компанию в уединенном месте. «Только женщины, – решает он, – и только одна служанка, которая будет шпионить и доносить работодателю о том, что творится во дворце. Ни одного водителя, чтобы принцесса или та, другая, польская шлюха ему не вскружили голову». Снабжением будет заниматься приятель Абдаллы, комендант полиции, который является не только его другом с детства, но и коллегой по учебе. Он отвечает за соблюдение чистоты веры и поддержание традиций. Ламия должна содержаться в безлюдном месте, без телефона, компьютера, телевизора и даже радио. Двоюродный брат-мутавва придерживается старого средневекового завета: все радости грешны, а для женщин контакт с испорченным внешним миром недопустим. Мужчина радуется своей идее и возможности ее реализации. Все продумывает в малейших подробностях. Он отдает себе отчет, что содержание дамочки, любящей развлечения, в таких аскетических условиях будет для нее самым действенным наказанием. «Как и для моей матери, – повторяет он при каждом движении. – Как для моей матери». Он улыбается себе под нос. «Папочка Ламии, а мой дядя обрек на такое изгнание мою мать, так я ему отплачу тем же, – думает он, помещая в лучшие условия его доченьку, небо тому свидетель. – Бог справедлив! Allahu akbar[78]! Allahu akbar! Allahu akbar! Даже более справедливо, чем требует того религия».

Он обращается к Богу, поворачиваясь лицом в сторону Мекки: «Allahu akbar!»

* * *

Автомобиль направляется за город и едет гладкой, как плитка, дорогой по все более безлюдным местам. Первую машину с молчащими, словно каменными Ламией и Магдой, ведет Абдалла. Перед тем как выйти, он приказал женщинам одеться в традиционную саудовскую одежду, забрал у них красивые, вышитые драгоценными камнями абаи и вручил простецкие, без орнамента, и накидки для лица. Ни одна с ним спорить не стала, боясь, что исполнитель фатвы изменит решение в последнюю минуту и прикажет их убить. Они послушно надели плотные черные плащи, закрыли лица, что вызвало презрительную и полную удовлетворения усмешку на губах жестокого мужчины. Вторая машина набита по крышу личными вещами девушек, скрупулезно отобранными. Магде все же удалось спрятать мобильный телефон: тщательно упакованный в целлофановый мешочек аппарат она всунула во влагалище. Принцесса же тайно опорожнила секретный сейф, замаскированный тяжелым деревянным шкафом. Деньги она зашила в широкий кожаный пояс, а украшения спрятала под подкладкой в сумочке и чемодане. Немного, но все же хоть что-то, что позволит им по-своему зажить на новом месте. Последняя часть конвоя – машина с прислугой, одной женщиной на побегушках у двоюродного брата и двумя старыми нерасторопными филиппинками, которые только и могут мыть полы или уборные, а не прислуживать в доме принцессы или что-нибудь в этом роде.

После долгих восьми часов езды по обеим сторонам двухполосной дороги появляются предгорья. Горы не очень высокие, но красивые и таинственные, оранжево-красные. Вершины испещрены маленькими и большими отверстиями, возникшими в результате эрозии. Они кое-где напоминают причудливые кружева. После очередного часа езды машины выезжают на твердую каменистую трассу, через минуту переходящую в дорогу из белого гравия.

«Природа в Саудовской Аравии самая красивая, – думает Ламия, с удовольствием созерцая пейзажи. – А эти древности! – восторгается она и раздумывает: – Некоторые набатейские гробницы такие огромные, в несколько этажей. Но почему не сохранилось никаких домов, мест культа, театров или площадей? Так грустно, что они оставили после себя только кладбища. А теперь мне приходится жить в некрополе, – констатирует она, поджимая при этом губы и скрипя от злости зубами. Она злится на двоюродного брата: – Этот мерзавец знает, что делает! Знает, как можно меня сломать и уязвить!»

Принцесса опускает голову, не желая показывать злобу, горечь и ужас, которые можно прочесть в ее глазах. Магда как вкопанная. До нее ничего не доходит, она не чувствует ни голода, ни жажды. Мало трогает ее окружающая красота, а больше дикость и безлюдье этого места. «Куда этот прохвост нас вывозит?» – задает она себе вопрос, на который не находит ответа. Все свое короткое пребывание в Саудовской Аравии она не покидала столицы. «Почему это должно было случиться именно со мной? Я всегда была удачлива, выходила из самых больших передряг, а тут – крах. Закончилось. Отсюда не сбежишь, сдохнем тут напрасно!» – паникует она. Через минуту ее подбородок начинает дрожать и в голубых глазах собираются слезы. Девушка плотнее натягивает черное покрывало, закрывающее лицо. «Не доставлю ему такой радости, – думает она, наблюдая в зеркало заднего вида довольный взгляд мужчины. – В принципе, он меня незаконно вывозит! Это Ламия предана фатве, а не я! Прежде всего свяжусь с Григорием, он наверняка найдет какого-нибудь юриста. Еще этот противный саудовец за это ответит!» – радуется она, и у нее немного улучшается настроение.

На горизонте посреди огромных набатейских гробниц появляется какой-то белый объект, который контрастирует с красными песками и скалами. Издалека дворец выглядит как небольшой сарай, но по мере приближения открывается его истинный размер, проступают стиль и роскошь. Стены здания, заложенного далеко от асфальтированной трассы, контрастируют своей белизной с почти черными в эту пору дня склонами горы, у подножия которой он размещен. Высокая, около четырех метров, ограда заканчивается спирально завитой колючей проволокой на ее вершине, которая утыкана многочисленными большими лампами. Такое впечатление, они попали в Синг-Синг. Машины въезжают в открытые настежь ворота, которые с тихим звуком автоматически за ними закрываются. На этот раз Абдалла не должен прятать камеры, которые приказал вмонтировать во всех уязвимых местах. «Кто будет смотреть эти фильмы со мной в главной роли? Ведь не находящиеся здесь женщины? А может, эта его доносчица будет ему передавать, что здесь творится? Нужно быть осторожной и тщательно осмотреть дом изнутри. Если дедушка дал деньги на такое, это значит, что он знает, где я. Наверняка раньше или позже он придет и прикажет меня выпустить. Я в этом убеждена! – радуется она. – Только бы это не длилось годами». Принцесса тяжело вздыхает.

Помещения дворца обставлены аскетично. Вся мебель заказана, наверное, у местных неумелых столяров. Столы, стулья и шкафы из неотесанного и неокрашенного дерева, на кроватях только тонкие матрасы, толстые грубые пледы и твердые подушки. Не видно никакого украшения, ни одного ковра, скатерти или цветной накидки. Белые стены просто бьют в глаза, потому что на них нет никакой картинки, плаката или даже таблички с сурами из Корана. Девушки вздыхают и закрываются в выбранных ими комнатах.

– Спокойной ночи, Ламия, – прощается полька.

– Спокойной ночи, Магда.

Принцесса просто сжимает зубы, чтобы не кричать и не плакать. «Завтра тоже будет день». Она не знает, лучше он будет или нет, чем сегодняшний. У нее уже нет сил кого-либо утешать, потому что она сама полностью сломлена.

– У вас три служанки, и, считаю, это даже слишком много, – сообщает Абдалла, уходя. – Деньги на все необходимое буду присылать вашему местному опекуну. Так как он не может входит внутрь, все будет вам передавать со своей целомудренной дочерью Ханифой. Ее вам не удастся сбить с пути истинного: она богобоязненная, воспитанная девушка. Отец воспитал ее в соответствии с мусульманским законом, она будет хорошей женой и матерью.

– Сочувствую ей, – вырывается у принцессы, которая прикусывает язык слишком поздно.

– Ты хочешь доиграться?! – двоюродный брат делает решительный шаг вперед и поднимает руку. Но Ламия поворачивается, бежит в свою комнату и запирает дверь на ключ.

– Во имя Аллаха!

Принцесса впервые с незапамятных времен взывает к Богу.

«Дедушка, – шепчет она мысленно. – Дедушка, любимый! Молю тебя, не забудь обо мне!»

* * *

Ханифа не верит собственным ушам. Как это возможно?! Свершилось чудо! Неужели добрый и милостивый Аллах ее услышал?

– Не воображай слишком много! – отец повышает голос и сжимает кулаки. – Ты должна держать себя в узде: если принесешь мне стыд и позор, то не хотел бы я быть в твоей шкуре! – угрожает он.

– Да, отец, – девушка покорно опускает взгляд. – Я не подведу тебя.

– И ты не должна слушать то, что те испорченные женщины будут тебе говорить! Поняла? – нервничает он, а его лицо заливает бордовый румянец.

– Да, отец. Не буду. Буду только служить и как можно быстрее возвращаться домой.

У Ханифы от радости просто дрожь во всем теле. Как же ей хочется поговорить об этом с мамой! Но сейчас она должна держать язык за зубами. «Как только он уйдет, мы сможем говорить до упаду».

– Он выпускает тебя? Wallahi! Ты увидишь мир! Увидишь, как он прекрасен! Я уже, наверное, не смогу перейти даже через улицу! С террасы на крыше я вижу огромные перемены. Много машин появилось в нашем поселке! Вообще не могу понять, что происходит! Уже никто не ездит на верблюдах! – выкрикивает мать удивленно. – Как семнадцать лет тому назад твой отец закрыл за мной дверь этого дома, который тогда стоял на полном безлюдье, большинство людей жило еще в оазисе Аль-Ула. А сейчас вокруг нас полно вилл! И построили такие большие здания! Одно – это школа для девочек, в которую ты пару лет ходила, а второе – это больница, куда привез тебя отец, когда ты сломала руку.

Последние слова она произносит с тяжелым сердцем, потому что отчетливо помнит их визит к доктору. Это было после того, как ее муж избил дочь до потери сознания, когда единственный раз в жизни она попыталась ему возразить.

– Мама, по крайней мере друг другу не будем врать, хорошо? – просит Ханифа, недовольно сопя. – Ведь мы полностью потеряли понимание, что правда, что ложь.

– Извини, любимая. Мы обе знаем, почему он позволил тебе тогда выйти из дому. Но это было для тебя в последний раз. Как же ты отбивалась от заключения! Сколько в тебе было отваги и отчаяния! – вздыхает мать, удивляясь любимой девочке. – Но никто и ничто не поможет женщине. Такая у нас судьба.

– Но теперь ситуация изменилась, – смеется девушка. – Нужно верить, что о нас заботятся.

– Это все временно, – гасит запальчивость подростка опытная женщина.

– Неправда! Так не должно быть! – возмущается Ханифа. – Я училась в школе, там смотрела фильмы и видела, что не везде так, как у нас. Женщины ходят по улицам, не носят абаи, не закрывают лица, водят машины…

Ей просто не хватает духу перечислять возмущающих ее обычаев.

– Моя учительница не только закончила университет, но и была несколько раз за границей. Кроме того, она может работать! Замужем! Не все мужчины такие, как мой отец, – она неодобрительно цокает языком. – Может, Господь Бог даст мне современного, просвещенного супруга.

Она мечтает.

– Такого, как твой двоюродный брат Аббас? – мать тихонько хихикает, а девушка заливается пунцовым румянцем.

Мать посвящена в секреты дочери.

– Что? Написал он тебе? Как он может работать с Абдурахманом? – не может не удивляться она, с неохотой произнося имя мужа. – Это же милый и добрый парень. Я даже за него боюсь!

– Мама, таков наш план, и мы должны его придерживаться. Только бы отец не догадался! Только бы кто-нибудь не прознал!

– Да кто же? Я?! Выболтаю ему? – иронизирует она. – Ведь знаешь, мое дитя, что у меня запрет разговаривать с ним и в его присутствии на десять лет, поэтому…

Она понижает голос и смешно поднимает бровь. «Она еще может шутить и смеяться в такой страшной ситуации», – удивляется дочь.

– А написать я тоже не напишу: училась мало и уже за много лет без книг и практики успела забыть, – взрывается она смехом, но через минуту прикрывает рот рукой, чтобы часом домашний террорист не услышал грешный звук.

– Аббас вместе с ним работает в полиции, чтобы быть у него под рукой, и ему это действительно прекрасно удается, – шепотом сообщает Ханифа. – Отец сразу начал ему доверять, а уже через некоторое время не сможет без него обходиться. Прогресс все же есть в нашей стране, пришло распоряжение, что все комиссариаты должны быть компьютеризованы и в Сети. А мой Аббас в этом разбирается прекрасно, так как учится за границей. Ха! Учился где-то там в Восточной Европе… – старается она вспомнить. – В России? Нет. В Чехии, наверное, в Чехии… – хмурит она лоб. – Нет! Это какая-то такая малоизвестная страна…

– Польша! – отыскивает она в памяти. – Да, Bulanda fi Uruba[79].

Сейчас она уверена.

– Если выйду за него замуж, поедем туда вместе, потому что он хочет поступить в докторантуру в хороший заграничный университет, – признается она матери во всем, как на исповеди.

– Хоть бы, доченька, тебе удалось, – женщина целует девушку в обе щеки. – Хоть я и не понимаю половины вещей, о которых ты говоришь, одно для меня ясно: ты влюбилась.

– Ой, мамочка моя! – девушка тяжело вздыхает, положив голову на плечо матери.

– И только вы, влюбленные, можете столько информации поместить в маленький коробок от спичек, которым пользуетесь для передачи! – смеется она над молодыми.

– Мы пишем мелким почерком, – поясняет довольно Ханифа. – А Аббас даже иногда через дыру в ограде передает мне книгу! Такие прекрасные повести пишут!

Она говорит мечтательно.

– Если бы отец нашел какую-нибудь, то ты бы уже была мертва, – беспокоится мать.

– Успокойся! Все будет хорошо. Мы осторожны, – успокаивает ее шпионка.

– Ох уж эта молодость! – женщина возвращается к своим занятиям и с тревогой на сердце думает о будущем дочери. «Только бы она смогла лучше устроиться в жизни, чем я, – желает она дочери. – Наверное, хуже уже некуда». Она подшучивает над своей ситуацией и принимается мыть полы, потому что тяжелая работа лучше всего выб