Book: Ча-ча-ча



Ча-ча-ча

Джейн Хеллер

Ча-ча-ча

Посвящается Годи Форестер

Правда сильна и всегда побеждает. С этим ничего не поделаешь, кроме того, что это неправда.

Марк Твен

Всем нравится танцевать ча-ча-ча.

Сэм Кук

Пролог

— Все пребывают в шоке от того, что нечто подобное могло произойти в Лэйтоне, — сказала Элизабет Толливер, проживающая на Кизиловой Тропе, 231. Эти слова отражают переживания многих жителей Лэйтона, потрясенных во вторник смертью Мелани Молоуни, биографа многих знаменитостей. Из-под пера пятидесятипятилетней Молоуни, чей особняк находится в бухте Голубая Рыба, вышло полдюжины разоблачительных опусов о самых знаменитых звездах Америки. Ее последняя книга «Герой поневоле, или Закулисная биография Чарльтона Хестона» продержалась двадцать семь недель в списке бестселлеров газеты «Нью-Йорк Таймс» и была выбрана для постановки на телевидении. Не знавшая усталости в своих поисках, Молоуни, уроженка Иллинойса, в 1988 году переехала в Коннектикут, чтобы быть поближе к герою ее новой закулисной биографии — ушедшему со сцены актеру и бывшему сенатору Соединенных Штатов, семидесятипятилетнему Элистеру П. Даунзу, который в настоящий момент является владельцем «Лэйтон Коммьюнити Таймс». Лейтенант Рэймонд Грэйвз из Лэйтонского отделения полиции сообщил, что пока никаких арестов в связи с этим делом произведено не было, но он надеется на то, что в расследовании скоро произойдут сдвиги. Лейтенант Грэйвз также добавил, что убийство Молоуни явилось двенадцатым преступлением в Лэйтоне за последние 40 лет. Он воздержался от дальнейших комментариев. Судя по сообщениям, смерть Молоуни наступила в результате удара по голове примерно вечером во вторник 20-го февраля. Молоуни жила одна, и лишь на следующий день, в полдень, ее тело было обнаружено домработницей…

Часть первая

Глава 1

19 октября 1987 года, в то время, когда я сидела в салоне красоты мсье Марка, с ногами, покрытыми воском, и наманикюренными ногтями, с треском взорвалась фондовая биржа.

Естественно, я и не подозревала об этом до самого вечера, точнее, до того момента, когда мой муж Сэнди появился в ванной. Я только что забралась в замечательную горячую ванну джакузи. И тут он объявил, что мы разорены. Утром в понедельник у нас были деньги, а ночью в понедельник их у нас уже не было. Утром я была принцессой пригорода, которая собиралась делать маникюр, а вечером превратилась в отчаявшуюся женщину, которой суждено было потерять мужа, дом, работу и, в конце концов, стать подозреваемой в деле об убийстве. Как же все может измениться за один день!

Я помню Черный Понедельник, как если бы он был последним понедельником в моей жизни. В понедельник потерпела крах фондовая биржа. Понедельник — день прощания с Хорошей Жизнью. Операции Сэнди на бирже были очень рискованными, поэтому он мог понести очень большие потери в случае ее падения, что и не замедлило произойти в тот судьбоносный октябрьский день.

— Все пропало! — промычал Сэнди, обхватывая меня за голые плечи, пока я стояла по колено в горячей бурлящей воде.

— Что пропало? — поинтересовалась я, оглядывая свое обнаженное тело, чтобы убедиться, что ни одну его часть еще не смыло водой.

— Все. — Он сел на край ванны, обхватил голову руками и начал что-то бормотать.

— Я тебя не слышу, — сказала я. Звук мотора джакузи забивал все произносимые им звуки.

— Наши деньги пропали, — выдавил он и принялся плакать.

Я еще не разу не видела, как Сэнди плачет, поэтому удивлению моему не было предела.

— Что это значит, «наши деньги пропали»? Объясни, что случилось?

— Фондовая биржа потерпела крах, вот что случилось. Мы потеряли деньги. Ничего не осталось.

— Да как это может быть?

— Да так и может. Так оно и есть, так и есть, так и есть. — В середине семидесятых Сэнди проходил курс групповой психотерапии, поэтому в минуты стрессов его манера говорить становилась такой же, как на тех занятиях.

— Но, Сэнди, вовсе не все наши деньги вложены в фондовую биржу. Часть их крутится на фондовом валютном рынке, еще одна часть вложена в краткосрочные казначейские векселя. Не забудь и о тех деньгах, что положены под проценты.

— Уже нет. Я все перевел на биржу несколько месяцев назад.

— Ты что сделал? — Неожиданно внутри меня все перевернулось до такой степени, что я чуть не отрыгнула в ванну свой ленч. Все наши деньги были на бирже? Биржа потерпела крах? Мы потерпели крах? Нет, это было слишком. Так, быстро! Шутку! Надо пошутить! Элисон, когда тебе больно, надо срочно пошутить. Это всегда было твоим жизненным кредо. Надо придумать что-нибудь веселенькое, чтобы все прошло. Отрешиться настолько, чтобы уже ничего не чувствовать.

— Сэнди, — рискнула я и на этот раз. — Кто такой советник по экономике?

Словно не веря своим ушам, мой муж уставился на меня.

— Это тот, кто занимается бухгалтерскими делами, не переходя на личности.

Я подождала, пока до него дойдет. Не дошло. Он смотрел на меня, будто я потеряла рассудок. Но я не теряла рассудок, я потеряла только мои деньги. Деньги Сэнди. Именно те самые деньги, из-за которых я и вышла за него замуж.

— Элисон, — произнес он, стараясь быть как можно более терпеливым. Видимо, он решил, что я настолько потрясена сложившейся ситуацией, что даже начала шутить. — Это правда. Все наши деньги были на бирже, а она сегодня потерпела крах. Постарайся с этим справиться, как это делаю я.

Я несколько раз медленно и глубоко вздохнула.

— Хорошо, хорошо. Я спокойна. Я рассудительна. Теперь скажи мне, какого черта ты вложил все наши деньги в фондовую биржу?

— Ты никогда в прошлом не жаловалась на то, как я обращался с нашими деньгами.

— А я и сейчас не жалуюсь. Я просто пытаюсь «с этим справиться», как ты и просил. Ну так и объясни мне, по каким причинам мы все вложили в фондовую биржу.

— По тем причинам, что у меня хорошо шли дела на этой бирже. Я делал деньги для нас с тобой, причем в таких количествах, что решил поместить все наше имущество туда, где я мог бы присматривать за ним.

— Но, Сэнди, ты же не банкир, занимающийся размещением ценных бумаг. Ты занимаешься розничной торговлей, торгуешь одеждой и нижним бельем.

Мой муж был управляющим в «Коффс» — самом большом и старом универмаге нашего города.

— Да, но, Элисон, сейчас все играют на бирже. Посмотри на Борта Гормана и Алана Лутца. Берт мог бы быть дерматологом, однако он занялся предпринимательством. Как и Лутц, который, кстати, дантист. Не так уж это все и важно.

— Не так уж и важно? Ты сообщаешь мне, что мы потеряли все наши деньги, и это не так уж и важно? — Лицо мое пылало, а ноги онемели от долгого стояния в горячей воде. Я вылезла из ванны и вытерлась одним из банных полотенец от Адриены Витадини[1], которые купила в «Блумингдейл»[2]. Потом я стала ждать, когда Сэнди скажет что-нибудь психологическое, что-нибудь в стиле групповой психотерапии. Ведь именно так он всегда и говорил, когда случалась беда.

— Хорошо. Я по уши в дерьме, — наконец сказал он. — Но я отдаю себе отчет в своем поступке. Я переживаю свою боль, свою вину и свой позор. Правда. Я так переживаю свой позор, что решил — нам надо уехать из города. Я не могу смотреть на то, как люди шепчутся обо мне в ресторанах.

— Уехать из Лэйтона? Да ты шутишь. — Провинциальный, хотя и довольно утонченный по своему духу, этот городок Коннектикута разместился на побережье пролива Лонг Айленд, всего в часе с четвертью от Манхеттена. Всю мою жизнь Лэйтон был моим домом. — Мы не можем уехать из Лэйтона, Сэнди. Мы здесь живем. Наши родители здесь живут. А твоя работа в «Коффс»? Этот универмаг стал непременным атрибутом Лэйтона и его золотой жилой. Так что не надо переживать. Ты вернешь наши деньги в считанные минуты.

— Элисон, ты что, не слышала ничего из того, что я тебе сказал? Фондовая биржа провалилась ко всем чертям! И ты считаешь, что универмаг не провалится следом за ней? Неужели ты думаешь, что теперь у людей будут деньги, которые они станут тратить на модные шмотки? Очнись, детка. Смотри на вещи реально.

Я смотрела на вещи реально, детка. В этом-то и была проблема. Как я ни старалась, я не могла избавиться от ужасной мысли, что моя «роскошная жизнь», как это называлось в моем любимом журнале «ТаунКантри», приближалась к концу.

Конечно, предсказания Сэнди оказались абсолютно правильными. После падения фондовой биржи торговля в «Коффс» пошла из рук вон плохо. Благодаря изменчивости экономики и еще большей изменчивости покупателей, его доходы от «Коффс» катастрофически упали. То же самое произошло и с его духом. Он был настолько подавлен состоянием своих финансовых дел, что эта подавленность вновь привела его к доктору Вейнблатту, психологу, который консультировал Сэнди, когда распался его первый брак.

И вот, этот доктор Вейнблатт вызвал у Сэнди ностальгию по добрым старым временам той самой первой женитьбы. А так как я в последующие десять месяцев после Черного Понедельника абсолютно утратила чувство самосохранения, то для меня полной неожиданностью прозвучало признание Сэнди в том, что он уходит от меня к своей первой жене.

Это произошло поздно вечером в один из вторников августа. Я назвала его Черным Вторником. На ужин у нас с Сэнди была еда, принесенная из китайского ресторанчика. У нас всегда по вторникам была китайская кухня, потому что вечером по вторникам Сэнди ходил к психотерапевту. Некоторые мужья ходят по вечерам на боулинг, а мой ходил к психотерапевту.

После сеанса Сэнди любил ужинать дома. Он говорил, что после бесед с доктором Вейнблаттом чувствует себя слишком «обнаженным» для того, чтобы идти в ресторан, где люди будут внимательно рассматривать каждое его движение. Сэнди страдал скорее не от отвращения, которое испытывал к процедуре тщательного разглядывания, а от собственного заблуждения, что люди сочтут его настолько занимательной личностью, что будут внимательно рассматривать.

Китайский ресторан находился прямо по соседству с приемной доктора Вейнблатта, поэтому по дороге на консультацию Сэнди заходил в «Золотой Лотос», оставлял заказ, а через пятьдесят минут общения с доктором забирал его и приносил домой.

«Дом» представлял собой восемнадцатикомнатное кирпичное сооружение в колониальном стиле конца восемнадцатого — начала девятнадцатого века, площадью в семь тысяч двести квадратных футов. Из его окон не открывался вид на воду, и, тем не менее, этот дом считался одним из лучших владений в Лэйтоне, так как имел много дополнительных строений — «пристроек», как их называли торговцы недвижимостью. А именно: дом для гостей, дом для прислуги и беседку для вечеринок. Ни одно из этих строений не было задействовано уже несколько месяцев, так как у нас больше не было ни гостей, ни прислуги, ни вечеринок.

Когда мы купили этот дом в 1984 году, Сэнди предложил дать ему имя. «Все особняки имеют имена», уверял он меня, так как я отнеслась к этой мысли довольно скептически. Я считала, что это будет выглядеть слишком уж претенциозно, если чета нуворишей-евреев Элисон и Сэнди Кофф будет пытаться подражать богачам англосаксам, тем «истинным» американцам прежних лет, которые обычно давали своим домам такие названия, как «У плетня», «Холм гармонии» или «Приют спокойствия». Но как-то ночью мы долго обдумывали подобные названия, и я загорелась этой идеей. В конце концов, мы сошлись на названии «Особняк Маплбарк». Маплбарком сто лет назад называли клен, чем выражали к этому дереву уважение и признательность, так как оно давало кленовый сироп.

Особняк Маплбарк был декорирован в стиле восьмидесятых годов, то есть в стиле погони за роскошью. Другими словами, мы потратили непристойно много денег на знаменитого декоратора из Нью-Йорка. Этот декоратор заставил нас почувствовать себя ущербными в отношении нашего вкуса при подборе обстановки. Причем это наше чувство ущербности было доведено им до такой степени, что мы позволили ему превратить наш дом в столицу набивного ситца Соединенных Штатов. В свое время Нэнси Рейган выдвинула лозунг: «Просто говорите нет» для людей, которым пытаются продать наркотики. Но я думаю, что этот лозунг вполне подойдет и для тех, кого запугивают декораторы.

Несмотря на обилие ситца, у дома было множество положительных черт. Например, просторные спальни, в каждой из которых были камин и ванная, роскошные комнаты с высокими потолками и многочисленные кухни. О кухнях разговор особый. В них было вложено пятьдесят тысяч долларов, в результате чего они обзавелись сверкающими новыми полами, закутками для принятия пищи, стойками и кухонными приборами, являющими собой произведения искусства, и которые выглядели так, будто созданы навечно. Моя самая любимая комната располагалась на втором этаже. Вначале предполагалось, что это будет детская, но потом ее переделали под мой кабинет. Мы решили «отложить» детей до тех пор, пока не станем более зрелыми. Когда мы купили этот дом, мне было тридцать четыре, а Сэнди только исполнилось сорок. Вы, должно быть, подумали, что мы были уже достаточно зрелыми, но среди пар восьмидесятых годов, живущих по принципу «Я хочу получить то, что хочу, тогда, когда я этого хочу», тенденция была следующей — они дожидались того момента, когда их детородный возраст подходил к концу, а потом предпринимали нечеловеческие усилия, чтобы забеременеть. Когда у них это не получалось, они теряли голову и начинали тратить тысячи долларов, тс самые, которые в свое время были затрачены ими на покупку домов, одежды и машин, на зачатие в пробирке и лекарства, способствующие зачатию. Если кто-нибудь скажет вам, что главным наркотиком восьмидесятых был кокаин, не верьте ему, это был кломид[3]. А потом, когда у них ничего не получалось, они полностью свихивались и начинали обдумывать следующие возможности: усыновление, участие в программе «Старший брат/ Старшая сестра»[4], отказ от идеи обзаведения ребенком или утешительная поездка по странам Карибского бассейна, чтобы взвесить все вышеперечисленные пути отступления.

Итак, комната, которая была моим офисом, большую часть дня освещалась солнцем. Ее окна выходили на плавательный бассейн, теннисный корт и сад. Именно в этой комнате я и писала свои статьи о знаменитостях. Я была свободной журналисткой и писала для «Лэйтон Коммьюнити Таймс» — газеты, которая выходила два раза в неделю и предназначалась для жителей Лэйтона и близлежащих городков.

Велика важность, подумаете вы, писать для маленькой местной газетенки. Да у каких это знаменитостей она может там взять интервью?

Уж поверьте мне, у очень многих. Во-первых, в Лэйтоне был свой театр, где ставились самые модные бродвейские шоу, а я освещала все премьеры и брала интервью у всех звезд. Во-вторых, Лэйтон был местом, где жило несколько десятков известных людей — звезд кино, телеведущих, писателей, рок-звезд. Причем большинство из них просто сгорали от нетерпения поделиться с широкой публикой своими последними приключениями.

Именно благодаря моей работе в качестве репортера, специализирующегося на знаменитостях, я и познакомилась с Сэнди Коффом. Сэнфорд Джошуа Кофф, сын того самого Коффа, который стоял за универмагом «Коффс» и занимался розничной торговлей задолго до того, как в город приехали Гэпы и Бенеттоны[5]. Причиной моего интервью было объявление в мартовском номере «Лэйтон Коммьюнити Таймс» о том, что отец Сэнди отходит от дел, передав универмаг целиком в руки сына.

Я с нетерпением ждала этой встречи, потому что слышала о недавнем разводе Сэнди. Я тоже недавно разошлась и жила теперь в двухкомнатной квартире, которая принадлежала мне и моему бывшему мужу Роджеру. Роджер оставил меня и свою медицинскую практику и стал распорядителем в медицинском клубе. Отец Роджера был очень богатым пуговичным магнатом на Лонг Айленде, поэтому сам Роджер тоже был очень богатым и мог позволить себе получить медицинское образование, а потом отказаться от работы врача.

День, когда я встретилась с Сэнди, был Днем Хороших Волос. У меня каштановые до плеч локоны, которые временами начинают виться, но в тот день они не стали этого делать. Я помню, как смотрела на себя в тот день в зеркало и думала: «Элисон, ты совсем не лохматая».

На самом деле я выгляжу довольно привлекательно. Я стройная (шестой размер одежды), но не плоскогрудая (размер бюстгальтера 34Б), среднего роста (пять с половиной футов[6]) с типично еврейскими чертами лица (за исключением шнобеля). У меня хрипловатый голос, большие карие глаза и веснушки на носу. Говорят, что я похожа на актрису Карен Аллен, что означает, что я еще похожа на Брук Адамс и Марго Киддер, потому что все эти актрисы — Карен Аллен, Брук Адамс и Марго Киддер — похожи друг на друга.

Мое интервью с Сэнди проходило на втором этаже универмага «Коффс».



— Рад видеть вас, — сказал он, вставая со стула и выходя из-за своего большого стола, чтобы поприветствовать меня. Наверняка ему хотелось как следует рассмотреть мою экипировку, чтобы узнать, не куплены ли все эти вещи у «Коффс».

Я ознакомила Сэнди с вопросами своего интервью, и мы начали разговаривать о его планах насчет магазина. Я почувствовала, что он весьма откровенный человек, потому что в течение первых сорока пяти минут нашей беседы он успел выложить мне кучу мыслей по психологии. Например: «Я стараюсь отдавать себе отчет в тех конфликтных ситуациях, которые возникают в результате давления со стороны моего отца». Или: «Моей первоочередной задачей является успех, хотя мое подсознание саботирует преуспевание». Не будучи специалистом в области психологии, я пришла к выводу, что люди, говорящие подобные слова, более открытые и им можно больше доверять, чем тем, кто не произносит подобных вещей. Кто знает, возможно, в результате того, что я воспитывалась матерью, у которой понимание открытости сводилось к тому, что не следует никогда говорить людям свой настоящий возраст, а также того, что я была замужем за человеком, который сообщил мне, что мы разводимся, через своего секретаря, я пребывала в поисках открытого человека, которому можно доверять.

Внешность Сэнди так же не вызвала у меня неприятных эмоций. Его улыбка была приятной и обнажала большие, белые, сияющие зубы. Благодаря этой улыбке его вытянутое, худое и хмурое лицо, ассоциирующееся у меня со Стэном Лаурелом, начинало излучать больше теплоты. Кроме того, у него были длинный и тонкий нос, длинные и тонкие ухоженные пальцы с черными волосками на суставах и длинное, тонкое туловище. Вообще говоря, в Сэнди Коффе все было длинным и тонким, за исключением его очень темных волос, которые были короткими и тонкими, а также его пениса, который был длинным и толстым (но об этом позже). Его внешность не была идеальной, но я нашла его довольно привлекательным, этаким Тони Перкинсом с несколько более отодвинутой ото лба линией волос. Но что меня покорило, так это его адамово яблоко, которое с такой скоростью скакало вверх-вниз, что я не могла оторвать от него глаз.

А кроме этого, в тот самый первый день я заметила, что Сэнди довольно загорелый для середины марта. Он сказал, что только что вернулся из Маллиоханы — небольшого курорта на Карибском море, долгое время служившим малоизвестным прибежищем для искушенных в отдыхе европейцев. Но теперь, после того как это место было упомянуто в альманахе «Образ жизни богатых и знаменитых», стало отпускной Меккой для обладателей «роллексов», то есть провинциальных врачей, адвокатов и галантерейщиков. Если на пляже Маллиоханы спросить: «Кого здесь зовут Ирвинг?», то откликнутся абсолютно все.

Наши свидания с Сэнди начались сразу после той встречи в его офисе. Он приглашал меня на ленч, на обед, на спортивные мероприятия. Мы посещали небольшие романтические таверны в Вермонте. Он представил меня своим друзьям, представил своим родителям. Более того, он представил меня своему «физическому катализатору», как он называл своего персонального тренера, который трижды в неделю приходил по утрам к нему домой и учил отжимать штангу. Прежде чем я опомнилась, мы уже запомнили наши телефонные номера и успели дать друг другу интимные прозвища. Я назвала Сэнди Бассетом, потому что он напоминал мне бассет хаунда, а он назвал меня Аллергия, так как это было похоже на Элисон и, к тому же, я прилипла к его коже, как назойливая сыпь. Прежде чем я опомнилась, мы рассказали друг другу пикантные и довольно неприятные подробности о наших прежних супругах. Прежде чем я опомнилась, мы начали испытывать комфорт от общения друг с другом, особенно в постели. Я больше не спала голой, а он не просил меня делать это. Я не изображала восторг по поводу его оргазмов, а он не изображал непонимание того, что я не восторгаюсь его оргазмами. Прежде чем мы оба опомнились, мы стали типичной влюбленной парочкой восьмидесятых годов.

А как же страсть, спросите вы? Тогда мне не нужна была страсть. Я хотела просто некой определенности в своей жизни, каких-то гарантий того, что я выйду замуж за обеспеченного человека. Этому я научилась у своей матери, которая постоянно повторяла мне, что мужчина без средств не заслуживает доверия, не заслуживает уважения и не может быть подходящей кандидатурой для замужества. Жених должен быть при деньгах — лучше всего унаследованных, но можно и заработанных. После многих лет подобной промывки мозгов единственный вывод, к которому я могла прийти, это то, что следует затаивать свое сексуальное влечение к парням на заправочной станции, особенно если твой муж владелец сети бензоколонок.

Итак, я вышла за Сэнди Коффа, у которого были деньги, в 1984 году. Казалось, что он был очень счастлив. Моя мать тоже была счастлива. А если двое из троих счастливы, думала я, то это о чем-то говорит.

Мы продали мою квартиру и стали жить в шестикомнатном доме с видом на залив, который Сэнди снимал после того, как его первая жена выкинула его из их прежнего пятикомнатного дома с таким же видом из окон. Потом мы купили Маплбарк и переехали жить туда. Жизнь была прекрасна. Сэнди управлял универмагом «Коффс», я писала статьи о знаменитых и не очень знаменитых людях. Мы носили дорогую одежду, ездили на дорогих машинах, ели в дорогих ресторанах и в умеренных пределах занимались сексом, чтобы предохранить наши половые органы от атрофии. Я увлеклась садоводством, а Сэнди увлекся игрой на бирже. Я купила все книги Марты Стюарт, чтобы научиться, как устраивать вечеринки, а Сэнди купил компьютер, чтобы прослеживать свои биржевые операции. У нас были друзья, прислуга и деньги. Все это продолжалось до Черного Понедельника, когда в один день мы потеряли все. О, конечно, мы все еще были друг у друга, утешала я сама себя в последующие несколько месяцев. А потом наступил Черный Вторник, когда Сэнди вернулся домой от доктора Вейнблатта и на уме у него была не только китайская кухня.

— Я пришел, — сообщил он через селектор на кухне. Маплбарк был весь оснащен селекторами, так что нам никогда не приходилось повышать голос.

— Спускаюсь, — ответила я через селектор в моем кабинете на втором этаже. Было полвосьмого, и последние несколько часов я провела в работе над статьей о Джун Эллисон, которая приехала в наш город, чтобы демонстрировать нижнее белье и сыграть в пьесе «Саус Пасифик»[7] в театре Лэйтона.

Я быстро спустилась вниз по задней лестнице и вошла в кухню в тот момент, когда Сэнди распаковывал белые коробочки с едой и вываливал содержимое в красивые стеклянные бокалы времен Великой Депрессии, которые я купила на аукционе Сотби. Он уже переоделся в халат и тапочки. Он улыбался, чего я не замечала за ним уже несколько месяцев.

— Ты в приподнятом настроении, — радостно сказала я, когда мы переносили еду, подносы, салфетки и приборы в изобилующую окнами столовую при кухне. Мы сели напротив друг друга за разделочный столик и занялись поглощением ужина.

— Хочешь яичный рулет? — предложил мне Сэнди одно из дежурных блюд.

— Нет, спасибо, — ответила я, сражаясь с лапшой из сезама. — Так скажи мне, почему ты в таком хорошем настроении? Что, в универмаге дела пошли на лад?

— Нет, — ответил Сэнди. Его рот был набит яичным рулетом. — Это не связано с универмагом. Это имеет отношение к Сюзи.

— Сюзи? — пропела я сладким голосом, стараясь, чтобы в нем не прозвучала стервозность. Сюзи была первой женой Сэнди. Кроме этого, она занималась доставкой блюд для домашних приемов и, в отличие от моего кумира Марты Стюарт, абсолютно ничего не соображала в бизнесе. Да, она умела готовить. Сэнди никогда не пытался напомнить мне об этом, когда я пробовала приготовить какой-нибудь кондитерский изыск и у меня ничего не получалось. Но она не умела подать себя и обслужила пока всего несколько вечеринок. С Сэнди она развелась потому, что ей хотелось «распахнуть крылья и парить». Насколько я знаю, она частенько кое-что распахивала, но это были не крылья. Во всяком случае, ее личная жизнь меня абсолютно не волновала, пока в ней не присутствовал Сэнди.

— Я хотел подождать, пока мы не закончим есть, — сказал Сэнди, кладя вилку на тарелку. Потом он взял вилку и из моих рук, положил ее на тарелку и обхватил мои ладони. Я поняла, что сейчас произойдет нечто значительное, но не могла понять, что же именно. — Аллергия, я испытываю удовлетворение от того, что знаю, как выразить все через мои чувства к тебе.

Он замолчал. Я смотрела на него. Неужели он всегда так говорил? Неужели я никогда не замечала, насколько странно он выражает свои мысли?

— Аллергия, — продолжал он. — Я чувствую к тебе глубокую привязанность, особенно теперь, когда могу оценить твое влияние на мою жизнь. — Еще пауза, глубокий вздох и широкая улыбка. — Ты моя женщина переходного периода.

Я перестала жевать. Лапша, которая всего несколько секунд назад была такой вкусной, вдруг превратилась в картон. Сердце мое забилось, я ждала, когда Сэнди закончит свою речь. Я знала, что это не конец, что он скажет что-то еще.

— Дело в том, — продолжал Сэнди, встав со стула, чтобы обнять меня за плечи, — что Сюзи все еще любит меня и хочет, чтобы я вернулся. Я тоже люблю ее и хочу, чтобы она была со мной.

Быстро! Придумать шутку! Именно об этом я и думала, пока пыталась осознать слова своего мужа.

О чем он говорил? Что за моей спиной стояла Сюзи? Что они снова любят друг друга? Что он любил ее все это время и женился на мне только от одиночества и скуки? Что я потерпела фиаско как женщина, жена, как кулинар, наконец? Он оставляет меня навсегда? Я снова буду одна?

Больше всего мне хотелось швырнуть в Сэнди тарелкой с моим ужином. Мне нестерпимо хотелось увидеть, как густой коричневый соус размажется по его белой рубашке от Ральфа Лаурена с вышитой на нагрудном кармане фамильной эмблемой. Но мне очень не хотелось после убирать этот беспорядок. У меня была досадная привычка убирать все самой, и наша прислуга, Мария, всегда приходила убираться в чисто вылизанный дом.

Быстро! Шутку! Срочно пошутить! Глаза мои горели от гнева и обиды, но я поклялась себе, что не заплачу. Никогда не показывайте, как вы вспотели. Разве не так говорят бизнесмены?

Сэнди, муж мой. Только посмотрите на него, думала я. Какой жалкий вид. Он с отличием закончил Колумбийский университет и был первым в Ньюйоркской бизнес-школе, так что явно не был полным идиотом, но вы только послушайте, как он разговаривает! Посмотрите, как он выглядит. Он расчесывает свои три оставшиеся волосинки на шесть рядов и думает, что всех одурачил. Да все знают, что ты лысый, придурок. А Сюзи, эта шлюха-кухарка! Лучшая из женщин! Ее настоящее имя было Диана, но она настаивала, чтобы все звали ее Сюзи.

— Я понимаю, что ты, должно быть, сейчас в растерянности, — сказал Сэнди, обнимая меня.

В растерянности? В растерянности? Я прокручивала в голове эти слова, пытаясь справиться с охватившей меня паникой. Никогда не давай своему мужу повод думать, что ты зависишь от него, всегда говорила моя мать. Он никогда не должен знать о твоих заботах, а только догадываться. Пусть он всегда только догадывается. Придерживай свои истинные чувства при себе. Никогда не выставляй свое сердце напоказ. Быстро! Шутка! Шутка!

— Аллергия? С тобой все в порядке? Скажи что-нибудь, — произнес Сэнди с явной озабоченностью.

Я глубоко вздохнула и сказала своему неверному второму мужу две вещи. Первое:

— Сэнди, я думаю это неплохая мысль, что ты возвращаешься назад к Сюзи, потому что с некоторых пор я начала испытывать потребность встречаться с другими мужчинами. Ты же знаешь мой девиз — не разбивай все свои яйца в один омлет. — Я подождала, пока до него дойдет моя шутка, а потом сказала вторую вещь, а именно: — И еще, Сэнди, если ты хоть раз назовешь меня Аллергией, я расскажу всему Лэйтону, что «натуральный» куриный салат Сюзи сделан на глютамате натрия[8], а ее «домашние» пироги не самодельные, а приготовлены из кондитерских полуфабрикатов.

Сэнди холодно посмотрел на меня, покачал головой и вышел из комнаты.

— Ты переживаешь, — сказал он. — Ты очень сильно переживаешь.

— Переживи это! — крикнула я и показала ему неприличный жест, выставив вверх средний палец. Потом я задумалась, что же хуже — потерять мужчину или продовольственную карточку? Похоже, я только что потеряла и то, и другое, и шутить здесь не о чем.

Глава 2

Как вы уже догадались, я не спала всю ночь после того, как Сэнди ушел от меня к Сюзи. Каждый раз, когда я закрывала глаза, то представляла себе их вместе — управляющего универмагом и эту шлюху кухарку.

В моем воображении прокручивалась идиотская сцена их воссоединения. Я представляла, что после того, как Сэнди покинул Маплбарк (он упаковал свои чемоданы от Луиса Вунттона, запрыгнул в свой «мерседес» и укатил к Сюзи, оставив меня наедине с неубранным обеденным столом, полным китайской еды), он приехал к своей буфетчице, едва сдерживая радость от того, что сумел успешно преодолеть главное препятствие — меня — на пути к их общему счастью. Вы можете себе представить эту парочку? Он въезжает к ней во двор, а она уже ждет его у входа и приветственно машет прихваткой для сковородки. Он вылезает из «мерседеса» и бросается в ее объятья. Все происходит медленно, как в рекламе шампуня. Она ворошит своими пальцами его три волосины. Он запускает руки ей под передник. Потом они входят внутрь и страстно занимаются любовью на кухонном полу. Они настолько погрузятся в экстаз, их настолько захватит ощущение того, что они, наконец, вместе, что забудут внести в дом чемоданы Сэнди и оставят их в машине. А кто-нибудь украдет эти чемоданы. Вместе с машиной.

Каждый раз, когда чувство паники от того, что я брошена Сэнди, начинало захлестывать меня, я думала именно об этом последнем пункте. Это послужило бы Сэнди неплохим уроком, если бы его «мерседес» увели прямо из-под его длинного висячего носа. Господи, как же я ненавидела его! Как он мог бросить меня в Маплбарк? А что, если этот экономический спад, о котором постоянно говорили по телевизору, перерастет в государственную депрессию? Как же я смогу жить в такое время без моего мужа?

Я этого не допущу. К такому выводу я пришла примерно в пять часов утра следующего дня после Черного Вторника. Я просто не отпущу Сэнди. Я не собираюсь переживать экономические трудности в одиночку. Я буду бороться и отобью его назад. Я буду убеждать его, что именно падение фондовой биржи и неприятности в универмаге заставили его испытывать ностальгию по тем хорошим временам, когда он был с Сюзи. Но если он подумает обо всем этом как следует, то поймет, что именно я могу сделать его счастливым, именно я помогла ему создать богатую жизнь. В конце концов, у нас с Сэнди была общая собственность — особняк Маплбарк. Некоторые пары остаются вместе из-за детей. А мы не будем разводиться из-за дома. Первым делом утром я отправлюсь в офис Сэнди и покажу ему фотографии Маплбарк. Он улыбнется и скажет мне: «Прости меня, Аллергия. Я поступил так в результате экономического спада. Я оставлю Сюзи и вернусь домой, в особняк Маплбарк».

Я как раз вставала с постели и обдумывала, в чем мне пойти к Сэнди, когда в четверть десятого зазвонил телефон. Это был Адам Грин, адвокат и приятель Сэнди еще со времен высшей школы.

— Сэнди здесь нет, — сказала я, полагая, что Адам разыскивает моего расточительного супруга, который, скорее всего, все еще у Сюзи, отдыхает после бурной ночи. На самом деле, отбросив в сторону всю горечь и мстительность, трудно представить себе Сэнди, проводящим бурную ночь, полную любовных утех. Конечно же, его член поражал своими размерами, но какой смысл владеть «феррари», если не можешь управлять автомобилем с неавтоматической коробкой передач? Помимо этого, Сэнди был самым тихим любовником после Марселя Марсо[9]. Он никогда не стонал, никогда не говорил: «О, детка, сделай это. Отдайся мне». Он вообще ничего не говорил — ни единого слова. Когда мы с ним занимались сексом, можно было услышать, как хвоинка падает с сосны. Это, естественно, означает, что я тоже никогда не стонала и не кричала. Кричать от наслаждения было просто невозможно, потому что: а) я не получала никакого наслаждения и б) мой партнер вел себя так, как будто участвовал в съемках порнофильма для глухонемых.

Ну да ладно. Наша половая жизнь не могла стать сюжетом для романтической повести, но мне наплевать. Я просто не собиралась переживать грядущие смутные времена одна. Я собиралась вернуть Сэнди, и только это и имело значение.

— Элисон, я знаю, что Сэнди здесь нет, — сказал мне по телефону Адам Грин. — Он здесь, в моем офисе. Мы обсуждаем ваш развод.

Развод? Я тут обдумываю план возвращения моего мужа, а он не может подождать и двадцати четырех часов, чтобы избавиться от меня.



— Элисон, ты еще не наняла адвоката? — спросил Адам, даже не потрудившись придать своему голосу заботливое звучание. Вообще-то Адам Грин был также и моим другом. Он и его жена Робин десятки раз бывали у нас, а мы навещали их в Бельведере, как они называли свой дом площадью двадцать три тысячи квадратных футов. В Бельведере было только четыре спальни, но там имелась крытая площадка для сквоша, которую Адам и Сэнди очень недолго использовали по назначению, пока не сменили сквош на гольф. Последнее, что я слышала, это что Грины решили переделать площадку для сквоша в кинотеатр, в котором одновременно можно будет смотреть два фильма, наподобие двойного театра Лоуза в Лэйтоне.

— Нет, Адам, я еще не наняла адвоката. Я не была уверена в том, что Сэнди действительно собирается разводиться, вплоть до этой самой минуты. Труп еще не остыл.

— Что, что?

— Ничего. Передай Сэнди, что он получит развод, но это отразится на его бумажнике.

— Элисон, я так не думаю. С этого момента ты сама будешь улаживать свои дела.

— О чем это ты?

— Ты подписала в 1984 году, прежде чем вы с Сэнди купили особняк Маплбарк, свадебный контракт. Ты это помнишь?

Черт побери! Это совершенно вылетело у меня из головы. На подписании этого документа настоял Сэнди, как супруг, обладавший состоянием. А я согласилась из боязни показать свою зависимость или, что еще хуже, произвести впечатление охотницы за тугими кошельками. По этому соглашению в результате развода я получаю то, с чем вступала в брак, а Сэнди то, с чем он вступал в брак, что, естественно, было намного большей суммой. Что же касается особняка Маплбарк, то в соглашении оговаривалась возможность выкупа половины одной из сторон. Если же никто из нас не захочет выкупать свою долю, то следовало продать особняк и разделить доход в соотношении семьдесят пять на двадцать пять процентов. Угадайте, кто получает двадцать пять!

— Сэнди просил меня передать, что он отказывается от Маплбарк, так как Сюзи предложила им жить у нее. Ты можешь оставаться в особняке, если выкупишь у Сэнди его долю.

— О, да, — произнесла я, раздумывая над тем, в каком дерьме оказалась. — Сэнди прекрасно знает, что у меня нет такой чертовой прорвы денег.

— В таком случае, тебе следует выставить Маплбарк на продажу, — сказал Адам.

— Продать его? Наш прекрасный дом, в который мы вложили все до последнего цента? Рынок недвижимости в настоящее время практически умер, если вы с Сэнди могли это заметить. Нам придется просто подарить этот дом.

— Я не твой адвокат, Элисон, но, если бы я им был, то сказал бы тебе, что у тебя нет другого выхода. Состояние финансов Сэнди уже не то, что раньше. Ты знаешь об этом. Он больше не в состоянии выплачивать за дом по закладной. Если он окончательно обанкротится, то ты будешь лишена права пользования твоим прекрасным домом, окажешься втянутой в судебный процесс и твоя кредитоспособность будет ничтожно низка.

— И это все? После пяти лет супружества Сэнди не хочет мне сказать ничего, кроме этого? Что если я быстро не продам дом, то банк отберет его и я останусь у разбитого корыта?

Адам прикрыл ладонью телефонную трубку и прошептал что-то Сэнди. Затем он снова обратился ко мне:

— Элисон, Сэнди попросил меня передать тебе кое-что. Он сказал: «Жизнь — это гора. Ты должна карабкаться на нее».

— Спасибо, Адам. А теперь я попрошу тебя передать кое-что Сэнди. Скажи ему: «Жизнь — это утес. Прыгай с него».


Я бросила трубку, спустилась в кухню и приготовила себе «Кровавую Мэри»[10]. Было всего девять тридцать утра, но я нуждалась в допинге, так как собиралась позвонить своей маме и сообщить ей, что Сэнди, ее самый любимый из моих двух мужей, бросил меня. Если я не скажу ей сейчас, то она все равно узнает об этом в парикмахерской, химчистке или, упаси Господи, в гастрономе, где публика развлекается тем, что перемалывает местные слухи во время покупки зеленых овощей.

Перед тем как позвонить маме, я решила одеться. Я всегда одевалась перед тем, как позвонить ей. Я потащилась на второй этаж в спальню, открыла гардероб, достала спортивный костюм фирмы «Фила» и облачилась в него. Потом опустилась на кровать, не спуская взгляд с телефона, залпом допила коктейль и набрала нужный номер.

— Привет, мам. Вот и я, — выпалила я на одном дыхании, когда моя мать, Дорис Ваксман, сняла трубку.

— Это звоню я, — поправила она меня Этим Тоном. Моя мать была чрезвычайно бдительна в отношении всего, что касалось английского языка. Это был просто какой-то ангел-хранитель грамматики. Если вы будете настолько глупы, что произнесете в ее присутствии что-нибудь наподобие «промеж нас», то над вами разверзнутся небеса. Кроме того, ее голос был низким и хриплым. Этот прокуренный голос люди часто путали с мужским. И когда она говорила с вами Этим Голосом и Этим Тоном, то просто клала вас на обе лопатки. — Будучи писательницей, Элисон, ты должна больше следить за своей речью, — добавила она для пущего эффекта.

— По правде говоря, мам, у меня и без того забот по горло. Прости, но мне сейчас нужно решить массу проблем. — О, Господи!

— Вот, молодец. Так какие проблемы? Что, дела Сэнди в магазине все еще не наладились?

— Да. Но это не самая важная проблема в настоящий момент.

— Да? Так в чем же дело?

— Это связано с другими вещами. — Я знаю, что это было моим капризом, но мне ужасно нравилось заставлять маму вытягивать из меня информацию. После всех тех лет, в течение которых она вертела мною, как хотела, это был мой способ поменяться с ней ролями.

— Это касается твоего здоровья?

— Нет.

— Твоей работы в газете?

— Нет.

— Что-то с домом?

— Вроде того. — Я решила, что пора переходить к делу. К разводу моя мать питала такие же чувства, как и к причастным оборотам. Они с отцом прожили короткую, но счастливую совместную жизнь в браке, которая трагически оборвалась в августе 1960 года, когда мне было всего десять лет. Это случилось во время ежегодных соревнований по теннису между постоянными членами и гостями Грасси Глен. Грасси Глен был теннисным клубом, членами которого были мои родители и все их друзья. Мой отец, Сеймур Ваксман (все звали его просто Сей), был игроком «А». Он считался фаворитом этих состязаний и должен был выиграть их, особенно после того, как его партнером стал бесподобный Джек Гольдфарб, чемпион среди мужчин в Роллинг Рокс — еще одном клубе Лэйтона. Но когда мой отец и мистер Гольдфарб уже держали победу в руках, мой отец отбил очередной удар, затем неожиданно схватился за грудь, упал на площадку, покрытую красной глиной, и умер. Вот так. Гейм, сет, игра. К счастью, когда это случилось, нас с матерью не было там. Мама была в магазине «Неймана Маркуса» и покупала подарки к Рождеству. Хотя было лето, но она любила все делать заранее, и хотя мы были евреями, но покупали рождественские подарки. А я находилась в детском лагере в штате Мэн, где занималась стрельбой из лука, синхронным плаванием и другими вещами, которые, само собой, оказались совершенно бесполезными в моей взрослой жизни. Узнав, что мой отец умер, я впала в шоковое состояние. Сей Ваксман, Король матрасов, всегда был оплотом моей стабильности и безопасности. Я не могла поверить, что его больше нет. Я не могла поверить, что он больше никогда не будет поднимать меня на руки, целовать меня и любить. Я не могла поверить, что он оставил меня один на один с моей матерью до конца жизни. После его смерти моя мать превратилась в очень злую и одинокую женщину, и первое, что она сделала, это переделала их спальню в настоящий храм, развесив фотографии отца по всем стенам. Во-вторых, она отказалась раздать его одежду. В-третьих, она объявила бойкот загородному клубу, в котором моего отца постигла безвременная кончина. Месяцами она бродила по дому, курила одну за одной сигареты «Винстон» и смотрела «Как меняется мир»[11], которая стала единственной, кроме меня, постоянной вещью в ее жизни. Она никогда не смеялась и превратилась в самую брюзгливую вдову штата Коннектикут, а, возможно, и двух пограничных штатов тоже. А я, естественно, превратилась в дочь, которая постоянно пыталась поднять настроение своей матери, то есть, говоря другими словами, ублажала ее, как могла. Я убирала свою комнату, причесывала свои волосы, делала домашние задания и говорила грамматически правильными предложениями. Еще я рассказывала шутки — грамматически правильные шутки. Например:

«Что делал слон, когда пришел Наполеон?»

«Когда пришел на поле он, то ел траву».

Когда я стала старше, мой способ ублажать маму претерпел изменения и выражался в том, что я пыталась встречаться с богатыми мужчинами и, наконец, выйти замуж за такового. Мой первый муж, Роджер, привел ее в состояние нервного трепета, но видели бы вы ее лицо, когда я сообщила ей, что выхожу за Сэнди! Эта женщина, которая улыбалась только в крайних случаях, растянула рот до такой степени, что ее улыбка своими размерами напомнила мне полку для обуви у Имельды Маркос[12].

Я никогда не могла понять, откуда взялась эта ее страсть к богатым мужчинам. Думаю, что начало было положено еще в ее молодости, в Куинс. Я знала, что до моего отца у нее был роман с одним человеком, который сделал состояние и бросил ее. Но, как бы там ни было, с ее пристрастием к богачам было трудно бороться, во всяком случае, мне это не удавалось.

— Я знаю, что это расстроит тебя, мама, — начала я, — но мы с Сэнди расстались.

Мертвая тишина, за которой последовал звук глубокой затяжки и выдоха. Я практически почувствовала сигаретный запах, выходящий из телефонной трубки.

— Что ты сделала? — спросила мама. Ну конечно, это же была моя вина.

— Сэнди вернулся к своей первой жене, к Сюзи. — Я почувствовала, как у меня в горле образовался комок.

— Он предпочел эту женщину моей дочери? — Моя мама перешла на личность Сэнди. — Да она ничтожество, Женщина, которая готовит для других. А ее отец, он разве интеллигент? — Моя мать относилась к христианам, как к людям с низким коэффициентом умственного развития и плохим вкусом в одежде.

— Да, мам. Он вернулся к Сюзи, — повторила я.

— Твой отец никогда бы не понял этого… этой… этого случайного замужества и развода. Я, например, не понимаю. Почему современная молодежь не может закончить ни одно из начатых дел? Почему моя собственная дочь не может закончить ничего из того, что она сама начала?

— У меня есть дела, которые я закончила, — слабо возразила я. — Я одиннадцать лет проработала в газете, владельцем которой является Элистер Даунз, бывшая звезда Голливуда и бывший сенатор Соединенных Штатов от Коннектикута. Может быть, я и не на короткой ноге с этим человеком, но я его сотрудник. По-моему, здесь есть чем гордиться, не так ли?

— Есть чем гордиться. А как же твоя личная жизнь, Элисон? Все это так неприятно.

— Неприятно? Кому? — Я знала, кому. Друзьям моей матери из Грасси Глен. После непродолжительного бойкота вследствие смерти моего отца, она вернулась в этот клуб, где многие годы трижды в неделю играла в канасту[13].

— Дорогая, я так сожалею о вас с Сэнди, — продолжала она. — Но эти твои разводы ложатся на меня.

— На тебя?

— Конечно, на меня. Я долго ждала, что ты устроишь свою жизнь с хорошим человеком, а ведь я не становлюсь моложе.

— Никто из нас, — сказала я.

— Ни одна, Эдисон. Ни одна из нас.

— Мама, мне надо идти. Кто-то звонит в дверь. — В дверь никто не звонил, но я частенько прибегала к этой уловке, когда хотела закончить разговор с мамой. Ей ни разу не пришло в голову поинтересоваться, кто же это там может звонить в дверь в любой час дня или ночи, а мне никогда не приходило в голову честно сказать ей в конце разговора, чтобы она катилась ко всем чертям.


После этого я позвонила Дженет Клейборн, которая была брокером в агентстве по торговле недвижимостью и в свое время продала нам этот дом.

— Да, миссис Кофф. Я ждала вашего звонка, — сказала она.

— Вы ждали моего звонка?

— Да. Очень сожалею, что вы разводитесь, — проговорила она сквозь зубы на коннектикутский манер.

— Откуда вы узнали, что мы с мужем разводимся? — То ли все в Лэйтоне уже знали об этом, то ли это был обычный способ агентов по торговле недвижимостью вести дела — знать обо всех на свете.

— Я была на ленче, который устраивала Молодежная Лига. Сюзи Кофф, владелица «Восхитительных закусок от Сюзи», представляла там свой салат из цыпленка.

Не оставалось никаких сомнений в том, что Сюзи представляла там не только свой салат. Жизнь в небольшом городке довольно забавна.

— Хорошо, ну тогда насчет дома…

— Так жаль, что вам приходится продавать, — пропела Дженет Клейборн, едва сдерживая радость от возможности заполучить еще раз контракт на три миллиона долларов. — В настоящий момент рынок переживает небольшой спад, — добавила она, желая прикрыть свою задницу, — но такой дом, как особняк Маплбарк — вы ведь назвали это место именно этим очаровательным именем? — полностью не подвластен экономическим бурям.

Дженет пообещала, что пришлет мне с кем-нибудь необходимые бумаги, которые мне придется подписать. Еще она клятвенно заверила меня, что ее агентство не только поместит рекламу поместья Маплбарк в «ТаунКантри» и «Юникс Хоумс»[14], но также сделает брошюры с цветными фотографиями дома и разошлет их бизнесменам из Японии. Ее чутье подсказывало, что именно эти бизнесмены станут наиболее перспективными покупателями.


Покончив с этими звонками, я начала раздумывать, что же мне делать дальше. Либо я запираюсь в доме и не показываю носа на улицы Лэйтона, где все только и делают, что обсуждают меня, либо я иду «в люди» и пыталась справиться с двумя навалившимися на меня трудностями — бедностью и одиночеством. Неплохой выбор. Оставшись дома, я имею все шансы закончить свои дни в компании Фила, Опры, Салли, Джона и Джеральдо[15], получив массу абсолютно ненужной мне информации об одежде, чистящих средствах и женщинах, которые родились без клиторов. Если же я выйду на улицу, то это, скорее всего, закончится встречей с кем-нибудь из знакомых, и мне придется отвечать на вопросы типа: «Ах, Элисон. Где же ты будешь жить после того, как банк отберет у тебя твой дом? Как ты будешь зарабатывать на жизнь? Как ты будешь искать нового мужчину, который полюбит тебя?»

Но вариант домоседки с синдромом боязни толпы меня совершенно не прельщал. Мне нужно было заняться своим будущим репортажем о Джун Эллисон, так что я переоделась и отправилась в издательство.

Когда я начала парковаться, то едва не вмазалась в сверкающий белый «роллс-ройс», за рулем которого сидел самый знаменитый житель нашего города (и одновременно мой босс) Элистер П. Даунз, владелец «Лэйтон Коммьюнити Таймс». Он как раз выезжал, когда я пыталась припарковаться, и мы наверняка бы столкнулись, не вдави я тормоза своей машины так, что чуть не заработала смещение шейных позвонков. Только этого мне еще и не хватало.

— О, простите, сенатор Даунз. Мне так жаль, пожалуйста, извините меня, — обратилась я к нему через открытое окно. Вина за инцидент целиком лежала на Элистере, но немного подхалимства никогда не повредит.

— Не волнуйся, крошка, — проскрипел Элистер. — Я сегодня без шофера, поэтому веду сам. Наверное, я немного небрежен. Хе-хе.

— С вами все в порядке? — спросила я. В конце концов, ему было уже семьдесят пять лет. Выглядел-то он довольно крепким, но когда тебе переваливает за седьмой десяток, в любой момент ты можешь отдать концы. Во всяком случае, именно этот аргумент использовала моя мама, когда хотела вызвать у меня чувство вины за то, что я не звоню ей каждый день.

— Я в порядке. Все прекрасно, дорогая, — ответил Элистер, объезжая на своем «роллс-ройсе» вокруг моего «порше». Выехав с парковочной стоянки, он помахал мне рукой, глядя на меня в зеркало заднего вида.

— Ага, у меня тоже все прекрасно. Спасибо, что поинтересовались, — пробормотала я. Да, он эгоманьяк, думала я, пока ставила машину и поднималась по ступенькам кирпичного здания, в котором располагались офисы «Лэйтон Коммьюнити Таймс». Похоже, что у Элистера Даунза даже не возникло мысли поинтересоваться моим состоянием, хотя на официальных встречах он был весьма сердечен. Например, во время праздника в яхт-клубе Сэчем Пойнт, клубе, который существовал уже сто лет и в котором Даунз был командором, он подплыл ко мне, ну просто сама обходительность, заглянул мне прямо в глаза, взял за обе руки и произнес:

— Как я рад снова видеть вас, моя дорогая. Вы прекрасно работаете в газете, прекрасно.

А потом исчез, оставив после себя облачко «Олд Спайс».

Вот это типаж, подумала я об Элистере Даунзе не только в масштабе Лэйтона, но и всей страны. Необъятный. Именно таким он и был — человеком, начавшим свой жизненный путь как танцор степа, ставшим затем звездой Голливуда, а после этого сенатором Соединенных Штатов. Кому какое дело, что он пришел в этот мир как Эл Дауни, симпатичный ирландский паренек из Куинс. Кому какое дело, что он начал свою карьеру с учителя танцев в студии Артура Мюррея. Кому какое дело до того, что, не заметь его тогда театральный агент, он так бы и остался Элом Дауни — дамским любимчиком, а Элистера Даунза могло не быть и в помине.

Но Элистер Даунз не любил рассказывать историю перевоплощения Эла Дауни. В отличие от Кирка Дугласа[16], написавшего книгу о своем неприглядном прошлом, когда он был еще Изей Даниловичем, сыном старьевщика, Элистер Даунз предпочитал умалчивать о своем прошлом. Да никто особо и не интересовался им до тех пор, пока в город не приехала Мелани Молоуни — королева копания в чужом грязном белье. Она была автором бестселлеров, посвященных жизнеописаниям Дина Мартина, Энн-Маргрет и других известных в шоу-бизнесе людей. Согласно опубликованной информации, Мелани Молоуни получила уже пять с половиной миллионов долларов за книгу об Элистере Даунзе, который, в свою очередь, сообщил средствам массовой информации, что не собирается обращать никакого внимания ни на саму мисс Молоуни, ни на ее так называемую биографию. Что же касалось меня лично, я не могла дождаться этой книги. Судя по сообщению «USA Today»[17], книга должна была поступить к издателю всего через несколько месяцев.

Первый человек, с которым я столкнулась в издательстве, был последним человеком, которого мне вообще хотелось бы видеть. Это была Бетани Даунз, дочь Элистера и, одновременно, главный редактор. Раньше она была девушкой на стадионе, из тех, что прыгают, размахивая флажками, и подают сигнал к овации. Этакая дебютантка и доморощенная принцесса. Бетани была заносчивой и глупой — самое убийственное сочетание, какое только может быть. Ходили слухи, что ее отец купил «Коммьюнити Таймс» в качестве игрушки для своей единственной дочурки, дабы оградить ее от неприятностей. Бетани было уже сорок два года, а она ни разу не была замужем. Ей больше нравилось спать с чужими мужьями, доводя их практически до того, что они были готовы развестись со своими женами, а потом бросая их и переходя к следующей тупоголовой жертве. Симпатичная блондинка, если это в вашем вкусе (спроси вы меня, я бы сказала, что у нее лошадиная морда), она представляла собой довольно опасный тип женщин, которые думают, что все и вся вокруг создано лишь для их удовольствия.

— Что-то ты плохо выглядишь, Элисон, — произнесла Бетани вместо приветствия. Мы стояли в вестибюле третьего этажа, куда я поднялась, чтобы выпить кофе и успокоить нервы после того, как едва не поцарапала дорогую защитную решетку на машине Элистера Даунза. Бетани тоже пришла туда, чтобы купить пончиков с начинкой из желе. Бетани была просто помешана на сладком, но никогда не толстела, что, в добавление к ее славе охотницы на чужих мужей, являлось еще одной из причин, почему ее ненавидели другие женщины.

— Я плохо провела последние двадцать четыре часа, — ответила я.

— Проблемы дома?

— По сути дела, да. Мы расстались с мужем.

Я ждала ответа, но Бетани уже углубилась в свои пончики. Наконец она произнесла:

— Ну, а я что говорю всем подряд? В замужестве нет никакого смысла — оно не ведет ни к чему, кроме развода.

— Ты хорошо защищена в этом смысле, Бетани. Но разве тебе никогда не хотелось иметь рядом одного мужчину, человека, который бы всегда любил и оберегал тебя?

— У меня уже есть такой мужчина. Его имя читается как П-А-П-А.

— Ну, конечно. Как же я могла забыть!

— Кстати, насчет папы, — продолжала Бетани, — через десять минут в моем офисе состоится совещание. Речь пойдет о той суке, что пишет книгу о моем отце. Думаю, тебе следует быть там.

— Ни за что на свете не пропущу его, — пообещала я.


Офис Бетани располагался в угловой части здания, и там собралось десять или двенадцать сотрудников. Увидев свою подругу, Джулию Аппельбаум, я помахала ей рукой и жестом пригласила сесть рядом с собой на диван.

— Как дела, Кофф? — шепотом спросила она. Она всегда называла меня по фамилии. — Ты что-то неважно выглядишь.

— Я и чувствую себя неважно, но все расскажу тебе после, — ответила я, размышляя о невозможности ходить на работу с бумажным пакетом на голове, чтобы никто не видел моего лица.

Мы с Джулией были близкими подругами с самого начала работы в газете. Я писала о знаменитостях, а она работала в отделе городских новостей и писала о заседаниях комиссии по планированию, школьных бюджетах и тому подобных вещах. Сэнди никогда не любил Джулию, возможно, потому, что она никогда не стремилась искать мужское покровительство. Она некоторое время была замужем за нынешним мэром Лэйтона, но быстро развелась, как только поняла, что его понятие о равноправии ограничивалось тем, что он позволял ей время от времени ездить на его машине. Может быть, Сэнди не любил Джулию еще и потому, что она всегда страстно рассуждала об охране природы и сокращении дефицита, а это были темы, обсуждение которых делало Сэнди страшно нервным. Еще одной причиной, почему он не любил ее, могло быть то, что она была демократом. Кто знает. Я же просто обожала Джулию, хотя она частенько высмеивала мой образ жизни, и я начинала чувствовать, что жизнь моя столь же мелка, как вода в моей ванне джакузи.

— Все присутствуют? — произнесла Бетани, призывая всех к порядку. — Мой отец попросил меня поговорить сегодня с вами о Мелани Молоуни. Как вы все уже слышали, она пишет о нем книгу. — Мы с Джулией украдкой обменялись взглядами. — Вы наверняка знаете, что эта женщина купила дом в Лэйтоне. — Конечно, я об этом слышала. Лиза Смит писала об этом в своей колонке. Она говорила, что Мелани Молоуни переехала в Лэйтон из Чикаго, чтобы быть поближе к главному герою ее новой книги, и собиралась вместе со своим помощником опросить десятки друзей и знакомых Элистера, которые живут в нашем тихом городке. — Мой отец просил передать вам, что если Мелани Молоуни обратится к кому-либо из вас, вы должны недвусмысленно дать ей понять, что не собираетесь с ней разговаривать. Мой отец просил напомнить вам, — продолжала дочь Элистера, — что он много делает для тех людей, кто относится к нему лояльно, но он никогда не пошевельнет пальцем ради тех, кто таковыми не является. Другими словами, если вы будете разговаривать с Молоуни, то сделаете это на свой страх и риск.

— А что сенатор сделает, если мы все-таки заговорим с Молоуни? — спросила я Джулию после того, как собрание закончилось. — Он что, уволит нас? Или просто разобьет наши коленные чашечки?

Джулия пожала плечами.

— Пойдем перекусим, — предложила она. — Мелани Молоуни — это проблема Элистера, а не твоя.

Глава 3

— Так значит, этот сукин сын вернулся к своей первой жене, — размышляла Джулия, пока мы ели запеченного тунца с помидорами в местном ресторанчике, специализирующемся на блюдах, приготовленных на гриле. Назывался он «Белинда» и принадлежал бывшей фотомодели с Виктория Стрит. — Только не вздумай сохнуть по нему, Кофф, — она погрозила мне пальцем.

— Ты же ведь никогда особенно не любила Сэнди, не так ли?

— Ну, в общем ты права. Он самая настоящая задница, к тому же еще обманщик и дурак. Тебе будет без него лучше.

— О, не останавливайся, Джулия. Расскажи мне, что же ты на самом деле о нем думаешь, — рассмеялась я.

— Я говорю на полном серьезе, Кофф. В нем все показное, ничего настоящего.

— Ну, как тебе сказать, когда я выходила замуж, настоящего у него было немало — солидный счет в банке, доходный универмаг, огромное количество ценных бумаг…

— Да-а, а как же душа? Она у него есть? — рассердилась Джулия. Она была высокой женщиной сорока лет, кость у нее была широкая, волосы темные, заплетенные в длинную косу. Глаза ее тоже были темными. Вообще ее внешность можно было охарактеризовать как «представительную». Она представляла собой тот тип целеустремленных деловых людей, которые за милю слышат звонок телефона. — Хоть он и редкостная жаба, но он не самая большая из твоих проблем.

— Да? А в чем же моя самая большая проблема?

— Ты сама. Тебе никогда и в голову не приходило, что ты можешь жить сама по себе. Ты всегда думала, что Сэнди необходим, чтобы обеспечивать тебя. Теперь ты убедилась, что была не права.

— Да о чем ты говоришь? Я действительно нуждаюсь в Сэнди, чтобы он обеспечивал меня. Я не могу сама платить за особняк Маплбарк.

— Сэнди тоже не может за него платить. Разве не это ты мне рассказывала? Да он и не будет платить за этот дом. Это просто неприлично большой дом для двоих. Просто неприлично. Уезжай из него и подыщи себе что-нибудь более подходящее.

— Я и пытаюсь. Этим утром я выставила его на продажу. Но как я буду содержать его все то время, пока он не будет продан? Тех крох, которые я получаю в газете, не хватит на оплату электричества, отопления, кабельного телевидения и уборку мусора. Джулия, я по уши в дерьме. Это действительно так.

— Тогда прекращай вести жизнь королевы.

— Я это сделала, — сказала я, пытаясь избежать оборонительного тона. — Я уже отказалась от услуг зеленщика.

— Да ну? А что дальше?

— Я заправляюсь бензином на станциях самообслуживания и сама делаю себе маникюр.

— Фигня, — сказала Джулия.

— А еще я рассчитала домработницу.

— А как же ты собираешься продавать дом, если он будет не убран? — удивленно спросила Джулия.

— А кто тебе сказал, что он не будет убираться? Я сама все мою и чищу.

— Да уж, конечно.

— Это правда. В чем я действительно поднаторела, так это в уборке дома. Меня воспитывала моя мама, которая до такой степени помешана на аккуратности, что даже обрезает листья салата, когда готовит сэндвич, чтобы они точно соответствовали размеру куска хлеба.

— Так что, у твоей матери не было домработницы?

— Конечно, была и сейчас есть. — За долгие годы моя мамочка умудрилась сменить десятки домработниц. Она обращалась с ними так, как Джордж Стейнбренер[18] обращался со своими менеджерами. — Но она заставляла меня убирать дом чуть ли не каждый день.

— О'кей. Ты собираешься экономить деньги, убирая самостоятельно твой большой дом. Второй вопрос: каким образом ты собираешься зарабатывать себе на жизнь?

— Хороший вопрос. Понятия не имею.

— Господи Боже, Кофф. Тебе хорошо удаются репортажи о знаменитостях. Какого черта ты не сменишь эту газету на работу в одном из крупных изданий, например, в журнале «Пипл»?

— Я не знаю, как к этому подступиться.

— Да просто сделай это, — сказала самоуверенная и деловая Джулия. — Ты умеешь общаться с людьми. Если ты можешь писать для небольшой газеты, то почему же не сможешь делать это для крупного издания?

Джулия была права. Почему же я не смогу? Работая в «Коммьюнити Таймс», я брала интервью не только у бизнесменов нашего городка и увядших актрис. Я беседовала и с бейсболистами из высшей лиги, и с актерами, получившими «Оскара», и с авторами бестселлеров. Вполне возможно, что я уже была готова выйти на более высокую орбиту. А уж с большими деньгами я справлюсь и подавно.

— Кофф, выход у тебя есть. Но почему бы тебе, в ожидании лучших времен, не попросить твою мать, чтобы она помогла тебе со счетами?

— Ни за что. — Сказав это, я так стукнула стаканом, что остатки вина расплескались из него на стол. — Моя мать заставляет меня почувствовать себя полной неудачницей, потому что я не смогла сохранить брак. Обещаю тебе, я сама выкарабкаюсь из этой дыры. Без ее помощи.

— А как насчет мужчин на горизонте? — спросила Джулия, поднимая одну бровь. — Ты же не собираешься сидеть у разбитого корыта. У тебя, наверное, уже есть на примете какой-нибудь паренек? А, Кофф?

— Мне бы этого хотелось. Но я утратила навыки и теперь мне трудно представить, как можно найти мужика, не говоря уже о том, чтобы с кем-то просто пофлиртовать.

— Ну, когда ты на стреме, их оказывается поблизости достаточно много.

— А ты откуда знаешь? Ты же не ходила на свидания с тех пор, как два года назад развелась.

— Говорю тебе, они так и вертятся вокруг. — Джулия явно темнила, но я решила не нажимать на нее. — Кофф, тебе нужен мужик, который поможет тебе открыть глаза на реальность в эти трудные для экономики времена.

— А ты считаешь, что сейчас мои глаза закрыты? — спросила я, чувствуя себя слегка уязвленной.

— А разве это не так? — произнесла Джулия, делая знак официантке, чтобы нам принесли счет.

Я немного задумалась над этим, а когда принесли счет, то обнаружила, что сбита с толку.

— Давай заплатим пополам, — предложила я, когда Джулия взяла чек и начала проверять его правильность.

— Отлично. С наценкой и чаевыми с тебя пятьдесят два с половиной доллара.

— Ты уверена? — переспросила я, не веря своим ушам, что кусок рыбы может стоить так дорого.

— А ты чего ожидала? Что они принесут вино бесплатно? Между прочим, Божоле было твоей идеей, помнишь?

— Но я не могу потратить столько, — взмолилась я. — Я больше не могу так швыряться деньгами.

— Вот тебе и реальность, Кофф. Мир груб, и все себя ведут в нем соответственно.


Той ночью я провела длительный и весьма болезненный анализ своего финансового состояния. Я действительно увязла по самые уши. У меня не хватало денег даже на освещение Маплбарк, не говоря уже об отоплении. К счастью, стоял август и отопление не понадобится еще по крайней мере пару месяцев. Что мне действительно требовалось, так это деньги и быстро. Но откуда их взять?

Я присела на кровать, включила телевизор, и что, вы думаете, я увидела? Рекламу комиссионного магазина «Риц» на Пятьдесят седьмой улице в Манхеттене. Они продавали бывшие в употреблении меховые пальто по сходной цене. Это было то, что нужно! Я отвезу свои меха в «Риц» и сдам их! Ну, хотя бы шубы из енота и каракуля. Норковую я оставлю на память о старых временах. В конце концов, ведь Сэнди купил мне ее на нашу первую годовщину. Но после секундного раздумья я решила продать и норку. Чтоб им провалиться, этим старым временам.

На следующее утро я упаковала шубы в сумки, засунула их в небольшой багажник моего «порше» и поехала в Манхеттен. Мне было слегка неприятно при мысли о том, что кто-нибудь из Лэйтона увидит, как я продаю свои меховые шубы. А вдруг кто-то узнает, что я, Элисон Ваксман Кофф из особняка Маплбарк, не могу оплатить счета? Не будь смешной, говорила я сама себе. С какой стати ты должна встретить знакомых в комиссионном магазине?

Я нашла стоянку на Пятьдесят шестой улице, поставила машину и протащила сумки с шубами целый квартал до магазина.

— Могу я вам помочь, мадам? — обратился ко мне мужчина средних лет с гладкой белой кожей лица и волосами цвета коричневого гуталина.

— Да. Насколько я поняла, вы покупаете поношенные меха.

— Именно так, мадам. Вы говорите об этих мехах? — осведомился он, указывая на сумки в моих руках. Я кивнула головой. — Очень хорошо. Давайте посмотрим.

Он указал мне на стоящую неподалеку вешалку, на которую я должна была повесить шубы. Сам же он извинился и сказал, что ему надо закончить дела с предыдущим клиентом, и что он вернется ко мне через короткий промежуток времени.

Я вытащила шубы, разгладила мех и повесила их на вешалку. Прощай, енот. Прощай, каракуль. Прощай — о, Боже! — норка. Прощай, прежняя жизнь.

— Благодарю вас за сотрудничество, мадам, — услышала я слова продавца, который обращался к клиентке, которая прошла мимо меня к выходу. Да что же это, черт побери, за «мадам»? Это же комиссионка, а не «Бергдорф Гудман»[19].

— Элисон? Это ты?

Я обернулась и лицом к лицу столкнулась с женщиной, которая только что закончила сдавать свои вещи и собиралась выйти из магазина. И надо же такому случиться, но это была Робин Грин, жена адвоката Сэнди! Я была застигнута с поличным! Теперь весь город узнает, что я бедна, что положение мое отчаянное, настолько отчаянное, что я вынуждена продавать свои меха! Я лишилась дара речи.

— Робин! — в конце концов, выдавила я.

— Ты покупаешь или продаешь? — спросила она.

Я не могла решить, какой ответ будет правильным.

— Продаю, — наконец сказала я.

— И я тоже. Ужасно, не правда ли?

— Робин, неужели и тебе пришлось продавать шубы? — Она кивнула в ответ. — Но я не понимаю. У вас с Адамом есть Бельведер, плюс шикарное ранчо в Вайоминге, еще лыжный домик в Аспене и дом на пляже в Бока Рейтон. Почему же такая, как ты, вынуждена продавать шубы?

— По той же причине, что и ты, дорогая. Наступили тяжелые времена. В результате падения фондовой биржи, этого настоящего стихийного бедствия, мы оказались в долгах, как в шелках. С деньгами стало туго. Мы выставили все наши дома на продажу и не можем теперь себе позволить оставить ни один из них. Банки того и гляди отберут у нас все.

Я была потрясена. Я думала, что во всем Лэйтоне только я испытываю финансовые затруднения.

— И что же вы с Адамом собираетесь делать? — спросила я Робин.

— Скорее всего, мы переберемся во Флориду. Ее называют «штат должников». Если поместить деньги во Флориду, то кредиторы не смогут до них добраться.

— Ого! А как вы об этом узнали?

— Я же замужем за адвокатом, не забывай. Он знает множество уловок, с помощью которых можно провести банки. Угадай, что мы сделаем в следующий уик-энд?

— Что? — спросила я.

— Поедем в Атлантик Сити. Адам сказал, что еще одним способом спрятать деньги является поездка в Атлантик Сити или в Вегас. Ты покупаешь кучу фишек, немного играешь, а оставшиеся привозишь домой и хранишь там. Ну, и как банки смогут отобрать твои деньги, если они все в игральных фишках?

— Да ты что? Это просто гениально, — сказала я. Да уж, гениально и незаконно. Я решила, что буду выбираться из всего этого дерьма по-своему: продам дом и сменю работу на более высокооплачиваемую.

— Мне так жаль, что у тебя неприятности, Элисон. Я слышала, что Сэнди вернулся к Сюзи, а ты пытаешься продать Маплбарк. Желаю удачи.

— Спасибо. Тебе тоже.


Удача. Именно этого-то мне и не хватало. Недели шли одна за другой, а дела становились все хуже и хуже. Во-первых, я больше не получала заданий из газеты. Количество страниц в издании сократилось и в первую очередь избавились от раздела «Искусство и культура» — моего раздела.

Затем мы с Сэнди подписали все бумаги и развод должен был произойти со дня на день. Я была одинока, и чувство паники не покидало меня. Я лишилась его поддержки, его общества. Я больше не слышала звука его шагов, когда он возвращался домой с работы. Вдобавок я продала почти все свои вещи: веджвудский фарфор[20], который мне подарила моя мама, большое бриллиантовое кольцо от моего первого мужа Роджера и еще большее бриллиантовое кольцо от Сэнди. Единственная вещь, с которой я решила не расставаться ни при каких обстоятельствах, это золотой медальон, который мой отец подарил мне в мой шестой день рождения. Это было все, что у меня осталось от него, и я поклялась не расставаться с этой вещью, несмотря на то, что лэйтонский банк продолжал присылать мне пугающие письма, в которых обещал отобрать дом, если я просрочу еще один месяц платежей по закладной. В минуту слабости я позвонила Сэнди, чтобы спросить у него совета, что же мне делать.

— Офис мистера Коффа. Говорит Мишель.

— Он на месте? — спросила я у Мишель, которая была новенькой.

— А вы…?

— Элисон.

— Элисон из…?

— Из прошлой жизни.

— Это название вашей компании?

— Нет, это не название моей компании. Я Элисон Кофф. Будущая бывшая жена Сэнди;

— А мистер Кофф знает, по какому вопросу вы звоните?

— Да. Хотя не совсем.

— Может быть, я могу вам чем-то помочь?

— Вы не хотите купить мой дом? — сказала я, чувствуя, что терпение мое на пределе.

— Извините?

— Вы бы не могли купить у меня дом?

— Не думаю, миссис Кофф. У меня уже есть квартира.

— Тогда вы ничем не можете мне помочь, — сказала я Мишель. — Пожалуйста, соедините меня с мистером Коффом.

— Я посмотрю, свободен ли он, — произнесла она и, переключив телефон в режим ожидания, заставила меня слушать запись песни «Feelings».

— Элисон? — наконец-то отозвался Сэнди.

— Банк скоро лишит меня права собственности на дом, — выпалила я, — Что мы будем делать?

— Я не знаю, что будешь делать ты, Элисон, я лично не собираюсь делать ничего.

— Это почему?

— Потому что я ничего не могу сделать. Я больше не могу платить по закладной. А ты можешь?

— Конечно, нет. Но не можем же мы просто так сидеть и смотреть, как они отбирают Маплбарк.

— А мы не сидим и не смотрим. Мы пытаемся продать дом, разве не так?

— Думаю, что так. — Дженет Клейборн еще не нашла покупателя, а это могло растянуться на несколько месяцев.

— Может быть, тебе следует подумать о том, чтобы подыскать настоящую работу?

— Какую, например?

— Ну, не знаю. Ты могла бы быть торговкой или кем-нибудь еще.

Торговкой. Он так и сказал. Не продавцом, не продавщицей, а торговкой. И за этим человеком я была замужем?

— Со мной будет все в порядке, — сказала я Сэнди. — Это больше не твоя забота.

— Запомни одну вещь, Аллергия. Жизнь собирается испытать тебя. Она хочет, чтобы, ты испытала страх… риска, риска, который сопутствует переменам, так сказать, переключению скоростей. Нужно распрямиться, поднять голову, набраться мужества, чтобы… — Щелк. Да, я бросила трубку. Или я рисковала сойти с ума.


Мы с Сэнди развелись четвертого ноября. О-о-о! Мы с Джулией отметили это гамбургерами и жареной картошкой в «Макгавине» — закусочной для персонала «Лэйтон Коммьюнити Таймс». Платила Джулия.

На следующий день я решила, что с хандрой пора кончать. От Сэнди я избавилась, пора было избавляться от особняка Маплбарк. Проблема состояла в том, что никто не хотел его покупать.

— Рынок такой вялый, — объяснила мне Дженет Клейборн, когда я поинтересовалась у нее, почему мой дом еще никто ни разу не смотрел, хотя он был выставлен на продажу аж в августе. А когда я спросила у нее, почему она не присылает фотографа, чтобы сделать фотографии для цветной брошюры, то получила следующий ответ:

— Я жду, когда начнут цвести деревья.

— Но это же произойдет только весной, — возразила я.

— Да, но положитесь на меня, дорогая. Я знаю свое дело, — сказала она.

Мне бы хотелось положиться на Дженет в вопросе продажи моего дома, но, похоже, у нее совершенно не было на это времени. Неделю спустя она позвонила мне и сказала, что, в конце концов, нашла покупателей, но слишком занята для того, чтобы самой привезти эту пару.

— У меня важный сеанс у массажиста. Настоящий вопрос жизни и смерти. Я не могу его отменить, — сказала она и поинтересовалась, не могу ли я сама показать особняк Маплбарк мистеру и миссис Финк из Манхеттена.

— Без проблем, — ответила я. Теперь-то я начала понимать, почему рынок недвижимости так увял.

Осмотр дома был назначен на полчетвертого следующего дня. Шел снег, и я волновалась, что Финки не приедут. Но они прибыли вовремя на своем красном «рэнж ровере», который, как они объяснили позже, был их «загородной машиной».

— Привет. Заходите, — сердечно пригласила я их внутрь, распахивая двери перед людьми, которые, возможно, купят мой дом и спасут мои финансы. Но при этом я окажусь в положении тридцатидевятилетней женщины с неопределенным будущим, которая дважды была замужем и скорее станет жертвой террориста, чем еще раз найдет себе мужа.

— Здорово. Я Айра Финк, — сказал мужчина, протягивая мне руку. Ему было что-то около сорока лет. Он был невысокого роста, довольно толст и одет в такие обтягивающие джинсы, что его живот едва не подпирал уши, которые, между прочим, были оба проколоты.

— А я Сюзен Франклин-Финк, — произнесла Женщина, которая была примерно такого же возраста и размера, как и ее муж.

— Добро пожаловать в особняк Маплбарк, — обратилась я к этой парочке, что стояла в прихожей моего дома. Следующие двадцать пять минут я, как могла, изображала из себя брокера по торговле недвижимостью. Я водила Франклин-Финков из комнаты в комнату, обращая их внимание на такие детали, как лепные потолки, кондиционеры, Комнаты для стирки и хозяйственных нужд, жилые комнаты, библиотеку, столовую, кухню, комнату дворецкого, винный погреб, бильярдную, комнату для занятий музыкой, солярий, телехолл, гимнастический зал и мой офис. Потом я вывела их наружу и показала бассейн, теннисный корт, домик для гостей, беседку для вечеринок, дом для прислуги и гараж на три машины. Когда мы вернулись в дом, я поинтересовалась, есть ли у них вопросы.

— У вас нет семейной комнаты, — сказал мистер Финк, причем вид у него при этом был совершенно идиотский.

— Нет семейной комнаты? — удивилась в свою очередь я. — А у вас большая семья?

— В настоящий момент нас только двое, но мы собираемся заводить детей, — ответила миссис Франклин-Финк. Затем она поведала мне, что мистер Финк живет отдельно от своих пятерых детей от прошлых браков и с нетерпением ждет, когда снова станет «настоящим отцом».

— А что в вашем понятии представляет собой семейная комната? — спросила я, стараясь быть такой же терпеливой, какой, по моему мнению, была бы Дженет Клейборн, если бы показывала мой дом, а не пошла бы на массаж.

— Ну, вы понимаете — «семейная комната», — сказал мистер Финк, не веря моей непросвещенности в этом вопросе. — Это большая комната по соседству с кухней, в которой есть камин и где вся семья может смотреть телевизор вместе.

— Ну конечно, ведь у вас нет детей, — произнесла миссис Франклин-Финк с укоризной. — Люди, у которых есть дети, обязательно имеют семейную комнату.

— А почему бы вам не переделать одну из комнат в семейную? — спросила я как можно более вежливо при сложившихся обстоятельствах.

— Миссис Кофф, — ответил мистер Финк, — за тс деньги, что вы просите за этот дом, не думаю, что нам хотелось бы «переделывать» какую-либо комнату.

В этот момент зазвонил телефон.

— Извините меня, — сказала я и направилась в кухню снять трубку. Это была моя мама. — Мам, я сейчас не могу говорить. Кто-то у дверей. Это был первый раз, когда я произнесла эту фразу и не соврала. Я поспешила назад, но Франклин-Финки уже уехали, даже не сказав что-то вроде: «Спасибо, что потратили столько времени и показали нам ваш милый дом». Тоже мне, милый дом. В нем даже нет семейной комнаты.


На следующий день Дженет Клейборн позвонила снова и сказала, что у нее есть еще одна пара потенциальных покупателей. Она выразила надежду, что и на этот раз я не откажусь сама показать им дом. Кажется, у Дженет был урок верховой езды, который она не могла перенести. Она сказала, что у нее хромал легкий галоп.

Но вот что действительно захромало через несколько часов после того, как ушли «покупатели», так это мое настроение. Похоже, их больше интересовало прибирать вещи к рукам, нежели покупать. Пока я водила женщину по второму этажу, ее супруг, сославшись на то, что ему надо спуститься к машине и сделать телефонный звонок, спер все мое серебро! Подумать только, я потратила сорок пять минут на то, чтобы показывать свой дом жуликам!

— Пожалуйста, найдите мне настоящих покупателей, — кричала я в трубку Дженет Клейборн день или два спустя, после того, как утрясла все дела с полицией и страховой компанией. — Мне плевать, что сейчас зима! Мне плевать, что деревья не в цвету! Пришлите мне фотографа!

— Не стоит так расстраиваться, дорогая, — успокаивала меня Дженет. — Если вы хотите фотографа, вы его получите. Это же ваш дом, в конце концов.

Мой дом. Мой прекрасный дом. Мой дом, ставший воплощением пресыщенности моей жизни. Джулия была права. Зачем нам с Сэнди был нужен дом площадью в семь тысяч двести квадратных футов? Чтобы никогда не стукаться лбами? Чтобы произвести впечатление на друзей? Каких друзей? Где они теперь все? Что случилось со всеми этими людьми, которые были счастливы прийти к нам на воскресный бал или вечеринку в честь присуждения «Оскара»? Которые были не менее счастливы пригласить нас на праздник, устраиваемый в честь выборов? Где все эти супружеские парочки, которые обедали вместе с нами, путешествовали вместе с нами, плакались насчет растущих налогов, цен на бензин и исчезновение как класса хорошей домашней прислуги? Пропали, все пропали. В ту же секунду, когда Сэнди облажался на фондовой бирже, они вдруг сделались очень «занятыми». Все перестали звонить нам, а мы — им. А когда мы с Сэнди разошлись, то все вдобавок еще и ослепли — я махала им рукой на улице, а они делали вид, что не замечают меня. Когда же мы вот-вот должны были лишиться дома, то у них просто отшибло память. Когда упоминалось мое имя, они говорили: «Элисон? А кто это?»

Пришли же скорее фотографа, Дженет, детка, и продай к чертовой матери этот дом. Я хочу покинуть «Титаник» до того, как он пойдет ко дну.

Глава 4

— Иду, — крикнула я, услышав, как звонят в дверь. Было прекрасное солнечное ноябрьское утро. Дженет Клейборн наконец-то пригласила фотографа, чтобы снять Маплбарк. Он пришел на несколько минут раньше, чем было оговорено.

— Доброе утро, — сказал мужчина, стоявший на пороге. — Меня зовут Кулли Харрингтон. Я фотограф из агентства по торговле недвижимостью. Можно войти?

— Только не в эту дверь, — сказала я, разглядывая его ботинки, облепленные снегом, и грязные сумки с аппаратурой. — Вам придется воспользоваться черным входом. И прошу вас, снимите ботинки, когда войдете в дом. — Так как теперь я сама мыла полы, то не могла допустить, чтобы в результате всяких там бесцельных шатаний в дом была занесена грязь.

Кулли Харрингтон сурово посмотрел на меня, прежде чем снова нагрузиться своей аппаратурой, сойти со ступенек главного входа, обойти дом и подойти к служебной двери. Наверное, он уже определился в своем отношении ко мне, подумала я, надеясь, что его профессиональные навыки как фотографа окажутся лучше, чем его манеры.

Я встретила его в кухне и впустила внутрь.

— Не забудьте снять ботинки, — еще раз предупредила я.

— А как насчет моей шляпы и пальто? Вы не будете возражать, если я сниму и их? — спросил он с сарказмом в голосе.

— Ах, простите. Вы можете положить ваши вещи сюда, — ответила я, указывая на недавно освободившуюся комнату для прислуги.

Кулли еще раз уничтожающе посмотрел на меня и скрылся в комнате для прислуги. Через несколько минут он вышел, таща две черные сумки и треногу. Тут я впервые как следует рассмотрела его. Он был долговязым парнем шести футов росту с прекрасно развитой фигурой, выдававшей в нем пловца. У него были широкие плечи, узкие бедра и длинные, мускулистые ноги. На нем был бело-голубой морской свитер и голубые джинсы с дырками на коленях. Его волосы были пшеничного цвета. Они небрежно рассыпались по голове, а на середине шеи завивались. Его борода и усы были темно-каштанового цвета, и в них проглядывала седина. Покрытое мелкими морщинками лицо несколько старило его. По моему прикиду, Кулли было где-то лет сорок пять, не больше. У него был вид заправского капитана, этакого морского волка с телом атлета. Вид его был далеко не отталкивающим, но это не был мужчина моего типа.

— Теперь я бы хотела показать вам комнаты, которые, по моему мнению, надо снять для брошюры, — сказала я, жестом приглашая Кулли следовать за мной. Я прошла в комнату и начала описывать все те изменения, которые мы сделали с Сэнди и которые следовало отметить — ковровое покрытие, обрамление окон, старинные бронзовые канделябры и подлинный рисунок Пикассо, украшавший каминную доску. — Я бы хотела, чтобы в кадр попали все эти вещи, — сказала я, поворачиваясь к Кулли, которого сзади не оказалось. Судя по всему, я произносила свою речь в пустой комнате. — Эй? — крикнула я, думая о том, не исчез ли он с остатками моего имущества.

— Я здесь, — отозвался он.

Я пошла на звук его голоса и обнаружила Кулли на первом этаже в столовой. Он разложил аппаратуру и теперь занимался тем, что переставлял мои цветы.

— Могу я вас спросить, чем вы занимаетесь? — сказала я, складывая руки на груди.

— Готовлюсь сделать фотографию, — ответил он, не глядя на меня.

— Но я думала, что мы начнем с гостиной.

— В это время дня здесь лучше освещение, — произнес он, подходя к фотоаппарату и засовывая голову под кусок черной ткани.

— Но в гостиной прекрасное сочетание ковра и штор, Пикассо на мраморной каминной доске, — сопротивлялась я. Столовая тоже, без сомнения, была очень мила, но гостиной я просто гордилась. Мы с Сэнди полжизни на нее положили.

— Послушайте, миссис…

— Кофф.

— Послушайте, миссис Кофф. Я снимаю интерьер вашего дома для брошюры, которая должна дать возможному покупателю понятие о размерах и расположении ваших комнат. Он должен почувствовать, что это за дом, понимаете ли. Но эти фотографии совсем не должны стать памятником вашему декоратору.

— Ну, если вы действительно так думаете, — согласилась я. Я решила, что этот Кулли Харрингтон знает свое дело. Дженет говорила, что он фотографировал все известные дома в городе. — Вы будете снимать все комнаты? — поинтересовалась я.

— Послушайте, леди. Миссис Кофф. Это же для брошюры, а не для книги. Я сниму четыре, может быть, шесть ваших основных комнат, но не туалеты или ванные. Только главные комнаты — скорее всего, столовую, гостиную, кухню, спальню и семейную комнату.

Нет, у этого человека были просто ужасные манеры.

— В особняке Маплбарк нет семейной комнаты, — огрызнулась я. — Вы здесь затем и работаете, чтобы показать людям, что дом совсем не обязательно должен иметь семейную комнату. Как, например, фотографу совсем не обязательно иметь хорошие манеры, чтобы работать.

— Ага, вот это уже лучше, — оказал Кулли и впервые улыбнулся мне. — Я не знал, что люди, подобные вам, обладают чувством юмора.

Что это еще за «люди, подобные вам»? Этот Кулли Харрингтон, он что играет за высшую лигу или что? Я решила высказать ему то, что мне хотелось сказать, и оставить его одного.

— Раз вы будете снимать только главные комнаты, то не могли бы убрать за собой, после того, как закончите работу, а также сделать все в течение часа?

— А в чем дело? Спешите на маникюр? — съязвил он, прежде чем опять занырнуть под свою черную тряпку и полностью переключить внимание на мою столовую. Затем снова раздался его голос, приглушенный тканью: — Да, мне понадобится час, не меньше, чтобы снять эту комнату. Вообще-то я планировал пробыть здесь весь день. Как вы к этому отнесетесь?

Господи, только не это, подумала я, но кивнула, подтверждая, что все в порядке. Мне нужно продать этот дом, и если эти, черт бы их побрал, фотографии помогут мне найти покупателя, я не стану вышвыривать фотографа вон.

— Если я вам понадоблюсь, то я буду наверху, в моем кабинете, — сказала я. Бетани только что дала мне новое задание для газеты. Мне предстояло взять интервью у Билла Медли. Он был высокой половиной в дуэте братьев Райтеос, которые пели в шестидесятых годах, и недавно купил дом в Лэйтоне. Под интервью было выделено всего полстраницы (Бетани считала, что читатели «Коммьюнити Таймс» могут спутать братьев Райтеос с братьями Ринглинг), но я горела желанием взяться за работу.

— Ваш кабинет? А вы что, работаете? — Кулли высунулся из-под черной тряпки и деланно усмехнулся мне.

О, Господи, пощади меня.

— Да, я работаю.

— И чем же вы занимаетесь?

— Я журналистка. — Мне редко хватало наглости называть себя так, ведь я не была столь же известна, как Боб Вудворд. Но манеры Кулли Харрингтона настолько взбесили меня, что мне захотелось похвастать своей работой, словно ребенку.

— Журналистка? Я удивлен, — сказал он. В его голосе прозвучало некоторое уважение.

— А почему это вас так удивляет?

— Я принял вас за женщину, которая ничем другим не занимается, кроме как смотрит сверху вниз на окружающих.

Он был непереносим. Я повернулась на каблуках и вышла из комнаты.


В тот день я не так уж часто сталкивалась с Кулли. Я держалась подальше от него, а он держался подальше от меня. И слава Богу. Чем больше я думала о его бесстыжих манерах, тем больше сердилась. Как он мог прийти в мой дом и так неуважительно обращаться со мной? Словно я этакая богатая сучка из новеллы Джудит Кранц[21]? Да кто он такой, чтобы задирать передо мной свой нос, особенно после того, как обвинил меня в том, что я задираю нос перед ним?

* * *

Несколькими днями позже мне позвонила Дженет Клейборн и сказала, что Кулли принес ей несколько готовых видов особняка Маплбарк.

— Они выглядят просто божественно, — пропела она.

— Мне бы хотелось на них посмотреть, — сказала я, сгорая от желания узнать, есть ли у этого парня, который засел у меня под кожей, как стригущий лишай, хоть какой-нибудь талант.

— Брошюра будет готова через пару недель, как раз к праздникам, — сообщила Дженет.

О, замечательно, подумала я. Ни один дурак не будет покупать дом во время праздников.


Так как я не могла контролировать состояние рынка недвижимости, то решила взять под контроль то, с чем могла справиться самостоятельно, а именно мою работу. Пришло время написать резюме, сделать копии лучших из своих интервью и разослать все это редакторам крупных журналов.

Чтобы заняться делами, я выбрала холодный и снежный субботний вечер, так как последнее время мне нечем было занять себя субботними вечерами. Джулия была занята своим загадочным мужчиной. Другой возможностью убить время было провести его с мамой, которая не переставала приглашать меня пообедать с ней, чтобы прочитать мне лекцию о том, что я неспособна захомутать надолго ни одного мужика. Никто не хочет подышать сигаретным дымком?

Я поела омлет и выпила немного Альмадена[22] (я действительно пыталась экономить), и начала писать письма редакторам журналов. Таковых набралось тридцать пять.

На следующее утро я разослала письма. Еще через несколько дней я обзвонила всех редакторов до одного, но мне не перезвонил ни один. Когда мне везло, я попадала на одного из помощников редактора, которые просто отмахивались от меня. О, да, они получили по почте мои материалы, но когда я спрашивала, не могу ли я приехать и обсудить положение дел, они вели себя так, будто у меня какое-то заразное заболевание. А так и было на самом деле, это заболевание называлось экономическим спадом. Типичный ответ был: «Мы сохраним ваши бумаги в архиве и дадим вам знать, если откроется какая-нибудь вакансия».

— Кофф, тебе требуется рекомендация от кого-нибудь, кто достаточно известен в средствах массовой информации, — высказала предположение Джулия, когда я пришла в газету и доложила ей о своем полном провале в направлении поисков работы.

— Да, но кого я знаю из таких людей? Бетани Даунз?

Джулия рассмеялась.

— А ты обратила внимание на ее усики?

— На ее что?

— Усики. Я тебя вовсе не разыгрываю. У нее всегда белая полоска над верхней губой.

— Это же сахарная пудра.

— Ты в этом уверена?

— Конечно, уверена. Она зациклилась на этих пончиках с желе и поглощает их просто дюжинами.

— Вот видишь, Кофф! Ты сделаешь карьеру в журнале «Пипл». Никто кроме тебя не замечает столько интимных подробностей в других людях.


Вернувшись домой, я начала обдумывать слова Джулии. Кто знает, может быть, редакторы журналов действительно перезвонили бы мне, имей я рекомендательное письмо? Но чье?

Я поняла, чье это должно быть письмо, когда просматривала последний номер «Коммьюнити Таймс». Элистер Даунз известен абсолютно всем в средствах массовой информации. Может быть, он позвонит одному из своих приятелей и скажет: «Хе-хе. Эта девица, Элисон, прекрасно работает в моей газете. Просто прекрасно. Ты не мог бы сделать одолжение своему старому дружку Элистеру и взять ее на работу?»

Вероятность такого развития событий показалась мне притянутой за уши. Пожалуй, слишком уж притянутой, особенно сейчас, когда я была бедна и находилась в отчаянном положении.

Но на следующее утро я собралась с духом и позвонила секретарше Элистера. Хотя в свой офис в газете он приходил только один раз в неделю, но регулярно связывался по телефону со своей секретаршей. Он делал это из дома, двадцатикомнатного особняка, расположенного в порту Лэйтона и называемого «Вечность». Я объяснила его секретарше, Марте Хайвз, женщине с тонкими губами и голубыми волосами, что хочу поговорить с сенатором Даунзом по личному вопросу. Она перезвонила мне на следующий день и сказала, что сенатор встретится со мной через два дня в четыре часа в «Вечности». Мне очень хотелось увидеться с сэром Элистером до того, как он уедет в свое ежегодное путешествие в Лайфорд Кей на Багамах, где они с Бетани вот уже двадцать лет подряд проводили каждое Рождество и Новый год. Может быть, удача не изменила мне. Кто знает.

В три сорок пять назначенного дня я собралась сама, собрала свои документы и направилась в порт Лэйтона. Я сделала это заранее, чтобы немного полюбоваться на прогулочные яхты, стоящие там на якоре круглый год. Этот уютный порт в проливе Лонг Айленд был построен в семнадцатом веке и когда-то был весьма важным морским причалом. В настоящее время он стал одним из наиболее престижных в штате.

«Вечность», владение Элистера Даунза площадью в шесть акров[23], располагалось как раз в порту, между историческим сельским районом Лэйтона и яхт-клубом Сэчем Пойнт. Оно было окружено могучей стеной из вечнозеленых растений. Вход в поместье представлял собой железные ворота в окружении каменных колонн. Само владение состояло из дома, построенного шестьдесят пять лет назад площадью пятнадцать тысяч квадратных футов, двух каменных гаражей, бассейна и купальной кабины. Оно находилось по соседству с шоссе, проходящим по побережью. Сам дом был окружен парком, похожим на сад, с красивыми растениями, альпинариями, розариями, бассейном и теннисным кортом. Все в этом поместье говорило о вечности, влиятельности и состоятельности. Я вдруг подумала о Кулли Харрингтоне. Интересно, а он когда-нибудь фотографировал «Вечность»? Потом спохватилась, с какой стати я думаю о Кулли Харрингтоне. И потом, я была просто уверена, что он обо мне вовсе не думал.

Я проехала на своем «порше» по подъездному пути и припарковалась на площадке справа от сводчатой входной двери. Руки мои вдруг похолодели, и чувство неуверенности овладело мной. Что я здесь делаю? Я же мисс Средний Класс, Элисон Ваксман, дочь Сея Ваксмана, Короля матрасов, и его жены Дорис, которая, несмотря на все ее амбиции, была всего лишь хорошенькой еврейской девушкой из Куинс. Какое я имею право взывать к идолу высшего американского света?

Дворецкий впустил меня внутрь и сказал, что сенатор Даунз задержится на несколько минут. Мне следовало обождать его в библиотеке, темно-зеленой комнате, застеленной ковром, с книжными полками, столом, несколькими кожаными креслами и каменным камином, над которым висела написанная маслом картина, изображавшая Его Величество собственной персоной. Я уселась в одно из кресел и начала осматривать комнату, которая представляла собой настоящий храм во славу хозяина дома. Куда бы я не бросила свой взор, повсюду в серебряных рамочках были свидетельства жизни и славы Элистера Даунза. Тут были фотографии его дебюта в кино в роли гладиатора в 1950 году в фильме Виктора Мэтью «Открыто неповинующиеся». А вот он боксирует в фильме Кид О'Рейли в 1952 году. На другой фотографии он был снят вместе с актрисой Виржинией Мэйо, с которой работал в 1953 году в фильме, посвященном второй мировой войне, «Дерзкий батальон». Любовная сцена с Сюзан Хейуорд в драме «Долины страсти» в 1957. Сцена спасения Дорис Дэй в детективном триллере «За каждым углом» в 1959 году. Потом пошли фотографии его пост-голливудского периода, когда он стал довольно могущественным представителем республиканской партии, попал в Сенат Соединенных Штатов, завоевал наибольшее количество голосов и отработал в Вашингтоне в течение двух сроков. На стенах висели фотографии, на которых он обнимался с Барри Голдуотером[24]… пожимал руку Ричарду Никсону… играл в гольф с Джерри Фордом… и молился вместе с Билли Грэхэмом[25]. Фотодокументы отражали его благотворительную и общественную деятельность — он был изображен стоящим напротив Центра по пересадке органов имени Элистера П. Даунза при сельской больнице, во время посещения школы для умственно отсталых детей, на церемонии поздравления солдат, защищавших нашу страну в Гренаде, и подписывающим документы на приобретение «Лэйтон Коммьюнити Таймс», его новой игрушки. И, наконец, там были фотографии, отражающие личную жизнь Элистера Даунза. Он обнимал свою последнюю жену, бывшую девушку из шоу-бизнеса Аннетт Даулинг, которая трагически погибла, когда ей едва исполнилось сорок лет. Вот он плывет вместе с Бетани на своей шестидесятипятифутовой яхте «Аристократ» на Багамах, обнимается в «Вечности» с Мерфи, своим ирландским сеттером, обладателем многих наград, а также задувает свечи во время празднования его последнего, семьдесят пятого дня рождения в яхт-клубе Сэчем Пойнт.

Какая насыщенная жизнь, подумала я с завистью. По сравнению с ней, моя жизнь казалась абсолютно бесполезной. Ну какие у меня самые большие достижения? Замужество за богатыми мужчинами? Разводы с богатыми мужчинами? Покупка дома, который я на самом деле не могла себе позволить? Наблюдение за тем, как банк отнимет у меня этот дом, который я не могу себе позволить?

Я подумала о том, как моя мама отнесется к тому, что я посетила дом Элистера. Она раскудахчется — вот как она отреагирует на это. Ее дочь была в «Вечности»? Она была на аудиенции у легенды, к тому же, еще и холостяка?

— Сенатор сейчас придет, — объявил дворецкий, прерывая мои размышления.

— Благодарю вас, — ответила я.

— Не за что, мисс, — сказал он и повернулся, чтобы уйти. Мне он очень понравился. Никто не называл меня «мисс» со времен колледжа.

Через несколько минут я заняла позицию у книжных полок Элистера и уже собиралась достать том «Войны и мира» в кожаном переплете, когда уловила аромат «Олд Спайс» и услышала позади себя голос:

— Привет, дорогая. Хе-хе. Рад вас видеть.

Я обернулась и увидела Элистера П. Даунза, стоящего около меня. Он выглядел, как настоящая кинозвезда в отставке. На нем был бархатный пиджак цвета морской волны, белая рубашка, галстук в красно-зеленую полоску, серые фланелевые широкие брюки и коричневые мокасины. Ростом он был около шести футов, широкоплечий, а живот только начинал слегка выступать вперед. Для его возраста он обладал потрясающими волосами — густыми, волнистыми, каштанового цвета с небольшой рыжинкой. Его зеленые глаза светились, как у тинэйджера, а на лице не было и следа пигментных пятен или лопнувших капилляров. Только его морщинистая шея, кожа которой безжизненно нависала над воротничком, да руки, покрытые коричневыми пятнами, говорили о том, что он уже не Дон Жуан из танцзала Артура Мюррея, не тот амбициозный молодой парень, обольщавший женщин во время уроков ча-ча-ча. Во всем остальном он полностью отвечал образу представительной звезды Голливуда, который умело использовал свою популярность в кино для карьеры политика. Удалившись от общественной жизни несколько лет назад, он все еще оставался у всех на устах.

— Я тоже рада снова увидеть вас, сенатор Даунз, — сказала я, пока Элистер пожимал обе мои руки.

— Что привело вас ко мне, дорогая? — спросил он, усаживаясь в кожаное кресло и закидывая ногу на ногу. Он не предложил мне сесть, но я сделала это без приглашения.

— Ну, — начала я, — я подумываю о том, чтобы сменить работу, и думаю, что вы могли бы оказать мне помощь в этом вопросе.

— А чем вы занимаетесь сейчас, дорогая?

— Вы имеете в виду, чем я занимаюсь в газете? — Как он мог забыть? Он всегда вел себя так, будто хорошо знал меня.

— В газете. Да, конечно.

— Я беру интервью у знаменитостей, таких, как вы сами, например. Ну, не совсем, конечно, вашего калибра, но у знаменитых людей, которые…

— Достаточно. Я понял, что вы хотите сказать.

— Понимаете, мистер Даунз. Простите. Сенатор Даунз. Мне очень нравится моя работа в «Коммьюнити Таймс», но я чувствую, что пришло время двигаться вперед. После того как недавно распался мой брак, у меня возникли некоторые финансовые затруднения. Поэтому сейчас мне нужна настоящая работа и, простите, более высокооплачиваемая. Так как вы, похоже, были удовлетворены моими успехами…

— Я удовлетворен всеми моими людьми, — отрешенно произнес Элистер и посмотрел на часы.

— Я подумала, что вы, может быть, дадите мне рекомендации для работы в одном из крупных издании. Я бы хотела брать интервью, например, для журнала «Пипл», как я делала это для вашей газеты, которая, по моему мнению, представляет собой газету самого высокого уровня. Это благодаря деятельности вашей дочери, Бетани, настоящего профессионала, с которым приятно работать. — Слова, слова, слова. Лизоблюдство, лизоблюдство, лизоблюдство.

— Рад слышать это от вас, дорогая.

— Итак, как я вам и говорила, мне бы очень хотелось работать в большом журнале, таком, как «Пипл», но мне нужна для этого хорошая рекомендация, которая раскрыла бы мне, так сказать, двери. Рекомендация от кого-то, кто обладает влиянием в средствах массовой информации. Например, от вас.

— Я три раза был на обложке «Пипл». Говорили, что эти номера, с моим портретом, разошлись самым большим тиражом за всю историю журнала, конечно, не считая тех номеров, в которых на обложке были портреты Элизабет Тейлор и Жаклин Онассис. Но ведь они обе демократки, так чего же еще остается ждать? Хе-хе.

— Все это очень интересно, сенатор. Действительно интересно. Но возвращаясь к моему положению, которое в последнее время стало просто ужасным…

— Я давал интервью всем журналам мира, — сказал Элистер, доставая из кармана пиджака белый выглаженный носовой платок и шумно в него сморкаясь.

— Да, сенатор, я знаю. Вы очень интересный человек. — А вдобавок еще и эгоманьяк.

— Да. Хе-хе. Мне нравится давать интервью. Всегда нравилось. Кстати, я подумал, а почему вы не брали у меня интервью для нашей газеты? — со сдавленным смешком поинтересовался Элистер.

— Думаю, что Бетани считала вас слишком занятым для этого, — ответила я. Как бы повернуть разговор в русло обсуждения меня и того факта, что мне требуется работа?

— Ерунда, дорогая. Для членов моей команды я никогда не занят. Особенно для таких хорошеньких членов. — О, Господи! — Не хотите ли как-нибудь взять у меня интервью? Хотите? Не робейте. Просто позвоните моей секретарше.

— Да, благодарю вас, сенатор Даунз. Я обязательно сделаю это. Но возвращаясь к ситуации с моей работой…

— Дело в том, что я вернусь в Лэйтон в конце января, если, конечно, вода в Лайфорде не будет такой замечательной, что от нее трудно будет уехать. Вы просто скажите миссис Хайвз, что я дал согласие.

— Это просто замечательно, сенатор. Спасибо. А теперь, если бы просто могла…

— Интервью со мной поможет вам потом получить хорошую работу, дорогая. Вот увидите.

— Я уже начинаю это чувствовать.

— А теперь, если вы не возражаете, я должен идти. А то миссис Хайвз оторвет мне голову. Она так загружает меня, что я даже забываю, как меня зовут.

Брехня. Уж если чего Элистер Даунз не забудет никогда, так это как его зовут.

— Папочка. Я возвращаюсь в газету и я… Элисон! А ты что здесь делаешь?

Элистер как раз собирался распрощаться со мной, когда в библиотеку вошла Бетани, жующая пончики. Сахарная пудра обильно сыпалась на ковер. Джулия была права. У Бетани действительно были белые усики. Судя по выражению ее лица, я была последним человеком, которого она ожидала увидеть в доме ее отца.

— Привет, Бетани, — ответила я. — Я только что собиралась…

— Она пришла взять интервью у твоего старика отца, — сказал Элистер.

— Так, но если она хотела взять у тебя интервью, ей следовало сперва обратиться ко мне, — сказала Бетани, обращаясь к отцу.

— Она, наверное, не знала этого, — ответил Элистер. Они разговаривали друг с другом так, как будто меня в комнате не было. — Уверен, что в следующий раз она воспользуется официальными каналами.

— Уверена, что воспользуется, — произнесла Бетани, подозрительно глядя на меня. — Мой отец нужен абсолютно всем, поэтому мне приходится оберегать его, — пояснила она. — Особенно сейчас, когда эта Мелани Молоуни, это отребье, дешевка…

— Ладно, ладно, Бетани, дорогуша, — умиротворяюще произнес Элистер. — Давай не будем портить себе настроение из-за мисс Молоуни. Она, по моему мнению, проявляет несколько излишнее любопытство в отношении моей жизни, но ведь мы все знаем, что любопытство кошку сгубило. Не так ли?

Бетани согласно кивнула и чмокнула отца в щеку, когда он обнял ее.

Моя аудиенция у Даунзов была окончена. Я попрощалась и убралась из «Вечности» ко всем чертям. Не удивительно, что Элистер Даунз преуспевал в качестве учителя танцев. Этот сукин сын мог из любой ситуации выбраться в ритме вальса. Он и не собирался помогать мне с работой. Он даже не собирался выслушивать меня. Да он вообще вряд ли представлял себе, кто я такая!

Ну, успокойся, успокойся, говорила я себе, когда слезы обиды и гнева начали застилать мне глаза. Тебе больше не понадобится богатый мужчина, чтобы спасти твою жизнь, Элисон. Только не на этот раз.

Глава 5

Была середина января, а Дженет Клейборн все еще не нашла покупателя для Маплбарк. Последний человек, которому я показывала дом, не был уверен, что он хочет жить на восточном побережье, а тем более в Лэйтоне. Конечно, если бы Дженет сама показывала дом, все могло бы быть по-другому. Но она была занята установкой телефона на свой «ягуар» и не могла перенести это мероприятие. Хороший мастер по установке телефона в машину так же редок, как бармен, который может смешать хороший мартини.

Наконец-то мне удалось увидеть рекламную брошюру дома. Кулли бросил в мой почтовый ящик целую пачку фотокопий вместе со своей визитной карточкой, на которой было нацарапано: «Это конечный продукт. Я неплохо поработал, а?» Он был прав. Фотографии были прекрасны. Особняк Маплбарк выглядел очень величественно. Я тоже неплохо поработала, подумала я, вспоминая все то время, силы и деньги, которые были затрачены на реконструкцию дома. Теперь, если кто-нибудь купит его, я останусь на плаву.

Я набрала номер Кулли, указанный на визитной карточке, чтобы поблагодарить его за прекрасные фотографии, но мне ответил автоответчик, и я бросила трубку. Следует взглянуть правде в глаза — этот мужчина пугал меня. Он был красивым, талантливым и знал свое дело. Кроме того, он, похоже, был уверен в себе и своих возможностях, чего нельзя было сказать обо мне.

Трудно было испытывать уверенность в себе и своих способностях, когда банк того гляди лишит тебя права на дом, а работу ты найти не можешь. День за днем я обзванивала нью-йоркские журналы и день за днем не получала никакого ответа. Тогда я решила, что мне требуется какая-нибудь временная работа недалеко от дома, которая даст мне некоторый доход в ожидании, пока большой журнал не примет меня в штат. Но как мне найти такую временную работу недалеко от дома? Единственное, что было мне по плечу, так это уборка дома и интервью со знаменитостями. Может, мне заняться уборкой у знаменитостей, подумала я со смехом. Но, серьезно, что же мне делать?

Я достала последний номер «Коммьюнити Таймс» и раскрыла его на разделе «Требуется». Предложения были следующими: секретарь (нет квалификации), ассистент зубного врача (нет квалификации), программист (нет квалификации) и консультант по вопросам фигуры для спортивного зала (нет квалификации; мое понятие о «сжигании жиров» заключалось в том, что я заказывала у Макгавина «Горячие крылышки цыпленка по-буффальски с острым соусом»). Но вот я перевернула страницу и увидела следующее объявление:


ТРЕБУЕТСЯ ДОМРАБОТНИЦА

Для уборки дома и стирки требуется честная, надежная, сдержанная работница, говорящая по-английски. Необходимо быть дисциплинированной, иметь хорошие рекомендации, водить свою машину и обладать большим опытом по уборке. Оплата: 25 долларов в час. Работа со вторника по пятницу. Телефон: 555–7562.


Я просмотрела другие объявления на этой странице. Требовались приходящий повар, секретарь на телефоне со знанием двух языков для банка, маникюрша, стенографистка и дворник в парк для боулинга. Еще там было объявление, написанное крупными буквами, в котором говорилось: В ЛЭЙТОНЕ ОТКРЫВАЕТСЯ ЕЩЕ ОДИН МАГАЗИН ГЭПА. ТРЕБУЮТСЯ ПРОДАВЦЫ. Наконец-то, работа, для которой у меня было достаточно квалификации!

Я позвонила в «Гэп» и договорилась о встрече. Когда я встретилась с менеджером универмага, шестнадцатилетней девицей (или, по крайней мере, она выглядела не старше), то узнала, что не совсем подхожу для этого места. Мне недвусмысленно дали понять, что я просто стара для такой работы. По мнению менеджера, ребята, которые придут в «Гэп», будут видеть во мне свою мамочку, а уж чье присутствие менее всего желательно при покупке пары новых джинсов, так это именно мамы. Я снова оказалась за бортом.

Моя следующая попытка найти временную работу была столь же безуспешна. Так как я была знакома с розничной торговлей (я занималась покупками целую кучу лет), то решила попытаться найти работу продавца в магазине, который продавал одежду для будущих мам, а также сопутствующие товары. Разговор с менеджером шел как по маслу до тех пор, пока меня не спросили, умею ли я обращаться с молокоотсосом.

Эту работу я не получила.

С наступлением зимы раздел «Требуется» становился все меньше и меньше. Экономический упадок изматывал Лэйтон как зубная боль. Работы не было, по крайней мере, такой, что была мне по плечу. Каждую неделю я просматривала колонку объявлений и каждую неделю мне на глаза попадалось одно и то же предложение:


ТРЕБУЕТСЯ ДОМРАБОТНИЦА

Для уборки дома и стирки требуется честная, надежная, сдержанная работница, говорящая по-английски. Необходимо быть дисциплинированной, иметь хорошие рекомендации, водить свою машину и обладать большим опытом по уборке. Оплата: 25 долларов в час. Работа со вторника по пятницу. Телефон: 555–7562.


Ага, да этой леди, судя по всему, не так уж легко угодить, подумала я, перечитывая объявление в энный раз. Безработных домработниц было пруд пруди. Просто не верилось, что это место все еще не занято.

А что, если мне позвонить по этому номеру и предложить свои услуги? Двадцать пять долларов в час, по восемь часов в день четыре раза в неделю. Да это же восемьсот долларов в неделю! Я смогу платить за электричество и отопление Маплбарк, пока не найдется покупатель. Но могу ли я, Элисон Ваксман Кофф, владелица особняка Маплбарк, стать домработницей? Уже одно то, что я драила свои собственные туалеты, было достаточно плохо, но чтобы делать это у других? Что скажут мои знакомые, если узнают об этом? Это будет самый сенсационный слух в Лэйтоне с тех пор, как одна из представительниц высшего общества была арестована на улице, после того как сбежала из-под домашнего ареста.

А с какой стати кто-то должен узнать, что я стала домработницей? Я могу просто взять средства для мытья окон, полировки мебели и чистки унитазов, засунуть их в свой «порше», приехать к этой женщине, убрать все, получить деньги и уехать. Кто будет наблюдать за мной? Никто, в том-то все и дело. Сэнди не будет. Моя мама тоже не будет. Никто не будет. А если кто-нибудь спросит, где я пропадаю со вторника по пятницу, я отвечу, что езжу в Нью-Йорк на встречи с издателями журналов. Если Бетани захочет дать мне задание для газеты, то я скажу ей, что свободна по понедельникам и уик-эндам.

Я еще раз перечитала объявление. ТРЕБУЕТСЯ ДОМРАБОТНИЦА. ЧЕСТНАЯ, НАДЕЖНАЯ, СДЕРЖАННАЯ, ГОВОРЯЩАЯ ПО-АНГЛИЙСКИ. Я была честной, надежной и чаще всего сдержанной, а также достаточно хорошо говорила по-английски, чтобы общаться с кем угодно, кроме моей матери. НЕОБХОДИМО БЫТЬ ДИСЦИПЛИНИРОВАННОЙ, ИМЕТЬ ХОРОШИЕ РЕКОМЕНДАЦИИ, ВОДИТЬ СВОЮ МАШИНУ И ОБЛАДАТЬ БОЛЬШИМ ОПЫТОМ ПО УБОРКЕ. Я была очень дисциплинированной (как говорил Сэнди, любила, чтобы моя задница была всегда прикрыта), водила свою машину и обладала если и не большим, то, по крайней мере, большим, чем у многих, опытом по уборке. Чего у меня не было, так это хороших рекомендаций. Единственными людьми, которые знали, как хорошо я умею вытирать пыль, чистить раковины и драить полы, были моя мама и Сэнди, а к ним я не могла обратиться за рекомендациями. Но, взявшись за гуж, не говори, что не дюж, сказала я себе.

Я еще раз пробежала объявление и почувствовала, как заколотилось мое сердце. Позвони, позвони по этому номеру, нашептывал мне внутренний голос. Следуй своему инстинкту. Покажи всем, что ты сама можешь о себе позаботиться. Не будь нюней.

Я сделала глубокий вдох и набрала номер. Собравшись совсем уж было заговорить, я вдруг обнаружила, что попала на автоответчик.

«Это номер 555–7562», говорил женский голос. «Если вы звоните по поводу объявления в газете, то даже и не думайте оставлять сообщение после звукового сигнала, если вы не уверены на все сто, что достаточно квалифицированны для этой работы. Ту-у-у».

Я сглотнула и положила трубку. Да кто эта стерва? А кстати, я уверена на все сто, что подхожу для этой работы? Конечно, нет. Единственное, в чем я была уверена, так это в желании получать по восемьсот долларов в неделю. Я выждала несколько минут и позвонила снова.

«Это номер 555–7562», говорил женский голос. «Если вы звоните по поводу объявления в газете, то даже и не думайте оставлять сообщение после звукового сигнала, если вы не уверены на все сто, что достаточно квалифицированны для этой работы. Ту-у-у».

— Добрый день, — начала я, стараясь, чтобы мой голос звучал бойко и убедительно. — Я звоню по поводу вашего объявления, и я абсолютно уверена, что обладаю достаточной квалификацией для предлагаемой работы. Меня зовут Элисон. Мой телефон 555–8184. Буду ждать вашего звонка.

Итак, Рубикон был перейден. Что же я теперь буду делать, если эта женщина перезвонит мне? Я спустилась вниз и налила себе стакан Альмадена. А вдруг она будет одной из моих знакомых? Успокойся, говорила я себе. Если она перезвонит, ты всегда можешь сказать, что уже нашла другую работу или что ты набрала этот номер по ошибке. А можно вообще сказать, что я страдаю раздвоением личности и ей позвонил кто-то из моих двойников.

В тот же день, в половине пятого, зазвонил мой телефон. Меня как током ударило. Мне хотелось включить автоответчик, но потом я решила вести себя как взрослая девочка.

— Алло? — осторожно произнесла я.

— Это Элисон? — осведомился женский голос.

— Да, это она, — ответила я.

— Вы откликнулись на мое объявление. Расскажите мне о себе, — потребовал голос.

— Ну, я обладаю хорошими навыками по уборке, — начала я. Над верхней губой у меня выступили капельки пота. — И еще я обычно работаю в первоклассных домах.

— Действительно? И где вы работаете сейчас?

— В одном доме в стиле эпохи короля Георгана Вудлэнд Вей.

— Вудлэнд Вей. Хороший адрес. Давно там работаете?

— Около пяти лет, — ответила я, подсчитав, сколько прошло времени с того дня, когда мы с Сэнди купили Маплбарк.

— А почему вы уходите? Вы что, не ладите с вашими работодателями?

— Нет, совсем нет. Просто супружеская пара, которая владеет домом, испытывает финансовые затруднения.

— Это сейчас происходит повсеместно. Они погорели на бирже?

— Понятия не имею. Моя задача — убирать дом, а не задавать вопросы. — Я помнила, что в объявлении что-то говорилось о сдержанности.

— Мне это нравится. Встретимся завтра днем в половине четвертого. Бухта Голубой Рыбы, дом 7. Как ваша фамилия?

— Эээ… ммм… Кофф. — События развивались слишком стремительно.

— Отлично. Завтра в половине четвертого.

— Но подождите… я… я не уверена, что смогу…

— Ах, да. Я совсем забыла. Меня зовут Мелани. Мелани Молоуни. Возможно, вы обо мне слышали. Увидимся завтра. — Щелк.

Мелани Молоуни? Так это ей требовалась домработница? Ого, крошка! Так что же мне теперь делать? Если Бетани Даунз обнаружит, что я просто виделась с Мелани Молоуни, то это станет концом моей карьеры в газете. Может быть, даже моим собственным концом. Да пошли они на три буквы, и она, и ее папочка! Потребность в восьмистах долларах Молоуни была намного больше, чем страх навлечь на себя гнев со стороны Даунзов.

Конечно, не было никакой гарантии, что я получу эту работу. Весьма докучливой проблемой было отсутствие у меня хороших рекомендаций. Но я решила, что буду утрясать эту проблему, когда в этом возникнет необходимость. А пока я сконцентрировалась на положительных сторонах того, что стану домработницей Мелани Молоуни. Во-первых, она платила деньги. Во-вторых, мне не придется бросать мою работу в газете и прерывать поиски вакансий в нью-йоркских журналах. В-третьих, я буду работать абсолютно анонимно. Никто, кроме Мелани, не узнает, что я мою туалеты, вместо того, чтобы совершенствоваться на поприще журналистики. Так как Мелани чужой человек в нашем городе, я смогу сохранить мою работу в секрете. И, наконец, я буду работать на прославленного автора биографий знаменитостей, автора книг, ставших бестселлерами. Эта женщина писала об известных людях, так же как и я, только получала она за это не несколько центов, а миллионы долларов. Кто знает, может быть, Мелани станет моей путевкой в высший свет. Вы и сами, небось, слышали об этих голливудских китах, которые начинали с работы в отделении корреспонденции у Вильяма Морриса[26]? А почему бы не начать в качестве домработницы известного человека? Может быть, моя кухню Мелани, вытирая пыль в ее кабинете, утюжа ее лифчики, я смогу приблизиться к ней, изучить ее стиль, узнать, как она заставляет людей рассказывать ей разные вещи. Я смогу выяснить, как она сумела пройти путь от газетного репортера до знаменитого автора книг. Возможно, она поймет, что я могу стать неплохой помощницей, сотрудницей, даже соавтором. Все возможно, не так ли?

Мои фантазии были прерваны телефонным звонком. Это была Джулия. Она приглашала меня на обед.

— Сейчас я не могу позволить себе еду. Я же повернулась лицом к реальности, ты помнишь?

— Я горжусь тобой, Кофф, так горжусь. Увидимся у Макгавина через час.


У Макгавина я не была уже несколько месяцев и была потрясена тем, как изменился состав посетителей этого ветхого заведения, в котором подавали гамбургеры. Раньше оно обслуживало «низшие классы» Лэйтона (то есть людей, которые жили на зарплату) а также персонал «Коммьюнити Таймс», офис которого был по соседству. Теперь же Макгавин явно претерпел изменения. На стоянке вместо велосипедов и грузовиков стояли «BMW» и «мерседесы». Само заведение было битком набито загорелыми и подтянутыми людьми, одетыми в модели Кэролин Роэмз, Донны Кэрэнс и Ральфа Лоуренса[27].

— Что происходит? — спросила я Джулию, заметив три супружеские пары, с которыми я дружила, пока была замужем за Сэнди, и которые сделали вид, что не узнают меня.

— Так обозначилось их падение вниз, — ответила Джулия. — Они больше не могут себе позволить роскошные итальянские рестораны, поэтому пришли сюда. Господь не велит им сидеть дома.

— Им повезло, что у них есть дом, — мрачно произнесла я.

— А как обстоят дела с твоим домом? Есть какие-нибудь сдвиги?

— Никаких. Ни одного предложения. Мой дом не интересует никого, кроме банка.

— Тяжелая ситуация, Кофф. Как ты справляешься?

— Неплохо, как мне кажется. — Я сгорала от желания рассказать Джулии о моем разговоре с Мелани Молоуни, но твердо решила не говорить об этом ни одному человеку. Конечно, Джулия была хорошим другом, но она слишком долго была верным сотрудником «Коммьюнити Таймс», что означало ее преданность Элистеру Даунзу. Одна маленькая ошибка, и я в считанные секунды вылечу из газеты. Еще одной причиной, почему я не могла поделиться с Джулией, было то, что я не знала, как она отреагирует на мое решение быть домработницей у других людей. Возможно, ее покоробит то, что я не смогла заработать себе на жизнь более престижным способом. Лучше никому не рассказывать, решила я.

Пока мы ели чизбургеры и жареную картошку, я слушала новости Джулии из области работы комиссии по планированию. Например, о том, что было решено не продлевать лицензию Лэйтона на выпуск ликеров или о противоречивой программе уборки мусора. Противоречивой, так как большинство жителей Лэйтона были уверены, что новые голубые мусорные корзины, которые предписывалось выставлять около домов, выглядели столь непритязательно, что портили товарный вид зданий. За кофе я спросила Джулию о том, как обстоят дела с ее таинственным мужчиной.

— Каким таинственным мужчиной? — беспечно спросила она.

— Ой, да ладно тебе. Ты же с кем-то встречаешься. Я знаю, что это так.

— Почему ты так думаешь, Кофф?

— Потому, что ты занята все вечера подряд. Я просто обалдела, когда ты предложила сегодня пообедать.

— Если я и занята, то совсем не обязательно, что в этом замешан мужчина. Жизнь наполнена не только мужиками, Кофф.

— О'кей. Значит, ты не хочешь об этом говорить. Вопрос снят.

Официантка принесла счет, который сразу же схватила Джулия. Я достала из сумочки зеркальце, чтобы проверить, не прилипло ли к губам несколько предательских крошек. Я уже начала наносить губную помаду, когда заметила в зеркале знакомое лицо.

— Миссис Кофф, не так ли?

Это был Кулли Харрингтон, фотограф-виртуоз. Я так растерялась, что даже не смогла вымолвить ни словечка. Какой пассаж!

— Вы не узнаете меня? Я фотографировал ваш дом в прошлом месяце, — напомнил мне Кулли. — Помните, вы еще не впустили меня в парадную дверь?

Ну и мужлан. Его поведение не отличалось от того, которое я запомнила. Ну хорошо же. Я не стану делать ему приятное и говорить хвалебные слова насчет его фотографий. Тем временем, по совершенно необъяснимой причине, в его присутствии мое сердце начало колотиться. Никогда не показывай мужчине, что он тебя заинтересовал, говорила моя мама. Никогда не выставляй свои чувства напоказ. Никогда не давай ему понять, что ты о нем думаешь.

— Фотографировали мой дом? — сказала я, словно была в растерянности и не могла припомнить, встречался ли этот мужчина в моей жизни.

— Ага, я снимал ваш дом, — усмехнулся Кулли. — Особняк Мапл… барф… эээ, барк.

— Верно, так называется мой дом. А ваше имя — Корни, простите, Кулли Харрингтон?

Кулли рассмеялся. Черт побери, у него была такая улыбка! Он был просто героем-любовником с его вьющимися светлыми волосами, тронутыми сединой усами и бородой, налитым телом пловца и этой великолепной улыбкой (если, конечно, вам нравится такой тип).

— Я — Кулли Харрингтон, — представился он Джулии, протягивая ей руку.

— Джулия Аппельбаум. Рада познакомиться, — ответила она, и они пожали руки. — Не хотите присесть к нам?

— Мы собираемся уходить, — быстро возразила я. — Может быть, в другой раз.

— А может быть, и нет. Я подошел, чтобы спросить, получили ли вы те брошюры, которые я опустил в ваш почтовый ящик. Брошюры-то вы помните, не так ли?

— Конечно, я их помню, — фыркнула я. Он хоть когда-нибудь перестанет обращаться со мной, как с придурком?

— Секунду назад вы не могли вспомнить, что я фотографировал ваш дом.

— Брошюры я получила. Благодарю вас.

— И?

— И, что?

— Вам понравилось, как получился дом?

— Хорошие фотографии, — ответила я. Тут на меня напал чих, и я полезла в сумочку за бумажным носовым платком. Наверное, у меня была аллергия на этого парня.

— Просто хорошие? Приятно это от вас слышать, — сказал Купли. В его голосе слышалось удивление по поводу отсутствия энтузиазма в моей оценке. Похоже, он был слегка уязвлен. Ну, я тоже, знаете ли, не собиралась выпрыгивать из трусов, расхваливая его снимки. Я понимала, что это было грубо, но не могла ничего с собой поделать. Фотографии были просто великолепны. Кулли, несомненно, обладал большим талантом. Так почему же я не могла сказать ему это? Почему я вела себя с ним так заносчиво? Просто потому, что меня воспитывали в снобистском духе, хотя сама я снобом не была.

Я откашлялась, посмотрела прямо в голубые глаза Кулли, спрятанные за стеклами очков, и сказала:

— По правде говоря, я думаю, что фотографии…

— Эй, милый. Я вернулась.

Я уже совсем было собралась признаться, что мне действительно очень понравились снимки, что я благодарна Кулли за его помощь в продаже моего дома, когда вдруг молодая блондинка с длинными волосами и невероятным бюстом взяла фотографа под руку.

— Прости, что задержалась, — проворковала она, указывая на женский туалет. — Там образовалась очередь.

— Все в порядке, — ответил Кулли. Он явно обрадовался при ее появлении. — Хэдли, это Джулия Аппельбаум и ее подруга, миссис Кофф. Дамы, это Хэдли Киттредж.

Хэдли Киттредж. Мне надо это переварить. И что это еще за дерьмо насчет «миссис Кофф»? Кулли прекрасно знал, что меня зовут Элисон.

Хэдли Киттредж улыбнулась нам с Джулией. У нее были великолепные волосы, кожа, зубы. Я ее просто ненавидела.

— Рада познакомиться, Джулия, — сказала она. — И с вами тоже, миссис…

— Кофф, — ответила я. — Похоже на звук, который вы издаете, когда простужаетесь и начинаете кашлять. — Думаю, Хэдли Киттредж никогда не простужалась.

— Пойдем, Хэдли, — обратился к ней Кулли. — Фильм начнется через десять минут.

— А что вы собираетесь смотреть? — поинтересовалась Джулия у этой парочки голубков.

— Моби Дик с Грегори Пеком, — ответила Хэдли. — Его показывают в том реконструированном доме. Кулли просто обожает истории про море.

— Желаю, чтобы вы получили удовольствие размером с кита, — кисло промямлила я.

— О, какое совпадение, — радостно воскликнула Хэдли, хлопнув себя по бедру. — Кулли, ты понял? Миссис Кофф пожелала нам получить удовольствие размером с кита, а мы как раз собираемся смотреть фильм про кита!

Господь не одарил ее всеми своими сокровищами. Он дал этой девице великолепное тело, но мозгов явно не доложил.

— Да, я это понял, — холодно отозвался Кулли. — Миссис Кофф соображает с быстротой молнии. Проблема в том, что не всем нравится, когда молния ударяет им в голову. Рад был познакомиться с вами, Джулия.

Кулли и Хэдли вышли из заведения Макгавина, держась за руки. Джулия расплачивалась по счету, а я сидела надув губы.

— Что с тобой такое, Кофф? — наконец спросила меня Джулия. — Ты что это обращалась с этим симпатичным парнем, будто ты Леона Хемсли[28], а он полное ничтожество? Он пытался быть дружелюбным с тобой, а ты откровенно ему хамила.

— Я знаю, и мне очень стыдно за свое поведение, — согласилась я. — Когда я встречаюсь с этим парнем, то веду себя как последняя дура. В его присутствии я начинаю нервничать. Так нервничать, что у меня начинается сердцебиение, руки мои трясутся, а желудок просто выворачивается наизнанку.

— Тогда тебе лучше что-нибудь предпринять в этом направлении.

— А что? Начать принимать прозак[29]?

— Нет. Тебе надо еще раз с ним увидеться. Мне кажется, что в вашем случае мы имеем дело с настоящими чувствами.

Глава 6

В три часа следующего дня я выехала из дома на встречу с Мелани Молоуни, назначенную на половину четвертого. Я не знала, как мне одеться. То ли как домработнице, то ли как владелице собственного дома. В конце концов, я выбрала юбку попроще и свитер. Мой вид стал еще проще, когда я сняла украшения.

Бухта Голубой Рыбы, где жила Мелани, находилась в десяти минутах езды от моего дома. Этот район представлял собой ряд частных владений, обнесенных общим забором и растянувшихся вдоль узкой полоски берега на противоположной от порта Лэйтона стороне. Бухту Голубой Рыбы еще называли «Коннетктикутгемптоном», потому что многие жители Нью-Йорка покупали здесь загородные виллы после того, как приобрели дома в Вестгемптоне, порте Сэг и тому подобных местах. Многие из них говорили, что пользоваться сезонным билетом намного выгоднее.

В отличие от менее дорогих, хотя и стоивших по миллиону долларов особняков в порту Лэйтона, дома в бухте по большей части были временными резиденциями с обилием стекла и мрамора. Эти дома имели рабочие кабинеты, отделанные деревом, и ванные комнаты, представляющие собой настоящие произведения искусства, которые в справочниках почему-то назывались «минеральными источниками». Старожилы Лэйтона относились к обитателям бухты как к карьеристам. А те, в свою очередь, называли жителей Лэйтонского порта «старыми пердунами».

По дороге к дому Мелани я пыталась представить предстоящий разговор. Затем начала раздумывать над тем, как изменится моя жизнь, если я получу эту работу. Потом, как она изменится, если не получу. Второй вариант вызывал у меня испуг.

В три двадцать я подъехала к воротам жилого массива, и меня остановил охранник в униформе.

— Ваше имя? — гаркнул он.

— Элисон Кофф, — ответила я, опуская боковое стекло. — Я приехала на встречу с Мелани Молоуни.

— Кофф, Кофф. Что-то я не видел никаких Кофф в списке. Мне придется позвонить мисс Молоуни. Ждите здесь.

О, замечательно, подумала я. Она либо забыла о нашем свидании, либо уже наняла кого-то еще.

— Проезжайте, — наконец сказал охранник, открывая мне ворота.

Я осторожно вела машину мимо череды оград, каменных стен и железных ворот, пока, наконец, не добралась до дома номер семь. Я въехала в выкрашенные в розовый цвет ворота и начала двигаться вдоль каменного бордюра с большим количеством фонариков. Свою машину я оставила слева от парадной двери.

Фасад дома был отделан кедровой вагонкой и украшен несколькими балкончиками и выступами. С первого же взгляда меня поразило количество и размеры стеклянных окон и дверей. Когда я подумала, что мне придется обрабатывать моющими средствами все эти шесть тысяч квадратных футов, то испытала настоящую панику.

Я торопливо подошла к парадному, позвонила и стала ждать. Никто не отзывался. Примерно через минуту я позвонила снова. Опять никого. Стоял холодный январский день, а пронизывающий ветер создавал ощущение, что на улице никак не больше нуля градусов. Я поглубже запахнула свое пальто, сожалея о проданной норке. «Да где же она? — думала я. — Ей что, наплевать, что я тут того гляди отморожу свою задницу? Как можно быть такой грубой?»

Я еще раз нажала на кнопку, сделав пару длинных звонков. Кончик моего носа окончательно заледенел, а пальцы уже онемели. Куда, черт возьми, провалилась эта Мелани? Она знала, что я еду, потому что ей только что звонил охранник. Может быть, она принимает ванну, подумала я. Или у нее важный междугородный телефонный разговор.

Я выждала несколько минут, прежде чем позвонить еще раз. Опять никакого ответа. Потом, решив, что звонок не работает, я постучала. Опять тишина. Может, я приехала слишком рано? Или слишком поздно? Может быть, я перепутала день? Или дом? Может, город тоже не тот?

Мне начало казаться, что весь разговор с Мелани был только в моем воображении. Промерзнув до костей, я решила вернуться в машину, включить печку и греться до тех пор, пока мои конечности не обретут подвижность. В три тридцать пять я снова подошла к двери и позвонила еще раз.

— Вы опоздали, — произнесла женщина, которая открыла дверь. На ней был велюровый спортивный костюм черного цвета и черные туфли-шпильки, украшенные маленькими золотыми бантиками. Роста она была невысокого и отличалась болезненной худобой. Ее длинные, до плеч, волосы были платинового цвета и, глядя на них, можно было предположить, что они ненатуральные. Гладкое белое лицо претерпело столько подтяжек и пластических операций, что своим видом напоминало турецкие конфеты из сахара и молока, которые мама привозила мне из Атлантик Сити. Единственное, что на этом лице имело цвет, были накрашенные синей тушью глаза и подведенные темно-красной помадой губы. Сколько же ей лет? Определить это было совершенно невозможно. Она стояла в дверном проеме, уперев руки в свои тощие бедра, и ее лицо имело такое же выражение, какое было у моей мамы, когда я делала грамматическую ошибку.

— Вам было назначено на половину четвертого, — произнесла она голосом Бетти Буп[30].

— Я была здесь в три пятнадцать, — запротестовала я, стоя на пороге дома Мелани и дрожа от порывистого ветра.

— Да, но вам было назначено на три тридцать. Не на три пятнадцать. Не на три тридцать пять. На три тридцать. Я требую пунктуальности. Поэтому-то мои домработницы и получают по двадцать пять долларов в час, тогда как все остальные зарабатывают не более пятнадцати.

Я кивнула в ответ, так как слишком замерзла, чтобы говорить.

— Входите, — наконец сказала она.

Я собралась было зайти в дом, когда она предостерегающе подняла руку.

— Не через эту дверь. Через служебную, — сказала она, указывая на заднюю часть дома.

Я поплотнее запахнула свое пальто и приготовилась провести еще несколько минут на пробирающем до костей ветру. Я непрерывно сыпала проклятьями на всем пути вокруг дома. Я проклинала Мелани за ее жестокие игры со мной, проклинала Сэнди за то, что ушел от меня к Сюзи, проклинала экономику за то, что так трудно стало зарабатывать на жизнь. Я проклинала мою мать, так как она не относилась к тому типу родителей, у которых всегда можно найти прибежище. Еще я проклинала отца за то, что он умер слишком рано, чем сломал мне жизнь, проклинала Дженет Клейборн, которая до сих пор не продала мой дом. Я даже проклинала штат Коннектикут за его отвратительную погоду. Когда я дошла до служебного входа в дом Мелани, мне вдруг вспомнился Кулли Харрингтон и то, как я заставила его воспользоваться моим служебным входом. После этого я стала проклинать себя за такое высокомерие. Не плюй в колодец, пробормотала я.

Мелани провела меня в кухню. Это было сверкающее, отделанное деревом помещение, оборудованное по последнему слову техники. Повсюду были мраморные стойки, белый кафель на полу и великолепные кухонные приборы. На центральной стойке располагался гриль фирмы «Джен-Эйр» и разделочный столик. В углу стоял небольшой круглый столик и несколько маленьких плетеных стульев с хромированной отделкой.

— Сядьте там, — сказала Мелани, показывая на один из этих стульев.

Она не предложила мне снять пальто и шапку, поэтому они остались на мне. Шапкой мне очень хотелось прикрыть свой нос: от Мелани исходил такой сильный запах духов (я сразу же узнала «Джорджио» — самый модный запах в этом году), что едва не потеряла сознание.

— Как вы уже заметили, мне нравится, чтобы в моем доме все сияло, — сказала она, указывая на белоснежный, без единого пятнышка пол у нас под ногами. — Девушка, которая работала до вас, мыла пол два раза в день.

Девушка, которая работала до вас. Интересно, как я смогу вынести эту женщину?

— В этом нет большой проблемы, — сказала я. Раз уж я зашла так далеко, не было смысла поворачивать назад.

— Расскажите мне о себе, — потребовала она. — Вы местная или живете в Джессапе?

Джессап был небольшим городком к северо-западу от Лэйтона. В нем жили преимущественно «синие воротнички». Большинство лэйтонской прислуги обитало именно там.

— Я из Лэйтона, — ответила я, стараясь, чтобы мой ответ прозвучал как само собой разумеющийся. — Я прожила здесь всю свою жизнь.

— Правда? А как долго вы занимаетесь уборкой домов? — поинтересовалась она.

— С детства.

У моей матери была привычка оценивать состояние моей комнаты по десятибалльной системе. Если я получала десять баллов, то она вела меня в кафе Шраффт и покупала горячую помадку. Моя комната была всегда такой чистой, что я просто чудом не превратилась в самого толстого ребенка в городе.

— По телефону вы сказали, что последнее время работали у супружеской пары на Вудлэнд Вей?

— Именно так.

— И вы уходите оттуда, потом что хозяева больше не могут позволить себе оплачивать ваши услуги?

— Да.

— Мне, конечно же, потребуется узнать их имена, чтобы я могла проверить ваши рекомендации.

— Конечно. — И что мне теперь делать?

— Но сначала я проведу вас по дому, чтобы у вас сложилось представление о том, какая работа вам предстоит.

— Ничего, если я сниму пальто? Здесь довольно тепло. — Я уже начала оттаивать.

Мелани велела мне оставить одежду на стуле. После этого она провела меня по дому, который был оформлен в стиле раннего дизайна Мориса Вилленси. Почти все в доме было белым, под цвет волос и лица Мелани. Гостиная от стены до стены была застелена белым ковром, на котором стояла секционная софа, обитая белой кожей, белые светильники и стеклянные журнальные столики. Единственным цветным пятном в комнате был камин из зеленого итальянского мрамора, который выглядел так, будто им никогда не пользовались. В столовой, так же застеленной белым ковром, стоял громадный квадратный стеклянный стол и двенадцать стульев с белой шелковой обивкой. Одна из стен комнаты была целиком из зеркала. На ней располагалась полка для рюмок и бар. В обеих комнатах, столовой и гостиной, были раздвижные стеклянные двери, через которые открывался вид на пляж и залив. С кухней соседствовали комната для прислуги и прачечная, она же хозяйственная комната, которая соединялась со спальней подъемником для белья, а с гаражом внизу — небольшим лифтом для подачи еды. В доме был еще винный погреб на триста бутылок. Он был вырублен в скале, чтобы поддерживать постоянную нужную температуру. Телехолл был частично и спортивным залом. Там находился телевизор с очень большим экраном и тренажеры. Кроме того, был еще кабинет самой Мелани, но она сказала, что я не буду иметь туда доступ, пока не стану штатной прислугой. Второй этаж дома, тоже с белым ковровым покрытием, целиком представлял собой владения хозяйки. Просторная спальня, из которой открывался вид на море через раздвижные стеклянные двери, была украшена двумя каминами все из того же итальянского зеленого мрамора. Затем шла гардеробная, ванная комната с джакузи, сауна с душевой и два туалета. Еще там была «комната тщеславия», все стены которой были зеркальными и отделанными натуральной позолотой. Рядом с хозяйскими апартаментами располагались две спальни для гостей, каждая со своей ванной комнатой.

Не удивительно, что Мелани готова платить большие «бабки», подумала я. Помимо ее стервозной натуры, все эти стеклянные двери, зеркальные стены и белые ковры делают это место сущим кошмаром для уборщицы.

— Итак, вот весь дом, — сказала Мелани, когда мы вернулись в кухню. — Вы думаете, что справитесь с этой работой?

Я сделала глубокий вдох и кивнула.

— Хорошо. Теперь давайте поговорим о ваших рекомендациях, — сказала она. — Дайте мне телефон той пары, у которой вы работали.

Наступил момент истины. Может, сказать, что эта пара уехала в путешествие и с ними невозможно связаться? Или дать неправильный номер телефона? Но Мелани не проведешь. В конце концов, она была журналисткой и легко могла вывести меня на чистую воду. Мне не оставалось ничего другого, кроме как рассказать ей все начистоту. Ну, почти все.

— Я и есть эта пара, — произнесла я, глядя ей прямо в глаза:

— Что это значит, что вы и есть эта пара?

— Дом, который я убирала на Вудлэнд Вей, — мой собственный.

— Послушайте, да что все это значит, в конце концов? Кто вы такая и что вы делаете в моем доме? Вы что, представительница бульварной прессы или, может быть, из шоу «Джеральдо»? А может, вы работаете на Элистера Даунза или что-то в этом роде? Он прислал вас, чтобы вы стащили рукопись, это так?

Лицо Мелани во время этого монолога было абсолютно неподвижно. Не двигалось ничего, кроме губ.

— Нет, я не из газет и не от Джеральдо. Я не шпионка, присланная Элистером Даунзом, — начала я заверять ее. Да она просто взбесится, если только узнает, что я действительно работаю у Элистера Даунза. — Меня зовут Элисон Кофф, и я живу на Вудлэнд Вей. Мы разошлись с мужем, и из-за финансовых неурядиц я вынуждена сама убираться в особняке Маплбарк.

— Особняк Маплбарк?

— Так называется наш дом, — объяснила я удивленной Мелани. — Но то, что я не являюсь профессиональной домработницей, не означает, что я не могу убирать.

Мелани оставалась скептически настроенной.

— Я так не думаю, — сказала она, протягивая мои пальто и шапку.

Но я не могла так быстро сдаться.

— В вашем объявлении говорится, что требуется человек с хорошими навыками по уборке. А у меня как раз таковые и имеются. Еще там сказано, что требуется честность, а я ведь все честно вам рассказала о себе. Вам нужна надежность, так я приехала на встречу за пятнадцать минут до начала. Еще там написано, что работница должна быть сдержанной. Ни одна душа не знает, что я приехала к вам. И еще вам нужен кто-то, кто говорил бы по-английски. Подумайте, насколько удобно иметь домработницу, которая говорит на прекрасном и правильном английском языке. Вы можете спокойно доверять мне ответить по телефону или связаться с вашими друзьями или деловыми партнерами.

Похоже, что мои логические выкладки поколебали Мелани.

— Мне все еще это не очень нравится, — сказала она. — У вас нет опыта уборки чужих домов. Откуда я знаю, что вы действительно умеете это делать?

У меня был только один способ доказать Мелани, что я действительно знаю толк в чистке унитазов.

— Если у меня будут надежные рекомендации, вы возьмете меня?

— Скорее всего. Все остальные, которые приходили по объявлению, похоже, впервые видели приличный дом, не говоря уже о чистоте в нем. Вы, по крайней мере, не испугались, когда я вам все показала.

— Я не испугалась потому, что сама живу в большом доме и сама его убираю. Обещаю вам, что буду обращаться с вашими такими красивыми вещами, как если бы они были моими собственными.

— Я не знаю…

— У вас есть двадцать минут? — спросила я Мелани. Это был мой последний козырь.

— Для чего?

— Для того чтобы я могла показать вам рекомендации, которые так вам необходимы.

— Мне показалось, вы сказали, что у вас их нет.

— Есть. Это мой собственный дом. Поехали со мной.

После нескольких минут горячих просьб я умудрилась убедить Мелани поехать со мной в Маплбак.

— Откуда мне знать, может быть, здесь убирает ваша прислуга? — сказала она после тщательного осмотра дома.

— О, эту рекомендацию я могу вам дать. Вот телефон перуанской девушки, которая работала на меня. — Я записала номер Марии на листке бумаги и вручила его Мелани. — Она подтвердит вам, что я рассчитала ее и с тех пор сама убираю дом.

— Эта Мария обладает профессиональными навыками. Возможно, я найму ее вместо вас, — сказала Мелани.

— Мне казалось, что вам требуется человек, говорящий по-английски.

Мелани поджала губы и слегка постучала ногой по полу.

— Я попробую, — выдавила она наконец.

— Вы хотите сказать, что нанимаете меня?

— Вы начнете со следующей недели, — сказала она. — Со вторника по пятницу, с восьми тридцати до половины пятого. Я дам указание охранникам на воротах, чтобы вас пропускали.

— Вы не пожалеете, — сказала я, схватив маленькую ладонь Мелани и пожимая ее. Затем про водила ее до двери. Я прямо-таки видела, как Элисон Кофф и Мелани Молоуни берут интервью у самых больших знаменитостей мира, работают вместе над одним бестселлером за другим, принимают предложения от теле- и кинопродюсеров…

— О, я чуть не забыла, — сказала Мелани, остановившись в дверях. — Какой у вас размер?

— Какой, размер чего?

— Одежды. Мне надо будет заказать для вас униформу горничной.

Униформа горничной? В объявлении ничего не было сказано ни о какой униформе. Я была в ужасе.

— Какие-то проблемы? — поинтересовалась Мелани. Ее губы скривились в гадкой усмешке. Не оставалось сомнений, что у этой женщины были садистские наклонности. Я чувствовала, что она хочет заставить меня полюбить покорность и процесс отдраивания.

— Совсем никаких проблем, — выдавила я, стараясь не потерять самообладания. Вообще-то, проблема была во мне самой. Я простояла на пороге дома Мелани, едва не замерзнув до смерти, чтобы доставить ей наслаждение впустить меня внутрь. Я воспользовалась по ее требованию служебным входом. Я пригласила ее в свой начищенный до блеска дом, чтобы она убедилась в моей квалификации. Но вдруг неожиданно мысль об одежде домработницы, нет, горничной, показалась мне совершенно непереносимой. Да что я пытаюсь доказать, в конце-то концов? Что я могу быть чьей-то прислугой? Черт побери, да я это уже доказала. Я была маленькой прислугой у моей матери в течение многих лет. Минутку, это совсем не то, что прислуживать чужим людям, напомнила я себе. Это способ заработать на жизнь, вместо того, чтобы использовать деньги какого-нибудь мужчины. Это способ решить мои проблемы и вырваться из всего этого дерьма, в которое я угодила. Это был вопрос выживания.

— У меня шестой размер, — сказала я Мелани, выводя ее из моего дома.


Все выходные я провела в подготовке к работе у Мелани Молоуни. Настроение мое прыгало. С одной стороны, я радовалась тому, что теперь у меня есть место, куда надо ходить на работу каждый день. И это после одиннадцати лет работы дома. С другой стороны, я не могла отвязаться от неприятного чувства, что мне придется носить униформу. Эта несчастная одежда символизировала для меня то падение, которое произошло со мной после блистательных восьмидесятых. Меня преследовали ночные кошмары, что кто-нибудь «раскроет» меня. Мне снилось, что я пришла за покупками, а все мои знакомые вдруг начинают показывать на меня пальцами и смеяться. Я смотрю на себя и обнаруживаю, что на мне вовсе не черное шерстяное платье от Версаче, которое я надевала утром, а черная униформа горничной из полиэстера, причем под ней нет нижнего белья! Ни лифчика, ни трусов, ничего! Сколько бы я не говорила сама себе, что мне плевать, что подумают люди, я все равно боялась быть застигнутой в качестве домработницы Мелани Молоуни!

Особенно назойливой была мысль о том, что подумает моя мама, когда узнает, что я работаю прислугой. У меня было такое чувство, будто я ее предаю, что я совсем не та хорошая дочь, которой всегда старалась быть. Чувство вины было таким сильным, что у меня перехватывало дыхание.

К утру вторника я была совершенно вымотана всеми этими переживаниями. С затуманенным взором я выехала в восемь десять утра в направлении бухты Голубой Рыбы, чтобы оказаться у служебного входа в дом Мелани ровно в восемь тридцать.

Охранник у ворот помнил меня еще по прошлому визиту и сказал:

— Привет, Элисон. Мисс Молоуни просила меня пропустить вас.

Слава Богу, Мелани не передумала.

Я подъехала к дому номер семь как раз вовремя и постучала в заднюю дверь. Мелани впустила меня. На ней был все тот же черный костюм, что и на прошлой неделе, и от нее все так же нестерпимо несло духами.

— Вот ваша униформа, — сказала она, прежде чем я успела поздороваться или снять пальто. — Можете переодеться здесь, — добавила она, указывая на комнату для прислуги по соседству с Кухней.

Униформа оказалась в точности такой, какой я видела ее в своих ночных кошмарах — черный халатик из полиэстера, поверх которого мне следовало надевать белый передник. Мне также выдали пару туфель, напоминавших своим видом ортопедическую обувь, и белые колготки.

— Думаю, что не ошиблась в размере вашей обуви, — сказала Мелани.

После переодевания я долго разглядывала себя в большом зеркале, прикрепленном к внутренней стороне двери в комнате для прислуги. Ты выглядишь как Хэйзел[31], мрачно подумала я, вспомнив персонаж актрисы Ширли Бус из популярного в шестидесятые годы шоу. Господи, только бы никто не увидел меня в таком виде, взмолилась я.

В течение первых тридцати минут моей работы Мелани («мисс Молоуни», как она велела называть себя) показала мне все приспособления для уборки и объяснила, в каком порядке следует убирать комнаты. Мне следовало начинать сверху, с хозяйских спальни и ванной, затем гостевые спальни и ванные, вне зависимости, ночевали там гости или нет. Затем мне предстояло убрать кухню, столовую, гостиную и комнату для занятий спортом. Когда Мелани делала перерыв на ленч, мне надо было убрать ее кабинет. После этого мне опять следовало убрать кухню и столовую, не важно, оставила она после себя беспорядок или нет. Помимо этого, мне надлежало заниматься стиркой того белья, которое я находила в подъемнике. Постельное белье Мелани следовало менять каждый вторник по утрам. Мне было запрещено отвечать на телефонные звонки, если только Мелани специально не попросит меня об этом. Самой же мне разрешалось пользоваться телефоном только в случаях экстренной необходимости. Платить мне будут наличными в конце каждого рабочего дня. Мне не дадут ключей от дома и не сообщат код сигнализации.

— Не то чтобы я не доверяла вам, — примирительно сказала Мелани. — Просто в доме находится очень секретная рукопись. Очень секретная и очень ценная.

Все правильно, но мне было интересно, предусмотрен ли перерыв на ленч для меня? Живот уже подсасывало, а было только без четверти девять утра.

— Если вы считаете, что у вас будет на это время, — ответила Мелани, когда я задала ей этот вопрос. — У моих предыдущих девушек не оставалось ни минутки, чтобы поесть. Они едва успевали закончить всю работу к половине пятого.

Здорово! Может быть, я так отощаю за время работы у Мелани, что моя униформа свалится с меня и мне разрешат носить что-нибудь другое.

Прежде чем я начала работать, Мелани отвела меня в свой кабинет, который, как она объяснила, был заперт, когда она выходила из него. Это была большая и безупречно обставленная комната. В ней находились только основные предметы для офиса — письменный стол, стулья, шкафы и тому подобное. Кроме того, там еще был длинный стол, на котором стояло множество коробок с карточками. По-видимому, решила я, на этих карточках записана вся та грязная информация об Элистере П. Даунзе, которую только можно было раздобыть. Чего в комнате не было, так это компьютера. Все, кто был знаком с карьерой Мелани, знали, что у нее была настоящая фобия к компьютерам, поэтому свои рукописи она печатала на старомодной «Смит Короне»[32].

В комнате за столом сидел невысокий и грузный мужчина средних лет. Мелани не сочла нужным представить мне его. Как грубо, подумала я. Но потом я вспомнила, что я — прислуга, а с прислугой никто не разговаривает, по крайней мере, в Лэйтонс.

— Ты новая горничная, — сказал мужчина, когда я уже выходила из офиса Мелани.

Тоже мне, чертов Шерлок Холмс.

— Да, — улыбнулась я. — Меня зовут Элисон.

— Это Тодд Беннет, — пояснила Мелани. — Он помогает мне в сборе информации и проводит здесь большую часть времени.

— Рада познакомиться, — сказала я Тодду. У него была веснушчатая кожа и вьющиеся каштановые волосы. Весил он, по крайней мере, фунтов двести пятьдесят[33]. Могу поспорить, что старина Тодд имеет перерыв на ленч, с завистью подумала я.

— Я тжерад пзнкомитца, — процедил сквозь зубы Тодд. Его слова не отдавали дружелюбием. Ну, конечно, кому нужны новые друзья? Вообще-то мне, но этот вопрос сейчас не обсуждался.

Я отнесла корзину с приспособлениями для уборки в спальню хозяйки и поставила ее на пол. Потом я подошла к гигантских размеров кровати Мелани и начала стаскивать простыни розовато-лилового с серым цвета. Я уже почти стянула нижнюю простыню, когда заметила на ней несколько желтоватых пятен. После минутного размышления до меня дошло, что у Мелани был любовник. Прошло уже столько времени с тех пор, когда я последний раз была с мужчиной, не говоря уже о сексе, что почти забыла, как выглядят простыни, испачканные спермой. Неужели Мелани занималась этим с Тоддом? Она была такой субтильной, а он таким огромным, что я ни за что на свете не могла представить, как они делают Это. Но никогда нельзя понять, что привлекает людей друг в друге. Она сама сказала, что он много времени проводит в этом доме.

Закончив застилать постель, я не могла удержаться от смеха. Неужели все горничные этим занимаются? Исследуют чужое постельное белье и размышляют о половой жизни своих хозяев? Интересно, а Мария тоже это делала, когда работала у нас с Сэнди? Если даже и так, то она, должно быть, была разочарована. Мы с Сэнди тратили так много сил на приобретение предметов роскоши, одежды и машин, что нам не приходило в голову заниматься таким бесполезным делом, как секс.

Я свернула простыни и спустила их на подъемнике. Потом взяла корзинку с приспособлениями для уборки и начала убирать комнату. Каждые несколько минут в дверь просовывалась платиновая голова Мелани. «Не полируйте стол воском». «Не чистите раковину этим абразивным средством». «Не оставляйте полос на зеркале». От ее присутствия я превратилась в издерганную развалину. Если она не перестанет отрывать меня от работы каждые пять минут, мне ни за что не управиться к половине пятого.

Как выяснилось впоследствии, я закончила уборку только в половине восьмого вечера. Мелани отказалась оплачивать мне три сверхурочных часа.

— Вам платят за выполнение работы, а не за то, сколько времени у вас это занимает. Если вы хотите пораньше уходить отсюда, работайте быстрее, — сказала она.

Я уснула в ту же минуту, как только добралась до дома. Без обеда, без телевизора, без того, чтобы перезвонить маме, которая звонила мне три раза. Первое послание на автоответчике звучало так: «Привет, Элисон. Это твоя мама. Сейчас половина первого. Ты не звонила мне уже неделю». Второе гласило: «Привет, Элисон. Это твоя мама. Сейчас половина третьего, а мои друзья в клубе говорят, что их дочери звонят им каждый день». И, наконец, третье: «Привет, Элисон. Это твоя мама. Сейчас половина четвертого, и отсутствие внимания с твоей стороны заставляет меня сердиться». Итак, моя мама рассердилась. Какие еще новости? Не помню, чтобы я когда-либо так уставала. И душевно, и физически. Но прежде, чем провалиться в небытие, я еще раз взглянула на хрустящие зеленые банкноты, лежавшие на ночном столике. Их было на сумму двести долларов. Приятных сновидений, пожелала я сама себе и выключила свет.

Глава 7

Я думала, что по прошествии нескольких недель моя жизнь в качестве домработницы Мелани Молоуни станет легче. Я ошиблась. Мелани была не просто строгой хозяйкой. Она была хозяйкой, которую породила преисподняя. Если я с утра первым делом чистила унитаз при ее спальне, то она требовала, чтобы я почистила его еще раз, прежде чем я уходила. Если ей хотелось, чтобы я почистила ее серебро, то она дожидалась того момента, когда я начинала собираться домой, и просила меня об этом. Она заставляла меня драить пол на кухне, стоя на четвереньках, вместо того, чтобы воспользоваться шваброй. После этого она усаживалась за кухонный стол, чтобы съесть свой ленч, оставляла в раковине кучу грязных тарелок и требовала, чтобы пол был вымыт еще раз. Но хуже всего было то, что я обозвала «Пыткой Коврами». Закончив протирать мебель во всех комнатах, я пылесосила ковер, которым был покрыт почти весь пол в доме. Я уже собиралась убирать пылесос, когда она дотрагивалась до моего плеча и, указывая на пол, говорила:

— Неправильно.

— Что такое? — спросила я, когда это случилось в первый раз. — Ворсинки на ковре должны быть сориентированы в одном направлении. Мне не нравится, когда они торчат в разные стороны, — пояснила она.

Неужели вы думаете, что при таком подходе к уборке дома у Мелани было время на работу над книгами и исследованиями? Я открою вам один гнусный секрет: у Мелани не было времени для работы над книгами и исследованиями. Этим занимался Тодд Беннет. Одним из первых откровений, снизошедших на меня во время работы в качестве домработницы Мелани, было то, что большую часть литературной работы делал Тодд, причем оставаясь при этом в тени. Тодд Беннет разгребал все это дерьмо, а Мелани купалась в лучах славы.

Иногда, когда она отправлялась на интервью или деловую встречу, или же к парикмахеру, мы с Тоддом усаживались в ее кабинете и перемывали ей кости. Он был все таким же неприветливым, как и в первый день нашего знакомства. Он страдал от усталости и непризнанности.

— Мы вместе работали в «Чикаго Сан-Таймз», — рассказал он, когда я поинтересовалась, как он начал работать на Мелани. — Она сказала, что пишет биографию Дина Мартина и попросила меня помочь ей. С того времени я и стал ее соавтором. Вернее будет сказать — соавтором-призраком.

Последние слова он произнес с нескрываемой горечью.

— Так, получается, вы — именно тот, кто в действительности и пишет книги. Тодд, я просто поражена, — разглагольствовала я.

У меня была идея немного польстить Тодду и заставить его рассказать мне кое-какие вещи. Он произвел на меня впечатление человека, которому никто никогда не льстил, причем с самого детства. Он и теперь выглядел как толстый, прыщавый мальчишка, которого в самую последнюю очередь взяли в бейсбольную команду, но ни разу не дали поиграть.

— Ага, я и есть тот, кто на самом деле пишет книги и не получает ничего, — согласился он. — Но, в любом случае, со следующей книги все переменится. На этот раз я отыграюсь.

— Вы имеете в виду книгу об Элистере Даунзе?

— Ага.

— Ваше имя будет на обложке вместе с именем Мелани?

— Ты все правильно поняла. Мое имя будет на обложке, прямо на обложке этого бестселлера, рядом с ее именем. Мы с Мелани заключили соглашение.

— О, это отлично! — сказала я, думая о моих собственных надеждах на литературном поприще. Если Тодд Беннет смог стать из газетного репортера автором бестселлеров, то почему я не могу? — Кстати, а как продвигается книга?

— Она почти закончена. Мы собираемся передать ее издателю через пару недель.

— Ого! Вот это здорово. А она будет такой же шокирующей, как и последняя книга Мелани, простите, вас и Мелани?

— Скажем так, во всем мире люди увидят Элистера П. Даунза в новом свете.

В новом и не слишком приятном свете. В этом я была уверена.

— А могу я хоть краем глаза взглянуть на рукопись? — спросила я Тодда.

— Ни в коем случае, — отрезал он.

— А она здесь? — спросила я, указывая на картонную коробку, в которой на первый взгляд было около тысячи машинописных страниц. Коробка стояла на полу около письменного стола Мелани и, похоже, весила целую тонну.

— Да, но даже и не помышляй об этом. У Мелани случится припадок, если ты даже просто подойдешь к рукописи.

Я долго и пристально посмотрела на рукопись.

— Тодд, а вы не Могли бы рассказать мне о каком-нибудь пикантном факте из книги? Ну, пожалуйста, расскажите мне об Элистере Даунзе что-нибудь гадкое. Обещаю, что я не расскажу об этом ни одной душе.

— Ни за что на свете, — упорствовал он. — Мы уже продали право публикации больших кусков журналу «Пипл». Пока они не начнут печатать отрывки, никто ничего не узнает.

— О, ну прошу вас, Тодд. Ну хоть маленький кусочек.

— Э-э-э, пожалуй, я мог бы рассказать о тех временах, когда Элистер…

Но едва только Тодд собрался поделиться со мной подробностями из книги, в кабинет вошла Мелани.

— Что здесь происходит? — поинтересовалась она. Просто удивительно, как много оттенков ей удавалось извлекать из своего тоненького голоска.

Мы с Тоддом съежились, словно два школьника, которых застали за написанием неприличных слов на классной доске.

— Мы… мы ничего не делали, — произнесла я тоном пятилетнего ребенка.

— Вы чертовски правы, что ничего не делали, — зашипела Мелани. — А вам бы следовало работать. Обоим!

Я подхватила свою корзинку с принадлежностями для уборки и пулей вылетела из кабинета, предоставив Тодду возможность успокаивать нашу хозяйку. Если они действительно были любовниками (мне так и не удалось до сих пор это выяснить), то он найдет способ утихомирить ее.

В качестве наказания за то, что я шушукалась с Тоддом и не выполняла свою работу, Мелани заставила меня вымыть раздвижные стеклянные двери во всем доме, снаружи и изнутри. Поверьте, в холодный февральский день это не показалось мне фунтом изюма. Временами она могла быть довольно жестокой. Даже мстительной. Да, она хорошо мне платила. Да, если мне не нравилось, я могла уйти в любую минуту. Но я была непоколебима: я буду продолжать работать у Мелани, какой бы ужасной она ни была. Я буду делать это до тех пор, пока не накоплю достаточно денег, чтобы оплатить свою задолженность по закладной лэйтонскому банку. Возможно, мне даже удастся сохранить право на Маплбарк. Я буду продолжать работать, неважно, насколько вымотанной и усталой я чувствовала себя в конце каждого дня. Это будет продолжаться, пока у меня будут силы или пока не произойдет что-то, что изменит мою судьбу.

Одним из способов поднять себе настроение и выжить в доме в бухте Голубой Рыбы было изобретение способов убийства Мелани. Как ни чудовищно это звучит, но такие садистские мечты помогали мне с большей легкостью выполнять даже самые унизительные задания. Например, я застилала постель Мелани и представляла, как душу ее подушкой. Или, чистя раковину, думала о том, как засуну ее голову под воду. Поверьте, я совсем не гордилась тем, что эти мысли возникали в моей голове. Но они помогали мне выжить.

Другой способ, которым я поддерживала свое настроение, был еще более постыдным. Я представляла, как занимаюсь любовью с Кулли Харрингтоном. Находясь в прачечной, я вдруг видела лицо Кулли, прямо напротив своего. Его усы и борода щекотали мою щеку, а его губы сладко шептали мне на ухо: «Моя дорогая миссис Кофф. Мне так жаль, что в последний раз, когда мы виделись, я вел себя как последний дурак. Не знаю, что на меня тогда нашло. Я совсем не люблю Хэдли Киттредж. Я люблю вас. Выходите за меня замуж» Не слабо, а? Я до такой степени принадлежала к среднему классу, что даже мечты мои были типичны для среднего класса — они всегда заканчивались свадьбой.

«Что ты делаешь? Зачем ты думаешь о Кулли Харрингтоне? — ругала я себя. — Ты ненавидишь его, а он ненавидит тебя. Мне намного приятнее было думать об убийстве Мелани, чем отдаваться вожделенным мечтам о Кулли». Но я не могла больше контролировать свои мысли, особенно при таком количестве стеклянных дверей в доме Мелани.

Что еще разнообразило мою работу домработницы, так это поступающие мне время от времени задания от Бетани. Интервью для газеты я делала по понедельникам, то есть в свободные от работы дни. В один из таких понедельников я написала историю суррогатной матери, которая приехала в Лэйтон, чтобы встретиться с группой защитниц прав женщин. Эту группу организовала Джулия. Двумя неделями позже я взяла интервью у жительницы нашего города, которая выиграла поездку в Италию на конкурсе мясных соусов для спагетти. Когда я пришла в газету, чтобы отдать работу, Джулия обратила внимание на то, какой изможденной я выглядела.

— Ты похудела, Кофф? — спросила она.

— Немного, — ответила я.

— Давай на этой неделе сходим вечерком к Макгавину, — предложила она.

Я поблагодарила ее и сказала, что буду занята. Идти вечером на ужин? Да к тому времени, когда я добиралась домой после мытья дома Мелани Молоуни, энергии во мне было не больше, чем в половой тряпке. Кроме того, я умудрялась сохранять свои занятия в секрете от Джулии, Бетани и всех остальных сотрудников газеты, и не собиралась открываться. И еще, Мелани тоже не знала о моей работе в газете. Ей мне уж совсем не хотелось ничего рассказывать.

Но однажды я чуть не «засветилась». Как-то утром Мелани сказала мне, что у нее будет небольшой фуршет для представителей прессы с Манхеттена.

— Вы будете обслуживать, — сказала она, подразумевая, что я буду стоять за буфетной стойкой или за столом раздачи, в зависимости от того, что будет в меню. Сначала мне очень понравилось это задание. Оно представляло собой некоторое разнообразие на фоне бесконечной уборки, вытирания пыли и орудования пылесосом. Кроме того, я познакомлюсь с настоящими и уважаемыми представителями средств массовой информации из Нью-Йорка. А может быть, даже с самим главным редактором «Пипл»! Но когда Мелани сказала мне название фирмы, поставляющей закуски, я чуть не отдала концы. Это были «Восхитительные закуски от Сюзи»! Да, именно, первой и будущей третьей жены Сэнди, этой кухарки! И она собиралась покорить дом Мелани своим «здоровым и питательным» куриным салатом!

Меня пробил холодный пот. А вдруг Сюзи узнает, что я домработница? Да она расскажет об этом всему Лэйтону! Господи, всему миру. «Никогда не догадаетесь, кто у нас стал горничной, — скажет она. — Элисон, вторая жена Сэнди. Клево, не правда ли?» Именно так Сюзи и разговаривала. Она никогда не могла смириться с тем фактом, что родители направили ее в колледж Вудсток, поэтому, в качестве компенсации за это, постоянно употребляла слова типа «клево» и «балдеж».

Следовало что-то предпринять, иначе могла произойти настоящая катастрофа. Но что? Я не могла допустить, чтобы Сюзи увидела меня в этом костюме Хэйзел. Просто не могла! Нужно что-то придумать! Причем срочно.

— Элисон, что вы размечтались? Буфетчица придет с минуты на минуту, — фыркнула Мелани. — Вытрите пыль в столовой и подготовьте буфетную стойку.

— Я вытирала пыль в столовой сегодня утром, — сказала я.

— Сделайте это еще раз.

— Да, мисс Молоуни.

Я находилась в столовой с тряпкой, пропитанной средством для протирки пыли с запахом лимона, когда раздался звонок в дверь.

— Чего вы ждете, Элисон? Откройте дверь! — крикнула Мелани.

Но как я могла открыть дверь? Сюзи сразу увидит меня.

— Но мисс Молоуни, мне надо закончить вытирать пыль до того, как придут ваши гости, — сказала я.

— О, Господи, хорошо, — проворчала Мелани. Ей явно не нравилось, что я не могу выполнять два поручения одновременно.

Мелани прошла в кухню и открыла Сюзи черный вход. Я навострила уши, слушая, о чем они говорят.

— Зрассте, мисс Молоуни. Я из «Восхитительных закусок», — прощебетала Сюзи. — Куда вы хотите, чтобы я положила блюда?

Засунь их в свою престарелую задницу, подумала я. Что же мне теперь делать?

— Просто оставьте все здесь, на стойке, пока моя горничная убирает столовую, — услышала я ответ Мелани. — Она придет через минуту.

— Вы хотите, чтобы я осталась на фуршет? — спросила Сюзи.

— Нет, моя горничная будет обслуживать гостей. Элисон? Вы еще не закончили? — крикнула Мелани.

Господи, Мелани назвала мое имя. Интересно, Сюзи догадалась, что это было мое имя? Да с какой стати? Ведь существует множество горничных по имени Элисон, ведь так?

— Иду, — ответила я хриплым голосом. Сюзи может узнать мой голос. В течение многих лет мы встречались на вечеринках, сталкивались в гостиных и даже пару раз разговаривали по телефону. В конце концов, Лэйтон был небольшим городком и приходилось вести себя, будто можешь терпеть общество бывшей жены своего мужа, хотя ты этого и не можешь.

— Можно мне пройти в туалет? — спросила Сюзи у Мелани. — Я беременна и мне приходится отливать чуть ли не каждый час.

Беременна?

— Поздравляю, — сказала Мелани.

— Благодарю вас, — ответила Сюзи. — Мы с отцом ребенка вот-вот должны пожениться. Мы ждем, когда он разведется, прежде чем объявить о нашем будущем ребенке. Все это так успокаивает, не правда ли?

Мне хотелось умереть. Когда Сэнди был женат на мне, он вовсе не был заинтересован в заведении детей. А теперь они с Сюзи были будущими папой и мамой, а я прозябала в одиночестве. Без детей. Совсем одна. Никем не любимая. У меня на глаза навернулись слезы. Я попыталась вытереть их тряпкой для пыли, но это только вызвало у меня чих. Я чихала и чихала без остановки.

— Элисон, что там происходит? — крикнула мне Мелани, после того, как я чихнула раз шесть или семь.

— Похоже, что я простудилась, — ответила я, вытирая глаза и высмаркиваясь.

— Все равно, идите в кухню. Вы мне нужны, — потребовала Мелани. Эта женщина была сама сердечность.

Что мне было делать? Приходилось идти. Моя маска вот-вот окажется сорванной.

Я собралась с силами, сделала глубокий вдох и вошла в кухню с высоко поднятой головой. Сюзи все еще была в туалете. На короткое время я была в безопасности.

— Заберите еду и отнесите ее в столовую, — проинструктировала меня Мелани.

Я отнесла куриный салат и другие холодные закуски в столовую. Когда я услышала, как Сюзи спускает воду, сердце мое оборвалось.

— Мне бы хотелось проверить блюда, прежде, чем уйти, — произнесла Сюзи. Они с Мелани все еще были на кухне.

Я услышала, как они вместе приближаются к столовой. Они идут. Идут! Они уже здесь!

Я не горжусь тем, что сделала, когда Сюзи и Мелани вошли в столовую, но… Короче, я спряталась в шкафу для посуды. Да, пока они разглядывали «Восхитительные закуски», расставленные на буфетной стойке, пробовали куриный салат и обсуждали преимущества картофельного салата, заправленного уксусом, перед салатом, заправленным майонезом, я, Элисон Ваксман Кофф, хозяйка особняка Маплбарк, сидела скрючившись на нижней полке в шкафу. Я затаилась под небольшой нижней полкой и раздумывала над тем, каким странным образом изменилась моя жизнь.

— Все выглядит прекрасно, — услышала я голос Сюзи.

— Да, только к тортеллини с соусом «песто» следует положить раздаточную ложку. Я попрошу горничную принести ее. Элисон! — крикнула Мелани. — Куда она запропастилась?

Да здесь я, в той же комнате, что и вы, но я сижу скрючившись в шкафу, набитом Посудой, бедная и несчастная. Мне пришло в голову, что если я просижу тут достаточно долго, то Сюзи и Мелани надоедят друг другу и расстанутся. Тогда я смогу выйти. Все, что мне оставалось, — это сидеть тихо и не произносить ни звука.

— Элисон! — снова крикнула Мелани.

— Может быть, она наверху, — предположила Сюзи.

— Может быть. В наше время хорошую прислугу не просто трудно найти, это абсолютно невозможно, — сказала Мелани, моя дорогая работодательница.

У меня свело спину и ноги, но я сидела, словно каменная. Еще несколько секунд, и ты сможешь выйти, говорила я себе. Вдруг на меня напал чих. О, Господи, нет! Только не это. Я зажала ноздри, досчитала до пяти, помолилась Богу. Все что угодно, только бы не этот чих, который может разрушить всю мою жизнь. Но ничего не помогло. Я чихнула, спрятав лицо в ладони. К счастью, шум в комнате поглотил звук чиха, но от вибрации, вызванной им, зазвенела фарфоровая посуда на полке над моей головой.

— Что это было? — спросила Сюзи.

— Похоже, что звук раздался из шкафа для посуды, — сказала Мелани.

— Это мышь, — высказала предположение Сюзи. — В Лэйтоне у всех проблемы с мышами.

— Если в моем шкафу действительно мышь, то я его не открою. Пусть этим занимается горничная. Этой девчонке надо чем-то заняться, — произнесла Мелани, заслужившая наказания похуже, чем просто мышь.

Сюзи ушла. Мелани вернулась в свой кабинет. А я вылезла из шкафа. Руки мои были все в соплях, а икры и бедра сводило судорогой.

Я смогла выполнить свою роль помощницы на фуршете Мелани, но все мои надежды завязать контакт с ее всесильными друзьями из Нью-Йорка потерпели крах, так как она не удосужилась представить меня ни одному из них. Единственные слова, которые я произносила, были: «Вам не требуется другая салфетка?» или: «Не могу ли я предложить вам еще одну порцию куриного салата?» Совсем неважный оборот для делания карьеры.

Я так расстроилась, что, приехав домой, никак не могла заснуть. Вместо того чтобы лежать в кровати, вертясь с боку на бок, я включила свет и решила почитать журналы. Дотянувшись до лежавших на ночном столике журналов, которые до сих пор у меня не было времени просмотреть, я было погрузилась в чтение «Вэнити Феар»[34], но мое внимание привлекла надпись на обложке: — «Откровения Мелани Молоуни — внимательный взгляд на Королеву жизнеописаний знаменитостей». Я отыскала нужную мне страницу с такой скоростью, с какой только мои пальцы были способны переворачивать страницы. Следующие полчаса я провела, смакуя эту статью. Большего я и не могла ожидать. Похоже, я была не единственной, кто считал Мелани немного трудной в общении. Каждый из названных в этой более чем посредственно написанной статье, имел поводы жаловаться на нее. Ее приятель по «Чикаго Сан-Таймс» считал, что она совершенно не умеет писать и не заслуживает своего успеха. Ее друзья по тому времени, когда она еще не была автором бестселлеров, говорили, что она бросила их, словно горячую картофелину, в тот же момент, как стала знаменитой писательницей. Двое ее бывших мужей сообщали, что из-за ее себялюбия она не может быть хорошей женой ни одного мужчины. А ее бывшая секретарша недвусмысленно намекала, что Мелани — самая стервозная женщина, с которой ей только приходилось работать. Но самые горькие слова в этой статье принадлежали ее бывшему агенту Мелу Саскинду. Мел был президентом небольшого литературного агентства «Саскинд Партнерс». Он работал с Мелани с самого начала, когда она только начинала заниматься писанием биографий знаменитостей. Он вспоминал, что как только четвертая книга Мелани, «Энн-Маргрет — дневник секс-символа», заняла место в списке бестселлеров «Нью-Йорк Таймс», она бросила его и перебежала к крупному агенту в «Ай-Си-Эм». «Однажды она свое получит», — просто заключал Мел. Не менее обиженной была и Роберта Карр, издательница Мелани в «Сакс Синглтон». Это агентство было одним из самых крупных в Америке. Они заплатили более трех миллионов долларов за право издания последней книги Мелани «Герой поневоле, или Закулисная биография Чарльтона Хестона». Еще полмиллиона долларов было брошено на рекламу этой книги, которая двадцать семь недель продержалась в списке бестселлеров «Нью-Йорк Таймс». А потом, на глазах у Карр и ее коллег, Мелани перебежала в издательство «Дэвис Хаус», предложившее ей пять с половиной миллионов долларов за книгу об Элистере Даунзе. «В наши дни не наблюдается никакой преданности авторов своим издателям, — рассказывала Карр журналу «Вэнити Феар», — а Мелани Молоуни типичный случай. Обычно издатели желают уходящему от них автору всего хорошего, но пожелать это Мелани совсем не хочется».

Итак, я была не единственным человеком, который мечтал о том, чтобы Мелани получила по заслугам. Похоже, она провоцировала мысли о мести у всех, с кем имела дело.

На следующее утро, когда я ехала в бухту Голубой Рыбы, настроение мое было намного бодрее. Возможно, это было вызвано тем, что я больше не рисковала встретиться с Сюзи, то есть могла и дальше сохранять в тайне свою деятельность горничной.

Когда я приехала, Тодд сообщил мне, что Мелани уехала в Манхеттен, на встречу со своим агентом, и не вернется до полудня. Кроме того, сказал Тодд, он ждет пакет из Федерал Экспресс и просит меня принести его, как только пакет будет доставлен.

Я была на втором этаже и мыла пол в одной из комнат для гостей, когда услышала звонок в дверь. Я положила швабру на пол и поспешила вниз, чтобы открыть дверь. Пробегая мимо зеркала, я бросила взгляд на свое отражение. Ну и видок! Униформа сбилась, передник свисал с талии, а волосы, кончики которых попали в средство для мытья полов, прилипли к лицу. Да кому какое дело, подумала я. Ну и что, подумаешь, посыльный из Федерал Экспресс увидит меня такой, какая я есть.

Я была почти у двери, когда звонок зазвонил во второй раз.

— Потише там, я иду, — крикнула я, чувствуя легкое раздражение. Неужели этот парень не может подождать несколько секунд? — Все в порядке, все в порядке. Открываю, — произнесла я и, распахнув дверь, обнаружила за ней не посыльного, а Кулли Харрингтона.

Увидев его, я испытала настоящий шок. Человек, которому были посвящены мои мечты, чьи вымышленные признания в любви преследовали меня в течение длинных часов работы. У меня перехватило дыхание.

Вот он, человек, которого я безнадежно мечтала увидеть еще раз, и в каком виде я его встретила? В форме горничной! Теперь он узнает, что я домработница. А как только об этом узнает он, узнают и все остальные. С обманом будет покончено, впрочем, как и с моей репутацией в Лэйтоне.

После неловкого молчания, которое продолжалось целую вечность, Кулли, наконец, заговорил:

— Так-так, неужели это миссис Кофф? У нас что, Хэллоуин или вы с друзьями принарядились для благотворительного вечера в пользу бедных?

Я была все еще слишком потрясена, чтобы говорить. Быстро! Пошутить! Нужна шутка! Нельзя позволить ему увидеть твое замешательство. Не дай ему догадаться, что тебе не безразлично, что он подумает о тебе. Быстро! Шутку!

Мой мозг судорожно пытался выдать что-нибудь непринужденное и остроумное, но в голову абсолютно ничего не приходило. Ни одной шутки, ни одной умной мысли, ничего.

— Что такое? Что это с нашей кусакой? — дразнил меня тем временем Кулли. — Может быть, настоящая миссис Кофф соблаговолит появиться или хотя бы показать свое лицо из-за карнавального костюма?

— Это не костюм, — проговорила я, глядя вниз на свои черные форменные туфли. Все что угодно, только бы не встретиться с Кулли взглядом.

— Та-ак, подумаем, — сказал он, почесывая бороду. — Это не костюм. Тогда это, должно быть, новая мода. Дизайнеры, скорее всего, назвали ее «а ля служанка». Люди вашего круга любят нововведения в моде, не так ли?

— Опять вы со своими «людьми вашего круга». Так что у вас, собственно, за проблема?

— Проблема? Да у меня никаких проблем. Это не я открываю чужие двери в форме горничной. Вы скажете мне, что вы тут делаете?

— Сначала скажите мне, что вы тут делаете?

— Я пришел сфотографировать дом Мелани Молоуни. Так как она уже почти закончила свою книгу, то собирается продавать этот дом, — объяснил Кулли. — О'кей, теперь ваша очередь.

— Я не знала, что мисс Мелани собирается продавать дом, — сказала я.

— Давайте-ка вернемся к вам, миссис Кофф.

— Меня зовут Эдисон. Можете больше не называть меня миссис Кофф.

— Хорошо, Элисон. Так вы, Элисон, приятельница мисс Молоуни?

После секундного раздумья я ответила с каменным лицом:

— Да, я ее приятельница. Мы дружим с Мелани еще с тех пор, как вместе учились в школе журналистов. — Какая разница, что Мелани была меня на десять лет старше.

— Что-то не верится, — скептически проговорил Кулли.

— Да, — упорствовала я. — Мы с Мелани дружим уже много лет. Мы привязаны друг к другу, как привязаны к искусству писать репортажи.

— Сомневаюсь, — сказал Кулли. — Но почему вы пришли в дом своей старой подруги Мелани и обрядились в форму горничной? Новый репортаж или вы обе с заскоком?

Я закатила глаза и весьма неприязненно посмотрела на Кулли.

— Форма эта на мне потому, что на следующей неделе Мелани устраивает костюмированную вечеринку. Мне просто хотелось показать ей свой костюм. Темой вечеринки будут комедии положений шестидесятых годов. Я буду изображать Хэйзел.

Точно, вот он выход из положения.

— Люди вашего круга знают толк в хорошем времяпрепровождении, — усмехнулся Кулли. — А как будет одета Мелани? В костюм мистера Эда[35]?

— Она еще не решила. Сегодня вечером мы собираемся за ужином обсудить ее…

Я уже было собралась и дальше продолжать вешать ему лапшу на уши, когда в фойе появилась жирная фигура Тодда, который испортил все.

— Это мой пакет из Федерал Экшпреш? — прервал он нас.

— Нет, Тодд. Здесь просто хотят видеть Мелани, — ответила я. Что дальше? Я словно сидела на пороховом погребе.

— Мелани нет, — сказал Тодд Кулли, который не захотел назвать себя и сказал, что придет в другой раз.

— О, Элишон, — прошепелявил Тодд, прежде чем отправиться назад в офис, — я пролил кофе на ковер. Когда ты закончишь наверху, уберешь за мной?

Вот и все. Я была разоблачена. Теперь не оставалось ничего другого, как признаться Кулли во всем.

— Конечно, Тодд. Я приду через минуту, — сказала я.

Тодд вернулся в кабинет, а мы с Кулли остались стоять лицом к лицу на пороге дома Мелани.

— Так что здесь все-таки происходит? — спросил он.

Просто ответь ему, Элисон. Скажи это. Хоть один раз дай прямой ответ. Какое это будет облегчение, сказать правду после стольких недель двойной жизни.

Я набрала полную грудь воздуха и выпалила на одном дыхании:

— Мой муж ушел от меня к своей первой жене. Меня вот-вот должны были лишить права на пользование домом. Я не могла оплачивать счета. Статьи для «Лэйтон Коммьюнити Таймс» не приносили большого дохода, а в другом месте я не смогла найти работу журналистки. Поэтому я воспользовалась объявлением в газете и стала домработницей у Мелани Молоуни.

Все, я это сказала!

Несколько секунд Кулли пристально смотрел на меня, а потом потряс головой.

— Это ваше новое «ча-ча-ча»?

— Новое что?

— Новое «ча-ча-ча». Ну, пытаетесь водить меня за нос, заставить поверить, что вы совсем не то, что есть на самом деле. Мой старик отец именно так это и называл — сделать кому-нибудь «ча-ча-ча».

— Я говорю вам правду. Мне бы очень хотелось, чтобы вы об этом не распространялись. Никто в городе не знает, что я драю чужие туалеты.

— Извините, но я не верю ни одному вашему слову, миссис Кофф. Элисон. — Кулли рассмеялся и повернулся, чтобы уйти. — Женщина, которая заставила меня зайти в особняк Маплбарк с черного хода, никогда не согласится драить чужие туалеты.

— Я бы и не согласилась… до сегодняшнего дня, — сказала я, обращаясь к спине Кулли, который уже спускался по ступенькам.

Он остановился, повернулся ко мне лицом, долго вопросительно на меня посмотрел и опять покачал головой.

— Я этому не верю, — произнес он. — Вы не домработница. Только не моя миссис Кофф, которую я знаю. Как я уже сказал, вы делаете мне «ча-ча-ча».

Он залез в свой «джип» и уехал. «Моя миссис Кофф». Он так и сказал. Это прозвучало так приятно, но плохо, что он ни во что меня не ставит, что у него такое ко мне отношение. И еще плохо то, что я наконец-то открыла свой секрет одному человеку, а этот человек мне не поверил.

Удрученная, я потащилась в прачечную, где взяла половую тряпку, и пошла в кабинет Мелани. Там я начала ликвидировать следы пролитого Тоддом кофе. Стоя на четвереньках и вытирая ковер, я прокручивала в голове весь наш разговор с Кулли. А если бы я сказала так. А если бы он ответил этак. Если бы Тодд не встрял в наш разговор. А если бы Мелани была дома и сама открыла дверь. Тут мне вдруг пришло в голову, почему охранник не позвонил и не предупредил о приезде Кулли. Так делалось всегда, когда являлись посетители. Надо будет поинтересоваться у этого человека-невидимки, как ему удалось пройти к дому. Я решила, что сделаю это в следующий раз, когда встречусь с ним. Но, к моему величайшему удивлению, эта встреча произошла уже на следующий вечер, причем по его инициативе.

Только я вернулась домой с работы, как услышала телефонный звонок. Решив, что это моя мама или банк Лэйтона, я не стала брать трубку, а предоставила возможность автоответчику записать звонок. Но когда я стала прослушивать запись, то после гудка услышала до боли знакомый мужской голос.

— Привет, миссис Кофф. Элисон. Я приглашаю вас завтра вечером на ужин. Столик с видом на воду. Отличная кухня. Отличная компания. Ну как? Перезвоните мне. 555–9080. О, чуть не забыл, это Кулли Харрингтон. Пока.

Кулли приглашает меня на свидание? Я чуть не лишилась чувств. Я не могла поверить в это до тех пор, пока не прокрутила запись добрый десяток раз. Он позвонил, чтобы пригласить меня! Это невозможно! Прошло уже так много времени с тех пор, как я выходила в свет с мужчиной, что эта мысль одновременно пугала и возбуждала меня. А как же та штучка Хэдли, с которой он был в Макгавине? И что произошло с его насмешливым ко мне отношением?

О, немедленно перезвони ему, подбадривала я сама себя. Вдруг он весь вечер только по тебе и сохнет. К тому же, предоставляется возможность поесть на халяву.

В половине восьмого я набрала номер Кулли.

— Алло? — услышала я его голос.

— Это Элисон, — произнесла я как само собой разумеющееся. Я постаралась, чтобы мой голос прозвучал так, словно я звоню Кулли чуть ли не каждый день.

— Отлично, значит вы получили мое послание. Мы встретимся завтра вечером? Или вы работаете у Мелани и по субботам?

— Мне показалось, что вы не поверили, что я домработница Мелани, — провокационно произнесла я.

— Да, мне жаль, что так произошло. Теперь я вам верю.

— Почему же?

— Я позвонил Дженет Клейборн из недвижимости сегодня днем.

— Вы сказали ей, что я горничная Мелани? — Сказать это Дженет Клейборн — все равно, что дать объявление в газету.

— Успокойтесь. Она ничего не знает. Я позвонил ей, чтобы проверить ваш рассказ. О том, что ваш муж ушел к первой жене, что у вас проблемы с домом. Она все это подтвердила. Поэтому я решил, что вы сказали правду и о том, что работаете горничной.

— Ура! Кулли Харрингтон думает, что я говорю правду. Теперь я наконец-то смогу спать по ночам, — пробормотала я.

— Эй, давайте заключим перемирие. Я позвонил, потому что хотел попросить прощения за то, что не поверил вам. Так как насчет моего приглашения на ужин?

— В вашем послании что-то говорилось насчет ресторана на воде. Какой из них вы имели в виду?

— Это сюрприз, — ответил Кулли. — Я заеду за вами завтра в семь часов вечера.

— Какая форма одежды? — В большинстве приличных ресторанов Лэйтона требовалось соблюдать определенные нормы в отношении нарядов.

— Повседневная. У вас должна быть повседневная одежда, не так ли?

— Вы когда-нибудь перестанете?

— Простите. Увидимся завтра вечером.

— Хорошо.

— Элисон?

— Да?

— Выше голову. Обещаю, что больше не буду высмеивать название твоего дома, ничего, что имеет к тебе отношение.

— Очень своевременно.

— Заеду завтра вечером. В семь часов. Особняк Маплбарк. — Щелк.

Глава 8

Ровно в семь часов Кулли позвонил в мою дверь.

— Рада снова тебя видеть, — сказала я, желая начать наш вечер на хорошей ноте. — Не хочешь зайти чего-нибудь выпить? — Мне лично это бы совсем не помешало. Я нервничала, словно была школьницей, а не женщиной, уже дважды побывавшей замужем.

— Нет, спасибо. У нас заказано на половину восьмого, и мне не хочется опаздывать.

Ага, парень, да этот ресторан на воде, должно быть, чертовски популярное место. Какой же из них? «У Паскаля» находился в порту Лэйтона, но там требовалось быть в пиджаке и галстуке. В порту также был ресторан «Дары моря», но зимой он закрывался. Куда же Кулли собрался меня везти, думала я, пока он помогал мне надевать пальто. Он не произвел на меня впечатление знатока городских злачных мест. Хотя я многого о нем не знаю, ведь так? Я знала только, что он снимает ландшафты, уверен в себе и в жизни выглядит в точности так, каким являлся в моих фантазиях. Его голубые глаза блестели за стеклами очков в черепаховой оправе, кожа загрубела от постоянного пребывания на свежем воздухе, а подтянутое тело атлета легко ощущалось сквозь все те же голубые потрепанные джинсы и полосатый лыжный свитер, которые были на нем в первый день нашего знакомства. Единственной новой особенностью был аромат лимонного лосьона после бритья. Кулли пах как бриз с Карибского моря.

— Готова? — спросил он.

Я кивнула в ответ.

— Тогда пошли.

Он взял меня под локоть и помог выйти наружу. Я чувствовала, как тепло волнами расходится по моему телу. Это, наверное, жар, говорила я себе. Мне только тридцать девять, и я ни разу не испытывала симптомов менопаузы, но отнести свои ощущения за счет присутствия Кулли я была еще не готова. Я ни разу не испытывала ничего подобного по отношению ни к одному мужчине, поэтому просто не знала, что и думать.

Во время нашей поездки по городу на его черном «джипе Чероки» Кулли показывал мне те дома, которые фотографировал. Я спросила, как он решил зарабатывать фотографированием домов.

— Раньше я снимал лодки для чартерных и брокерских компаний, — ответил он. — Лодки — это моя страсть. Но когда торговля яхтами пошла на спад, один из брокеров предложил мне снимать спортивные самолеты. Я фотографировал «Лиарзы», «Гольфстримы», а потом переключился на дома. Теперь я занимаюсь только недвижимостью. Тут просто золотое дно. Конечно, не такие деньги, которые люди вашего круга считают деньгами, но на чизбургеры мне хватает.

— Мы, кажется, заключили перемирие, — одернула я его.

— Да. Прости. А ты? Как ты решила зарабатывать уборкой домов? Наверное, нелегко из владелицы дома превращаться в уборщицу.

— Да, это нелегко. Но меня раздражает вовсе не сам факт уборки. Может показаться странным, но мне нравится эта работа. Грязь — единственная вещь в жизни, которую я могу держать под контролем. Если пол грязный, я его мою. Если раковина грязная, я ее чищу. Хотелось бы, чтобы и другие мои проблемы можно было решить так же легко.

— Тогда что же гнетет тебя в твоей работе на Мелани Молоуни?

— Сама Мелани. Она обращается со мной не как с человеком, а как со слугой. Веришь ли, но на меня это действует просто опустошающе.

— Кому ты об этом рассказываешь. В прошлом декабре я отправился фотографировать один дом. На улице был ноль, а эта дамочка заставила меня воспользоваться черным ходом. То есть мне пришлось тащить все мое оборудование вокруг дома. Я чуть шею себе не свернул и едва не отморозил задницу. А потом она заставила меня снять ботинки, чтобы я, не дай Бог, не запачкал ее полы.

Я собралась было посочувствовать Кулли, как вдруг до меня дошло, что я и есть та самая дамочка, на которую он мне жаловался.

— Я понимаю, что ты на меня обиделся.

— Да нет, я на тебя не обиделся. Я же пригласил тебя на ужин, разве не так? Просто я рад, что ты поняла, как все это выглядело на самом деле.

— Я начинаю понимать.

Но вот чего я не могла понять, так это в какой ресторан на воде меня вез Кулли. Похоже, что мы направлялись за пределы Лэйтона. Потом на обочине я увидела указатель «Въезд в Джессап». Джессап? В Джессапе не было хороших ресторанов, ни на воде, ни каких-либо еще. Там вообще ничего не было, кроме стоянки трейлеров, небольшого универмага «Севен-Илевн» и «Кимарта»[36]. Интересно, как развлекались жители Джессапа? Ходили слухи, что они делали это по старинке — напивались в стельку. В этом городишке не было магазинов, торгующих деликатесами, не было салонов «BMW», не было дач. Хотя в последнее время бывшие дельцы с Уолл-Стрита, которые не могли позволить себе проводить выходные в очень дорогом Лэйтоне, начали «открывать» для себя Джессап. По моему мнению, очень скоро этот городишко превратится в довольно бойкое место.

— Ты все еще не хочешь мне сказать, куда мы едем? — спросила я Кулли.

— Не-а. Но мы почти у цели.

Мы ехали по направлению к морю. Это я поняла. Но тогда это должно быть… о, Господи! Тут я поняла, куда меня везет Кулли — в забегаловку Арни под названием «Затишье», которая располагалась в бухте Джессапа. Он говорил, что лодки были его страстью, но «Затишье»? О, только не это. Люди просто Богу душу отдавали, отпробовав тамошней стряпни. Конечно же, я там никогда не бывала, но слышала, что это настоящая клоака. Притон для деревенских отбросов, разбухшая от пива посудина, битком набитая мужчинами с обилием татуировок и полным отсутствием зубов. Типичный портовый бар, от которого несло запахом отлива, а не нормальной пищи.

Но несколькими минутами позже Кулли весьма уверенно въехал на парковку в бухте. Сиди и помалкивай, сказала я себе. Если он оказался настолько любезен, что пригласил тебя на ужин, то ничего не остается, как проявлять благодарность. Просто ты не будешь прикасаться к еде. Поешь, когда вернешься домой.

— Вот мы и приехали, — гордо объявил Кулли, обходя машину и открывая дверь с моей стороны.

— Да, — выдавила я.

— Ты здесь бывала раньше? — спросил он, когда мы вышли на причал и пошли по направлению к ресторану. Это было большое, ветхое здание белого цвета, обшитое досками. Его явно следовало давным-давно перекрасить, поменять крышу и рекламную вывеску (в настоящее время на ней можно было прочитать следующее: «Зат ш е Ар и»).

— Нет, я здесь впервые. — Я постаралась, чтобы мой голос прозвучал достаточно жизнерадостно.

Когда мы дошли до причала, у которого располагался ресторан, я начала подниматься по лестнице, но Кулли схватил меня за руку.

— Эй, ты куда? — сказал он. — Это совсем не тот плавучий ресторан, в который я пригласил тебя. Я веду тебя в мое заведение. — Он широко улыбнулся и подмигнул мне.

Я терялась в догадках. В бухте больше не было ресторанов. Там в ожидании весны стояло на приколе множество лодок всех типов и размеров.

Я покорно проследовала за Кулли мимо нагромождения судов, пока мы не остановились напротив одного из них.

— Мы на месте, — объявил он.

— Это? Но это же чья-то лодка. — Смущению моему не было предела. Мы находились напротив сорокафутовой посудины, на борту которой читалась надпись «Марлоу. Джессап. СТ»[37].

Я ничего не понимала в судах, но любой бы сказал, что это было прекрасно. Судно было деревянным, темно-зеленого с желтоватым отливом цвета, его палубы были из тика, отделка — лакированная. Оно мерцало в свете звезд, покачиваясь на воде.

— Прошу на борт, — сказал Кулли и помог мне подняться на слегка колышущуюся палубу «Марлоу».

— Но ведь это чужая лодка, — снова повторила я, надеясь, что его не схватят на месте преступления.

— Это не розыгрыш, миссис Кофф. В чем дело, ты никогда не была на лодке?

— Я?

— А что? У тебя нет тяги к приключениям?

— Ты что, смеешься? Мое понятие о приключениях ограничено поездкой на мойку моего «порше».

Кулли рассмеялся и откинул крючок, формой напоминавший пеликаний клюв. После этого он провел меня в рубку, поднял жалюзи из тика и радостно произнес:

— Я только отодвину люк, и мы спустимся вниз. «Voila»![38]

Я заглянула вниз и к своему удивлению обнаружила под крышкой люка уютное помещение, навевающее романтические мысли.

— Что это? — спросила я, когда аромат чеснока и пряных трав начал томно щекотать мне ноздри. — Пахнет просто божественно.

— Иди за мной. — Кулли помог мне спуститься по узким ступенькам. — Вот. Что ты об этом думаешь? — сказал он, обводя жестом внутреннее убранство каюты. — Добро пожаловать Chez Cullie[39], в мое скромное жилище, которое в особых случаях может стать плавучим рестораном для двоих.

— Твое скромное жилище? Ты здесь живешь?

— Круглый год. Это я называю «жизнь на борту».

Кулли Харрингтон был полон сюрпризов. Его лодка была просто потрясающей. Часть главной каюты занимал камбуз, оборудованный плитой с духовкой, двойной раковиной и небольшим холодильником. Еще там была кабинка, отгороженная поднимающейся стенкой из тика. Сама же каюта представляла собой потрясающую комбинацию рабочего кабинета, столовой и спальни. В ней находились койки, обитые тканью в зеленую с белым клетку, полки для книг и аудиокассет, газовый нагреватель, керосиновые светильники и темно-коричневый стол, который можно было откидывать к стене, когда он не требовался. Но сейчас он был застелен выглаженной скатертью, на нем располагались салфетки, ваза с желтыми хризантемами и латунное ведерко со льдом, в котором охлаждалась бутылка белого вина.

Я только собралась сказать Кулли, как все прекрасно выглядит, как вдруг зазвонил телефон. Я увидела портативный телефон, который висел в рубке, где лежали карты, радиопередатчик и эхолот. Я спросила Кулли:

— Ты не хочешь снять трубку?

— Сегодня субботний вечер, — улыбнулся он. — Я развлекаюсь.

Я улыбнулась ему в ответ и продолжила изучение каюты.

— Хочешь выпить? Потом я устрою тебе экскурсию, — сказал он.

— А что у тебя есть?

— Белое вино и ром «Маунт Гэй».

— Я выпью белого вина. — Я никогда не слышала о роме «Маунт Гэй», но была уверена, что это нечто такое, от чего я полностью потеряю всякие тормоза, которые были нужны мне, чтобы не засматриваться на тело Кулли и не вести себя как последняя дура.

Он принес мне запотевший бокал вина, а себе смешал ром с тоником. Потом он включил магнитофон, встроенный в полку над одной из коек.

— Тебе нравятся Братья Эверли? — спросила я, услышав звуки «Прощай Любовь», которые наполнили каюту. Эверли были моей любимой группой в детстве.

— Они лучше всех, — ответил он. — Я пурист, а их песни чисты в своей гармонии. Как и эта лодка. Это шхуна Джона Альдена, построенная в 1932 году. Это самое прекрасное деревянное судно, которое когда-либо сходило с верфей штата Мэн.

— Покажи мне ее, — сказала я, сгорая от нетерпения. Меня просто очаровало это необычное место жительства Кулли.

— Сначала тост, — сказал он, поднимая свой стакан. — За новую гостью «Марлоу».

— За это я выпью. И за хозяина Марлоу. — Мы с Кулли чокнулись. — Кстати, а почему она так называется?

— В честь одного из героев Джозефа Конрада, — объяснил Кулли. — Мне очень нравятся морские рассказы Конрада.

— Меня это не удивляет. Но разве Марлоу не был в большей степени рассказчиком, чем участником приключений?

— Возможно, поэтому я и уважаю его. Моя жизнь отличается от той эмоционально пустой жизни, которую ведет большинство жителей Лэйтона. Такая жизнь приводит меня в ужас.

— Мне не хочется нарушать спокойствие нашего вечера, но почему ты с такой горечью всегда отзываешься о людях с деньгами?

— Я расскажу тебе, когда мы станем более близкими друзьями, — сказал Кулли, увиливая от прямого ответа. — Давай я лучше расскажу тебе о «Марлоу».

— Звучит заманчиво. Ты говорил, что она построена в тридцатых годах. А как ты стал ее владельцем?

— Мы с бывшей женой обычно проводили август, плавая вдоль берегов штата Мэн. Семья Престон обычно останавливалась в порту Нортист, который находится неподалеку от того места, где я нашел «Марлоу».

— Бывшая жена? Ты разведен?

— Да, вот уже девять лет. Престон не оценила идею полной перестройки брошенной лодки и жизни на ней.

— Престон? Кулли? Хэдли? А где же нормальные имена?

— У меня есть нормальное имя. Меня зовут Чарльз. Мое полное имя — Чарльз Кулвер Харрингтон, но меня всегда звали Кулли. А у тебя не было прозвища? Элли или, может быть, Сонни?

— Мой второй муж называл меня Аллергия, но я не думаю, что это то, что ты имел в виду. Нет, я всегда была просто Элисон.

Кулли улыбнулся.

— В вас нет ничего «простого», миссис Кофф. Хочешь, я буду звать тебя Сонни?

Я кивнула. Это прозвище мне понравилось.

— Итак, расскажи мне еще о лодке. Ты что, перестроил эту малышку целиком?

— Придется тебе в это поверить. Это разрушило мой брак и потребовало всех моих сбережений, но лодка того стоила. Как ты думаешь?

Я снова кивнула, хотя и не поверила, что брак Кулли распался только из-за его страсти к лодке. В последнее время я начала понимать, что если двое женятся по любви, а не из-за денег или соображений безопасности, то такой брак не может быть легко разрушен — ни лодкой, ни чем-либо еще.

— Я увидел объявление в «Саундингс» — ежемесячной газете, посвященной судам, где печатаются данные о тех, которые выставляются на продажу. В объявлении было написано: «Продается шхуна Альден постройки 1932 года. Требует ремонта». Так как Джон Альден был самым величайшим в нашем веке конструктором судов, то я сразу ухватился за возможность стать владельцем этой шхуны. А уж то, что это судно было шхуной, подстегивало меня еще больше.

— А что в шхунах такого особенного?

— Как я уже говорил тебе, я — пурист. А пурист-мореплаватель не любит ничто так сильно, как шхуны. У них абсолютно непрактичная оснастка, но они чрезвычайно красивы. — Кулли сделал паузу и отхлебнул своего рома с тоником. — Тогда я отправился в Мэн, чтобы взглянуть на шхуну, — продолжил он. — Половина шпакгоутов у нее была разрушена, киль забит засохшей гнилью, а обшивку явно требовалось заменить, но это была любовь с первого взгляда.

— Любовь с первого взгляда? Теперь я понимаю, почему Престон обиделась на «Марлоу». Очевидно, она попросту завидовала.

Мой муж, например, никогда не говорил с такой любовью обо мне, с какой Кулли говорил о своей лодке.

— Престон завидовала? Сомневаюсь. Но я действительно люблю эту лодку. Мы не разлучались с ней последние десять лет. После того как я привез ее из Мэн в бухту Джессапа, началась долгая работа по ее ремонту.

— А где же ты жил все это время?

— В пляжном домике в Лэйтоне. У семьи Престон были деньги. — Кулли нахмурился.

— Да что плохого в том, что у них были деньги? Если бы у них не было средств, ты не смог бы жить поблизости от воды.

— Это так, но все деньги исчезли в один день вместе с Престон. Так что какой от них был толк? — Кулли выпил еще глоток и продолжил рассказ о том, как он перестраивал «Марлоу» от носа до кормы. Я мало что поняла из его рассказа. Мой словарный запас был явно лишен корабельных терминов. Но я поняла одно — Кулли был человеком, у которого есть мечты, причем мечты не бесплодные, и он не останавливается, пока не осуществит их.

— Пора к столу, — неожиданно произнес Кулли, посмотрев на часы. Я тоже взглянула на свой Роллекс — было девять часов. Как быстро полетел вечер! В голове моей была приятная пустота. Я попивала маленькими глоточками вино, поддаваясь убаюкивающему покачиванию палубы. Все мысли о Сэнди, Сюзи, Мелани и Маплбарк унесло морским бризом. На этой лодке я чувствовала себя уютно и безопасно. Ну, словно у Христа за пазухой. И то, что я испытывала настоящее животное влечение к хозяину шхуны, совсем не портило этот вечер.

— Могу я чем-нибудь помочь? — спросила я, проходя в камбуз вслед за Кулли.

— Ни в коем случае. Это твой вечер. Не забывай, — сказал он, широко улыбаясь мне.

— Хорошо, — ответила я. — Что бы ты там ни готовил, пахнет это прекрасно.

— Блюдо будет готово минут через двадцать. Мне осталось только управиться с рисом, добавить моллюсков и подогреть хлеб. Все остальное я приготовил еще до того, как отправился за тобой.

Да этот мужчина еще и готовить умеет! Если не обращать внимание на то, что он не был богат и не собирался таковым становиться, Кулли с каждой минутой становился все более «ценной добычей».

Я вернулась в каюту и уселась на одну из коек, которая по размеру была раза в два больше обыкновенного стула. Я слушала очередную композицию братьев Эверли — «Все, что мне осталось, это мечтать». Мне казалось, что я сама нахожусь в стране грез.

— Я хочу, чтобы ты мне рассказала все о Мелани Молоуни, — крикнул Кулли, разрушив тем самым мое наваждение.

— Ты же говорил, что это мой вечер.

— Да, но мне любопытно узнать о ней. Как у нее продвигаются дела с этой книгой об Элистере Даунзе?

— Тодд, тот человек, что работает вместе с ней, говорит, что книга почти закончена. Он сказал, что это будет настоящая сенсация, как и все остальные ее биографии знаменитостей.

— А он рассказывал, что в этой книге написано?

— Однажды он почти уже начал рассказывать мне кое-какие пикантные факты, но в этот момент явилась Мелани и разогнала нас. Не знаю, какое наказание она придумала Тодду, а меня лично заставила вымыть все стеклянные двери в доме.

— Забавно! Значит, ты так и не узнала ничего пикантного о сенаторе Даунзе? — Кулли произнес имя самого известного жителя нашего города с явной усмешкой.

— Нет, но я не собираюсь сдаваться. Раньше или позже, но я заставлю Тодда говорить. Мне страшно интересно, какие скелеты замурованы в шкафах у Эли стера. В конце концов, он же мой босс. Мой второй босс.

— Я и забыл, что ты пишешь для его газеты. А что ты вообще слышала о книге?

— Не так уж много. Мелани проделала колоссальную работу, чтобы сохранить рукопись в тайне. Могу только сказать, что меня она и близко к ней не подпускает.

— Рукопись в компьютере?

— Нет. Мелани пользуется обыкновенной старой пишущей машинкой. А справочный материал хранит тоже весьма старомодно — на обычных карточках.

— Справочный материал?

— Ты же понимаешь, о чем речь. Все, что люди рассказывали ей и Тодду об Элистере, вся грязь, которой поливали этого типа.

Кулли затих на несколько минут. Я решила, что он наносит последние штрихи на его блюдо.

— «Voila!» — наконец произнес он и внес две тарелки, от которых шел пар. Он поставил их на стол и сел напротив меня. — Еще вина?

— С удовольствием.

Кулли налил нам обоим немного вина и поднял свой бокал.

— За двух боссов Сонни — Элистера Даунза и Мелани Молоуни. Пусть каждый из них получит по заслугам.

— Постой-ка, — сказала я, когда мы с Кулли в очередной раз чокнулись нашими бокалами. — Я понимаю, что у меня есть зуб на Элистера и Мелани, но какие у тебя могут быть проблемы с этими людьми?

— Мелани пишет книги, которые вмешиваются в личную жизнь других людей.

— Хорошо. А что с Элистером? Что у тебя против него? Оставим в стороне то, что он очень богат, а это, как я уразумела, в твоем понимании все равно, что быть убийцей-маньяком.

— Нет, у убийц-маньяков есть некий свой, пусть и извращенный, моральный кодекс. А Элистер Даунз абсолютно аморален.

— Ну, он, конечно, напыщенная скотина, но аморален? Это уж слишком сильно сказано, тебе не кажется?

— Он аморален, говорю тебе. Но, послушай, наш ужин остывает. Фирменное блюдо этого заведения, тушеные дары моря по рецепту Кулли. Bon appetit[40].

Это блюдо представляло собой ароматное сочетание моллюсков, креветок и кальмаров в густом томатном соусе с большим количеством чеснока и пряных трав. К основному блюду был подан бесподобный по вкусу плов из неочищенного риса и шкворчащий горячий хлеб с чесноком.

— Кулли, ужин совершенно потрясающий, — сказала я гостеприимному хозяину. — Где ты так научился готовить? — Понятия Сэнди о кулинарии ограничивались тем, что он разогревал маленькие белые коробочки с китайской пищей из «Золотого лотоса».

— Мой отец был отличным поваром.

— Был? Его больше нет с нами?

— Нет. Он умер девять лет назад.

— Как раз когда распался твой брак, если я не ошибаюсь. Вероятно, это был для тебя трудный год.

— Так оно и было, но работа по перестройке «Марлоу» оказала отличный терапевтический эффект.

— А твоя мать? — спросила я. — Она жива? — Моя бы просто умерла, если увидела, как я ужинаю в бухте Джессапа, месте, являющемся полной противоположностью клубу Грасси Глен.

— Она умерла, когда я родился. Я ее даже не знал.

— И твой отец больше не женился?

— Он хотел, но у твоего приятеля Элистера Даунза были другие соображения на этот счет.

— Так они знали друг друга?

— Пэдди Харрингтон знал всех, кто имел отношение к миру лодок.

— Пэдди? Так звали твоего отца?

— Ага. Он родился на острове Уайт, у побережья Англии. Когда ему было около тридцати лет, он участвовал в Большой Регате, являющейся частью соревнований за Кубок Адмирала. Нужно было проплыть расстояние от острова Уайт до Фастнет Рок у берегов Ирландии, обогнуть его и вернуться назад. В тот год после регаты отец повстречался с богатым американцем, который предложил ему хорошо оплачиваемую работу, связанную с лодками, в Штатах. Он дал Пэдди несколько адресов и имен, и год спустя мой отец стал инструктором по управлению судами в яхт-клубе Сэчем Пойнт. А твой приятель Элистер является командором этого клуба.

— Так ты родился в Лэйтоне?

— Ага. Мой отец встретил мою мать в тот же год, когда приехал сюда. Она была официанткой в яхт-клубе. Они поженились и жили при клубе, а потом родился я. Она умерла при родах, поэтому мой отец воспитывал меня один.

— Похоже, он был очень интересным человеком. Должно быть, это здорово — жить при яхт-клубе.

— Здорово? Это был сущий ад. Пэдди Харрингтон был инструктором, то есть прислугой, а я был его ребенком. Мы жили в домиках для обслуживающего персонала.

— Ты там встретил свою жену? В яхт-клубе?

— А где же еще? Семья Престон имела в клубе большой вес. Когда Престон сказала, что собирается выйти замуж за сына инструктора, они восприняли это как оскорбление.

— Я до сих пор так и не поняла, какое отношение имеет ко всему этому Элистер Даунз.

— Давай оставим это до следующего раза, — сказал Кулли. — Как насчет того, чтобы выпить еще по глоточку?

Я кивнула, ощущая себя уже слегка пьяной.

— Расскажи мне о Мелани и ее работе. Как она умудряется сохранять содержание книги в таком секрете?

— Во-первых, она не позволяет проникнуть в свой дом ни одному человеку без ее личного на то согласия. А если ты попадаешь туда, то она следит за тобой, как ястреб. Представляешь, когда я первый раз приехала на беседу с ней, она вообразила, что я представитель бульварной прессы.

Кулли ухмыльнулся.

— Охрана в бухте Голубой Рыбы очень строгая, так что никто не может проникнуть в дом Мелани и увидеть ее книгу. Да, кстати, а как ты проник туда вчера? Охранник не звонил и не предупреждал о твоем приходе.

— Этот парень меня знает. Я фотографировал кучу домов в бухте Голубой Рыбы. Еще вина?

— О, нет. Мне уже достаточно. Спасибо. — Я съела все, что было на моей тарелке, без остатка, выпила вино, и теперь мне хотелось только растянуться на койке и прижаться к Кулли. — Может, послушаем еще музыку? — предложила я. Запись братьев Эверли уже давно кончилась.

Кулли поднялся и поставил запись Джеймса Тэйлора. Затем он сел рядом со мной, обнял меня за плечи и притянул к себе.

— Сонни Кофф, когда ты не разговариваешь со мной командным тоном, ты такая милая, — прошептал он мне на ухо. Его усы и борода щекотали мою кожу. — Мне кажется, ты понравилась «Марлоу».

— Мне тоже понравился «Марлоу», — прошептала я в ответ, вдыхая его запах — смесь лосьона после бритья с ароматом морского воздуха.

— Правда, Сонни? — тихо спросил он, прижимаясь ко мне.

— О, да. — Но теперь я не имела в виду самого Марлоу. Кулли был так близко от меня, что мысли о «Марлоу» едва ли приходили мне на ум. Я просто умирала от желания поцеловать Кулли. Я так часто мечтала о том, что захвачу губами его мягкую верхнюю губу, спрятанную под немного колючими усами, что практически ощущала это. О, пожалуйста, ну поцелуй же меня, взывала я к нему в немой мольбе. Мне так хотелось, чтобы я была из тех женщин, которые считают в порядке вещей быть инициаторами занятий любовью, а не ждут покорно, когда мужчины начнут первыми. О, ну давай, Кулли. Возьми мое лицо в свои ладони и поцелуй меня. Прижмись к моим губам своими. Пусть твой язык проникнет в мой рот. Укуси меня за мочку уха. Коснись языком моих век. Сделай же это. Сделай, сделай, сделай! Скажи, что ты хочешь меня. Пожалуйста!

— Я совсем забыл. Я же приготовил лимонный пирог. Не пора ли переходить к десерту? — сказал он и, отпрянув от меня, направился на камбуз.

Десерт? Я была уничтожена. Должно быть, я сексуальная маньячка, мрачно подумала я. А может быть, дело вовсе не во мне. Может, Кулли думал только о Хэдли Киттредж. Но если это так, то зачем он пригласил меня в этот субботний вечер? Из жалости, что мой второй муж ушел от меня к своей первой жене? Из-за того, что он узнал о моей бедности, и я стала для него подходящей компанией? Может быть, он работал на какою-нибудь газету или телевизионный канал и решил узнать от меня что-то сенсационное о книге Мелани Молоуни? Он же задавал мне неприлично много вопросов на эту тему. Но нет, это из-за этой Хэдли, которая, вероятно, не только умеет управлять лодками как профессионал, но, к тому же, является обладательницей пары роскошных сисек.

— А где сейчас Хэдли? — выпалила я.

— Хэдли? А в чем дело?

— Она твоя девушка?

— Моя девушка? Она просто дочь начальника дока. Она и ее отец здорово помогли мне с тех пор, как я начал жить в бухте. Зимой здесь так одиноко.

Прекрасно, значит, Кулли избегает меня не из-за Хэдли. Это из-за меня самой, я его просто не интересую. Ну и ладно, пошел он куда подальше.

— Кстати, о десерте. Я — пас, — холодно сказала я, поднимаясь из-за стола. Посмотрев на часы, я обнаружила, что уже половина одиннадцатого. Тогда я зевнула, надеясь на то, что Кулли подумает, что надоел мне. Это был мой старый прием — я вела себя совсем не так, как мне хотелось бы. Кулли сказал бы, что я делаю ему «ча-ча-ча». Если он меня не хочет, то черта с два я дам ему понять, что хочу его. Никогда не выставляй свои чувства напоказ, учила меня моя мама. Никогда не давай мужчине заглянуть в твою душу.

— Устала? — спросил Кулли.

— Да. Наверно, это от морского воздуха.

— Тогда тебе лучше вернуться домой.

Видишь? Он даже не пытается сопротивляться и просить меня остаться на ночь и разделить с ним его койку.

— Ты уверен, что тебе не требуется моя помощь в отношении посуды? — спросила я. — Мытье тарелок стало в последнее время моей специализацией.

— Нет, спасибо. Я отвезу тебя домой. — Он взглянул на меня и покачал головой. После этого молча убрал со стола. Закончив с посудой, он протянул мне мое пальто и даже не помог его надеть.

Мое настроение стремительно падало. Я резко накинула на плечи пальто и стала ждать, когда Кулли откроет дверь и поможет мне выбраться из люка.

Высунув голову наружу, я почувствовала, как холодный ветер ударяет в лицо, словно отрезвляя и возвращая к жестокой действительности. Такой уютный и романтический ужин на борту шхуны в самый разгар зимы закончился. Пора назад, к цивилизации. Назад, в мир банкротов и лишения прав на имущество. Назад, к мытью чужих унитазов.

Мы вернулись в Лэйтон, не сказав друг другу по дороге ни единого слова. В одиннадцать часов мы въехали на подъездную дорожку усадьбы Маплбарк. Кулли обошел машину и открыл мне дверь. Затем он проводил меня до крыльца. Он даже не взял меня за руку. Меня так и подмывало пригласить его чего-нибудь выпить, но я была уверена, что он откажется.

— Спасибо за приятный вечер, — сказала я, когда мы весьма неловко замялись напротив моей двери.

— Не за что. Мне, кажется, тоже понравилось. — Кулли смотрел на меня, словно ожидая подтверждения, что он тоже неплохо провел время.

— Тебе кажется, что понравилось? Ты в этом не уверен?

— Нет, не уверен. Я думал, что веду себя как надо, но что-то не заладилось. Ты этого не почувствовала? — Он подступил поближе и быстро поцеловал меня в кончик носа.

— Да, я это почувствовала. А мы можем попробовать еще раз? — Довольно нагло с моей стороны. Но что мне было терять? — Мне бы хотелось увидеть «Марлоу» еще разочек.

— А меня? Тебе бы хотелось еще раз увидеть меня? — На этот раз он поцеловал меня в правую щеку.

— Да, хотелось бы. — Я закрыла глаза в ожидании, что Кулли поцелует меня и в левую щеку, а еще лучше, в губы. Именно этого мне и хотелось.

— Давай на это рассчитывать, — радостно сказал он.

Рассчитывать? Рассчитывать? Да что, этот парень считает, что он Лео Бускаглиа[41]? Я совсем уж было решила, что он обнимет и поцелует меня, а он решил на меня рассчитывать.

— Конечно, давай на это рассчитывать, — рассеянно произнесла я и слегка обняла его.

Мы тут же отпрянули друг от друга, и Кулли спустился вниз по ступенькам. Мы помахали друг другу на прощание, и он уехал.

В ярости и смущении я открыла дверь и вошла в огромный и пустой дом. Самолюбие мое было слишком уязвлено, чтобы просто лечь и уснуть. Я вымыла кухню, потом гостиную, столовую и все оставшиеся комнаты на первом этаже. Прежде чем Я опомнилась, было уже три часа ночи. Я совершенно вымоталась. Когда в половине четвертого я, наконец, доползла до кровати, сон все еще не шел ко мне. Тогда я закрыла глаза и представила, что мы с Кулли находимся на борту «Марлоу». Мы, словно в колыбели, качаемся с ним на койке. Я отключилась в считанные минуты.

Глава 9

В половине десятого утра в воскресенье меня разбудил телефонный звонок. Меня это совсем не обрадовало. Воскресенье — это был день, когда я отсыпалась, и мне вовсе не хотелось упускать такую возможность. Кто бы это ни был, пусть поговорит с моим автоответчиком, подумала я и перевернулась на другой бок. Через несколько минут телефон зазвонил снова. И я снова положилась на автоответчик. Когда телефон зазвонил в третий раз, я уже больше не могла не обращать на это внимания и, протянув руку к ночной тумбочке, сняла трубку.

— Алле, — пробормотала я.

— Привет, Сонни. Ты что, еще не проснулась?

— Кулли? — Я так и подпрыгнула на кровати.

— Ага. Я пытался до тебя дозвониться. У меня есть для тебя одно предложение.

— Правда? — Теперь я окончательно проснулась.

— Ага. Сегодня прекрасное морозное и солнечное февральское утро. Как насчет того, чтобы прогуляться по пляжу, а потом позавтракать на «Марлоу?»

— По пляжу? Да там же все замерзло.

— Не-а. Мы тебя укутаем так, что ты будешь чувствовать себя, словно находишься на одном из этих твоих курортов на Карибском море. Давай, попробуй, сама увидишь.

Во что же я укутаюсь? Я же продала все мои шубы. Все, что у меня осталось, так это проеденное молью шерстяное пальто, которое вряд ли согреет меня на пляже в такой ветреный день.

— Я привезу тебе шерстяную куртку, которую ты сможешь надеть вниз, — сказал Кулли, словно прочитав мои мысли. — А еще лыжные шапочку и перчатки. Ты будешь выглядеть восхитительно.

— Ну, если так…

— Я заеду за тобой через полчаса.

— Через полчаса? — Да я еще в постели!

— Тогда лучше вылези из нее. Я еду. Пока. — Щелк.

Я опрометью бросилась к зеркалу, и дыхание мое перехватило от увиденного. Видок у меня был — краше в гроб кладут. Моя уборка до трех часов ночи вовсе не прибавила мне свежести.

Я причесалась, оделась и была уже внизу, когда Кулли позвонил в мою дверь. Возбуждение мое было так велико, что я едва держалась на ногах. Он давал мне еще один шанс, и я не собиралась упускать его.

— Ого! Ты прекрасно выглядишь, — сказал он, когда я открыла дверь.

— Да, конечно. Ты даже не дал мне времени, чтобы накраситься.

— Я рад этому. Так ты выглядишь лучше. Более раскрепощенной, менее… менее… ну, я не знаю… менее напряженной, что ли.

— Спасибо, я поняла. Ты хочешь сказать, что я выгляжу освобожденной от самое себя.

В самом деле, эта спонтанная и искренняя манера Кулли вести себя нравилась мне в нем больше всего. Я совершенно не могла представить, чтобы он начал дергаться, если бы кто-то пристально посмотрел на него, например, в ресторане. С Сэнди это происходило постоянно. В конце концов, Чарльз Кулвер Харрингтон и Сэнфорд Джошуа Кофф были настолько разными людьми, насколько могут различаться два представителя мужского пола. И меня это только радовало.

Мы отправились на общественный пляж Джессапа на «джипе» Кулли. По дороге мы пели песни и даже играли в некое подобие «Угадай мелодию».

— О'кей. А это что? — говорил Кулли и напевал какую-нибудь мелодию в стиле рок-н-ролл.

— «Спящий лев», — выкрикивала я ответ. — А как насчет этой? — бросала вызов я и напевала другую песню.

— Это просто. «Увидимся в сентябре», — отгадывал он.

— Правильно, — восклицала я, и мы оба заливались хохотом. Не осталось никакого намека на вчерашний вечер, когда оба мы начинали вести себя неуклюже, как только дело касалось каких-то «опасных» вещей.

Приехав на пляж, я, к своему удивлению, обнаружила, что мы не одни. По песку бродило еще несколько человек. Они собирали ракушки, бросали крошки голодным чайкам и дышали морским воздухом.

— Пройдемся? — предложил Кулли, после того, как снабдил меня курткой, шапочкой и митенками.

Я окунулась в порыв холодного ветра, но когда мы с Кулли спустились к воде, я с удивлением отметила, что там не так уж и холодно.

Кулли взял меня за руку и, пока мы шли вдоль пляжа, время от времени похлопывал по ней. Этот жест вызвал во мне столько благодарности, что даже слезы навернулись у меня на глаза. Я совсем отвыкла от такой нежности. Но этот человек любил ухаживать и быть объектом ухаживания. Почему я так упрощенно отнеслась к проявлению его внимания прошлой ночью? Возможно, потому, что мои предыдущие мужья никогда за мной не ухаживали. Их представления о выражении привязанности ограничивались покупкой подарков.

— Смотри! Крохали, — восторженно воскликнул Кулли, указывая в направлении воды.

Я понятия не имела, о чем он говорит. Я, конечно, бывала в летних лагерях и участвовала в походах, плавала на каноэ, но совсем не была Шиной, Королевой джунглей.

— А что такое крохаль? — спросила я Кулли.

— Вид уток. Посмотри, вон их головы. — Кулли взял меня за руку и указал на уток, мирно покачивающихся на волнах. — Видишь, у них на голове что-то вроде короны или хохолка? — Я кивнула. — Правда, они прекрасны?

— Они очень привлекательные, даже царственные, — ответила я со значением. До этого мне никто не показывал крохалей.

— А посмотри туда! Я вижу крякв и турпанов!

— Да что такое турпаны? — спросила я, испытывая такое чувство, будто смотрю «Жизнь дикой природы».

— Еще один вид уток. Видишь их головы? У них черные макушки и белые щечки.

Я посмотрела туда, куда смотрел Кулли. Как забавно, подумала я. Я прожила в Коннектикуте всю свою жизнь, и никто ни разу не показал мне его красот, красот его настоящей природы. Единственное, о чем мне говорили, что территория пляжа перспективна в плане развития. Под развитием подразумевалась возможность делать большие деньги.

Кулли снова взял меня за руку и повел по, казалось, бесконечному извилистому пляжу. Не помню, чтобы когда-нибудь я чувствовала себя в такой безопасности, такой согретой, несмотря на зимний холод. Большую часть времени мы молчали, слушая шум волн, крики чаек и тишину февральского утра. Но вот мы остановились друг около друга и беспричинно улыбнулись, просто потому, что нам этого очень хотелось.

В какой-то момент Кулли повернул меня к себе и взял мой подбородок в свои ладони.

— Как хорошо, — тихо произнес он, и его губы прижались к моим.

Совершенно непроизвольно, не испытывая никакого внутреннего дискомфорта, я обняла его за шею и, словно растворившись в нем, поцеловала в ответ.

— У нас носы замерзли, — рассмеялся Кулли. — Давай я отведу тебя домой.

— Домой? — Наверно, у меня был очень встревоженный вид. Неужели Кулли отступил? Он передумал? Мы что, снова затеваем эти глупые игры?

— На «Марлоу», — сказал он и обнял меня, наблюдая, как мое лицо облегченно расслабляется. — Знаешь, а ты стала для меня сюрпризом. Я совсем не ожидал, что это произойдет.

Мне не хотелось ничего портить и спрашивать у Кулли, что он имел в виду, говоря «это». Я промолчала. Я была счастлива, и мне хотелось, чтобы «это» никогда не кончалось.

Мы пошли назад по пляжу к месту парковки и сели в «джип». В течение пятиминутной поездки до бухты мы не разговаривали, а только поглядывали друг на друга, чтобы убедиться, что этот день нам не приснился. Приехав в бухту, мы поднялись на борт «Марлоу», быстро зашли в каюту и начали снимать куртки.

— Ты, наверное, захочешь сейчас перекусить, — сказала я, вспомнив, как вчера Кули своим десертом разрушил возникшее было между нами влечение.

— Еда может подождать, — сказал он. — Все, что мне сейчас хочется, так это целовать тебя.

Он обнял меня и начал целовать. Сначала очень нежно, потом более страстно. Его язык властно вторгался в мой рот. Прежде чем я успела прийти в себя, мы уже лежали друг на друге на небольшом диванчике и, тяжело дыша, занимались тем, что пылко целовали друг друга. Мне не терпелось ощутить его прикосновение к моему обнаженному телу, но я не хотела выступать инициатором. Это его задача. К счастью, он с ней справился.

Его рука проникла мне под свитер и начала ласкать мои груди. Я застонала. Застонала? Сэнди, ты слышишь это? Я застонала!

— Пойдем туда, — прошептал Кулли, увлекая меня на койку в выступе каюты. В тот момент я могла последовать за ним хоть на край света.

Мы разделись и с восхищением стали разглядывать наготу друг друга.

— Ты прекрасна, — сказал Кулли глядя на меня в свете солнечных лучей, проникавших сквозь иллюминатор.

— Это ты прекрасен, — ответила я. И это было правдой. У него были широкие плечи и плоский живот, на котором рельефно выступали мышцы. Грудь была покрыта золотистыми волосами с редкой сединой. Бедра узкие, а задница — высокая и упругая. И еще был его член. По правде говоря, я еще ни разу не видела таких совершенных по форме членов. Опыт мой был, конечно, невелик, но я впервые видела такой прямой, розовый, такой блистательный и… манящий орган. Совершенно помимо моей воли, моя рука обхватила его. И это я, всегда избегавшая дотрагиваться до мужских половых органов с таким же упорством, с каким избегала визита к пародонтологу!

— Это так приятно, — застонал Кулли. Я продолжала ласкать его, пока мы стояли напротив койки. — Давай ляжем. Что ты об этом думаешь?

— Думаю, что это великолепное предложение, — тихо ответила я, не выпуская «его» из своих рук. На ощупь «он» был таким гладким, словно отполированный кусок мрамора, таким соблазнительным, что мне захотелось облизать его. Облизать? Неожиданно меня захлестнуло безудержное желание, которое я не испытывала ни разу за все свои тридцать девять лет жизни… опаляющая страсть, в которой я никогда бы не призналась самой себе. Мне хотелось коснуться губами его головки!

Мои губы спустились вниз по его телу, я вдыхала его аромат на всем этом пути, пока не дошла до «него». Член был так велик, что казалось, он вот-вот взорвется. Я взяла его в рот, поражаясь, что не испытываю никакого отвращения. Неужели это я, Элисон Ваксман Кофф, занимаюсь с мужчиной, которого едва знаю, половыми извращениями? Я, которая скорее согласится вылизать пол на кухне, чем сделать минет? Неужели я и есть эта женщина, разгуливающая совершенно голой по шхуне в середине февраля? Ведь я спала в трусах и лифчике, даже когда оставалась одна. Да, это была я, и я жила полной жизнью.

— О, Господи! Какое потрясающее ощущение! Но, Сонни, не дай мне кончить. Я хочу быть в тебе.

Мне пришлось почти силой оттащить свой рот от пульсирующего члена. Его можно было сосать бесконечно, но у меня не было на это времени.

— Сейчас, — произнес он, нежно опуская меня на спину. — Сейчас.

К полудню я насчитала семь оргазмов по шкале Рихтера. У Кулли их было два.

— Ты не проголодалась? — спросил Кулли, когда мы качались с ним, лежа на койке, в такт волнам, бьющим о борт судна.

— Ты хочешь предложить мне вдобавок еще и яичницу с ветчиной? Яйца, ветчина и секс? На этом прогулочном суденышке больше удобств, чем на «Куин Элизабет», — улыбнулась я и, перекинув ногу через Кулли, пощекотала его под подбородком.

— Мне просто нравится иметь на борту все мне необходимое, — довольно робко произнес Кулли.

— Мне тоже, — сказала я. Потом я обвила его руками и поцеловала.


Во вторник утром я отправилась на работу. Да, я действительно это сделала. После такого божественного уик-энда на «Марлоу» с Кулли предстоящий день с Мелани не выглядел таким уж пугающим. Ну, я, конечно, позволила себе парочку фантазий на тему ее убийства. По дороге к бухте Голубой Рыбы я представляла, как она беспомощно стоит на дороге, а я переезжаю ее на своем «порше». Потом в моем воображении нарисовалась картина, как я отравляю ее минеральную воду «Эвиан» аммиаком и наблюдаю с секундомером в руках за действием яда. Потом я представила, как засовываю ее маленькие пальчики в электрическую розетку, и ее волосы встают дыбом, как у Дона Кинга[42]. Конечно, мне было стыдно за свои мысли. Подобный стыд я испытывала, когда одним махом съедала полный пакет сдобных рисовых крекеров с арахисом. Но Мелани просто не могла не вызывать злых, мстительных мыслей.

Я подъехала к воротам, показала охраннику пропуск и направилась к дому Мелани. Она уже ждала меня в кухне, уперев свои кулачки в крохотные бедра, а ее размалеванный рот скривился в недовольную гримаску. Ничего не говори, дай-ка я сама догадаюсь, сказала я себе. Наверное, она обнаружила, что чайки насрали на ее стеклянные двери, и теперь хочет, чтобы я слизала всю грязь.

— Доброе утро, мисс Молоуни, — бодро произнесла я, решив, что не дам этой Королеве Отбросов испортить мне настроение.

— Возникла одна проблема, — сказала она, не удосужившись пожелать мне доброго утра.

— Заранее прошу прощения, — улыбнулась я.

— Нет, не с вами. С Тоддом.

— А что за проблема с Тоддом?

— Он не кажет носа вот уже несколько дней. Он должен был приехать в конце недели, но не сделал этого. Он также не приехал ни вчера, ни сегодня.

— А вы пытались с ним связаться? — спросила я. Что за идиотский вопрос, Элисон. Эта женщина была журналисткой, и ей не требовалась горничная, чтобы позвонить нужному человеку.

— Конечно, я пыталась с ним связаться, но все время попадала на его автоответчик.

— Вы, должно быть, сильно о нем беспокоитесь. Он говорил мне, что вы были партнерами в течение многих лет.

— Партнерами? Это он вам сказал? Очень смешно, — фыркнула Мелани. Ее наштукатуренное лицо едва не треснуло от попытки улыбнуться. — Я бы не назвала нас партнерами. Тодд работает на меня. Я совершенно о нем не волнуюсь. Он не раз устраивал подобные исчезновения на короткие промежутки времени. Он делает это, когда испытывает обиду.

— Вы что, поссорились с ним? — спросила я.

— Ничего особенного не произошло. Но, Элисон, это не ваша забота. — Тогда к чему ты со мной об этом заговорила, стерва? — Я подняла этот вопрос потому, что вы можете для меня кое-что сделать. Это касается моей книги.

— Книги об Элистере Даунзе? — Я навострила уши.

— Именно так. Думаю, раз Тодд отказывается сейчас выполнять свои обязанности, вы сможете мне помочь.

— Я? Вы хотите, чтобы я помогла вам с книгой? — Мечты мои, похоже, начинали сбываться. Счастье улыбнулось мне. Жизнь менялась на глазах. Я стану богатой и знаменитой, меня не объявят банкротом. Я больше не буду мыть чужие туалеты. — О, мисс Молоуни. Помочь вам с книгой — это честь для меня. По правде говоря, у меня есть небольшой опыт в журналистике, так как…

— Не сейчас, — оборвала меня Мелани. — У нас много работы.

Я пошла за ней в ее кабинет. Я прямо-таки видела это: Мелани Молоуни и Элисон Кофф пишут бестселлер за бестселлером, получая за это один миллион за другим. Может быть, я сменю фамилию на «Ваксман», подумала я. К чему оставаться «Кофф» и позволять Сэнди и Сюзи купаться в лучах моей славы?

В кабинете Мелани усадила меня за свой письменный стол и спросила, готова ли я. Я была готова.

— Так, — сказала она. — Какой у вас почерк?

— Думаю, неплохой. — О, Господи, она хочет, чтобы я записала несколько страниц ее книги.

— Хорошо. Вот лист бумаги и ручка. Я буду диктовать, а вы записывайте все, что я скажу.

Отлично, я действительно буду записывать материал для книги. Но моя работа не будет бессмысленной. Я узнаю жизнь Элистера Даунза изнутри. Мне не терпелось позвонить Кулли.

— Готовы, Элисон?

— Да, мисс Молоуни.

— Четыре ленты для «Смит Корона»… две бутылочки шрифтовых белил… одну пачку бумаги для ксерокса размером восемь с половиной на одиннадцать… две коробки карточек три на пять… одну коробку черных шариковых одноразовых ручек… три линованных желтых блокнота… один картридж для принтера ПиСи-20 фирмы Кэнон… шесть упаковок пальчиковых батареек «АА»… четыре аудиокассеты на шестьдесят минут. Элисон, вы все записали?

Записать-то я записала, но настроение мое было безнадежно испорчено. Со своих высот я упала назад, к туалетам, которые мыла всю свою жизнь.

— Да, мисс Молоуни. Все записано.

Я отдала ей листок с перечнем покупок. Неужели Тодд получал такие же задания? Не удивительно, что он был обижен и отлынивал от работы. Я так расстроилась, что едва не заплакала.

— Что с вами, Элисон? У вас нездоровый вид.

— Нет, мисс Молоуни. Просто, когда вы сказали, что я буду помогать вам с книгой, я подумала…

— Что вы подумали? Что будете писать вместе со мной? Что я буду обсуждать с вами содержание рукописи, которую держу в полном секрете? Очнитесь, Элисон. Вы — моя горничная.

— Вы очень ясно объяснили мне это, мисс Молоуни. Мы закончили с поручениями?

— На сегодня да. Теперь возвращайтесь к вашим повседневным обязанностям.

— Да, мисс Молоуни. — И к моим повседневным фантазиям о твоем убийстве.


Вечер я провела на «Марлоу», рассказывая Кулли об этом ужасном дне. Похоже, он больше моего расстроился, что мне не удалось взглянуть на рукопись. Но мы утешили друг друга, занявшись любовью, и, когда он привез меня домой в половине двенадцатого, чувствовали себя намного лучше. Мое настроение уж точно здорово поднялось.

На следующее утро я встала, села в машину и поехала в бухту Голубой Рыбы. В восемь двадцать пять я уже была у ворот. Я показала охраннику свой пропуск, он помахал мне в ответ и пропустил меня. Ровно в восемь тридцать, как эта стерва и требовала, я стояла у дверей черного хода дома Мелани. Не увидев ее через окно, я позвонила в дверь и стала ждать. Я ждала и ждала, пока через пару минут не позвонила снова. Опять никакого ответа. О, прекрасно. Мелани опять решила поиграть в тирана. За что на этот раз? Я что, приехала на три с половиной секунды раньше? Или позже? Может, я слишком слабо нажала на звонок или слишком сильно? Вздохнув, я позвонила еще раз. Снова безрезультатно. После этого я почувствовала, что вот-вот чихну, и полезла в сумочку за носовым платком. При этом я постучала в дверь локтем. К моему изумлению, дверь открылась.

Я раскрыла дверь пошире и заглянула в кухню. Свет горел, но самой Мелани нигде не было видно. Кроме того, не чувствовалось ни запаха ее утреннего кофе, ни ее духов. Она, наверное, в своем кабинете, висит на телефоне, раскапывая дополнительную грязь на Элистера Даунза, подумала я.

Тодда тоже не было видно, но он, вероятно, все еще не остыл от недавней ссоры.

А вдруг Мелани переменилась и оставила дверь черного хода открытой, чтобы я не мерзла на улице? Огромное спасибо, Мелани.

Я направилась в комнату горничной и переоделась в униформу. Затем забрала свои тряпки и щетки из прачечной и пошла в спальню заниматься обычной работой. В спальне меня ждало новое потрясение — кровать Мелани была застелена. Странно, подумала я. Эта женщина никогда, я хочу сказать вообще никогда, не застилала свою постель, даже в мои выходные дни. Наверное, она спала в другом месте, решила я. У какого-нибудь мужчины. Ей это пойдет на пользу. Бурная ночь может смягчить ее нрав.

Следующие двадцать минут я провела за вытиранием пыли и пылесося спальню. Когда я собралась пропылесосить под кроватью и подняла край покрывала, то просто задохнулась от изумления: под кроватью были спрятаны две коробки, в каждой из которых содержалось по половине рукописи книги об Элистере Даунзе! Какого черта они делали под кроватью Мелани, удивилась я. Почему она спрятала рукопись здесь, а не в своем кабинете? Чтобы я ее не увидела? Вряд ли. Она должна была помнить, что я буду пылесосить под кроватью — она сама требовала, чтобы я пылесосила под всеми кроватями и диванами. Так зачем же ей прятать нечто ценное в таком месте, где я обязательно это найду? Чтобы проверить, насколько я соблюдаю установленные в этом доме правила? Что это было — очередная игра Мелани? Бросить мне наживку и посмотреть, прочитаю ли я запретную книгу?

Лучше сказать ей, что я видела рукопись, подумала я. Если я этого не сделаю, она обвинит меня либо во лжи, либо в том, что я не пропылесосила под кроватью. В обоих случаях мне несдобровать.

Я спустилась вниз, к ее кабинету. Дверь была закрыта, поэтому я тихонько постучалась. Никакого ответа. Я знала, что Мелани там, потому что из-под двери пробивалась полоска света и было слышно, как работает радио, настроенное на ее любимую волну. Я прижалась ухом к двери и внимательно прислушалась. Она не разговаривала по телефону, это было ясно, так как я бы безошибочно узнала ее тоненький, словно у маленькой девочки, голосок. Я отважилась побеспокоить ее и обратилась через закрытую дверь:

— Эй, мисс Молоуни. Я просто хотела вам сообщить, что я на месте с половины девятого. Спасибо, что оставили открытой входную дверь. Я вам очень благодарна за это.

Она меня проигнорировала. Еще бы! Она, должно быть, была слишком занята, обдумывая новые способы мучений домработницы.

Да пошла она, подумала я и вернулась к своим делам. Если поторопиться, я смогу убрать дом, получить деньги и уехать отсюда вовремя, чтобы провести вечер с Кулли.

Я убрала в комнатах второго этажа, затем спустилась вниз, чтобы заняться кухней и столовой. Посмотрев на часы, я обнаружила, что уже почти час, а Мелани все еще не делала перерыв на ленч. Как же мне тогда убрать ее кабинет?

Я снова постучала к ней, на этот раз более настойчиво. Когда Мелани опять не ответила, мне пришло в голову проверить гараж, чтобы убедиться, что ее машина на месте. Так оно и оказалось. Тогда я вернулась к кабинету и снова постучала.

— Мисс Молоуни, можно войти? — спросила я и вновь не получила ответа.

Тут до меня начало доходить, что в доме не все ладно. Происходило нечто такое, за что, надеюсь, я не буду нести ответственности.

Я повернула ручку и слегка приоткрыла дверь. Мой крик, который последовал за этим действием, напоминал вопль Фэй Рэй из фильма «Кинг-Конг». В офисе все было перевернуто вверх дном. Повсюду были разбросаны бумаги. Длинный стол, на котором стояли коробки с картотекой, был перевернут, а карточки огромной кучей валялись на полу. С полок вдоль стены были сброшены книги, некоторые из которых были книгами Мелани. Казалось, что по этой всегда педантично убранной комнате прошелся то ли торнадо, то ли очень рассерженный человек.

— Мелани! — закричала я, когда, наконец, заметила ее распластанной в кресле. Она сидела спиной ко мне, положив голову на письменный стол.

Я бросилась к ней с криком:

— Мелани. Вы меня слышите? — О, Господи! Да она мертва! Я поняла это в тот момент, когда дотронулась до ее тела, твердого, как дерево. На ней был все тот же велюровый черный спортивный костюм, что и в первый день нашего знакомства. В этой одежде она обычно работала дома. На затылке у нее была огромная шишка, а на лбу — кровоточащая рана. Лицо было таким белым, каким я его никогда не видела, а руки и запястья, напротив, были бордового цвета.

— Мелани, вставайте! — закричала я, стараясь, чтобы меня не стошнило при виде ее безжизненного тела. Я отшатнулась от нее и начала метаться по комнате, наступая на все, что валялось на полу. Что мне делать? Что мне делать, спрашивала я удивительно неподвижную, похожую на куклу, Мелани. Я сотни раз представляла себе сцену ее гибели и вот теперь, когда это случилось, я была в панике! Мелани мертва? Как? Сколько времени прошло с момента ее смерти? Кто это сделал?

Кто это сделал? Боже мой. Мелани убили! Быстро! Шутку! Надо пошутить! Если тебе больно, надо пошутить! Было плохо уже то, что Мелани была мертва, но убита? О, Господи! Отпечатки моих пальцев повсюду здесь, кроме того, я несколько часов находилась в одном доме с мертвым телом. А что, если подумают, что это я убила ее? Вдруг решат, что я недовольная домработница, у которой поехала крыша и которая убила свою работодательницу, после чего спокойно продолжила убирать дом? Довольно часто можно услышать о таких безумных случаях. А если меня отправят в тюрьму? И моя история будет опубликована во всех бульварных газетенках под названием «Сумасшедшая горничная убивает Мелани»? Что будет, если меня поймают, осудят, приговорят к тюремному заключению и меня изнасилует банда свихнувшихся лесбиянок? А если в законодательстве штата Коннектикут есть смертная казнь и я получу вышку? А еще все эти люди, которые узнают, что я была горничной!

Быстро! Шутку! Шутку! Не дай всему этому свести тебя с ума. Не дай разыграться своему воображению. Без паники. Быстро! Надо пошутить! Хорошо, хорошо. Вот, например: почему мафия убила Эйнштейна? Потому, что он слишком много знал. Ха-ха-ха.

Так, довольно. А дальше что? Надо кончать с шутками и что-то делать, убеждала я себя. Позвони в 911, позвони срочно. Дрожащей рукой я набрала номер на Панасонике Мелани.

— Девять-один-один, неотложная помощь, — ответил мне мужской голос.

— Помогите! Помогите! Тут убийство! — все, что и могла я вымолвить.

— Адрес?

— Бухта Голубой Рыбы, дом семь.

— Имя?

— Мое или убитой?

— Звонившего.

— Звонившего?

— Да, того, кто сообщил об убийстве.

— А, тогда это я. Элисон Кофф. — Господи, теперь я стала звонившей.

— Имя жертвы?

— Мелани Молоуни. Она знаменитая писательница. — Я не была уверена, что люди из службы 911 в курсе списков бестселлеров, поэтому решила сообщить им, что Мелани была знаменита, чтобы отношение к ней было как к ОВП[43].

— Ждите, — ответили 911. — Старайтесь сохранять спокойствие. О, и еще, мисс Кофф?

— Да?

— Не покидайте место преступления и ни к чему не прикасайтесь.

Я положила трубку и уставилась на тело Мелани. Неожиданно я вспомнила о спрятанной под кроватью рукописи. А вдруг, тот, кто убил Мелани, пришел именно за этой рукописью? Может, в книге были такие вещи, которые убийца отчаянно не хотел обнародовать?

Что-то подсказывало мне, что нужно наложить руки на эту рукопись до того, как это сделает полиция. В этой книге может содержаться ключ к разгадке убийства. На худой конец, она может стать неплохим чтивом перед сном.

Со всех ног я бросилась наверх, вбежала в спальню, залезла под кровать и достала коробки. Я спустила их вниз, сделав только одну остановку в кухне, чтобы перевести дух. Выглянув в окно, я обнаружила, что полицейские еще не приехали. Тогда я открыла дверь в кухню, добежала до своей машины и спрятала коробки под передними сиденьями «порше». После этого я опрометью бросилась назад в дом и стала ждать у парадного входа, стараясь не выглядеть виновной. Через несколько секунд на подъездной дорожке показались полицейская машина и машина скорой помощи.

— Элисон Кофф? — одновременно спросили меня два офицера, когда я открыла дверь, пропуская их и двух санитаров. Мелани, наверное, быстро бы поставила всех их на место, заставив воспользоваться черным ходом.

— Да, я Элисон Кофф, — ответила я, стараясь придать твердость своему голосу.

— Я патрульный Мерфи, а это — патрульный Дероза, — сказал один из полицейских.

— Мисс Молоуни находится прямо по коридору, — сказала я, провожая их в кабинет Мелани.

Ребята со скорой помощи бегло взглянули на Мелани, пока полицейские, размахивая своими пистолетами, обыскивали дом в поисках «преступника».

Убедившись, что в доме нет никого, кроме нас шестерых (включая Мелани), патрульные вернулись в кабинет, чтобы взглянуть на тело.

— Она посинела, — сказал патрульный Мерфи, глядя на бардовые руки моей хозяйки.

— Что-нибудь всегда доводило ее до посинения, — сказала я. Если очень нервничаешь, надо пошутить.

Оба офицера изумленно посмотрели на меня, пожали плечами и занялись своей работой.

— Вам, ребята, здесь делать нечего, — сказал патрульный Мерфи одному из Санитаров. — Реанимация ей не требуется. Тут нужен гробовщик.

Все согласно кивнули.

— Я пойду позвоню, — сказал патрульный Дероза, провожая санитаров к выходу. Вернувшись, он сообщил своему напарнику, что радио в их машине не работает. Он притащил огромный моток желтой пластиковой ленты, на которой было написано ПОЛИЦИЯ. МЕСТО ПРЕСТУПЛЕНИЯ — НЕ ЗАХОДИТЬ ЗА ОГРАЖДЕНИЕ. Этой желтой лентой он сначала опечатал кабинет Мелани, а потом вышел и обмотал ею дом по периметру.

Тем временем мы с патрульным Мерфи находились в кабинете Мелани. Я нервно давала отрывистые показания, а он записывал их в свой блокнот.

— Этот телефон работает? — спросил он, указывая на «панасоник» на столе Мелани.

— Должен. Я с него звонила в 911.

Патрульный Мерфи едва не сбил на пол тело Мелани, когда бросился к телефону и схватил трубку, оставляя на ней свои отпечатки пальцев и стирая все прочие, включая отпечатки убийцы. Он набрал номер и обратился к кому-то на другом конце провода:

— Похоже на убийство. Пришлите криминалистов и поручите кому-нибудь получить ордер.

— Что такое ордер? — спросила я после того, как он повесил трубку. Мой словарный запас продолжал пополняться.

— Такая штука, которую требуется получить до того, как мы начнем производить здесь обыск.

Прошло несколько минут. Мерфи как раз расспрашивал меня о моем статусе прислуги в доме Мелани, когда к нам ворвались пятеро полицейских.

— Ну, что у нас тут, Мерфи? — спросил мужчина в джинсах и рубашке с коротким рукавом.

— Убийство, — ответил патрульный Мерфи. — Знаменитая писательница.

— Знаменитость? Ого! У нас таких еще не было. Корзини это понравится. — Мужчина посмотрел на меня и спросил: — А это кто такая?

— Горничная, — ответил патрульный Мерфи.

— Как ее зовут?

— Хэйзел, — сказала я. Даже с моей точки зрения мое поведение было странным, но единственным способом справиться со сложившейся ситуацией была шутка.

— Она сказала, что ее зовут Элисон Кофф, — ответил патрульный Мерфи, будто меня в комнате вообще не было.

— Меня зовут Элисон Кофф. А кто вы и все эти люди?

— Я детектив Майклз. Это — детектив Орайджи. Там — сержант Браун. Рядом с ним — сержант Петрович.

— Рада со всеми вами познакомиться, — сказала я, хотя никто меня не слышал, потому что все здоровались друг с другом.

— А, доктор Чен. Рад вас видеть, — сказал патрульный Дероза, приветственно махая рукой восточного вида мужчине в темно-сером костюме.

— Кто он? — спросила я, обращаясь сразу ко всем присутствующим.

— Коронер, — ответил детектив Майклз. — Теперь давайте пройдем сюда и побеседуем. Он увлек меня в угол кабинета Мелани.

Но как я могла сконцентрироваться, когда вокруг меня была такая суета? Полицейские были повсюду. Они фотографировали место преступления, перебрасываясь громкими фразами, словно в фильме про полицию. Потом в комнату вошли шесть санитаров с медицинскими инструментами и небольшими пластиковыми пакетами.

— Каковы были ваши взаимоотношения с потерпевшей? — спросил детектив Майклз и принялся делать записи в небольшой блокнот.

— Я ее домработница, — сказала я. — Нет, я была ее домработницей. — Господи, теперь, когда Мелани мертва, у меня нет больше работы. — Мне надо остаться здесь еще на некоторое время? — осведомилась я у детектива.

— Да. Мне требуется записать ваш рассказ. Затем я отвезу вас в участок, чтобы с вами мог побеседовать мой напарник.

— Ваш напарник?

— Да, детектив Корзини. Он тоже снимет ваши показания.

— Понимаю, — сказала я, хотя вот уже последние три года не понимала, что со мной происходит.

— Похоже, все это вас не слишком взволновало, а? — подозрительно спросил детектив Майклз.

— Не взволновало? Меня? Нет, я страшно расстроена. Я работала на мисс Молоуни почти месяц, и мне очень нравилось убирать ее дом. — А что они от меня ожидали? Признаний в том, что я ненавидела Мелани и проводила дни в мечтах о ее убийстве?

— Я хочу расспросить вас о вашей работе, о том, как вы обнаружили тело и все такое прочее. О'кей?

— Конечно. Мне нечего скрывать, — сказала я, вытирая влажные руки о свою униформу.

— Прежде чем мы начнем, я хочу вас спросить: все ли осталось в таком же положении, как и в тот момент, когда вы обнаружили тело? — спросил детектив Майклз. — Вы ничего не выносили из дома, не так ли?

— Ничего, — сказала я. Ну, по крайней мере, из этой комнаты.

— Почему бы вам не рассказать мне, что здесь в действительности произошло, мисс Кофф? — сказал детектив. — И не упускайте ни одной детали.

Часть вторая 

Глава 10

— Садитесь сюда, мисс Кофф, — произнес детектив Джозеф Корзини, указывая на стоявший напротив него стул. Сам детектив был своеобразным вариантом Джона Траволты[44], но в интерьере полицейского управления Лэйтона. Своим высоким ростом, манерами и обликом он напоминал завсегдатаев фешенебельных ресторанов, но при этом был самым непоседливым человеком, которого мне когда-либо приходилось встречать. Руки его находились в постоянном движении. Он то запускал их в свою кудрявую черную шевелюру, то елозил ногтями по ноге, обтянутой брюками, то разглаживал галстук, чтобы тот ровно лежал поверх рубашки. Вначале я решила, что это своеобразный тактический прием, направленный на то, чтобы сбить с толку и заставить нервничать подозреваемых, которые после подобной обработки должны полностью «расколоться и молить о пощаде. Но позже я поняла, что детектив Корзини был тем, кого Сэнди называл «зацикленными на своей внешности. Другими словами, его больше интересовало, как он выглядит, чем как раскрыть преступление.

— Не могу ли я позвонить? — спросила я его. Мы находились в двух кварталах от универмага Коффа.

— Зачем? Вы хотите вызвать адвоката или кого-то еще?

— Адвоката? Конечно, нет. Я не сделала ничего плохого.

— Никто и не говорит, что вы сделали, мисс Кофф.

— Правильно. — Если я не перестану оправдываться, детектив может заподозрить, что это я убила Мелани. Не нервничай, успокаивала я себя. Представь, что этот допрос просто приятная беседа с местным полицейским. Ничего особенного. — Если вы не возражаете, мне бы хотелось позвонить своему приятелю.

— Сделайте одолжение.

— Спасибо. — Замечательно, только кому мне звонить? Странно, но первый, о ком я подумала, был Сэнди. Сэнди всегда обо мне заботился. Все проблемы он решал, либо выписывая чек, либо просто помахав в воздухе золотой кредитной карточкой. Но Сэнди, скорее всего, был настолько занят отправкой Сюзи на курсы для беременных женщин, что едва ли вспомнит, как меня зовут. Не говоря уже о том, чтобы приехать в полицейский участок и поддерживать меня в это трудное время. Нет, Сэнди не будет всего этого делать. Еще была моя мама. Нет, она тоже не станет в это вмешиваться. Мысль о том, что мне придется сказать ей, что меня подозревают в убийстве и что я была горничной жертвы, была более чем непереносимой. А как насчет Кулли? Да, Кулли сможет помочь мне. В этом я была уверена.

В конце коридора я нашла платный телефон, порылась в сумочке в поисках визитки Кулли и набрала его номер. К несчастью, я попала на автоответчик. Тяжело вздохнув, я сказала: «Кулли, это я, Элисон. После того, как ты получишь мое сообщение, не мог бы ты приехать в отделение полиции? Я все объясню тебе, когда ты будешь здесь. Мне надо… Я оборвала сама себя и повесила трубку. У меня на глазах навернулись слезы.

— Все в порядке? — поинтересовался детектив Корзини, когда я вернулась в его кабинет.

Я кивнула.

— Хорошо. Тогда вернемся к нашему разговору, о'кей?

— О'кей. — Я сделала глубокий вдох и спросила: — Что именно вас интересует?

— Я хочу задать вам несколько вопросов по поводу ваших взаимоотношений с мисс Молоуни, о том, как вы начали работать у нее, нравилась ли вам эта работа, где вы были в ночь убийства и все такое прочее.

— Но я уже дала ответы на все эти вопросы детективу Майклзу.

— Да, я знаю. Но вам придется еще раз ответить на них. Мне.

— Пожалуйста.

Я еще раз поведала ему эту печальную сагу — что я проработала у Мелани Молоуни горничной почти месяц, что в день убийства я пришла на работу и обнаружила остывший труп Мелани в ее кабинете, а предыдущий вечер провела с Чарльзом Кулливером Харрингтоном на его лодке в бухте Джессапа. Еще я рассказала, что мистер Харрингтон отвез меня той же ночью домой около одиннадцати часов и с тех пор я ни с кем не общалась, пока на следующее утро в дом Мелани не приехали полицейские. Детектив Корзини делал записи во время моего рассказа и, когда вопросы закончились, протянул протокол мне на подпись.

— Прочитайте, что здесь написано. Если все верно, мы примем у вас присягу.

Эти записи содержали весь мой рассказ, изложенный неудобоваримым языком протокола.

— Похоже, что все верно, — сказала я. — А что теперь?

— Я приму вашу присягу. Поднимите правую руку и повторяйте за мной: Я, Элисон Кофф…

— Я, Элисон Кофф…

— … торжественно клянусь…

— … торжественно клянусь…

— … что это заявление…

— … что это заявление…

— … правдиво по моему собственному утверждению…

— … правдиво по моему собственному утверждению. — Все, кроме той части, где я говорила об удовольствии работать на Мелани и моем горе по поводу ее кончины. О, и еще той части, где я утверждала, что ничего не брала с места преступления.

— А теперь распишитесь. Ручка нужна?

— Нет. У меня есть. — Я порылась в сумочке и достала ручку, которую Сэнди подарил мне шесть лет назад в благодарность за то, что я взяла у него интервью для «Коммьюнити Таймс». Эта ручка была от Тиффани и сделана из чистого серебра. Господи, какой прекрасной была тогда жизнь, хотя, возможно, это была просто передышка перед всем тем дерьмом, в которое я окунулась сейчас.

Я подписала протокол и вручила его детективу.

— Теперь сержант засвидетельствует вас в нотариальном порядке, и вы можете идти.

Слава Богу!

Процедура нотариального засвидетельствования заняла еще несколько минут. Когда все было закончено, я поднялась из своего кресла.

— Теперь можно идти? — спросила я.

— Не совсем. Мне бы хотелось узнать еще кое-что.

— Да?

— Да, как это было?

— Как было что?

— Работать на такую знаменитость, как Мелани Молоуни. Бывали ли у нее постоянно кинозвезды? Встречались ли вы с кем-нибудь из великих? С кем-нибудь очень важным?

— Вы имеете в виду важным в том смысле, что у этого человека был мотив убить ее?

— Нет, я имею в виду кого-нибудь важного, великого. Ну, понимаете, кто участвовал в программе Барбары Уолтерз[45]. — Детектив Корзини подмигнул мне и начал полировать ногти о брючину.

— Значит, вы ищете подозреваемых среди представителей шоу-бизнеса? — высказала я предположение. Я все еще не могла избавиться от мысли, что Джозеф Корзини был полицейским детективом, а не «звездным фанатом».

— К черту это, — рассмеялся он. — Меня интересуют пикантные новости. Что-то вроде того, о чем пишут в «Нэшенел Инквайер». Понимаете, «промывка мозгов» и все такое.

Этот человек был глуп, но мне не оставалось ничего другого, кроме как подыгрывать ему. Если я сообщу ему какую-нибудь «пикантность», может быть, он отпустит меня домой.

— Ну, один раз Мелани устроила фуршет для редакторов журналов.

— Та-ак? — У Корзини изо рта высунулся кончик языка, дыхание стало тяжелым.

— Да. Были редакторы из «Пипл» и «Интертейнмент Викли». Был также представитель «Стар».

— «Стар»? О, моя любимая газета. Они обсуждали кого-нибудь из великих на этом ленче? Ну, вы понимаете, знаменитостей?

— Я ничего такого не слышала. Больше всего разговоров было об Элистере Даунзе и о той книге, которую мисс Молоуни о нем писала. — Черт, кто меня за язык дернул? Теперь Корзини спросит о рукописи.

— Ах, да. Конечно. Я почти забыл о нем. Книги меня не слишком интересуют. Можно сказать, читатель я никакой. Я один из тех, кто любит хорошие смачные шоу по телевизору. Полчаса «Хард Копи»[46], и я счастлив, как свинья, по уши зарывшаяся в дерьмо.

— Очень мило.

— Да, действительно. Послушайте, пока я не забыл — если кто-нибудь будет расспрашивать вас об этом деле, посылайте его ко мне.

— Что вы имеете в виду?

— Прессу. Телевидение. Всех. Они скоро наводнят весь город, как только узнают об убийстве Мелани Молоуни. Лэйтон станет настоящим зоопарком.

— И когда это произойдет? — На мой вкус, события развивались слишком бурно.

— Лейтенант Грейвз, мой босс, сегодня днем утроит пресс-конференцию. После этого наш город превратится в Мекку для газетчиков. — Детектив Корзини в очередной раз разгладил галстук.

— А этот лейтенант Грейвз будет говорить обо мне? — спросила я.

— О вас что?

— Что я обнаружила тело Мелани?

— Конечно. Это отражено в моем рапорте.

— А ему обязательно упоминать мое имя?

— Ну, не совсем обязательно.

— Мне очень отрадно это слышать. А какой следующий шаг вы предпримете в вашем расследовании?

— Наши судебные эксперты хорошенько прочешут место преступления. В наше время убийства — вотчина криминалистов. Вы понимаете, все эти анализы волосков и такое прочее. Мы, может быть, и провинциальное отделение полиции, но не отстаем от времени наравне со столичными полицейскими.

— Я в этом не сомневаюсь. — Натянуто улыбнувшись, я вспомнила, как полицейские основательно потоптались на месте преступления, уничтожив, вероятно, все улики, какие только там были. Кроме того, рукопись книги об Элистере Даунзе была у меня, и я была уверена, что в ней содержалось гораздо больше ключей к разгадке убийства Мелани, чем во всех волосках Лэйтона вместе взятых. Мне не терпелось начать читать рукопись.

— Теперь можете идти, — сказал детектив Корзини.

— Больше я вам ни для чего не нужна? — поинтересовалась я, изнывая от желания попасть домой. У меня от перевозбуждения на шее и животе выступило что-то вроде сыпи, и мне не терпелось принять прохладную ванну с овсяным отваром.

— О, правильно, вы мне понадобитесь. У вас нет алиби на ту ночь, когда убили Мелани Молоуни. Другими словами, вы не можете доказать, где находились между 11:30 вечера и 2:30 ночи. Кроме того, там повсюду ваши отпечатки пальцев. На вашем месте, мисс Кофф, я бы не уезжал из города.

— Так вы хотите сказать, что я в числе подозреваемых? Вы думаете, что это я убила Мелани Молоуни? — Сердце мое ушло в пятки, а сыпь начала нестерпимо чесаться.

— Подозреваемая вы или нет, но вы являетесь ключевым моментом этого дела. Горничные всегда становятся ключом к разгадке убийств. Вы читали интервью с горничной Сонни Ван Булоу[47] в «Каррент Аффеа»? Не знаю, что там говорят другие, но, по моему мнению, эта женщина знает намного больше, чем говорит. И вы тоже.

— Мне очень жаль, что вы так думаете. Я старалась сотрудничать с вами, как только могла.

— В моих словах нет ничего личного, мисс Кофф. Но я — детектив, и моя задача — почувствовать, когда кто-то что-то недоговаривает. Спорю, что после тщательной проверки места преступления нашими криминалистами, мы узнаем, что там в действительности произошло. Вы, горничные, думаете, что знаете, как надо убирать и чистить, но вы не можете счистить волоски. Никаким образом.

— Волоски-мудаски, — пробормотала я, вставая с кресла.

— Что вы сказали?

— Я сказала: «Пожелайте вашему лейтенанту Грейвзу, чтобы он ногу сломал на этой своей пресс-конференции».


Я хотела поехать прямо домой, в Маплбарк, но последние слова детектива Корзини о том, что у меня нет алиби, что мне не следует покидать город и что я была ключом к разгадке убийства, встревожили меня. Я слишком нервничала, чтобы отправиться домой и принять ванну с овсяным отваром. Следовало что-то делать, что-то предпринимать. И наплевать на эту сыпь.

Тут мне пришло в голову, что существовал один человек, который точно знал, что во вторник я приехала на работу в бухту Голубой Рыбы в восемь тридцать утра, уехала от Мелани в половине пятого и не возвращалась туда до сегодняшнего утра. Полицейские могли предполагать, что я убила Мелани в ночь со вторника на среду, где-то между половиной двенадцатого и половиной третьего, но как я могла это сделать? Меня там не было, и один человек знал об этом, а именно — охранник на воротах при въезде в бухту Голубой Рыбы. Он видел, как я приехала вчера утром, уехала днем и вернулась сегодня утром. Я отправлюсь к нему и попрошу дать показания в мою пользу. Я буду взывать к его человеколюбию, к солидарности между несчастными людьми, работающими прислугой.

Я направилась в бухту и подъехала прямо к воротам. Охранник, чьим именем я никогда не интересовалась (о чем сейчас горько сожалела), вышел из своей будки и нагнулся к окну моей машины, чтобы поговорить со мной.

— Жуткая вещь произошла с мисс Мелани, не так ли? — сказал он. До этого я практически не слышала, как он говорит. Мне показалось, что легкий британский акцент был напускным. Это требование соблюдалось жителями бухты Голубой Рыбы, которые делали свое «ча-ча-ча», как и все остальные.

— Да, жуткая. Я здесь как раз по этому поводу.

— Вы не сможете попасть в дом. Мне неприятно вам это говорить, но полиция там все опечатала.

— О, все в порядке. Я приехала поговорить с вами.

— Со мной?

— Да. Мне хотелось бы знать, ведете ли вы журнал или что-то в этом роде, куда записываете, кто приезжает, кто уезжает и в какое время.

— Только посетителей.

— У вас есть журнал посещений?

— Да.

— Значит, у вас есть записи относительно моих приездов и отъездов?

— Нет, вы не посетительница. Вы были ее горничной. А это совсем другое дело.

Услышать такое из уст охранника!

— О'кей, но вы же помните, когда я приезжала и уезжала, правильно? Я хочу сказать, что вы помните, что видели, как я приехала на работу вчера утром и уехала вчера днем, не так ли?

— Конечно, помню.

— Правда? Это прекрасно, — воскликнула я. — Я так рада слышать это от вас, мистер…

— Гордон.

— Мистер Гордон.

— Нет, Гордон — мое имя. Можете называть меня Горди.

— Спасибо, Горди. Вы даже не представляете, как это для меня важно. Ведь вы подтвердите то, что я уже рассказала полиции. Понимаете…

— Я не сказал, что смогу подтвердить, что вы не вернулись вчера ночью и не убили ее.

— Простите?

— Они сказали, что мисс Молоуни была убита вчера ночью. Я ухожу с дежурства в половине восьмого вечера и оставляю ворота закрытыми до половины восьмого следующего утра.

— Но вы сказали, что видели, как я вчера уехала отсюда в половине четвертого. Вы можете, по крайней мере, подтвердить им это? — Мой голос прозвучал несколько более грозно, чем мне того хотелось, но я была в панике.

— Я сказал им, что понятия не имею, кто приходил сюда ночью и убил ее. По ночам я не работаю. У человека ведь должна быть личная жизнь, не так ли?

— Да, конечно. Но я…

— Понимаете, я не жалуюсь на свою работу. На фоне нынешнего экономического упадка просто счастье иметь работу, если вы понимаете, о чем я говорю. Например, мой приятель Роки, служивший охранником в квартале Каса Марина, был на днях уволен. Банк наложил лапу на это место и уволил весь обслуживающий персонал. Мир жесток, не так ли?

— Да, он действительно жесток.

— А вот возьмите вас. У вас была работа горничной. А теперь у вас ее нет. Вы прямо-таки то, что в газетах называют «жертвами экономического спада».

Нет, это Мелани была жертвой. Я же была просто безработной горничной.


В конце концов, у меня есть еще моя работа в «Коммьюнити Таймс», утешала я себя по дороге домой в усадьбу Маплбарк. Меня мучили чесотка, зуд и то жуткое положение, в котором я оказалась. Я включила радио и крутила ручку до тех пор, пока не настроилась на местную радиостанцию, передававшую классическую музыку. Мне хотелось послушать приятную фортепьянную музыку, но в данный момент передавали сводку новостей.

— …Теперь сообщение полицейского управления Лэйтона. Суммируя полученные данные, лейтенант Реймонд Грейвз подтвердил сегодня на двадцатипятиминутной конференции сообщение о смерти Мелани Молоуни, автора ставших бестселлерами биографий знаменитостей. Смерть произошла в ее доме в Лэйтоне. Лейтенант Грейвз сказал, что официально этот случай будет рассматриваться как убийство, которое, по мнению Грейвза, произошло в ночь со вторника на среду, между 23:30 и 2:30. Сегодня днем тело писательницы было обнаружено ее домработницей. Грейвз заявил, что эта домработница, которой оказалась жительница Лэйтона, Элисон Кофф, будет допрошена наравне с остальной прислугой Мелани. С вами Рик О'Кейси на волне радио «WANE» с сообщением…

Корзини, сукин сын! Он же сказал, что Грейвз не будет упоминать моего имени! Если нельзя доверять людям в полицейской форме, то кому же, черт побери, тогда можно доверять?


Выехав на Вудлэнд Вей, я заметила, что напротив усадьбы Маплбарк выстроился целый ряд машин и фургонов. Наверное, у соседей какой-то праздник, подумала я, удивляясь, кто может позволить себе устраивать вечеринки в такое трудное с экономической точки зрения время. Тот, у кого есть деньги? Или тот, у которого есть друзья?

Я загнала машину на подъездную дорожку и остановилась около почтового ящика. Едва я высунулась из машины, чтобы достать почту, как тут же меня окружили, по крайней мере, три десятка журналистов, которые начали совать мне под нос свои микрофоны и блокноты, а человек двадцать фотографов и операторов едва не сбили меня с ног.

— Мисс Кофф? Послушайте, Элисон? Дорогуша? — кричали они. — Что вам известно о смерти Мелани Молоуни? Вы были ее горничной, не так ли? Вы убили ее? Вы знаете, кто это сделал? Элисон, ответьте! Дайте нам эксклюзивное интервью! Мы заплатим вам!

Я попыталась залезть обратно в машину, но эти стервятники не дали мне этого сделать. Они все напирали и напирали. Они окружили меня. Я не могла сдвинуться с места, не могла даже дышать. Я чувствовала себя как Типпи Хедрен в «Птицах»[48].

— Просто скажите нам, что вы об этом думаете! Расскажите, что вам известно! Вы ее ненавидели? Вы ее убили? Если вы горничная, то откуда у вас такой большой дом? Чей это дом?

Они ни за что не оставят меня в покое. Они кричали без остановки и постоянно меня фотографировали. О, Господи! Мои фотографии. Еще до ночи мои фотографии в униформе горничной появятся по всей стране. Я попаду на обложки. Миллионы американцев будут пялиться на мое изображение, стоя в очередях в кассы супермаркетов. Еще миллионы прочтут обо мне, сидя в поездах, в автобусах и самолетах. Обо мне станет известно во всех гостиных и приемных врачей. Мои фотографии будут устилать дно в птичьих клетках, с их помощью будут разжигать дрова, ими воспользуются для того, чтобы сделать папье-маше.

— Элисон, вы дадите интервью? Только один комментарий! У вас был зуб на Мелани Молоуни? Она вас уволила или что-то в этом роде?

В тот момент, когда я почувствовала, что больше не смогу вынести этого, я увидела на подъездной дорожке «мерседес» Сэнди.

— Сэнди! — закричала я. — Прошу тебя, помоги мне!

Стервятники оказались сбитыми с толку. Они отвернулись от меня и переключили свое внимание на Сэнди.

— А вы кто, приятель? Вы друг Элисон? Что вам известно об убийстве Мелани Молоуни?

Сэнди остановил свою машину около моей и вышел наружу.

— Оставьте ее в покое немедленно! — рявкнул он на журналистов, отмахиваясь от них своими длинными и тощими руками.

Я не видела Сэнди уже несколько месяцев, и его появление подействовало на меня как бальзам на израненную душу. Я заметила, что он загорел, и почувствовала некоторую обиду. Интересно, как это он смог себе позволить путешествие в Маллиохану, когда говорил, что у него нет ни цента? Но, тем не менее, он был здесь и спас меня от этого кошмара. Я была так рада его видеть, что не могла сдержать слез — уж эта сцена точно попадет в одиннадцатичасовые новости.

— Пойдем, Аллергия, — прошептал Сэнди мне на ухо. — Немедленно. По подъездной дорожке. Сначала ты на своей машине, а я — за тобой на своей. Как только мы окажемся в гараже, сразу перебежим в дом. Там к нам никто не будет приставать.

— Спасибо тебе, — только и могла произнести я.

— Все в порядке. Поехали. Я буду за тобой.

«Мерседес» Сэнди проследовал за моим «порше» в наш гараж на три машины. Я отключила сигнализацию и открыла дверь в дом. Мы вбежали внутрь и захлопнули за собой дверь.

— Мы в безопасности, — вздохнул Сэнди и обнял меня.

Я была так растеряна, что позволила ему сделать это.

— Пойдем наверх и присядем, — предложил он. — Я приготовлю тебе что-нибудь выпить. У тебя есть холодное Пулиньи Монтраше[49]?

— Откуда? Сэнди, теперь я пью Альмаден. Мне приходится считать деньги.

— Понятно. У нас такая же история.

— У тебя и Сюзи?

— Да. Теперь нам приходится считать деньги, ведь мы ждем ребенка.

— Наверное, мне следует тебя поздравить. Ты, должно быть, очень счастлив. — Я просто умирала от желания узнать, как это он умудрился загореть при такой экономии, но прикусила язык. Нам предстоял более серьезный разговор.

— Вообще-то я приехал к тебе именно из-за ребенка, — сказал Сэнди, поддерживая меня на пути в гостиную и усаживая на софу, задрапированную ситцем. Как хорошо, что Сэнди снова вернулся в Маплбарк, чтобы поддержать меня и помочь мне. Может быть, в конце концов, он не такой уж и плохой.

Он исчез в кухне и вернулся с двумя запотевшими стаканами вина. Я взяла свой стакан так, чтобы он загораживал сыпь на моей шее. После этого я отхлебнула глоток. Потом еще один.

— Так ты пришел из-за ребенка? — наконец произнесла я. — Я думала, что ты приехал из-за того, что услышал о смерти Мелани и о том, что я была ее домработницей.

— Ну, честно говоря, новость о домработнице была просто шокирующей. Что заставило тебя работать горничной?

— Что заставило? Бедность. Вот что меня заставило.

— Но должны были быть какие-то другие, более приемлемые способы справиться с этим.

— Нет, в тот момент их не было.

— Я очень сожалею об этом, крошка. Но ты же знаешь, что я всегда повторяю: «Несчастья укрепляют характер». Когда меня сбивают с ног и тот ребенок, который живет во мне, испытывает обиду, я закрываю глаза и представляю, как все клетки моего тела отжимают штангу и наливаются силой.

— Клетки отжимают штангу? — я не могла сдержать смех.

— Я понимаю, что это звучит смешно, но это помогает. Несколько минут в день таких упражнений, и твой мозг станет несокрушимой громадой. Если случаются неприятности, представляй, что твои клетки берут очередной вес. На счет «два». Раз, два. Раз, два. — Сэнди начал делать вдохи и выдохи, как бы показывая, как работают его клетки.

— Так все же, возвращаясь к причине твоего визита….

— Да. Я был сегодня днем в своем офисе, когда секретарша сказала мне, что убита Мелани Молоуни, и что ты каким-то образом замешана в этом. Ты уже разговаривала с адвокатом?

— Нет. Все случилось так быстро, что у меня не было на это времени. Кроме того, я не могу позволить себе адвоката. Поэтому-то я и начала работать горничной.

— Понимаю. Но тебе понадобится консультация с представителем закона. Особенно если тот детектив полиции, которого цитировали в прессе, попытается повесить на тебя это преступление.

— Корзини? Ты его знаешь?

— Мы с ним встречались. Безнадежно закомплексованный человек, по моему мнению.

— Сэнди, но какое все это может иметь отношение к твоему ребенку? — спросила я, осушив свой бокал.

— Помнишь, несколько минут назад я упомянул ребенка, который живет во мне?

— Смутно.

— Мы с Сюзи чувствуем, что во всех взрослых живут их детские обиды. Рубцы, оставшиеся с детства, проступают сейчас. Конечно, взрослые не могут избавиться от этого, если угодно, «эмоционального груза. Но дети совсем другое дело. Они начинают с нуля, с чистого листа бумаги. Они приходят в этот мир безо всякого эмоционального груза, без детских обид, без рубцов.

— Я рада, что вы с Сюзи столь серьезно относитесь к деторождению. Но я не понимаю, какое это имеет отношение к…

— Как я уже говорил, дети должны иметь возможность начинать, не испытывая боль или обиду. И вот эта неприятная ситуация, в которую ты нас всех втянула…

— Нас всех?

— Да. Сюзи, ребенка и меня.

Моя сыпь немедленно зачесалась еще больше.

— Убийство Мелани не имеет никакого отношения ни к тебе, ни к Сюзи, ни к вашему любимому ребенку. — Мой голос становился громче. Я почувствовала, как поднимается мое давление.

— Замечательно. Я очень ценю это. Сюзи тоже ценит. Понимаешь, мы не хотим, чтобы наш ребенок был запачкан в этой грязной истории, чтобы местные слухи коснулись его.

— Сэнди, ты безнадежен, — сказала я, разваливаясь на софе. — Ты глупый и эгоистичный человек. Теперь, иди.

— Так ты выполнишь нашу просьбу?

— Какую просьбу?

— С этого момента пользоваться своей девичьей фамилией? Называться Элисон Ваксман на суде, в прессе, где бы то ни было? Ты откажешься от фамилии Кофф и дашь моему ребенку шанс растить его внутреннее «я» без боли и унижения, без того, чтобы люди обсуждали его в ресторанах?

— Если ты с твоим внутренним ребенком не уберетесь отсюда до того, как я досчитаю до десяти, я вызову полицию и попрошу их арестовать вас обоих. Вот об этом люди поговорят в ресторанах, не так ли?

Глава 11

Когда Сэнди ушел, я поднялась наверх, сняла униформу горничной и одела халат и тапочки. После этого я спустилась в свой кабинет и проверила автоответчик. Бедная машина была переполнена посланиями. Там было несколько совершенно сумасшедших звонков от моей мамы, еще несколько — от Джулии, один от Бетани, которая сообщала, что я больше никогда не буду писать для их газеты, один от Дженет Клейборн, которая говорила, что люди вдруг очень сильно захотели увидеть мой дом, после того, как обо мне сообщили в средствах массовой информации, и один от Кулли, который извинялся за то, что не смог приехать в управление полиции, и сообщал, что готов помочь в будущем. Были еще звонки с различных теле- и радиошоу, а также из газет и журналов. Был даже один звонок от кинопродюсера, который хотел купить права на экранизацию моей истории. Моей истории? Да не было у меня никакой истории… или была?

Но я так устала, что не ответила ни на один звонок, а направилась в ванную. Сыпь на лице, шее и животе немного спала, но, на всякий случай, я прижгла ее раствором каламина. Я выглядела как тряпичная кукла в крапинку, но кому какое было до этого дело? Я не собиралась в ближайшее время выходить из дому, а кто может захотеть приехать ко мне?

Около половины восьмого я решила разогреть в микроволновке готовое диетическое постное блюдо, но у меня не хватило сил даже на это. Вместо этого я расположила свое тело в крапинку в кресле напротив камина и уставилась в потолок. Просидев в такой позе около получаса, я услышала звонок в дверь. Решив, что это детектив Корзини, моя мама или кто-то из газетчиков, расположившихся лагерем на лужайке перед моим домом, я решила не отвечать. Кто бы там ни был, он должен понять намек и уйти, подумала я.

Но я неправильно подумала. Звонок все звонил и звонил, пока я настолько вышла из себя, что решила пойти и посмотреть, кто это там такой настырный.

— Кушать подано, — сказал настырный, когда я открыла дверь.

— Кулли! — Мне одновременно пришлось испытать и радость, и испуг. Я была очень рада, что он пришел, но то, что тело мое покрывали ярко-малиновые пятна от каламина, повергало меня в смертельный ужас. — Что ты здесь делаешь? — спросила я, поплотнее запахивая халат. — И как ты смог пробраться мимо тех акул снаружи?

— Это было нелегко, — рассмеялся он. — Но я же моряк, ты об этом не забыла? Я привык плавать в водах, где акулы кишмя кишат. Я приехал, как только услышал обо всем этом кошмаре.

— Но тебе следовало сперва позвонить. Я хочу сказать — посмотри на меня.

— Ты прекрасна.

— Да, конечно.

— Ты прекрасна. Можно войти? Блюдо остывает.

— А что там?

— Обед. Я решил, что тебе не хватает немного еды и дружеского участия. Последние несколько часов были для тебя совсем не сахарными. Сонни, я обо всем услышал по радио.

— Да, совсем не сахарными, — тихо промолвила я. Я была так тронута заботой Кулли, что бросилась к нему на шею и поцеловала. И плевать на этот каламин. Похоже, он его даже не заметил. — Кулли, ты действительно очень особенный. Я никогда этого не забуду, поверь мне.

— Не стоит благодарности. А теперь, женщина, веди меня на кухню. Я умираю от голода.

Кулли прошел за мной на кухню и поставил на плиту огромную кастрюлю.

— Через минуту это разогреется, — сказал он, снимая лыжную куртку.

На нем был надет темно-зеленый свитер, белая водолазка, все те же голубые джинсы и туристские ботинки. Его щеки и нос покраснели от холодного вечернего февральского воздуха.

Это человека я могу любить, неожиданно пришло мне в голову. И тут я почувствовала, что мои щеки тоже покраснели. Прошедшие несколько недель заставили меня испытать новые, сильные чувства — страха, потери, ярости. Но любовь? Это несколько преждевременно, не так ли? При первой встрече Кулли мне очень не понравился. Как эта неприязнь могла перерасти в любовь? Эта мысль вызвала во мне внутреннее неудобство, я не знала, что с этим делать. Но и отмахнуться от этого тоже было нельзя.

— Пахнет вкусно. Что это такое? — спросила я, обнимая Кулли за бедра, пока он помешивал в кастрюле.

— Дневной улов — цыплов. Поняла?

— Очень смешно.

— В чем дело? Думаешь, только ты умеешь придумывать шутки? — Кулли поцеловал кончик моего носа.

— Когда же, ради всего святого, ты успел приготовить плов из цыпленка? Тебя же не было весь день.

— А я его и не готовил. Я его купил.

— Где?

— У Арни. Ты знаешь, это забегаловка в бухте.

Меня начало мутить. Все говорили, что еда там — сущая отрава. Но, тем не менее, цыпленок пах довольно аппетитно, и со стороны Кулли было очень мило, что он его купил, переложил в свою кастрюлю и привез сюда. Единственное, что мне оставалось, это попробовать.

— За усадьбу Маплбарк и ее очаровательную хозяйку, — произнес тост Кулли. Мы сидели за тем же столом, за каким шесть месяцев назад ели с Сэнди китайские блюда. После того ужина наш с ним брак распался.

Кулли чувствовал, что мне требуется отдых, поэтому не расспрашивал меня об убийстве Мелани и не пытался развлекать пустопорожней болтовней. Мы ели молча, периодически восклицая: «Этот цыпленок — просто чудо!» и перекидывались словами о том, как хорошо быть вместе. Когда я закончила есть, он заговорил со мной.

— Ты хочешь рассказать мне, что все-таки случилось? — ласково спросил он, пожимая мою руку.

Я рассказала ему об убийстве Мелани столько, сколько могла, и сказала, что меня беспокоит ход полицейского расследования.

— Думаю, что я подозреваемая, — призналась я. — Похоже, детектив Корзини очень заинтересовался тем, что у меня нет алиби на ночь со вторника на среду. Ведь после того, как ты привез меня из бухты в одиннадцать часов, я провела всю ночь дома и не могу доказать этого. Но как только я соберусь с силами, я буду бороться.

— Каким образом?

— Я еще не решила. Но знаю, что буду бороться. — Я усмехнулась, когда вспомнила о рукописи под сиденьями моего «порше». Во всей этой суматохе я совершенно забыла перенести коробки из гаража. Ну, да ладно. Они никуда не денутся оттуда до утра, подумала я.

В десять часов мои веки начали слипаться. Я попыталась подавить зевок, но Кулли поймал меня на этом.

— Давай-ка в постель, — сказал он. — Я вымою посуду и на цыпочках уйду из дома. Ты ничего не услышишь.

— О, пожалуйста, не надо, — сказала я, дотрагиваясь до его руки.

— Не надо мыть посуду или не надо уходить?

— Не надо мыть посуду и не надо уходить. Я сама вымою посуду утром. Теперь, когда у меня больше нет работы горничной, мне просто необходимо хоть что-то мыть. И еще, я совсем не хочу, чтобы ты уходил.

— Тогда я не уйду, — сказал Кулли, обнимая меня. — Где спальня? Я никогда не бывал в таком большом доме, я могу в нем заблудиться!

— Ты не заблудишься, — сказала я, беря Кулли под руку и ведя его к лестнице.

Когда мы вошли в спальню, Кулли взял меня за руку и подвел к кровати.

— Я так устала, — сказала я, склоняя голову на его плечо.

Кулли взял меня на руки и уложил поперек кровати.

— Женщина, лезь под одеяло, — приказал он.

Я с радостью выполнила его команду, залезая под одеяло и принимая излюбленную позу — с подтянутыми к животу коленками, позу эмбриона.

— А ты? Ты что, не будешь ложиться? — сонно спросила я.

— Сейчас, — прошептал он.

Я услышала, как он разделся и положил одежду на пуфик возле изголовья кровати. Потом я почувствовала, как он залезает под одеяло и сворачивается клубочком подле меня.

— М-м-м-м, — промурлыкала я, когда он прижался ко мне. — Кулли, ты расскажешь мне историю перед сном? Расскажи мне о «Марлоу», о плавании, о, далеких странах и о видах уток. Расскажи мне о…

Я провалилась в сон прежде, чем смогла это осознать. Кулли сжимал меня в своих сильных объятьях моряка, его теплое дыхание согревало мою щеку…


На следующее утро Кулли еще спал, а я была уже на кухне и мыла вчерашнюю посуду. Я уже заканчивала, когда он вошел, обнял меня сзади и поцеловал.

— Как спалось? — спросил он.

— Ничего, при сложившихся обстоятельствах. А ты?

— Я спал прекрасно. Ведь рядом была ты.

Нет, этот парень был слишком хорош, чтобы быть настоящим. Меня это беспокоило. Моя мама, всегда становившаяся унылой фаталисткой, когда дело касалось мужчин, говорила, что если мужчина кажется слишком хорошим, чтобы быть настоящим, то, скорее всего, так оно и есть.

— Хочешь кофе?

— Неплохо бы.

Я налила нам по чашке и предложила сесть.

— Пора, — сказал Кулли, отхлебывая кофе и глядя на часы. — Мне надо сфотографировать дом.

— Так рано? — огорченно сказала я.

— Да. Дом выходит окнами на север, поэтому лучшее освещение в нем только утром. Давай встретимся позднее? Если хочешь, я могу вернуться к тебе.

— О, очень хочу, — ответила я. — Но я собираюсь отправиться в редакцию и встретиться с Бетани Даунз. Хочу объяснить, почему я начала работать у Мелани.

— Как насчет обеда? Мы можем доесть то, что осталось от плова из цыпленка.

— Спасибо, но я буду обедать с мамой. Я чувствую себя обязанной рассказать ей, что случилось. Она, должно быть, в полном недоумении по поводу этого. — Я содрогнулась при мысли о том, как ее друзья по клубу, эти игроки в канасту, будут третировать ее, когда узнают, что ее дочь была горничной.

— Хочешь, я могу пойти с тобой?

— Это очень великодушное предложение, но, нет. Лучше я поговорю с ней сама. Она… ну, скажем, с ней довольно тяжело иметь дело. — А я имела с ней дело вот уже тридцать девять лет.

— С тобой все будет в порядке? Я хочу сказать, я могу оставить тебя одну?

— Почему ты так хорошо ко мне относишься? — спросила я Кулли. — Когда мы с тобой встретились впервые, я вела себя как последняя стерва.

— Ты просто делала мне «ча-ча-ча», — усмехнулся он.

Кулли поставил кружку с кофе на кухонный стол и обнял меня. Он наклонился и медленно, крепко, долго поцеловал меня в губы. Когда через несколько секунд мы оторвались друг от друга, я глубоко вдохнула его утренний мускусный аромат.

— Я позвоню тебе позже, — прошептал он и поцеловал меня в кончик носа.

— Пожалуйста, сделай это, — прошептала я в ответ.


В два часа я вывела машину из гаража и вырулила на подъездную дорожку. Интересно, а эти стервятники все еще кружатся? Они кружились, оснащенные видеокамерами, диктофонами и прочими причиндалами. Они бросились ко мне. Желая показать, что меня совершенно не беспокоит то, что они нарушают границы моей собственности, я показала им из машины средний палец. После этого я нажала на акселератор и с визгом пронеслась мимо них. Во все времена, есть ли экономический спад или нет, «порше» — одна из самых лучших машин.

По дороге в редакцию, на встречу с Бетани, я посмотрела в зеркало заднего вида и обнаружила, что за мной следят. Водитель машины, которая следовала за мной, подозрительно походил на детектива Корзини из полицейского управления. Либо он кружил вокруг в поисках знаменитостей, либо просто следил, чтобы я не покинула город.

Я вошла в здание «Лэйтон Коммьюнити Таймс» и проследовала в кабинет Бетани. Ее не было на месте. Я сняла пальто и перчатки, села на ее диван и уставилась на висящее перед моим лицом полотно, писанное маслом. На картине были — угадайте, кто? — папаша Элистер и его единственная возлюбленная дочь. Самыми яркими и жизнерадостными красками было изображено, как они плывут на яхте Элистера — «Аристократ». Они были такими подхалимски молодыми и самоуверенными, что меня чуть не стошнило. На нем была рубашка цвета морской волны, белые слаксы, кеды и белая капитанская фуражка. На ней — свитер под горло в белую и красную полоску, короткие белые шорты, кроссовки и красная бейсболка. Загорелые, они стояли на носу «Аристократа», обняв друг друга за талию, а свободными руками держась за корабельный штурвал. Они улыбались. Зубы у них были как у Лены Хорн[50]. Они выглядели как новобрачные в свадебном путешествии. Им было наплевать на все, кроме их приятного времяпрепровождения. Ужасно, подумала я. Просто ужасно.

— Что ты здесь делаешь? — услышала я громкий крик.

Это была Бетани, лучший друг Элистера. Она жевала пончик с желе, и сахарная пудра сыпалась вокруг нее на пол.

— Я хотела поговорить с тобой по поводу того сообщения, которое ты оставила вчера на моем автоответчике, — сказала я.

— А о чем тут говорить? Ты предала моего отца, — сказала Бетани, сверкая своими голубыми глазами.

— Но, Бетани, я не делала этого. Честно. Ты же знаешь, что мой муж ушел от меня. И мне пришлось искать дополнительный заработок. Фондовая биржа пала, в стране — экономический упадок. Когда я увидела объявление Мелани Молоуни в…

— Не смей упоминать имя этой женщины в этом кабинете, — фыркнула Бетани. — Она пыталась уничтожить моего отца. Теперь она мертва, и мне это нравится.

— Но я же не пыталась уничтожить твоего отца. Я пыталась спастись от банкротства. Разве ты можешь винить меня за это?

— Была и другая работа. Тебе не обязательно было работать на эту женщину. Что ты рассказала ей о моем отце? Какие-нибудь смачные слухи? Ты рассказывала, Элисон? Рассказывала?

— Бетани, постарайся успокоиться. — Она была на грани взрыва. Это все из-за сахара. — Почему бы нам не пойти в кафетерий и не выпить по чашечке кофе? Или, еще лучше, травяного чая.

— С тобой я не пойду ни в кафетерий, ни куда-либо еще, пока ты не скажешь мне, что ты рассказывала Мелани Молоуни о папочке.

— Бетани, мы с Мелани никогда не говорили о твоем отце. Это действительно так. Мне даже не позволяли взглянуть на книгу.

— Я тебе не верю. Как же ты могла убирать в доме и не заметить рукописи?

— Поверь мне. Мытье окон и дверей занимало все мое время.

— Послушай, Элисон, давай заключим с тобой сделку. Я сделаю все, чтобы заполучить эту рукопись или, по крайней мере, выяснить, где она находится. Ты работала в этом доме и знаешь, где Мелани держала свои вещи. Ты знаешь этого Тодда Беннета, который работал вместе — с ней. Помоги мне защитить папу. Ему семьдесят пять лет, и он не заслуживает того, чтобы люди копались в его жизни. Как только книга увидит свет, я уже ничего не смогу сделать. Но если ты поможешь мне теперь, если ты поможешь мне достать рукопись, я позволю тебе вернуться в газету. И буду платить тебе за статьи в два раза больше.

И что же мне теперь делать? Если я отдам Бетани рукопись, я получу назад свою работу. Но если я оставлю рукопись у себя, то смогу выяснить, кто убил Мелани, и полицейские оставят меня в покое. Как же я так вляпалась, думала я. Как же я так вляпалась в это чужое дерьмо?

— Я не смогу помочь тебе, Бетани, — сказала я, забирая с дивана пальто и перчатки.

— Тогда нам больше не о чем разговаривать, — сказала она, повернулась на каблуках и пулей вылетела из кабинета. Наверное, она побежала в кафетерий докупить еще пончиков.

Я еще раз посмотрела на портрет отца и дочери над письменным столом Бетани и вздохнула. Где же мой отец, ведь он так мне нужен. Где Сеймур Ваксман, милый, неискушенный человек, создавший свой приносящий доход бизнес по производству матрасов без того, чтобы переступать через людей или обманывать их? Где этот человек, который не смог позволить себе посещать колледж, но работал до седьмого пота, чтобы это могла делать я? Где человек, который потакал прихотям моей матери только потому, что знал — это доставит ей удовольствие? Его нет, но он не забыт. И никогда не будет забыт. Мне стало смешно, когда я представила себе картину, на которой были бы изображены мы с отцом. Представляю, Сей Ваксман, Король матрасов, добрый парень из Куинс, и Элисон Ваксман Кофф, принцесса, ставшая горничной. Но, вместо того, чтобы стоять на прекрасной яхте, мы бы расположились напротив бывшей фирмы «Симмонс Бьюти Рест», граничащей со складом, на стене которого красовался бы большой плакат с лозунгом компании — «Спите спокойно. Спите крепко». При этих мыслях я почувствовала комок, подступивший к горлу. Несмотря на всю власть и престиж сенатора Элистера Даунза, я ни за что не променяла бы на него моего отца, Короля матрасов.

В шесть часов, когда я приехала к дому 89 в переулке Пинк Клауд, шел снег. В этом доме последние пятнадцать лет жила моя мама, вдова Ваксман. Он располагался в так называемом «Еврейском квартале» Лэйтона и представлял собой строение в стиле Тюдоров с пятью спальнями. Он был расположен на пяти акрах самой безупречной земли нашего города. По соседству располагались единственные в Лэйтоне синагога и гастроном.

Я поплотнее закуталась в свое черное шерстяное пальто, страшно жалея о норковой шубе, быстро добежала до входной двери и позвонила. Меня впустила нынешняя горничная моей матери, женщина с Ямайки по имени Нора Смол.

— Миссис Ваксман смотрит телевизор, — сказала Нора, провожая меня в гостиную, где, устроившись на софе, моя мама смотрела видеозапись одой из серий «Как меняется мир». Моя мама часто записывала свою любимую мыльную оперу, когда клубная игра в канасту или сеанс у мсье Марка совпадали с дневным показом по телевизору.

— Привет, мам, — сказала я и зашлась в кашле. Как обычно, мама курила одну сигарету за другой и в гостиной висел такой густой дым, что маму едва было видно. Не говоря уже о том, что дышать было просто невозможно. Но, несмотря на дымовую завесу, я смогла разглядеть, что мама была безупречно одета и смотрелась этакой пригородной матроной в своем черном шерстяном платье от Альберта Ниппона и черных лакированных туфлях. Ее длинную, худую шею украшало золотое ожерелье, которое гармонировало с золотым браслетом на левом запястье. На левой руке она все еще носила обручальное кольцо с бриллиантом, которое ей подарил мой отец. Ногти покрывал свежий маникюр персикового цвета. На губах была такого же цвета помада. Ее седеющие пепельно-белые волосы до подбородка, которых каждые четыре недели касался мсье Марк, были, как обычно, подстрижены под пажа и так залиты лаком, что никакой, даже самый сильный ветер не смог бы разметать ее прическу. Она нарядилась, подумала я. Ее костюм назывался «Я старею, но у меня все еще есть деньги». Ну что же, вздохнула я. У всех нас есть свои костюмы.

— Минуточку, Элисон, — предупредила она меня. — Сейчас должны объяснить, почему у нее потеря памяти и она не может вспомнить, о чем спрашивал ее муж.

Мой муж разорился, ушел к своей первой жене и зачал ей ребенка. Моя работодательница убита, я в числе подозреваемых. К тому же, моя двойная жизнь стала достоянием телевидения, мое финансовое положение было просто отчаянным. Для меня все это выглядело прямо как мыльная опера. Но моя подлинная история не была настолько интересна, чтобы оторвать маму от «Как меняется мир».

Я села рядом с ней на софу и, как примерная дочь, дождалась конца передачи. Когда это случилось, мама повернулась и посмотрела на меня.

— Элисон, похоже, ты похудела, — сказала она и потянулась за сигаретой.

— Я действительно похудела, мама. Я всегда была худой.

— Нет, это из-за работы горничной. Когда я услышала об этом, у меня чуть не случился сердечный приступ. Представляешь? Мать узнает, что ее дочь драила чужие туалеты! Твой отец бы просто умер.

— Он уже умер.

— Не остри.

— Мне жаль, что ты узнала об этом по радио, а не от меня.

— Кто узнал об этом по радио? Я услышала об этом от Эдит Эйзнер в клубе. Подумать только, от Эдит Эйзнер. Думаешь, ее дочь это нечто особенное? Она стюардесса, прости, Господи. Горничная с крыльями — вот, что это такое.

— Да, ну тогда мне жаль, что ты узнала об этом от Эдит Эйзнер. Но я стала горничной, потому что мне были нужны деньги. Ты можешь понять, что такое страх потерять дом и не иметь дома, куда пойти?

— Дома, в который пойти.

— Правильно.

— Элисон, почему ты не попросила меня о помощи? У меня есть небольшие сбережения. Конечно, это не очень крупная сумма, и мне в моем возрасте следует соблюдать осторожность, чтобы не выйти за рамки.

— Поэтому я и не стала просить тебя о помощи. — Поэтому и еще потому, что впервые в жизни мне хотелось оторваться от тебя и почувствовать себя свободной.

— О, уже седьмой час, — сказала мама, взглянув на часы. — У нас заказан столик на половину седьмого.

— Мы обедаем не дома? Я думала, что ты захочешь поговорить обо всем этом без свидетелей.

— Мы будем без свидетелей. Мы идем в клуб. Сегодня вечер «Омаров штата Мэн» и я еще не пропустила ни одного из них за последние тридцать лет.

* * *

Мы отправились в Грасси Глен на моей машине. Это была мучительная десятиминутная поездка, в течение которой мама упрекала меня за то, что я обесчестила память отца не только тем, что работала прислугой после того неимоверного труда, который он вложил в свой матрасный бизнес, чтобы я могла иметь собственную прислугу, но и тем, что работала на такого человека, как Мелани Молоуни, которую мама охарактеризовала как «мусор». Похоже, моя мать довольно неравнодушно относилась как к Мелани, так и к Элистеру Даунзу. Я ни разу не видела у нее столь сильного взрыва чувств.

— Женщина, которая едва не разрушила жизнь такого важного человека, как Элистер Даунз, заслуживает того зла, которое с ней произошло, — сказала она.

Мы подъехали к увитому плющом кирпичному фасаду здания клуба. Раньше оно было зданием суда, а потом стало реабилитационной клиникой для тех, кто злоупотреблял своим богатством. Мужчина, обслуживающий парковку, подошел к машине со стороны моей мамы, открыл ей дверцу и сказал:

— Добрый вечер, миссис Ваксман. Как вы себя сегодня чувствуете?

Когда мы вошли в огромный обеденный зал с тяжелыми шелковыми занавесками и хрустальными люстрами, к нам деланно плавной походкой подплыл темноволосый мужчина в смокинге и поцеловал маме руку, которую та заранее протянула, подыгрывая его услужливости.

— Как прекрасно снова видеть вас, миссис Ваксман, — сказал он. — Сегодня вечером вы выглядите превосходно.

— Ты тоже неплохо выглядишь, Марвин, — ответила моя мама без тени улыбки. После этого она прищурила глаза и начала оглядывать зал в поисках знакомых.

— С вами ваша прелестная дочь, — добавил Марвин.

— Да, Марвин, — просияла мама. С ней это редко случалось.

— Сюда, леди, — сказал Марвин и повел нас к столу напротив большого окна, из которого, когда не было темно, виднелось поле для гольфа, спроектированное архитектором Джеком Никлаусом.

Пока мы шли по этой столовой размером с зал для танцев, я поразилась огромному количеству, пустующих столиков. Этот клуб едва ли можно было назвать переполненным.

— А где все? — спросила я маму. — Я думала, что вечер омаров — самый популярный вечер на этой неделе.

— Это все экономический спад, — ответила она. — Представляешь, некоторые члены не могут платить ежегодный взнос в семьсот пятьдесят долларов и вынуждены покинуть клуб.

О, это я могла представить себе очень отчетливо.

Марвин усадил нас за наш столик и положил нам на колени белые выглаженные салфетки.

— Вам принести ваш любимый коктейль, миссис Ваксман? Дюбонне Руж[51] с одним кубиком льда и ломтиком лимона?

— Это было бы замечательно, Марвин, — ответила мама, закуривая свой «Винстон».

— А ваша прекрасная дочь? Она будет коктейль? — спросил Марвин, глядя на меня.

— Я выпью стакан белого вина, — сказала я. Но потом вспомнила наш первый ужин с Кулли на «Марлоу» и улыбнулась. — Или нет, Марвин, лучше принесите мне рома «Маунт Гэй» с тоником.

— Что? — воскликнула мама с испуганным видом.

Марвин тоже выглядел несколько испуганным, но он принял заказ, поклонился и ушел.

Мне бы хотелось, чтобы Кулли увидел это место, подумала я. Может быть, когда все утрясется и мы узнаем друг друга получше, я познакомлю его с мамой. А с другой стороны, Может быть, и нет.

— Теперь расскажи мне о расследовании этого убийства, — сказала мама, разглядывая не меня, а обедающих, многие из которых махали ей рукой и посылали воздушные поцелуи.

Я поведала, как начала работать на Мелани, как обнаружила в кабинете ее тело и что у меня не было алиби на ночь убийства. Вначале моя мама, как и Бетани Даунз, крайне заинтересовалась, видела ли я рукопись книги об Элистере Даунзе во время работы в доме Мелани. Но потом, когда я объяснила ей, что понятия не имею, что именно написано в этой книге, она поинтересовалась, где я была в ночь убийства и почему у меня нет алиби.

— Я встречалась с одним человеком, — сказала я. — Он привез меня домой около одиннадцати и уехал. Весь остаток ночи я провела в поместье Маплбарк одна.

— Кто этот человек? — спросила она.

— Мама, его зовут Кулли Харрингтон. Он фотограф. — Я знала, что меня ждет, и поэтому собралась с силами.

— Что это за имя такое — Харрингтон? Могу только сказать, что это не еврейское имя.

— Нет, мам, он не еврей. Он принадлежит к англиканской церкви.

Мама побледнела, но не испугалась.

— И чем он зарабатывает на жизнь? Ты говорила, он фотограф?

— Ага. Он делал фотографии Маплбарк для брошюры. Так мы и встретились.

— Так это был деловой ужин? Вы обсуждали продажу твоего дома?

— Нет, дом тут ни при чем. Это был приватный вечер. Кулли и я, мы… встречаемся.

— Встречаетесь? У фотографов нет денег. Элисон, что с тобой происходит?

Как раз в тот момент, когда я собралась объяснить маме, что я изменилась, что для счастья мне больше не нужны деньги, что Кулли милый, восхитительный и талантливый, пришел Марвин и принес наши напитки. Я взяла свой стакан, а мама сделала большой глоток из своего. Глоток был таким большим, что она случайно проглотила ломтик лимона, который плавал на поверхности Дюбонне, прямо над единственным кубиком льда. Мама начала страшно кашлять, лимон попал ей в дыхательное горло, и она захрипела:

— Помогите, помогите! — Ее лицо начало приобретать синюшный оттенок.

Я замерла. На долю секунды я почувствовала себя совершенно неспособной помочь ей и пыталась придумать шутку. Быстро! Шутку! Надо пошутить, приказывала я себе, в то время как моя мама, согнувшись над столом, пыталась сделать вдох. К счастью для нее, сработал мой дочерний инстинкт. Я вскочила со стула, обняла ее и стукнула кулаком в грудь. Один раз, второй, третий.

К моей и маминой радости, смертоносный ломтик лимона вылетел у нее изо рта и упал на стол возле серебряных солонки и перечницы.

— Мам, ты в порядке? — спросила я. — Нам не нужно позвать врача? — Я оглянулась вокруг, думая, что здесь наверняка должен быть врач.

К моему удивлению, ни один из присутствующих не проявил озабоченности по поводу случившегося. Никого не встревожил тот факт, что моя мать едва не оказалась на краю гибели. Все сидели с белыми пластиковыми нагрудниками и залитыми маслом подбородками, погрузив пальцы в омаров, весом не менее пяти фунтов, и высасывали мясо из клешней. Они были так заняты трапезой и друг другом, что, скорее всего, не заметили бы, если б в комнате приземлилась летающая тарелка. Вечер «Омаров штата Мэн» был вечером «Омаров штата Мэн» и ничем другим.

— Ты действительно в порядке? — снова спросила я маму. — Может, тебе дать воды? Или пойдем домой? Мы можем попросить Марвина передать парковщику, чтобы тот подогнал машину к входу.

— В этом нет совершенно никакой необходимости, — резко сказала мама, принимая свой обычный вид. — Я никуда не пойду. Мы еще не получили наших омаров. Я заплатила за них довольно большие деньги, так что мы останемся и съедим их.

— Не думаю, что ты будешь есть прямо сейчас. Ты едва не подавилась до смерти. Лимоном.

— Лимон здесь абсолютно ни при чем. Я чуть не умерла, когда ты сказала, что встречаешься с фотографом.

— Да, мам, так оно и было.

Я предложила ей сменить тему на более безобидную, чем мои любовные похождения, и поговорить о том, будет ли в конце недели идти снег и сменят ли ведущего актера в «Как меняется мир». Она была счастлива как моллюск — или, лучше сказать, омар? — к тому моменту, когда Марвин принес наше блюдо и повязал нам пластиковые переднички, на которых, кстати, были напечатаны следующие слова: ЗАГОРОДНЫЙ КЛУБ ГРАССИ ГЛЕН — ЛУЧШИЙ СРЕДИ ИЗБРАННЫХ.

— Очень сладкие и нежные, — сказала мама, вытащив вилкой из хвоста омара большой кусок мякоти, обмакнув его в растопленное масло и затолкав себе в рот.

— Да, они очень сладкие и нежные, — согласилась я.

Вероятно, единственное, в чем мы всегда с ней сходились, был вкус омаров. Между нами лежала настоящая пропасть в том, чего мы хотели от жизни, и не меньшая пропасть в том, как мы этого добивались. Мне стало грустно, когда я подумала об этом, но меня это не испугало. Больше меня это не будет пугать, никогда. Мне больше не требовалось одобрение моей мамы, как не требовалось одобрение какого-то мужчины. Единственный человек, чьего одобрения я хотела заслужить, была я сама, и я сделаю все возможное, чтобы этого добиться.

Глава 12

На пятницу у меня было запланировано достать из «порше» рукопись книги об Элистере Даунзе, принести ее в дом и прочитать всю эту чертовщину. Но мне не позволили это сделать. Сначала позвонила Дженет Клейборн и поинтересовалась, не смогу ли я показать мой дом чете из Канзаса. Она сказала, что компания ее мужа переезжает в Манхеттен. Мне так хотелось избавиться от Маплбарк до того, как банк приберет его к рукам, что я согласилась нарушить свои планы и показать дом. Хлеборобы из Канзаса оказались парой продюсеров из «Каррент Аффеа». Я поняла это, когда обнаружила, что они роются в ящике с моим нижним бельем. В свою защиту они выдвинули то, что это оправдывалось «настоящим и жестким тележурнализмом». Потом позвонил Тодд Беннет, этот обиженный соавтор Мелани, и спросил, может ли он приехать. Он сказал, что ему надо обговорить со мной очень важное дело. Слишком много дел, чтобы с комфортом устроиться в кресле и прочитать про всю подноготную сенатора Даунза.

Тодд приехал примерно в полдень. Я не видела его пару недель, и за это время этот низенький и толстенький человек с фигурой пупса, похоже, здорово похудел. Когда я спросила, сидел ли он на диете, он отрицательно замотал головой.

— Я очень беспокоился, а когда я беспокоюсь, то не могу есть.

— Я знаю, что у вас с Мелани произошло нечто вроде ссоры перед тем, как она умерла. Но вы не должны были так расстраиваться при известии о ее убийстве, — сказала я, пытаясь успокоить Тодда, который отказался присесть и ходил взад-вперед по моей прихожей.

— Ты узнала о нашей ссоре? Откуда? — Похоже, его это еще больше встревожило.

— Мне рассказала Мелани. Не о том, что стало причиной, а о том, что вы не вышли на работу и она не знала, где вас искать.

— Да, мы действительно поругались. Эта стерва отреклась от нашего договора.

— Вы хотите сказать, от того, что она обещала вам соавторство в книге?

— Именно. Пару недель назад наш издатель попросил подтвердить вариант обложки. Они собирались начать продавать права на издание книги за рубежом, поэтому изготовили макет обложки для подписания соответствующего договора. Они прислали его Мелани по почте, и мне удалось взглянуть на него.

— Удалось на него взглянуть?

— Да уж. Она не собиралась мне его показывать, поэтому пришлось стянуть его из ее кабинета, когда она вышла. И когда я его увидел, то понял, почему она не хотела мне его показывать. Я так разъярился, что едва не прибил ее.

— И что же было написано на обложке?

— Там было написано: «ЧА-ЧА-ЧА» — ИСТОРИЯ ЭЛИСТЕРА ДАУНЗА. Биография. Автор — Мелани Молоуни».

— Это название книги? «Ча-ча-ча»? — В рукописи, которая лежала под сиденьем моей машины, недоставало титульной страницы.

— Да. Это потому, что сенатор начинал как учитель танцев. Но ты представляешь, как Мелани меня провела? Она же обещала, что в этой книге мы будем соавторами. А чье имя было на обложке? Ее. Не ее и мое, а только ее.

— Но вы же могли с ней об этом поговорить? Напомнить о вашем договоре?

— Поговорить с Мелани? Ты что, смеешься? Ты же на нее работала и знаешь, что она из себя представляла.

— Но у вас было соглашение. Адвокат наверняка мог бы…

— Ничего не было записано. Договор был устным. Мы просто пожали друг другу руки.

Тодд оказался еще глупее, чем я думала. Но, с другой стороны, у нас с Сэнди было письменное соглашение — брачный контракт — и чем это для меня обернулось?

— Так вы говорили с ней об этом? Вы высказали, что думаете по этому поводу?

— Конечно. Она рассмеялась мне в лицо и назвала меня неудачником. Я терпеть не могу, когда меня называют неудачником.

— Это никому не нравится.

— Она сказала, что именно она является автором бестселлера, а я — первостатейный неудачник.

— Она так и сказала?

— Да. И даже еще больше.

— И вы ушли от нее? Бросили работу?

— Я не бросил работу. Я объявил небольшую забастовку. У меня не было намерений не возвращаться и не помогать Мелани с книгой.

— Но как же вы можете, если она нарушила свое обещание и обозвала вас неудачником?

— Потому что я и есть неудачник. Годами она обращалась со мной, как с половой тряпкой. Я грозился уйти, но потом всегда возвращался. Она знала, что на этот раз я тоже вернусь.

Может быть, на этот раз он вернулся и убил ее, подумала я. А вдруг ты и есть убийца, мягкосердечный неудачник Тодд? А у тебя есть алиби на ту ночь, когда убили Мелани? Или, может быть, ты вернулся в кабинет Мелани после своей «краткосрочной забастовки», чтобы устроить Мелани небольшую выволочку с рукоприкладством?

— Так зачем вы хотели меня видеть? — спросила я Тодда.

— Ах, да. Вчера мне позвонил детектив Корзини. Он сказал, что опрашивает людей, которые близко знали Мелани. Он попросил меня, когда это будет удобно, зайти в полицейское управление.

— Так вы туда направляетесь?

— Не сейчас. Сейчас мне не очень удобно.

— Так чем я могу вам помочь?

— Прошлой ночью я смотрел «Каррент Аффеа» и увидел репортаж о тебе. О том, как ты нашла тело Мелани, как тебя допрашивала полиция и все такое прочее. Я решил, что могу спросить совета, как следует вести себя с этим детективом.

Уже много лет никто не спрашивал моего совета, может быть, этого вообще никогда не происходило. Но я была теперь слишком подозрительной, чтобы быть откровенной.

— Просто говорите им правду, — сказала я. — У вас есть алиби на ту ночь, когда убили Мелани?

— Не совсем. Я сидел дома и читал.

— Да? А что вы читали?

— «Ча-ча-ча». Мне хотелось еще раз перечитать рукопись, так как мы собирались отправить ее, чтобы сделать еще одну копию.

У Тодда был оригинал рукописи? Это невозможно. Рукопись была у меня. И именно оригинал. Я знала, что это так, потому что на коробках было написано: ОРИГИНАЛ. Это не могло быть ничем другим, кроме подлинника.

— Вы хотите сказать, что у вас дома была копия рукописи? — холодно спросила я, пытаясь скрыть охватившую меня панику. — Мне казалось, что оригинал Мелани держала дома под замком.

— Нет, оригинал был у меня. Она попросила меня подержать его некоторое время. Она боялась, что дочь или подручные Элистера Даунза украдут рукопись. Кто-то из лагеря Даунза звонил ей и угрожал смертью.

Тодд, скорее всего, лгал насчет рукописи. Оригинал был у меня. Вопрос был в том, почему Тодд лгал?

— Мелани сообщала в полицию об этих угрозах? — спросила я.

— Не думаю. Она к ним привыкла. Ее ненавидели абсолютно все. Именно это и усложнит работу полиции. Как детектив Корзини обнаружит убийцу при таком количестве человек, желавших ее смерти?

— Волоски, — ответила я.

— Элишон, о чем это ты?

— Наши волоски принесут нам освобождение.


В полдень того же дня мне позвонил детектив Корзини, который попросил меня, если я не возражаю, приехать в управление полиции, чтобы ответить на несколько вопросов. Я уже рассказала ему все, что могла, но ответила, что с радостью выполню его просьбу.

Когда я приехала в участок, меня попросили подождать в коридоре, так как Корзини вот-вот должен был закончить беседовать с одним посетителем. Через десять минут дверь в его кабинет открылась и на пороге появился детектив Корзини собственной персоной под ручку с самим непревзойденным Элистером П. Даунзом, бывшим учителем танцев, бывшим актером, бывшим сенатором, нынешним издателем газеты.

Идеальная парочка, подумала я. Знаменитость и подхалим.

— Приятно было с вами побеседовать, — услышала я голос Элистера, обращающегося к Корзини.

— И мне, сенатор, — ответил лизоблюд Корзини. — О, миссис Кофф, входите, — сказал он, заметив меня.

— Мисс Кофф, — воинственно поправила я.

— Так-так, это мисс Кофф из газеты, — влез в разговор Элистер, игнорируя мой феминистский выпад. — Рад снова вас видеть. Хе-хе.

Вид у Элистера был залихватский. На нем был надет темно-синий с искрой костюм и куртка из верблюжьей шерсти с каракулевой оторочкой на лацканах и манжетах. Его густые рыжеватые волосы были зачесаны назад и обрамляли лицо небольшими волнами. Он был подтянут, и его зеленые глаза сияли. Несомненно, он отлично выглядел для своих лет.

— Добрый день, сенатор Даунз, — сказала я, протягивая руку, которую он взял своими двумя руками.

— Не нажимайте на нее, — хихикнул Элистер, игриво ткнув детектива Корзини под ребра. — Она из моих.

Из каких его?

— Я рада, что встретилась с вами сегодня, сенатор, — продолжала я. — Мне бы хотелось, чтобы вы знали, что я не желала причинить вам вред своей работой у Мелани Молоуни. Я была у нее горничной. Ваша дочь, Бетани, считает, что это было актом предательства по отношению к вам, но это было актом отчаяния из-за экономической ситуации.

— О, да. Экономика. Я лично большой поклонник того, как Ронни справляется с экономикой. Хороший мужик этот Ронни. Мы вместе снимались в кино и вместе работали в партии. Нэнси тоже отличная деваха.

— Вы дружны с Рональдом и Нэнси Рейган? — в восторге воскликнул детектив Корзини.

— Конечно. Они много раз были у меня на «Аристократе». Отличные ребята. Хе-хе.

— Детектив, вы хотели поговорить со мной? — спросила я, прерывая эту болтовню.

— Вы можете пройти в мой кабинет, — сказал Корзини. — Я еще пару минут постою здесь с сенатором.

Я зашла в кабинет и оставила дверь открытой. Я услышала, как Корзини сердечно благодарил Элистера за то, что тот нашел время в своем сильно загруженном расписании и пришел в полицейское управление, чтобы ответить на несколько неприятных вопросов о том, где он был в ночь убийства Мелани и какие эмоции испытывал по поводу той книги, которую она о нем написала. Потом я услышала, как Элистер несколько раз хихикнул и сказал Корзини, что, по его мнению, отделение полиции Лэйтона — лучшее местное отделение во всей стране, что он горд тем, что живет в Лэйтоне и платит ему налоги и что он планирует сделать большие пожертвования в Ассоциацию Поддержки Полицейских. Каков козел!

— Теперь, мисс Кофф, — сказал Корзини, когда он, наконец, отлепился от Элистера и вернулся в кабинет, чтобы заняться мной вплотную. — Я хочу спросить вас о тех людях, которые приходили в дом мисс Молоуни. Что вам известно о перечисленных в этом списке?

Он протянул мне лист бумаги. Несколько имен были мне знакомы: Джейсон Рот, приятель Мелани по «Стар»; Арлен Малкан, который периодически выполнял ее поручения; Кармен Кордеро, ее машинистка; и, конечно, Тодд Беннет, ее помощник-великомученик.

Я рассказала Корзини то немногое, что знала об этих людях. После этого он дал мне еще один список.

— А как насчет этих имен? — спросил он.

На втором листе были перечислены те, кого Корзини считал врагами Мелани. Среди прочих, там содержались имена тех, кого цитировала та самая статья из журнала «Вэнити Феар». Например, Рон Делано, ее первый муж, от которого она ушла к Скотту Вайтхрсту, вечно безработному актеру, ставшему ее вторым мужем. После того как она выкинула и его, он стал ежемесячно получать от нее алименты в размере пятидесяти тысяч долларов. Затем шел Мел Саскинд, литературный агент, от которого она переметнулась к более крупному агенту в «Ай-Си-Эм», а так же Роберта Карр, бывшая издательница Мелани, платившая ей по три миллиона долларов за книгу. Ее Мелани сменила на другого издателя, предложившего пять с половиной миллионов за биографию Элистера Даунза. Я решила, что Корзини прочитал «Вэнити Феар» и решил узнать побольше об этих людях. Но я не могла помочь ему в этом. Я была просто горничной Мелани. Что я могла знать? Я знала только то, что Тодд был прав — множество людей ненавидело Мелани. Но достаточно ли было этой ненависти, чтобы убить ее? Думаю, что все эти недовольные бывшие агенты, издатели и мужья, которых Мелани так или иначе обидела, были не просто недовольны.


Возвращаясь домой после встречи с детективом Корзини, закончившейся тем, что он еще раз предупредил меня не покидать город, я включила радио. Главной новостью было то, что сегодня в четыре часа дня Элистер Даунз собирается созвать пресс-конференцию, чтобы прокомментировать убийство автора его биографии. Кроме того, он собирался дать отпор непристойным заявлениям бульварных газетчиков о том, что несет некую ответственность за смерть Мелани Молоуни. Ого, подумала я. Мне не терпелось услышать, что же скажет старина Элистер. Я молила только о том, чтобы пресс-конференцию показали по телевизору, чтобы я своими глазами увидела, как будет вытанцовывать этот учитель танцев.

Мои молитвы были услышаны, и пресс-конференцию обещали показать в одиннадцатичасовых новостях.

— Хочешь приехать посмотреть, как твой любимчик будет заниматься самобичеванием на экране телевизора? — спросила я Кулли, дозвонившись до него на «Марлоу». — Мы сможем доесть плов из цыпленка.

— Принимается. Уже выезжаю.

Я приняла душ и переоделась в светло-коричневые вельветовые джинсы, шоколадного цвета водолазку и побежала на кухню, чтобы разогреть цыпленка. Неожиданно для себя я обнаружила, что напеваю. Я никогда не относилась к тому типу людей, что любят напевать себе под нос. Но именно этим я и занималась — напевала песню из репертуара братьев Эверли «Все, что мне осталось, это мечтать». Дело в том, что я была счастлива. Моя жизнь превратилась в настоящее дерьмо, но я была счастлива. У меня не было мужа, работы, денег, мой дом мне больше не принадлежал, но я была счастлива. Мысль о том, что я проведу этот вечер с Кулли, наполняла меня радостью.

Когда раздался звонок в дверь, мое сердце забилось. Я бросилась к двери и открыла ее для Кулли.

— Привет, — сказал он. — Это тебе.

Он вручил мне красиво упакованную коробку. Конфеты, догадалась я. Коробка от «Уитмена». Подарок не слишком светский, но сделанный со вниманием. Я вспомнила, как Сэнди презирал тот шоколад, который продается в аптеках. Для него существовал только сорт «Годива» или ничего.

— Разверни, — сказал Кулли, заходя в дом и вешая свою лыжную куртку на вешалку. После этого он поцеловал меня в макушку.

Я развернула упаковочную бумагу и, к своему удивлению, обнаружила не конфеты, а дневник в коричневом кожаном переплете с защелкой и ключиком.

— Ты сейчас переживаешь трудные времена, — пояснил он. — И я подумал, раз уж ты писательница, ты могла бы описать все, что с тобой происходит. Попробуй.

Я была так тронута, что, по правде говоря, не знала, как на это реагировать. Что я сделала, чтобы заслужить такого человека, как Кулли? Я была недостаточно хороша для него. Он был слишком хорош для меня. Он вообще был слишком хорош, чтобы быть настоящим.

— Огромное тебе спасибо, — наконец сказала я и обняла его. — Спасибо за то, что сделал меня такой счастливой.


Мы с Кулли доели цыпленка, вымыли посуду и поднялись наверх, в спальню, чтобы посмотреть, как Элистер Даунз будет отплясывать в вечерних новостях. Ну, это было то еще шоу!

— Леди и джентльмены из средств массовой информации, — начал Элистер. — Леди и джентльмены Лэйтона. Леди и джентльмены Соединенных Штатов.

— Ну, ты даешь, — одновременно пробормотали мы с Кулли и рассмеялись.

— Добро пожаловать в мой дом, «Вечность». — Элистер стоял на пороге своего дома. Рядом с ним находилась Бетани, а у их ног толпились репортеры и фотографы. При каждом слове из его рта вырывалось облачко пара, так как стоял морозный февральский день. — В свете того, что меня и мое окружение попросили дать нечто вроде публичного комментария по поводу смерти Мелани Молоуни, я решил сделать следующее заявление: я не знал мисс Молоуни лично и не читал ни одной из ее книг, но я с уважением отношусь к ее литературному успеху и глубоко опечален этим безвременным уходом из жизни. Я выражаю самые искренние и сердечные соболезнования ее семье и друзьям. Я также хочу предложить со своей стороны любую необходимую поддержку отделению полиции Лэйтона, отделению, которое, несмотря на то, что не является очень большим, заслуживает огромной признательности со стороны системы правоохранения нашей страны. Я уверен, что полиция Лэйтона в самые короткие сроки обнаружит того, кто напал на мисс Молоуни, и передаст его в руки закона. Благодарю вас, леди и джентльмены, за то время, которое вы уделили мне. Я также благодарю Господа за то, что он дает нам силы двигаться вперед в это время печали и скорби.

Мы с Кулли посмотрели друг на друга и пожали плечами.

— А что мы от него ждали? Что он признается в том, что убил ее? — спросил он.

— А ты думаешь, что он действительно это сделал? — сказала я. Эта мысль потрясла меня. Элистер был, конечно, большой задницей, но убийцей? В конце концов, он же был сенатором Соединенных Штатов. — Я знала, что ты считаешь его аморальным типом, но думала, что это из-за его принадлежности к республиканцам.

— Тс-с-с. Послушай. Они задают ему вопросы.

Я снова обратила свое внимание на экран. Элистер собрался было уйти от репортеров в свой дом, но они начали задавать ему вопросы.

— Сэр, где вы были в ночь убийства?

— Вам не терпится взглянуть на книгу Молоуни о вас?

— Вы знаете, о чем там написано?

Элистер с улыбкой помахал рукой всем, кто задавал вопросы, и сказал:

— Леди и джентльмены, наша доблестная полиция располагает всей необходимой вам информацией. Мне было очень приятно увидеть вас всех. Приятного вам дня. Хе-хе.

Элистер вошел в дом, Бетани проследовала за ним. Новости продолжили рассказ о других событиях дня.

— Что ты об этом думаешь? — спросила я Кулли, выключив телевизор. Мы лежали на кровати, уперевшись спинами в подушки.

— Я думаю, что он сукин сын, способный на все.

— Но почему? Потому, что у него есть деньги и власть? Потому, что он большая шишка в яхт-клубе Сэчем Пойнт, в котором твой отец работал по найму?

— Пэдди Харрингтон был в десять раз больше человеком, чем этот Элистер Даунз, — резко отозвался Кулли.

— Эй. Я и не говорила, что это не так. Я уверена, что твой отец был замечательным человеком. Я просто пытаюсь понять, за что ты обижен на Элистера.

— Прости, мне не хотелось орать на тебя.

— Если бы я больше знала о тебе, мне было бы понятнее. Расскажи мне о своей жизни в яхт-клубе.

— Хорошо. Но сначала я расскажу тебе о моем отце. Его уничтожило то, что он приехал в эту страну и начал работать на таких людей, как Элистер.

— Я слушаю тебя.

— Как я тебе уже рассказывал во время нашего первого ужина на яхте, Пэдди приехал с острова Уайт.

— Я помню.

— Остров Уайт — центр мореплавания в Англии. Оттуда стартуют гонки на Адмиральский кубок, а также Большая Регата — самая престижная из четырех регат. Перед войной мой отец плавал на самых больших и быстрых яхтах в этих гонках. Его просто с руками отрывали, так как он был очень опытным и пользовался большим уважением. Он работал там и тогда, когда на трон взошел король Георг. Его приглашали на праздники, в которых участвовал сам король. Благодаря работе на лодках, он вел достойный образ жизни, как и его отец. А потом началась Вторая мировая война.

— И что случилось?

— Он записался в военно-морской флот и как раз ждал назначения, когда произошла пресловутая стычка англичан и немцев у Дюнкерка.

— Мои знания по истории слегка поблекли. Освежи мою память.

— Дюнкерк — это морской порт на северном побережье Франции недалеко от бельгийской границы. Весной 1940 года около трехсот тысяч английских и французских солдат были прижаты к побережью наступающими немецкими войсками. Их единственным спасением было переплыть канал, но флот тогда тоже воевал и не мог им помочь. Когда немцы приблизились вплотную, англичане наспех сколотили армаду из гражданских судов. Рыболовецкие лодки, прогулочные, небольшие грузовые суденышки — были задействованы все мало-мальски подходящие плавсредства. И этот импровизированный флот спас британские войска и переправил их через канал.

— Твой отец участвовал в эвакуации?

— Да, участвовал. Он был одним из организаторов и сам управлял одной из лодок. После этого он остался во флоте и прослужил до сорок шестого года.

— Так он был героем.

— Да, был. А потом все полетело в тартарары. Когда он демобилизовался, в экономике Великобритании царил настоящий кавардак. Регаты были приостановлены, и спрос на моряков в Европе стал незначителен. Он был героем-мореплавателем и героем войны, Но он не мог заработать на жизнь. Поэтому, когда он узнал о том, что в Штатах у моряков больше возможностей, то приехал сюда.

— И начал работать в яхт-клубе?

— Да, все в том же сорок шестом. Ему было за тридцать. Он считал везением то, что смог стать инструктором по управлению лодками в яхт-клубе Коннектикута. Он тогда еще не знал, что его ожидало.

— Но ведь это было совсем неплохо, не так ли? В конце концов, Сэчем Пойнт прекрасный клуб.

— Да, он был совсем неплохим. Как я уже говорил, он встретил в нем мою маму. Они жили в небольшом коттедже на территории клуба. Их дом был отгорожен от клуба проволочной изгородью. Вначале мой отец очень любил свою работу. Лодки и моряки были нужны ему как воздух. Но сама работа была дерьмовой. Членам клуба совсем не требовался тренер, чтобы учить их испорченных и зажравшихся детей плавать на лодках. Им была нужна сиделка. Люди, которые входили в клуб, не интересовались этим спортом. Они его даже не любили. Лодки были нужны им исключительно для показухи. А отец был их ручной обезьянкой из Англии. «Пэдди, мой мальчик», говорили они. Они всегда называли его «мальчик», хотя ему было уже за сорок. «Пэдди, не отвезешь ли мою жену и детей на небольшую прогулку?» Или: «Пэдди, проследи, чтобы на моей лодке был достаточный запас Тенкверея»[52]. Или: «Пэдди, тебе не нужно приходить сегодня вечером на шашлыки. Это будет частная вечеринка — только для членов клуба». Я просто не понимаю, как он мог выносить это так долго. Хотя, на самом деле, я это знаю.

— И как же?

— Он очень много пил.

— Для тебя это было нелегко.

— Да.

— Почему же он не бросил клуб и не вернулся с тобой в Англию?

— Он влюбился.

— О!

— Вот тут-то на сцене и появился твой дружок Элистер. И, если ты не возражаешь, я бы оставил рассказ об этом до следующего раза. Я здорово устал. У меня завтра будет тяжелый день — предстоит сфотографировать два дома.

Кулли поднялся с кровати и потянулся.

— Можно я проверю свой автоответчик? — спросил он.

— Конечно. Телефон там.

Я спустилась вниз, чтобы приготовить чашку чая. Вернувшись, я обнаружила, что Кулли уже разделся и лежит в постели.

Я тоже разделась и залезла к нему под одеяло, оставив чашку с чаем на столике.

— Все в порядке? — спросила я. — Похоже, у тебя немного испортилось настроение.

— Прости. У тебя и так полно забот. Не хватало и мне еще превратиться в брюзгу.

— Я знаю способ излечить тебя от брюзгливости, — игриво сказала я. Я поцеловала его в губы и прижалась своим обнаженными телом к его. Потом я дотронулась до его члена. Он был мягким. — Скоро вернусь, — прошептала я и погрузилась под одеяло. Я сжала губами его вялый пенис и начала яростно сосать его.

— М-м-м-м, — застонал он через несколько секунд. — Я становлюсь все менее брюзгливым с каждой минутой.

— Мня это радует, — промычала я. Довольно трудно говорить внятно, когда мужской член доходит чуть ли не до середины твоего горла.

Я продолжила массаж губами ставшего уже твердым, как камень, члена Кулли. Рукой я ласкала его мошонку. Его дыхание участилось, он начал вращать нижней частью тела.

— Быстрее, быстрее, — неожиданно простонал он.

О, Господи, подумала я. Он хочет кончить мне в рот. С моим первым мужем я никогда не занималась оральным сексом. А в те несколько раз, когда я проделывала это с Сэнди, он предусмотрительно вынимал свой член из моего рта и предпочитал, чтобы я закончила дело руками. Но на этот раз для меня все было внове. Все было так необычно, открыто и увлекательно. Я не стану увиливать и не отступлюсь. Я не лишу Кулли того, что, согласно информации, полученной мной по телевидению и из соответствующих книг, являлось наивысшим наслаждением для мужчины — получить разрядку во рту своей возлюбленной.

И я начала сосать все быстрее и быстрее. Вверх-вниз. Вверх-вниз. Меня совершенно не; мутило.

— О, Господи! О, Господи! Я… ааааааа!

Издав звук «ааааааа», Кулли выбросил струю расплавленной лавы.

Давай, глотай, ты, дерьмо цыплячье, подстрекала я сама себя. Вряд ли это по вкусу хуже той жирной маринованной селедки, которой твоя мама пичкала тебя в детстве.

Я сосчитала до трех и проглотила сперму Кулли. Это и близко не было похоже на маринованную селедку. На самом деле, сперма напомнила мне очень кислые лимонные меренги.

Чувствуя большое удовлетворение и не меньшую гордость за себя, я вылезла из-под одеяла и улеглась на подушку рядом с Кулли.

— Спасибо тебе, — прошептал он и поцеловал меня в губы. — Я могу как-нибудь отблагодарить тебя?

— Да, но ты же сказал, что устал, что утром тебе предстоит сфотографировать два дома.

— Утро вечера мудренее, а сегодня я еще не закончил все свои дела.

И это было правдой.

Глава 13

— Не хочешь пойти со мной на работу сегодня? — спросил Кулли, когда мы пили кофе в моей кухне. — Я буду фотографировать для агентства по продаже недвижимости один дом в порту Лэйтона неподалеку от того мавзолея, который Элистер Даунз называет домом.

— Рядом с «Вечностью»?

— Почти.

— А я не помешаю?

— Не-а.

— А как же телерепортеры и полицейские детективы, которые, похоже, следуют за мной по пятам?

— А пошли они на…


Мы отправились в порт на «джипе» Кулли. Стояло солнечное и морозное утро. Февраль близился к концу, и настроение мое было приподнятым. Меня радовала возможность увидеть Кулли за работой.

— Видишь, Сонни? — сказал он, указывая в окно. Мы ехали по дороге, с которой открывался прекрасный вид на порт. — Дом, который нам предстоит снимать, — следующий за «Вечностью».

Мы уже подъезжали к дому Элистера, когда по его подъездной дорожке пронесся черный «кадиллак». — Кулли, смотри! Эта машина сейчас врежется в нас! — закричала я.

Кулли резко повернул влево и увернулся от машины, которая едва не врезалась в нас с той стороны, с которой сидела я. Мы остановились на тротуаре встречной полосы, в то время как водитель «кадиллака», не останавливаясь, поехал дальше.

— Черт, повезло нам, — сказал Кулли, роняя голову на руль и пытаясь прийти в себя. — С тобой все в порядке?

Я была потрясена, но не тем, что едва не попала в аварию. За рулем машины, которая в нас едва не врезалась, сидела моя мама, либо человек, невероятно на нее похожий. От осознания этого голова моя пошла кругом.

— Кулли, ты заметил водителя этого «кадиллака»? — спросила я.

— Не четко. Единственное, что я видел, это была женщина.

— Да, и я почти уверена, что это моя мать.

— Да что твоей матери делать в доме Элистера Даунза? Ты никогда не говорила, что они друзья.

— Они и не друзья. Именно поэтому все это так странно.

— У твоей матери черный «кадиллак Севиль»?

— Да.

— Хорошо. Но это еще ничего не доказывает. У многих есть «кадиллаки». Твоя мать плохо водит машину?

— Нет. Она хороший водитель.

— Да, но эта женщина едва не врезалась в нас. Так что это, скорее всего, не твоя мать.

— Говорю тебе, это была моя мать. Ты видел дым в салоне той машины? Моя мать курит сигареты одну за другой. Она и шагу не сделает без пачки «Винстона».

— Ну хорошо, это была твоя мама, и она не такой уж хороший водитель, как ты думала. Но что она делала в доме Элистера?

— А вот в этом, мой дорогой, мне как раз и хочется разобраться.

За одиннадцать лет моей работы в газете мама ни разу даже намеком не дала мне понять, что знала или когда-либо встречала сенатора Даунза. Напротив, она частенько интересовалась у меня, что он был за человек, что я о нем думаю, встречается ли он с женщинами и тому подобное. Так какого же черта она, сломя голову, неслась из его дома в десять часов утра? В конечном счете, я была заинтригована.

— Хочешь, поедем за ней до ее дома, и ты спросишь, что она там делала? — предложил Кулли.

Я бы с радостью согласилась, но Кулли надо было сфотографировать дом, и я не хотела, чтобы он опоздал из-за меня.

— Я позвоню ей, как только приеду домой, — сказала я, думая о том, сколько времени займет съемка и как долго я смогу вытерпеть это неведение по поводу того, что же ответит моя мама.


Дом, который предстояло фотографировать Кулли, был особняком в колониальном стиле или стиле Тюдор. Лучше всего его можно было охарактеризовать как «современный замок». Это был большой отштукатуренный дом, площадью не менее двадцати пяти тысяч квадратных футов, построенный в наше время, но выглядевший так, будто возник из средневековья.

— Кому нужен дом с башнями? — удивился Кулли, выгружая из машины свое снаряжение. — Неужели люди не понимают, что это Коннектикут и стены с бойницами здесь совершенно ни к чему?

Я рассмеялась:

— Будь терпимее. Не у всех такой безупречный вкус, как у тебя.

— Вкус здесь ни при чем. Все дело в доходах.

Кулли не шутил. Даже я, бывшая принцесса королевства благосостояния, была поражена показным богатством этого места. Между прочим, владельцы назвали свой дом Колоссом.

— И за сколько продают эту безделицу? — спросила я.

— За шесть миллионов.

— Ты шутишь? Да он занимает площадь не более акра.

— Это так, но все дело в доме. Подожди, увидишь сама.

Кулли оказался прав. Этот дом был просто невероятен. Куда бы я ни посмотрела, всюду мрамор, зеркала, позолота и еще больше мрамора, зеркал и позолоты. Комнаты были огромными, потолки — не ниже двадцати футов. В кухне стояла не одна, а целых три электрических плиты, три посудомоечных машины и три холодильника с морозильными камерами. Из прихожей можно было пройти не в одну, а в две туалетные комнаты для гостей: одна — женская, а другая, поменьше, мужская, которая еще называлась «оружейной комнатой». В каждой из них был камин. На втором этаже располагалась хозяйская спальня, в которую вела мраморная лестница вдоль целиком застекленной стены. К спальне примыкало три ванных комнаты, плюс туалет, студия, три каминных комнаты и полностью оборудованный внутренний бассейн. На третьем этаже, куда можно было подняться на лифте, располагались три спальни, каждая с ванной и камином, пять комнат для горничных с ванными, большая кухня и курительная комната.

— Уфф! Я больше не могу, — сказала я, когда мы с Кулли закончили осмотр. Владельцами дома была весьма напряженно державшаяся, хорошо одетая пара. Оба, и муж, и жена работали. Они сказали, что им обоим надо отлучиться на деловую встречу, но во время ленча они вернутся и проверят, как идут дела.

— Что это они решили продать свою лачугу? — спросила я. — Им стало в ней тесновато?

— Они купили этот дом в бесшабашные восьмидесятые. А теперь у них наступили перебои с деньгами, как и у тебя.

— Они оба работают, кажется, брокерами?

— Так было. Теперь они оба потеряли работу.

— Тогда на какую же встречу они так спешили?

— Это собрание оказавшихся не у дел «белых воротничков» Лэйтона. Ну, ты понимаешь, группа поддержки тех, кто потерял работу.

— Ого! Откуда ты все это знаешь?

— Мне сказал об этом агент. Настоящие агенты по торговле недвижимостью знают все о личных делах своих клиентов и не делают из этого секрета.

Теперь понятно. При мысли о том, сколько всего обо мне могла порассказать Дженет Клейборн, я содрогнулась.

Нынешним утром Кулли должен был сфотографировать громадную гостиную этого Колосса. В ней, не подумайте, что я шучу, было, по крайней Мере, семьдесят пять предметов мебели всех времен и стилей. Кресла, столы, диваны, — список был бесконечным. В гостиной также находилось множество очень больших статуй обнаженных женщин, чьи груди так сильно выдавались вперед, что об них трудно было не удариться. Но самой большой трудностью для фотографа являлись зеркала. Они были повсюду, даже над камином.

— Как же мне снимать эту комнату? Ведь где бы я ни расположил освещение, обязательно будет отражение, — недоумевал Кулли.

Я пожала плечами.

Следующие два часа Кулли посвятил перестановке мебели, возне с лампами и попыткам сделать фотографии без отраженного света. Могу сказать, что он был полностью измотан, когда повалился на один из диванов и сказал:

— Если бы не февраль, я бы сказал, давай наплюем на всю эту ерунду и отправимся в плавание.

Я поцеловала его.

— Сейчас полдень, и солнце переместилось за дом. Это облегчит твою работу?

— Не очень, но я буду стараться. По крайней мере хозяева дома не дышат мне в затылок.

Кулли ошибся. Едва он произнес эти слова, как появились мистер и миссис Экс-Брокеры.

— Мы подумали, — сказал мистер Экс-Брокер, расхаживая взад-вперед перед Кулли. Собрание группы поддержки не сделало его менее возбужденным, — и решили просить вас прийти и сфотографировать гостиную позже.

— Насколько позже? У меня есть и другие дела, — сказал Кулли, которого явно не обрадовало это предложение.

— Около трех часов утра, — сказал мистер Экс-Брокер.

— В три часа утра? Вы что, с ума сошли? — поразился Кулли.

— Мы посмотрели по календарю, — объяснял мистер Экс-Брокер, игнорируя возмущение Кулли. — Сегодня ночью будет полнолуние, и в три часа ночи луна пройдет как раз мимо окон гостиной. Это придаст комнате очень живописный вид. Фотографии будут просто потрясающими.

Мы с Кулли посмотрели друг на друга, не веря своим ушам, и едва сдержались, чтобы не рассмеяться. В глубине души я была возмущена таким идиотским обращением с Кулли. Не удивительно, что он стал таким насмешливым, подумала я. Большинство людей с деньгами действительно сумасшедшие.

— Послушайте, ребята, — с жаром произнес Кулли. — Я сфотографирую вашу гостиную сейчас, а не в три часа ночи! Сейчас! И фотографии будут великолепными, неважно, с лунным светом или без. Глядя на них, все захотят купить ваш дом. О'кей?

Мистер и миссис Экс-Брокеры скривили свои лица.

— Ох уж эти фотографы, — услышала я, как муж пробормотал, обращаясь к своей жене. — Они всегда ведут себя как паршивые примадонны.

Через несколько секунд раздался звонок в дверь. Я выглянула в окно гостиной и увидела под окнами огромный фургон, стоявший прямо перед входной дверью.

Мистер и миссис Экс-Брокеры пошли открывать дверь. В течение нескольких минут мы с Кулли слышали крики и вопли, после чего в комнату вошли четверо мужчин и начали выносить все семьдесят пять предметов мебели и грузить их в фургон снаружи. Мы были заинтригованы.

— Что тут, черт побери, происходит? — спросил Кулли. — Мне надо фотографировать. Как же я смогу это делать, если в комнате не будет мебели?

— Ничего нельзя сделать, — ответил мистер Экс-Брокер. Его верхняя губа дрожала. — Банк выбрал день вашей съемки, чтобы забрать всю мебель.

Мне стало нехорошо. Нехорошо за себя и за этих людей. Мне казалось, что в эту минуту четверо мужчин, посланных банком Лэйтона, выносят мою мебель из усадьбы Маплбарк. На самом деле, это был всего лишь вопрос времени.

— Я вам вот что скажу, — обратился Кулли к несчастным хозяевам более мягко, чем несколько минут назад. — Я приду в три часа ночи и сфотографирую вашу гостиную. Неважно, есть в ней мебель или нет. Мы сделаем художественную фотографию, покажем эту комнату как произведение архитектурного искусства. Это будет прекрасно, о'кей?

Мистер Экс-Брокер был так тронут предложением Кулли, что слезы навернулись у него на глазах.

— Не могу выразить, как я признателен вам, — сказал он. — Если ваши фотографии помогут продать Колосс, вы спасете нам жизнь.

Мужчины пожали друг другу руки. После этого мы с Кулли упаковали аппаратуру и ушли. Когда мы ехали с ним в «джипе» по направлению к Маплбарк, я наклонилась и поцеловала его бородатую щеку.

— Ты молодец, что согласился вернуться в три часа ночи и сфотографировать этот проклятый дом со всеми его башенками и прочим, — сказала я.

— Я дурак, — поправил он меня. — Вместо того чтобы нежиться в три часа вместе с тобой в теплой и уютной постели, я буду бегать с камерой по этому зеркальному монстру. А это глупо!


До съемок Колосса в три часа ночи у Кулли было много дел. Ему надо было выполнить некоторые поручения, встретиться с клиентами, пообедать с другом, поэтому он довез меня до Маплбарк, поцеловал на прощание и пообещал увидеться со мной завтра.

Дома я проверила автоответчик. На нем было записано шесть сообщений. Три из «Каррент Аффеа», в которых меня умоляли рассказать перед камерой «правду об убийстве Мелани Молоуни». Одно от Тодда Беннета, который спрашивал, не рассказывала ли я полиции о его ссоре с Мелани. Одно из Лэйтонского банка и трастовой компании, в котором меня предупреждали, что операции по лишению меня права собственности на дом начнутся через месяц после того, как я просрочу выплаты по закладной. И одно от детектива Корзини, в котором он просил меня еще раз приехать в управление и ответить на несколько дополнительных вопросов.

— Вы все подождете, — вслух сказала я и набрала номер моей матери.

— Алло? — ответила она.

— Привет, мам. Это я. Ты была в доме Элистера Даунза сегодня утром? — Я решила, что лучше сразу перейти к делу, а не вилять вокруг да около.

— Почему ты об этом спрашиваешь?

— Потому что я видела, как ты выезжала по подъездной дорожке его дома. Ты чуть не врезалась в машину, в которой сидела я.

— Дорогая, это же не допрос?

— Отвечай на вопрос. Ты была сегодня утром в этом доме или нет?

— По сути дела, была.

— Зачем? Ты же даже не знаешь этого человека.

— Я сделала это ради тебя.

— О чем это ты?

— О чем я говорю? О том, что вчера вечером мы ужинали с тобой в клубе, и ты сказала мне, что Бетани Даунз уволила тебя из газеты. И я подумала, что пришло время мне вступиться за твои права.

— Я не понимаю.

— Я отправилась к сенатору, чтобы попросить его взять тебя обратно.

— Ты раньше не слишком интересовалась моими профессиональными делами.

— Ты раньше никогда не работала горничной. Горничной! Неужели я могу оставаться в стороне и наблюдать, как моя дочь губит свою жизнь? Элисон, дорогая, я должна была что-то предпринять. И решила, что пора принять больше участия в твоей карьере журналистки. Поэтому я поехала повидаться с Элистером Даунзом.

— Мама, дай мне прийти в себя. Ты считаешь, что я поверю, будто ты просто сняла трубку, позвонила Элистеру, представилась как мать одного из его репортеров — репортера, которого он едва знает — и, после непродолжительной беседы, напросилась к нему в гости?

— Именно так все и было. Мать всегда делает то, что должна делать.

— И он сказал: «Да, конечно, миссис Ваксман. Приезжайте прямо сейчас»?

— Да, так он и сказал. Дорогая, сенатор очень добрый и отзывчивый человек.

Ха-ха.

— И что ты сказала Элистеру? Что он тебе ответил?

— Я сказала ему, что ты — самая талантливая журналистка в его газете, что в клубе все читают твои интервью от корки до корки, что весь город будет недоволен, если он не будет публиковать твои статьи.

— Неужели ты прямо так и сказала? — Я была ошеломлена. Моя мать никогда, повторяю, никогда не интересовалась моей работой, не говоря уже о том, чтобы воздавать мне похвалы.

— И как на это отреагировал Элистер? — спросила я.

— Он был очарователен, просто очарователен. Но, дорогая, он ничего конкретно не пообещал, — сказала она, затягиваясь сигаретой. — Он был ужасно занят. Ты же знаешь, он — сенатор.

— Он был сенатором. — В настоящее время у него было два титула: издатель «Лэйтон Коммьюнити Таймс» и командор в яхт-клубе Сэчем Пойнт. — Так он не сказал, что возьмет меня обратно в газету, верно?

— Он не сказал, что не возьмет.

— А Бетани была с ним?

— Я как раз уходила, когда она приехала.

— Так ты поэтому на такой скорости вылетела из его владений? Если это так, то я тебя понимаю. По-моему, она далеко не подарок в общении.

— В общении? Да, это так.

— Ну, я даже и не знаю, что сказать. — Я замолчала. Ругать ли мне мою маму за то, что она вмешалась, или поблагодарить за помощь? Я все еще сомневалась в ее искренности насчет причины визита к Элистеру, но если эта встреча поможет мне вернуть работу, мама заслуживала благодарности.

— Тебе не надо ничего говорить, — сказала она. — Я просто хочу, чтобы ты знала — твоя мама всегда на твоей стороне.

Может быть, она действительно близко к сердцу принимала мои заботы. Может быть, наши отношения мать — дочь вступали в новую фазу, где будут царить доверие, взаимное уважение и поддержка.

— Конечно, я не смогу помогать тебе всегда в буквальном смысле этого слова, — добавила она. — Я старею, время, отведенное мне, уходит. — Она затянулась своей сигаретой. — Именно поэтому тебе так важно получить назад эту твою работенку в газете.

Мою работенку. Настроение мое упало.

— Понимаешь ли, дорогая, — продолжала она, — сотрудничество с «Коммьюнити Таймс» обеспечивает человеку видное положение в нашем городе. Это прекрасный способ привлечь к себе внимание других людей. Тех, кто сможет помогать тебе, когда меня не станет.

— Других людей? Ты имеешь в виду мужчин? — Кажется, я начинала понимать, куда клонила моя мама. Она заботилась вовсе не о моей карьере, а о тех состоятельных мужчинах, которых я могла бы подцепить, используя эту работу.

— Да. Мужчин со средствами. Мужчин типа Сэнди. Не забывай, что ты встретилась с ним именно благодаря работе в газете.

— Не забуду.

— И не забывай, о чем я твердила тебе еще с тех пор, когда ты была девочкой. Деньги — это безопасность. Деньги — это буфер, защищающий от любых ударов. Деньги — это… ну, ты знаешь мою жизненную философию. Важно не кто ты, а что у тебя есть.

Что вы делаете, когда ваша мать излагает вам свою жизненную философию словами «важно не кто ты, а что у тебя есть»? Вы вешаете трубку, пытаетесь ей что-то доказать или приходите к печальному заключению, что, что бы вы ни делали, она этого не поймет?

— Мам, кто-то звонит в дверь. Мне надо идти. — Я выбрала этот вариант.


Ответив на звонки, записанные моим автоответчиком (кроме звонка от детектива Корзини), я приготовила себе поздний ленч и, оглядев дом, пришла к выводу, что горизонт чист и я наконец-то могу почитать рукопись Мелани. Я бегом бросилась в гараж, вытащила из машины всю эту тысячу или около того страниц и отнесла их в свою спальню. Взяв первые пятьдесят страниц, я улеглась в постель и возбужденно облизнулась. О'кей, Мелани, подумала я. Давай-ка посмотрим, что ты там накопала про Элистера и кто мог убить тебя, чтобы это не всплыло на поверхность.

Судя по оглавлению, биография была разделена на три главных раздела, каждый из которых был посвящен важному периоду жизни Элистера П. Даунза. Один раздел описывал его карьеру в кино, другой — в политике, а третий назывался просто — «Личная жизнь».

Я читала медленно, сладострастно пережевывая каждое слово, стараясь не пропустить ни одной детали, ни одного намека. К пяти часам я прочитала только четверть раздела о годах Элистера в Голливуде и была поражена обилием грязных фактов в нем и тем, насколько грязен был сам герой книги.

Самым большим откровением было то, что, когда Эл Дауни впервые приехал в Голливуд, он завязал дружбу с одним головорезом по имени Фрэнки Фуккато, человеком, который позднее стал одним из самых легендарных мафиозных донов Америки. Эта тема была достойна того, чтобы стать предметом обсуждения в ток-шоу по всей стране. По данным Мелани, эта дружба между Элистером и Фуккато продолжалась и по сей день. И именно благодаря связям с мафией Элистер получал первые роли в фильмах, а позднее попал в Сенат.

Элистер — член мафии? Командор яхт-клуба Сэчем Пойнт, самый почитаемый житель Лэйтона — гангстер? А не могла ли мафия нанести удар Мелани, чтобы заставить ее замолчать и тем самым защитить своего человека?

Я собралась было продолжить чтение, когда раздался звонок в дверь. Черт! Я не могла допустить, чтобы кто-то обнаружил у меня рукопись.

Я собрала страницы и отнесла их вниз, в физкультурный зал, где и спрятала в углу сауны. После этого я закрыла дверь в сауну и побежала взглянуть на непрошеного визитера.

— Мисс Кофф, ваша почта, — сказал мужчина, который стоял у моей двери с охапкой писем, газет и журналов. Весь его вид не оставлял сомнений в том, что он работник американской почты.

— А что случилось с моим почтовым ящиком? — спросила я. — Почему такой сервис?

— Мне просто хотелось помочь, — ответил он. — Можно я войду и положу все это?

Как только он начал входить в прихожую, я заметила мини-магнитофон в кармане его «униформы».

— Еще один шаг, и я вызываю полицию, — сказала я, выхватывая магнитофон из его кармана и помахивая им перед носом мнимого почтальона.

— Эй! Отдайте это, — закричал он. Маска веселого почтальона слетела, обнажив нахального телевизионщика с манерами завзятого представителя бульварной прессы.

— Я вам вот что скажу, — сказала я. — Давайте меняться. Вы отдаете мне мою почту и убираетесь отсюда ко всем чертям, а я отдаю вам магнитофон и не звоню в полицию.

Он бросил почту на порог и стал ждать, когда я отдам ему магнитофон. Я этого не сделала. Вместо этого я наклонилась, подняла почту, а потом забросила магнитофон в заснеженные заросли рододендронов.

— Зачем вы… вы, — задохнулся он, грозя мне кулаком. — Вы сказали, что отдадите мне его!

— Я солгала, — сказала я и захлопнула дверь.


Я отнесла почту в дом и положила ее на кухонный стол. Инстинктивно, забыв о том, что больше не пишу для «Коммьюнити Таймс», я первым делом взяла последний номер этой газеты. Заголовок первой страницы гласил: НОВАЯ ИНФОРМАЦИЯ О СЛУЧИВШИМСЯ С МЕЛАНИ МОЛОУНИ.

В статье говорилось о том, что полицейское расследование убийства Мелани Молоуни, которое возглавляет детектив Джозеф Корзини, идет полным ходом. Согласно статье, причиной смерти стал сердечно-сосудистый приступ или, говоря по-другому — аневризм мозга. Полиция предполагала, что Мелани получила удар по голове сзади, когда сидела за столом. Удар был достаточно сильным, она ударилась лбом об стол и рассекла череп спереди, что, в свою очередь, вызвало аневризм. В настоящее время полиция занималась поисками предмета, послужившего орудием убийства.

Далее в статье сообщалось, что практически все, с кем в своей жизни встречалась Мелани, были или будут допрошены детективом. «Среди жителей Лэйтона, с которыми уже побеседовал детектив Корзини», говорилось в статье, «фигурируют Элисон Кофф, домработница мисс Молоуни, Тодд Беннет, ее помощник, а также издатель «Коммьюнити Таймс» Элистер П. Даунз, герой ее готовившейся к выходу книги. Из всех троих только сенатор Даунз смог предоставить доказательства того, где он находился в ночь убийства. Мисс Кофф и мистер Беннет заявили, что в ту ночь они находились у себя дома, но больше никто не может подтвердить их алиби. Сенатор Даунз, со своей стороны, сказал, что провел эту ночь дома у своей знакомой. Эта женщина подтвердила, что сенатор провел в ее обществе всю ту ночь. Так что сенатор Даунз находится теперь вне подозрений».

Так, значит, в ночь убийства Мелани он был со своей подружкой. А, может быть, он нанял кого-то другого стукнуть злосчастную писательницу по башке? Как мафия расправляется с неугодными людьми? Я пришла к выводу, что все возможно. Даже в пригороде.

И кто была эта «знакомая»? Почему ее имя не упомянули? Может быть, потому, что Элистер попросил Корзини не делать этого? Элистер всегда получает то, что просит.

Тон статьи совершенно вывел меня из себя. Да как эта газета посмела печатать предположения, что я или Тодд связаны с убийством? Стоит ли после этого говорить о беспристрастности журналистов и о недопустимости клеветы!

Естественно, подписи под статьей не было. У Бетани не хватило духу поставить свое имя под этим пасквилем, но я-то знала, что это ее рук дело. Ее липких от пончиков рук.

* * *

Я отложила газету, чтобы перезвонить детективу Корзини. Оборот, который приняло расследование, проводимое им, начинал меня нервировать. Я понимала, что мне надо найти адвоката, причем хорошего адвоката. Но чем мне ему платить? В случаях, связанных с убийством, адвокатская контора «Якоби и Мейерз» навязывала своим клиентам адвокатов далеко не первого класса. А после того, как высокооплачиваемый адвокат объегорил меня с подписанием жульнического брачного контракта, эта братия перестала входить в круг уважаемых мною лиц. Я даже не могла решить, кто хуже — адвокаты или стервятники-журналисты, разбившие лагерь перед, моим домом.

— Корзини, — услышала я голос в телефонной трубке.

— Это Элисон Кофф. Я получила ваше послание, в котором вы говорите, что у вас есть еще вопросы ко мне. Честно говоря, я уже рассказала вам все, что знала о Мелани и о том дне, когда она умерла.

— Вам придется еще раз приехать в управление. Надо провериться на наркотики. Мы сделаем вам анализ мочи и другие анализы.

— Наркотики? Я никогда в жизни не употребляла наркотики! — Ну, не то чтобы никогда. Думаю, не стоит брать в расчет марихуану и гашиш, которые я курила в колледже.

— Вы не обязаны проходить эти тесты, мисс Кофф. Это ваше право. Но будь я на вашем месте, я бы сделал это. Хотя бы для того, чтобы не запачкать свою репутацию.

— Конечно, я пройду их. Я всеми силами стараюсь помочь вашему расследованию.

— Хорошо. Нам также понадобятся образцы ваших волос.

— С кондиционером или без?

— Что вы сказали?

— Я сказала: «Я и мои волосы, мы скоро прибудем».


Мой «порше» продрался сквозь заслон репортеров, облепивших мой дом, и выехал на улицу. Интересно, когда эти стервятники поймут, что я не желаю разговаривать с ними, и уберутся отсюда? Потом я задумалась о том, когда же, наконец, моя жизнь войдет в нормальное русло. И что такое «нормальность»?

В полицейском управлении я обнаружила такой же заслон из репортеров, облепивших, на сей раз, кабинет детектива Корзини.

Когда детектив открыл дверь, они забросали его вопросами и начали совать свои микрофоны. Корзини наслаждался каждой минутой такого обращения.

— Правда ли, что эксперты обнаружили наркотики на месте преступления?

— Была ли Мелани Молоуни наркоманкой?

— Ее убил тот, кто продавал ей кокаин?

Я слушала все это и не верила своим ушам. Мелани и кокаин? В это невозможно было поверить. Конечно, она все время была напряженной и раздражительной, но я считала это следствием либо запора, либо менопаузы, либо просто дурного характера. Мне никогда не приходило в голову связать ее кошмарное поведение с наркотиками.

Кроме того, она была помешана на своем здоровье. Она не пила, не курила и регулярно занималась в спортзале своего дома. Может быть, ее убийца был наркоманом, но она не была таковой, в этом я была уверена. А может, те мафиози, которых нанял для ее убийства Элистер Даунз, случайно просыпали на ее стол кокаин.

— Что там с этими наркотиками? — шепотом спросила я у одного из репортеров.

— В полицейском сообщении для прессы, сделанном сегодня утром, говорится, что, возможно, на столе Мелани был обнаружен кокаин, — просветил он меня.

— Почему вы говорите «возможно, обнаружен кокаин»? Они что, не уверены в этом?

— Им требуется отослать образцы на анализ.

— И сколько это займет времени?

— Может быть, недель шесть. Их направят в центр экспертизы штата, в Мериден.

— Шесть недель? Да к тому времени убийца Может быть уже в Бейруте.

Репортер озадаченно взглянул на меня.

— А зачем убийце уезжать в Бейрут? Вы думаете, что он ливанский террорист?

— Нет, я просто пошутила.

— А-а. Дошло.

— Вот и прекрасно. — Этому парню явно требовалось поднять настроение. — Это напомнило мне еще одну шутку, — сказала я. — Вы находитесь в одной комнате с серийным убийцей, террористом и адвокатом. У вас ружье, в котором только две пули. Что вы будете делать?

— Не знаю.

— Стрелять в адвоката дважды.

Снова озадаченный взгляд.

— Не обращайте внимания, — сказала я репортеру. — В конце концов, это не так уж смешно.

Мне не следовало шутить. Может быть, я была грубовата, пошутила невпопад, или этот парень был большим любителем адвокатов. У меня были более серьезные проблемы, о которых следовало волноваться. Мне предстояло пописать таким образом, чтобы не оказаться замешанной в убийстве Мелани. Кто сказал, что пригородная жизнь скучна?

Глава 14

— Как насчет того, чтобы я пригласил тебя сегодня вечером на ужин? — спросил Кулли. Мы уже полчаса болтали по телефону, рассказывая Друг другу о том, какие ужасы нам пришлось пережить. Я делилась с ним впечатлениями о сдаче мочи на анализ в полицейском управлении, а он рассказал, чем все закончилось с мистером и миссис Экс-Брокерами. Оказывается, после того, как он сделал фотографии гостиной в лунном свете в три часа ночи, они настояли на том, чтобы он дождался рассвета и оценил эту комнату по-настоящему.

— Мистер Харрингтон, ваше предложение принимается. Но я не жду от вас подарков или поездок. Я теперь не из таких.

— Понял. Однако, думаю, если вы перекусите у Макгавина, это не слишком скомпрометирует вашу вновь обретенную независимость?

— Не скомпрометирует. Заезжай за мной через час.


Я с трепетом ждала этого вечера с Кулли. Мое волнение объяснялось еще и тем, что утром я смогла прочитать еще одну главу рукописи Мелани. Так как рукопись была спрятана в сауне, я решила убить одним выстрелом двух зайцев и почитать, пока парилась. К несчастью, чтение оказалось таким увлекательным, что я пересидела в парилке и едва не лишилась чувств от теплового удара.

Во второй главе, где речь шла о политической карьере Элистера, Мелани недвусмысленно заявляла о том, что в начале пятидесятых, когда Даунз вот-вот должен был стать сенатором, оставаясь при этом звездой Голливуда, он шпионил для правительственной комиссий Джозефа Маккарти. Он докладывал комиссии о коммунистах в среде его друзей-актеров, чем разрушил судьбы многих известных американских представителей шоу-бизнеса. Кроме того, Мелани писала, что он тайно поддерживал и был активным участником различных группировок, которые боролись за права белых. И истинной причиной его ухода из Сената было то, что связи с этими группировками должны были стать достоянием гласности.

Я была в шоке. Несомненно, Элистер относился к консервативным республиканцам. Но участник «охоты на ведьм» Маккарти и борец за верховную власть белых? Если то, о чем говорила Мелани, было правдой, этот человек просто монстр! И думать нечего, что мафия убила Мелани. Элистер мог вполне сделать это собственноручно. Есть у него алиби или нет, он вполне мог шарахнуть ее по башке, чтобы она не уничтожила его репутацию. Может быть, он вовсе не был ни с какой женщиной в ночь убийства. Может, не было никакой «подружки». Может быть, Элистер выписал детективу Корзини большой жирный чек, а этот фанат знаменитостей запрятал истину поглубже.

Какой же этот Элистер подонок, думала я, лежа в сауне и изнемогая от обезвоживания организма. Подумать только, я работала на этого человека. Моя бедная, ничего не подозревающая мама отправилась к нему домой, чтобы обсудить мое будущее в его газете. Он же одурачил весь город, да что там, всю страну, в которой его считали героем, образцом поведения, моральным лидером. Вот что значит делать людям «ча-ча-ча»!


В половине восьмого мы с Кулли прибыли к Макгавину и сели за угловой столик.

— Принести вам что-нибудь выпить? — спросила официантка.

— Ром «Маунт Гэй» с тоником, — ответили мы хором и рассмеялись.

— Ого, когда это ты начала пить «Маунт Гэй»? — спросил Кулли.

— На вечере, посвященном омарам штата Мэн.

— На чем?

— Не обращай внимания. Я решила, что мне нравится «Маунт Гэй». И еще я решила, что ты мне тоже нравишься.

Кулли перегнулся через стол, взял мою руку и сжал ее.

— Я рад, — сказал он с улыбкой.

Мы как раз собирались изучить меню, когда я заметила Джулию, которая встала со стула возле бара и направилась к двери. Она была одна.

— Эй, Аппельбаум! — окликнула я ее. Я надеялась, что она обернется. Мы не виделись с того момента, когда новости об убийстве Мелани и моей деятельности в качестве горничной стали достоянием общественности. — Джулия! — позвала я ее еще раз, но она продолжала идти, словно не слышала меня. — Джулия! — кричала я, махая рукой, чтобы привлечь ее внимание. — Я здесь!

Она остановилась, посмотрела в мою сторону, но даже не улыбнулась. Похоже, она меня не узнала.

— Эй, это я, Элисон. Иди к нам, — крикнула я, жестом приглашая ее к нашем столику.

Она посмотрела на меня довольно напряженно. Это был взгляд человека, застигнутого врасплох за каким-то занятием, которого она стыдилась и боялась, что будет обнаружена.

— Привет, Кофф, — проговорила она скороговоркой. — Мне надо идти, извини.

После этих слов она вышла из ресторана.

— Ничего не понимаю, — сказала я Кулли. — Джулия моя подруга. Она никогда не задирала передо мной нос.

— Не похоже, что она задирала нос, — ответил он. — Ее поведение скорее смахивало на то, что она пряталась.

— Я это тоже почувствовала. Она, казалось, хотела убежать от меня. А вдруг она поверила в то, что пишут в газетах? Неужели моя давнишняя подруга Джулия поверила, что я убила Мелани?

— Уверен, что это не так, Сонни. Может, она просто опаздывает на свидание и не может остановиться и поболтать.

— Может быть. Когда мы разговаривали с ней в последний раз, у меня сложилось впечатление, что она с кем-то встречается. Но я не смогла заставить ее сказать, кто этот таинственный мужчина.

— Должно быть какое-то разумное объяснение ее поведению, — сказал Кулли. — Но пусть этот эпизод не испортит нам вечер.

— О'кей.

Хорошо, что Джулия не испортила наш вечер. Плохо было другое. Кое-кто едва не сделал это.

Мы с Кулли только приступили к нашим чизбургерам, когда появились Сэнди и его шлюха-буфетчица. Они стояли в дверях и ждали, когда их проведут к столику. В своих одинаковых пурпурных лыжных спортивных костюмах они выглядели как близнецы. Вернее, как два баклажана.

— О, Господи, — вздохнула я. — Не оборачивайся. Здесь мой бывший муж со своей беременной первой женой.

Так всегда бывает. Кто-то говорит вам, чтобы вы не оборачивались, и вы обязательно оборачиваетесь. Кулли обернулся и посмотрел на Сэнди и Сюзи.

— Это твой бывший муж? Этот загорелый парень? — спросил он.

— Ага. Я слышала, что его бизнес идет так туго, что ему приходится работать в лэйтонском Клубе Здоровья, чтобы бесплатно пользоваться их аппаратом для искусственного загара. Как тебе это, а?

Прежде чем Кулли успел ответить, Сэнди и Сюзи подошли к нашему столику. Интересно, что это мой бывший второй муж делает в ресторане Макгавина? Ведь он всегда называл это заведение «прибежищем паразитов». В былые годы он бы и не подумал здесь появиться.

— Добрый вечер, Элисон, — сказал Сэнди. — Приятно видеть, что в эти трудные времена ты выходишь в свет и развлекаешься. А это, должно быть… — Он повернулся к Кулли.

— «Это» Кулли Харрингтон, — сказала я. — Кулли, познакомься с Сэнди Кофф и его подругой Дианой. — Так забавно было насолить Сюзи, назвав ее настоящим именем.

— Очень приятно, — сказал Сэнди, пожимая Кулли руку. Мы с Сюзи ограничились кивками.

— Что привело вас к Макгавину? — спросила я.

Что до Сэнди, то я знала, он предпочитает заведения, известные такими блюдами, как «жареный акулий плавник со сладким винегретом из лука-шалота», «печеные медальоны из ягнятины с чахни из груш» или «хрустящие чипсы из корневищ сельдерея».

— Пришла новая реальность, Элисон, и она называется «экономическим спадом», — разъяснил Сэнди весьма покровительственным тоном. — А Макгавин очень хорошо соответствует этой действительности. Я как раз говорил Сюзи по дороге сюда: жизнь — это рост личности, и ужин у Макгавина как раз часть этого роста. Рост личности заключается в освобождении от границ, избавлении от привычек, например, когда ты ешь в ресторане, в котором до этого никогда не ел…

Между прочим, Кулли так сжимал свой чизбургер, словно хотел залепить им в философствующий рот Сэнди. Но он сдержался.

— Но, Сэнди, — сказала я. — Подожди ты со спадом. Ты же всегда не любил рестораны, где играют рок-н-ролл.

У Макгавина стоял музыкальный автомат, который без остановки играл музыку пятидесятых, шестидесятых и семидесятых годов. Я едва могла себе представить, что Сэнди сможет это игнорировать. Он ненавидел рок-н-ролл, особенно соул. После женитьбы он не давал мне слушать подобную музыку даже в машине.

— Здесь неплохо кормят, — ответил Сэнди, продолжая оправдывать свое появление у Макгавина. — Я всеми силами стараюсь не обращать внимания на этот музыкальный фон. В жизни так много раздражителей.

— И не говори! — Два таких раздражителя как раз стояли передо мной.

То, что Сэнди захотел поесть у Макгавина, было не более чем данью экономическому спаду. Еще одним признаком того, что стиль его жизни претерпел изменения, была обувь. Он всегда обувался от Гуччи, Бали или Коул-Хана, а теперь на нем были надеты дешевые, ценой не более нескольких центов, кеды. Я была в шоке. Прежний Сэнди ненавидел подобную обувь. Во-первых, он презирал магазины мужской обуви, а во-вторых, ненавидел мелочь. Серьезно. Сэнди настолько ненавидел мелочь, что, когда она начинала скапливаться в его карманах, он ее попросту выкидывал. Я пыталась образумить его. «Сто центов — это же доллар», говорила я. Довольно странно, но к четвертакам и полтинникам он питал большее уважение.

— А что это у вас, Курли? — спросил Сэнди, жадно поглядывая в тарелку Кулли.

— Я Кулли, — холодно поправил его Кулли.

— Кулли, простите меня. Что у вас сегодня на ужин? Это паштет в сухарях или фокаччо[53]?

Выглядит потрясающе аппетитно.

— Это называется чизбургер. Сегодня у нас «Особый экономический чизбургер».

Я так расхохоталась, что все вокруг обернулись посмотреть, что там такого смешного. А смешно было то, что мой бывший муж настолько оказался оторванным от реальной жизни, что даже не знал, как выглядит паршивый чизбургер. Вот она, новая реальность, задница ты этакая.

— Сэнди, — наконец произнесла я, когда перестала смеяться и перевела дыхание. — Мы бы не хотели мешать вам ужинать. Ведь вы с Дианой едите нынче за троих. Так что начинайте.

Сэнди уставился на меня. Потом, видимо вспомнив, что все в ресторане смотрят на него, изучая каждое его движение, растянул губы в блаженной улыбке и сказал:

— Объявляю перемирие. — После этого он изобразил пальцами знак «V» — знак, который в шестидесятые годы означал «победу», и они с Сюзи удалились к своему столику.

— И ты была за ним замужем? — усмехнулся Кулли.

— Эй, давай-ка лучше сначала посмотрим на твою бывшую супругу, а потом уже будем поливать грязью моего, а? — ухмыльнулась я в ответ.

— Ну, ладно. Однако думаю, Престон вряд ли появится у Макгавина. Я слышал, она живет сейчас в Калифорнии. Если быть более точным — в Лайолле.

— Расскажи мне о ней, если это для тебя не слишком больно.

— Это совсем не больно. Я не виделся с ней вот уже девять лет. Правду говорят, что время лечит.

— Ты встретил ее в яхт-клубе Сэчем Пойнт, в котором работал твой отец?

— Ага. Паркеры были членами этого клуба. Думаю, они и сейчас еще в нем. Престон брала уроки управления яхтой у моего отца, а после того, как я однажды помог ему, стала заниматься со мной. Так мало-помалу мы увлеклись друг другом.

— Она была красива?

— Очень.

Я почувствовала укол ревности. Ведь я хотя и была в некотором смысле привлекательной, но далеко не красивой.

— Итак, после того, как ты научил ее управлять яхтой, вы начали встречаться?

— Я не могу сказать, что мы встречались. Мы никуда не ходили вместе, ведь ее родители были бы против этого. Мы виделись тайно. Она пробиралась ко мне в коттедж, когда мой отец уходил. Или я заезжал за ней в какое-нибудь условленное место и увозил подальше. Что-то вроде этого.

— Но ее родители все обнаружили. Вы поженились, так?

— О, да, мы поженились. Венчание в их собственной церкви, прием в яхт-клубе. Все, как полагается. Ты, возможно, читала о свадьбе в «Таун Кантри» или на страницах светской хроники в «Нью-Йорк Таймс». Было много гостей. Вся семья Паркеров и их друзья были там.

— А ваша семья и ваши друзья? Харрингтоны там были?

— Пэдди хотел, чтобы из Европы прилетели его брат и сестры, но никто из них не смог себе этого позволить. Я уверен, что Паркеры были этому только рады. По их мнению, чем меньше было Харрингтонов, тем лучше.

— Не понимаю. Если родители Престон были так против ваших отношений, то почему они закатили такую пышную свадьбу?

— У них не было другого выбора. Престон была беременна.

— О! — Я посмотрела на остатки чизбургера на своей тарелке и почувствовала, что аппетит полностью пропал. Итак, у Кулли и Престон есть ребенок. Этот парень был полон сюрпризов. — Так ты поэтому женился на ней? Из-за того, что она забеременела?

— Не знаю. Я в любом случае сделал бы это. Она была необузданной, импульсивной девушкой. Ее восприятие жизни было довольно спонтанным, а я был начисто лишен этого. Я очень увлекся ею.

— А где сейчас ребенок? С Престон, в Лайолле?

— Нет. Через месяц после свадьбы у Престон случился выкидыш. И именно тогда наши отношения начали катиться под откос.

— Так быстро?

— У нас не было ничего общего, за исключением мореходства. Я занялся фотографией, начал делать себе имя в этом деле. А она проводила дни, обедая с друзьями, навещая мамочку и папочку, размышляя о том, кем она хочет стать, когда вырастет. Мы были вместе только в море, когда плавали.

— Тогда ей, должно быть, понравилось то, что ты купил «Марлоу».

— Вначале да. Эта лодка должна была объединить нас. Мы собирались вместе восстановить ее, а потом вместе жить на ней. Но с первой же минуты, как мы оставили дом и поселились на «Марлоу», стало ясно, что ничего у нас не получится. Если хочешь узнать, подходит ли тебе женщина, поживи с ней на лодке.

— Так она оставила тебя?

— С такой быстротой, с какой можно произнести слова «папочка, достань мне хорошего адвоката по бракоразводным делам».

— Прости.

— Ничего. Я не переживаю. Я не подходил ей. Сейчас она замужем за парнем, который не только миллиардер, но и владелец «Китобойца».

— А что такое «Китобоец»?

— Это гоночное восьмифутовое судно, которое три раза подряд выигрывало Транстихоокеанскую Регату. Другими словами, Сонни, этот парень осыпает Престон драгоценностями и держит при себе на серебряной цепочке.

— Точно так же, как держал меня Сэнди. Прости, — сказала я еще раз.

Официантка забрала наши тарелки и спросила, будем мы десерт или кофе. Мы отказались. Кулли рассчитался и отвез меня домой. Когда мы подъехали к Маплбарк, на нас обрушилась еще более яростная, чем обычно, толпа репортеров и журналистов.

— Элисон, расскажите, как вы убили ее.

— Вы продавали Молоуни кокаин?

— Вы сами — наркоманка?

Этот лоток вопросов, возникших после того, как в прессе появилось сообщение о наличии следов наркотиков на столе Мелани, был просто непереносим. Я не знала, как мне с ними справиться. Мне так надоело, что представители прессы (не говоря уже о полиции) дышат мне в спину, что хотелось просто кричать.

— Я, наверное, убегу, — сказала я Кулли и залезла обратно в машину. Мы боялись, что если покажемся наружу, нас растерзает эта стая стервятников. — Я, наверное, перекрашу волосы, сменю имя и уеду на юг.

— В Мексику?

— Нет. Я не переношу их воду. Скорее всего, во Флориду. В Палм Бич.

Кулли рассмеялся.

— У меня есть идея получше. Почему бы мне не помочь тебе выбраться из всего этого?

— Вообще-то в этом есть и твоя вина.

— Моя?

— Да. Если бы ты не настоял на том, чтобы отвезти меня домой в одиннадцать часов в ту ночь, когда убили Мелани, эти стервятники кружились бы сейчас над каким-нибудь другим домом. Если бы ты позволил мне провести ту ночь на «Марлоу», у меня было бы алиби для детектива Корзини, и ни одна задница меня бы не побеспокоила. Но не-е-ет. Ты сказал, что тебе предстоит утром делать важные снимки, поэтому придется отвезти меня домой. Так что, сам видишь — это все твоя вина.

Похоже, мои слова поразили Кулли.

— Послушай, я просто пошутила. Что поделать, если у тебя была назначена работа на утро. Я тебя не виню, совсем не виню.

— Правда?

— Да. Иди ко мне. — Я притянула лицо Кулли к себе и поцеловала его. — Эй, давай дадим этим фотографам сделать стоящий снимок.

— Сонни, я действительно хочу помочь тебе. Тебе надо где-то спрятаться. В таком месте, где эти придурки не станут беспокоить тебя, где ты сможешь укрыться до того времени, пока полиция не поймает убийцу Мелани.

— Телевизионные камеры очень подвижны. Они могут преследовать меня повсюду.

— Нет, на моей шхуне им это не удастся. А в бухте плохо относятся к правонарушителям. Там охранники дежурят день и ночь.

— Ты приглашаешь меня переехать к тебе на «Марлоу»? — Я была удивлена. Мы встречались с Кулли всего несколько недель. Я считала, что совместное проживание было последней вещью, которая могла прийти ему на ум.

— Сонни, не надо так нервничать. Это вовсе не предложение выйти за меня замуж, ничего такого. Я просто хочу дать тебе немного мира и спокойствия, чтобы ты смогла разобраться в своей жизни. Шхуна для этого самое подходящее место.

— Не знаю, что и сказать. После того, что ты рассказал мне о Престон, я не думаю, что мы будем более удачной парой, чем были вы.

— А ты не думаешь, что стоит попробовать?

Я посмотрела на Кулли, потом на лагерь газетчиков около Маплбарк, потом снова на Кулли.

— Хорошо, — сказала я. Кулли явно обрадовался. — Но не сегодня вечером. Завтра утром.

— Почему не сегодня?

— Мне надо собрать вещи.

— Сонни, ты видела «Марлоу». Это не «Куин Элизабет», это всего-навсего сорокафутовая лодка. На ней нет места для большого количества вещей, так что не набирай много.

— Слушаюсь, капитан. — Я обняла Кулли за шею и поцеловала. — Спасибо тебе, — прошептала я. — За все.

— Не стоит благодарности. Так за тобой заехать утром?

— Не обязательно. Я сама приеду в бухту. — Я еще раз поцеловала его. — Спокойной ночи, капитан.

— Спокойной ночи, дружище.

Я вылезла из «джипа» и начала пробиваться сквозь толпу репортеров и операторов к входу в Маплбарк. Я помахала Кулли рукой, зашла в дом и начала готовиться к жизни на борту «Марлоу».


На следующее утро я упаковала три большие сумки от Луи Витто и отнесла в свою машину. В одну сумку были сложены самые важные вещи: нижнее белье, носки, кроссовки, джинсы, свитера, футболки, пара романов в мягкой обложке и мой новый дневник. В другой находились туалетные принадлежности, косметика и фен. А в третью я упаковала рукопись об Элистере Даунзе. Все менее нужные вещи я решила оставить дома, так как относилась к пребыванию на «Марлоу» как к бессрочному походу.

Кулли уже ждал в бухте моего приезда, встретив меня улыбкой и объятьями. Но когда он увидел, сколько багажа я привезла с собой, его настроение изменилось.

— Я же говорил тебе, чтобы ты не набирала много вещей.

— А это и не много. Для меня.

— Сонни, у меня нет места для трех сумок. Они что, действительно необходимы?

Я кивнула.

— Ну, вот эта? Что в ней? — Он расстегнул молнию на той сумке, в которой лежала косметика и фен.

Прежде чем я смогла остановить его, он вытряхнул всю мою косметику в багажник моей машины — вяжущие и увлажняющие средства, даже мой крем для лица. Я просто взорвалась.

— Зачем ты это сделал? — закричала я.

— На «Марлоу» тебе все это не понадобится, — объяснил он. — У меня достаточно мыла, зубной пасты и шампуня. А все остальное — просто дерьмо собачье.

— А вяжущая маска? Как же, по-твоему, я смогу поддерживать кожу лица в упругом состоянии?

— С помощью морского воздуха. Утром выходи на палубу, и твое лицо будет очень даже упругим.

— Но мой фен?

— Мы будем жить на «Марлоу», а не в поместье Маплбарк. Электричество на шхуне сильно отличается от того, что в доме. О, я конечно, мог бы выкинуть все свои деньги на покупку трансформатора за две тысячи долларов, чтобы сделать электросеть «Марлоу» подходящей для твоего фена. Но, как ты сама понимаешь, я не собираюсь это делать. И тебе придется с этим смириться.

Я состроила недовольную гримасу.

— Да ладно, Сонни, держи выше нос. Обещаю, ты ни на минуту не почувствуешь отсутствия своего фена. Когда тебе потребуется высушить волосы, я сам буду на них дуть. Поверь, это тебе здорово поможет.

— Да, а тебе верю. Тебе и капитану Квигу[54].

— Так, а теперь посмотрим, что в остальных сумках, — сказал он. — Я просто раскрою эту и…

— О, нет! — крикнула я, выхватывая сумку из его рук. Именно в ней и находилась рукопись. Ни единая душа не знала, что я украла эту рукопись, и я не хотела, чтобы Кулли узнал об этом. — Убери руки от моих вещей, — сердито фыркнула я. — Если ты еще раз дотронешься до моей собственности, я уеду домой и мы забудем о нашей договоренности.

— Будь моей гостьей, — сдался он. — Или, если хочешь, можешь отправляться домой и иметь дело с банком, полицией и репортерами.

— Мне не придется отправляться домой. У меня есть и другая возможность.

— О, да. Я совсем забыл. Ты всегда можешь поселиться в отеле Плаза.

— Ты же знаешь, что у меня нет на это денег. Но я могу поехать к своей матери. — Сказав это, я прикусила язык. Да я лучше выброшу все свои вещи в пролив Лонг Айленд, чем перееду к маме.

Да что, в конце концов, происходит? Мы с Кулли так хорошо ладили. Конечно, в начало наших отношений мы немного конфликтовали, но потом это закончилось, думала я. Может быть, события развиваются слишком поспешно? Может, мы еще не готовы жить вместе, даже временно. Мы были такими разными, негибкими, наши жизненные пути так различались.

— Послушай, Сонни, — сказал Кулли, приближаясь ко мне. — Я понимаю, что все это для тебя непривычно. Прости, если я был слишком настойчивым. Но я пытался объяснить тебе, что для того, чтобы жить на «Марлоу», надо несколько изменить образ жизни.

Конечно, Кулли был прав.

— Извини, — сказала я. — Ты и так проявил достаточно доброты, помогая мне выбраться из трудной ситуации, а я повела себя как Джоана Коллинз из «Династии». Дай мне еще одну попытку. Давай отмотаем ленту и проиграем всю сцену еще раз.

— Давай, — сказал он, просияв от удовольствия.

— Доброе утро, капитан. Ваш первый помощник готов подняться на борт, — весело произнесла я, как будто только что приехала в бухту.

— Отлично, дружище.

Кулли взял одну из сумок, а я — другую, ту, в которой была «Ча-ча-ча». Когда мы подошли к причалу, возле которого стоял «Марлоу», мой пульс участился. Говоря по правде, я не могла дождаться начала своего нового приключения. Мне очень нравилось находиться на шхуне. Я испытывала возбуждение от возможности научиться жить, как моряк. Но самое большое возбуждение я испытывала от того, что буду жить вместе с Кулли. Переезд к нему был самой спонтанной вещью, которую я когда-либо делала.

— Дом, милый дом, — произнес он, когда мы спустились по палубе к рубке.

— О, Кулли, роза! — В вазе на обеденном столе стояла одна красная роза на длинном стебле.

— Мне хотелось встретить тебя на «Марлоу» в том стиле, к которому, как я знаю, ты привыкла, — застенчиво сказал он.

— Ты замечательный. Самый замечательный из всех! — Я поцеловала его. — А теперь, если ты покажешь мне, куда положить вещи, я распакую сумки, и они больше не будут болтаться у тебя под ногами.

Кулли проводил меня на нос судна и показал небольшой запирающийся шкафчик между койкой и крышей.

— Кое-что можешь положить сюда, — сказал он, — а остальное — под матрас койки.

Я не стала возражать. Распаковав сумки, я засунула одежду в то небольшое пространство, которое было мне предоставлено. После этого я прямо в сумке убрала рукопись в шкафчик. Как-нибудь я найду для нее время, уверяла я себя.

— Уаа-а. Теперь я действительно переселилась, — зевнула я. Мы с Кулли уселись на одну из трех коек в большой каюте.

— Ну, и как ты себя чувствуешь?

— Немного странно, но все это очень возбуждает.

— У тебя еще не началась клаустрофобия?

— Нет, — рассмеялась я.

— Или морская болезнь?

— Не придуривайся.

— Хочешь выпить чего-нибудь? Сок или кофе? Ты больше не гость и можешь сама распоряжаться.

— Спасибо, — ответила я. — Но, говоря по правде, чего бы мне действительно хотелось, так это принять горячий душ. Утром я уехала так рано, что не успела сделать это дома. А по такой холодной погоде горячий душ просто необходим — чтобы улучшилось кровообращение.

— Согласен, — сказал Кулли. — Это всего минут пятнадцать ходьбы.

— Какой ходьбы?

— До душевых кабинок.

— Не понимаю. Титан, ведь вы, моряки, так это называете, находится прямо здесь, — сказала я, указывая на нос судна.

— Да, правильно, титан здесь, но ты не сможешь им воспользоваться. На зиму я перекрываю водопровод. Если этого не сделать, то вода в трубах замерзнет.

У меня началась настоящая паника.

— Ты хочешь сказать, что на этом судне нет ни ванной, ни душа, ни туалета?

— Именно это я и имел в виду.

— Так что, каждый раз, когда мне понадобится ванная, мне придется покидать судно?

— Об этом я и говорю — общественный туалет в бухте находится всего в пятнадцати минутах ходьбы. И там много уютных душевых кабинок. — Кулли усмехнулся. Могу поспорить, в тот момент он по-настоящему веселился.

— А как же кухня, эээ, то есть — камбуз? — в ярости спросила я. Я надеялась, что все это — какая-то ошибка, что через секунду Кулли скажет «С первым апреля», и мы весело посмеемся над его шуткой. — У тебя же есть здесь водопровод. Помнишь, ты готовил мне ужин?

— Камбуз — совсем другое дело. Туда идет вода из нагревателя.

— Понятно, — удрученно пробормотала я, поняв, что мне придется в течение нескольких недель мыться в общественном душе бухты Джессапа. — Думаю, я обойдусь без приятного горячего душа.

— Тогда как насчет приятного горячего кофе? — спросил Кулли, обнимая меня. Он старался развеять мое унылое настроение.

— Разве только ирландский кофе, в котором нет ничего, кроме виски, — мрачно сказала я. Напиться показалось мне неплохой альтернативой помывке в общественном туалете.

— Я приготовлю тебе ирландский кофе, — согласился Кулли. — Но потом я займусь делами.

— Какими? — спросила я.

— Я поеду на работу.

— И оставишь меня одну? Прямо сейчас? А если что-то случится? Если шхуна начнет тонуть? Или на меня нападет шайка пиратов?

Кулли рассмеялся и крепко обнял меня.

— Сонни, ничего не случится. С тобой будет все в порядке. Обещаю, что «Марлоу» присмотрит за тобой.

Я не была в этом так уверена.

Кулли приготовил ирландский кофе, поцеловал меня на прощание и ушел. Неожиданно я почувствовала себя очень одиноко на этой лодке, которую Кулли реконструировал целых десять лет. Она имела для него самое большое значение в мире. А если я что-нибудь здесь испорчу? Вдруг я нечаянно поверну не ту рукоятку или зажгу газ и устрою пожар? Или вода начнет просачиваться в кубрик, и «Марлоу» затонет? Что, если случится то? А если это? Или другое?

Чем больше таких «если» приходило мне на ум, тем страшнее становилось. Я запугала себя до такой степени, что незаметно вылакала чашку ирландского кофе за пять минут. Едва это произошло, как я начала испытывать приступы морской болезни, лодка начала качаться с боку на бок, а виски — переливаться в моем желудке. Через несколько минут мне на ум пришло новое «если» — что, если меня вырвет? Куда мне это сделать? Туалет не работал, а камбуз не подходил для этой цели. Что же мне делать и где мне это делать? В общественном туалете? Я даже не знала, где он находится.

Когда я поняла, что тошнота намного сильнее моего желания не сблевать, я подхватила пальто, спустилась по трапу и со всех ног побежала по пляжу в направлении серого здания, на котором красовалась надпись: ДЛЯ ВЛАДЕЛЬЦЕВ ЛОДОК. Я решила, что это общественный туалет. Я просто молила, чтобы это оказалось общественным туалетом.

Я вбежала внутрь, нашла пустую кабинку, подняла сиденье и приготовилась блевать. Быстро! Шутку! Надо пошутить, думала я, сидя на полу и склонив голову над унитазом. Быстро! Шутку! Не дай ситуации взять контроль над тобой. Надо отвлечься, подумать о чем-то веселом. Хорошо, хорошо, вот и шутка. Вы слышали о холостяцкой вечеринке обжор? Так там пирог подогревали, запихнув его в девушку.

Отлично, вот это шутка! А вы чего ждали от человека, голова которого находится над унитазом? Изысканного остроумия?

Плохо было то, что через пару секунд после моей шутки меня вырвало. Хорошо было то, что теперь я знала, где общественный туалет.

Глава 15

После этого первого неудачного дня моя жизнь на «Марлоу» внезапно стала более приятной. Во-первых, меня больше не тошнило. Во-вторых, я, Элисон Ваксман Кофф, которая всю свою жизнь была «сухопутным моряком» и не могла отличить гик от днища, а руль от фала, обнаружила, что очень люблю жизнь на лодке.

Мне было здесь так спокойно, так нравилось играть в Робинзона Крузо, ощущать себя вдали от того хаоса, который окружал меня в Маплбарк, что я с ужасом думала о возвращении в мир банков, полиции и журналистов. Вопреки моим опасениям потерять комфорт, я почувствовала себя свободной именно в его отсутствии. Кулли был совершенно прав. Кому нужны косметические кремы и маски при наличии морского воздуха?

Но самым лучшим было наше общение с Кулли. Переборов неловкость и покончив со ссорами, мы стали жить с ним душа в душу. Я ни разу не почувствовала тревоги, скуки или безысходности. Я скучала по Кулли, когда он уходил, и с нетерпением ждала его возвращения. И, судя по тому, как он радостно приветствовал меня каждый раз, я понимала, что он испытывает такие же чувства.

В течение последующих нескольких недель я все больше и больше чувствовала себя на шхуне как дома, все больше привыкала к ежедневным походам в общественный туалет и испытывала все большую благодарность к Кулли за то, что он приютил меня в своем жилище. В середине марта наша жизнь уже текла весело и размеренно. Мы просыпались на соседних койках, если было время, занимались любовью, если не было — шли в душ. Вернувшись, мы готовили завтрак, мыли посуду и занимались делами — убирали шхуну, решали, кто пойдет за покупками, заправляли лампы керосином или откачивали воду с днища. После этого мы отправлялись в навигационную рубку Кулли, чтобы воспользоваться телефоном. Он договаривался насчет заказов на фотографии, а я прослушивала свой автоответчик и отвечала на звонки по поводу объявлений о работе. Да, о работе. Я решила не позволять Кулли платить за меня, ведь я и так слишком долго была женщиной на содержании.

Конечно, самая неприятная часть дня для меня наступала, когда я уходила с «Марлоу» в поисках работы, а работодатели захлопывали двери перед моим носом, едва узнав, что я и есть та самая Горничная, Которую Подозревают в Убийстве Мелани Молоуни. Я не собиралась разносить вдребезги полицейское управление и требовать от детектива Корзини, чтобы он еще раз отправил на экспертизу волосы с моего тела. Из «Коммьюнити Таймс» я узнала, что полиция была далека от установления личности убийцы, как, впрочем, и мотива убийства. Дело в том, что все люди, которых допросил Корзини, имели причины убить бедную Мелани. Тот факт, что все ненавидели ее, делал работу Корзини совершенно невыполнимой. Он без устали сообщал прессе, что убийца будет у него в руках, как только из Меридена придут результаты анализа наркотика и образцов волос. Но это могло занять еще целый месяц, и, как я уже говорила одному репортеру, убийца к тому времени может оказаться Бейруте.

Поэтому я изучала первые две части рукописи Мелани, пытаясь самостоятельно найти в них ключ к разгадке убийства. Я, конечно, не мисс Мапл[55], но всякий раз, когда Кулли уходил, я открывала шкаф, доставала рукопись и прочитывала несколько страниц в надежде узнать такие подробности из жизни Элистера, которые подтвердят его причастность к убийству. Но единственное, что я выяснила, так это то, что он был ханжой и фанатиком-расистом. Не слишком большое откровение. Убил ли он Мелани? Или это сделал один из его приспешников? Я не могла быть в этом уверена. Мне не терпелось прочитать третью часть книги, в которой рассказывалось о его личной жизни. К несчастью, каждый раз, когда я собиралась начать читать ее, приходил Кулли, и мне приходилось убирать рукопись в сумку. Он и понятия не имел, что я украла рукопись и она находится у него под носом. Мне не хотелось вовлекать его в неприятности с полицией, которая, судя по сообщению «Коммьюнити Таймс», в конце концов, поняла, что рукопись исчезла. Полиция допросила Тодда Беннета, а также литературного агента и издателя Мелани. Все они заявили, что не видели рукописи.

Забавно, подумала я, увидев эту статью в газете. Тодд говорил мне, что в ночь убийства Мелани читал «Ча-ча-ча». Может быть, он лгал? Мелани наверняка знала, что убийца охотился за рукописью. В противном случае, она не стала бы прятать ее под кроватью. Но кто пришел за рукописью? И зачем? Пора было уже дочитать эту чертову книгу и выяснить все до конца.

Я пыталась приступить к третьей части, но мне все время мешали. Например, однажды я взяла книгу и уселась на койку Кулли, но тут зазвонил телефон. Шла моя четвертая неделя на «Марлоу», стояло солнечное субботнее утро. Я хотела было воспользоваться автоответчиком, так как Кулли был на работе, но потом передумала и сама взяла трубку.

— Это Элисон? — спросил женский голос.

— Да, это я.

— Вы звонили по поводу нашего объявления в «Коммьюнити Таймс»? Насчет помощницы по хозяйству?

— Да, я звонила на прошлой неделе. — В объявлении говорилось, что требуется помощница по хозяйству для работающей пары с двумя детьми. Работа три дня в неделю. Няня, она и есть няня, подумала я и позвонила по указанному номеру. Я стану няней двум деткам, пока их карьеристы-родители находятся на работе. Это, конечно, не занятие микрохирургией, но, все-таки, не столь шокирующее занятие, как мытье туалетов у Мелани.

— Вы бы хотели приехать и посмотреть на детей? — спросила женщина.

— О, да, — ответила я, боясь, что женщина поинтересуется моим опытом в общении с детьми или выразит озабоченность по поводу того, что я — Элисон Кофф, которую подозревают в убийстве. Может быть, она так занята работой, мужем и двумя детьми, что не смотрела новости по телевизору?

— Хорошо, — сказала она. — Наш адрес — Харборвью Террас, 102. На почтовом ящике написана наша фамилия — Силверберг.

Харборвью Террас был весьма фешенебельным районом Лэйтона, то есть Силверберги не бедствовали. Я понятия не имела, сколько получает помощница по хозяйству, но если я получу эту работу, то, очевидно у меня не возникнет проблем, чтобы купить нам с Кулли порцию плова из курицы.

— В какое время вы бы хотели, чтобы я приехала? — спросила я.

— А вы не могли бы приехать прямо сейчас? — ответила она несколько просительно. — Я сегодня страшно занята. Мой муж уехал, а у меня через час встреча с клиентом. С детьми посидеть некому. Если вы им понравитесь и наоборот, то вы могли бы начать прямо сегодня.

— Я приеду через пятнадцать минут, — сказала я. Какое облегчение! Все, что от меня требовалось, так это понравиться двум ребятишкам, и я буду принята!


Дом 102 в Харборвью Террас оказался строением в античном стиле. Он был одноэтажным с одной стороны и двухэтажным с другой. Его часто называли домом Джона Хоггинса. Из его окон открывался так называемый «зимний вид» на пролив Лонг Айленд, то есть вода была видна только в то время года, когда на деревьях не было листьев. Он был построен в 1767 году первым епископом христианской церкви Лэйтона, унаследовавшим эту землю от своего отца, стойкого лойялиста, поддерживавшего английского короля во время революции. Англичане сожгли большую часть Лэйтона в 1779 году, но «красные мундиры» пощадили этот дом, и он принадлежал семье Хоггинсов вплоть до 1850. Все последующие владельцы этого дома приложили массу усилий, чтобы сохранить дух того времени, и так до Силвербергов, встречи с которыми я ожидала со страхом. Нынешние владельцы устроили дом в соответствии со своим вкусом. Нет, паркет, лепные украшения, наружные балки, очаги — все это было на месте. Но, по понятию Силвербергов, сохранение колорита этого дома заключалось в том, чтобы разместить в нем все красивые вещи, которые они находили в журналах — стеганые одеяла, безделушки, соломенные корзиночки, угловые диваны, кресла-качалки, американские флаги. В общем, вы можете себе представить. Временами весь этот декор вызывал просто тошноту. Кроме того, Силверберги решили усовершенствовать дом, встроив удобства девяностых годов в антураж восемнадцатого века. На грубо отесанных балках висели лампы дневного света, современная электрическая плита располагалась в очаге, паркет был застелен паласом и так далее, и тому подобное. Но, в конце концов, это был дом Силвербергов. Есть у них вкус или нет, они имели право превращать это место в свалку.

— Прошу вас, входите, — произнесла миссис Силверберг, открывая (что бы вы думали?) античную входную дверь, над которой развевался американский флаг.

— Благодарю, — ответила я. — Меня зовут Элисон Ваксман Кофф. Рада познакомиться. — Я вся сжалась в ожидании ее реакции на мое имя, но ничего не произошло. Может быть, она недавно в городе.

— Я позову детей, — торопливо и несколько устало сказала она. Ей было около тридцати лет. Ее густые каштановые волосы были зажаты розовым бархатным обручем. Она носила очки в металлической оправе, наподобие тех, что всегда носила Глория Стейнем, пока не поняла, что даже самая известная феминистка Америки может вставить контактные линзы. Весь ее наряд был от Лауры Эшли[56] — блузка в цветочек розово-зеленого цвета, гармонирующая с ней юбка до щиколоток тоже в цветочек, коричневые кожаные ботинки. О, и еще жемчуг, тонкая нитка которого украшала ее шею. В ушах были жемчужные сережки. Мне показалось, что миссис Силверберг очень хочет казаться чем-то настоящим, но чем именно, я не могла понять.

— Как зовут детей? — спросила я, пока она еще не покинула прихожей. Кстати, деревянные стены прихожей были расписаны таким количеством уточек, что я почти слышала, как они крякают.

— Тиффани и Эмба, — гордо ответила она. — Два наших ангелочка.

Тиффани и Эмба Силверберг. Неплохое сочетание[57].

Миссис Силверберг провела меня в гостиную и предложила подождать там, пока она сходит за Тиффани и Эмбой, которые, как она объяснила, играли наверху с новой куклой Барби, которую подарил им их обожаемый, но, в данный момент отсутствующий, папочка. Она также добавила, что Тиффани шесть лет, а Эмбе — пять.

Играют наверху с куклой Барби? Да за такую работу надо хвататься обеими руками, подумала я, представляя, как эти две девочки будут по очереди расчесывать длинные светлые волосы Барби, наряжать ее анатомически правильное тело в расшитые люрексом вечерние туалеты и оставят меня в покое до тех пор, пока их мамочка не придет со своей встречи. Ожидая, когда крошки встретятся с тетей Элисон, я заметила еще одно свидетельство Гражданской войны. Радом с камином находился самый настоящий старинный мушкет! Мне оставалось только надеяться, что он не был заряжен.

— Девочки, это Элисон. Поздоровайтесь, — произнесла миссис Силверберг, которая наконец-то привела в гостиную Тиффани и Эмбу.

Они поздоровались и сделали реверанс. Я не шучу. Кроме того, они были одеты в точности как их мама — вплоть до розовых бархатных обручей, подхватывавших густые каштановые волосы. Правда, на ногах у них были не кожаные ботинки, а черные туфельки модели Мэри Джейн[58]. Но, тем не менее, они выглядели как две маленькие миссис Силверберг, что было довольно комично. Меня совершенно не касалось то, как они одевались по утрам в субботу. Может быть, Силверберги были просто очень цивилизованной и правильной семьей, подумала я. И, может быть, их дети вели себя лучше всех детей в мире. Я еще раз поздравила себя с этой работой, которая, как я теперь окончательно убедилась, должна была стать настоящим подарком.

— Рада познакомиться с вами, девочки, — сказала я, опускаясь на колени, чтобы быть с ними на одном уровне, — Я слышала, что у вас есть кукла Барби. Давайте поднимемся наверх, и вы мне ее покажете.

— Мамочка, можно? — с нетерпением спросила Тиффани.

— Ну, мамочка, пожалуйста, — добавила Эмба.

Миссис Силверберг кивнула головой.

— Я еще побуду дома минут десять, — прошептала она мне. — Просто, чтобы убедиться, что все в порядке.

— Хорошо, — ответила я. Тиффани взяла меня за одну руку, Эмба — за другую, и они повели меня в комнату Тиффани, которая представляла собой большое помещение розового цвета, до отказа набитое игрушками.

— О, какая красивая комната, — сказала я.

— Благодарю вас, — вежливо ответила Тиффани. — Комната Эмбы тоже красивая.

— Не сомневаюсь. — Просто поразительно, какие у этих девочек были хорошие манеры.

Мы втроем уселись на пол и принялись общаться. Тиффани показала мне наряды Барби, а Эмба усадила мне на колено Черепашку Ниндзя. Через некоторое время миссис Силверберг поднялась наверх и спросила у своих дочерей, нравится ли им их новая подружка Элисон.

— Она опрятная, — сказала Тиффани.

— Да, опрятная, — эхом откликнулась Эмба.

Я была тронута.

— Давайте поговорим несколько минут, перед тем, как я уйду, — сказала миссис Силверберг, жестом приглашая меня следовать за ней вниз.

На первом этаже миссис Силверберг проводила меня в кухню и рассказала, что их семья недавно переехала в город и они еще не успели найти няню для девочек. Потом она спросила меня насчет рекомендаций. Я начала увиливать от прямого ответа и спросила ее, кто продал им этот дом.

— Дженет Клейборн из агентства, — сказала она.

Мне повезло.

— Я знаю, кому вы можете позвонить насчет рекомендаций, — сказала я с огромным облегчением. — Дженет Клейборн также и мой риэлтер.

— О! — воскликнула она. — Если вы знаете Дженет, тогда все в порядке. Она нам очень понравилась, к тому же она прекрасный риэлтер. — Похоже, миссис Силверберг была более хорошей матерью, чем знатоком риэлтеров.

После того как с проблемой рекомендаций было покончено, она показала мне кухню и обратила мое внимание на яичный салат, который приготовила, чтобы намазывать девочкам на сэндвичи во время ленча. Потом она записала номер телефона, по которому ее можно будет найти в ближайшие три часа.

— Будем считать сегодняшний день испытательным сроком, — сказала она. — Если все будет нормально, то мы обсудим более долгосрочное соглашение, хорошо?

— Конечно. — Наконец-то у меня была работа.

Миссис Силверберг уехала примерно в одиннадцать часов. Она сказала, что работает декоратором по интерьеру, а ее муж — гастроэнтерологом. Я осталась заботиться о двух ангелочках. Посмотрев на часы, я подумала, что три часа с двумя хорошо воспитанными детьми являются легким заработком.

Я вернулась наверх, в комнату Тиффани, чтобы продолжить забавы и игры. Девочек в комнате не было.

— Тиффани? Эмба? Крошки, вы где?

Ответа не было.

— Мы что, играем в прятки? — крикнула я, обыскивая холл и заглядывая в спальни второго этажа.

Опять молчание.

— У Элисон есть кое-какой сюрприз для Тиффани и Эмбы, — соврала я, думая, что смогу выманить детей из укрытия ложным обещанием. Когда они выйдут, я что-нибудь придумаю.

Опять никакого ответа.

— Хорошо. Если девочкам не нужен мой сюрприз, тогда я пойду вниз и выпью лимонада или чего-нибудь еще.

Я начала спускаться с лестницы, когда девочки выскочили у меня из-за спины и закричали мне прямо в уши:

— У-у-у!

Я чуть с лестницы не свалилась и едва не оглохла. Мне захотелось их просто прибить, но вместо этого я улыбнулась.

— Так-так, вот вы где, — сладко пропела я. — А как насчет того, чтобы вернуться в комнату Тиффани и еще поиграть с Барби?

— Мы хотим сюрприз, — потребовала Тиффани, которая явно была лидером.

— Ага, сюрприз, — сказала Эмба.

— Ах, да, — сказала я. — Сюрприз — это э-э-э… а-а-а… м-м-м то, что я хотела рассказать вам о тех куклах, в которые играла, когда была в вашем возрасте.

— Скукотища, — сказала Тиффани.

— Ага, ску-ко-ти-ща, — собезьянничала Эмба.

— Спорю, у нее и не было никакого сюрприза, — холодно произнесла Тиффани. — Она просто большая и толстая лгунья.

— Ага, а еще большая и толстая какашка, — добавила Эмба.

Это было уже слишком, принимая во внимание их изысканные манеры.

— Нехорошо так говорить, — ласково сказала я, протянув руку, чтобы погладить Эмбу по голове и восстановить наши добрые прежние отношения. Но это было неверное движение — Эмба попыталась укусить мою руку.

— Эй! — воскликнула я. — Прекрати это, слышишь?

— Ты не можешь приказывать моей сестре, — фыркнула Тиффани и попыталась спихнуть меня с лестницы.

— Что вы делаете? — закричала я. — Вы хотите, чтобы я позвонила вашей маме? — Да, я понимаю, эта старая угроза насчет позвонить маме была не оригинальна, но в данном случае она подействовала. По крайней мере, временно. Девочки сказали, что пойдут в комнату Тиффани, если я пообещаю пойти вместе с ними. Я пообещала.

— Давайте поиграем в настольные игры, — предложила я, заметив коробки с этими играми на полке Тиффани.

— Это для маленьких, — заканючила Эмба. — Давайте лучше поиграем в бомбы из какашек. — Эмба, несомненно, была просто зациклена на продуктах жизнедеятельности. Наверное, она начиталась книг своего папочки по медицине.

— Да, бомбы из какашек! — радостно завопила Тиффани. После этого она залезла пальцем в нос и вытерла то, что достала оттуда, о свою юбку от Лауры Эшли.

— Ооо! Смотрите, что сделала Тиффани, — захихикала Эмба. — Тиффани — большая и жирная сопливая бука! Ха-ха-ха.

— Достаточно, девочки. Прекратим этот разговор, — с нетерпением сказала я. — Тиффани, прошу тебя, иди в ванную и вымой руки.

— Тиффани, прошу тебя, иди в ванную и вымой руки, — передразнила меня Тиффани.

— Быстро. Гигиена — это очень важно, — сказала я.

— Быстро. Гигиена — это очень важно, — снова передразнила она меня.

— Я иду вниз, — сказала я.

— Я иду вниз, — повторила Тиффани.

— Немедленно приготовь нам сэндвичи с яичным салатом, — скомандовала Эмба.

Я была настолько рада, что передразнивания прекратились, что согласилась накормить их ленчем. Было всего одиннадцать часов пятнадцать минут, но я решила, что будет неплохо заткнуть им рты хоть чем-нибудь.

Тиффани и Эмба принялись бегать по кухне кругами, пытаясь вызвать у себя головокружение, а я в это время пыталась намазать салат на куски хлеба.

— Так, девочки, вот ваши сэндвичи. Идите и садитесь, — сказала я, приглашая их занять места за обеденным столом в углу кухни.

Тиффани и Эмба бросились к столу, причем обе пытались сесть на один и тот же стул.

— Это мое место, — закричала Тиффани.

— Нет, мое! — завопила в ответ ее сестра.

Прежде чем я успела вмешаться, Тиффани стукнула Эмбу кулаком по руке. Эмба заплакала.

— Она меня стукнула, — ныла Эмба, потирая руку.

— Хватит, вы, обе. Ешьте сэндвичи, — сказала я, не обращая внимания на слезы Эмбы.

Они сели вместе со мной за стол.

— Элисон, смотри, смотри, — сказала Эмба, откусив от сэндвича.

— О, как грубо, — фыркнула Тиффани. А Эмба разинула рот и начала демонстрировать полупрожеванный сэндвич с салатом во всей его ярко-желтой красе.

— Это невежливо, — сказала я Эмбе.

— Это невежливо, — передразнила меня Тиффани. Мы вернулись к тому, с чего начали.

Я посмотрела на часы. Только без двадцати двенадцать. Мне хотелось вернуться на шхуну. Я совсем не была создана для работы няни.

— Дай мне лимонада, — приказала Тиффани.

— А как насчет «пожалуйста»? — поинтересовалась я.

— Пажа-а-а-алста, — сказала Тиффани и засунула палец в нос.

Я встала и подошла к холодильнику. Когда я достала Пепси, Тиффани закричала:

— Нет. Я хочу Спрайт.

Я поставила Пепси на место и полезла за Спрайтом.

— Не-е-е, — заныла Тиффани. — Я хочу Пепси.

Я снова достала Пепси.

— Я сказала, что хочу Спрайт, — завопила она.

Все. Я поняла, что проиграла. Не знаю, явилось ли это следствием моего малого опыта в общении с детьми или результатом последних событий, поставивших меня некоторым образом вне закона, но я открыла бутылки с Пепси и Спрайтом и вылила их содержимое прямо на головы Тиффани и Эмбы Силверберг.

— Вы хотели лимонада? Получите, — сказала я и принялась готовить себе сэндвич.

— Ты испачкала нам одежду, — завопила Тиффани через несколько секунд. Похоже, мой акт возмездия поверг обеих девочек в шок.

— Да, и наши волосы тоже грязные, — сказала Эмба.

— Да, и кухонный стол весь липкий, — добавила Тиффани.

— Я хочу сделать вам одно предложение, — сказала я. — Вы обещаете с этого момента вести себя хорошо, а я отведу вас наверх и переодену. Ведь на самом деле вам же не хочется носить по субботам эти красивые наряды, так?

— Не-е-а. Это нас мамочка заставила, — сказала Тиффани.

— Она сказала, что мы должны понравиться новой няне, — добавила Эмба.

— Хорошо, новая няня разрешает вам носить то, что вам хочется.

— Можно? — взвизгнули они.

— Конечно.

— Все, что нам захочется? — переспросила Тиффани.

— Ага. Теперь отправляйтесь наверх и переоденьтесь, а я пока уберу кухню. О'кей?

— Да! Пошли, — сказала Тиффани.

— Иду, — ответила Эмба.

И они ушли. Наконец-то я осталась одна. Я доела сэндвич и вытерла лимонад со стола. Потом я прислушалась. Монстры затихли. Я поздравила себя с тем, что смогла взять ситуацию под контроль. Может быть, доктор Спок этого и не одобрил бы, но я нашла способ, как занять это отродье, по крайней мере, на час.

В час дня я поднялась наверх, чтобы проверить, чем занимаются девочки. В их комнатах девочек не было. По валяющимся на полу ванной мокрым полотенцам я поняла, что они попытались вымыть волосы. Но я не могла понять, куда они делись после этого.

— Тиффани! Эмба! Где вы? — позвала я.

— Мы здесь! В маминой гардеробной! — откликнулась одна из них.

Я пошла на голос, который раздавался из родительской спальни в конце коридора.

— Мы здесь, Элисон! — крикнула Тиффани. — Посмотри на нас!

Тут я их увидела. Они действительно переоделись. Они обрядились в вечерние платья их мамы, напялили длинные белые перчатки и туфли на высоком каблуке. Туалет дополняли вечерние блестящие сумочки. Кроме того, они размалевались маминой косметикой — красные губы, синие тени, черные брови. Я знала, что если их увидит миссис Силверберг, то ее хватит удар. Я же расхохоталась так, что едва смогла перевести дыхание. Они выглядели потрясающе.

— Дорогие мои, — сказала я, потупив взгляд изображая из себя светскую леди. — Как приятно вас снова видеть! Вы сегодня восхитительны!

Девочки заулыбались и поддержали игру.

— Вы уже видели Барби? — спросила Тиффани.

— Нет, но я слышала, что она тоже на этой вечеринке, — ответила я. — Может быть, поищем ее в других комнатах?

— Да, давайте найдем Барби, — сказала Эмба.

Я направилась в комнату Тиффани, где в последний раз видела Барби.

— Вот и она, леди. Барби? Это ты, дорогая?

Тиффани и Эмба принялись болтать со мной и Барби. Потом я принялась напевать единственную детскую песенку, которую знала — про крошечного паучка, — и пригласила девочек потанцевать вместе со мной. Они с радостью согласились. Мы разбились на пары, Я вальсировала с Тиффани, а Эмба — с Барби. Потом мы поменялись партнерами. Мы так развеселились, что не услышали, как вернулась миссис Силверберг. Как я поняла, она не сочла внешний вид своих дочерей таким же веселым, как я. Конечно, ее вечерние платья — это был уже перебор.

— Но Элисон велела нам переодеться, — заныла Тиффани после того, как мать запретила им на целый месяц играть в видеоигры.

— Да. Она сказала, что мы можем надеть все, что захотим, после того, как вылила нам на голову лимонад, — добавила Эмба.

— Вылила на голову лимонад? — спросила миссис Силверберг.

— Все верно, — призналась я. — Но, вы понимаете…

— Нельзя лить детям лимонад на головы. Это совершенно очевидно, — сказала миссис Силверберг.

— Я думаю, совершенно очевидно, что нельзя наказывать детей за то, что они играли в переодевания, — возразила я.

— Вот, — сказала она, протягивая мне пятидесятидолларовую бумажку. — Думаю, нам придется подыскать другую няню для девочек. Вы свободны.

Итак, меня уволили. Что будет дальше?


На следующее утро Кулли встал и оделся раньше меня.

— Эй, Сонни. Уже семь часов, — сказал он, взъерошив мои волосы. Я еще лежала в койке. — На улице великолепно. Я слушал радио. Сказали, что сегодня ветер десять узлов, а температура шестьдесят градусов[59]. Отличный день для плавания.

— Шестьдесят градусов? Этого не может быть. Сейчас только конец марта. Для плавания еще слишком холодно, — сказала я. Я еще наполовину спала.

— Малышка, поверь мне. Сегодня один из тех капризных зимних дней, когда температура пятнадцать градусов. У меня сегодня съемка одного дома, а потом мы отправимся в плавание.

— Правда? Поплывем? Сегодня? — Теперь я окончательно проснулась. Мысль о том, что мы поплывем на «Марлоу» после стольких недель разговоров об этом, показалась мне весьма возбуждающей.

— Ага. Одевайся. Я вернусь через пару часов. По дороге домой я куплю чего-нибудь поесть. Потом ты поможешь мне подготовить лодку, и мы отправимся.

— Слушаюсь, шкипер.

— Пока, дружище. — Кулли поцеловал меня на прощание и уехал.

Я вылезла из койки, надела теплый свитер и рейтузы и направилась в туалет. К восьми часам я уже приняла душ, оделась и приготовилась к своему первому плаванию. Но Кулли задержался почти на целый час.

Я решила почитать рукопись Мелани.

Открыв шкаф, я достала сумку и вытащила рукопись. Потом по привычке уселась на койку и приготовилась читать третью часть книги, которая называлась «Личная жизнь».

Первые две главы описывали детство Элистера. Он был разбитным ирландским парнем из Куинс, который большую часть времени проводил не в школе, а на улице. Затем рассказывалось о его юности, о его увлечении фильмами, о его способностях к танцам и о том, как он стал учителем танцев в студии Артура Мюррея. В этой части не было никаких сенсационных сведений. Но дальше Мелани действительно проявила себя как настоящая навозная муха. Она писала, что молодой Эл Дауни был не просто учителем танцев. Он был жиголо, который за плату оказывал дамам из Куинс не только танцевальные услуги. Видимо, эти сведения показались Мелани недостаточно грязными, поэтому она написала еще и о том, что у Эла была связь с одним инструктором танцев и с его сестрой!

Господи, как только люди могут читать такие книги, пробормотала я. Вся эта подноготная привела меня в замешательство. Подумать только, я мечтала стать соавтором Мелани, хотела, чтобы мое имя стояло рядом с ее на обложках таких книг, как эта. О чем я только думала? Я знала, о чем я думала, — о деньгах. Люди становятся богатыми, когда пишут грязные биографии. Но это не для меня. Я разбогатею каким-нибудь другим способом. А, может быть, совсем не разбогатею. Может, ради богатства не стоит приносить такие жертвы.

Я встала, налила себе стакан апельсинового сока, а потом вновь вернулась на койку и продолжила чтение. Хорошо, сказала я себе. Ты должна дочитать эту вещь. Здесь может быть ключ к разгадке убийства Мелани.

Я собралась было почитать дальше, когда поняла, что не смогу этого сделать — остальная часть этой главы отсутствовала! Все, что там было, так это около пятидесяти страниц библиографии Мелани, ее примечания, ссылки и выражения благодарности за помощь в создании книги. Не хватало почти сотни страниц. Там должно было быть написано о женитьбе Элистера на Аннетт Даулинг, рождении их дорогой дочурки Бетани и трагической смерти Аннетт. Недостающие страницы также содержали смачные подробности о тех женщинах, с которыми спал Элистер после смерти жены. И где эти страницы?

Я перерыла всю рукопись, чтобы убедиться, не попали ли эти страницы в первые главы книги. Они не попали. Они просто исчезли. Но куда?

Хорошо, успокойся, сказала я себе. Может быть, Мелани так и не закончила книгу. То, что Тодд сказал, что книга закончена, еще ни о чем не говорит. После того как он соврал, что у него был оригинал рукописи, я ему больше не верила. Может быть, недостающие страницы и не были вместе со всей рукописью. Они вполне могли каким-то образом отделиться и сейчас находиться в сауне в Маплбарк или под сидением моего «порше», а может быть, и под кроватью Мелани в бухте Голубой Рыбы. Хотя, вполне возможно, они и на лодке.

Я побежала к шкафу, открыла его и поискала недостающие страницы на полу. Их там не было. Потом я проверила сумку. Пусто. Я собиралась просмотреть рукопись еще раз, когда услышала, что Кулли поднялся на палубу «Марлоу». Я засунула рукопись обратно в сумку, убрала ее в шкаф и успела встретить Кулли, едва он вошел в каюту.

— Ну что, дружище, готова к первому плаванию? — весело спросил он. — Я купил сэндвичей с индейкой, картофельных чипсов и много холодного пива Хейнекен. Мы неплохо проведем время!

Я обняла его за талию.

— Не могу дождаться начала. Когда мы отплываем?

— Как только подготовим лодку. Бедняга «Марлоу» простояла на якоре всю зиму.

Я помогла Кулли снять со шхуны защитный брезент, а потом стала внимательно смотреть, как он натягивает паруса.

— На шхунах две мачты и три паруса, — объяснил он. — Этот парус называется кливер, этот — стаксель, а этот — грот. Поняла?

— Ага.

— Теперь я заведу мотор и дам ему немного прогреться, — продолжал он. — Дизельные двигатели должны прогреваться.

— А что делать мне? — спросила я, когда мы стояли в рубке. Мне хотелось быть не только зрителем.

— Тебе предстоит вывести нас из бухты, пока я буду травить концы, — сказал Кулли, кладя обе мои руки на штурвал.

— Я? — с панике воскликнула я. — Я никогда раньше не управляла лодкой.

— Отлично. Значит, это будет твоим дебютом.

— А если я сяду на мель?

— Тогда так, — сказал Кулли, почувствовав мою панику. — Я выведу нас из бухты, а потом ты возьмешь управление.

Кулли поставил мотор на реверс и вывел лодку из дока. Когда мы оказались далеко в проливе Лонг Айленд, на безопасном расстоянии от бухты, он снова положил мои руки на руль.

— Теперь, твоя очередь, — сказал он.

— Скажи, что мне делать?

— Видишь там красные и синие буи? Держись между ними. Мы идем со скоростью четыре мили в час, так что у тебя не будет проблем. Просто пройди между буев, а я пойду на палубу и подниму паруса.

Я держала штурвал. Солнце светило мне прямо в лицо, а ветер развевал волосы. Это было потрясающе. Я, Элисон Ваксман Кофф, начисто лишенная авантюризма, самый предсказуемый человек на свете, стояла у штурвала шхуны. Теплым мартовским днем я шла по проливу Лонг Айленд, управляя судном, которое вот уже много недель было моим домом. Возбуждению моему не было предела. Но что было просто захватывающим, так это смотреть, как Кулли ставит паруса. Все три паруса, кливер, стаксель и грот, хлопали на ветру, развеваясь на фоне голубого неба. Это выглядело так чудесно, что у меня захватило дух.

Кулли вернулся в рубку и выключил двигатель. Потом он показал мне, как управлять парусами и пользоваться лебедкой.

— Мы идем под парусами, — сказал он, глядя в море. — Не правда ли, это самое захватывающее событие в твоей жизни?

— Да. Это действительно так.

— Первое плавание в сезоне всегда особенное. Сонни, я так рад, что ты сейчас со мной. — Он поцеловал меня. — Если бы мне кто-нибудь сказал, что в конце зимы я поплыву вместе с владелицей особняка Маплбарк, я счел бы того психом.

Я ткнула его локтем под ребра.

— Мы вроде покончили с этим, не так ли?

— Ага. И у нас впереди еще много чего будет.

«Марлоу» рассекал воды пролива Лонг Айленд, ветер наполнял паруса, и Меня охватило потрясающее чувство спокойствия. Но вот лодка начала наклонятся на один бок. Это напугало меня.

— Мы перевернемся, — закричала я, хватая Кулли за рукав.

— Это называется крен, — пояснил он. — Ветер толкает паруса и кажется, что лодка перевернется. Но этого не произойдет, уверяю тебя.

— Откуда ты знаешь? Ощущение такое, что мы все-таки перевернемся.

— Десять тысяч фунтов свинца под килем будут держать нас прямо. Поверь мне.

— Верю. Верю.

По правде говоря, я действительно поверила. Я верила Кулли так, как не верила ни одному мужчине в жизни. Осознание этого факта вызвало у меня одновременно радость и удивление.

Мы шли вдоль побережья Коннектикута под звуки песен Джимми Баффета, Джеймса Тейлора и братьев Эверли, раздававшихся из каюты. В час дня мы перекусили в каюте, отметив наше первое совместное плавание холодным пивом.

— Жизнь не может быть лучше, чем сейчас, — сказал Кулли.

— Мне не хочется возвращаться, — сказала я. — На лодке я чувствую себя такой… такой…

— Такой свободной? — подсказал Кулли.

— Да, и еще такой сильной. Мне сейчас кажется, что я могу справиться с любыми трудностями.

Кулли согласно кивнул.

— Иди сюда, — сказал он, призывая меня в свои объятья.

Я позволила ему обнять меня. Мы простояли так несколько секунд. Это так хорошо, так приятно, думала я.

— Кулли, — с чувством произнесла я. — Я… я…

— Я тоже, — прошептал он.

Что мы боялись выразить вслух? Может быть, любовь? Или просто радость от плавания, новизну в наших отношениях? Я знала, что время даст ответ на этот вопрос. Время даст ответ на многие мои вопросы.

— Ого, — воскликнула я, наваливаясь на Кулли во время очередного крена. — Я тебе, конечно, верю, но ты действительно считаешь, что лодка не перевернется?

— Действительно, — рассмеялся он.

— А где мы все-таки находимся? — спросила я. Прикрыв глаза от солнца, я всматривалась в горизонт.

— На полпути между Коннектикутом и Лонг Айлендом.

— Откуда ты знаешь? Я ничего не вижу.

— Если ты спустишься в каюту, то в навигационной рубке найдешь карту, которая все тебе объяснит. Принеси ее сюда, и я тебе покажу.

— Там полно карт. Какую из них принести?

— Ту, на которой написано «Западная часть пролива Лонг Айленд».

Я спустилась по трапу в каюту и начала искать в навигационной рубке нужную карту.

— Не могу найти ее, — крикнула я ему.

— Она где-то там. Подними крышку стола и поищи. Там беспорядок, но ты разберешься.

Я снова прошла в рубку и подняла крышку стола, как велел мне Кулли. Он был прав — там действительно царил беспорядок. Карты и бумаги лежали вперемешку.

Роясь в столе, я наткнулась на небольшую пачку бумаг, стянутую резинкой. Думая, что в этой пачке может находиться карта, я вытащила ее наружу. Но к своему ужасу я обнаружила вовсе не карту, а недостающие страницы рукописи Мелани!

Какого черта они делали в столе Кулли? — спрашивала я себя. — Чем это его так заинтересовала книга Мелани об Элистере? И почему он прятал в столе третью часть книги? Почему он украл из моей сумки именно эту часть?

От этих вопросов голова у меня пошла кругом. Лодка накренилась, и я упала, едва не стукнувшись головой о дверцу чулана. Спокойно, Элисон, детка, сказала я себе. Не делай поспешных выводов. Всему этому должно быть разумное объяснение. Ты любишь Кулли. Ты доверяешь ему. Он не станет тебе лгать. Не причинит тебе вреда. Так зачем же ему эта часть рукописи, той рукописи, которая, несомненно, уничтожит репутацию Элистера Даунза?

Может, Кулли планировал передать рукопись средствам массовой информации, чтобы навредить Элистеру? Неужели он так ненавидел этого человека? Или он хотел спрятать что-то от меня? Что-то, что он не хотел, чтобы я прочитала? Но что?

Я села на койку и попыталась успокоиться. Мне вспоминались все месяцы, что я знала Кулли. Мне припомнилось, как он пришел фотографировать мой дом… как мы встретились у Макгавина, когда я была с Джулией, а он с Хэдли Киттредж, дочерью начальника дока… как я встретила его в форме горничной в доме Мелани… мой первый ужин с ним на «Марлоу», когда он выразил заинтересованность Элистером и забросал меня вопросами о книге Мелани… как он отвез меня домой в ночь убийства Мелани и не оставил меня ночевать на лодке. И так вплоть до того вечера, когда он предложил мне переехать к нему на «Марлоу», чтобы спастись от газетчиков.

Что-то в отношении Кулли ко мне не сходилось. Он был явно настроен против меня во время нашей первой встречи. Потом, узнав, что я работаю у Мелани, он пригласил меня на ужин на борту его лодки. Затем стал являться в Маплбарк с подарками и приглашениями на свидания. А потом предложил мне переехать к нему. Зачем, спрашивала я себя. Откуда такой неожиданный интерес?

И зачем в действительности Кулли пришел к Мелани в тот день, когда я открыла ему дверь в форме горничной? Он сказал тогда, что пришел фотографировать дом для брошюры. Но где было его оборудование? Он пришел с пустыми руками. И почему охранник не позвонил и не предупредил, что едет Кулли? В бухту Голубой Рыбы не пропускали никого без пропуска или предварительного телефонного звонка. Кроме того, Мелани даже не упоминала ни о каких съемках. Если бы она ждала фотографа, то заставила бы меня вылизать весь дом. Так что же Кулли делал в этом доме на самом деле? Знал ли он Мелани? Были ли они друзьями?

Ладно, Элисон. Возьми себя в руки. Твое воображение, как всегда, разыгралось. Отлично, но что же он все-таки делал в ее доме?

Может, он пришел украсть рукопись? Ту самую рукопись, которую украл у меня? Вернулся ли он в дом Мелани в ночь убийства, чтобы еще раз попытаться украсть эту рукопись? А может, это он и есть убийца?

Когда я поняла, что у него нет алиби на ночь убийства, у меня перехватило дух. Он сказал, что после того, как привез меня в Маплбарк в одиннадцать часов, вернулся на лодку и лег спать. Но правда ли это? Или он поехал в бухту Голубой Рыбы, проник в кабинет Мелани, чтобы украсть рукопись, застал там саму Мелани и стукнул ее по голове и убил? Но чем? И почему? Что могло заставить его столь сильно хотеть владеть рукописью, что он решился ради этого на убийство? Он мог уничтожить таким образом Элистера — человека, уничтожившего его отца. Так, может, он поэтому пригласил меня пожить у него? Потому, что знал, что рукопись у меня?

Мысли мои путались. Единственное, что я знала наверняка, так это то, что мне хотелось поскорее убраться с лодки, вернуться в Маплбарк и все обдумать. Но я не могла отправиться никуда — я находилась посреди пролива Лонг Айленд.

Схватив страницы рукописи, я поднялась по лестнице в кубрик. Кулли стоял у штурвала и насвистывал в такт песни братьев Эверли «Прощай, прощай любовь». Я молила, чтобы слова песни не оказались пророческими.

Глава 16

— Нашла карту? — радостно спросил Кулли, когда заметил, что я вернулась.

— Нет, — спокойно ответила я. — Но я нашла вот это. — Я поднесла страницы рукописи к самому его лицу, чтобы он мог ясно увидеть их. Концы страниц зашелестели на ветру.

— Значит, ты нашла, — констатировал Кулли свершившийся факт.

— Я хочу знать, зачем ты украл рукопись.

— Я украл рукопись? Это же ты украла ее.

— Да, но ты украл ее у меня, и я хочу знать, зачем ты это сделал. Что ты искал? Почему ты украл именно эти страницы, а не всю книгу?

— Веришь ли, они самые интересные в книге.

— Поверни лодку немедленно, — настаивала я. — Если ты не хочешь дать ответ мне, ты дашь его полиции.

— Зачем мне говорить с полицией? — сказал он явно удивленно. — Я лучше останусь здесь и поговорю с тобой.

— Хорошо. Тогда ответь на мой вопрос: зачем ты украл рукопись Мелани?

— По той же причине, что и ты. Мне хотелось узнать, что там написано.

— Я украла ее, думая, что в ней есть ключи к разгадке убийства Мелани, и они помогут мне, если полиция решит сделать меня подозреваемой в этом убийстве. А зачем это сделал ты? Неужели ты волновался, что полиция будет подозревать тебя?

— Меня? Да о чем ты говоришь?

— О вранье — вот о чем я говорю. Что ты делал в доме Мелани в тот день, когда пришел туда и обнаружил, что я служу у нее горничной? Только не рассказывай мне, что ты пришел туда фотографировать дом для рекламного проспекта. Надеюсь, ты понимаешь, что такое объяснение — просто дерьмо собачье.

— Не буду спорить. Это действительно дерьмо собачье. Я не собирался фотографировать дом. Я пришел поговорить с Мелани.

— Ага! Так ты, значит, врал мне.

— Да, я врал. Я не знал тебя достаточно хорошо в тот момент и не мог доверять тебе в своих личных делах.

— Так ты признаешься! У вас с Мелани были личные дела. Вы знали друг друга!

— Мне надо было обсудить с ней кое-что.

— Кое-что такое, что ты не захотел сообщать полиции?

— Послушай, Сонни, — произнес Кулли, направляясь к фалу. — Давай на время отложим этот разговор. Ветер усилился, и если я не спущу паруса, он отнесет нас к побережью Южной Америки.

Южная Америка?

— Хорошо, — ответила я. — Делай то, что считаешь нужным, но только давай поскорее вернемся в бухту.

— Да, мэм. Да, мисс Кофф. — Кулли отвесил мне поклон.

Я быстро спустилась в каюту и следующие два часа провела возле телефона, готовясь, в случае необходимости, вызвать полицию. В четыре часа ко мне спустился Кулли и сообщил, что мы входим в бухту.

— Мы поговорим, как только спустим якорь, договорились? — спросил он, выказывая тем самым свою озабоченность.

— Отлично. — По крайней мере, я могу его выслушать.


— Давай выпьем, — предложил он, когда мы уже стояли на якоре.

— Я не хочу пить. Я хочу услышать правду.

— Как хочешь. А я выпью. И после этого расскажу тебе правду.

Кулли смешал себе ром с тоником и расположился рядом со мной в навигационной рубке.

— В тот день я пришел к Мелани потому, что хотел поговорить с ней о моем отце, — тихо произнес он.

— Пэдди знал Мелани?

— Нет, но он знал Элистера.

— И что с того?

— Как я тебе уже рассказывал, Элистер искалечил моему отцу жизнь, и я боялся, что Мелани расскажет об этом в своей книге.

— Ну и что? Я думала, что ты будешь рад, если Элистер будет выглядеть в этой книге как последний подонок. Ты же ненавидишь этого типа.

— Правильно, я его ненавижу, но я любил своего отца и не хочу, чтобы его имя оказалось связано с одним из этих грязных скандалов, в которых замешан Элистер.

— Я ничего не понимаю, — сказала я. — С какой стати твой отец мог попасть в книгу Мелани?

— Помнишь, я рассказывал тебе, что Пэдди досыта наработался в яхт-клубе и хотел, чтобы мы с ним вернулись в Европу?

— Помню. Ты тогда сказал, что он все-таки решил остаться в Коннектикуте потому, что в кого-то влюбился.

— Именно. Угадай, в кого он влюбился?

Я задумалась.

— В Элистера П. Даунза, — ответила я большим сарказмом. Ведь в книге Мелани упоминалось о том, что в молодости Эл Дауни водил шашни с одним инструктором по танцам.

— Почти. Он влюбился в Аннетт Даулинг, миссис Элистер П. Даунз.

На мгновение я утратила дар речи.

— Твой отец влюбился в жену Элистера? Не удивительно, что сенатор не был в восторге от твоего папочки.

— Сенатор не был в восторге и от своей жены. Он ее не любил, обращался с ней как с последним дерьмом. Его постоянно не было дома, и он спал с другими женщинами. Аннетт бросила ради Элистера свои карьеру в Голливуде, посвятила ему всю свою жизнь, но когда они переехали в Коннектикут, она осталась без друзей, без работы, просто не у дел. Единственным ее занятием было растить Бетани, но даже для этого была приглашена няня. Поэтому, пока Элистер снимался в фильмах, занимался политикой, увивался за чужими юбками, она вела жизнь заштатной домохозяйки. Правда, она была очень красивой заштатной домохозяйкой.

— Такой красивой, что твой отец влюбился в нее?

— Да, но дело было не только в ее внешности. Они вместе плавали на лодке, они были счастливы вдвоем.

— И что случилось потом?

— Они решили вместе убежать. Отец хотел увезти меня и Аннетт назад в Англию.

— А как же Бетани?

— Аннетт считала, что той будет лучше с Элистером. Девочка души не чаяла в своем отце. Впрочем, это продолжается до сих пор.

— Как будто я об этом не знаю. Давай вернемся к событиям тех времен. Аннетт попросила у Элистера развод, чтобы выйти замуж за твоего отца?

— Это шутка? Неужели ты думаешь, что Элистер позволил бы своей жене развестись с ним ради какого-то инструктора из яхт-клуба? Ты считаешь, что подобный поступок был в его стиле?

Я покачала головой.

— Когда сенатор Даунз, эта ходячая добродетель, узнал о планах моего отца и Аннетт, он пригрозил депортировать отца, если тот не порвет с его женой.

— Но, это же шантаж!

— Вот именно. Элистер мастак в таких делах. Он вызвал моего отца в «Вечность», усадил в библиотеке и сказал: «Пэдди, мой мальчик, я хочу сделать тебе предложение. Или ты кончаешь флиртовать с моей женой, или я попрошу своих друзей в иммиграционном бюро отослать тебя назад в Англию». Элистер просто схватил моего отца за яйца.

— Но почему, ведь вы все равно собирались втроем возвращаться в Англию?

— Мой отец был гражданином Англии, а я — гражданином Штатов. Если бы его депортировали, меня оставили бы тут и отправили в приют. Он не мог допустить, чтобы это случилось.

— Конечно, не мог. Уверена, он очень любил тебя. Но, похоже, Аннетт он тоже любил. И что, Элистер заставил его выбирать между вами двумя?

— В точку.

— Конечно, он выбрал тебя.

— Ага, но заплатил за это очень высокую цену. Когда Элистер поставил отцу этот ультиматум, Пэдди как следует дал сенатору в челюсть и ушел. Вряд ли он знал, что Аннетт видела, как он уходил.

— И что случилось?

— Она бросилась к мужу и спросила, что Пэдди Харрингтон делал в их доме. Элистер добродушно сообщил ей, что ее обожаемый инструктор сделал свой выбор и она больше его не увидит.

— Вот сволочь! Не удивительно, что ты так его не любишь. Как он мог делать такие мерзости? — спросила я. — Наверное, Аннетт просто потеряла голову от горя, когда поняла, что твой отец оставил ее.

— Именно потеряла голову. Когда она осознала, что ей ничего не осталось, кроме как провести всю свою жизнь с мужем, который ее не любил, и дочерью, которой она была не нужна, Аннетт села в свою машину и врезалась в парапет Меррит Парквей. Элистер приказал полиции и журналистам сообщить, что ее смерть была результатом несчастного случая. Но это было самоубийство. Элистер знал это, и мой отец тоже знал.

— Это невероятно. И как твой отец отреагировал на смерть Аннетт?

— Он запил. Запой продолжался очень долго. Сонни, он стал конченым человеком. После смерти Аннетт его жизнь в яхт-клубе стала сплошной пыткой.

— Ты хочешь сказать, что после всего этого он продолжал работать там?

— А что ему оставалось? Не забывай, у него был я. И потом, у пьющего, средних лет инструктора по управлению лодками, у которого был маленький сын, не было большого количества мест, где он смог бы работать. Поэтому он остался в клубе и нашел утешение в виски.

— Элистер не пытался выгнать твоего отца из клуба?

— Ты не понимаешь, насколько у Элистера изощренные мозги. Даже когда члены клуба начинали жаловаться, что отец пьет, что он стар, именно Элистер настаивал на том, чтобы оставить его в клубе. Ему нравилось смотреть на то, как страдал мой отец. Больше того, он обожал рассказывать всем, как бедный инструктор влюбился в его жену и запил после того, как она отказала этому инструктору во взаимности. Он рассказал эту историю всем членам клуба. И все ему поверили. Мой отец превратился в посмешище. Бедный, старый чудак-англичанин. И ему, и мне все это причиняло боль. Если бы не я, отец бросил бы клуб и уехал в Англию, где был бы счастлив. Вместе с Аннетт.

— Не знаю, что и сказать. Почему ты не рассказывал мне всего этого раньше?

— Раньше чего? До того, как мы полюбили друг друга? Что, теперь, когда ты узнала о моем отце, о его роли шута в яхт-клубе Сэчем Пойнт, тебе стыдно быть рядом со мной?

— Кулли, я совсем не это хотела сказать… — Я было протянула руку, чтобы погладить его по щеке, но потом отдернула ее. У меня все еще оставалось слишком много вопросов, на которые я хотела получить ответы. — Ты так и не объяснил мне, что ты делал в тот день у Мелани, — сказала я.

— Я любил своего отца и не хотел, чтобы вся эта история оказалась на страницах книги. Поэтому я пришел просить Мелани выкинуть этот кусок. Когда ты сказала мне, что ее нет дома, я ушел и вернулся в тот же день поздно ночью.

— И тогда ты с ней поговорил?

— Я попытался. Она выслушала все, что я ей рассказал, и поблагодарила меня за то, что я сообщил ей «такие интересные подробности» об Элистере. Боже, каким я был идиотом! Я рассказал Мелани историю моего отца, чтобы убедить ее не использовать это в книге. А оказалось, я сообщил ей то, чего она не знала. Я умолял ее не включать этого в книгу. Я говорил ей: «Мой отец умер. Пусть прах его упокоится с миром. Зачем беспокоить его останки только ради того, чтобы вы написали бестселлер об Элистере?» Сонни, она только посмеялась надо мной. Она посмеялась и велела больше ее не беспокоить. Я боролся за то, чтобы сохранить достоинство моего отца, а она велела мне не беспокоить ее. Но меня это не остановило. Я сделал попытку поторговаться с ней. Я сказал: «О'кей. Если это необходимо, расскажите историю отца, но не упоминайте его имени. Имейте совесть, хотя бы оставьте в покое его имя». И знаешь, что она мне ответила? «Конечно, я использую его имя. Он же мертв и не сможет преследовать меня за это по суду. Единственно, кто меня беспокоит, так это живые. У живых есть адвокаты, и эти адвокаты заставляют нервничать моего издателя». «А как же Элистер? — спросил я. — Он жив и может нанять армию адвокатов». Она снова рассмеялась. «Не будьте таким наивным, — сказала она. — Элистер Даунз не потащит меня в суд. Он находится слишком высоко для того, чтобы пачкать руки, занимаясь судебными тяжбами, которые, к тому же, принесут ему так много нежелательной известности, что он этого не сможет вынести. Нет, он не станет судиться со мной. Он может убить меня, но в суд не потащит».

Скорее всего, Кулли говорил правду. Но могла ли я быть уверена в этом? Я больше уже ни в чем не была уверена.

— Кулли, все это, конечно, замечательно, но почему ты решил, что Мелани знала о твоем отце и Аннетт? Что натолкнуло тебя на мысль о том, что она напишет об этом в книге?

— Помнишь Хэдли Киттредж?

— Смутно. — Я ее помнила. Это была та самая девица с необъятным бюстом и каплей мозгов в голове.

— Мы потому встречались с ней в тот вечер, когда столкнулись с тобой в ресторане, что она рассказала мне о Мелани.

— Откуда Хэдли Киттредж знала Мелани? Ты же говорил, что она дочь начальника дока.

— Правильно. И все, кто работает в бухте, обмениваются новостями. Хэдли сказала мне, что Мелани и какой-то работающий на нее парень рыскают вокруг яхт-клуба и выспрашивают об отношениях между моим отцом и Аннетт Даунз. Хэдли хотела предупредить меня. Именно поэтому я и пошел поговорить с Мелани.

— Итак, ты отправился к Мелани. Она не восприняла тебя всерьез, и ты взорвался, — сказала я тем тоном, каким разговаривают со свидетелями в суде. Я насмотрелась трансляций судебных расследований по телевизору. — Ты настолько рассердился, что вернулся в дом, попытался украсть рукопись и кокнул Мелани.

— Что? — Кулли начал смеяться. — Ну-ка, повтори еще разок. Ты думаешь, что это я убил Мелани?

— Признайся, ты пытался украсть рукопись из ее дома.

— Я этого не делал. После той ужасной встречи я больше не возвращался в дом Мелани. Я посчитал, что если она настолько бесчувственна, что использует весь этот материал о моем отце в своей книге, мне ничего не остается делать, как умыть руки. Меня это не радовало, но я был бессилен что-либо сделать.

— Так ты не возвращался в дом, не пытался украсть рукопись или убить Мелани? Тогда объясни, зачем ты украл эти страницы из моей сумки. — Я помахала страницами из книги прямо перед его носом.

— Все дело в любопытстве. Я знал, что рукопись у тебя, с первого твоего дня на «Марлоу». Помнишь, я сказал тебе, что ты привезла слишком много сумок?

— Как я могу это забыть?

— Так вот, решив, что и в остальных сумках полно ненужных вещей, я проверил их. Рукопись я обнаружил на полу в шкафу. Часть книги я прочитал, когда тебя не было на борту. Мне не терпелось узнать, использовала ли Мелани те данные, которые я сообщил ей по своей глупости.

— Замечательно, а почему ты не сказал мне, что знаешь о рукописи? Почему ты читал ее у меня за спиной?

— Я не хотел, чтобы ты узнала, что случилось с моим отцом. Я вообще не хочу, чтобы об этом знал хоть кто-нибудь.

Кулли вызывал у меня сочувствие, настоящее сочувствие. Но откуда мне было знать, говорил ли он правду? Вдруг он обманывал меня, делал мне «ча-ча-ча», как говорил его отец?

Я села в кресло. Я не знала, что мне думать о Кулли, об Элистере, об убийстве Мелани.

— Откуда мне знать, что все это не очередная порция вранья? — спросила я Кулли. — Я только начала верить тебе. Начала верить в нашу с тобой любовь. Я прожила самые ужасные месяцы в своей жизни, но я была счастлива. Я была счастлива с тобой. Мне доставляло счастье то, что я могла доверять тебе. Прошу тебя, скажи, что я могу доверять тебе и теперь.

Кулли приблизился ко мне и взял мои руки в свои.

— Ответ ты найдешь на этих страницах, — тихо произнес он, глядя на рукопись на столе. — Я прочитал их. Там все написано. Мелани не упустила ни одной подробности. Единственное, чего мне сейчас хочется, это чтобы ты прочитала эти страницы и убедилась, что я говорил тебе правду. Сонни, прошу тебя. Я хочу, чтобы у нас все было по-прежнему.

— Я прочту, — сказала я. — И надеюсь, что получу тот ответ, который мне хочется получить.

— Хорошо, — сказал он. — Уже поздно. Как насчет ужина? Хочешь, я схожу за твоим любимым пловом из курицы?

— Нет, Кулли. Я хочу вернуться в Маплбарк. Мне нужно время, чтобы переварить все это. Правда, думаю, мне лучше вернуться домой.

Он расстроился, но потом решил не показывать виду, что ему больно, и сказал:

— Домой. Это место никогда не было твоим домом. Оно было твоей расплатой, способом показать миру, что ты что-то значишь. Но, Сонни, ты многое значила даже тогда, когда носила форму горничной. Знаешь, ведь ты принесла мне счастье, которого я никогда до тебя не испытывал. — Его глаза наполнились слезами, но он быстро вытер их, чтобы я не заметила. — Ладно, если ты хочешь домой, поезжай. Это твое дело.

Это действительно было моим делом. Мне надо было отдохнуть от той напряженной обстановки, которая царила на борту «Марлоу».


Я собрала сумки. Кулли помог мне уложить их в багажник моей машины. Было темно и холодно. Мы стояли возле «порше» и прощались.

— Мне позвонить, или ты хочешь «свободы»? — спросил он.

— Ты напомнил мне Сэнди, — рассмеялась я. — Он всегда говорил о том, что людям требуется «свобода».

— У меня нет с Сэнди ничего общего, — гордо заявил Кулли. — Сэнди оставил тебя в тот момент, когда ты больше всего в нем нуждалась. Я не из тех, кто так поступает.

— Знаю, — прошептала я. К горлу подкатил огромный ком. — Я действительно это знаю.

Кулли обнял меня, и мы простояли так несколько секунд. Потом он отпустил меня и открыл дверцу машины.

— Передай мои наилучшие пожелания усадьбе Маплбарк, — произнес он, сделав безуспешную попытку улыбнуться.

Он посадил меня в машину, закрыл дверцу и ушел. Не включая зажигания, я смотрела, как он идет по причалу к заведению Арни, поднимается по ступенькам ресторана и заходит в переполненный бар. Я представила, как он садится за стойку и заказывает «Маунт Гэй» с тоником. Я видела, как он отхлебывает из стакана и обводит взглядом толпу, чувствуя при этом такую же боль, какую чувствовала я. Когда боль моя достигла предела, а мысли о Кулли стали невыносимыми, я завела мотор, включила фары и отправилась в долгий путь домой.

Глава 17

После того как я столько времени провела на сорокафутовой лодке, Маплбарк показался мне огромнее, чем обычно. Я вошла в дом и включила свет.

— Эй? — крикнула я, обращаясь к пустой прихожей и пустым комнатам. — Кто-нибудь дома?

Я отнесла сумки наверх и кинула их на кровать в спальне. После этого я включила телевизор на полную громкость. Мне требовался шум. Я еще никогда не чувствовала себя такой одинокой.

Я распаковала сумку с моими вещами и улеглась на кровать. Я лежала с закрытыми глазами, погрузившись в звуки, издаваемые телевизором. Я была слишком измотанной, чтобы заснуть.

Я думала о Кулли. Я пыталась представить, где он сейчас находится, что делает, думает ли обо мне. Потом я подумала о том, как сильно я завишу от него, как высоко ценю его взгляды, как я его уважаю. Я полностью доверяла ему. Смогу ли я и впредь испытывать к нему такое же доверие? Я доверяла своему первому мужу, но он оставил меня. Я доверяла Сэнди, но он тоже оставил меня. Я доверяла и Кулли, но он солгал мне. Если он мог лгать насчет Мелани, то где гарантия, что он не лгал в отношении других, более важных вещей? Например, о том, что он любит меня. Он может говорить, что любит, а потом оставит, как это уже сделали другие.

Я верила, что он не убивал Мелани, но могла ли я верить в историю о Пэдди и Аннетт? Был только один способ проверить — прочитать книгу Мелани. «Ответ ты найдешь на этих страницах», сказал Кулли.

Я встала с кровати, открыла сумку и достала те страницы, которые Кулли спрятал от меня. Я вернулась на кровать, подложила под спину пару подушек и начала читать. Вскоре я дошла до главы под названием «Элистер/Аннетт/Пэдди» — любовный треугольник, обернувшийся трагедией». Там все было описано именно так, как об этом рассказывал Кулли. Печальная сага, изложенная в цветистой прозе. При мысли о том, как на эту книгу отреагирует Элистер, я содрогнулась. Потом я подумала, а как Бетани отнесется к обвинениям Мелани в отношении папы Даунза. Уверена, что ей это не понравится. Может быть, они оба так рассердились при мысли о возможных последствиях этой книги, что убили Мелани?

Я подумала, что могла бы позвонить Кулли и сказать, что я верю ему. Глупо, что я уехала со шхуны. Я могла бы прочитать все это на борту «Марлоу», возле Кулли. Мне следовало остаться. Нужно больше доверять человеку, которого любишь. Дура, ругала я себя. Дура, полная дура.

Я отложила рукопись и взяла телефонный аппарат, чтобы позвонить Кулли. Посмотрев на часы, я обнаружила, что уже половина одиннадцатого. Я набрала номер и стала ждать ответа.

— Привет, говорит Кулли Харрингтон, — ответил автоответчик.

— Кулли, это я, — проговорила я после сигнала. Я чувствовала, что горло мое сжимается. — Я прочитала рукопись. Как ты думаешь, мы могли бы поговорить? — Я замолчала. — Пожалуйста, позвони мне. В любое время. Я скучаю по тебе.

Тяжело вздохнув, я повесила трубку. Прошу тебя, позвони мне, молила я. Прошу тебя, дай мне еще один шанс. Я люблю тебя.

Я спустилась на кухню, приготовила себе кофе и снова вернулась в спальню. Залезла на кровать и принялась рассматривать рукопись. В спрятанной Кулли главе оставалось еще страниц двадцать, которые я не читала. Но на сегодня достаточно чтения. Я собралась было убрать эти страницы в один из журналов, лежащих на ночном столике, когда мое внимание привлекло название следующей главы в разделе о личной жизни сенатора Даунза. Глава называлась «Еврейская принцесса Элистера — женщина, на которой он не смог жениться». Меня заинтриговало это название, причем заинтриговало настолько, что я начала читать. Мелани нельзя было отказать в способности держать читателя на крючке.

Глава начиналась с рассказа о том, что, когда Эл Дауни работал учителем танцев в студии Артура Мюррея в Куинс, у него была девушка, которая занималась в той же студии. Мелани писала, что Эл обещал жениться на этой девушке, которая была еврейкой, но у него не было денег, чтобы содержать семью. Когда перед Элом открылась перспектива стать актером Голливуда, он пообещал этой девушке, что поедет в Калифорнию, станет знаменитым и вызовет ее к себе. Он действительно уехал в Калифорнию, стал знаменитым, но так и не вызвал к себе девушку. Вместо этого он разорвал с ней всякие отношения. По мнению Мелани, тому было несколько причин. Во-первых, Эл считал, что жена-еврейка станет большой обузой. Во-вторых, новая звезда Элистер Даунз обнаружил, что ему доступны чуть ли не все красивые женщины. И в-третьих, он женился на прекрасной Аннетт Даулинг. Бедная девушка из Куинс оказалась у разбитого корыта и вскоре вышла замуж за одного бизнесмена с Манхеттена. Но сердце ее все еще принадлежало Элистеру, поэтому, когда она узнала, что тот собирается поселиться со своей молодой женой в Лэйтоне, штат Коннектикут, она уговорила своего мужа тоже купить там дом. И Элистер вновь возобновил их роман, который оставался тайной для всех. Думая, что теперь Элистер сможет на ней жениться, она стала ждать его развода с Аннетт. Но этого не произошло. Элистер занялся политикой, и о разводе не могло быть и речи. Элистер бросил ее во второй раз. И вот, спустя много лет, Элистер и эта женщина продолжали жить в Лэйтоне, но так и не сблизились.

О, Мелани, ты опять сделала это, вздохнула я. Вытащила на свет еще один печальный эпизод из саги об Элистере Даунзе. Бедная, восторженная женщина, думала я о брошенной возлюбленной Элистера из Куинс. Она достойна сожаления. Судя по описанию Мелани, она напоминала одну из тех жалких, бесконечно страдающих героинь из мыльных опер, которыми увлекалась моя мама. Они годами терпеливо сносили плохое отношение к ним одного и того же подонка. Интересно, подумала я, а кто она такая? Является ли она членом того же клуба, что и моя мама? И как эта женщина могла полюбить Элистера? Он же законченный негодяй.

Мои размышления прервал телефонный звонок. Эти звуки заставили меня подпрыгнуть.

— Кулли?

— Откуда ты узнала, что это я? — спросил он заплетающимся языком. Я догадалась, что это было результатом слишком большого количества порций рома с тоником.

— Я очень надеялась, что это ты. Кулли, я прочитала рукопись и хочу, чтобы ты знал, что я…

— Это хозяйка усадьбы Маплбарк? — промычал он. Я едва понимала, что он говорил.

— Кулли, послушай меня. Я хочу сказать, что мне очень жаль…

— Это ваш дом украшен башенками?

— Нет. Кулли, пожалуйста, позволь мне…

— А. Тогда, должно быть, это тот самый дом с внутренним бассейном и кортом для игры в сквош.

— Нет. Прошу тебя, перестань…

— Понял. Понял. Это дом с собственным кинотеатром.

— Давай поговорим, когда ты будешь себя чувствовать немного лучше, — мягко сказала я.

— Я себя прекрасно чувствую. Просто великолепно. А ты?

— Прекрасно. Очень хорошо. Но я волнуюсь о тебе.

— Сонни?

— Да.

— Я люблю тебя.

— Я тоже люблю тебя. Именно поэтому я тебе звонила.

— Тогда почему мы сегодня не вместе? Почему я здесь, а ты там?

— Потому, что я слишком быстро поверила в самое худшее, — призналась я.

— А ты бы не так быстро поверила в это, если бы у меня было много денег и я был из такой же семьи, что и ты?

— Конечно, нет. — Ну, может быть, нет. Неужели я больше бы доверяла Кулли, если бы его родители принадлежали тому же клубу, что и моя мать? Поверила бы я в то, что он негодяй, будь он представителем «общества», богатым врачом, адвокатом, владельцем магазина, кем-то, кого ценит моя мать? Я ненавидела себя за эти мысли.

— Ты думаешь, мы с тобой справимся с этим? — спросил он, едва выговаривая слова.

— Да, я верю в это. Но для начала тебе надо немного поспать. И мне тоже.

— Ты не хочешь, чтобы я приехал к тебе прямо сейчас?

— Я не хочу, чтобы ты в таком состоянии садился за руль. Помнишь, ведь я люблю тебя?

— Да-а. Я помню. Так хорошо, Сонни, что ты меня любишь… — Его голос стал совсем неслышным.

— Увидимся завтра, ладно?

— В твоей койке или в моей?

— В моей. Мне нужно остаться у себя и заняться кое-какими делами. Например, счетами от электрической компании штата Коннектикут, от газовой компании и еще телефонной. Они грозятся отключить меня, если я им не заплачу.

— И как ты это сделаешь? Ты же на мели.

— Я собираюсь поступить как Скарлет О'Хара — я подумаю об этом завтра. И, кстати, о завтрашнем дне. Ты приедешь ко мне после работы?

— Обязательно. У тебя дом с башенками?

— О, замолкни и иди спать! — рассмеялась я.

— Сонни, спокойной ночи. Спи крепко.

— Это напоминает мне рекламный лозунг компании моего отца «Спите спокойно. Спите крепко».

— Вот-вот. Я бы хотел познакомиться с твоим отцом. Я бы сказал ему, как я люблю его дочь.

— Ты — прелесть. Я знаю, ты бы ему понравился. — Моя мать — это совсем другое дело.

— А ты бы могла принять меня в свою жизнь? Невзирая на то, что я всего лишь сын инструктора по вождению лодок?

— Ты не только сын инструктора. Ты еще много кто. Ты замечательный. А теперь пожелай мне спокойной ночи и повесь трубку.

— Спокойной ночи мне, вешаю трубку.

— Я серьезно. Иди спать. Увидимся завтра.

— Да, Сонни.

* * *

Весь следующий день я провела, пытаясь успокоить своих кредиторов, которые были не в восторге от тех сумм, которые я им задолжала. Я пообещала им деньги после того, как устрою распродажу мебели, одежды и оставшихся драгоценностей. Эта идея им, похоже, понравилась.

После этого я позвонила женщине, которая занималась распродажами в моем районе.

— Алло? — обратилась я. — Это «Секонд Хэнд Розы»?

— Да. Чем могу помочь?

— Я бы хотела продать свои вещи на одной из ваших распродаж. Как скоро вы могли бы это устроить?

— Это займет около двух месяцев. — Мои кредиторы ни за что не станут ждать так долго! — Похоже, что сейчас весь Лэйтон устраивает распродажи. Я еще никогда не была так занята.

— А вы не могли бы заняться еще одним делом? Я хочу продать все имущество моего дома на Вудлэнд Вей. — Я подумала, что смогу заставить ее изменить сроки распродажи, если пообещаю большие комиссионные.

— А, Вудлэнд Вей. Неплохой адрес. — Мои слова явно произвели на нее впечатление. Стратегия сработала. — Так получилось, что у меня еще три клиента на Вудлэнд Вей. Я устраиваю им распродажу в конце этой недели.

— Правда? Я не знала, что кто-то из моих соседей переезжает.

— Какой переезд? Они просто того гляди обанкротятся, и им нужны наличные. Вы же понимаете, это все следствие экономического спада. Ужасно для экономики. Замечательно для меня.

Приятно было услышать, что кто-то умудряется разбогатеть во время экономического спада.

— Так что, нет никакой возможности устроить распродажу немедленно? — сделала я еще одну попытку.

— Абсолютно никакой. Перед вами целая очередь. Я же говорила, что страшно занята.

Но я не хотела сдаваться.

— А можно устроить распродажу немедленно, если мы заключим с вами сделку?

— Какую сделку?

— Я дам вам тридцать процентов прибыли от распродажи вместо обычных двадцати.

Она немного помолчала.

— Сорок процентов.

— Тридцать пять.

— Я все сделаю на следующей неделе.

— Договорились.


Кулли приехал ко мне в шесть часов вечера. Я бросилась в его объятья и повисла у него на шее.

— О-о-о-о! Я тоже рад тебя видеть, — рассмеялся он, когда я едва не сбила его с ног.

Мы не виделись всего день, но у меня было ощущение, что разлука длилась несколько месяцев.

— Ты такой красивый, — мурлыкала я, гладя его бороду. На нем были джинсы и золотистого цвета свитер, который очень Шел к его русым волосам.

— Нам следует, почаще разлучаться, — улыбнулся он. — Это здорово помогает. — Но потом он нахмурился. — Хотя, с другой стороны, нам вообще нельзя расставаться. Это плохо отражается на моей печени.

— Ты что, перебрал? — спросила я.

— Ну, скажем так, когда сегодня я посмотрел в объектив, собравшись фотографировать внешний вид дома, то увидел два дома вместо одного. И вообще, я сегодня все делал несколько медленнее, чем следовало. Я приехал к тебе, как только выполнил последний заказ.

— Я рада, что ты так поступил. Давай поднимемся наверх и устроим повторное знакомство, — предложила я.

— Прекрасно. Да, но сначала я хотел бы тебе кое-что дать, — сказал Кулли и вручил мне красивый пакет, в котором находилось что-то, похожее на журнал.

— Еще один подарок? Ты меня балуешь.

— Это не совсем подарок, Сонни. Давай пройдем в кухню и присядем.

Я пошла за ним в кухню, и мы сели за кухонный стол.

— Что там? — спросила я, тряся сверток, как это делают дети с рождественскими подарками.

— В свете наших новых отношений, основанных на полном взаимном доверии, я хочу вручить тебе вот это. Это часть недостающих страниц из рукописи Мелани. Вчера ты не заметила их, потому что они выпали из пачки на пол. Я завернул их в ту же подарочную бумагу, что и тот дневник, который подарил тебе. Я хотел, чтобы они стали подарком. Понимаешь, это символический жест. Я не хочу, чтобы ты думала, что я от тебя что-то скрываю.

— Я же сказала тебе вчера вечером. Я была не права, когда сомневалась в тебе. Теперь давай посмотрим, кого еще Мелани решила окунуть в грязь.

Я развернула бумагу и обнаружила небольшую пачку листов с фотокопиями снимков.

— Скорее всего, эти фотографии должны были быть использованы в книге, — пояснил Кулли. — Мелани сделала с них копии, чтобы послать издателю.

— Давай посмотрим, — произнесла я с некоторым озорством в голосе. На каждом листе была черно-белая копия фотографии размером 8х11 с подписью, сделанной на машинке. — Возьми ты часть, а я возьму другую.

— Не надо. Я их уже видел, — сказал Кулли. — Я хотел проверить, не стащила ли Мелани фотографии моего отца из клуба, чтобы использовать в книге.

— Ну, и? — спросила я.

— Нет. Я не нашел их. По крайней мере, среди этих фотографий.

Я начала просматривать снимки. В них не соблюдалась хронология. Они просто отражали отдельные моменты жизни Элистера Даунза. На одной он стоял рядом со своим приятелем из мафии, Фрэнки Фуккато, перед входом в ресторан на Беверли Хиллз. Был снимок, где он сидел с Аннетт в ее новой машине, изображение молодого Эла Дауни в начальной школе в Куинс, он же на матче по бейсболу на старом стадионе Поло.

— Эй, посмотри-ка сюда, — сказал Кулли, протягивая мне одну из фотографий. — Это снимок тех времен, когда Эл Дауни работал в студии у Артура Мюррея. Похоже, что это где-то сороковые годы, и он танцует с какой-то женщиной.

— Дай-ка мне, — пробормотала я, выхватывая снимок из рук Кулли. Сначала я взглянула на заголовок, который гласил: Эл Дауни и его девушка — победители в конкурсе по свингу в студии танцев Форест Хиллз. Потом я всмотрелась в эту старую фотографию. От увиденного у меня перехватило дыхание: на черно-белой фотографии красивый молодой человек обнимал привлекательную блондинку. Молодой человек был точно Элистером. Блондинка была поразительно похожа на мою мать.

— Кулли? — нервно произнесла я. — Ты говорил, что приехал сюда прямо с работы. Это значит, что вся твоя аппаратура при тебе?

— Конечно. Она в машине.

— У тебя есть такая штука, которая увеличивает изображение?

— Ты имеешь в виду лупу? Да, есть.

— Ты не мог бы принести ее? Пожалуйста.

— Прямо сейчас?

— Прямо сейчас, если ты не против. — Кулли вскочил со стула, сходил к «джипу» и вернулся еще до того, как я поняла, что он ушел. Фотография в моих руках настолько загипнотизировала меня, что я едва отдавала себе отчет в том, что происходит вокруг.

— Знаешь, как ею пользоваться? — спросил он.

— Да. Надо просто положить ее на фотографию и смотреть сквозь нее. Правильно?

— Правильно.

Я положила лупу на лицо женщины на фотографии и склонилась над увеличенным изображением. Не было сомнений, что это очень молодая Дорис Ваксман. Она выглядела точно так же, как на старых фотографиях из нашего семейного альбома. Одежда, волосы, макияж — все соответствовало сороковым годам. Единственным отличием было то, что она улыбалась. Я ни разу не видела, чтобы моя мама улыбалась так, как этому молодому парню на фотографии — ни мне, ни моему отцу, никому. Это выражение чистого, почти детского обожания принадлежало только Элистеру Даунзу. От всего этого холодок пробежал у меня по спине.

— Эй, в чем дело, крошка? Ты как будто увидела привидение. — Кулли обнял меня так, как Элистер обнимал на фотографии мою мать.

— Кулли, я увидела не привидение. Я увидела мою мать.

— О чем это ты?

— Женщина на фотографии, та, которую в заголовке назвали девушкой Дауни, моя мать. — Во рту у меня пересохло, слова застревали в горле.

— Твоя мать? Думаю, у тебя то, что называют комплексом родителей, — промямлил Кулли. — Сонни, твоя мать мерещится тебе повсюду. Помнишь, тебе показалось, что она сидела за рулем того «кадиллака», который выезжал от Элистера и чуть в нас не врезался?

— Именно она и была тем водителем. Я спрашивала ее об этом, и она призналась мне.

— Да ты что! И как она объяснила свое появление в «Вечности»? Ты же говорила, что она никогда раньше не встречалась с Элистером.

— Именно так я и думала. Очевидно, это было не так. — Я взглянула на фотографию на столе и содрогнулась. — Она сказала, что отправилась к нему, чтобы просить его взять меня обратно на работу в газету.

— Может быть, она говорила правду.

— Кулли, посмотри на фотографию. Подпись гласит, что это девушка Элистера. Его девушка. Это так странно, что я не знаю, что и думать.

Меня охватила непроизвольная дрожь. Кулли пошел в гардеробную, принес жакет и накинул его мне на плечи.

— Послушай, может быть, между Элистером и твоей матерью и было что-то в молодости, — сказал он. — И что из этого? Это же не значит, что они были любовниками все эти…

Кулли замолчал и посмотрел на меня. В его взгляде сквозила смесь ужаса и сочувствия. Он прочитал окончание рукописи и знал то, что знала я. Мы оба читали главу под названием «Еврейская принцесса Элистера — женщина, на которой он не смог жениться». Неожиданно мы оба почувствовали, какая угроза исходила от этой главы и от тех фотографий, которые лежали перед нами.

— О, Господи! — закричала я, ухватившись за стол, как будто это могло мне помочь. — Моя мать и есть та женщина, о которой писала Мелани. Но как? Как она могла любить Элистера все эти годы? Она же любила моего отца. Они были невероятно счастливы. По крайней мере, она так говорила мне. Она никогда не стала бы заводить шашни за его спиной. Никогда! Тем более с Элистером! Этого не может быть, просто не может быть!

Кулли пытался успокоить меня, но я не обращала на него внимания.

— Все эти годы, — кричала я, — все эти годы она поучала меня и читала мне нотации. Все эти годы она рассказывала о том, что ее брак был таким совершенным, что мне даже не дано понять этого. Проклятая лицемерка! Всю свою жизнь моя мать провела, гоняясь за человеком, который ни в грош ее не ставил. И если то, что написала Мелани, правда, тогда брак моей матери был ничем иным, как обманом!

— Есть одно «если», — напомнил мне Кулли. — Мелани могла исказить правду в угоду сенсации.

— О твоем отце и Аннетт она рассказала правду, ведь так? Ты сам говорил, что она ни на йоту не исказила эту историю.

— Да, но я не знаю, насколько ты…

— Насколько что? В силах узнать подобную тайну моей собственной матери и не сойти с ума?

Неожиданно я подумала о том, что могу добавить к списку подозреваемых в убийстве имя моей матери. Она же оказалась прелюбодейкой. Могла оказаться и убийцей. Может быть, именно она не могла остаться равнодушной к тому, что Мелани написала эту книгу. Может быть, она наняла кого-то, кто стукнул писательницу по голове.

Эта мысль показалась мне настолько отвратительной, что я не могла поднять глаза и посмотреть на Кулли. Что он теперь подумает обо мне? А он еще волновался по поводу того, что не соответствует уровню моей семьи. Смех, да и только!

Быстро! Пошутить! Нужна шутка! Элисон, не дай этой боли захлестнуть тебя. Расскажи Кулли шутку о Дорис Ваксман, его возможной теще. Ведь в твоем репертуаре должна быть шутка о теще? Быстро! Шутку!

— Кулли, — сказала я, — ты знаешь, что такое смешанные чувства?

Он беспомощно посмотрел на меня, словно хотел облегчить мои страдания, но не знал, как.

— Это те чувства, которые возникают у зятя, когда он видит свою тещу за рулем его нового «порше», падающего с высокой скалы. Дошло? — Я залилась истерическим безостановочным смехом. Бедняга Кулли не знал, что ему делать, как помочь мне.

— Давай пойдем наверх, — предложил он. — Может быть, если ты немного полежишь…

— Полежу? Полежу? — воскликнула я, вставая из-за стола и направляясь к черному входу. — Я собираюсь отправиться к моей дорогой мамочке и услышать всю эту историю из ее блудливого рта.

— Одна ты не поедешь. Я поеду с тобой.

— Ты уверен? Это будет не очень приятно.

— Кому сейчас нужны удовольствия?

— Кое-кому нужны. Некоторые люди только и думают, чтобы все было приятным и аккуратным. Возьми, например, Сэнди. Как только дело становится щекотливым, он убегает в кусты.

— Я говорил тебе вчера. Я — не Сэнди. Я буду с тобой, неважно, будет ли это приятным делом или нет.

— Я тебя не заслуживаю. — Глаза мои заволокло слезами.

— Ты не заслуживаешь того, чтобы тебе лгали, — ответил Кулли. Потом он взял меня за руку и направился к выходу. — Давай-ка нанесем визит твоей матушке. Мой «джип» ждет.

Часть третья

Глава 18

Мы подъехали к дому 18 в переулке Пинк Клауд в восемь часов. Я было бросилась вверх по ступенькам к двери, но Кулли схватил меня за руку.

— Думаю, тебе следует немного утихомириться, — сказал он. — Постарайся успокоиться. Если ты хочешь услышать от матери правду, не стоит врываться к ней и вынуждать ее занять оборону.

— Скорее всего, ты прав, — ответила я и сделала глубокий вдох.

После этого я позвонила в дверь и стала с нетерпением ждать, когда мама откроет нам. Но дверь открыла Нора Смол — ее постоянная горничная.

— Привет, Нора, — сказала я и вошла, хотя меня и не приглашали внутрь. — Мама дома?

— Нет, мисс Элисон, — ответила она с ямайским акцентом. — Миссис Ваксман ушла.

— Ушла? Куда? — Я не подумала, что следовало прежде позвонить по телефону, чтобы убедиться, что мама дома.

— Она ушла с одним джентльменом.

— С джентльменом? А ты случайно не знаешь, как зовут этого джентльмена?

— Нет, мисс. Ваша мама не называла его по имени.

— А ты видела его? Как он выглядит? — спросила я Нору.

— Нет, мисс. За вашей мамой заехал Шофер этого джентльмена.

— Его шофер? — удивилась я. — Это точно Элистер. У него есть шофер на его лимузине.

— Мисс Элисон, что-то не так?

— А, нет. Извини, Нора. Ничего, если я и мой друг подождем маминого возвращения?

— Конечно. Если я вам понадоблюсь, я буду на кухне.


Мы с Кулли просидели несколько минут молча в маминой гостиной. Потом я встала с дивана и подошла к нему.

— Пойдем, — сказала я, беря его за руку. — Я покажу тебе мемориал Сеймура Ваксмана.

— Что-что?

— Иди за мной.

Я провела его в спальню.

— Вот. Вот что я имела в виду, — сказала я, указывая на многочисленные фотографии, теннисные призы и другие памятные вещи, в изобилии украшавшие стены, книжные полки и шкафы. — Добро пожаловать в храм моего отца — место, призванное облегчить горе безутешной вдовы Ваксмана.

— Поразительно, — сказал Кулли, покачивая головой. — Здесь, по крайней мере, сотня фотографий твоего отца. Я могу сказать о твоих родителях только одно — внешне они производят впечатление счастливой пары. — Он держал в руках фотографию Сея и Дорис, сделанную во время их медового месяца в отеле «Фонтенбло» на Майями Бич.

— Сейчас я просто не могу на это смотреть, — сказала я. — Это все ложь. Моя мать — гнусная лгунья. Представить невозможно, что она якшалась с Элистером Даунзом, когда у нее был такой человек, как мой отец.

— Давай подождем и послушаем, что она сама скажет, — предложил Кулли. — Пойдем и выпьем чего-нибудь.

Около половины десятого я услышала, как открылась входная дверь. Затем раздался прокуренный голос матери:

— Благодарю за великолепный вечер. Ты добрый и щедрый человек. Спокойной ночи.

За этим последовало шуршание шин отъезжающей от дома машины и шаги матери по мраморному полу прихожей. Добрый и щедрый, вот задница. Я не расслышала голоса мужчины, но он не мог принадлежать никому другому, кроме этой свиньи Элистера. Должно быть, он поцеловал ее на прощание своими семидесятипятилетними губками. Отвратительно. Все это было просто отвратительно.

Когда моя мать вошла в комнату, мы с Кулли встали, словно два подданных, приветствующих английскую королеву. Только это была не королева Англии, а королева Претенциозности.

— Элисон, дорогая. Какой приятный сюрприз. Мне незнаком тот грузовик, что стоит перед входом, — проговорила она, направляясь ко мне с протянутыми для объятий руками. Я держалась довольно сдержанно, но все же позволила ей изобразить эфемерный поцелуй на моей щеке. Это был один из тех бестелесных поцелуев, которые она дарила, когда не хотела смазать губную помаду.

— Это не грузовик, это «джип», — холодно сказала я. — Тот самый «джип», в который ты едва не врезалась, когда выезжала тем памятным утром от Элистера Даунза.

— Понятно. А это кто? — спросила она, имея в виду Кулли. Однако взглядом она его не удостоила. Вместо этого она принялась рассматривать свою юбку и смахивать с нее невидимую пылинку.

— Это Кулли Харрингтон. Кулли, познакомься с моей мамой, Дорис Ваксман, — сказала я.

— Здравствуйте, — произнес Кулли и протянул руку. Он не улыбнулся, а моя мать не пожала его руки.

— Харрингтон… Харрингтон, — принялась размышлять она вслух. — Мы знакомы с Харрингтонами? — поинтересовалась она у меня.

— Да, с одним из них. Он как раз стоит перед тобой, — фыркнула я.

— Тогда должны быть какие-то другие Харрингтоны. Эта фамилия мне знакома, — сказала она.

— Это потому, что я упоминала имя Кулли, когда мы с тобой ужинали в клубе на вечере Омаров. Ты едва не подавилась, когда услышала о нем, помнишь?

— Да, думаю, я припоминаю. — За этими словами последовала пауза. — Прошу вас, садитесь, — приказала она нам с Кулли. Мы заняли свои места на диване, а она расположилась в соседнем кресле. — Итак, молодой человек, — произнесла она, доставая свой очередной «Винстон» из старого портсигара и закуривая. — Расскажите мне о вас и о вашем роде.

Господи, «о вашем роде». Нет, моя мать — это нечто. Я вспомнила, как однажды, в начальной школе, привела домой мальчика по имени Чак. Его отец был мойщиком посуды в местной закусочной. Я испытывала к нему жалость, потому что он сказал, что у них только один телевизор, тогда как у нас их было четыре — три цветных и один черно-белый, для прислуги. И вот, в один из дней я пригласила Чака прийти и посмотреть у нас после школы передачу «Музыкальный калейдоскоп». Мы как раз танцевали с ним, когда в комнату неожиданно ворвалась моя мама. Она остановилась как вкопанная и произнесла своим глубоким голосом, в котором звучало неодобрение и угроза:

— Элисон, кого это ты тут развлекаешь?

— А, привет, мам, — ответила я, — Это Чак. Он мой одноклассник.

— Откуда он? — спросила она с таким выражением лица, словно только что наступила на собачью какашку.

— Не знаю. Чак, где ты живешь? — спросила я его.

— На Хичкок Авеню, — ответил Чак, чувствуя, что ответ неправильный.

— Я ни разу не слышала о Хичкок Авеню, — сказала моя мама, впервые обращаясь непосредственно к Чаку. — Как твоя фамилия и какой твой род?

Вот так-то. Помню, мне хотелось тогда придушить ее. Мне всегда хотелось придушить ее, когда она спрашивала людей об их роде. Это звучало так, как будто она интересовалась: «Из какого ты племени?», или: «Из какой пещеры ты вылез?», или, что было более близким по смыслу: «Как ты осмелился осквернять мой воздух своим присутствием!» Да что она сама о себе воображала? Она была простой еврейской девушкой из района Куинс, чей «род» был из венгерских иммигрантов. Ее родители так много работали, чтобы дать своей дочери все самое лучшее в жизни, что забыли дать ей хоть немного человечности. Господи, подумала я. Да ведь они с Элистером стоят друг друга.

— Мой род? — спросил явно озадаченный Кулли. — Вы имеете в виду моих родителей?

Мама кивнула.

— Мой отец был моряком.

— Прекрасное хобби. А какое у него было дело?

— Он обучал управлению лодками в яхт-клубе Сэчем Пойнт.

— Очень интригующе, — сказала она, затягиваясь сигаретой. — Он теперь на пенсии?

— Нет, он умер девять лет назад.

— Прискорбно. А ваша мать?

— Она была официанткой в клубе и тоже уже умерла.

— Так, так. Это стало для вас такой трагедией. — Думаю, она была немного сбита с толку. — Вероятно, в этом вы близки с Элисон.

— Вы имеете в виду потерю родителей? — спросил Кулли.

— Именно. Отец Элисон, мой возлюбленный супруг Сеймур, умер, когда Элисон была еще ребенком. Я страшно тоскую по нему. — Мама выпустила длинную струю дыма через ноздри.

— Кстати, о моем отце, — перебила я ее, так как мне не терпелось перейти к причине нашего визита, — кто был тот джентльмен, с которым ты провела сегодняшний вечер?

— Тот джентльмен, с которым я уезжала?

— Правильно.

— Не думаю, что мне следует рассказывать тебе, — кокетливо ответила мама, театрально опуская ресницы.

— Ой, да ладно, мама. У нас с тобой нет секретов друг от друга. Расслабься. Кто он? Новая пассия? Или старая? Та старая пассия, с которой ты в сороковых выиграла конкурс по свингу?

— Конечно, нет, — ответила она. — У меня не было никого после твоего отца.

— Правда? Тогда с кем же ты провела этот вечер?

— Если ты так хочешь это знать, то я ужинала с Луисом Обермейером. Из клуба. Помнишь, ты ходила в школу вместе с его дочерью, Бетси?

Может, это очередное «ча-ча-ча» моей матери?

— И чем вы занимались с мистером Обермейером?

— Я хотела поговорить с ним о тебе, дорогая.

— Обо мне?

— Но я не думаю, что нам следует обсуждать это в присутствии…

— Кулли? Я ничего не скрываю от него.

— О?

— Это так, миссис Ваксман, — сказал Кулли. — Мы очень близки с вашей дочерью.

— О? — Моя мать снова побледнела, как в тот вечер Омаров, когда я впервые рассказала ей о Кулли. Слава Богу, что теперь поблизости не было никаких ломтиков лимона.

— И о чем вы говорили с мистером Обермейером?

— Элисон, дорогая, я не хочу, чтобы ты сердилась. Но я очень обеспокоена этим расследованием убийства, в которое ты оказалась втянутой. Луис — адвокат, у которого весьма успешная практика в уголовных делах. Помнишь, он еще защищал сына Эдит Эйзнер, Фреда, которого арестовали за преступление? Теперь же, благодаря Луису, Фред на свободе. И он теперь не только свободный, но и весьма состоятельный человек. Эдит рассказывала, что он достиг успеха в области торговли.

— Молодец Фред, — сказала я.

— Я решила проконсультироваться с Луисом, — продолжала она, — потому, что хотела быть абсолютно уверенной в том, что в случае, если полиция обвинит тебя в убийстве этой Мелани Молоуни, у тебя будет самая лучшая защита, которую только можно купить за деньги. Единственный человек, который сможет вытащить тебя из всей этой заварухи, в которую ты ввязалась, это Луис.

— Я тронута тем доверием, которое ты питаешь ко мне, — сказала я с изрядной долей сарказма. — Благодарю, но я сама выберусь из этой заварухи. Кстати, мама, я тут вспомнила. Расскажи мне еще о той твоей встрече с Элистером Даунзом. Было очень мило с твоей стороны отправиться к нему и просить за меня.

— Именно для этого и созданы матери, — произнесла мама свою очередную абсурдную, но грамматически правильную фразу.

— И как тебе сенатор? Он был очарователен? Сердечен? Или, может быть, сексапилен?

— Элисон! Что с тобой? Ты еще никогда не разговаривала со мной подобным образом. Во время твоего замужества за Сэнди ты относилась к своей матери с уважением. Теперь же я просто тебя не узнаю. — Она бросила взгляд на Кулли, как будто именно он был причиной упадка моей морали.

— Что со мной? — спросила я, и мой голос поднялся на октаву выше. — Правда. Я узнала правду, вот что случилось со мной.

— Какую правду?

— О тебе и Элистере. Расскажи мне, как вы встретились.

— Я же рассказывала тебе. Я поехала в его резиденцию, чтобы обсудить твою работу в газете. Я…

— Расскажи мне, как вы познакомились впервые, когда он был учителем танцев в Куинс, в студии Артура Мюррея. — Я несколько нарушила предостережение Кулли о том, чтобы не заставлять маму занимать оборонную позицию.

Моя мать побелела, ее верхняя губа задрожала, а левая щека задергалась.

— Что… что… дало тебе право разговаривать… разговаривать со мной таким образом? — выдавила она, глядя поочередно то на меня, то на Кулли.

— Я твоя дочь, и это дало мне право. Это и еще то, что, на самом деле, ты совсем не та, какой хочешь казаться. После смерти папы ты изображаешь из себя несчастную страдающую вдову. А сама тем временем крутишь шашни с сенатором Соединенных Штатов от Коннектикута.

— Это ложь! — взвизгнула моя мать. — Мы с Элом не были…

— С Элом? — усмехнулась я. — Расскажи-ка мне все о тебе и Элс. Давай, мамочка. Тебе полегчает, когда ты сбросишь этот камень со своей души.

— Что я сброшу с души? Мне незачем винить себя, Элисон.

— Бог ты мой! Моя мама только что сделала грамматическую ошибку! Ты имела в виду, «мне не в чем винить себя», не так ли?

Именно так. И мне это нравится. Нравится заставлять мою мать извиваться и корчиться после стольких лет, в течение которых она заставляла корчиться меня. Я получаю просто неописуемое удовольствие.

— Откуда у тебя такая информация? — спросила мама и поглядела на Кулли.

— Из биографии твоего дружка, которую написала Мелани Молоуни, — ответила я.

— Ты читала эту книгу? И она упоминала меня? Называла мое имя? — Мама выглядела перепуганной насмерть, но я не испытывала к ней жалости.

— Она не назвала твоего имени, но посвятила целую главу вашему звездному роману с Элистером, прости, с Элом.

— Если она не упоминала мое имя, то с чего ты взяла, что речь идет обо мне?

— Мама, взгляни на это. — Я протянула ей копию их с Элистером фотографии.

— О, Господи! Я не могу в это поверить. Где, ради всего святого, ты раскопала эту старую фотографию?

— Сама понимаешь, не в твоем альбоме, — ехидно ответила я. — Она из рукописи. По-видимому, Мелани где-то нашла ее.

— Просто не могу в это поверить, — повторила мама, закуривая следующую сигарету.

— Придется поверить. Я лично верю. И Кулли тоже.

— Кулли? Да кто он такой, и какое отношение он имеет к моей жизни?

— На твоем месте я не стала бы так поспешно выносить суждения в адрес Кулли, — сказала я как можно более спокойным тоном. — Он-то не из тех, кто обманывает своих мужей. Это делала ты. — Я помолчала, чтобы у мамы была возможность осознать мои слова. — А теперь, мама, расскажи нам правду. Мы слушаем тебя.

Мама поглубже села в кресло и вздохнула.

— Хорошшшо, — прошипела она протяжно и долго, чем напомнила мне Бастинду из «Изумрудного города», которая так же тихо кричала, облитая водой: «Я таююю…»

— Я повстречала Эла, когда мне было шестнадцать лет, — начала она, затягиваясь сигаретой. — В то время я была впечатлительной девушкой и не встречалась с мужчинами. У меня совершенно не было опыта в таких вещах. — Она немного помолчала. — Мои друзья захотели научиться танцевать модные танцы и сказали, что пойдут заниматься в студию Артура Мюррея в Форест Хиллз. Я пошла вместе с ними. Если хочешь знать, теперь я думаю, что мне лучше было вообще туда не ходить.

Мне показалось, что выражение ее боли было искренним, но что такое искренность, в конце концов?

— Эл был там одним из инструкторов, — продолжала она. — Он произвел на меня неотразимое впечатление. Он был красивым и очаровательным. Он безостановочно флиртовал со мной. Я так и не поняла, почему именно со мной.

— О, мамочка, не надо скромничать, — фыркнула я. — На фотографии из книги Мелани ты просто милашка.

— Ну, думаю, я действительно выглядела неплохо. Но именно Эл заставил меня почувствовать, что я красива. — Ее губа задрожала. Он бегал за мной и полностью меня покорил. Он сильно отличался от тех мальчиков, которые были в школе. Он был таким словоохотливым, находчивым, таким… недосягаемым.

— Таким неевреем, — вставила я, подмигнув при этом Кулли. Он неподвижно сидел на диване и выглядел как экспонат музея восковых фигур. Мне пришло в голову, что подобный сценарий разворачивающихся событий вряд ли подходит для того, чтобы представлять маму моему приятелю.

— Да, таким неевреем, — согласилась мама. — Мои родители были против того, чтобы я встречалась с мальчиками-неевреями, поэтому мы виделись с Элом очень редко. Меня это очень огорчало.

— Расскажи об этом.

— Когда я училась в старших классах, моя мама стояла насмерть против моих встреч с неевреями. Я и помыслить не могла, чтобы выйти куда-нибудь с Майком из церкви методистов или Эдди-епископистом. Если бы она заподозрила меня в таких мыслях, то наверняка наняла частного сыщика, чтобы следить за мной.

— У Эла были грандиозные планы, — продолжала мама. — Он собирался накопить денег на уроках танцев и отправиться в Калифорнию, в Голливуд. Один искатель талантов обнаружил его и пообещал помочь сняться в фильме. Я так гордилась Элом. Уже тогда я знала, что когда-нибудь он станет известным человеком. В нем было что-то настоящее, что-то такое, что делало его ярче других.

— Да-а, правильно. У него действительно было нечто, что делало его ярче других, — стальные яйца.

Мама неприязненно посмотрела на меня.

— У него были амбиции, Элисон. А иметь немного амбиций никогда не помешает мужчине. — Она снова посмотрела на беднягу Кулли. — Он обещал, что как только устроится в Голливуде, то вызовет меня к себе, и мы поженимся.

— И ты действительно собиралась выйти замуж за этого парня? — Одно дело спать с этим мудаком, и совсем другое дело выходить за него замуж.

— О, да. Я бы с радостью вышла за него. Я настолько потеряла голову, что была готова для него на все.

У меня внутри все перевернулось. Моя мать потеряла голову от Элистера Даунза? Та самая женщина, что постоянно учила меня не выставлять свое сердце напоказ? Которая вела себя так, словно настоящая любовь — нечто противозаконное? Желудок мой вновь сжался. Мне стоило что-нибудь съесть.

— Я ждала шесть месяцев. Шесть месяцев без единого телефонного звонка или открытки. Новости об Элистере я узнавала только из газет. Я ничего не понимала. Ведь мы собирались пожениться.

— Так значит, он бросил тебя, как только стал знаменитым?

— Это было не так, — холодно возразила мама. — Эл решил, что жизнь в Голливуде не подходила для меня. Он написал мне письмо, в котором объяснил, что я настоящая леди и не смогу вынести тот развратный и декадентский образ жизни, который был присущ кинозвездам. Он писал, что хочет оградить меня от всего этого, что нам будет лучше, если мы расстанемся. По его словам, разрыв со мной стал самой трудной и бескорыстной вещью в его жизни.

Моя мама вытерла слезинку, выступившую у нее в левом глазе. Я замерла. Что до Кулли, то он просто вошел в ступор.

— И ты этому поверила? — спросила я ее. — Ты приняла его объяснения?

До последнего времени я никогда не считала мою мать глупой. Немного не от мира сего, возможно, но только не глупой.

— Конечно, я поверила ему. Когда любишь мужчину по-настоящему, ему веришь всегда.

Я почувствовала некоторую вину за то, что так быстро решила, что Кулли — человек, которого я любила, может быть убийцей. — Когда я узнала, что он женился на Аннетт Даулинг, я еще больше поверила в то, что он сказал мне правду. Аннетт тоже была в шоу-бизнесе, так же как и Эл. Он понимал, что она больше подойдет его образу жизни, чем я.

— Замечательно. А потом ты повстречала амбициозного, идущего в гору мужчину по имени Сей Ваксман, который был евреем и отвечал всем требованиям твоих родителей. Он относился к тебе как к королеве. Он покупал тебе все, что твоей душе было угодно. Он любил тебя и не обращал внимания на то, что ты его не любила. И ты решила, почему бы не выйти за этого человека? Если я не могу заполучить Эла, то получу, по крайней мере, деньги. Я угадала, а, мама?

— Я любила Сея. Признаю, не так, как Эла, но он не был мне безразличен. Он действительно относился ко мне как к королеве, он был добр ко мне, как и к тебе, Элисон.

— Да, это было так. Он был добр ко мне. Поэтому-то мне так ненавистна мысль о том, что ты обманывала его. Ты даже уговорила своего дорогого и любимого мужа купить дом в Лэйтоне, чтобы продолжать видеться с Элистером.

— Это неправда. Я порвала с Элом сразу после инфаркта Сея.

— Так ты признаешь, что до этого вы с ним встречались? За спиной у мужа.

— Да, я признаю это. — Она сделала глубокую затяжку и выпустила дым в потолок. — Но дело в том, что я хотела переехать в Лэйтон не только из-за того, что в нем жил Эл. Я прочитала во многих журналах об этом городе, и мне показалось, что здесь живут приличные люди. Дома здесь — настоящие архитектурные памятники, у школ отличная репутация. Мне хотелось, чтобы у моей семьи было все самое лучшее.

— Не сомневаюсь, а еще тебе хотелось иметь свое тайное убежище.

— Элисон, не будь так жестока.

— Прости, мама. Жестокость приходит сама собой, когда есть такой великолепный учитель.

— Наверное, я это заслужила. Не знаю.

— Расскажи, что было после того, как вы с папой купили здесь дом. Как скоро после этого ты возобновила свои отношения с Элистером?

— Не помню точно. Я поехала к нему в «Вечность». Он был удивлен и обрадован, когда увидел меня. Мы почувствовали то прежнее возбуждение, то притяжение и бросились в объятья друг друга. Мы ничего не могли поделать с собой. Сила нашей любви оказалась сильнее нас самих.

О, Господи. То, что мама годами слушала диалоги из «Как меняется мир», основательно прочистило ей мозги.

— Если вы так сильно любили друг друга, то почему вы с Элистером не развелись со своими супругами и не поженились?

— Не забывай, Эл занялся политикой, и о разводе не могло быть и речи. Я не собиралась причинять боль Сею. Он был таким добрым человеком.

— Поэтому вы с Элистером решили, что будет лучше для всех, если вы будете тайком встречаться на протяжении почти тридцати лет?

— Это не продолжалось так долго, Элисон. Я же говорила тебе. Мы расстались сразу после сердечного приступа Сея.

— Почему? Ты чувствовала себя виноватой и не хотела продолжать?

— Нет, вина здесь ни при чем. Когда Сея не стало, я была совершенно опустошена. Мне не хватало его, горе поразило меня в самое сердце.

— Так, значит, ты рассталась с Элистером не из-за вины, а из-за горя?

— Нет, не совсем. Вскоре после смерти Сея я обнаружила, что Эл встречается с другими женщинами. Я пришла в ярость.

— Дай-ка я проясню все это. Ты изменяла папе, но сама разозлилась, когда узнала, что Элистер изменяет тебе?

— Да. Я думала, что то, что было у нас с Элом — это свято. Но, очевидно, он не разделял моих взглядов.

— А чего ты ждала? Он просто бросил тебя еще раз. Почему он не мог сделать это снова? Он же подонок.

— Элисон, перестань. Я не хочу, чтобы ты так говорила об Эле. Я запрещаю тебе это в моем доме.

— Хорошо. Я ограничусь тем, что буду так говорить в моем доме. Пожалуйста, продолжай.

— Я поставила его перед выбором — или они, или я.

— Можешь не говорить. Он выбрал их.

— Да, их.

— Откуда ты узнала о его любовницах?

— Мне рассказала о них Бетани.

— Бетани? — Вот это был сюрприз. — Но тогда она была всего лишь подростком. Откуда она узнала о тебе и своем отце?

— Не знаю. Знаю только, что однажды в полдень раздался звонок в дверь и на пороге появилась Бетани Даунз. Она представилась и спросила, может ли она войти внутрь, так как ей хочется обсудить со мной один очень важный вопрос. Помню, ее взрослый тон застал меня врасплох. Она казалась намного взрослее и серьезнее своих сверстников.

— О, да, она серьезная, особенно когда выполняет поручения своего папочки. И что же она сказала?

— Сначала она поинтересовалась, есть ли у меня сладости — печенье, пончики, что-то в этом роде. Я сказала, что не держу в доме сладостей, так как не хочу, чтобы моя дочь лишилась преждевременно зубов. Она сказала, чтобы я не думала о сладостях, и полезла в портфель за сосалкой. Столько сахара, бедная девочка. Страшно подумать, что стало с ее зубами. Вот что случается, когда у девочки нет матери, которая могла бы объяснить ей, что хорошо, а что плохо.

Я попыталась не рассмеяться, услышав это из уст моей матери, но у меня ничего не получилось.

— Я не вижу тут ничего смешного. Элисон, я прекращаю свой рассказ.

— Ой, мам, нет, не делай этого. Мы с Кулли просто умираем от желания узнать, что же тебе сказала Бетани. Не так ли, Кулли?

Он кивнул.

Мама продолжила:

— Я спросила Бетани о причине ее визита. Она уставилась на меня своими холодными голубыми глазами и сказала: «Миссис Ваксман. Я пришла дать вам один совет». Эта девчонка пришла давать мне советы! «Мой отец никогда не женится на вас. Вам тоже стоит отказаться от него и найти другого мужчину». Я была так поражена, что едва не лишилась чувств! Представляете, какие нервы были у этого ребенка. «Почему вы так уверены в этом, юная леди?» — спросила я ее. «Потому, что вы одна из шести женщин, с которыми он встречается», — сказала она. «Я тебе не верю», — возразила я. «Тогда взгляните на это», — сказала она и протянула с полдюжины страниц из записной книжки Эла. Там были записаны имена женщин и время свиданий. Записи были сделаны на каждый день. Некоторые свидания были назначены на то время, когда он обещал встретиться со мной, но потом отказывал, объясняя этот отказ более важными делами. Я почувствовала себя несчастной.

— Почему ты решила, что Бетани сказала тебе правду? — спросила я. — Откуда ты знала, что она сама не сделала эти записи? Она настолько эгоистична в своей любви к отцу, что, вероятно, готова сделать все, чтобы удержать его при себе. Ты спрашивала Элистера? Он подтвердил, что изменял тебе?

— Нет. Я просто перестала видеться с ним.

— А что же случилось с вашей всемогущей любовью, которая была сильнее вас самих?

— Если хочешь знать, я не стала обращаться за разъяснениями к Элистеру, потому что Бетани шантажом заставила меня не делать этого.

— Она тебя шантажировала?

— Она сказала, что если я не перестану встречаться с ее отцом, она все расскажет тебе. Я не могла пойти на такой риск.

— Мне? Бетани собиралась рассказать мне о тебе и Элистере?

— Она так сказала. Думаю, дорогая, у этой девочки были проблемы с умственным развитием.

— Как будто их не было у нас. — Я не могла переварить эту информацию. — И теперь ты хочешь обвинить меня в том, что рассталась с Элистером из-за меня.

— Я рассталась с ним частично из-за тебя, частично из-за того, что он оказался неверным мне. Эта его неверность терзала меня больше, чем ты можешь себе представить.

— Итак, вы с Элистером не общались последние двадцать лет? Тогда что ты делала в его доме в тот день?

— Я уже говорила тебе. Я отправилась туда, чтобы убедить его взять тебя обратно в газету. У нас с Элом все кончено. Конечно, я все еще люблю его, но у нас все изменилось.

— Кулли, играй туш, — насмешливо сказала я. Он, вероятно, думал о том, как ему повезло, что он оказался в первом ряду на этом представлении психодраматической пьесы об отношениях матери и дочери. — Чего я не понимаю, мама, — продолжала я, — так это твоего лицемерия. Почему, например, все эти годы ты была так против того, чтобы я встречалась с мужчинами неевреями, тогда как сама любила одного из них?

— Потому, что Эл причинил мне сильную боль, и я не хотела, чтобы тебя постигла та же участь.

— Та же участь? Ты думаешь, что Эл причинил тебе боль потому, что не был евреем? Мама, опомнись! Это произошло потому, что он грязный подонок.

— Элисон, я тебя предупреждала. Не говори так о нем.

— А почему? Почему я не могу так говорить о нем? Он действительно грязный подонок и, если бы ты не была так очарована его танцевальными па, то тоже заметила бы это.

— Прекрати сейчас же! — закричала мама, поднимаясь с кресла. — Ты говоришь о нем так неуважительно, а ведь ты, прости, Господи, названа в его честь. В его честь!

— Я, что?..

— А как ты думаешь, в честь кого тебя назвали Элисон?

Я потеряла дар речи. Моя мать назвала меня в честь Элистера Даунза? В честь этого сукиного сына? А, может быть, это еще не конец? Может быть, я — его дочь? Возможно ли то, что я являюсь дочерью этого человека? О, Господи, только не это. Жизнь не может быть настолько несправедливой, ведь так? Быстро! Надо пошутить! Шутку! Элисон, не дай чувствам захлестнуть тебя. Перебори себя, чтобы ты смогла справиться с этой болью. Быстро! Срочно пошутить!

— Сонни, ты в порядке? — спросил Кулли, который, наконец-то, решил подать голос.

— Нет, я не в порядке. Я не могу придумать шутку.

— Может быть, это и к лучшему. Тут ни у кого нет настроения шутить, — ответил он.

Я смотрела на маму, которая снова села в кресло.

— Мама, прошу тебя, скажи мне правду, — взмолилась я. — Хоть один раз. Только один. Элистер Даунз — мой настоящий отец?

Она затянулась сигаретой и медленно выдохнула дым.

— Нет, Элисон. Он не твой отец. Твоим настоящим отцом был Сей Ваксман.

Я вздохнула с облегчением. Бог все-таки существует.

— Я захотела назвать тебя в честь Эла, потому что любила его. И только. Твой отец решил, что Элисон — красивое имя для девочки, и мы назвали тебя так.

Черт, я даже не была похожа на Элистера Даунза. У меня были волосы и цвет глаз Сея Ваксмана. Единственное, что я не унаследовала от него, так это тенденцию полнеть с возрастом.

— Мам, а как бы ты назвала меня, если бы я была мальчиком? Элистером? Элом младшим? Или просто Джуниором?

— Достаточно, Элисон. Я рассказала тебе все, что ты хотела знать. Больше я не хочу говорить об этом. — Она поднялась из кресла и направилась в прихожую.

— О, да, конечно, — сказала я, идя за ней. — Еще только один вопрос. Где ты была в ту ночь, когда убили Мелани Молоуни?

— Что?

— Ты не расслышала меня или не поняла вопроса?

— Я не могу поверить, что ты спрашиваешь свою мать о таких вещах.

— Придется поверить. У тебя были очень веские причины не желать опубликования книги Мелани. Так где ты была в ночь убийства?

— Я была здесь. Спала.

— А Нора тоже была здесь?

— Нет, думаю, ее здесь не было. В ту ночь она осталась у своей сестры в Бруклине.

— Кулли, ты слышал? Алиби моей мамы не лучше, чем наши. Она была дома одна. Я была дома одна. Ты был дома один. Тодд Беннет тоже был дома один. И только этот проходимец, сенатор Даунз, обзавелся железным алиби. Хотя оно может быть таким же фальшивым, как и вся жизнь Элистера.

Я остановилась, чтобы вспомнить, что еще я знала о расследовании детектива Корзини. Мелани была убита ударом по голове, ей раскроили череп, что стало причиной аневризма, на ее письменном столе полиция обнаружила белый порошок.

— У меня есть к тебе еще один вопрос, — обратилась я к матери.

— Ты уже задала «еще один вопрос».

— Знаю, но у меня есть еще один, последний. Обещаю.

— Только один. А потом мне бы хотелось, чтобы вы с другом ушли. Эти твои расспросы обессилили меня.

— О'кей. Мы уйдем. Но сначала я хочу уточнить кое-что из того, что ты нам рассказала. Помнишь, ты объясняла, что Элистер не выписал тебя в Калифорнию потому, что не хотел приобщать к декадентскому образу жизни Голливуда?

— Да.

— А он сам сильно увлекался декадентством?

— Нет, не особенно.

— А он когда-нибудь упоминал об увлечении наркотиками? В частности, кокаином.

— Конечно, нет. Эл совсем не такой человек.

Я с жалостью посмотрела на мать. Она понятия не имела, что за человек Элистер Даунз. Более того, она и не хотела этого знать.

— Спокойной ночи, мама, — сказала я, открывая входную дверь.

— Ты меня не поцелуешь? — сказала она. Она всегда так говорила, когда я собиралась уйти, не клюнув ее в щеку. Лучше отказать. Она только что призналась, что лгала всю свою жизнь, а сейчас делает вид, что между нами ничего не произошло.

— Нет, мама, — сказала я. — Я не поцелую тебя. — Я взяла Кулли за руку. Мы вместе вышли из дома моей матери и отправились к себе.

Глава 19

Мы с Кулли поехали сразу в Маплбарк. Он предложил остановиться и перекусить, но у меня не было аппетита. Больше всего на свете мне хотелось залезть в кровать, укрыться с головой одеялом и провалиться в спасительный сон в крепких мужских объятьях.

Около дома нас, по обыкновению, встретила толпа журналистов. Но на этот раз рядом с домом стояла еще и полицейская машина — белый «шевроле», на боку которого крупными алыми буквами было написано ПОЛИЦИЯ ЛЭЙТОНА. При виде этой надписи сердце мое затрепетало.

— Что они тут делают? — спросила я у Кулли, когда заметила, что в машине сидят детективы Корзини и Майклз. — Меньше всего мне хочется сегодня вечером общаться с этим искателем популярности и его помощником в расследовании преступлений.

— Может быть, они здесь потому, что хотят арестовать этих газетчиков, — выдвинул предположение Кулли.

— За что?

— Не знаю. За нарушение границ частного владения или неподчинение властям. Может быть, пожаловался кто-то из твоих соседей.

— Сомневаюсь. А вот и один из лучших сыщиков.

Джозеф Корзини подошел к «джипу» со стороны пассажира. С той стороны, где сидела я.

— Добрый вечер, мисс Кофф. У вас сегодня много гостей, — сказал он, глядя на мою лужайку перед домом и запуская пятерню в волосы. — Здесь представители лучшей бульварной прессы.

Лучшая бульварная пресса. Звучит как выражение «аппетитная блевотина».

— Чем могу быть вам полезна? — вежливо осведомилась я.

— Сегодня вечером мы получили одно сообщение, — сказал Корзини. — Не могли бы мы зайти к вам на несколько минут и поговорить?

— Прямо сейчас? — удивилась я. — Это не может подождать до завтра? Мы с приятелем умираем от желания лечь спать.

— Не сомневаюсь, — усмехнулся Корзини.

— Что все это значит? — спросил Кулли.

— Ничего особенного, мистер Харрингтон. Ничего особенного.

— Откуда вы знаете мое имя? — поинтересовался Кулли.

— Это моя работа. А теперь, мисс Кофф, можно мы с детективом Майклзом зайдем к вам ненадолго? У нас есть к вам разговор. Думаю, не стоит затевать его перед всеми этими телекамерами.

— Конечно, — согласилась я. Мне стало интересно, что это за сообщение, о котором упомянул Корзини. Может, оно касается исчезнувшей рукописи, которую я спрятала в сауне, перед тем, как ехать к моей матери. Вдруг полиция получила сообщение, что именно я украла рукопись. Но откуда? Об этом не знал никто, кроме моей мамы и Кулли, а они оба, так же, как и я, хотели, чтобы эта книга была похоронена как можно глубже.

Я открыла входную дверь, вошла в прихожую и совсем было собралась отключить сигнализацию, которая располагалась на панели около вешалки, как обнаружила, что ее уже отключили. Интересно, подумала я. Должно быть, я так расстроилась, узнав об Элистере и моей матери, что уехала из дома, не включив сигнализацию. Ну, да ладно. Ничего не случилось. Насколько я могла заметить, в доме не побывали грабители.

— Входите, — пригласила я детективов в дом. — Мы можем поговорить в гостиной.

— Извините, мисс Кофф, — сказал детектив Корзини. — Но не могли бы мы сначала зайти в кухню? Меня мучает сильная жажда, и стакан холодного молока — это как раз то, что мне нужно.

— О, конечно. Никаких проблем. — Вообще-то я удивилась, узнав, что Корзини такой любитель молока, но, тем не менее, проводила всех в кухню.

— Обезжиренное подойдет? — спросила я.

Он кивнул.

— Ох уж эти женщины. Всегда вы на диете.

Я открыла холодильник, чтобы достать пакет молока, но Корзини схватил мою руку и отдернул ее от пакета.

— Что такое? — спросила я. — Мне показалось, что вы хотели выпить…

— Единственное, что я хотел — увидеть это. — Он отодвинул пакет с молоком в сторону, запустил руку на полку и вытащил пластиковый пакет для сэндвичей, заполненный не сэндвичами, а белым порошком. — Так-так. Что это тут у нас, милая леди? — произнес он, тряся пакетом перед моим носом. — Замечательная порция кокаина. По-моему, около унции. И как раз за пакетом обезжиренного молока — в точности, как сообщил нам информатор.

Он подмигнул детективу Майклзу, а тот подмигнул в ответ.

— Кокаин? — в один голос произнесли мы с Кулли.

— Великолепный чистый кокаин, — сказал детектив Майклз, запустив палец в пакет, который передал ему Корзини.

— Кокаин? Какого черта этот кокаин делает в моем холодильнике? — испуганно спросила я.

— Думаю, вы сами положили его туда, — усмехнулся детектив Корзини. — Помните, я говорил вам о полученном нами сообщении?

— Да, помню.

— Наш информатор сообщил, что, если мы хотим найти убийцу Мелани Молоуни, нам следует заглянуть в ваш холодильник. Посмотреть за пакетом обезжиренного молока.

— Что? О чем вы говорите? Какой информатор? — Все происходящее казалось мне сном.

— Мы не можем сказать вам этого, — произнес детектив Корзини и отстегнул от своего пояса пару наручников.

— Я могу сказать вам, чего еще вы не можете делать, — сердито сказал Кулли. — Вы не можете врываться в частный дом и обыскивать его в поисках наркотиков или чего-то еще без соответствующего ордера.

— Вы правы, — сказал детектив Корзини. — Но мы не врывались. Нас пригласили. И мы не обыскивали дом в поисках наркотиков. Мисс Кофф открыла холодильник по своей воле. Кокаин лежал прямо у нас перед глазами. А на то, что лежит на виду, не требуется ордер на обыск.

Детективы Корзини и Майклз обменялись самодовольными взглядами. После этого детектив Майклз направился ко мне с наручниками.

— Вы зачитаете ее права, пока я буду надевать ей наручники? — спросил он Корзини.

— Надевать мне наручники? — закричала я. — Вы что, сошли с ума? Я не делала ничего плохого. Я понятия не имею, откуда взялся этот кокаин. Меня подставили! Говорю вам, меня подставили! — Да, понимаю. Это прозвучало как оправдание жулика в детективном фильме. Но я решила, что лучше произнести банальный и задрипанный киношный монолог, чем иметь дело с реальной уликой против меня.

— Что вы такое делаете? — заорал Кулли, когда детектив Майклз завел мои руки мне за спину и надел на них наручники. — Эта женщина ни в чем не виновата! Вы совершаете чудовищную ошибку. И немедленно снимите с нее наручники!

— Сожалею, мистер Харрингтон, — сказал Корзини тоном, в котором не чувствовалось никакого сожаления. — Мы не можем перевозить преступников без наручников. Таковы правила.

— Мне плевать на ваши правила! Элисон Кофф не преступница.

— Элисон Кофф, вы арестованы за хранение наркотиков с целью продажи, — произнес детектив Корзини, не обращая никакого внимания на Кулли. — У вас есть право хранить молчание. Все, что вы скажете, может быть использовано против вас в суде. У вас есть право не…

— Вы обвиняете меня в хранении наркотиков? — спросила я и начала рыдать. — С целью продажи?

— У вас есть право не отвечать на вопросы, — продолжал он, не обращая никакого внимания и на меня тоже. — Вы имеете право на присутствие адвоката во время допроса. Если вы не можете сами нанять адвоката, он будет предоставлен вам бесплатно.

— Почему вы ее арестовываете? — кричал Кулли. — Она не имеет никакого отношения к кокаину и не убивала Мелани Молоуни.

— Придется нам не согласиться с вами, дружок, — сказал детектив Майклз. — Мы некоторое время следили за твоей подружкой и думаем, она это сделала. Теперь, когда у нас есть против нее обвинение в хранении наркотиков, она сможет слегка отдохнуть в женском исправительном учреждении, а мы пока займемся ее причастностью к убийству.

— Но почему вы думаете, что я убила Мелани? — спросила я. — Ведь так много людей ее ненавидели.

— У вас было больше возможностей. Вы были ее горничной, — сказал детектив Майклз. — Чего мы не могли понять до последнего момента, так это мотива. Но теперь он нам стал ясен.

— Какой еще мотив? — закричала я. — У меня не было причин убивать Мелани. Я разорилась, а она хорошо платила мне. К чему мне было лишать себя куска хлеба?

— Не сомневаюсь, что вы разорились. Кокаин — дорогое удовольствие, — сказал детектив Корзини, взвешивая на ладони пакет с порошком. — Думаю, вы дошли уже до принятия больших доз. Скорее всего, однажды вы вышли на работу, основательно нанюхавшись и прихватив с собой порцию наркотика, а мисс Молоуни застала вас с поличным. Она пригрозила уволить вас и сдать полиции. Вы запаниковали. И вот, в ночь на двадцатое февраля, после того, как мистер Харрингтон привез вас домой, вы отправились в бухту Голубой Рыбы. Вы подошли к мисс Молоуни, которая сидела у себя в кабинете. На ее письменном столе лежал отобранный у вас кокаин. Вы набросились на нее сзади, ударили по затылку и убили. После этого схватили наркотик, но пакет порвался и часть высыпалась на поверхность стола. Вы думали, что все вытерли, но немного порошка все же осталось. Вы покинули дом, а утром пришли на работу. Днем вы позвонили в 911 и сообщили об убийстве. По-моему, все ясно. Как вы думаете?

Детектив Майклз улыбнулся своему напарнику и сказал:

— Как я уже говорил, мы давно подозревали, что это ваших рук дело, мисс Кофф. Но не могли доказать этого. И вот мы получили сообщение, что у вас в холодильнике находится кокаин. Именно кокаин свидетельствует о том, что вы были на месте преступления.

— Но вы даже еще не уверены, что порошок, найденный на письменном столе Мелани, является кокаином, — выкрикнула я. — Как не уверены и в том, что порошок из моего холодильника тоже кокаин. Не могли бы вы дождаться результатов анализа, прежде чем обвинять меня в совершении преступления?

— Не-а. Мы знаем, что мы делаем. Лабораторный анализ только подтвердит то, что нам уже известно.

— Я бы хотел узнать поподробнее о том сообщении, которое вы получили, — сказал Кулли. — Кто этот информатор? Вдруг это и есть настоящий убийца, который просто подкинул кокаин в холодильник Элисон?

— Мы знаем, что это не так, и точка, — сказал Корзини. — Дело совершенно ясное. Как я уже сказал, его можно закрывать.

— А орудие убийства? — спросила я. — Чем я, по вашему мнению, стукнула Мелани по голове? Пылесосом? Или тряпкой для пыли? А может быть, пузырьком со средством для мытья окон?

— Все время шутите, мисс Кофф, — сказал детектив Майклз. — Помню, вы даже шутили на месте преступления, находясь рядом с телом убитой. Именно это и вызвало мои подозрения в отношении вас с первого же момента. Большинство людей не шутят, когда узнают, что только что убили их знакомого человека.

Он посмотрел на детектива Корзини, который согласно кивнул.

Прекрасно, подумала я. Я арестована за свои шуточки. Сэнди всегда говорил, что однажды мои шутки закончатся весьма плачевно. Но я и вообразить не могла, что это будет настолько плачевно.

— Пойдемте, — сказал детектив Майклз и вывел меня из кухни за левую руку. Левая рука находилась у меня за спиной и была пристегнута к правой наручниками, которые, будь они из серебра, а не из стали, выглядели в точности как те браслеты, которые в 1988 году Сэнди заказал на Рождество по каталогу от Тиффани.

— Куда вы ее ведете? — зарычал Кулли на обоих полицейских.

— В участок, — ответил ему Корзини. — Ваша подружка проведет эту ночь в небольшой, но уютной камере.

— Не волнуйся, Сонни, — сказал Кулли. Он был явно испуган, и его вид противоречил его словам. — Ты ни секунды не проведешь в тюрьме. Они выпустят тебя под залог.

— Но не сегодня вечером, — сказал детектив Корзини. — Судьи не будут устанавливать залог в такое позднее время. И даже когда его установят, он будет таким высоким, что вашей подружке вряд ли удастся наскрести столько денег. Хранение наркотиков с целью продажи потянет на кругленькую сумму.

У меня так кружилась голова, что я едва не упала в обморок.

— Кулли, помоги мне. Помоги, — рыдала я, и слезы струились по моим щекам. Я вышла из дома заплаканная и в наручниках. Снаружи меня ждали камеры телевизионщиков.

— Не волнуйся, малышка. Не волнуйся, — крикнул мне Кулли, глядя, как меня выводят на лужайку перед домом и запихивают в полицейскую машину. — Я найду способ помочь тебе.

— Каким образом? — спросила я сквозь слезы.

— Я пойду к твоей матери, — ответил он.

— О, да. Теперь мне стало намного спокойнее, — пробормотала я.

— Я попрошу ее позвонить тому адвокату, с которым она сегодня ужинала, — сказал он.

— Луису Обермейеру?

— Да, ему. Сонни, мы вытащим тебя из всего этого, обещаю. Я люблю тебя.

— Я тоже люблю тебя, — заплакала я, и полицейская машина тронулась.


Когда мы приехали в участок, меня отвели в кабинет детектива Корзини и освободили от наручников. После этого записали мои данные, сняли отпечатки пальцев и сфотографировали. Несколькими минутами позже средних лет женщина, офицер по имени Нэнси Дэнси, провела меня в комнату для обыска, велела снять одежду и поднять руки. Я выполняла безропотно все, что от меня требовали, но когда дело дошло до раздевания, я не могла не возразить.

— Это обязательно? — Я выбрала такую форму сопротивления.

— Да. Раздевайтесь и побыстрее.

— Но здесь холодно, — сказала я. Мне было страшно. Я слышала о том, что такое личный досмотр, но никогда не выступала в качестве досматриваемой.

— Начинайте, — сказала офицер Дэнси. Она явно начинала терять терпение.

— Хорошо, — сказала я, пытаясь не разреветься.

Сначала я стянула через голову свитер. Потом сняла футболку и ботинки. После этого последовали джинсы с носками. Представ перед офицером Дэнси в лифчике и трусиках, я вновь заартачилась.

— Я ведь могу не снимать это? — спросила я ее, пытаясь установить между нами некоторое подобие панибратства, сохраняя при этом уважительное отношение к представителю власти, коим была офицер Дэнси.

— Нет. Снимайте все. Быстро, — ворчливо ответила она и добавила: — Думаю, дорогуша, вам лучше оставить на время свою гордость. Когда попадете в тюрьму, тамошние женщины слетятся на вас, как мухи на говно.

Я похолодела.

— Что вы хотите сказать? — осторожно поинтересовалась я.

— Это неизбежно. Особенно для новеньких. Вместе с вами в камере будут сидеть еще тридцать баб. Если они не доберутся до вас прямо там, то это произойдет в душевой. А если они этого не сделают, то тогда это сделают охранницы.

Мне не было необходимости уточнять у офицера Дэнси, что означает «это», но я не собиралась поддаваться запугиванию ни с ее стороны, ни со стороны кого-либо еще. Я — Элисон Ваксман Кофф, владелица особняка Маплбарк. Я не совершала ни одного из тех преступлений, в которых меня обвиняли. И я получу свободу. В конце концов, это же Америка.

Я сняла нижнее белье и спокойно (ну, почти спокойно) стояла, пока офицер Дэнси осматривала меня в поисках оружия и наркотиков. Я сказала «почти» потому, что, когда она залезла в мои подмышки, на меня напал приступ смеха.

— Извините, — сказала я, пытаясь подавить хихиканье. — Мне там щекотно. Это у меня всегда так. У вас тоже?

Офицер Дэнси проигнорировала мой вопрос. Она засунула руку в карман формы и достала пару резиновых перчаток.

— А это для чего? — охнула я.

— Вас задержали за хранение кокаина, правильно? Я должна проверить полости вашего тела, нет ли там наркотиков.

Полости моего тела? Я пришла в ужас.

— Нагнитесь! — приказала офицер Дэнси.

Быстро! Шутку! Надо пошутить! Не дай ситуации сломить тебя. Отвлекись, чтобы не чувствовать боли и унижения. Представь, что ты проходишь осмотр у гинеколога. Скорее! Шутку!

— Э-э, офицер Дэнси, — сказала я, наклоняясь и давая ей возможность залезть рукой в перчатке в одну из полостей моего тела. — Восьмидесятилетняя старушенция пошла к гинекологу и обнаружила, что беременна. Она тут же звонит своему мужу по телефону и говорит: «Ты, старый козел. Я от тебя забеременела». Муж некоторое время молчит, а потом отвечает: «А кто это звонит?»

Офицер Дэнси даже не улыбнулась.

— Все, — сказала она. — Можете одеваться.


Офицер Дэнси отвела меня назад, в кабинет детектива Корзини. Там меня вновь начали спрашивать о том кокаине, который обнаружили в моем холодильнике, и о том, следы которого были на письменном столе Мелани. Я отказалась отвечать на вопросы и думала о том, когда же появится Кулли с моим адвокатом.

В полночь я перестала думать и об этом. Но в тот момент, когда меня собрались вести вниз, где находились женские камеры и где, по словам детектива Корзини, я должна была провести эту ночь, появились Луис Обермейер, завсегдатай клуба Грасси Глен, и моя мама. Вид у них обоих был страшно усталый. В участок их привез Кулли.

— Как я благодарна вам за то, что вы приехали, — сказала я мистеру Обермейеру, горячо пожимая его руку. Не помню, чтобы раньше я так радовалась при встрече с кем бы то ни было. Я встречалась с Обермейером только один раз, когда мне было тринадцать лет. Это было на Бат Мицва[60] его дочери Бетси. Но я сразу узнала его, так как его фотографии часто появлялись в «Нью-Йорк Таймс», в разделе, посвященном бизнесу. Он был высокого роста, с большим брюшком, которое не пытался скрывать, и сильно вьющимися седыми волосами, которые Сэнди называл «еврейским афро». Его противники частенько называли его Людоед Обжирмейер из-за его сварливого характера и грубоватых манер. Но сейчас мне было наплевать на его манеры. Лишь бы он вытащил меня из тюрьмы. — Прошу прощения, что вам пришлось приехать сюда в такой поздний час, мистер Обермейер, — извинилась я. — Я очень ценю это.

— Да, черт побери, поздновато. Я устал и хочу домой, — произнес он после того, как отрыгнул воздух.

Я обняла Кулли и чмокнула маму. Нет, я не забыла того, что произошло сегодня вечером, но сейчас мои мысли были заняты более важными Вещами, чем ее любовные похождения.

— Где офицер, который произвел арест? — рявкнул Обермейер.

— Я здесь, — ответил детектив Корзини. Он пригладил волосы рукой и начал полировать ногти о брючину.

— Почему, черт побери, вы считаете, что можете обыскивать дом этой женщины, не имея ордера на обыск?

— А кто говорит, что ее дом обыскивали? — нахально парировал Корзини.

— Этот молодой человек, который присутствует здесь, — сказала мистер Обермейер, кивнув в сторону Кулли. — Он сказал, что вы с вашим напарником устроили настоящий обыск.

— Правильно. Так все и было, — встряла я в разговор.

— Заткнись, Элисон. Не говори им ничего, — зашипел на меня адвокат. — Заткни свою глотку и не высовывайся, пока я не разрешу тебе.

Да, его тюремные замашки описывать явно не стоило.

— Мы не делали обыск, — сказал Корзини. — Нам просто не пришлось его делать. Мисс Кофф добровольно впустила нас в дом и так же добровольно открыла дверь своего холодильника. Кокаин лежал на самом виду. Нам вовсе не пришлось его искать.

— Вздор, — сказал Обермейер. — Она открыла холодильник не добровольно. Вы обманом вынудили ее сделать это.

— Точно! — воскликнула я. — Детектив Корзини притворился, что ему захотелось молока, поэтому…

— Я, кажется, велел тебе заткнуться, Элисон, — снова зашипел мистер Обермейер.

— Простите, — прошептала я.

— Ваши детективы несправедливо арестовали мою клиентку, потому что у вас не было ордера. Вы нарушили ее право собственности, потому что обманом заставили открыть холодильник, — продолжал он.

— У вас одно мнение по поводу происшедшего, у нас — совсем другое, — сказал Корзини. Он был столь же самоуверен, сколь мой адвокат был груб. — Теперь, если у вас нет больше возражений, мы отведем вашу клиентку в камеру и пожелаем ей спокойной ночи.

Я умоляюще посмотрела на мистера Обермейера.

— Вы разрешите им забрать меня? Они имеют на это право? Мне придется провести эту ночь за решеткой?

— Боюсь, что это так, — ответил он. — Уже поздно, чтобы предпринять что-то в отношении залога. Но твой приятель сказал мне, что ты сильная женщина. С тобой ничего там не случится. Не бойся.

— Но, Луис, — сказала моя мама, беря его под руку. — Не сомневаюсь, ты можешь что-то сделать в сложившейся ситуации.

— Да, Дорис. Я могу кое-что сделать. Я могу поехать домой, хорошенько выспаться и быть завтра в хорошей форме, когда мне придется представлять ее в суде. Теперь, если вы меня извините…

Луис Обермейер покинул полицейский участок. Еще через несколько минут я в слезах распрощалась с Кулли и моей мамой. К своему удивлению, я обнаружила, что они стали близкими друзьями. Они вышли вместе из участка, причем она взяла его под руку.

Как говорил мой отец, не было бы счастья, да несчастье помогло. В данном случае несчастьем было то, что меня посадили в тюрьму за хранение наркотиков и по подозрению в убийстве. Счастьем было то, что моя еврейская мама, похоже, впервые в жизни одобрила мое знакомство с неевреем. Я надеялась, что они утешат друг друга, пока я буду мотать срок в исправительном учреждении штата под названием «Страна Лесбос».


Офицер Дэнси проводила меня вниз и показала мою камеру. Она и близко не напоминала номер в отеле «Хелмсли Палас», но, по крайней мере, мне не придется делить ее ни с кем другим. В камере были: кровать, одеяло, Библия и небольшой унитаз. Я тут же обратила внимание, что на унитазе не было сиденья.

— А нет другой камеры? — спросила я офицера Дэнси. — В этой нет сиденья на унитазе.

— Камеры все одинаковые. Сидений нет нигде, — фыркнула она, пораженная моим невежеством в этом вопросе. — Мы должны быть уверены, что вы не покончите с собой.

— С помощью сиденья от унитаза? — Лишить себя жизни лезвием бритвы, еще куда ни шло. Но сиденьем?

— Люди вешаются на них, — объяснила она. Затем, почувствовав, что я скептически» отнеслась к ее объяснению, добавила: — Люди, лишенные свободы, способны на весьма странные вещи.

— Да, я в этом не сомневаюсь. А это для чего? — спросила я, указывая на видеокамеру в углу. Я надеялась, что сейчас она скажет, что меня снимают для передачи «Все для смеха» в разделе «Скрытой камерой» и что арест — не что иное, как часть розыгрыша.

— Эта камера установлена здесь для того, чтобы предотвращать самоубийства, — сказала она. — Я уже говорила, нам приходится следить за заключенными. Нам не хочется терять своих питомцев. — Тут она впервые с момента нашей встречи улыбнулась.

К своему удивлению, я заметила, что она носит на зубах металлические пластинки. Интересно, она решила в таком возрасте исправлять зубы, чтобы стать красивее, или края пластинок служат ей тайным оружием против непокорных заключенных?

— Я понимаю, вы не хотите, чтобы кто-то покончил жизнь самоубийством, — сказала я. — Но как же быть с конфиденциальностью? Я даже не смогу сходить в туалет без того, чтобы не попасть в объектив.

— Правильно. Вот почему большинство людей предпочитает держаться подальше от торговли наркотиками и совершения убийств. Тюрьма — это не увеселительная прогулка.

— Да, точно не прогулка. — Я и не думала, что отправляюсь на пикник. Больше того, я даже не думала, что мне придется когда-то об этом думать. — Кстати, о пикнике, а когда здесь кормят? Или мне следует попросить родственников принести что-нибудь поесть?

Офицер Дэнси посмотрела на меня так, словно пожалела о выбранной ею карьере.

— Завтрак получите утром, — выдавила она. — Спокойной ночи.

Она вышла из моей камеры, заперла дверь и поднялась по лестнице.

— Спокойной ночи, — сказала я ей вслед. — Спасибо за… ну, не знаю за что.

Господи, я действительно находилась в тюрьме. Я уставилась на маленькую кровать, застеленную потертым зеленым шерстяным одеялом, и едва не заплакала. В моем воображении возникла шикарная спальня в Маплбарк с ее широкими кроватями, гармонирующими с ними ночными тумбочками, ситцевыми занавесками и задрапированными креслами, пол вишневого дерева, лежащий на нем ковер ручной работы, изящные ночники.

Элисон, остановись. Перестань немедленно, одернула я себя, когда по щекам покатились слезы. Мысли о «роскошной жизни» в Маплбарк не приведут тебя ни к чему хорошему. Ты все равно была бы вынуждена расстаться с этой жизнью, даже если бы тебя не посадили в тюрьму. Сэнди ушел. Твой брак распался. Если Дженет Клейборн не найдет тебе покупателей, банк лишит тебя права на дом. Женщина из «Секонд Хэнд» устроит распродажу и продаст все твои вещи незнакомым людям. И что останется?

Задав себе этот вопрос, я осторожно села на кровать. Я подумала о том, были ли у предыдущей обитательницы этой камеры лобковые вши и каковы мои шансы подцепить их. Потом я подумала о том, хорошо ли я выгляжу в видеокамере. А вдруг детективы Корзини и Майклз наблюдают мое изображение на большом телевизионном экране? Наверное, когда им надоест наблюдать за мной, они переключатся на другой канал.

Я легла на кровать и укрылась одеялом. Потом прижала к груди Библию и начала молиться.

Господи, прошу тебя, шептала я. Прошу тебя, вытащи меня отсюда. Или помоги сделать это мистер Обермейеру. А когда ты вытащишь меня отсюда, Господи, прошу тебя, помоги мне найти того, кто подкинул кокаин в мой холодильник и кто убил Мелани Молоуни и хочет свалить это все на меня. Господи, прошу тебя, когда все это закончится, дай нам с Кулли шанс быть вместе. Он просто необыкновенный, ты так не думаешь? А? И еще одна вещь, Господи. Пожалуйста, найди покупателя на мой дом. Кого-нибудь, кто не станет обращать внимание на отсутствие в особняке Маплбарк семейной комнаты. Тысячу благодарностей тебе, Господи. Аминь.

Глава 20

Оказалось, что спать в тюрьме совершенно невозможно. Во-первых, охранники не выключили свет. Во-вторых, они постоянно переговаривались в полный голос, как это делают медсестры в больнице. А в-третьих, матрас на кровати был таким тонким, что кроватные пружины практически продырявили мою спину. Но я, вероятно, забылась на какое-то время, потому что меня разбудили звуки открываемого окошка в двери камеры.

— Завтрак, — зычно крикнула полицейская по имени Рита Зенк. Шапка ярко-рыжих волос на голове и броский, почти клоунский, макияж делали ее больше похожей на комедийную актрису, чем на офицера полиции.

— Сколько сейчас времени? — спросила я.

— Часов семь, — ответила она и просунула в окошко поднос с завтраком.

— Благодарю вас, — сказала я и встала с кровати, чтобы взять поднос. — Не ожидала обслуживания в номере. Очень трогательно.

— Да, кроме того, вы за это не платите. Это забота налогоплательщиков.

Завтрак состоял из омлета, приготовленного из яичного порошка, тоненькой ниточки бекона, пережаренного до неузнаваемости тоста и черного кофе.

— Мне забыли дать нож и вилку, — сказала я офицеру Зенк, заметив на подносе только пластмассовую ложку.

— О, извините, но ножи и вилки вам не полагаются, — объяснила она более доброжелательным тоном, чем это делала ее коллега, офицер Дэнси. — Вы не можете иметь в камере ничего, что может послужить орудием самоубийства.

— Понятно, — сказала я и зачерпнула омлет ложкой. Я не ела со вчерашнего дня и просто умирала с голода.

— Люди не понимают, что даже пластмассовые ножи и вилки довольно острые, — продолжала офицер Зенк. Она была более разговорчивой, чем Дэнси. — В прошлом году один парень таким ножом отрезал себе оба уха. Здесь кровищи было полным-полно. До сих пор, каждый раз, когда я вхожу в эту камеру, то вижу следы крови.

Неплохо услышать такое перед завтраком. Я поставила поднос на кровать, закрыла глаза и постаралась мысленно перенестись на борт самолета компании «Америкэн Эйрлаинз», летящий на Сан Мартэн. Из Сан Мартэна небольшой восьмиместный самолетик за шесть минут доставит вас в Ангилью. А оттуда по узкой дороге на такси можно доехать до живописного въезда в Маллиохану — место, где я провела свой самый замечательный отпуск на Карибском море вместе с Сэнди. Я постаралась вспомнить, как мы завтракали в патио нашего любимого номера люкс в отеле. Мы наслаждались круассанами и сдобными булочками, плодами манго и папайи, омлетом и копченой рыбой. Наш взор услаждали цветущие деревья и кусты, мы утопали в лучах солнца, вдыхали морской бриз и обсуждали, какому развлечению из тех многочисленных, что были на острове, отдать сегодня предпочтение. О, какое блаженство, вздохнула я. Ни с чем не сравнимое блаженство. Как бы я не злилась на Сэнди, чем бы ни закончились наши с ним отношения, мы неплохо пожили вместе. У нас было много денег, пока они не кончилась. И много свободы, пока она тоже не кончилась.

— Не будете есть? — спросила офицер Зенк. Воспоминания настолько захватили меня, что я позабыла о ее присутствии.

— Нет. Но, все равно, благодарю вас. — Я надеялась, что она не примет мой отказ от завтрака на свой счет.

— Вы, наверное, очень нервничаете, — сказала она. — Я слышала, что сегодня утром назначат сумму вашего залога.

— Надеюсь. Если я смогу внести залог, меня ведь не отправят в тюрьму штата?

— Конечно. Но в участке все говорят о том, что сумма залога будет очень высокой.

— Из-за кокаина?

— Нет. Из-за того, что они именно вас считают убийцей знаменитой писательницы. Они не хотят, чтобы вы болтались по городу, пока они не закончат следствие.

— Но я никого не убивала, — запричитала я. — И кокаином я не торгую. Меня подставили. Я не делала ничего плохого. Правосудие совершает в отношении меня ужасную ошибку.

Офицер Зенк с симпатией посмотрела на меня.

— У вас хороший адвокат? — спросила она.

— Луис Обермейер, — гордо ответила я. — Он очень известный.

— Я не спрашиваю о его известности. Я спросила, хороший ли он адвокат.

Я на секунду задумалась.

— Да, думаю, что хороший. Он здорово преуспел в делах, связанных с экономическими преступлениями.

— Вас арестовали за наркотики. При чем здесь экономические преступления?

— Ну, — сказала я, — адвокат, он и есть адвокат. Кроме того, мистер Обермейер является членом того же клуба, что и моя мать. Поэтому он почти что член нашей семьи.

— А у него когда-нибудь были дела об убийствах?

— Вы действительно думаете, что меня собираются посадить за убийство?

— Корзини уже почти закрыл это дело. Он ждет только результатов каких-то анализов.

— Какое безумие, — сказала я немного громче, чем хотела. — Все, что у Корзини есть на меня — это то, что я была горничной Мелани Молоуни и имела доступ в ее дом. А после того, как он обнаружил кокаин в моем холодильнике, то решил, что нашел мотив убийства. Но кокаин туда подбросили. Никогда в жизни я не принимала этот наркотик и не продавала его.

— Вы забыли еще одну улику против вас, которая есть у Корзини.

— Что именно?

— Орудие убийства.

— Он нашел его? — Я хотела было пошутить насчет того, какими опасными могут быть большие бутылки со средством для мытья окон, но потом передумала. Полицейские были не самой отзывчивой аудиторией.

— Да. Ту леди, на которую вы работали, мисс Молоуни, убили одной из ее книг. В твердом переплете.

Одной из ее книг? Это интересно. Пару секунд я переваривала эту пикантную новость от офицера Зенк.

Мелани убили ее собственной книгой? Шмякнули по башке одной из скандальных биографий? Прибили каким-нибудь грязным, испортившим чью-то репутацию бестселлером? Я не могла сдержать иронии.

— А какой именно из ее книг? — спросила я офицера Зенк, которая оказалась самой большой болтушкой в полицейском отделении Лэйтона. Может быть, Мелани пала от удара книгой об Энн-Маргрет? Или это был томик о Чарльтоне Хестоне? А может, для этих целей сгодился семисотстраничный монстр о Мерве Гриффине? В любом случае, ответ на этот вопрос наверняка можно будет услышать в следующем выпуске «Тривиэл персут»[61].

— Не могу сказать, какая именно была книга, — ответила она. — Но слышала, что на следующий день после убийства один из криминалистов обнаружил ее на полу возле того места, где лежал труп. Обложка книги была испачкана жиром. Как раз тот угол, которым ударили по голове пострадавшую.

— Это было пятно жира?

— Нет, не жира. Геля или мусса. Какого-то средства для укладки волос. Мисс Мелани, видимо пользовалась этими средствами.

Конечно, Мелани пользовалась и гелями, и муссами. А как еще можно придать блеск волосам, которые обесцвечивались столько раз, что стали напоминать веник?

— Эксперты проверили пятно и установили, что его состав соответствует тому веществу, которое мисс Молоуни использовала в тот день. Кроме того, они обработали обложку нингидрином.

— Звучит как название средства от насморка. Что это такое?

— Это ядовитое химическое вещество, которое напыляют на поверхность бумаги, чтобы определить отпечатки пальцев. На обложке нашли отпечатки пальцев нескольких человек. Большинство отпечатков принадлежат вам. За это Корзини и уцепился. Он уверен, что вы убили свою хозяйку.

— Он что, придурок? Конечно, мои отпечатки будут на этой обложке. Я же была домработницей и убирала кабинет мисс Молоуни. Я постоянно дотрагивалась до ее вещей. Как и Тодд Беннет, тот самый, что писал за нее ее книги.

— Да, я знаю. Его отпечатки тоже нашли на этой обложке.

— Тогда почему Корзини не арестовал Тодда? — спросила я. — Он ненавидел Мелани, так же как и я… так же, как я любила ее. — Осторожно. Нельзя говорить, когда Корзини и Майклз все снимают на эту видеокамеру в углу.

— У мистера Беннета не было унции кокаина в холодильнике. В отличие от вас.

— Меня подставили. Я уже всем это говорила. — Успокойся, Элисон. Эта полицейская пытается помочь тебе. Вытяни из нее все, что сможешь. Не упускай такую возможность. — Вы говорили, что на книге было много отпечатков. Чьи же еще?

— Еще вашей хозяйки и кого-то, чью личность не удалось установить.

— Не удалось установить? Так, может быть, именно эта личность и есть настоящий убийца? Вместо того чтобы сажать меня, вашим ребятам лучше поискать того, кто оставил эти загадочные отпечатки. А еще лучше, арестуйте Тодда Беннета. У него тоже нет алиби на ночь убийства.

Да, конечно, было довольно подло перекидывать подозрения на беднягу Тодда, но я не могла поклясться, что этот бедняга не убивал Мелани и не подбрасывал кокаин в мой холодильник. Он прекрасно умел раскапывать подноготную знаменитостей. Очень может быть, он с не меньшим успехом мог проникнуть в чужой дом, подкинуть наркотики и сбить полицию с толка.

— Послушайте, я понимаю, вам нелегко, это ваш первый арест и все такое прочее, — сказала офицер Зенк. — Но постарайтесь не унывать. В законодательстве штата Коннектикут есть смертная казнь, но ее не назначали уже много лет.


Слушание моего дела о залоге было назначено на десять часов утра. В половине десятого меня посадили в полицейский грузовик-фургон и отвезли в здание суда нашего штата. Оно находилось в Джессапе. Там меня отвели в место с красноречивым названием — отстойник. — Это было большое помещение, где содержались женщины из многих городов штата Коннектикут, ожидающие вызова к судье. В тот день там были проститутки, торговки наркотиками, одна поджигательница, одна магазинная воровка и женщина, которую обвиняли в том, что она насмерть зарезала своего мужа с помощью кухонного комбайна.

И еще там была я, Элисон Ваксман Кофф, владелица особняка Маплбарк. Я сидела в одной комнате с отбросами общества. Что же я совершила такое в своей прошлой жизни, за что несу сейчас подобное наказание, думала я. Или я нагрешила уже в этой жизни? Потратила слишком много денег? Задолжала по кредитной карточке? Купила неприлично дорогой дом, который явно велик для двоих? Или теперь я расплачивалась за беспечное существование в восьмидесятые годы?

После того как я около часа провела в этом отстойнике, пришел офицер и отвел меня на встречу с судьей. Я попрощалась со своими подругами по камере, пожелав им хорошего дня. Одна из них ответила мне матерной фразой.

Я вошла в зал суда и заняла свое место за столом возле адвоката. Вид у него был еще хуже, чем прошлой ночью.

— Мой желудок. Он просто убивает меня, — сказал мистер Обермейер, глотая таблетку.

Я помахала рукой маме и Кулли, которые сидели в первом ряду. Они улыбнулись мне. Кулли поднял вверх большой палец. Мама сделала то же самое.

— Встать, суд идет, — раздался громкий голос, когда судья вошел в зал.

Все встали, потом сели. Судья представился. Его Честь Уилсон Пикетт. Он был черным, лысым и выглядел весьма сурово. Я подумала, интересно, его назвали в честь моего любимого певца соул или, наоборот, моего любимого певца соул назвали в честь судьи. Я попыталась представить его поющим песню в стиле соул «Полуночный час». Мне это не удалось.

Я заметила детективов Корзини и Майклза, которые сидели за одним столом с мужчиной, оказавшимся обвинителем по имени Фред Горальник. Первым выступил мистер Горальник. Он рассказал, что детективы обнаружили унцию кокаина в моем холодильнике. Чтобы была уверенность в том, что я явлюсь в суд во второй раз, он рекомендовал судье назначить залог — только не падайте — в пятьдесят тысяч долларов!

— Они имеют на это право? — спросила я мистера Обермейера. — Я не смогу внести пятьдесят тысяч долларов. Может быть, сможет мама, но я не хотела бы просить у нее.

— Сиди тихо, — одернул меня адвокат. — Я обо всем позабочусь.

Я глубоко вздохнула и принялась молить Бога о том, чтобы Луис Обермейер знал свое дело.

— Ваша честь, — сказал он. — Я предлагаю уменьшить сумму залога по следующим причинам. Во-первых, мою клиентку арестовали незаконно. У полиции не было ордера. Они силой вошли в ее дом, действуя, согласно их собственному заявлению, на основании сообщения, полученного от информатора. Они обманом заставили ее открыть холодильник, в котором был обнаружен кокаин. Их поведение, а также обстоятельства ареста далеки от идеала. — Мистер Обермейер схватился за желудок, согнулся, пробормотал: — Извините меня, — и проглотил еще одну таблетку. — Более того, ваша честь, — продолжил он, — до этого моя клиентка ни разу не нарушила закон. Она не была под арестом, не получала штрафов за неправильную парковку, никаких правонарушений. Ничего. — Он остановился и заглянул в свои записи. — Она ни разу не была в суде. Ей незачем было ходить в суд. Она — нормальная женщина, безупречно служившая обществу. Она платит налоги. Она много работает.

Я слегка покашляла, чтобы привлечь внимание мистера Обермейера. Он наклонился ко мне и я зашептала ему в ухо.

— Я не хочу, чтобы вы из-за меня стали лжесвидетелем, — сказала я. — Поэтому, думаю, вам следует знать — я не работаю много. И насчет налогов я тоже не уверена. В этом году, уж точно.

Он холодно посмотрел на меня.

— Прошу прощения за заминку, ваша честь. Как я уже сказал, моя клиентка — примерная гражданка без криминального прошлого. В результате недавней смерти ее хозяйки она потеряла работу. Но не потеряла те нити, что связывают ее с нашим обществом. Ее мать — давний член клуба Грасси Глен. Я тоже член этого клуба, и я уверен, что моя клиентка непременно явится в суд. Поэтому столь высокая сумма залога совершенно необязательна.

— Отличная работа, — сказала я мистеру Обермейеру после того, как он закончил свою короткую речь.

Это действительно была хорошая работа. Судья решил уменьшить сумму залога с пятидесяти тысяч до тысячи.

— Элисон, дорогая. Ты свободна! — закричала моя мама. Она выписала чек на тысячу долларов, отдала его мистеру Обермейеру, чтобы тот передал его властям. Я крепко обняла маму. Я простила ее за все. Она только что спасла меня от заключения в тюрьме штата. Я была так благодарна ей, что забыла все мои обиды за все времена.

— О, Сонни. Я так рад, — сказал Кулли, целуя мои щеки, лоб, губы. — Скоро весь этот кошмар закончится.

— Не будьте так уверены, — рявкнул мистер Обермейер. — Нам надо готовиться к суду. Они хотят повесить на тебя обвинение в убийстве.

— А теперь, Луис, — строго обратилась моя мама к адвокату, как если бы он был маленьким мальчиком. — Давай дадим Элисон и ее возлюбленному насладиться несколькими минутами счастья. Они так много пережили. Пусть немного отдохнут.

— Спасибо, Дорис, — сказал Кулли, пожимая маме руку. — Вы были великолепны. Мы с Сонни очень ценим это. — Он поцеловал ее в щеку.

Я просто обалдела. Похоже, Кулли и моя мама нравились друг другу.

— Твоя мамочка только что вытащила тебя из тюрьмы, — прошептал он, заметив Мою реакцию. — Это чего-нибудь да стоит, не так ли?

— Да, думаю, да. Кулли, ты тоже боролся за меня. Я выражу тебе свою благодарность, как только меня выпустят отсюда. О'кей?

— В твоей койке или в моей?

— В твоей. Она ближе.


Мы с Кулли провели ночь на «Марлоу». Я чувствовала себя как дома. У себя дома.

— Ты возьмешь меня еще раз в плавание? — спросила я, когда мы разделись и залезли на подвесную койку. — Наше последнее путешествие было не слишком удачным.

— Это уж точно, — рассмеялся он. — Насколько я помню, все шло великолепно до того момента, когда ты обвинила меня в убийстве.

— Пожалуйста, прости меня, — проговорила я, прижимаясь к нему. — Обещаю, я больше никогда не усомнюсь в тебе.

— Она обещает. Тебе понравилось плавать? Похоже, что это действительно так.

— О, я просто влюбилась в море. Когда мы сможем снова отправиться?

— Может быть, на следующей неделе. Сейчас апрель. Самая лучшая погода для моряка.

— Кулли?

— Да?

— Я люблю тебя.

— Я тоже люблю тебя.

— Тогда займись со мной любовью. Заставь меня забыть все те ужасные вещи, которые случились со мной. Заставь меня забыть все, кроме твоего запаха, твоих прикосновений, твоего вкуса. Заставь меня…

Кулли прижался губами к моему рту, и его язык проник в мой рот. Я почувствовала, как все сжалось у меня в паху, и отдалась этому ощущению. Через несколько минут все мои мысли об убийстве Мелани и неизбежности ареста улетучились, как дым. Я погрузилась в самое сладкое забвение, которое только может испытывать женщина в объятьях любимого мужчины.

Глава 21

На следующий день, рано утром, Кулли отвез меня в Маплбарк. Он сказал, что посвятит этот день мне, чтобы помочь в том, в чем потребуется его помощь. Его помощь требовалась во всем. О чем я ему и сказала. Он ответил, что первым делом надо выяснить, кто подбросил кокаин в мой холодильник, и как этот человек проник в мой дом. Эта загадка была частично разгадана после телефонного звонка Дженет Клейборн.

— Миссис Кофф, я очень сожалею по поводу вчерашнего вечера, — сказала она.

— Благодарю, — ответила я, думая, что она имеет в виду мой злосчастный арест и еще более злосчастное заключение.

— Это только моя вина, — продолжала она.

— Ваша вина в том, что меня арестовали?

— Арестовали? Я говорю о сигнализации.

— Тогда я не понимаю.

— Я забыла снова включить сигнализацию после того, как показывала вчера вечером ваш дом. Извините меня.

— Вы были тут вчера вечером? И показывали мой дом? — За все те месяцы, что дом был выставлен на продажу, Дженет не показала его сама ни одного раза.

— Я действительно показывала ваш дом, причем очень важному человеку из нашего общества.

— Да? А кому именно?

— Боюсь, я не смогу вам сказать. Вы же знаете, как эти люди любят сохранять инкогнито. Давайте надеяться, что мы получим предложение от этой персоны.

Надежды сейчас не работали. Верх брало отчаяние.

— Если я правильно поняла, вы забыли поставить дом на сигнализацию после того, как показали его этой важной персоне из нашего общества? — Я дала Дженет ключ от дома и сообщила ей код после того, как мы подписали с ней договор.

— Да, дорогая. Мне очень жаль. Покупатель так спешил. Вы же знаете, как эти влиятельные лица всегда торопятся, а у меня просто все вылетело из головы.

Покупатель был влиятельным лицом? Я умирала от желания узнать, что это за влиятельное лицо осматривало Маплбарк, в то время как я сидела у своей мамы и расследовала историю ее любви. Подумать только. Дженет наконец-то явилась ко мне сама, а я при этом не присутствовала.

По крайней мере, теперь я знала, как тот, кто подложил кокаин, попал в мой дом. Он дождался, когда Дженет с покупателем ушли, и вошел внутрь. Думаю, не так уж и сложно залезть в чужой дом. Правда, довольно трудно отключить сигнализацию, но в данном случае она не была включена.

— Хорошо, — сказала я. — Этот показ обрадовал меня. Дайте мне знать, когда покупатель решит вернуться и еще раз взглянуть на дом.

— Обязательно. Как я уже говорила, покупатель очень важная персона в нашем маленьком городке, — гордо заявила Дженет. — Именно поэтому я согласилась показать ваш дом в неурочный час. Не думаю, что дома следует демонстрировать ночью, но показ есть показ. Мы в нашем агентстве делаем все, чтобы покупатели и продавцы нашли друг друга.

Да уж, конечно. Эта женщина явно испытывала эйфорию.

— Да, Дженет, — сказала я. — Я хочу вам сообщить, что решила устроить распродажу. Я попросила женщину из «Секонд Хэнд Розы» продать мою мебель, безделушки, все. Думаю, когда дом опустеет, он уже не будет таким привлекательным.

На другом конце провода наступило длительное молчание. Потом Дженет тяжело вздохнула и, наконец, сказала:

— Если вам пришлось пойти на это, то делать нечего. В городе все знают о ваших затруднениях, так что это не станет неожиданностью. А вообще, то, что вы работали домработницей у Мелани Молоуни, сослужило вам неплохую службу.

— То есть?

— Миссис Кофф, вы — профессиональная горничная. Покупатели будут знать, что в вашем доме они не найдут ни соринки.


Каким-то образом, в промежутке между консультацией с моим адвокатом по поводу предстоящего суда, визитом в банк Лэйтона, грозивший лишить меня права на дом, и мозговым штурмом с Кулли в попытке выявить убийцу Мелани Молоуни, я умудрилась назначить день распродажи. Она состоялась в пятницу. Было холодно, и шел дождь. Погода была такой мрачной, что я думала, никто не придет ко мне, хотя «Секонд Хэнд Розы» дало объявление на целую страницу в «Коммьюнити Таймс». Еще я боялась, что толпы народа натаскают полным-полно грязи в мой безупречно чистый дом.

Мой последний страх оказался не напрасным — на распродажу явился чуть ли не весь штат Коннектикут. К концу дня в доме остался только пол, покрытый толстым слоем грязи. У меня купили все, вплоть до последнего стула. Но зато я получила достаточно денег, чтобы рассчитаться с кредиторами и заправить мой «порше».

— Никогда не видела столько покупателей, — сказала представительница «Секонд Хэнд Розы», после того, как был продан последний лот.

— Люди много лет восхищались этим домом, — объяснила я. — Думаю, они считали, что здесь будут продавать ценные вещи.

— Ценные, да, но не в том смысле, в каком вы имеете в виду, — сказала она. — Они пришли не из-за дома. Они пришли из-за вас.

— Из-за меня? Почему?

— Они хотели иметь возможность похвастаться своим друзьям, что купили торшер, принадлежавший Элисон Кофф — женщине, убившей Мелани Молоуни.

Я взорвалась.

— Я никого не убивала, — рявкнула я.

— А в «Коммьюнити Таймс» пишут совсем другое. Эта газета обвиняет именно вас.

Достаточно. Мне надоело, что газета Элистера Даунза изображает меня как Джека-Потрошителя. Они напечатали эксклюзив после того, как я перекинулась парой слов с их главным редактором. Я рассчиталась с устроительницей распродажи, переоделась и отправилась в газету.

Оказавшись в здании, я тут же направилась в кабинет Бетани. Там никого не было. Отлично, подумала я. Подождем.

Я села на диван и занервничала. Потом, посмотрев на портрет Элистера и Бетани, висящий на стене, я подумала о том, какие подлости могли совершить эти двое. Кто из них двоих мог убить Мелани? Кто подложил мне кокаин и попытался свалить на меня это убийство?

Я посмотрела на часы. Где только эту Бетани черти носят? Я знала, что она в здании, потому что видела ее голубой «мерседес» на автостоянке.

Я встала и начала ходить взад-вперед. Потом подошла к свинарнику на ее столе и начала рыться в нем. Это прекрасный способ убить время, находясь в чужом кабинете. Стол был завален бумагами, пересыпанными крошками от пончиков. Я как раз собралась почитать записи в настольном ежедневнике, озаглавленные «Сообщения, поступившие в офис сенатора Элистер П. Даунза», когда услышала, что кто-то вошел в комнату.

— Кофф! Ты что здесь делаешь?

Обернувшись, я с облегчением увидела не Бетани Даунз, а Джулию Аппельбаум.

— А, привет, — сказала я. — Как приятно увидеть дружелюбное лицо. Я бы пожала тебе руку, но мои все липкие от сахарной пудры, которой засыпан стол Бетани.

— Вот что случается, когда трогаешь то, что тебе не принадлежит, — рассмеялась она. Было так приятно увидеть ее улыбку. Когда мы встречались в прошлый раз, она вела себя так, будто я действительно была убийцей. Но тогда так ко мне относился весь город.

— Как у тебя дела? — спросила я. Вид у нее был великолепный. Она стала стройнее и моднее. Может быть, это из-за стрижки. Коса была отрезана, и теперь Джулия носила модную прическу до плеч.

— Отлично. Не жалуюсь. А как ты, Кофф? Ты вынесла это тяжелое испытание?

— С трудом.

— Мне очень жаль, — сказала она довольно робко.

— Если тебе жаль, то почему ты не позвонила мне? Мы не виделись несколько месяцев. Я никогда не думала, что ты из тех женщин, которые бросают своих подруг, едва на горизонте появляется мужчина.

— Я и не из таких. Как правило. Послушай, давай поговорим об этом как-нибудь.

— Думаешь, мы с тобой еще увидимся?

— Конечно увидитесь, — раздался голос Бетани. Ни я, ни Джулия не слышали, как она вошла. На Бетани были галифе, ботинки для верховой езды и белая блузка, расстегнутая до пупа. Ее белые волосы были зачесаны назад и стянуты вызывающей красной лентой. Наряд был неофициальный. Она собралась на встречу в Охотничий клуб.

— Привет, Бетани, — сказала я. — Пришла поговорить с тобой.

— Вижу. Элисон, видок у тебя неважный. Перешла на неочищенный кокаин?

Так, значит, Бетани решила покуражиться. Хорошо, можно поддержать эту игру.

— Нет, Бетани. Кокаин здесь ни при чем. Все дело в грязной газете. Этот местный листок туалетной бумаги продолжает печатать статьи, обвиняющие меня в убийстве Мелани Молоуни. Ты об этом ничего не знаешь?

Она пожала плечами.

— Мы получаем информацию от полиции. Что я еще могу тебе сказать?

— Это дерьмо собачье. — Потом, подумав о пристрастии Бетани к лошадям, я сказала: — Или, лучше сказать, лошадиный навоз?

— Элисон, говори по делу.

— Дело в том, что ты изо всех сил пытаешься достать меня с тех пор, как узнала о моей работе у неустрашимой Мелани Молоуни, написавшей книгу о твоем папочке.

— Глупости.

— Глупости ли? Джулия, помнишь, как Бетани собрала всех в кабинете и сказала, что выпорет нас хлыстом, если мы не будем держаться подальше от Мелани?

— Да, помню, Кофф. Но какое это имеет отношение к убийству?

— Угадай, кто уволил меня, когда стало известно о моей работе горничной у Мелани? И угадай, кто сказал, что вновь возьмет меня на работу, если я расскажу то, что узнала из книги об Элистере Даунзе?

— Я этого не делала, — сказала Бетани.

— Не пытайся отрицать. Ты сказала, что возьмешь меня обратно в газету и будешь платить вдвое больше, если я отдам тебе рукопись или расскажу, что там написано. Ты сгорала от желания узнать, что написала Мелани о твоем любимом престарелом папочке, и думала, что я смогу тебе помочь в этом.

— Ты, наверное, как говорят, действительно на игле, — фыркнула Бетани. — В твоих словах нет ни капли здравого смысла. А теперь, если вы не возражаете, я займусь газетной простыней. — Она оттолкнула меня и прошла к своему письменному столу.

— Газетной простыней? — сказала я. Мне не хотелось отступать. — Не смеши меня. Единственные простыни, в которых ты разбираешься, это те, на которых ты спишь чуть ли не со всеми женатыми мужиками нашего города.

— Ну, знаешь, ты, ты…

— Эй, вы обе, полегче, — встряла Джулия. — Ведите себя как взрослые люди, хорошо?

— К вопросу о спанье, — произнесла Бетани, выпячивая губу и приближая ко мне свое лицо. — Как там твоя мамочка, Элисон? Все еще сохнет по моему отцу?

— Твоя мать знает Элистера? — спросила Джулия.

— Да, они много лет знают друг друга, и это сводит Бетани с ума, — ответила я. — Ей бы хотелось, чтобы папочка принадлежал только своей дочурке.

— Не слушай ее, Джулия, — сказала Бетани. — Она не в своем уме.

— Простыни. Не в своем уме. Бетани, тебе когда-нибудь говорили, что в твоей голове только одна извилина?

— Когда вы это прекратите? — не выдержала Джулия. — Кофф, ради Бога, перестань. Я знаю, что тебе сейчас очень тяжело, но в этом нет вины Бетани.

— Джулия, а что с тобой? — Меня поразило то, что она вступилась за Бетани. Она всегда, так же как и я, недолюбливала дочь Элистера.

— С ней ничего, — ответила Бетани. — Просто у нее в жилах течет кровь, а не вода, и мы с ней теперь почти что родственники.

— Джулия, о чем это она там бормочет? — спросила я.

— О папочке. Вот о чем, — ответила Бетани. — Элисон, а разве Джулия не говорила тебе? Они с папочкой встречаются.

Я уставилась на Джулию, которая не могла смотреть мне в глаза.

— Это правда? — спросила я ее. — Элистер и есть тот мужчина, о котором ты так не хотела мне рассказывать?

Джулия кивнула.

— Мне казалось, будет лучше, если не предавать гласности наши с ним отношения. Элистер владеет газетой, в которой я работаю. Я не хотела, чтобы его обвинили в том, что он завел фаворитку. И еще это был вопрос политики. Он не хотел, чтобы знали о том, что он встречается с демократкой.

Господи Иисусе. Неужели Элистер Даунз сумел устроить заворот в мозгах даже этой женщины? Непоколебимая Джулия, которая совершенно серьезно рассуждает о своих встречах с мужчиной-республиканцем. Я не верила своим ушам.

— Удивлена, Элисон? — спросила Бетани.

Я не обратила на нее внимания.

— Джулия, будь осторожна, — сказала я своей старой подруге. — Я прочитала рукопись Мелани. Всю, до последнего слова. Поверь мне, Элистер Даунз совсем не тот, каким кажется. Ты играешь с огнем.

— Ты прочитала книгу? — завопила Бетани. — Ты же говорила, что не имела даже доступа к ней.

— Я соврала. Я не только прикоснулась к ней, она у меня. — Знаю, знаю. Я только что призналась в том, что украла рукопись из дома Мелани, но я ничего не могла с собой поделать. Я должна была предупредить Джулию насчет Элистера. И пусть меня арестуют, я уже к этому привыкла. — У меня есть рукопись, и я ее прочитала, — повторила я. — Джулия, держи с ним ухо востро. Я не удивлюсь, если выяснится, что именно он убил Мелани, чтобы похоронить и автора, и книгу одновременно.

— Элисон, ты точно сошла с ума, — сказала Бетани. — У папочки есть алиби на ночь убийства. Он был не один.

— Ах, да, так называемая «подружка», — фыркнула я. — Тоже мне, алиби. Он так одурачил полицию, что они верят каждому его слову.

— Кофф, это правда, — сказала Джулия. — Той ночью я была с Элистером. Он никак не мог убить Мелани Молоуни.

Итак, этой подружкой была Джулия.

— Он мог нанять кого-нибудь для этого убийства, — сказала я. — Или это сделала его распрекрасная дочь.

— Элисон, ты испорченный человек, — сказала Бетани, качая головой. — Это, должно быть, из-за твоего общения с торговцами наркотиками.

— На твоем месте я бы не стала обсуждать то, с кем общаюсь я, — сказала я с улыбкой. — Не забывай, я одна из тех, кто читал книгу Мелани. Я знаю о приятелях твоего отца из мафии и Ку-Клукс-Клана. Он наверняка держит дома пару замурованных в стене скелетов. — Я сделала паузу, чтобы мои слова возымели больший эффект. — Интересно, что произойдет, если парочка анекдотов из книги Мелани попадет в газеты? — Я снова сделала паузу. — Бетани, что ты об этом думаешь? — Молчание. — Я думаю вот что, — сказала я, подходя к двери. — Думаю, что если «Лэйтон Коммьюнити Таймс» будет продолжать публиковать материалы, обвиняющие меня в убийстве Мелани, я подарю пару глав из книги тем репортерам, что разбили лагерь напротив моего дома. — Я остановилась и посмотрела на Бетани и Джулию. Они стояли как вкопанные. — Вопросы есть? — Я немного подождала их реакции. — Тогда я пойду, девочки. Джулия, успехов тебе. И Бетани тоже… — Я еще раз посмотрела на ее жокейскую экипировку. — Удачно позабавиться с жеребцами.


— Ты сказала, что рукопись у тебя? — спросил Кулли после того, как я рассказала ему о своем походе в газету. Он приехал в Маплбарк, чтобы помочь мне собрать вещи. Так как в доме не осталось никакой мебели, кроме моей кровати, мы решили, что мне лучше будет переехать на «Марлоу».

— Думаю, это было не очень умно с моей стороны, — призналась я. — Но когда я услышала, что Джулия, эта мисс Феминистка, мисс Верная Политика, мисс Лучшая из Людей водит компанию с высокопоставленным шовинистом Элистером, я не выдержала. Я должна была предупредить ее. И потом, мне хотелось заткнуть рот Бетани. Теперь, когда она знает о рукописи, я смогу добиться от нее того, что мне нужно. Она больше не будет писать обо мне в газете.

— Надеюсь, что ты права, — сказал Кулли. — Кстати, а где рукопись?

— Она все еще в сауне.

— Тогда давай заберем ее. Неизвестно, кто может ее разыскивать.

— Хорошо.

Я спустилась вниз и забрала рукопись из сауны. Потом я отнесла ее наверх и упаковала в сумку из магазина Блумингейл.

— Я готова, — сказала я, упаковав две сумки и позвонив маме и мистеру Обермейеру. Они оба должны были знать, где меня можно найти.


Мы провели замечательную, спокойную ночь на «Марлоу». Воздух был чист и наполнен ароматами, лунный свет отражался на поверхности воды. Кулли приготовил ужин — такой же ароматный плов из морских деликатесов, какой был на нашем первом свидании. Мы поужинали на палубе, а не в каюте.

— А есть что-то такое, что ты любишь больше, чем лодки? — спросила я Кулли, когда мы сидели, потягивая вино и вдыхая морской воздух.

— Наверное, рыбалку. Ты об этом? — улыбнулся он.

— Нет. Я знаю, что ты любишь меня. Ты доказал это в течение последних недель. Но мне кажется, что ты любишь «Марлоу» как-то особенно. Это романтическая любовь.

Он на минуту задумался. — Да, я люблю эту шхуну.

— Он машинально дотронулся до штурвала и мечтательно посмотрел на море. — Когда перестраиваешь лодку от киля до кормы, влюбляешься в нее. Но что я действительно люблю, так это жить на лодке.

— Ты имеешь в виду жить на лодке в сравнении с жизнью в доме?

— Я имею в виду жизнь в гармонии с природой, а не подчинение ее своей воле. Когда живешь на лодке, и море плещется у тебя за спиной, ты не пытаешься побороть природу, ты относишься к ней с уважением. Ты относишься к месту жительства как к элементу этой природы. — Он замолчал и отхлебнул вина. — Жизнь на лодке учит тебя полагаться на свои силы. Она учит тебя познавать те вещи, которые действительно имеют значение. Ты узнаешь, как жить без излишеств, как уметь пользоваться только самым необходимым. Такая жизнь сводится к самому главному — умению согреться, не намокнуть, прокормиться, выспаться. — Он сделал еще один глоток. — Сонни, дело в том, что морю наплевать на то, сколько выгодных договоров ты можешь заключить, сколько «порше» в твоем гараже или сколько сортов ароматического уксуса ты можешь использовать при приготовлении блюд. Жизнь на лодке, вдали от всего этого помогает понять смысл жизни. Понимаешь?

Я поцеловала Кулли в щеку и обняла его. Потом я посмотрела на усыпанное звездами небо.

— Понимаю, — ответила я, вслушиваясь в звуки бухты, в ее дыхание.

Мы посидели на палубе еще пару часов, а потом спустились вниз и приготовились лечь спать.

— Ты завтра работаешь? — спросила я.

— Скорее всего, да. По радио сказали, что день будет солнечным, а мне надо снять несколько фасадов.

— Черт. А я думала, что мы сможем отправиться в плавание. Тогда я попробую завтра найти работу. Если, конечно, кто-нибудь в этом городе согласится нанять меня.

— Дорогая, кто-нибудь обязательно возьмет тебя, — ласково сказал Кулли. — Потом, мистер Обермейер обязательно снимет с тебя обвинение в хранении наркотиков, а полиция отыщет убийцу Мелани. Все уладится, я в этом уверен.

— Непременно, Кулли. Непременно.


Мы залезли на койку и прижались друг к другу. Через несколько минут я поняла по тяжелому дыханию Кулли, что он вот-вот заснет. Я же, напротив, совершенно не хотела спать, а изнывала от желания заняться любовью.

— Кулли, ты спишь?

— Почти. А что?

— Помнишь, ты говорил на палубе, что жизнь на лодке сводится к самому главному?

— Ну?

— Помнишь, ты говорил, что самое главное — это уметь согреться, обсохнуть, накормить себя и поспать?

— Ну?

— А ты больше ничего не забыл?

— Понял. Иди ко мне.


На следующее утро мы встали рано и пошли принять душ в общественный туалет (титан на «Марлоу» уже работал, но Кулли сказал, что лучше приберечь его для плавания). Потом вернулись, выпили кофе и позавтракали. Я знала, что Кулли надо снять несколько домов до того, как солнце не войдет в зенит, поэтому поторопила его. Он и так потратил слишком много времени на меня и мои неприятности. Но он, похоже, не хотел уходить, невзирая на мои попытки вытолкать его на работу.

— Ты беспокоишься обо мне? — спросила я. — Со мной все в порядке.

— Знаю. — Он поцеловал меня. — Но я все время думаю о твоем вчерашнем разговоре с Бетани Даунз. Лучше бы ты не признавалась в том, что рукопись у тебя.

— Почему? Бетани никому не расскажет об этом. Она хочет, чтобы книга никогда не увидела свет. Если люди узнают, о чем в этой книге, репутации ее папочки будет нанесен такой урон, что его, наверное, могут даже арестовать.

— Как бы тебя не арестовали. Вот что меня волнует. Ты уверена, что Джулия не пойдет к Корзини? Он может использовать эту информацию, чтобы прищучить убийцу.

— Эй, парень! Ты сам говорил, что все будет хорошо. — Я обняла Кулли.

— Да, но давай все-таки уберем рукопись туда, где Корзини ни за что не найдет ее, даже если устроит обыск.

— Хорошо, но куда?

— Я как раз об этом думаю.

Кулли начал расхаживать взад-вперед по каюте.

— Ты говорил, что перестроил шхуну с носа до кормы, — сказала я. — Ты должен знать здесь каждую щелку. Может, где-то есть тайник?

Обдумывая мой вопрос, он запустил руку в бороду.

— Вообще-то есть, — наконец сказал он. — Когда я менял обшивку, то обнаружил большой тайник за стенкой, на которой подвешены койки. Над ним находится люк для якоря.

— Так, не говори, я хочу догадаться сама. У тебя тогда возникло предчувствие, что однажды на борту шхуны окажется пропавшая рукопись, которую ты там спрячешь от полиции.

— Нет, просто большинство моряков любит устраивать тайники на лодках, особенно когда плавают за границу. Это очень удобно для хранения ценных вещей.

— Потрясающе. А этот тайник достаточно большой, чтобы туда поместилась рукопись?

— Вроде да. Принеси рукопись, а я подготовлю все остальное.

Я достала рукопись из сумки и принесла ее в каюту. Кулли снимал с койки матрасы.

— Лучше завернуть ее во что-нибудь, чтобы она не намокла, — сказал он и влез в небольшое углубление за койкой.

Я пошла на камбуз и нашла там большой пластиковый пакет для мусора. Потом я вернулась в каюту, положила рукопись в пакет и для верности залепила его скотчем.

— Отлично. Теперь давай его сюда, — сказал Кулли.

Я протянула сверток Кулли, который убрал его в тайник.

— Миссия окончена, — гордо возвестил он через несколько секунд.

— Думаешь, Корзини и его ребята не станут искать там? — спросила я.

— Они не узнают об этом месте. А если и узнают, то им придется выбрать оттуда две сотни футов грязной якорной цепи, чтобы найти рукопись.

Мы оба вздохнули с облегчением.

— Теперь тебе стало легче? — спросила я, после того, как Кулли положил матрасы на койку и пошел на камбуз допить свой кофе.

— Немного.

— Хорошо. Теперь иди. У меня сегодня очень плотный день, — сказала я, держа в руках раздел объявлений «Коммьюнити Таймс».

— Иду, иду, — улыбнулся он. — Добей их всех.

— Я вздрогнула.

— Зачем ты так сказал? Я же подозреваюсь в убийстве.

— Прости. Тогда: покажи им, где раки зимуют.

— Вот это лучше. Намного лучше.


В час дня я сидела около телефона Кулли, ела бутерброд с тунцом и пыталась переварить тот факт, что все четыре места, в которые я позвонила, оказались уже занятыми. Вдруг я услышала шаги по палубе, за которыми раздался стук в дверь.

— Кто там? — крикнула я.

— Детектив Джозеф Корзини, отделение полиции Лэйтона. Откройте.

Я чуть не подавилась своим бутербродом. О, Господи. Наверное, Кулли был прав. Наверное, Бетани позвонила Корзини и сказала, что рукопись у меня, и он пришел забрать ее. Я взглянула на тайник под отделением для якорной цепи и облегченно вздохнула. Хорошо, что рукопись надежно спрятана там. Нет рукописи — нет доказательств.

Я открыла дверь. Корзини был не один. С ним пришел и детектив Майклз.

— В чем дело, ребята? — спросила я, стараясь не выдать голосом своего волнения.

— Вот, — сказал детектив Корзини и вручил мне какой-то официальный документ на четырех страницах.

Я просмотрела первую страницу и охнула.

— Это же ордер на мой арест, — закричала я. — Но за что? На шхуне нет никакого кокаина. Можете проверить холодильник.

— Прочитайте последний параграф, — сказал детектив Майклз, чье лицо расплылось в самодовольной улыбке.

Я перевернула последнюю страницу и зачитала этот параграф. «На основании вышеизложенных фактов и обстоятельств, — гласил параграф, выдан ордер на арест Элисон Ваксман Кофф, проживающей по адресу Вудлэнд Вей, 33, Лэйтон, штат Коннектикут, по подозрению в описанном выше убийстве на основании статей 53а−54а Уголовного кодекса штата Коннектикут». Убийство!

— Элисон Кофф, у вас есть право хранить молчание… — Начал детектив Майклз, снимая с пояса наручники и надевая их на мои запястья.

— Подождите, — закричала я. Майклз продолжал зачитывать мне мои права. — Вы не можете арестовать меня за убийство Мелани. Я не убивала ее! Я вообще никого не убивала! Кто-нибудь, помогите мне!

— Мы можем арестовать вас. Мы вас уже арестовали, — сказал детектив Корзини. — В соответствии с этим документом. Он подписан судьей, видите? — И он помахал ордером у меня перед лицом.

— На каком основании? Из-за моих отпечатков на книге? Кокаина в холодильнике? Этого недостаточно, чтобы…

— Одна птичка принесла нам на хвосте, что вы украли рукопись, над которой работала мисс Молоуни, — сказал детектив Корзини. — Украли прямо с места преступления, а, мисс Кофф?

Бетани. Кулли был прав.

— Наш информатор заявил, что видел рукопись у вас, мисс Кофф, — пояснил детектив Майклз. — Информатор также сказал, что вы ее где-то прячете. Через некоторое время мы узнаем, где именно.

— Это ложь. — Ну, во всяком случае, ложью было то, что Бетани якобы видела у меня рукопись.

— Пусть решает судья, — сказал детектив Корзини. — Но я гарантирую, что он будет держаться нашей точки зрения. — Он начал полировать ногти о брючину. — Это сообщение о рукописи окончательно повесило убийство на вас.

— Но, говорю вам, я невиновна. Я не делала этого.

— Если вы невиновны, то зачем украли рукопись?

— У меня кончились все книги, чтобы почитать перед сном, — ответила я.

— Опять вы со своими шуточками, — сказал детектив Майклз.

— Ей больше не придется шутить, — сказал Корзини, приглаживая волосы. — Не так ли, мисс Кофф?

Я показала ему язык. Я бы лучше показала ему средний палец, но мои руки были за спиной и в наручниках.

— Зря, зря вы украли рукопись, — сказал детектив Корзини. — Очень плохо, что вы убили вашу хозяйку, которая узнала о вашем пристрастии к наркотикам. Но красть ее книгу, чтобы вымогать деньги у такой уважаемой, честной и трудолюбивой семьи, какой является семья Даунз? Ай-яй-яй. Как вам не стыдно!

— Семья Даунз? Уважаемая? Перестаньте, а то я сейчас сблюю. — Я стала изображать звуки отрыжки. — И что там насчет вымогательства? Я не вымогала деньги ни у Даунзов, ни у кого-либо еще. Корзини, о чем вы говорите?

— Наш информатор сообщил, что в книге содержатся различные мерзости о сенаторе Даунзе, — ответил детектив Корзини. — Информатор сказал, что вы занялись шантажом. Шантаж — это очень плохо. Не так ли, мисс Кофф?

— Дайте-ка я переварю все это. Сначала вы обвинили меня в хранении наркотиков, потом — в убийстве. Теперь вы обвиняете меня в шантаже. Что будет следующим пунктом? Издевательство над детьми?

— Да? — спросил детектив Корзини. — А что, у вас есть в чем покаяться?

— Нет! — Неожиданно я вспомнила о миссис Силверберг. Судя по тому, как пошли мои дела, я совсем не удивлюсь, если она явится к Корзини и расскажет ему, что я вылила лимонад на головы ее дочерей. — Я больше не скажу ни слова без моего адвоката. Мне ведь можно позвонить адвокату, не так ли?

— Мисс Кофф, да вы уже выучили процедуру, — сказал он. — Скоро станете завсегдатаем в полицейском участке. Вы сможете позвонить адвокату, когда мы приедем в участок. Поехали.

Глава 22

В четыре часа пополудни я уже сидела в своей старой камере в полицейском участке. Она была теперь для меня как второй дом. Нет, конечно, этот дом не мог похвастать всеми теми удобствами, что были в Маплбарк, но, по крайней мере, его не могли отобрать у меня за неуплату по закладной.

— Привет, привет. Посмотрите-ка, кто тут у нас, — сказала офицер Зенк, просовывая поднос с едой в окошечко.

— Добрый день, — сказала я, пытаясь выразить свое дружелюбие. Офицер Зенк была неплохим источником информации во время моего предыдущего заключения. И теперь я снова очень рассчитывала на ее общительность. — Не возражаете, если я спрошу: что это, поздний обед или ранний ужин? — Судя по еде на подносе — тоненький ломтик говядины на тосте, картофельное пюре и малиновое желе из пакетика — это могло быть и то, и то.

— Это ужин. Приятного аппетита.

— Спасибо, но я, вероятно, не буду есть. — Я не считала такое дерьмо едой. Кроме того, я съела бутерброд с тунцом всего четыре часа назад. От возбуждения он совсем не переварился.

— Я встретила наверху вашего приятеля, — сказала она.

— Кулли? — Я оставила сообщение на его автоответчике, в котором объяснила, что произошло.

— Я не слышала, как его зовут. Он разговаривал с вашим адвокатом.

— Мистером Обермейером. Вы не знаете, он еще не ушел?

— Ваш адвокат или ваш приятель?

— Адвокат.

— Нет. Я слышала, как он ругался с Корзини.

— Из-за чего?

— Ваш адвокат кричал, что вас арестовали неправильно, что у Корзини нет против вас доказательств кражи рукописи мисс Молоуни, что полицейские больше верят своему информатору, а не вам, что они верят слухам, что у них уже сорок лет не было расследования убийства, поэтому они делают все так медленно, что это вызывает беспокойство.

— Ого. Я же говорила вам, что он хороший адвокат.

— Если он так хорош, то пусть опять добьется снижения суммы залога.

— Почему? Сколько назначат на этот раз?

— Они поговаривают о полумиллионе долларов.

— Вы серьезно? В прошлый раз было только пятьдесят тысяч.

— В прошлый раз дело касалось наркотиков. А на этот раз вас обвиняют в убийстве. Большая разница.

Бутерброд с тунцом едва не выпрыгнул из меня. Мне захотелось, чтобы мистер Обермейер оказался поблизости. Я бы попросила у него желудочную таблетку.

— Офицер Зенк, я этого не делала. Я не убивала Мелани Молоуни. Честно, я не делала этого.

— Корзини думает на вас, — сказала она. — Он говорит, что теперь дело можно считать закрытым. У него есть мотив — ваша хозяйка застала вас за принятием наркотиков на работе. У него есть улики — ваши отпечатки пальцев на орудии убийства, плюс вы имели свободный доступ в дом убитой как ее горничная. А теперь еще он получил известие о том, что вы украли рукопись с места преступления.

— Это невероятно, — сказала я, качая головой. — Я абсолютно ни в чем не виновата.

— Не мне вас судить, — сказала офицер Зенк. — Но, будь я на вашем месте, я бы заставила своего адвоката скостить срок.

— Срок?

— Да, надо сделать чистосердечное признание. Это делается так: они предъявляют вам обвинение в убийстве, а вы признаете себя виновной.

— Но зачем мне делать это? Я никого не убивала.

— Дорогая, вы знаете, сколько предусматривается за убийство в кодексе штата Коннектикут?

— Нет, — осторожно ответила я.

— От двадцати пяти лет до пожизненного заключения. Как я уже сказала, на вашем месте я бы сделала чистосердечное признание, особенно если не хочется есть такую еду до конца своих дней.


Когда офицер Зенк ушла, я принялась расхаживать взад-вперед по камере, дрожа от страха перед предстоящим назначением моего залога, которое должно было состояться завтра утром. Совершенно очевидно, что я никогда не смогу внести полмиллиона долларов. И моя мама тоже не сможет.

После того как моя паника немного улеглась, я села на кровать и принялась размышлять о своем будущем. А если мистер Обермейер не сможет убедить судью уменьшить сумму залога? И не сможет убедить суд в моей невиновности в отношении убийства Мелани? Вдруг меня признают виновной и отправят отбывать пожизненное заключение в тюрьме штата?

Я решила, что созерцание моего будущего слишком ужасно, поэтому перешла на прошлое. Интересно, думала я, неужели Господь наказывает меня за мои меха, мой «порше», мой огромный дом? Может, мы все подверглись наказанию? И крушение фондовой биржи было знаком Всевышнего, намекающего на то, что мы зажрались? Может, экономический спад был своеобразной взбучкой, которую нам устроил Господь?

Я положила голову на руки и заплакала. Господи, пожалуйста, помоги мне, молилась я. Клянусь, я навсегда откажусь от мотовства и обжорства. Я не буду завидовать моему соседу, у которого дом с бассейном, теннисным кортом и искусственными ландшафтами. Я никогда больше не буду обращать внимания на слова «Товары по каталогу». Я больше никогда не буду покупать товары по телевизору, не важно, сколько кинозвезд будут их рекламировать. Я раскаюсь, Господи. Я клянусь, что раскаюсь.


— Проснись и пой, — сказала офицер Зенк, просовывая поднос с завтраком в мою камеру на следующее утро. На подносе были: кофе, пережаренный тост и одна вафелька, которая была такой плоской и безжизненной, словно ее переехал грузовик.

— Спасибо, офицер, — произнесла я слабым от недосыпания голосом. — Но я не голодна. Предстоящее слушание о залоге не добавляет мне аппетита. — Я отправила завтрак обратно в окошко.

— Так вы не слышали? — сказала она.

— Не слышала чего?

— Говорят, что судья разорвет обвинение в убийстве на мелкие кусочки. Этим делом занялся лейтенант Грэйвз.

— Мое обвинение в убийстве?

— Вот именно.

— А кто такой лейтенант Грэйвз?

— Большая шишка. Начальник Корзини. Он ругался на чем свет стоит, когда узнал, как Корзини и Майклз провели расследование.

— Подождите минуту, офицер Зенк. Рита. Можно, я буду называть вас Рита?

— Думаю, что можно.

— Хорошо, Рита. Давайте начнем с начала. Почему судья разорвет мое обвинение на мелкие кусочки и почему лейтенант Грейвз так рассердился на Корзини и Майклза?

— Потому, что они облажались. Они не сделали экспресс-анализ того белого порошка, что был обнаружен на письменном столе жертвы.

— Вы говорите о кокаине?

— Да.

— А что такое «экспресс-анализ»?

— У криминалистов есть такие маленькие ампулки с химическим веществом, — начала объяснять Рита. — Когда на месте преступления находят белый порошок и хотят проверить, не кокаин ли это, то берут немного этого порошка, насыпают в пробирку и разбивают туда ампулу. Потом все это хорошенько встряхивают. Если тестируемое вещество — кокаин, то содержимое пробирки окрашивается в красный цвет. Тогда остальной порошок отсылают на анализ в лабораторию для подтверждения результатов экспресс-анализа.

— Только если будет красный цвет, правильно?

— Именно. А детектив Корзини не сделал экспресс-анализа того вещества, которое было на столе у мисс Молоуни. Не сделал этого и Майклз. Они проверили порошок из вашего холодильника, но не проверили тот, что был на месте убийства. И они за это получили по первое число.

— Не сомневаюсь. — Но я до сих пор не понимала, каким образом некомпетентность полицейских из Лэйтонского отделени