Book: Ничего кроме правды



Ничего кроме правды

Dieter Bohlen — «Nichts als die wahrheit»

Дитер Болен — «Ничего кроме правды»

Intro или: для чего я пишу эту книгу

Дорогие читатели книги Болена!

Меня снова и снова спрашивают:

1) Дорогой Дитер, как заработать так много денег?

2) Дорогой Дитер, как покорить сердца стольких женщин?

3) Дорогой Дитер, как получить столько машин?

4) Дорогой Дитер, как тебе удаётся всё время быть в центре внимания?

Кажется, пришло время отвечать. Ответ на первые три вопроса: талант + работать + работать + работать + работать — и когда–нибудь деньжата заведутся. Ну и: полно денежек, полно женщин, полно машин. Теперь к пункту 4: попасть в СМИ не так просто, как это представляет себе малышка Эрна. Не нужно сидеть целый день дома, выдумывая какие–нибудь комичные истории, чтобы потом был повод позвонить в газету. Истории рассказывает сама жизнь. Человек без каких–либо интересных особенностей никогда не попадёт в СМИ (если только не спит с владельцем телеканала). Идеальный профиль, как у бриджстоунских шин — или его даёт бог, или его вообще нет. Я имею в виду: никто же не скажет, о чём он думает? Все мы чертовски чего–то боимся. Вот главная идея этой книги: освободи свой разум! Думай по–разному! Будь разным!

И вот еще, что было в какой–то степени поводом для написания этой автобиографии: куча денег (о чём упоминалось в пункте 1). Я хочу обернуть оружие моих противников против них самих. Они успели заработать кучу денег, оболгав меня, а теперь я собираю деньги в пользу правды. Я здесь, целуйте меня все скорей!

Ваш Дитер

1 ГЛАВА

Маленький Дитер или как я научился любить

Я могу сказать, что если другие рождаются с золотой ложкой во рту, то мне от предков достались навозные вилы и доильный аппарат. Бабушка и дедушка Болены были фермеры, проведшие свою жизнь возле коров и свиней на одном из каналов Восточной Фризии. Кроме свиней и коров у них было 11 детей. К счастью для меня отец оказался настоящим упрямцем, он непременно хотел получить школьный аттестат. Если бы не он, прыгать бы мне сейчас в резиновых сапогах по плотине или тискать коровье вымя. Или стал бы таким, как Отто Валькс, тоже облом.

Самый важный человек, самая большая любовь моей жизни — мамина мама, моя бабушка Мария. Я стал тем, кем стал, только благодаря ей. Она была неповторима. То, что я внук этой женщины, с раннего детства дало мне ощущение моей собственной неповторимости. Именно она взрастила во мне стремление следовать за своими мечтами. Что я ещё мог бы о ней рассказать? Бабушка Мария была домохозяйкой в Кёнигсберге, сегодняшнем Калининграде и бежала после войны с дедушкой Вильямом, кондитером, пятью детьми и сложным рецептом сладкого земляничного торта в местечко поблизости от Ольденбурга. Дедушка умер рано, от рака печени. Бабушка Мария оказалась смелой женщиной, она вязала спицами и крючком, готовила утра до вечера. Она лучше всех на этой планете умела готовить кролика, нашпигованного зубчиками чеснока так, что он становился похож на ежа. Когда малыш Дитер становился на год старше, он уговаривал воткнуть праздничные свечи не в торт, а в кролика, бабушкин подарок. Для меня она была самой прекрасной женщиной на свете. Бабушка никогда не стригла волосы, помню, как она укладывала косу на затылке «баранчиком». Именно от неё я получил чувство слуха, необходимое тому, кто хочет стать композитором. «Прежде чем добиться успеха, даже святому пришлось попотеть», " Будь всегда честным». Её слова — вот мои моральные ценности, мой Новый Завет не от Христа, а от бабушки.

Если она получала какой–нибудь подарок, что случалось в нашей семье два раза в пять лет, то тотчас же прятала это в комод, «на чёрный день», как она говорила. С раннего детства я веду себя точно так же: костюмы — в шкаф, ценности — в сейф. А позднее, когда вынимаю всё это, мне зачастую приходится признавать: «Это теперь практически никуда не годится». К примеру, в моём сейфе уже несколько лет лежат часы от Картье, камни 18 карат, куча золотых прибамбасов. В принципе, их всё ещё можно было бы надеть, но тогда я стал бы похож на дельца с Юга, и мне пришлось бы выслушивать что–то вроде: «Слушай, ты, старомодно одетый недоумок».

У бабушки была русская душа: земная, грустная, меланхоличная. Все эти минорные ноты в моей музыке — от неё. «Иди по пути, что тебе предначертан…» — пела она своим чуть дрожащим голосом с восточно–прусским акцентом, который так приятно рокочет и от которого в животе делается так спокойно и приятно. Этот голос до сих пор звучит у меня в ушах. Или то, как она ругалась: «Du Lorrrrrbass», «Du, fetterrrr Borcher!», что на восточно–прусском означало «Ах ты болван» или «Ах ты злодей» — такими словами она награждала меня, своего внука. Перед концертом в Данциге я дал просившей милостыню нищенке 1000 марок, только потому, что она напомнила мне о бабушке. Когда бабушка несколько лет назад умерла, я стоял у её гроба, и мне казалось, что половину меня хоронят вместе с ней. Если бы я мог, как Е. Т. позвонить на небеса, где она, несомненно, жарит кролика для Господа Бога, я бы сказал ей: " Бабушка, я люблю тебя, и не проходит ни дня, когда бы я не думал о тебе». Собственно, на этом месте я хотел вклеить в книгу бумажный носовой платок, но в издательстве мне не разрешили это сделать.

Вторая после бабушки женщина на этом свете для меня — это моя мама Эдит. Нежная, как бисквит, и ей ужасно стыдно, если я по телевидению произношу слово «клёвый». А на следующий день в парикмахерской она пристально смотрит в зеркало, чтобы ни с кем не заговаривать об этом. «Мой мальчик, мы не для этого отправляли тебя учиться» — говорит мне она. Мама выглядит как Дагмар Бергхофф, только ещё милее, как мне кажется. Она очень изящна, её так и хочется покормить печеньем, она весит очень мало и пробуждает в любом мужчине инстинкт защитника. Один из журналистов как–то подписал под нашей фотографией: «Тот, что с морщинами на лице — это сын».

Ах да, морщины! Только солнце виновато в этом: с тех пор, как мне исполнилось 18, оно постоянно оставляет на моём лице такие следы. И во всём остальном я унаследовал гены Ганса Болена. Опасаюсь, что наша семья породнилась когда–то с бассетами. Но это такой пустяк! Может быть, отец и не выглядит, как фотомодель, но он чрезвычайно обаятелен. Раньше женщины пачками падали перед ним, и малышка Эдит — не исключение. Мои родители — Ганс 25 лет и Эдит 18 лет — лишь однажды назначили друг другу свидание, чтобы просто поесть мороженого, но уже тогда мама была моей мамой. Они поженились, потому что в те времена нельзя было обзаводиться детьми, не обзаведясь свидетельством о браке.

Когда я рождался, мама всё время кричала: «Я сейчас лопну!», должно быть, она чувствовала себя так, будто рожала целый дом с гаражом и палисадником, у неё от этого даже глаза красными стали. У меня уже тогда было то, чем я и по сей день отличаюсь от других людей: половина арбуза на плечах. Не прошло и двух лет, как появился на свет мой брат Уве. И тогда отец оставил должность чиновника в службе дорожного строительства «Aurich» и создал собственную дорожно–строительную фирму «Ганс Болен — подземное строительство ООО Ольденбурга». Деньги на покупку первых машин и приборов он выклянчивал у всевозможных знакомых. Вечерами за ужином речь заходила только о ценах, тачках, бетономешалках, катках, гусеничных тракторах и экскаваторах. Одновременно отец копал ложкой в тарелке с картофелем, яичницей и картофельными оладьями, жаренными в масле которых бабушка Мария накладывала ему больше, чем остальным. Прежде чем все остальные успевали рассесться по местам, его тарелка была уже пуста. Заказов не было, мама пошла работать в бюро к отцу, она жила в постоянной истерике, которая особенно усиливалась, когда приходили поставщики цемента и сообщали о повышении цен на 1,5 пфеннига. Она торговалась так, будто речь шла о её жизни, и пыталась скопить хоть немного деньжат, в то время как отец, к её сожалению, часто мыслил совсем не как бизнесмен. Если она убеждала его: «Ганс, ты должен уволить этого рабочего, он проболел 8 недель, и, кроме того, он пьёт, как сапожник», то работяге нужно было лишь поприставать к отцу с просьбами и выдавить из себя несколько слезинок, и отец таял от сочувствия. Вообще–то, это качество передалось от него мне, я веду себя точно так же — смягчаюсь, когда люди плачут. Мой отец, думаю, сжалился бы даже над вредителями вроде землероек, лесных и полевых мышей, если бы они заплакали.

Мама изнывала от работы и перенапряжения. Я всё время старался показать ей, как сильно её люблю. Перед нашим домом бабушка разбила несколько клумб, на которых росли белые и голубые цветы мать–и–мачехи. Когда мне было два года, я вырвал все цветы, потому что от бабушки узнал сказку о Белоснежке, а я не хотел, чтобы у меня была злая мачеха. В день матери в 1959 г, мне тогда исполнилось пять, я придумал, как доказать свою любовь: я решил взять на себя часть маминой работы и полностью вымыть наш дом — столовую, кухню и ванную. После проделанной работы я установил, что всё сверкает не так, как мне хотелось бы. Тогда я направился к холодильнику, вынул весь имевшийся запас маргарина и при помощи этого средства попытался навести зеркальный блеск. Мама только руками всплеснула и снова раскричалась, вследствие чего я уже в этом нежном возрасте решил, что в будущем моя деятельность на кухне будет сведена к минимуму. Несмотря на то, что взрослые вкалывали, денег дома было в обрез, а если не в обрез, то вообще не было. Как–то вечером родители решили пойти в кино, но у них не было денег на два билета. В моей комнате на полке стояла светло–голубая шкатулка, в которую мне что–нибудь подкидывали дядя Гюнтер и тётя Марианна, когда приходили в гости. Чтобы позволить себе провести хороший вечер, отец вошёл в мою комнату и разбил копилку, пока я спал.

В другой раз я захотел получить замечательные краски с кучей оттенков, с коробкой в форме аэроплана и специальным ящичком для кистей. Все в моём классе, как мне казалось, обладали этими великолепными красками фирмы «Пеликан», но малышу Дитеру пришлось довольствоваться дешёвой подделкой из Тайваня. Театральные выступления в школе были ужаснее всего. Я так хотел быть главным героем, чтобы все мне завидовали. «Вот тебе купальное полотенце, накинешь на плечи и станешь принцем.» — говорила мама. На этом инцидент был, по её мнению, исчерпан.

Я помню, как будто это было вчера, тот первый и последний раз, когда я пошёл с отцом в бассейн. Самыми ужасными я считал тогда две вещи: мои отвратительного вида плавки в зелёную и чёрную клетку и необходимость раздеваться на виду у других. «Можно я пойду туда?» — спрашивал я отца и указывал на отдельную кабинку, вход в которую стоил 20 пфеннигов. Но отец только сказал: «Пошли» и потащил меня в общую мужскую раздевалку, которая была бесплатна. Я стоял нагишом среди толстопузых мужиков. Быстро вытащил из сумки свои плавки и надел, мне было ужасно стыдно, казалось, все за мной подглядывают. Так я и рос, экономя на всём, вечно подсчитывая гроши. И когда мой отец неожиданно подарил 300 плиток газобетона для школьных мастерских, чтобы мы выпиливали сердечки и рыбок: «Мастерите, ребята!», у меня возникло подозрение, что он делал этот щедрый подарок, дабы его сыночек стал учиться хотя бы на тройки.

Но на моё детство наложила свой отпечаток не только вечная нехватка денег, но также и рассказы отца. Когда он описывал свою суровую юность, что случалось частенько, я буквально чувствовал во рту привкус рубашек, протёршихся на плечах, и пот ног: «Я должен был каждое утро топать до гимназии 15 километров пешком, Дитер» — назидательно говорил он — «в жару и холод я должен был идти туда!» И так дальше до бесконечности, как все были против него. Как ему приходилось пробивать себе дорогу. И все его речи заканчивались одинаково: «Ты даже не знаешь, как тебе повезло, Дитер!» А потом следовал сценарий фильма ужасов: «Если ты не поднажмёшь с учёбой в школе, то станешь работать мусорщиком и умрёшь от голода в сточной канаве.» Мне становилось очень страшно, ведь я был так мал тогда.

Страх стал моим постоянным спутником, стресс и страх моих родителей передались и мне. На рождество ситуация в нашей семье обострялась самым драматическим образом, в Ольденбурге действовало Чрезвычайное Положение. Отец подбивал годовой баланс в своём офисе, что располагался в пристройке, сразу за гостиной, и когда выяснялось, что и этот год прибыли не принёс, отец обещал застрелиться. (Причём едва ли у него были деньги на пистолет, максимум, на билет до ближайшего моста) «Я так и эдак не могу прокормить вас! Будет лучше, если я покончу с собой!» — злился он. Моя мать приходила в ужас: «Но Ганс, как ты можешь так говорить!» — и каждый раз быстренько ставила на стол блюдо с гусем. Но для меня слова отца имели огромное значение. Можно так сказать: если другие дети находили под ёлкой свои подарки, то я получал лишь свой «психологический пакетик» с надписью: «Денег нет». Я уверен, даже если я стану мульти–мульти–мульти–миллионером, меня всё равно будет гнать вперёд страх, что я накопил недостаточно денег.

Никакой свободы дома, вне его стен тоже никакой. С другими детьми с моей улицы я находился в состоянии перманентной войны. Потому что хотя денег и не хватало, и мать не знала, чем оплатить счета за гравий и песок, мой отец, старый аферист, позволил себе купить Мерседес 180 D. Машина послужила причиной того, что у матери чуть не случился приступ, и она перестала разговаривать с отцом. В тот же час товарищи отвергли меня, вспыхнула всеобщая зависть: «Эй, Болен, иди сюда, хочешь, мы тебя поколотим!» Я сразу стал нелюбим. Их излюбленным занятием стало поджидать меня после школы у кювета. И если им удавалось меня поймать, мне приходилось выдумывать всё новые способы, как отвести от себя опасность: «Слушайте, " — заманивал я — «дайте мне дойти до дому, и я принесу вам огрооомную. Плитку шоколада!» Вот так с раннего детства развивалось моё творческое мышление. Придя домой, я, конечно же, не доставал никаких сладостей, а просто высылал на улицу свою бабушку с веником. Я ухмылялся победоносно, стоя за живой стеной и наблюдая, как она грозит моим мучителям взбучкой. И в то же время у меня на душе делалось тревожно за следующий раз, когда им снова удастся поймать меня.

Переезд в Эверстен, пригород Ольденбурга, стал моим спасением, мне тогда исполнилось 10 лет. К тому времени мой отец забетонировал такое количество автодорог, вычерпал столько рудников и канализационных труб, что мы могли позволить себе приобрести собственный дом в любом понравившемся месте. «Не халтурить, а вкалывать!» — всё, что мой отец делал, он делал правильно: нас ждала не абы какая вилла семьи Болен, а огромная двухэтажная коробка из голубого клинкера с отвратительной плоской крышей. Причём такие коробки с плоской крышей пользовались тогда бешеным спросом.

У отца к тому времени появилась целая армия из двухсот рабочих, которых он передвигал туда и сюда между большими стройками. Я бывал ужасно горд, когда мы на его Мерседесе крутились по стройкам. Он открывал окно и громко кричал: «А ну, ещё разок, ребята!» Это мне ужасно нравилось — мой отец, мой живой памятник! Я хотел, когда вырасту, тоже открывать окно и раздавать указания.

Мне это показалось неплохой идеей, подражать в школе поведению отца. Но это доставило мне не много радости. Я помню, как снова и снова пытался стать классным старостой. Но когда по окончании голосования считали бумажки с голосами, ниже моего имени на доске красовалась только меловая черта, так что я знал: «Эй, да здесь единственный, кто тебя выбирает — это ты сам.» Вид этой черты потрясал меня. Мысленно я видел себя предводителем, своего рода главарём банды, и я не мог понять, почему другие меня отшивают.

А потом мне повстречалась судьба в образе отвратительного прыщавого типа, малыш Боленский как раз перешёл во второй класс гимназии. А тот тип выглядел в высшей степени непривлекательно, но что он хорошо умел, так это играть на гитаре. И сразу все девчонки и все парни из моего класса заворожено усаживались вокруг него, когда он играл «I Wanna Hold Your Hand» Beatles. Все восторженно восклицали «Ууу!» и «Ах!», он сразу делался клёвым, пользовался успехом. Все хотели знаться с ним. А до меня дошло: «Секундочку, ах, так вот как добиться популярности!»

Я сразу же помчался к отцу. День за днём — я прожужжал ему все уши одной и той же фразой: «Слууушай, паааапа, я тоже хочу такую гитару!» Но мой старик. Конечно же, ответил: «Нет, никакой гитары! Учи уроки!» Но это не заставило меня отказаться от своей затеи. Я хотел, чтобы другие точно так же сидели вокруг меня, удивлялись и спрашивали: «Скажи, Дитер, как у тебя это получается?»

Решить проблему помог фермер из Эверстена, он жил пятьюстами метрами по улице выше нас. За 5 марок в день я ползал с проволочной корзиной на брюхе за трактором и собирал картофель, вырытый плугом из земли. С семьюдесятью марками в кармане и двумя кило родной земли под ногтями я побежал в «Меркурий», что около церкви, и купил свою мечту: маленькую походную гитару.



Гитара, это, конечно, здорово, теперь неплохо было бы научиться играть. У меня оставалось 10 марок, на которые я мог позволить себе взять урок игры на гитаре. Запоминающийся опыт: я же левша, а учитель упорно перебирал струны правой рукой. Это меня абсолютно сбило с толку, я ни черта не понял. Так мой первый урок стал в то же время и последним.

Если пчёлка сунет хоботок в цветочек

Здесь я хотел бы сказать кое–что по теме, которая меня и прежде занимала: секс и его объяснение. Когда я мучил бабушку вопросами: «Слушай, бабуля, а как я здесь, собственно, оказался?», её стандартным ответом было: «Тебя потерял ослик, когда бежал мимо нашего дома!» Неудовлетворительный ответ. Но я знал, как помочь себе: походы к фермеру и наблюдения за стойлом дали мне первое грубое представление.

А теперь я хотел узнать, как же это происходит у людей. К счастью, я знал, что девчонки с моей улицы были не менее любопытны, чем я сам. «Пойдёмте!» — сказал я своим товаркам — «Я тут кое–что устроил.» Все вместе мы прокрались за земляной вал стрельбища, которое находилось сразу за какой–то пивной. Спереди пировали взрослые, а позади мы, дети, играли в доктора. «Так, идёт доктор, вам нужно раздеться!» — просил я девчонок.

Конечно, однажды нас застукали несколько взрослых. Скажу только, что сегодня всё было бы совсем по–другому, зашёл бы глубокомысленный разговор на тему: «Можем мы вам помочь?» Но тогда прозвучало только: Ах вы, свиньи! Погодите, сейчас мы вас схватим, засранцы!» Я ужасно боялся, что кто–нибудь пойдёт к моим родителям и выдаст меня. Я знал, что мой отец не станет церемониться. Всю ночь я дрожал в моей комнатке под самой крышей, ждал звонка в дверь, вслушивался, ожидая рычания, разъярённых шагов, грохочущих по лестнице. Но ничего не произошло. И как только я понял, что наказания не последует, моя самоуверенность вернулась ко мне. В конце концов, решил я, это же нормально, если маленький мальчик хочет узнать, как выглядят девчонки ниже пояса, не так ли?

Следующий шаг — научиться целоваться. На нашей улице жила одна такая, её звали Неле, и выглядела она жутко: носила причёску «под пони», с чёлкой до носа, которая должна была скрыть, что Неле левым глазом могла заглянуть в правый карман своих брюк. Но это — ерунда. За две марки её можно было поцеловать. Деньги я «одолжил» в кошельке у мамы. Со всех ног помчался к этой Неле, но даже за деньги она не разрешила поцеловать её. И тем более языком, как я себе мысленно представлял. Она бормотала, что в этот день просто был слишком велик спрос. В конце концов, мне было дозволено поцеловать её, целых пять минут. Я помню, что на вкус это было как жевательная резинка.

Люлле

Я был готов! В 1967, когда мне было 13 лет, Люлле вошла в мою жизнь. Люлле звали, собственно, Лизель. Волосы она заплетала в косы, вот эта девчонка и стала моей первой подругой. Тискались мы всегда у неё дома, в отличие от моих её родители были очень толерантны. Кроме того, у Люлле была прекрасная работа — играть со мной в хит–парад: она должна была слушать песни, которые я сочинял. Дело в том, что у бойкота, который я объявил учителям музыки, были далеко идущие последствия — я не мог читать ноты. А раз так, то не мог и исполнять чужие композиции. Приходилось играть только свои собственные. Моя норма выпуска песенной продукции равнялась двум песням в день. Люлле должна была высказать своё мнение о них и присвоить им соответствующие места. Моими соперниками были «Dear. Mrs. Applebee» Девида Гаррика, «I'm a Believer» Манкис «All You Need Is Love» Битлз и «Goodnight My Love» Роя Блека.

Настал печальный день, когда Люлле исполнилось 15, она прогнала меня и быстренько забеременела от какого–то музыканта по имени Детлеф. Я никогда больше её не видел. После моего с ней прощания родители возносили к небу благодарственные молитвы. Точнее, молилась одна лишь бабушка, так как мои мама и папа были всё время слишком заняты.

Господин Энгельманн

Благодаря гитаре мои взаимоотношения с другими подростками были теперь просто супер, только вот взрослые не покорялись моему обаянию, и, прежде всего, мой классный руководитель — господин Энгельманн (фроляйн Ротенмейер в мужском варианте) — суперстрогий и суперязвительный, с лысиной и шармом на щеке. Наши с ним отношения окончательно пошли псу под хвост в тот самый день, когда я, наконец, сделался заводилой среди одноклассников: «Брось дверную рейку через перила, Дитер! Да тебе это слабо!» — подначивали они. Такие слова мне не нужно было повторять дважды. Именно в тот момент, когда эта штуковина перелетела через перила, наша биологичка поднималась по лестнице, планка едва не свалилась ей на голову, с резким грохотом упав всего в полуметре. Планка была усеяна тысячей маленьких обойных гвоздиков, так что нашей биологичке едва не пришлось освоить профессию факира.

Конечно же, она подумала, что это было умышленное покушение на неё. Через пять минут примчался старикашка Энгельманн и устроил допрос: «Кто это был?» Я не подумал ничего плохого, моя совесть была чиста, и я поднял руку: «Это был я.» Энгельманн подошёл ко мне, размахнулся и ударил со всей силы, слева и справа, бам, бам, бам, прямо по голове! Кровеносные сосуды в мозгу лопнули, из носу и из ушей хлынула кровь, я упал на пол, он ударил меня ногой и заорал: «Вон отсюда, Болен, вон, вон, вон!» Я помчался в туалет, отмотал туалетной бумаги, чтобы утереть сопли и заткнуть ноздри кусочками бумаги, так как кровь хлестала фонтаном. Я был совершенно ошеломлён, понимал, что снова что–то натворил. Но настоящая горячка началась, когда я пришёл домой! Энгельманн не поленился позвонить мне домой, и рассказать отцу, какой невоспитанный у него сын. «Иди сюда, дружочек» — говорил отец, держа в руке рожок для чистки обуви, и указывая им в направлении ванной комнаты. Отец обычно использовал ванную комнату для разговоров с глазу на глаз. Но в этот раз всё оказалось не так просто, нет, мне досталась месячная норма — многовато даже для такого трудного ребёнка, каким был я. И из этого трудного ребёнка должен был вырасти приличный человек — втолковывали мне если не через рецепторы мозга, то через рецепторы задницы. Моя мать смотрела на вещи так же, как и отец: если моё поведение слишком её доставало, она при необходимости хватала для разъяснения педагогической проблемы разливательную ложку. И тогда бесполезно было повторять: «Но мама, я только хотел…» — р-раз, и я получал по заднице.

С другой стороны, если от них что–то зависело, то я мог рассчитывать на моих родителей. Тогда они становились львами, защищающими своего детёныша. Подобное случилось в тот день, когда я занимался в школьном спортзале на кольцах. Я ударился головой и упал на мат. Совершенно оглушённый, я, тем не менее, быстро вскочил на ноги. Кровь хлынула из носа и из ушей. Изображение перед глазами расплывалось, и было частично скрыто за молочной пеленой. Ничего не соображая, я бесцельно побрёл, качаясь, к раздевалке, собрал свои шмотки и покинул школу, никто меня не остановил, и никто из учителей не обратил на меня никакого внимания. Потеряв ориентацию в пространстве, я неуверенно шатался по Ольденбургу, одежда наизнанку, все «молнии» расстёгнуты. И ни один прохожий не заговорил со мной и не удивился: «Эй, парень, скажи, что с тобой стряслось? Чем мы тебе можем помочь?» В этом было отчасти виновато время: тогда людей на улице просто не интересовало, текла ли у кого–то, как у меня, из носу кровь, и мог ли этот кто–то оценивать адекватно обстановку.

Шатаясь, я прошёл не то 6, не то 7 километров до дома и там рухнул на руки отцу прямо у входной двери. В бессознательном состоянии я был доставлен в окружную больницу Ольденбурга. Там мне поставили диагноз: «Перелом костей основания черепа и волосная трещина черепной коробки». И ещё там говорили избитые фразы, как то: «Герр и фрау Болен, надейтесь на то, что с вашим сыном всё будет в порядке.»

Должен сказать, что жизнью я обязан своему отцу. Он повернулся на каблуках и повёз меня в частную клинику. Теперь он ни на что не скупился. Восемь недель я пролежал в больнице, первые недели в абсолютной темноте. Меня мучили безумные головные боли, всё в голове шло кувырком. В голове стучало, когда я говорил. Мне осторожно пытались намекнуть, что это может продолжаться всю жизнь, но я не думал об этом. Зато все мои школьные друзья заходили на часок–другой навестить меня. Родители приносили мне мои любимые кексы с какао и осыпали меня подарками. Объедаловка, толкотня и почти праздничное веселье царили у моей постели, только об истинных причинах удара головой, о том, почему я вообще оказался в больнице, никто никогда не пытался узнать. И хотя все мои одноклассники были рядом, когда я упал, никто не хотел сознаваться, что видел что–то. Да и я сам не хочу ни о чём вспоминать.

Энрике

Когда мне исполнилось 15 лет, я обзавёлся шикарной гривой до плеч, с удовольствием потягивал после школы пивко, предпочитая всякому другому свежее Jever Export, охотнее всего торчал в полутёмном «Greta Green», излюбленном месте встреч всех школьников, где игрались современные хиты из чартов «Obla Di, Obla Da» Битлз и «Eloise» Барри Райена. Там я познакомился со своей самой большой любовью — с Энрике. Её отец был известным глазным врачом, она была воспитана на балете, белом рояле в гостиной, горничных и уроках латыни. У Энрике были чёрные волосы, карие глаза и гибкая фигурка. Эстефания Ольденбургская, мой любимый тип женщин. Мою семью родители Энрике называли " разбогатевшими нуворишами из пригорода». Энрике всё время давала мне понять, каким жутким типом она меня считала. Не то, чтобы я ей не нравился, нет, её от меня просто тошнило. Хотя внешне она держалась вежливо и на моё токование отвечала, что она «не уверена» и «не знает». Но она ни за что не хотела встречаться со мной. Мне не оставалось ничего другого, кроме как подкарауливать её в «Greta Green». На танцплощадке я всё время вертелся перед ней с литаврами — косил под Элвиса. Это был беспроигрышный метод, смягчавший сердца девчонок, но Энрике игнорировала меня, болтала со своими подругами, флиртовала с другими парнями.

Но, как утверждала, моя бабушка «Вода камень точит». Так случилось и с Энрике. Каждый вечер, как по будильнику, я подходил к ней и говорил, как здорово она выглядит. Что я весь день думал о ней. Что она женщина всей моей жизни. Я говорил чистую правду, насколько такое вообще возможно. Я думаю, Энрике чувствовала это. После трёх месяцев тяжких трудов я был услышан ею.

Она была моей принцессой. Это была противоположность, которая меня притягивала: она, ходившая каждую неделю в оперу и в театр, такая чистая и в свои 13 лет, конечно же, всё ещё девственница. Она сидела всегда с прямой спиной, грациозная, как русалка. У неё дома всегда пахло свечами, тогда как у меня дома свечи горели лишь на Рождество. Для чего же иначе электричество? Энрике была женщиной, которой я мечтал обладать, моей богиней, превосходство которой я осознавал. Только в одном я чувствовал себя лучше её: когда я убирал ноты, она не могла сыграть даже «Маленького Ганса». «Послушай» — говорил я ей — «Ты пять лет училась играть на пианино и не можешь сыграть без нот вообще ничего, где же твоё творческое начало?» Тогда она смотрела на меня обиженно и плакала.

Через полгода я познакомился с её родителями: мы сидели вместе за столом — Энрике, ее отец, мать, четверо сестёр. Её отец вдруг наклонился ко мне и шепнул: «Дитер, мне нужно поговорить с тобой с глазу на глаз». А я спросил: «Да, в чём дело?» А он: «Надеюсь, ты меня правильно понимаешь, моей дочери только 14 лет…» Он говорил немного напыщенно и туманно, так что я ему ответил: «Да, если Вы имеете в виду, что я не должен спать с Вашей дочерью — так это я давно уже сделал!» На что её папочка легонько размахнулся и влепил мне такую затрещину, что я растянулся около стола. До конца моих дней мне было запрещено приходить домой к Энрике.

Таким я был и прежде: взрослые ненавидели меня хронически. И я заметил, какое это иногда щекотливое дело — говорить правду. По–видимому, существуют различные виды правды — такая, которую можно произнести вслух, и такая, которую лучше утаить. Я по сей день так и не понял, какая из них какая.

С той поры Энрике и я начали встречаться тайком. Я любил её неистово и был хронически ревнив. Было время, когда я дни напролёт просиживал на дереве перед её домом и наблюдал в бинокль, кто заходил и выходил оттуда. Она рассказывала мне, что собирается делать домашние задания с девочками и ещё какими–то типами, а я хотел удостовериться, что она меня не обманула. Я приходил после полудня и бесконечно долго сидел на этом дерьмовом дереве.

Ночью Энрике вылезала через окно своей комнаты и — топ–топ — бежала 7 километров ко мне, а затем бросала камушек в окно моей комнаты. Я впускал её, мы прокатывались круг (или два круга). Рано утром в 3 часа — топ–топ–топ — она бежала 7 километров до дома. Мои родители узнали об этом, когда я, несмотря на летевшие в окно камни, проспал приход Энрике. Единственным человеком, которого разбудил этот шум, был мой отец: он посадил Энрике в свой «Мерседес» и, ни слова не говоря, отвёз её домой. Даже меня не разбудил. Что касалось историй с женщинами, я мог рассчитывать на отца: «Мы, мужчины, должны поддерживать друг друга.»

Потом пришла осень, глупое дерево потеряло все свои листья, и я решил перенести слежку за Энрике на весну. Кроме того, меня ждала моя музыка. С тех пор, как я впервые взял в руки гитару и стал первым в хит–парадах Люлле, я был помешан на мечте сделаться музыкантом. Я приходил из школы, швырял ранец под кровать, сочинял музыку, отбивал такт на гитаре, пока не приходили мои товарищи: ещё одна гитара, бас, ударные. Тогда, в душной тёмной котельной в подвале моего дома всё и начиналось, ещё не идеально, но начало было положено. Здесь, в нашей темнице, мы мечтали о ярко освещенных стадионах, полных народа. Домашние задания оставались невыполненными — у меня ведь были дела поважнее. Но однажды терпение отца лопнуло — зверски взбешённый постоянным шумом в доме, он ворвался в мою комнату и заявил: «Твои школьные успехи оставляют желать лучшего! Но теперь с этим покончено!». И — хруп — от гитары остались лишь мелкие обломки. До сих пор у меня в ушах треск ломаемого дерева. Я взвыл. Так рыдать можно только тогда, когда ты ради гитары неделями копаешься в грязи на картофельном поле. Когда ты уже видишь себя жмущим руку Полу Маккартни. А потом приходит отец и мгновенно превращает твои мечты в кучу обломков. А мой отец, толстокожий человек с душой динозавра, едва не расплакался вместе со мной. В тот же день у меня появилась новая гитара, и я мог играть дальше. Я косил под Боба Дилана и начал сочинять протестантские песни: «Падают бомбы, но едва ли мы что–то изменим, не нужно протеста, что–нибудь должно случиться…» Всё это в стиле «Blowing In The Wind». Костёр — гитара — песни.

Синтезаторная лихорадка

«Не ползать, а строить» — если человек с душой динозавра что–то делает, то доводит дело до конца. Когда мои кумиры из радиоприёмника‑Deep Purple, Urian Heep, короче, самые важные иностранные группы, все как раз обзавелись синтезаторами, мой старик поверил в мои творческие силы. Конечно, я не упустил возможности поставить его в известность, что такая вот шарманка была бы неплохим подарком, и что моей группе следовало бы быть получше укомплектованной. Получилось так, что и к Рождеству я попросил тот же подарок — маленькую «Филокордию» за 1950 марок. За три дня до рождества я не мог сомкнуть глаз — так сильно волновался. Моё воображение не могло нарисовать, как я нахожу что–то клёвое под ёлкой. Ни одному подарку я не радовался так сильно. С гордостью поставил я мою маленькую милую «Филокордию», моего ягнёночка, в комнату и сутки напролёт без еды и питья молотил по ней. «Я хочу стать композитором» — заявлял я всем и каждому.

Мои родители измученно улыбались, постоянное бренчание чуть не довело их до нервного истощения. «Этого достаточно, чтобы играть в кругу семьи," — считал мой отец — «ты можешь выступать на свадьбах и похоронах, но семью этим никогда не прокормить.» Конечно, папа не мог удержаться, чтобы не запустить свой любимый сценарий конца света: «Однажды я зайду с друзьями на вокзал, а там будешь стоять ты, бродяга, со шляпой в руке». Собственно, я должен быть ему благодарен за это, он был для меня мотивационным тормозом. Именно потому, что его не увлекли мои идеи, я был точно уверен, чего я действительно хочу.

В пятнадцатилетнем возрасте мы с моим товарищем Чарли организовали нашу первую группу: «Mayfair». А настоящей группе, разумеется, нужно выступать. Я подошёл к пастору Шульце и сказал: «Послушай, нам нужен на вечер дом церковной общины.» Мы продали 300 билетов по марке за штуку. Но перед выступлением нас с Чарли охватила предстартовая лихорадка, и мы так волновались, что вынуждены были зайти в пивную и опрокинуть полтора литра пива. Сам концерт длился 5 минут. Я крепко держался за синтезатор, меня качало, а Чарли блевал за сценой. Мегапровал!



Это Отдать — Всё-Ради — Музыки возымело свои последствия. В школе не было никого, кто учился бы так же ужасно, как я. Стоило мне хоть чуть–чуть нарушить правила, как это сразу бросалось в глаза. 365 дней в году учителя мечтали выкинуть меня из школы. Если у других было по 2 выговора в классном журнале, то у меня было 75: «Дитер швыряет щёткой для обуви в одноклассников», «Дитер ковыряет пальцем в пупке», Дитер то, Дитер это. Каждый день, каждую неделю. Я чаще пребывал за дверью, чем на уроке. Я изводил их всех. «Дитер, сообщи, когда будешь готов отвечать» — говорили мне. А я через несколько минут: «Да, спасибо, я готов». Менее всего я щадил учителя музыки, его я считал наиболее достойным презрения — он не умел играть на фортепиано, не умел играть на гитаре, вообще ни на чём. Ему я не давал вставить ни слова на уроках. В конце каждого полугодия мой дневник был полон плохих оценок. Возможно, так и тянулось бы целую вечность, если бы не один взрослый, который имел право сидеть у нас дома на кушетке и есть бабушкин земляничный торт. Человек, которого я, после всех нулей и ничтожеств на моим жизненном пути, принял наконец–то всерьёз: образованный, сверхумный, профессор, доктор технических наук мой дядя Гейнц. Если Вы удивитесь: мол, откуда взялся такой в семье Боленов? — отвечу: не знаю. Он–то и взял меня в оборот: «Послушай, Дитер," — говорил он, — «или ты поднапряжёшься и круче всех сдашь выпускные экзамены или будешь работать, как один из тех халтурщиков на стройке у твоего отца — лопату в руки и вкалывай, пока не понадобится врач». Это меня действительно испугало, мне ведь приходилось помогать отцу в работе, и я был уверен: всё, что угодно, только не строительство! Каждый раз после того, как я таскал камни, меня рвало. Физический труд был определённо не для меня, и становиться дегустатором на очистных сооружениях в Эверстене я тоже не хотел. Это было ключевое событие моей жизни, тогда–то я и очнулся. Я начал лицемерно льстить моим учителям, тем, что состояли при партии социал–демократов. Писал в сочинениях фразы типа «я против капитализма» или «война монополизму». Ходил с учителями пить пиво и вдруг стал получать хорошие оценки. Вынужден признаться: я расточал клейкую лесть направо и налево. Помню, как помогал кому–то из учителей вешать дома занавески. Отвратительно, но, тем не менее, «отлично» по немецкому. Бабушка не уставала мне повторять: " Всё, что делаешь, нужно делать на 100 % или вообще не делать». Фраза, в которой ужасно много правды! Итак, я использовал целый горшок лести. Почти полкило! А в самой середине этого соуса лицемерия — моя цель: мой учитель д-р Кнаке, среди социал–демократов носивший кличку Важный Вилли, которому я особенно хотел понравиться. С ним я начал ходить на собрания СПД.

Мне казались клёвыми эти встречи, где говорилось о мировой политике, о братстве, и где после восемнадцатой кружки пива все были равны — потому что все были одинаково пьяны.

А представь, что будет, если твои учителя постоянно говорят, что капитализм — дерьмо и эксплуатация, а ты приходишь домой, и в поле твоего зрения попадает отец — декадентный король строителей. Внезапно он стал в моих глазах главным капиталистом и первым, кого нужно ненавидеть, потому что он наживается на эксплуатации других людей. Я стал участником «Молодых Социалистов» при СПД, начал выкрикивать: «Мерседес — дерьмо» и «Погляди на наш дом, он полон бюрократов». Дошло до того, что я взобрался на нашу отвратительную плоскую крышу и водрузил на антенне красный флаг с серпом и молотом. Вечером вернулся со стройки отец, увидел развевающееся полотнище и вызвал меня на «переговоры» в ванную. Дверь была заперта, и я слышал, как мама снаружи кричала: «Нет, Ганс, нет!» Но это, должно быть, была последняя встреча «на высшем уровне» между мной и отцом: Вскоре после учебного переворота последовала перестройка, конец кошмарной эры, начло эпохи «это я, милый Дитер». Случилось это так. Однажды вечером сидели мы — мой приятель — барабанщик, его подружка, Энрике и я — наверху в моей конуре. Было уже поздно, где–то около полуночи, отец собирался спать, а наша болтовня ему мешала. «Потише!» — ворчал он, стоя у подножия лестницы. Но ничего не изменилось. Он крикнул во второй, в третий раз — мы продолжали бодро шуметь. Он не стал кричать в четвёртый раз, а просто поднялся к нам по лестнице. Собственно, мой отец относится к тому типу мужчин, которые трепетно относятся к женщинам и животным. Но мы разозлили его до чёртиков. Он размахнулся, и первой, кого ему удалось схватить и встряхнуть хорошенько, оказалась подружка моего приятеля — до чего же нелепо вышло! Этот приятель со стороны выглядел изрядным доходягой и молокососом, словом, Христос после апоплексического удара. Но так как дело касалось его подруги, он не мог спокойно сидеть на месте. Он, конечно, уже вырос из того возраста, когда чувствуешь себя всемогущим супергероем, просто мой приятель был слишком шокирован, чтобы что–то соображать. Он вскочил: «Эй, что это значит?» и врезал отцу по печени, а тот упал и закричал: «Меня закололи! Меня закололи!». Скорее всего, он не мог разобраться, что к чему — в моей комнате было немного сумрачно. Я же только подумал: «Послушай, Дитер, сейчас начнутся настоящие неприятности!» — и удрал. Целую ночь я не решался пойти домой из страха попасться в руки отцу. Я от всей души сожалел о происшедшем. «Эх, Дитер, старый ты носок," — говорил я себе — «если так и дальше пойдёт, ты сведёшь своих стариков в могилу». Когда я вернулся, отец спал, и никто из нас никогда и слова не проронил об этом инциденте. С того времени установилось джентльменское соглашение: я взял себя в руки, а отец никогда не брал в руки ремень. Впредь ванная комната использовалась только для мытья.

После первого провального выступления в доме приходской общины я выждал некоторое время, пока история с моим позором не поросла быльём. Я расклеил плакаты, заказанные в одной из типографий. За них отцу позднее пришёл счёт (не за печать, а за нелегальную расклейку). Энрике сидела у кассы, а мы исполняли мешанину из собственных композиций и песен моих кумиров‑Deep Purple и Uriah Heep. Триумфальный успех. Моими тогдашними товарищами по сцене было сборище весьма милых бродяг: один был маляром, другой заправщиком на бензоколонке, третий — вообще безработным. Все вместе они представляли собой кучку безнадёжных неудачников. Каждые выходные мы ездили на нашем разбитом автобусе марки «Фольксваген» по окрестностям и давали концерты, причём заказы нам приходилось доставать самим. Позади сидела на тюфяках Энрике со своими подругами, они вязали шторки и украшения для блузок, а впереди сидели мы, парни, и пытались подражать Easy Riber. В то время как другие баловались наркотиками, мы с Энрике нашли себе особое занятие — познание эротики. Я купил видеокамеру и снимал безумные фильмы с Энрике в главной роли. Даже у Терезы Орловски глаза бы вылезли на лоб от удивления. Мы поклялись друг другу в вечной любви и хотели пожениться.

Может, так бы оно и случилось бы, если бы мне хватало «амбарных праздников» и деревенских крестин. Но я хотел большего. Я хотел выступать с моей группой там, где пели Randy Newman и Al Jarreau — в «Дядюшке По», в Гамбурге. «Алло, — позвонил я туда — «я хотел бы поработать у вас». «О'кей, — прозвучал ответ — пришли–ка нам демо–кассету». Через 3 недели состоялся наш первый серьезный концерт. Нас приветствовали восторженными возгласами, я чувствовал себя сильным, я чувствовал себя крутым. Но вместе с тем получил проблему, о которой никогда ранее и не думал: множество соблазнительных цыпочек на выходе из «Дядюшки По». Они стояли там после нашего выступления и алчно требовали, чтобы мы их взяли с собой. Таково было время, а моим девизом тогда было: никогда не говори девчонкам «нет». Это происходило всегда одинаково: группа в полном составе отправлялась вместе с нашими многочисленными поклонницами домой к одному из музыкантов. В то время как дамы под наши выкрики забирались на стол и устраивали стриптиз, мы по–царски восседали на ковре и пили пиво. Такое повторялось 7 или 8 раз, но мысленно я оставался верен моей Энрике. Она была моей Женщиной, моим суперсолнцем, все другие были лишь маленькими спутниками вокруг неё. И, конечно же, Энрике ничего не должна была знать о нашей групповухе. Иначе она накостыляла бы мне по заднице, а потом послала бы куда подальше.

Как я получил высшее образование

Как только я сдал экзамены, у меня появилась новая цель — в Гёттинген, учиться. Мои родители видели меня образованным, шефом фирмы; я должен был стать порядочным человеком, чтобы принять управление отцовским предприятием. Грудные клетки родителей распирало от гордости, когда они, стоя у дверей, махали на прощание своему лучшему экземпляру (то есть мне). Но то, что на слух казалось таким простым, оказалось легче сказать, чем сделать. Быть принятым в университет — ни один человек не говорил мне раньше, как это тяжело. Чувствуешь себя фальшивой купюрой, нет никакого хоть сколько–нибудь определённого плана, и мечешься от Понтия к Пилату. В Ольденбурге я был Дитером, известным во всех закоулках. Дитер, герой, игравший в двадцати группах и состоявший в интимной связи почти с каждой тёлкой. Меня знал каждый, и я знал всех, но за 280 км от Ольденбурга я был ничтожеством, у которого коленки тряслись от страха, что он не справится. Не рисковать, разумно обращаться с деньгами — за 90 марок в месяц я снял кроличью клетку, именовавшуюся квартирой, с общественным клозетом в коридоре. «Не опозорь нас, понимаешь?» — давали мне напутствие на дорогу родители. И к нему прилагалось 500 марок ежемесячно. У меня была одна тарелка, один стакан, один столовый прибор. Что делало мытьё посуды совсем несложным занятием: подержал тарелку под краном в сортире — и готово.

Внезапно перед дверьми моей квартиры появилась Энрике. Латынь в университете, белый рояль, вязальные крючки — она всё это бросила. Она поставила мою жизнь превыше её жизни только для того, чтобы быть рядом со мной, и теперь она собиралась пойти на курсы медсестёр. Для неё мы были одним целым, и ничто не должно было нас разлучить. На это я не рассчитывал, её родные тоже, шок был очень силён. И тогда как её отец дома, в Ольденбурге, рвал зубами персидский ковёр от злости и разочарования, что его дочь разрушила собственную карьеру, во мне победил практицизм. Теперь я был уверен, что из норы за 90 марок следует вылезать. Вместе мы сняли квартиру побольше. Когда мы стали жить как настоящие муж и жена, история с солнцем и спутниками не могла больше повторяться. Вдруг я сделался зверски ревнив, начал подозревать, что Энрике могла оказаться такой же, как и я, могла меня обманывать. Люди рассказывали мне, торжествуя, будто бы Энрике на работе ничего не носит под халатом, все в больнице хотят её, и как минимум у половины персонала во время её дежурства стоит всё, что только может. Уж они нашли, кому это говорить! Я начал по поводу и без повода провоцировать ссоры. «Куда ты идёшь?», «Почему ты так поздно возвращаешься?» Я вёл себя как лось, это было началом конца, с того момента наша любовь пошла псу под хвост.

По выходным я нёсся, по уши затраханный, выступать с моими двадцатью пятью группами: Mayfair, Urvogel, Dacapo, Aorta. До рассвета мы играли хиты из Топ‑100: «Mississippi» Pussy Cat, Tony Christie с его «Is This Way to Amarillo?», в придачу к Smokie и Hot Chokolate. Я был столь же популярен, как Марианна Розенберг: хоть я и не выглядел, как она, но благодаря моему высокому голосу всё повторялось так: «Это может спеть только один человек, Дитер, теперь твоя очередь!» В качестве небольшой мотивационной опоры я получал 5 яблочных зёрнышек, которые мои слушатели кидали на мою шарманку, а потом следовал приказ: «Давай! Мы хотим услышать «Я такой же, как ты», сейчас же!». За выступление выходило 200 марок, иногда за выходные приходилось выступать по 3 раза. Я купил себе «Гольф» горчичного цвета, тогдашний писк моды. К тому же я смог позволить себе самую дорогую и клёвую шарманку, «А-100 Hammond».

В понедельник в 8 утра я снова сидел на лекции по статистике или высшей математике, в которой ни один человек никогда ничего не понимал, семестр был провален на 70 %. Но меня гнал вперёд страх, что мои старики на следующий день отправятся к Господу Богу играть на арфе, потому что они вкалывали, как ненормальные, не следя за собственным здоровьем. Мой отец уж пережил инфаркт, а мама постоянно лежала в клинике со своим кровообращением. Ни одного дня, когда у неё не кружилась бы голова. Она выглядела совершенно истощённой, весила всего–навсего 48 килограммов.

Я сразу понял, что у меня тоже ничего нет, не было больше и ежемесячной поддержки из Ольденбурга. Поэтому я вкалывал, как идиот, и учился каждую свободную минуту. Это ещё сильнее ухудшало и без того напряжённые отношения между мной и Энрике. Но я не понимал, что на кону стояли наши взаимоотношения.

Всего лишь три семестра спустя я закончил предварительное исследование и приступил к основному курсу и написанию дипломной работы: " Экономические методы и их применение в основах бухгалтерского учёта». Кроме того, я преследовал истинную цель моей жизни — стать музыкантом. Как ненормальный сочинял я песни и создавал демо. Всё происходило так: я брал телефонный справочник и отбивал такт по кухонному столу. При этом я включал четырёхступенчатый звукозаписывающий аппарат — так я создавал «базу», делал первый шаг. Потом я наслаивал моё пение, звуки моей шарманки и гитары. Всё это в виде кассеты я посылал в почтовом конверте в Гамбург, на Галлерштрассе 40. «Там находится музыкальное издательство» — как объяснил мне один из университетских товарищей, проходивший практику в издательстве — «можешь посылать туда свои кассеты». Уж он–то разбирался в этом. Четыре дня спустя конверты с убийственной точностью приходили назад с пометкой: «Благодарим за Вашу посылку. К сожалению, в настоящее время издание Ваших песен не представляется возможным».

Конечно же, мне было ясно, что они имели ввиду: «Понятия не имеем, куда бы мы могли деть этот мусор». Таким образом, я оставался единственным, кто знал, что мои песни так же хороши, как супер–хиты «Mammy Blue» Pop Tops и «Едет поезд в никуда» Кристиана Андерса. В то время они возглавляли чарты.

Конец моей великой любви

Я жил в моём собственном мире, зацикленный на моих собственных целях. И вдруг раздался удар грома: Энрике ждала ребёнка. Я, идиот, нарушил своё золотое королевское правило — всегда быть очень осторожным, в нужный момент задержать дыхание и решить какую–нибудь арифметическую задачу. Я хотел ребёнка. Энрике не хотела. «Помоги мне, Дитер» — требовала она. Я говорил: «Нет!». Однажды утром на нашем кухонном столе, за которым я отбивал такт и работал над карьерой, оказался листок. Там стояло: «Уехала в Голландию».

Я был бесконечно зол, глубоко задет, думал лишь: «Эй, да не может быть, чтобы она тебя любила, она даже не хочет ребёнка от тебя». Вместо того чтобы думать о ней, заботиться о ней, горевать, я только думал: «Ах ты, бедняга, тебя отвергли». Так я реагировал. Я ничего не понял, был занят всё время только собой. Я совершенно сходил с ума, вёл себя с ней отвратительно, так что однажды ей пришлось собрать вещички. «Пока, Дитер, поищи себе новую квартиру!» — сделала она вывод. Сегодня я понимаю, что Энрике приняла верное решение. Я сам был ещё ребёнком, а с малышом было бы совсем тяжко. В отличие от меня, она это ясно понимала. И сейчас, 30 лет спустя, я хочу ей сказать: Энрике, прости меня за то, что я был так слеп.

Это было тогда для меня как самая настоящая пропасть, и я упал на самое дно. Сильнее всего мне хотелось броситься вниз с Гёттингенской колокольни. Я снова и снова звонил ей, умоляя: «Позволь мне вернуться!» Я потерял женщину своей мечты.

Время лечит все раны, как говорится. Мне понадобились годы, чтобы забыть об Энрике. Но даже сейчас рана только покрылась тёмной коркой.

Без Энрике все мои страхи перед жизнью и существованием постучали в мою дверь: «Привет, Дитер, мы снова здесь!» Каждый день я таскался в университет, в столовой запихивал в себя что–нибудь из еды. Я воздерживался от картофельного салата и рыбы в тесте, которые обожал всю мою жизнь. Вместо этого я брал капусту с варёным картофелем и бобами, потому что это стоило на 50 пфеннигов дешевле. И в полпервого я снова торговался мысленно сам с собой, что мне съесть через полчаса. И всё–таки снова останавливался на капусте. Я пытался обрести любой ценой уверенность в материальном благополучии. Когда я в воскресенье вечером возвращался от моих родителей из Ольденбурга, это выглядело не так, будто я еду в Гёттинген, а так, будто мне предстоит поселиться в Сахаре: я буквально опустошал мамин холодильник, вёз с собой тонны запасов жратвы. Ничего не пропадало, всё скапливалось в моей кухне и упорно уничтожалось. До той поры, как я вонзил зубы в копчёного цыплёнка, который был уже слишком стар, чтобы его есть, с которым я, однако, не решался расстаться из экономии. Два дня я пролежал в постели, пока не выдавил старого петушка на свободу. «Ты не имеешь права быть таким скупым, Дитер!» Несмотря ни на что я сэкономил на еде за время моей учёбы 70 000 марок.

Аннегрет

Утешение я нашёл в объятиях красивейшей женщины Ольденбурга — Аннегрет. Как секретарша она печатала со скоростью 5 знаков в минуту, но в тот век скоросшивателей и катушек скотча это не слишком бросалось в глаза. При виде её у мужчин всё равно возникала лишь одна мысль: «Дай мне побыть твоим дыроколом!» Наши взгляды пересеклись в один из выходных дней на дискотеке, тогда как её жених сидел подле неё и даже не догадывался, что пробил его последний час. Когда Аннегрет встала и направилась в уборную, чтобы нарисовать себе губы, она была сражена наповал: «Скажи–ка, не хочешь ли ты быть моей подружкой?», спросил я нахально. Эффект оказался таким, что она бросила все свои дела и перебралась ко мне в Гёттинген.

Собственно говоря, я должен был быть доволен. Аннегрет была хорошей партией, денег у неё было не меряно. 3000 марок в месяц, мне это казалось огромным состоянием. И, несмотря на это, у нас обнаружилась неожиданная проблема — секс. Анегрет всегда хотела, Аннегрет всегда могла. Меня это не устраивало. Я всё ещё был привязан к Энрике. Когда мы лежали в постели, я думал только о ней. Фотографии Энрике на всех полках и стенах, связанные ею салфеточки, целое собрание 8‑миллиметровой эротики, которое мы успели наснимать — вся моя квартира была триптихом, посвящённым Энрике.

«Я хочу, чтобы ты выбросил это барахло," — бушевала Аннегрет — «и поскорее!»

Я не хотел ссориться, мне нужен был покой. Я предпочитал спокойно в тишине тайком мечтать о Энрике. «О'кей, о'кей, не волнуйся, Аннегрет, я всё это сожгу!», сказал я и запихал всё барахло под диван.

Как–то раз Аннегрет вытирала пыль: тут и там, и, поскольку она была чистюлей, к сожалению даже под диваном. Финал эпизода — так же быстро, как она ко мне приехала, Аннегрет испарилась в Ольденбурге.

2 ГЛАВА

Посудомойки и носители париков или как я делал карьеру

После Аннегрет была Эрика Зауерланд. Точнее говоря, Эрика Вильма Эмма Фрида Зауерланд. Ничего, кисловато. Вообще, Эрика была похожа на Дженифер Лопес. В том смысле, что на задницы обеим можно ставить бокалы для ликёра.

С Эрикой я познакомился так же, как и с Аннегрет, на дискотеке, в клубе Гёттингенского афро–азиатского общежития, который студенты между собой ласково именовали «обезьянником». В противоположность всяким там супер–пупер заведеньицам города, в которых уже тогда, в 1974, стакан Колы стоил 8 марок, здесь можно было оттянуться за небольшие деньги. Об этом я узнал от моих однокурсников. Собственно говоря, я договорился встретиться с другой девушкой в другом клубе. Но так как я пришёл несколько раньше и не хотел зря торчать у входа, то решил воспользоваться случаем и заглянуть в «обезьянник».

Ступеньки вели вниз, в полумрак клуба. Из глубины неслись «Supersticious» Стива Вондера и «You are the First, You are yhe Last» Барри Уайта. Конечно же, я сперва направился к стойке, и оттуда принялся изучать имевшихся в наличии дам. Позади меня, слева в углу у стойки я обнаружил девушку с чёрными волосами и бокалом шампанского в руке — Эрику.

«Ты хочешь со мной танцевать?» — начал я. Она сказала да. Я, было, развернулся, чтобы идти на танцпол, совершенно счастливый, что так легко нашёл себе пристань, как вдруг она пошла на попятный: «Не, я всё–таки не хочу». Причина проста, как апельсин: она не знала, куда девать бокал.

«Эй, что за чепуха?» — возмутился я. Вот так мы повздорили в первый раз, будучи знакомыми не более десяти минут. Неплохой способ завести разговор. Так прошло два с половиной часа, в течение которых мне приходилось изображать из себя крутого парня, потому как эта дама вовсе не собиралась верить каждому моему слову. Я считал так, она считала по–другому. Я говорил одно, она — совсем другое. Когда я попытался воодушевить её моими мечтами о деньгах и карьере, Эрика заявила: «Только всякие ублюдки покупают крутые тачки».

Наверное, я просто снова не смог удержаться при виде женщины, которая меня дразнила. Это столкнулись два мира, две абсолютные противоположности. Мой отец был самым сильным, самым главным, королём строителей. Её отец был пастухом, который после аварии с мотоциклом давным–давно лежал на кладбище. Мои родители, которые заботились о том, чтобы я окончил гимназию и учился дальше. Эрика, оформительница витрин в Карштадте, которой после восьмилетней школы пришлось отправиться зарабатывать деньги для младших сестёр. Мои мечты были моими крыльями, в будущем я видел мой шанс. Она доверяла только тому, что держала в руках. Она не позволяла своим мечтам подниматься выше багетов, которые украшала.

Но вместе с тем у нас было нечто, что нас объединяло, огромный общий знаменатель: наша оппозиция. Мы были против всего, даже против нас самих.

В тот вечер она вдруг сказала: «Я хочу домой». Её каморка мне понравилась: крохотная, очень уютная. Только запах раздражал меня: «Здесь воняет птицами» — подметил я. «Да, верно» — подтвердила она.

Эрика до ужаса обожала птиц, у неё было около двадцати зебровых зябликов, которые, весело и бодро чирикая, порхали от шеста к шесту. Настоящий друг всех животных. Но настоящим хитом оказались постер Мохаммеда Али, висевший в туалете и раскладной диванчик, на котором мы некоторое время спустя выяснили, где же у Мохаммеда находится Али.

Это вовсе не значит, что я был в ней уверен. Следующая встреча была назначена из тактических соображений на моей территории, в моей квартире в Росторфе, в десяти километрах от Гёттингена. Опыт делает умнее: связанные с Энрике реликвии я заранее спрятал в подвале — таков был план А. План Б — сбренчать для Эрики что–нибудь на гитаре. Испытанным средством были душещипательные песни а-ля «The House Of The Rising Sun». Голосом я страдал вместе с песней.

«…only pleasure he gets out of life, is hoboin' from town to town…» — когда вдруг быстрый взгляд сказал мне: моя публика лежит с приоткрытым ртом на диване и спит. Я был шокирован до глубины души, однако же, сделал выводы. Вместо того, чтобы держаться в стороне от Эрики, как от женщины, ни черта не понимающей в моей музыке, я вычеркнул песню из своей программы по соблазнению прекрасных дам.

Нас действительно нельзя было считать образцовой парой. Главной причиной этого являлись наши постоянные ссоры. Правда, они были несколько односторонними, потому что я женщин такого рода обходил за версту. Никто не смог бы углядеть, с какой скоростью я убегал. Ссоры Эрика устраивала бешеные, казалось, она состоит сплошь из одного темперамента: «Стой, где стоишь, подлый обманщик!» — крикнула она и швырнула как лассо табурет от моего органа «Hammond». Что–то просвистело в воздухе, и следующим, что я смог отчётливо увидеть, был рисунок на ковре в гостиной. Удивительно, что за голова, которая всё это может выдержать — на этот раз она была разбита, как яйцо за завтраком. Эрика запихала меня на переднее сидение моего горчичного «Гольфа», я прижимал носовой платок к кровоточащей макушке, так мы добрались до клиники Alt‑Maria-Hilf. Там я обзавёлся белым тюрбаном, какие носят мусульмане, и когда на меня наматывали бинты, громко и демонстративно стонал: «Ааа!». Эрику мучила совесть, и она знала, что придётся просить прощения. «Мне жаль," — защищалась она — «но откуда мне было знать, что табурет сделан из стали?» Надо же было до такого додуматься! Мы вернулись домой, и я со страдальческой миной уселся на диван. Я решил дать ей поухаживать и побаловать меня. Эрика подложила мне под голову подушку. Ура! Когда я мягко указал на то, что моей кухне не повредила бы рука, способная навести порядок, она ответила лишь: «C какой стати? У меня тоже есть кухня».

Эрика действительно не была ласковой кошечкой. Нужно было быть осторожным, иначе она давала почувствовать свои коготки. Если бы я познакомился с ней в ольденбургские времена, история закончилась бы довольно быстро. Но это был Гёттинген, чужая страна. Мне нужна была союзница, я чувствовал себя одиноким, всеми покинутым, мне нужна была близость. Я не отношусь к тому типу мужчин, которые прекрасно могут прожить без знакомств и женщин — в противоположность Эрике: ей никто не нужен, она прекрасно может разговаривать 5 дней в неделю со своими зябликами. По крайней мере, я так думал. Она обладала внутренней силой, которую я искал, но которая лишала меня уверенности в себе. Тогда я не дарил ей столько внимания, сколько она заслуживала: да, я хотел её, но моё сердце было всё ещё несвободно. Собственно говоря, там не было места для кого–то нового. Там пребывали боль и тоска по Энрике. Но Эрика не требовала многого в эмоциональном плане. В ней я видел возможность убежать от самого себя. Мой билет на свободу.

Так мы встречались первый месяц, второй, третий. Когда шестой месяц подошел к концу, я обнаружил в себе нечто, напоминающее чувства. Не бушующее пламя, а скорее спичка. И с каждым днём, когда я глубже проникал в душу Эрики, она нравилась мне всё больше: её неловкость, её честность, её «с глаз долой — из сердца вон». Я играл роль очаровательного парня: когда звонил, накрывал голову подушкой. В дверной глазок Эрика могла видеть только красные маки наволочки. А если она бывала этими выходками удручена, я усаживался в её огромное красное кресло–качалку и, раскачиваясь, пытался поймать подругу. По крайней мере, она думала, что это так. Правда заключается в том, что я качаюсь на любом стуле, на котором сижу и за всю жизнь падал со стульев не менее пятисот тысяч раз. Так, дурачась, я проник в её сердце.

По уши затраханный, я разъезжал по выходным со своей группой по свадьбам и похоронам. Со временем я поднял цены с пятидесяти марок за выход до двухсот пятидесяти. За такие деньги мы исполняли «Sugar Baby Love» Rubettеs, «Seasons In The Sun» и целую кучу свеженькой «Аббы». Вместе с тем проходили испытание мои собственные композиции. Эрика сопровождала меня на все концерты в качестве оруженосца и девочки на побегушках. Правда, она до сих пор не понимала ни моей музыки, ни моих карьерных планов, но, тем не менее, она поддерживала меня и была со мной. К сожалению, могло случиться так, что она, в то время как я красовался на сцене, смертельно скучала за кулисами. По этой причине во время концерта в гёттингенском манеже она сорвала со стены огнетушитель и залила всё помещение пеной. Согласно девизу: не только он, я тоже. Шутка стоила мне месячного заработка, мне пришлось сразу же выписать чек. Кислота проела дыры в ковре.

Но именно за это я её и ценил. Я подарил ей платиновое кольцо с капелькой золота на нём, стоимостью в два концерта и добавил глубокомысленное: «Кольцо — это ты», написал я на открытке «а капля — это я». Под девизом: так я забрёл в твою жизнь.

Годом позднее, мне был 21 год, мы поселились на первом этаже многоквартирного дома в Гейзмаре, неподалёку от университета. В квартире всегда стоял неприятный запах, потому что канализация в доме была ни к чёрту, но зато у нас были прекрасные новые обои. Даже в том, как мы их клеили, проявилась наша непохожесть: я наклеивал полосы, а Эрика шла сзади и отскребала их, потому что, как ей казалось, полосы шли вкривь, вкось и волнами отставали от стены. Могу откровенно признаться: когда речь заходит о декорировании или украшении, выясняется, что у меня две левых руки. Вообще же, что касается работы по дому, я придерживаюсь классического разделения труда. Я охотно наколю дров, остановлю на полном ходу несколько грузовиков или завалю медведя. Зато избегаю вытирать пыль и мыть посуду. При вытирании пыли никогда не могу определиться, с чего же начинать. А мытьё посуды, по–моему, совсем уж не мужское занятие. Я скорее куплю новый фарфоровый сервиз, чем возьмусь за воду, «Prile» и натяну резиновые перчатки. К тому же у меня аллергия на резину, абсолютно на все вещи из этого материала.

Мы с Эрикой играли в жену и мужа, она готовила, я учился. Универ, сочинение музыки, выступления с группой — это доконало меня. Впервые со времени моей половой зрелости сидел я, милый и послушный, каждый вечер с одной и той же женщиной и, сидя на диване, уплетал солёную соломку. Через 5 с половиной лет, на семестр раньше, чем положено, я приступил к сдаче выпускных экзаменов. Устные экзамены по основным предметам были открытыми, нужно было сидеть там в чёрном костюме и при галстуке, а однокурсники смеялись над несчастных мучеником. Моим первым устным экзаменом был «Организация и управление», самый любимый предмет, вёл его мой любимый профессор: я вошёл в аудиторию, подготовился — супер, был уверен в себе целиком и полностью и не знал ровным счётом ничего. А всё из–за какой–то идиотской сноски в сраной книжке этого самого профессора. Но, ради всего святого, кто же читает напечатанное мелким шрифтом? Со вторым вопросом я тоже схалтурил. В конце концов экзамен закончился, и я вышел, имея в кармане четыре с минусом. Почти провалился, вот здорово! «Мне никогда больше не сдать ни одного экзамена» — думал я. Чуть не умер от страха, мне казалось, что мир рушится. На следующий день я отправился на экзамен, который ненавидел больше всего на свете, подготовился я отвратительно и вышел из аудитории с единицей. Хоть я до сего дня не понял, как же это получилось, но если сейчас, 15 лет спустя, мне снится кошмар, и я просыпаюсь, весь в поту, то это значит, что я провалился на экзамене, потому что снова забыл прочитать сноску.

Весной 1978, когда Vadder Abraham со своей «Песней неряхи» обрушился на нацию, я оказался вдруг проэкзаменованным, дипломированным, аттестованным торгашом и не имел ни малейшего понятия, как быть дальше. Я всё ещё лелеял свою мечту о большой музыкальной карьере, но все мои демо–кассеты приходили с негативным ответом. С другой стороны, мои родители, которые желали, чтобы я вернулся в лоно семьи и управлял бы фирмой в Ольденбурге. Для этого они, собственно, и отправляли меня учиться. И к тому же я нуждался в финансовой независимости, в чём–то прочном. Я написал 2 заявления о приёме на работу, одно в Эмден, другое в Гамбург, получил два согласия и подписался под двумя трудовыми договорами. Безопасность прежде всего. Я пытался обмануть время, хотя сам себе не решался признаться в этом. Обе фирмы приняли бы меня с радостью, мой расчёт оправдался: дело в том, что во время учёбы я выбирал самые нелюбимые предметы, те, которые совершенно не нравились моим однокашникам — финансирование, управление, организация, руководство, ревизия, управление секвестрованным предприятием. В том, что касалась управления, я был лучшим, знал все последние достижения в этой области. Этого–то как раз и не хватало фирмам. Это выгодно отличало меня от всех других.

Я возвращался из Гамбурга в Гёттинген, и случайно — мама до сих пор уверена, что это чистая случайность — проезжал по гамбургской Галлерштрассе. На бронзовой табличке сверкало, «Музыкальное агентство». Итак, лавочка, куда я всё время вслепую посылал свои демо–кассеты. Откуда они приходили назад. Возможно, что сотрудников агентства я достал, как фурункул на заднице.

Я поднялся по ступенькам в подъезд, нажал на сверкающую бронзой пуговку звонка и, когда швейцар вылез из своей каморки и спросил о цели моего визита, я спросил: «Могу я поговорить с Петером Шмидтом?» То самое имя, которое ставилось под всеми отказами в течение пяти лет.

Швейцар позвонил наверх: «Да, здесь господин Болен, говорит, он тот самый человек, который постоянно заваливал Вас своими демо–кассетами… Что?.. Да… О'кей… Да, я отправлю его к Вам», после чего мне была устроена аудиенция на втором этаже. Этот самый Петер Шмидт оказался коренастым мужчиной с бесконечно длинными волосами и, к моему удивлению, обращался он со мной совсем неплохо: «Проходи, присаживайся», объявил он, пребывая, по–видимому, в отличном настроении. «А чем ты, собственно, здесь занимаешься? Хочешь выпить чего–нибудь?» Мне ужасно импонировал тот факт, что он столь дружелюбен с таким ничтожеством как я. И если я сейчас вежлив с новичками в моей среде, то только потому, что научился этому у Петера Шмидта. Все остальные попирают ногами тех, кто ниже и поклоняются тем, кто стоит выше, я же могу наплевать лишь на начальство. С теми, кто выше или на одной ступени со мной, я могу быть дерзким.

Мы поболтали немного, и я откровенно сказал: «Я завязываю с музицированием. Вернусь домой, буду управлять отцовской фирмой. Но сперва пройду практику в какой–нибудь фирме, наберусь опыта.»

Когда я сказал это, Петер вдруг поднялся с места и вышел из офиса со словами: «Секундочку, я сейчас вернусь…», а я недоумевал — что же он собирается делать? Десять минут спустя он вернулся: выяснилось, что он разговаривал с шефом. «Почему бы тебе не начать свою практику у нас?», спросил он. Я был абсолютно счастлив. А он спрашивал дальше: «Сколько ты должен был получать в месяц на твоей новой работе?» Я ответил: «Пять тысяч» А он: «О'кей, у нас ты будешь получать 3 тысячи. Плюс тысяча аванса в месяц от агентства — на всякий пожарный, а если ты будешь приносить нам больший доход, мы пересмотрим условия.»

Шикарным почерком, так что «Б» в слове «Болен» была размером с мой мизинец, я подписал договор. Тот, кто прочтёт его сегодня, наверняка решит, что подпись принадлежит человеку, умевшему считать лишь до трёх, вот так неловко. Мне удалось точно установить: чем незначительнее человек, тем шикарнее его подпись. Моя тогдашняя монстровая «Б» не стоила бумаги, на которой была нацарапана. Теперь же я подписываю бумаги какими–то каракулями и могу позволить себе купить десяток Ferrari.

В пункте номер четыре немецким языком было написано нечто, похожее на письмо, которое учительница начальных классов пишет родителям ученика:

«Дитер Болен должен стараться во время действия договора снабжать издательство песнями, исполнителями и группами, а также информировать агентство обо всех происшествиях на музыкальном рынке, которые ему станут известны.»

Не хватало ещё дополнения вроде:

«Ну погоди же, если ты этого не сделаешь! Тогда мы разозлимся и на неделю лишим тебя десерта.»

Зяблики–гриль

В абсолютной эйфории я вернулся к Эрике в Гёттинген, я знал, что она занималась какой–то витриной в Карштадте, постучал в окно витрины и крикнул: «Эрика, я получил работу в Гамбурге.» Она ужасно перепугалась, ибо, когда декораторы наряжают витрины — это всем известно — эксгибиционисты собираются со всей округи, улюлюкают и на славу веселятся, когда декораторша в испуге оборачивается.

Типично для Эрики было то, что в моей работе её заинтересовал только один аспект: «Ты мне обещал, что если уедешь из Гёттингена, то возьмёшь меня с собой. А сейчас заберёшь ты меня или не заберёшь?»

Я хотел быть лояльным, сам себе казался скалой среди морских волн, на которую можно положиться. А потому мы вместе переехали в крошечную двухсполовинойкомнатную квартиру в трёхэтажном жилом доме в одном из районов Гамбурга. Зелёный, идиллический, просто маленький Ольденбург. В полукомнате я оборудовал себе маленькую студию, Эрика положила под кровать в спальне надувную лодку. Каждый на свой лад. Я спросил её: «Что же должна значить твоя лодка?» А Эрика: «Ну, мы же в Гамбурге. И я боюсь, что вода выйдет из берегов и затопит всё вокруг». Она как–то читала, что в 1962 году прорвало все дамбы.

Стая зебровых зябликов, конечно же, переехала с нами. Эрика повесила клетку в кухне, как раз рядом с плитой. Однажды кто–то включил все конфорки разом, и зверушки пали на дно клетки, как конфетти на песок. Кто бы это ни сделал, без сомнения, он сотворил подлый поступок, однако никто не сможет обвинить в этой подлости меня, ибо ясно одно: как я никогда не вытирал пыль, так никто не видел меня поблизости от плиты.

Слепые

Однажды в четверг в январе 1979 года я пришёл на своё новое рабочее место на Галлерштрассе в качестве продюсера. На улице господствовала типично гамбургская собачья погода — снег с дождём и температура около нуля. Петер Шмидт указал мне на дверь: «Здесь стоит твой стул, здесь твой стол, давай, начинай!» — были его слова. Если бы он сказал: «Вычисти сортир и смотри, чтоб никакого запаха!» — это было бы похоже на задание. А так я чувствовал себя как на вечеринке, где я никого не знал. В моём офисе стоял второй письменный стол, за ним сидел второй продюсер, которого я втайне окрестил «живой развалиной». Живая Развалина не отрывал телефонной трубки от уха и с важным видом разговаривал с Тони Маршаллом и компанией: «Эй, Тони, старина…!…Ах нет?….Ах да?….Ах правда?…Ну, тогда передай от меня привет своей очаровательной женушке!»

Правда, у меня тоже был телефон, но я абсолютно не знал, кому бы позвонить. Так прошёл вторник, так прошла среда, так прошёл четверг. И, наконец, пятница, 16 часов, когда все секретарши агентства накрыли чехлами свои пишущие машинки и крикнули на прощание: «Приветик, до понедельника!», а я был абсолютно разочарован.

За 4 тысячи марок, как я учил в универе, необходимо принести фирме не менее пятнадцати тысяч марок дохода, таков расчёт прибыли и дохода. Вместо этого я сидел без дела и с утра до вечера пялился на войлочную столешницу, куда я булавками пригвоздил «Топ 50». И при взгляде на «Y. M.C. A.» Village People и Boney M с «Mary's Boy Child» на первом месте мне думалось: Болен, тебе нужно туда! Тебе нужно туда! Тебе нужно туда!

Меня особенно бесило, что, как мне казалось, вокруг меня сидели сплошь битые карты и пустышки. Эта живая развалина, например, даже не умела играть ни на каком инструменте. А я думал: «Что же делает здесь этот слепец? За что же, простите, получает он деньги?»

Чтобы объяснить известнейшим людям музыкального рынка, что здесь сидит Дитер Болен, у которого полно клёвых музыкальных идей, чтобы сделать их ещё известнее и богаче, понадобились кассеты для рассылки. Тогда как мой коллега Живая Развалина для той же цели с большой шумихой арендовал студию, сочиняя за 4000 марок один альбом, который потом было не продать, и так в год выбрасывалось 30 000 марок, я сидел дома в полукомнате и тискал свою старую подружку, Revox–машину. Принцип работы такой вот машины был следующим: работа состояла из четырёх независимых друг от друга частей, которые можно было записывать по отдельности. Первым делом шла гитара, затем фортепиано, моё пение и, в-четвёртых, я отстукивал такт кулаком по телефонной книге. И наконец — это было гвоздём программы — можно было объединить две звуковые дорожки вместе, так что одна освобождалась, на неё–то я потом записывал хор. Для этого приходилось петь по много раз — первый, второй, третий голоса, в заключение какое–нибудь «жужжание» типа «У–у–у» или «ммм–ммм–ммм…». Спев раз, я вновь складывал две дорожки вместе, пока не получался превосходный фон. Таким манером я уже тогда создавал демо–кассеты, на которые записывалось от 99 до 100 дорожек. К сожалению, с добавлением каждой новой дорожки качество ухудшалось, потому что дорожки наслаивались неточно, и выходила ерунда на постном масле. Но зато это ни гроша не стоило.

Разумеется, такой результат не мог меня удовлетворить — я же не глуп и не глух. А потому выступление Фила Коллинза по телевидению стало для меня настоящим открытием: на тот момент для домашнего пользования предлагались лишь монстры–синтезаторы с сотней штепселей и тысячей всевозможных кабелей, — недоступные, непрактичные динозавры. А тут сидел Фил, играл «In The Air Tonight», и, несмотря на рост в метр шестьдесят, умудрялся возвышаться над синтезатором. Я должен был получить такой же агрегат! Такой, с кодовым названием «Profit V». Безумно взволнованный, на следующее же утро я ринулся к шефу и не давал ему прохода, пока он не вручил мне чек на одиннадцать тысяч марок. Разумеется, деньги были выданы не из человеколюбия, во всём был тонкий расчёт. Цена сделки была такова: я получал деньги, якобы как кредит, за который с меня будут удерживать ежемесячно часть дохода. Но мне было наплевать на это. Сегодня у меня есть два «Profit V», которые я храню и оберегаю, ибо они уже старушки, таких, кстати, больше не производят. Все супер–хиты я создал с ними.

Гейн Даддель, Шапка и другие

Между тем я сам принялся искать для себя работу в агентстве и, конечно, нашёл. Как только я слышал, что Катя Эбштейн, Рекс Гильдо, Элмар Гунш или Гейн Даддель собирается выпустить альбом, то тотчас же разыскивал адрес соответствующего импресарио, запихивал в конверт одну из своих демо–кассет и отправлял ему домой.

Это ни к чему не привело, кроме того, что некий господин Мейнен из BMG, в стойле которого стояла лошадка — хит номер один Роланд Кайзер с песней «Санта — Мария», в бешенстве написал мне: «Пожалуйста, воздержитесь впредь от того, чтобы посылать нам Ваши демо–записи, этот голос на кассете невыносим.»

Я собирал врагов, как другие собирают марки. Я был главным врагом шефа «Метронома», обладателя роскошного парика Клауса Эберта, прозванного в среде музыкантов «Шапкой». При личной встрече в его конторе я собирался преподнести ему парочку своих новых композиций. Вместо этого Шапка представил мне свои новые приобретения. «Скажите–ка откровенно, господин Болен», спросил он, «Как вам эта музыка?» Я ответил: «Вы имеете в виду, честно и откровенно?» А он на это: «Ну да, говорите уже!» Во мне он нашёл действительно откровенного собеседника, я только ждал такого шанса: «Ну, раз уж Вы меня спрашиваете — всё это полное говно, никогда и ни за что не попасть ему в чарты»

Я и глазом моргнуть не успел, как меня выставили за дверь. С той поры вход в «Метроном» был мне заказан. Моё музыкальное агентство не сочло это смешным. Я был вызван на ковёр в кабинет начальника. Там до моего сознания довели, что следовало бы мне держать пасть закрытой, если Шапка из «Метронома» захочет поговорить со мной по душам. Дерьмовый у него вкус или нет, он всё–таки важная шишка.

Мы с Эбертом встретились случайно семь лет спустя на вручении платиновой премии, посвящённой памяти Роя Блека: я был великим продюсером, продал 900 000 альбомов. А Шапка был всего лишь ничтожеством из фирмы «Teldec». Он был так рабски покорен, меня от его подобострастия чуть не вырвало. Последнее, что было о нём слышно: вскоре его вышвырнули и из «Teldec». Ему пришлось свалить с какой–то бабой в Румынию и заняться птицеводством. Сердечный привет наседкам!

Петер Орлофф

Одним из величайших композиторов, певцов и продюсеров Германии был тогда Петер Орлофф. С ним хотели работать все, его имя пахло деньгами, эта личность была создана для успеха. Он носил обтягивающие шмотки из чёрной кожи, родом прямо с кёльнского карнавала и был настоящей машиной по переработке мировых хитов английской группы Smokie. Песню «Needles and Pins» он провернул через мясорубку и получил песню «Bettler und Prinz» («Нищий и принц»). «Lay back in the arms of someone» называлась в его исполнении «Die Nacht, als Christina fortlief» («Ночь, когда ушла Кристина»). И, кроме того, он писал свои собственные хиты. Для певца по имени Петер Маффей он создал супер–хлопушку «So bist du» («Ты такая»), а для Бернда Клювера «Jungen mit der Mundharmonika» («Мальчишки с губной гармошкой»)

Петерхен был ТЕМ САМЫМ крупным делягой с мульти–мульти–миллионным счётом в банке. Он владел такой кучей бабла, что не знал, куда его девать. Но выход из этого тяжёлого положения упорно искал. На всех бланках в его звукозаписывающей фирме «Аладин», красовался сахарный дворец Белоснежки и семи гномов с множеством полукруглых крытых балкончиков. Этот волшебный сон он выстроил себе в рейнской провинции.

К этому самому Ретеру мне и нужно было, с ним–то я и хотел работать. Он должен был услышать от меня хит, который станет для него золотым дном. Настал великий день, когда я, дрожа от нетерпения, сыграл ему мою новую композицию «Sandy». Петер был в экстазе: «Отпад! Просто супер! Первое место мне гарантировано! Песня пойдёт на сторону А следующего альбома.» А я думал: Ура! Наконец–то у тебя получилось. Наконец–то твой хит прозвучит в чартах.

Четыре недели ничего не было слышно, в конце концов ожидание сделалось просто невыносимым. Я позвонил Юргену Гомману, менеджеру Петера. «Знаешь, Дитер — объяснил мне он — Петеру песня разонравилась.»

Это меня сломило. Разочарованный, я слонялся по агентству в страшном депрессняке. Мир для меня снова рухнул. Бог музыкального бизнеса, человек с вернейшим нюхом на хиты отверг мою песню. И только Живая Развалина из–за соседнего стола утешал меня. Он участливо глядел сквозь свои очки в двенадцать диоптрий: «Не вешай нос, Дитер, я уверен, ты справишься с этим!» Спасибо. В утешении я тогда очень нуждался.

Раб Бернгарда

Целый день и целую ночь я был неутешен. Но я похож на землеройку: если не удаётся перелезть через забор, значит, я проделаю ход снизу. Я был убеждён, что многие менеджеры и агенты вообще не слушали мои демо–кассеты. Я посвятил себя тому, что начал раскапывать домашние адреса звёзд и присылать им демо лично в руки. Мне пришлось долго уламывать Бернгарда Бринка, пока он не согласился встретиться со мной. Я раболепно преклонялся перед Бернгардом, отвозил его на все концерты и выступления: «Куда отправимся, Бернгард?» — и в то же время восторженно болтал о своих песнях: «Клёвая вещица, ты ничего подобного ещё не слышал!» В конце концов он купил песню под названием «Steig aus, wenn du kannst» («Выходи, если сможешь») и тогда я задался вопросом — он оставит её для себя или как? И всё–таки он поместил песню на сторону Б своего нового альбома.

А поскольку сторона А «Frei und abgebrannt» («Свободен и без гроша») была продана 100 000 раз, а стороны А не бывает без стороны Б, моя песня тоже была продана 100 000 раз. Как практично. С каждой пластинки мне причиталось 5 пфеннигов, так что кроме первого успеха в чартах я заработал 5000 марок. Потом я сочинил для него такие песни как: «Glaubst du, du findest den Weg?» («Ты веришь, что найдёшь свой путь?») и «Ich habe den Koffer in der Hand» («В моей руке чемодан»), с которыми он мог бы без проблем выступать в TUI.

Симона Ретель

Тридцатилетняя, миленькая, с сенсационным бюстом и огромными глазами, просто крольчонок. Такой она сидела напротив меня — Симона Ретель. Я сразу решил, что жизнь музыкального продюсера не так уж тяжела.

Симоне пришла в голову идея, вместо того, чтобы играть в театре, зарабатывать пением. И я очень хотел ей в этом помочь. целый день после полудня мы парились над немецкой версией хита Блонди «Heart of Glas». Симона путалась в тональностях. Я в сорок пятый раз перематывал назад ленту, чтобы записать всё с начала. Чертёнок на левом плече нашёптывал мне: «Хватит петь, возьмись–ка за эти буфера!», и даже ангелок на другом плече подзадоривал меня: «Да! Давай! Давай!»

Прошло время, и Симоне пришлось уйти. Впоследствии я был этому очень рад. Я никогда бы не простил себе, если бы мне случилось ухаживать за той же женщиной, что и Jopie Heesters. Я его очень уважаю.

Энди

Если ты творческий человек, тебе нужен соратник, приятель, спутник, который тебя понимает. Кто поддержит тебя, кому ты ответишь тем же. Он удержит тебя, если твои кони понесут. Который тебя подбодрит, подтолкнёт вперёд и подбодрит, когда ты повержен и не знаешь, как быть дальше. Этим всем был и остаётся для меня Энди Зелленейт. Если бы существовала премия за дружбу, старина Энди, знаток людей, получил бы эту премию раз пять.

В первый раз наши пути пересеклись в коридоре фирмы BMG, тогда она называлась «Hansa Record», выстланном стоптанным войлоком, в который так много композиторов заходили, высоко подняв голову, и выходили как побитые собаки. Нас объединяли две вещи: мы оба желали сделать карьеру и оба не имели ни малейшего понятия, как это делается. В то время Энди был ассистентом в отделе, занимавшемся премиями, это была невероятно важная должность — подносить музыкантам пиво после выступления. А я был в агентстве клоуном, чьи хлопоты никто не принимал всерьёз, и который уже год делил свой офис с дураками и пустомелями.

Если бы мне пришлось описать Энди, я бы сказал: самый светловолосый блондин на свете, самый высокий, ему можно присудить золотую медаль во всём, что касается дисциплины и умения льстить: если Рональд Кайзер заходил в его офис, Зелленейт вдруг начинал насвистывать «Santa Maria». Вольфганга Петри он приветствовал мелодией «Ganz oder ganz nicht»

Это мастерство он долгие годы доводил до совершенства. Когда во время съёмок клипа Blue System «Love is such a lonely sword» он сопровождал меня на Ибицу, я непременно хотел искупаться с ним: «Пойдём, давай разок зайдём в воду!» — умолял я. «Ой, нет — отвечал Энди — она для меня слишком холодная, она для меня слишком загажена, она слишком то и слишком это.» Он нашёл 25 причин не заходить в воду.

Потом на горизонте появилась и вскоре зашла в бухту моторка Франка Фариана, который недавно как раз взялся за новый остренький прибыльный проект. «Эй, Зелленейт, иди скорей сюда!» — махнул ему рукой Фариан. Я подумал, что глаза меня обманывают: мой Энди, которого я полчаса безрезультатно пытался уговорить зайти в море, вскарабкался на скалу и прыгнул в воду. Вот так, чмоканье, штурм и вершина. Таков уж он: готов проплыть пять километров по морю дерьма, если это приблизит его к цели на миллиметр — презирая преграды, в любое время готов на всё ради одного–единственного хита, который прославил бы фирму BMG и Германию.

Энди — одна из трёх констант моей жизни: с ним, с моим музыкальным агентством и с фирмой BMG я связан уже свыше двадцати лет, без них я бы не стал тем, чем стал, был бы, возможно, чем–то большим. Шучу.

До той поры, как Энди вошёл в мою жизнь, меня окружали престарелые начальники, которые не обращали на меня внимания и не внушали чувства, что «этим ты можешь доверить свои идеи, Дитер». Это были сплошь старые говнюки, которые не понимали моей музыки. В том, что касается вкуса, нельзя сказать, что «два плюс два будет четыре». Я, как музыкант, в результате получаю три, старые говнюки, быть может, получат пять.

Мы с Энди стали «командой победителей». Мой последующий успех и его поднял высоко, он сегодня шеф BMG-Ariola в Берлине, а я величайший поп–композитор Германии всех времён. Нашей первой совместной идеей был мой сценический псевдоним Стив Бенсон. Отличительной чертой этого проекта явился его полный провал.

Рики Кинг

Как–то утром, в 1981 году, после двух лет упорной работы, копания в дерьме и идиотских выходок наконец–то на меня снизошёл желанный успех: через весь мой рабочий стол в агентстве, колыхаясь, тянулась цепь из двадцати семи разноцветных бумажек с буквами на них: «СЕРДЕЧНЫЕ ПОЗДРАВЛЕНИЯ, ДИТЕР!». Это смастерила Элли, секретарша, в честь того, что Рики Кинг со своей «Hale, Hey Louise» за ночь поднялся на 14 место чартов. Рики меня не интересовал, это был никому не нужный гитарист. А вот песню, которую он пел, написал я. Ударный успех для музыкального агентства. Я был героем этажа. На сей продукт ушло около тысячи марок, а принесла песня полмиллиона. Она пять месяцев оставалась в Top Fifty.

Особенностью, гениальной продюсерской находкой этой «Hale, Hey Louise» было то, что это была, по сути, чисто инструментальная композиция, в которую незаконно прокралось несколько остроумных словечек. В этом–то и было преимущество песни, не нужно было, приходя в магазин, напевать продавцу всю песню: «Ммм–ммм–ммм… и дам–дам–дам…, да вы же её знаете…!» Благодаря крошечному тексту каждый знал: «Ну да, песня называется так!». Прилагающийся к ней альбом «Happy Guitar Dancing» с песнями вроде «Fly with me to Malibu» и «Ahoi, ay Capt'n» был распродан — 250 000 копий. Это было золото.

С моей первой золотой пластинкой пришла и первая золотая награда. Я был так взволнован, что во время полёта от Гамбурга до Франкфурта оставлял мокрые отпечатки ладоней на ручках кресел туристического класса. В мечтах я уже видел себя на клёвой вечеринке с приветственными речами, хлопушками и шикарными переводчицами. Я встретился с Рики и двумя другими продюсерами — сардельками в костюмах — в фойе CBS, нынешнего небоскрёба SONY в центре Франкфурта. Мы вместе зашли в лифт и вознеслись к небесам. В бюро Ларсена, шефа CBS, нас томило ожидание — что же произойдёт. Дверь отворилась, мы услышали «Добрый день», обменялись влажными рукопожатиями и были выпровожены со словами: «Скажите секретарше, пусть выдаст вам ваше золото.» Кроме того, мы получили по бутерброду и по чашке кофе. Кто–то щёлкнул фото, вот и всё. Если бы мы были рок–группой, которая распродала 250 000 пластинок, нас бы ещё и в задницу поцеловали. Но поскольку то, что мы сделали, всё же было шлягером, им было обидно. Деньги они несмотря ни на что взяли. С такими вещами нельзя быть легкомысленным.

Конечно же, обеим сарделькам ситуация показалась крайне щекотливой: мы стояли в офисе и с нами обращались, как с больными чесоткой. «Давайте выпьем где–нибудь шампанского» — предложили они. Клёвая идея. Мы засели в какой–то пивной, выпили бутылку какой–то тёплой пенящейся водички и они принялись многословно извиняться: «Это должно быть жуткое недоразумение. Мы сами не можем это объяснить. Такого за всё время нашей карьеры не случалось.» Когда позже пришлось расплачиваться, оказалось, что они забыли деньги. Платить пришлось мне. Классический пример: кучка парней решила покорить высший свет, а потом засела в паршивой пивной и не знала, как расплатиться.

Несмотря ни на что я находился в состоянии эйфории, был абсолютно счастлив, прижимая золотую пластинку к сердцу. Сознание того, что я это сделал. В аэропорту я не мог с ней расстаться, ведь нельзя же сдать своего собственного младенца в багаж. В аэропорту я держал её на коленях. Как же мне хотелось встать и показать её всему свету! Дома я впервые после школьных уроков труда взялся за молоток и гвозди и с гордостью повесил пластинку над «Profit V».

По прошествии шести лет моей звукозаписывающей фирме пришлось снять целый зал, чтобы вручить нам с Томасом Андерсом все трофеи и награды, которые мы заработали всего–навсего за два года «Modern Talking». В дортмундском Вестфальском зале мы за один–единственный вечер 75 раз получали золото и платину, это оказалось так много, что пришлось вывозить весь этот хлам на автопогрузчике.

Едет поезд в сумасшедший дом

Одна ласточка весны ещё не делает. Такие, как Рики Кинг, конечно, подают надежду, но сперва нужно проверить, пригодны ли они для дальнейшей работы. Я взял на прицел Кристиана Андерса, который уже тогда, более двадцати лет тому назад, был слегка не в себе. С песнями «Geh nicht vorbei» («Не проходи мимо») и «Es fahrt ein Zug nach Nirgendwo» («Едет поезд в никуда»), с которыми он свыше десяти лет занимал два первых места, и с той поры он почил, как и многие другие, на лаврах былой славы. Я пригласил его вместе с его продюсером Петером Вагнером в один из самых изысканных ресторанов Берлина, чтобы продать им песню. Возможно, мне не следовало этого делать. Потому что, когда мы обсуждали детали, Кристиан начал со скукой поглаживать подбородок, а потом вдруг заявил официанту: «Эй, дай–ка мне зеркало со стены!» Так как он всё–таки был великим Андерсом, зеркало отцепили от стены, как и требовалось, и сунули ему под нос. После чего Кристиан с громким треском выдавил указательными пальцами жирный прыщ, который бесформенной массой приземлился на зеркало, а ведь кругом ели люди. Я чуть было не наблевал в тарелку со спагетти с соусом песто.

Потом я унаследовал от Петера Орлоффа его «Jungen mit der Mundharmonika» — «мальчиков с губной гармошкой» в лице Бернда Клювера, который оказался довольно симпатичным господином с объёмным брюшком, и для коего я сочинил песню «В 17 лет». Бернд стоял впереди, а я был одним из четырёх подпевок и был облачён в белый спортивный костюм за 50 марок — фирма желала сократить расходы до минимума — насколько возможно. В марте 1983 мы вместе принимали участие в полуфинале Гран–при из телестудии в Мюнхене.

Непотопляемый Ральф Зигель был, конечно же, тут как тут. А так как за год до этого он со своей Николь и «Ein bisschen Frieden» («немного свободы») на английском курорте Harrogate потерпел полный провал, то теперь бегал, выпятив гордо грудь и расправив плечи, с визитами, будто у него в заднице торчала поварёшка. Я помню, что уже тогда считал его саркастичным сверх всякой меры.

В конце концов мы достигли третьего места, которое до нас занимал дуэт Hoffman & Hoffman с песней «Rucksicht» («Внимание»). Ральф уселся перед нашим носом на второе место с «Viva la Mama». Небольшое утешение под конец: его второй соучастник, супружеская пара певцов–лыжников Рози Миттермайер и Кристиан Нейрейтер со своей песней «Enorm in Form» на всех парах взобралась наверх и так же быстро вылетела ещё во время предварительного отбора.

От миллионера до посудомойки

В жизни каждого человека бывают ключевые моменты, для меня это была встреча с Драфи Дейтчером. Он пел тогда «Guardian Angel», ударный хит, который был так хорош, что Драфи перепел его с Нино де Анджело на немецком языке «Jenseits von Eden» («По ту сторону рая»), продукт их творчества продержался на первом месте в чартах 7 недель.

Эта песня принесла музыкальному агентству миллионы, поэтому Драфи считался в нашей иерархии Господом Богом. Если бы его самого спросили об этом, он, конечно же, ответил бы: «Я и есть Господь Бог.» Если ему случалось, проезжая мимо на такси, заскочить в агентство на десять минут, чтобы взять деньжат для игры в казино, казалось, по офису мчится ураган: «Давайте деньги, мне сегодня везёт!»

Те, кто был достаточно изворотлив, бросали все свои дела и кричали: «Великий Драфи! Великий Драфи!» Все секретарши рефлекторно сжимали ноги вместе, прежде чем он успевал бесцеремонно заглянуть им под юбку. Те, кто был так же неловок как я, продолжали говорить по телефону: «…да… О'кей… тогда я пришлю мою демо–кас…» Продолжать было невозможно, ибо Драфи одним движением вырывал телефонный кабель из стены. «Когда я вхожу, никто не говорит по телефону! Усекли?» — ревел он. Таков был Драфи.

Если ему случалось выиграть, он швырял деньги направо–налево и первой попавшейся секретарше засовывал 5 000 марок в декольте. Но на следующий день он проигрывал, у нас на Галлерштрассе появлялось такси, и Драфи отправлялся на поиски секретарши, чтобы выловить между её сисек свои пять тысяч: «Верни–ка деньги, они мне сейчас нужны.»

Все ползали перед ним на коленях, к нему относились с уважением, даже если он матерился самым вульгарным образом: «Вы все дрочилы! Все вы мудаки! Грязнули! Жополизы!» Так всё и происходило. К сожалению, это самая частая болезнь в этой среде: если у тебя есть хит, у тебя есть свобода шута. Ты можешь наложить кучу на столе шефа, а потом он тебе ещё и туалетную бумагу даст.

Никогда в жизни мне не приходилось встречаться с таким сумасбродным типом, как Драфи. В высшей степени талантливый, без сомнений. Но он был человеком, пропившим свой мозг и высморкавший свой талант через нос. Мне это казалось отталкивающим. При этом я думал, что антипатия возникает из противостояния. Для него я был учёным обывателем, чужаком. Я видел, что он думает: какого чёрта надо здесь этому дураку? Настоящими музыкантами он считал тех, что после концерта громят свой номер в отеле по собственному усмотрению и в 50 лет подыхают от цирроза печени. А я в свою очередь думал только об одном: Дитер, ты можешь делать, что хочешь, но только не будь таким, как этот Драфи.

И ещё один живой пример того, что люди этой профессии абсолютно не умеют обращаться с деньгами и успехом. Карьера от миллионера до посудомойщика — обычное явление. Так случилось с Гюнтером Габриэлем. В середине 70‑х он добился бешеной популярности благодаря песням «Hey Boss, ich brauch mehr Geld» («Эй, шеф, мне бы денег побольше»), «Komm unter meine Decke» («Залезай ко мне под одеяло»), а также как продюсер Juliane Werdings «Wenn du denkst, du denkst, dann denkst du nur, du denkst» («Если ты думаешь, что ты думаешь — ты всего лишь думаешь, что ты думаешь»). Он чуть ли не навозными вилами грузил деньги в свой сейф. Но из заработанного миллиона он скоро истратил полтора. Теперь Гюнтер живёт на барже, и мог бы на равных переписываться с Драфи, обитателем фургона. Теперь оба они платят в рассрочку за свои грехи.

Столь раннее знакомство с этой средой наложило на меня сильный отпечаток. Я около ста тысяч раз поклялся себе: слушай, Дитер, если ты вдруг дорвёшься до денег, смотри, не делай таких же ошибок.

Балаган–экскаватор

Возвращение домой, к Эрике, было как путешествие на другую планету. Всю эту отрасль она считала извращённой, чокнутой. И хотела иметь с ней столько же общего, как с потом в подмышках или с раздавленными голубями. Чуть ли не каждый вечер мне приходилось уходить, а она оставалась дома и занималась тем, чем и все домохозяйки — мыла, готовила, украшала.

Часть времени уходила у меня на то, чтобы выбить выступление в каком–нибудь шоу на ТВ, в которых музыкантам предоставлялась возможность исполнить свою песню. Тогда ещё не было ни MTV, ни VIVA, ни «Pop of the Tops». Были только ARD, ZDF и немного регионального «мяса». Чтобы попасть туда, приходилось оборвать кучу телефонных проводов. Чтобы попасть на дурацкое выступление в «Современных балаганах» с Карло фон Тидеманном, приходилось «пропивать» себе путь. Ключом к успеху был руководитель съёмок Буттштедт. Его офис на Ротенбаумшоссе был «пивным колодцем». Здесь вам подавали Schaubuden — Bagger (пивной экскаватор) — «Fernet Branca» с чем–то ещё. После двух кружек забывался родной язык, но Буттштедт мог выпить десять. Мы с Энди шарахались от этих принудительных пьянок. В крайнем случае мы совали Ганди, официанту, десять марок, чтобы он разбавил коварное «Ferne» Колой. Если это не удавалось, мы выжидали, пока Вуттштедт не отвернётся, и выливали пойло в горшок с пальмой. А нашему коллеге Мейеру не повезло, его застукали как раз в тот момент, когда он поил из своего бокала деревянного льва. «Мееееейер! — загремел Буттштедт, не понимавший шуток — Вы две недели не будете выступать у меня!»

Если я не был занят организацией выступлений, то посвящал время хождению по спутникам. Эрика получала на работе анонимные письма, в которых сообщалось, что парень обманывает её, ей следовало бы обратить на это внимание. И так далее — ляляля и траляля, строчка за строчкой. Подписывалось такое таинственное послание «доброжелатель».

Предупреждения были далеко не беспочвенны. Играя в теннис, я познакомился, в частности, с Кармен Лехтенбринк, подругой популярного певца и актёра Волькера Лехтенбринка. В теннисном клубе он считал себя таким крутым, важными — просто мегазвезда. Так что меня не мучили угрызения совести, что я утешал жёнушку такого болвана. Проблема заключалась в том, что Кармен воспринимала наши отношения абсолютно всерьёз. Она старалась на всех моих вещах оставить свой запах, чтобы Эрика догадалась, в чём дело. Во время одного любовного свиданьица в моём доме она втихомолку перештопала все мои носки — чик–чик — и ушла. Вечером после работы Эрика привычно взялась за бельё и удивилась: «Скажи–ка, Дитер, с чего это ты перештопал все свои носки?» Я шлёпнулся с небес на землю и хвастливо заявил: «Ой, ну, мне так захотелось.» А Эрика: «Ну да, тебе так захотелось…» Конечно, она не поверила ни одному моему слову.

При следующем свидании в постели Волькера я решил сыграть шутку с Кармен. Я тихонько стащил с журнального столика «Музыкальный рынок» и заперся с ним в туалете. Все статьи, имевшие ко мне отношение, я старательно украсил сердечками и стрелами. Для верности, чтобы он понял смысл послания, я обвёл маркером все фотографии, на которых увидел себя.

Волькеру это не показалось смешным. В стельку пьяный, едва ворочая языком, он позвонил Эрике: «Слушай, моя з… и твой …ак … Мы, собственно, тоже могли бы разок встретиться!» На моё счастье Эрика сочла Лехтенбринка слишком грязным и пьяным. Так что я решил поскорей покончить с этим делом. Всё–таки, это меня напугало.

Мы с Эрикой почти 7 лет были вместе. Её было 25, и она хотела замуж. Я не хотел. Мы спорили чуть не каждый день. Хоть я её и любил, но мне хотелось и дальше весело порхать, ни с чем не связываясь. Каждый вечер у нас в квартире слышались дикие вопли, и дым стоял коромыслом. Приходя домой, я видел её надутые губы. Постоянная нервотрёпка меня основательно измотала. А мне нужна была ясная голова, иначе ни за что не написать хит номер один.

Приятель подкинул мне идею гражданского брака: «Дитер — признался он мне — я тоже не уверен в себе на все сто. Но у женитьбы есть куча ценных преимуществ. На всякий случай мы заключим брачный договор.» Это меня убедило. «Послушай, Эрика, — приторно начал я — ты, собственно, права. Суперидея, насчёт женитьбы. Так нам даже удастся сэкономить немного денег. Давай–ка поскорее сходим к нотариусу.»

11 ноября 1983 года — небо было покрыто тучами — мы в мой обеденный перерыв побежали к нотариусу, чья контора помещалась наискосок от моего агентства, и нацарапали свои подписи под брачным договором. К тому же мы примчались в обычной одежде — джинсы, сапоги, шерстяной свитер — прямо в ЗАГС. Никаких знакомых, никаких друзей, никаких съёмок. Наш путь к законной совместной жизни занял 2 минуты. По окончании Эрика сухо заметила: «11.11! Ну–ну, надеюсь, ты выбрал этот день не потому, что начинается карнавал.»

Обратный отсчёт

Мне к тому времени исполнилось 29 лет и стало ясно, что мой план сделаться до тридцати лет знаменитым миллионером не удался. Зато я знал, что буде написано на моём надгробии: «Это человек, написавший 4 000 000 непризнанных песен. Он ни перед чем не отступал, даже Элмару Гуншу пришлось петь для него».

При этом я неплохо зарабатывал. Десять тысяч премии за первый год, за третий год я собрал уже 40 000, а теперь, за пятый год работы, уже 250 тысяч. И всякий раз, когда на какой–нибудь радиостанции от Гузума в Шлезвиг — Гольштейне до самой глухой деревни играли мою песню, мне отваливалось с этого 10 марок. Это называлось «сбором за прокат». Мне следовало бы удовлетвориться этим. Но я был недоволен.

Вокруг меня ошивались сплошь тормоза. Эрика, существо из рода людей, которые настолько практичны, что считают гроб лучшим подарком: " Послушай, Дитер, возвращайся, наконец, к отцу в строительную фирму! Там твой родной дом, ты ведь уже миллионер. В будущем ты можешь спокойненько отдыхать, задрав ноги кверху».

И мой шеф сделал заманчивое, по его разумению, предложение: «Дитер, пока что ты хлеб даром не ешь, так что можешь оставаться на этом месте хоть до пенсии». Да чего я у него не видел!

Я всё ещё лелеял мечту, идею фикс, писать песни на английском языке и с их помощью прорваться на международную арену. У цементоголовых придурков из фирмы звукозаписи, правда, всё, что было написано не по–немецки, каралось смертью через повешение. Но я был непоколебим и к тому же уверен, что наибольший успех песне принесёт звучание а-ля «I want your heart, come let us start». Это был ключ к моей мечте — вилле с фламинго в пруду в Беверли Хиллз. Тогда как немецкий вариант «Ich will dein Herz, komm lass uns starten» («Я хочу твоё сердце, давай же начнём») открывало двери лишь к домику на две семьи в Вуппертале.

К тому времени я не знал и даже не догадывался, что пришло время собирать урожай. То, что мне казалось тупиком, было в принципе залом ожидания. Всевозможные проекты, которым я дал жизнь, через год принесли сочные плоды.

3 ГЛАВА

Модерн Токинг: мы чемпионы!

С одним из таких проектов я столкнулся в начале 1983 года, в буфете студии. Там он и сидел, покачиваясь на табурете, вылитый брат Виннету. То есть, я был уверен, что это и правда брат Виннету, но он маскировался под немецким псевдонимом Томас Андерс. У него были волосы цвета воронова крыла до плеч, личико, как попа жеребёнка, и прислали это чудо ко мне из BMG. В этом месте следовало бы уточнить: Виннету по паспорту именовался не Томасом Андерсом, а Вайдунгом, Берндом Вайдунгом. Родился этот Бернд — Виннету в Мюнстермайфельде, неподалёку от Кобленца. Вершиной его карьеры на тот момент было выступление в шоу Михаэля Шанце «Hatten Sie heut' Zeit fur uns?» («Не найдётся ли у Вас времени сегодня?»). Как и я, Томас с детства мечтал стать музыкантом. Ему уже было 20, и за спиной были такие древние немецкие хиты как «Du weinst um ihn» («Ты плачешь о нём»), «Es war die Nacht der ersten Liebe» («Это была ночь первой любви») и «Ich will nicht dein Leben» («Мне не нужна твоя жизнь»).

«Просто прослушай его» — сказал мне шеф Энди Ганс Блуме.

«Привет, я тот самый Томас.»

«Ага, а я тот самый Дитер! Ну, давай–ка послушаем тебя!»

Он прошёл мимо меня к роялю стоимостью в 10 000 марок. Откинул крышку. Театрально растопырил пальцы. Заиграл. Что он там выдавливал из клавиш? Что–то английское, «Three Times A Lady».

Бросалось в глаза, что это была его произвольная программа, его музыкальный двойной лутц, его визитная карточка. Песня, которую он в своей жизни пел, возможно, чаще, чем сам Лайнел Ричи. В его голосе было столько чувства, столько сладкого мёда, что при желании им можно было бы намазать тост. У меня мороз по коже прошёл. Наверное, это был единственный раз в моей жизни, когда после всех этих Бернгардов Бринков и Драфи Дейтчеров я повстречал исполнителя с действительно хорошим голосом. Главным в нём был не объём, не сила, а очарование оттенков.

Мой испанский спаниель

И вдруг всё соединилось друг с другом воедино. За несколько месяцев до этого Господь Бог вышвырнул из своего хора арф и колокольчиков испанского ангелочка, ибо тот наделал в небесах слишком много шуму. И на моё счастье этот ангелочек заехал на своём помятом мерседесе к нам на Галлерштрассе — это и был Луис Родригес. Специалист по бас–ударным и жутким песням, в которых невозможно было разобрать ни слова, сплошь «Бум! Бум! Бум!». Но зато в этом «Бум! Бум! Бум!» было столько силы и ритма, что пальцы сами собой начинали щёлкать в такт музыке. О том, что Луис сидит в студии и занят работой, можно было судить оп вибрирующим стенам. Он ужасно похож на Денни де Вито, всех женщин зовёт Пуши (Puschi — сев. — нем. попрыгунчик), ростом с полтора барабана, поставленных друг на друга — «мой испанский спаниель».

Луис пригласил меня к себе, в студию 33: бункер без единого окна, оставшийся со времён Второй Мировой на заднем дворе дешёвого магазинчика, около здания окружной полиции. Романтика гротов и пещер с серыми стенами с неоштукатуренными трубами. Эта его резиденция а-ля «прекрасное жилище» принадлежало сначала Ральфу Арни, тому самому дедуле, что высадил на наш берег суперхит «Tulpen aus Amsterdam» («тюльпаны из Амстердама»). А потом совершил стратегическую ошибку, женившись на девице, помешанной на карьере. Финансовой дырой Арни Луис воспользовался, чтобы приобрести студию.

Луис принадлежит к тому роду человеческому, что хочет и может работать до потери пульса. Это мне понравилось. В виде пробы я предложил ему поработать с Пенни Мак Лином и проектом «Tanze Samba mit mir» («Потанцуй со мной самбу») Тони Холидея. Оказалось, что мы с Луисом сенсационная команда: он хотел лучшего, я хотел лучшего. Из–за этого мы частенько спорили, даже угрожали друг другу хорошей трёпкой. Но это только подтвердило мысль о том, что по–настоящему спорить можно только с людьми, которым что–то дорого. Мы сталкивались так, что только искры летели, и эти искры попадали иногда на кассеты. Если бы позднее, во времена Модерн Токинг, появился бы некто третий, им мог бы быть только этот самый Луис Родригес «Испанский Спаниель».

Я пригласил Томаса в Студию 33. Хотя его голос в английских песнях казался мне просто фантастичным, жутко клёвым, мы с Луисом, по уши затраханные, создавали с ним, как и требовалось, песни на немецком. Нашей первой совместной работой стала «Heisskalter Engel» («Горячий холодный ангел»), кавер–версия песни «Send me an Angel». Это совсем никуда не годилось. Затем последовали душещипательные песенки, как то: «Was macht das schon» («Что в этом такого?») и «Wovon traumst du denn in seinen Armen?» («О чём ты мечтаешь в его объятиях?»). Тот ещё успех. Я был разочарован. Меня не покидало чувство того, что внутри скрыты гораздо большие возможности. Песня под названием «Endstation Sehnsucht» («Конечная станция — тоска») должна была положить конец нашим потугам в области немецкого языка.

В ящике моего письменного стола уже несколько месяцев песня под названием «My love is gone». «Ммммм, — отреагировал Энди — звучит она, конечно интересно, эта песня. Но припев не слишком удачен. Над ним тебе надо бы поработать».

Осенило меня во время отпуска, когда я загорал на пляже Пагуеро. В динамиках грохотала английская группа Fox The Fox, так что лопались барабанные перепонки. На пляже теснота, настроение жуткое, едва ли найдётся местечко на танцплощадке. И вдруг зазвучал сводный хор: «…precious little diamonds…!!!». Мальчики из Fox The Fox пищали в припеве фальцетом, высоко–высоко, в до–миноре. И на меня снизошло вдохновение, снизошло прозрение. Идея новой гениальной песни. Я решил, что припев из «My love is gone» должны исполнять высокие голоса кастратов, он должен повторяться эхом. Взрывная идея — сразу по двум соображениям. Во–первых, это создавало абсолютно новое экзотическое звучание, ничего общего с приевшимися непонятными песнями, как те, что делает Dj Bobo. А во–вторых, у меня наконец–то появился повод появиться на сцене и петь вместе с исполнителем. Ибо визг, подобный голосу евнуха, со студенческих лет, со времени Марианны Розенберг был моей специальностью. И ещё я счёл название «My love is gone» хромоногим, ему явно требовались костыли. Оно должно быть увлекательней, оно должно быть точней: «You're my heart, you're my soul», например. Я поразмыслил и понял: это подходит, здесь есть смысл, оно хорошо на ощупь.

И я уже точно знал, кто будет выступать со мной и петь первым голосом.

Пошло–поехало

Сразу по возвращении с Майорки я встретился с Луисом в студии 33. У входа в бункер раздался звонок, и я отворил дверь. В каморке колыхалась такая вонь, как от десятка дохлых кошек, я подумл было, не сбегать ли за кислородной маской. Посреди будки стоял Томас. Дело, оказалось, было в том, что магазин дешёвых продуктов со стороны улицы был вполне благопристойным, но вечерами исправно выбрасывал испорченные овощи и рыбу в открытый мусорный контейнер во дворе. Отходы скапливались и мирно лежали на солнышке, никто их не тревожил.

Луис, Томас и я остались в студии одни. Только пианист, оставшийся ещё с полудня, торчал в кухне и хлебал кофе. Я вставил в магнитофон демо–кассету, которую подготовил дома, и сказал Томасу: «Вот, гляди, как я себе это представляю».

Зазвучала мелодия «You're my heart, you're my soul», а потом припев в моём исполнении. Томас внимательно вслушивался, а потом сказал «я должен прослушать ещё разок.» В конце концов он направился в помещение для записи, за стекло, и надел наушники. «Ну, старина, за работу» — заявил я Луису. Он включил свою Revox–машину на 24 дорожки, и пошло–поехало.

«Deep in my heart there's a fire a burning heart

I'm dying in emotion

It's my world and fantasy…»

Признаюсь, я не подозревал тогда, что у нас получится мировой хит, поэтому и текст–то нацарапал за полминуты. Задницу подтереть — и то дольше. Томас как певец смотрелся понтово. Он пропел всю фигню за пять минут. Песня была записана.

«Послушай, Томас! Если всё получится — пытался я ему внушить — мы могли бы работать вместе и выступать дуэтом».

Однако восторг Томаса был далеко не безграничен: «Нет, нет, оставь это! — притормозил он — Я не хочу терять свою репутацию! Ничего не выйдет, если я буду петь по–английски. Лучше дай–ка мне пятьсот марок. Тогда можешь использовать мой голос, а моё имя вообще не всплывёт».

Я сделал ставку на стратегию землеройки: «Давай, Томас! Давай попытаемся! Это будет нечто! Я верю в это! Только не говори нет! Мы сделаем это! Давай же!»

«О'кей — сдался он наконец — но я не хочу, чтобы моё лицо было на обложке. И ещё я хочу дальше заниматься своей немецкой музыкой. В этом я вижу больше пользы».

А теперь началась сама работа, приготовление песни. Мы с Луисом дегустировали её, как шеф–повара хороший соус: сюда ещё немного барабанной дроби, тут немного тра–ля–ля. Так, готово! Мммм! Вкуснятина! Мы с гордостью нажали кнопку «Play», чтобы прослушать готовую песню. И услышали радостное: «You… heeeeear…tt, kzzz…kzzzz… yoooooohu…sssohol!» Звуковая головка западала, из–за чего звук временами пропадал, недостающие частоты на ленте были хорошо заметны, и песня становилась от этого непривычной. Звучало всё так, будто звук облетел вокруг луны и вернулся назад — как–то космически.

Мы с Луисом срочно начали спасательную операцию и позвонили техникам из BMG, своего рода ADAC для недоработанных песен. «Сожалеем, парни! — ответили нам по телефону — Тут уж мы ничего не можем поделать. Придумайте что–нибудь!»

Можно было подумать: чего эти Луис с Дитером прикидываются? Шли бы к себе в студию, да записали песню ещё раз. Но это всё равно, что сказать Леонардо да Винчи: «Нарисуй–ка Мону Лизу ещё разок!» Такое невозможно. Некоторые вещи неповторимы. У новой Моны Лизы, возможно, было бы косоглазие или оттопыренные уши.

Итак, нам ничего больше не оставалось, кроме как снова обняться с двадцатичетырёхсегментной оригинальной записью. Но к тому времени её успела прокрутить тысяча человек, отчего голоса становились писклявее. И из этого кряканья мы сшили готовую песню.

У ребёнка должно было быть имя, не могли же мы с Томасом выступать просто как Андерс — Болен. «Турбо — Дизель» — предложил шеф компании звукозаписи Ганс Блуме, создавший к тому времени вместе с Франком Фарианом успешный проект Boney M. Но такое название вызывало у меня ассоциации с громыханием трактора на стройке. А я не хотел возвращаться туда, откуда вышел мой отец.

Мы спорили о том и об этом, в конце концов Петра, секретарша, зашла в уголок, поглядела на плакат Top Fifty, где была какая–то группа под названием «Talk Talk» и ещё одна — «Modern Romance», и сухо заметила: «Я бы назвала это Modern Talking.»

На обложке «You're my heart, you're my soul» мы изобразили белую кроссовку и лакированный ботинок, прислонённые друг к другу. Но даже эта откровенно идиотская идея не могла помешать песне стать всемирным хитом. И если сейчас ко мне приходит какой–нибудь музыкант и собирается весь день напролёт болтать об обложке для альбома, я отвечаю, исходя из того опыта: можно завернуть песню хоть в туалетную бумагу, хит — он и есть хит.

Можно вспомнить, что производство «You're my heart, you're my soul» обошлось нам в 1400 марок — арендная плата за студию и четверть фунта кофе «Онко» для Луиса, чтобы поработал сверхурочно. Всё остальное делалось даром, я как всегда, сам играл на всех инструментах. Пару дней спустя я продал готовую песню BMG за 10 000 марок.

Я был бесконечно счастлив, сиял как пасхальный золочёный пряник. Фукс, мой шеф, тряс мне руку и говорил: «Эх, здорово ты это сделал, Дитер!» — я ведь принёс агентству 8 600 марок прибыли. За это мне повысили зарплату на 300 марок. Если бы я догадывался в тот миг, что продал гораздо больше, чем песню, боюсь, сияние покинуло бы мою физиономию, и меня бы вырвало. Я потерял авторское право на мировой хит. В тот же миг я потерял сорок миллионов марок.

Целую осень, зиму 1983 и весну 1984 года, несмотря на все старания, ничего не происходило. Единственным, чего мы достигли, было выступление в какой–то региональной программе на WDR. А потом произошло нечто такое, на что никто и не рассчитывал — из уст в уста передавалась пропаганда «You're my heart, you're my soul». Шёпот, шелест, дыхание за кулисами музыкального мира. Наш сингл переходил от ди–джея к ди–дждею. Никто не знал, кто же стоит за проектом Modern Talking.

«Какие–то южане! Парочка торговцев мороженым из Римини, из Италии!» — слышался шёпот кругом, видимо, так сладенько звучали наши с Томасом голоса. Мы шли на ура и пользовались бешеным успехом. Радиоведущих атаковали звонками: «Эй, поставьте–ка ту песню, где эти, которые так высоко поют!»

Прилетел всемирный хит

Как–то вечерком мы остались подольше на работе, мы — это я, Шмидт, тот самый, устроивший меня на эту работу, начальник Фукс и старина Живая Развалина. Элли, пятидесятипятилетняя мамочка–секретарша, единственный человек во всём агентстве, который взаправду любил меня, поставила шампанское в холодильник. Начиная с половины седьмого никто не сводил глаз с телетайпа, который сообщал итоги последних чартов. Вдруг аппарат подпрыгнул, завёл своё «Трр–трр», и на самом верху страницы появилась цифра

1

потом стояла

.

а потом большое

Y

Я сразу же понял — это было Y от «You're my heart, you're my soul». В тот же миг мы бросились друг другу в объятия, воцарилось всеобщее ликование. Маленький Дитер из Ольденбурга наконец–то получил своё первое место. Хлопнула пробка от шампанского, налили всем, даже Живая Развалина получил глоточек. Хотя мне уже было 30 лет, и был я далеко не миллионером, но пункт три моего генерального плана был выполнен: после шести лет пресмыкательства я наконец–то занял место на вершине чартов.

С того мига моя жизнь понеслась бешеным галопом: «You're my heart, you're my soul» попала в чарты Франции, Голландии, Швеции, Тайваня, Гонконга, России и Гренландии. Устояли разве что Америка и Леголенд. Это было не только моё первое место, это был мой первый всемирный хит, о котором я столько мечтал. Мы с Томасом чувствовали себя чемпионами. Чемпионами? Нет уж, скорее шампиньонами! Мы только высунули головы из–под земли. Мы ничего не знали. Нет, даже ещё меньше.

Я был опьянён счастьем. Стал не только величайшим музыкантом, но ещё и отцом — Эрика была беременна. Дорогу! Ййу–ху! Жизнь пришла в движение, нам нужен был новый дом. Я уже накопил 260 000 марок, взял в кредит ещё 240 000, и так мы сменили двухсполовинойкомнатную квартиру в Химмельсбюттеле на полдома из клинкера, с лодочной пристанью. Всё это великолепие располагалось в Бергштедте, пригороде Гамбурга. Если бы Эрика не привезла ещё из Карштадта разнокалиберные полочки и занавесочки, ни за что бы нам не переехать и не обставить дом.

Если родится мальчик, решили мы, назовём его «Марк». Marc Bohlen — прямо как Marc Bolan, певец из группы T-Rex. Пишется по–другому, а произносится так же. Мне это казалось забавной игрой слов.

Эрика удивилась, когда отошли воды, и на машине «скорой помощи» уехала в больницу. Я мчался следом на своём новом Мерседесе цвета металлик. Я так волновался, что меня самого следовало бы отвезти в клинику. Я‑то думал, что дитя появится на свет, самое позднее, на ступеньках у входа в больницу, но теперь карапуз заставил себя подождать. Это были тяжелые роды. Проходил час за часом. В конце концов, вышла акушерка с кипой полотенец и протянула мне свёрточек со словами: «Вот, господин Болен, продолжатель Вашего рода!»

А я стоял, поражённый, держа в руках продолжение самого себя. Как любой отец, я сразу же принялся выискивать сходства между мной и сыном. Это было довольно трудным делом. Марки обладал роскошным вытянутым черепом, ведь малышу помогали вылезти при помощи щипцов. К тому же кустистые чёрные волосы. Кроме того, он выглядел жутко загорелым. Я спрашивал себя, не было ли у его мамы в животе солярия.

Доселе незнакомое чувство тепла, того, что «это моё», желание защищать и безграничная любовь заполнили меня. Я знал: Дитер, вот, ты держишь в руках то, что изменит твою жизнь. И на вопрос, зачем я, собственно, живу, зачем я всё это делаю, раз и навсегда был найден ответ. Моя гордость не имела границ. Я был уверен в том, что являюсь первым человеком на этой планете, который создал что–то действительно замечательное. Этот год был моим годом.

Эрика вышла из клиники в ботинках 41 размера, так как я, сбитый с толку и донельзя взволнованный, приволок в клинику вместо её туфель свои боты. И припарковал машину в миллиметре от входа, так что другие люди могли войти в больницу только через салон автомобиля.

Любить ребёнка и ежедневно заботиться о нём — две совершенно разные вещи, как мне вскоре пришлось понять. Едва Марки оказался в Бергштедте и принялся орать в своей колыбельке, я понял свою ничтожность. Ведь я не умел разговаривать с этим мини–человечком, не понимал, что у него болит, что он мне хочет сказать. К тому же каждые пять минут звонили из BMG, чтобы спросить: «Когда ты сможешь выступить в Токио? Вы с Томасом нужны нам для интервью! Где демо новых песен?»

И, кроме того, я пытался пеленать Марки, что казалось ему невероятно клёвым. От радости он орошал моё лицо тоненькой струйкой. Мне приходилось начинать сначала, но чувство, что я буду вознаграждён за муки, поддерживало. Барахтающийся младенец, застёжки на липучках, которые не желают застёгиваться, и всё это мокрое. Я нервничал, как нервничаю всегда, если что–то не удаётся сразу. У меня не хватало ни времени, ни терпения, чтобы поупражняться. Из–за Modern Talking на меня постоянно давили. Дитер, ползали мысли в моей голове, Господь Бог лишь раз в жизни дал тебе такой громадный шанс! не будь идиотом. Ничего больше не делай на халяву.

Это было существенное для меня решение. Годы прошли с той поры, как я понял, что успех либо есть, либо нет, не может быть чуть–чуть успеха. Я сунул ребёнка Эрике и устремился в студию.

В коме вокруг света

Календарь с датами выступлений Modern Talking был забит под завязку, следовало бы подклеить ещё пару листочков. Быть исполнителем всемирного хита означает, что однажды кто–нибудь в Папуа — Новой Гвинее схватит трубку и потребует: «Давай, мы хотим, чтобы здесь были эти двое симпатяг! Они должны спеть у нас!»

По восемь дней в неделю мы с Томасом сидели в самолёте — сегодня Каппельн, завтра Кейптаун. Эрика оставалась дома с Марки. Хотя бы быстренько позвонить домой было невозможно. Мобильников тогда ещё не было. Когда я хотел рассказать своей маленькой семье, каких только прикольных и невероятных вещей со мной не приключилось, на той стороне земного шара уже гасили свет.

По возвращении в Германию, всякие умники начинали без спросу навязывать мне своё мнение: «Мы уверены — заявляли они с важным видом‑Modern Talking — это на один день! Такое халтурное диско как «You're my heart, you're my soul» — под это торчат только подростки! Но кто же, простите, купит ради этого целый альбом? Нет, господин Болен, нет, нет…!»

Меня подгонял страх, что они могут быть правы, удача могла оказаться случайной. Сколько от этого успеха попало ко мне на счёт? Сколько ушло на исправление технических неполадок при записи? Получится ли? Смогу ли я повторить это ещё раз?

С той поры, как мне исполнилось 12 лет и я научился играть на гитаре, я столько стремился к этому моменту, мечтал доказать всем, что я могу. А теперь, когда я всего добился, то был более несчастлив, чем раньше, мне в затылок дышал страх, что я снова всё потеряю. Мой стресс усугубляло и то, что я был не только певцом Modern Talking, а ещё и композитором, певцом и продюсером. Работал, кстати сказать, за четверых. И мне приходилось решать, в каком шоу выступит Modern Talking. И, что ещё сложнее, в каком не выступит. Томасу было двадцать, он только что сдал выпускные экзамены и на всё, что касалось музыкального бизнеса, смотрел сквозь розовые очки. Для него наш успех был вполне нормальным явлением. Он вполне мог бы невинно спросить: «Дитер, когда же мы споём наш второй хит номер один?», тогда как я безо всяких иллюзий смотрел на чарты и понимал — вероятность того, что мы исполним ещё одну песню, равна 1:10000.

Растоптанная герань

Шесть недель спустя «Life is life» столкнула нас с трона чартов. Этого–то я и опасался сильнее всего — «You're my heart, you're my soul» вдруг оказалась всего лишь на третьем месте. Через пару месяцев Modern Talking мог бы совсем вылететь. Никто бы и не вспомнил о нас, этого я боялся, об этом беспокоился.

Я день и ночь сидел в моей новой студии в подвале с видом на лодочную пристань и видел наяву себя, Эрику и Марка, как мы собираем чемоданы и возвращаемся в нашу двухсполовинойкомнатную квартиру. Меня одолевал страх, что я не смогу выплатить кредит. Я снова был тем самым маленьким Дитером, сидел в дыре, которая мне, по большому счёту, вовсе не принадлежала, и меня не покидало чувство, что я тупо пялюсь в окно, вместо того, чтобы сделать что–нибудь разумное. Короче говоря, я чувствовал себя одиноким и всеми покинутым, сидел в полной прострации.

Но через шесть недель не осталось ни одиночества, ни возможности попялиться в окно. Нам приходилось опускать жалюзи и задёргивать поплотнее шторы, потому что с утра до вечера наш дом осаждали фанаты, вопрошавшие: «Здесь живёт тот самый Дитер Болен?» И к тому же съёмочные группы, пытавшиеся поснимать в спальне или в студии. Некоторые путались и попадали во вторую половину дома, к нашему соседу, так что и ему пришлось устанавливать заборы и жалюзи. Мне он потом презентовал счёт в тридцать тысяч марок. Он всё никак не мог успокоиться из–за погибшей герани в саду. Чтобы удержать стадо фанов подальше от своих цветочков, он забаррикадировался, как в Форте Кнокс.

Я всё пахал и пахал, но из сотни песен сто одна никуда не годилась. А когда по моей голове шныряла мелодия, и я прислушивался, чтобы поймать её, звонил телефон. Это из звуковой фирмы, мне объясняли: «Вы с Томасом должны поехать на юг, в Торфмор — Зоденфейн, на юг, там будет важное шоу!» Трубка не успевала остыть — звонила моя мать: «Привет, мой мальчик! Ты хорошо питаешься?»

Полторы минуты, пока длился разговор, я дрожал, как осиновый лист, ибо мой план дня летел кувырком. Наконец, после миллиона остановок, восьми тысяч чашек кофе и пяти нервных срывов у меня родилась зажигательная идея — «You can win»:

«You can win if you want

If you want it, you will win

Oh come on take your chance…»

Верно, это и стало моим девизом. Я был уверен, что можно победить, если есть желание и есть шансы на победу:

«You don't fit in a small town world…»

Вот это уже было ложью, я люблю маленькие зелёные городки. Viva la Oldenburg!

Песня вышла, и мне казалось, весь мир на миг затаил дыхание, ибо свершилось невозможное: «You can win» за ночь поднялась на первое место. Modern Talking снова был там, где ему, по моему разумению, надлежало быть, а именно на вершине лестницы успеха.

Критики выблёвывали и выплёвывали готовые статьи под заголовками «Modern Talking, к сожалению, группа–однодневка». Мы сделали то, что считалось невозможным: не один чудо–сингл, а два хита номер один подряд. Альбом–то уж точно был на первом месте. Слушайте. Слушайте. Слушайте.

Носфератова Вдовушка

Внезапно на нас свалилась масса новых друзей. И все они, так или иначе, всегда были с нами знакомы, всегда верили в наш успех. Восторг подхалимов. «The First Album» Modern Talking в Европе 9 раз брал золото, в Германии, Австрии и Швейцарии даже платину, а альбом 43 недели оставался в чартах, столько же, сколько и альбом «Sgt. Pepper's Lonely Hearts Club Band» Битлз. Вечеринка, посвящённая этому, была не такой, как тогда, с Рики Кингом, она проходила в Берлине, в огромном зале с буфетом и кучей любителей пожрать нахаляву. Я стоял там, развлекался, как вдруг мне явился призрак, Носфератова вдова. Белое напудренное лицо, колючие, подведённые чёрным глаза, шмотки военного покроя, уложенная в причёску грива, угловатая, метр сорок ростом — Марианна Розенберг.

Думаю, никогда в жизни мне не случалось так разочаровываться. Во время учёбы в Гёттингене она была моей богиней, моей чистой Мадонной. Во время выступлений, когда я страстно пел «Ich bin wie du», то сам верил в то, что пел, и чувствовал себя близким к ней. У меня были все её пластинки, я часами глядел на лицо на обложке, пока крутилась пластинка:

«Marleeeeen…!»

Её голос, такой нежный и зовущий.

«Eine von uns beiden muss jetzt geeeeeeehen! Marleeeeeen…!» («Одна из нас двоих должна теперь уйти»).

Я слышал это не меньше семи тысяч раз, так что без труда смог бы спеть песню задом наперёд. А когда появилась песня «Liebe kann so weh tun» («Любовь может причинить столько боли»), я думал: Да! Да! Да! У меня по коже бежали мурашки, сердце бешено колотилось. Я представлял себе Марианну маленькой, нежной, ранимой, беспомощной девочкой, представлял, как она входит в мою комнату, и я сразу же делаю ей предложение.

А теперь я смотрел на это лицо с холодными, жестокими глазами и понимал, что женщины, которая все эти годы жила в моих мечтах, не существовало на самом деле. Пришлось смириться с этим. Мы заговорили, и стало ещё хуже.

Ни следа маленькой хрупкой и ласковой девочки. Она вела себя экстремально, была настроена коммунистически и стервозно. «Если бы я могла — говорила она — я бы велела всем стать социалистами!» В таком духе она и высказывалась. Никогда в жизни мне не случалось так быстро трезветь от иллюзий, как после десяти минут разговора с Марианной. И, не смотря на это, моё восхищение её голосом не уменьшилось. Когда я, четыре года спустя, делал саунд–трек к «Rivalen der Rennbahn», то думал о ней. С песней «I Need Your Love Tonight» она на 7 недель вернулась в чарты после пяти лет отсутствия.

Марлен

Я праздновал свой успех, узнал новых людей и вместе с тем новый образ жизни и мыслей. Эрика оставалась дома. Я хотел идти дальше. Она, мне казалось, не желала пройти этот путь вместе со мной. Она не видела смысла в сближении с тем миром, который ещё раньше признала тупым. Я заметил, он была теперь недовольна моей манерой говорить, манерой одеваться, жить, сомневаться. Пропасть между мной и Эрикой становилась всё глубже.

В этот жизненный период я познакомился с Марлен, Modern Talking нужен был специалист по маркетингу. В ней было всё, чем, по моему мнению, должна обладать женщина. Носила костюмы от Шаннель, часы Роллекс на запястье, предпочитала французскую кухню и свободно трепалась по–английски. Марлен была леди, её нужно было изучать, как огромный мир. У меня на руке болтались «Swatch» за 30 марок, а на плечах пиджак, купленный ещё в Карштадте. Картье? Гуччи? Думаю, что тогда даже не знал, что это такое. О том, что кто–то может свободно говорить по–английски, я догадывался, но мои умения в этой области ограничивались словами: «Привет, меня зовут Дитер!»

«Скажи, ты что, нездоров?» — осторожно спросила меня Марлен. «Ты добился такого успеха, почему же ты пишешь такую ерунду?» Это было солью на мои раны. И, кроме того, она никак не могла понять, что с текстами песен, которые я написал для Modern Talking, можно было покорить весь мир.

«О'кей, Марлен — сказал я — может, с заумными текстами и можно создать панк–группу, но такое не пройдёт в поп–музыке, такие вещи просто несовместимы.»

Марлен удивляла меня. Это была интересная, культурная, образованная, взыскательная дама, которая давала мне понять, какой я клёвый — это здорово сказывалось на моём самомнении. «Глядите — хотелось мне показать — эта дама заполучила Дитера Болена.» Я хотел быть с ней.

Марлен вообще–то была подружкой продюсера «Polonaese Blankense», мне нужно было прояснить наши с Эрикой отношения. Я поставил её перед фактом, хотел, чтобы она переехала: «Слушай, Эрика, не беспокойся, я оплачу тебе новую квартиру».

Для Эрики это был гром средь ясного неба, она ни о чём не догадывалась, ничего не предвидела. Она была глубоко оскорблена, кричала в бешенстве: «Увидишь, что из этого выйдет!» Она была слишком горда, чтобы сказать: «Пожалуйста, останься со мной!» Забрала Марка и ушла.

Удивительно, но как только Марлен оказалась в нашей кухне и, похаживая вокруг медного цвета вентиляционной вытяжки, заявила: «Не очень–то здесь чисто», я осознал: «Болен, ты умом тронулся!». Я помчался к Эрике в Поппенбюттель, район Гамбурга, где она обитала, обошёл дважды вокруг дома, собрался с мужеством и позвонил. Помню, как будто это было сегодня: дверь отворилась, а Марки ползал по линолеуму в кухне. Моё сердце разорвалось пополам, я понял: Дитер, твоей семье здесь не место. Я сам себе казался самой страшной свиньёй на планете. В порыве раскаяния я пал перед Эрикой на колени: «Эрика, пожалуйста, пожалуйста, прости меня! Это моя ошибка. Такое никогда больше не повторится!» Она заставила меня с час поползать перед ней. Потом я поехал домой, где была Марлен, и попытался объяснить ей то, что объяснить невозможно: «Мне жаль, я ошибся, тебе нужно уйти, через десять минут сюда вернётся моя семья». Но, даже потерпев поражение, Марлен оставалась истинной дамой. «Хорошо, раз уж ты так на это смотришь!», сказала она и, упаковав вещи, ушла.

Действительно, Эрика вернулась ко мне. Я хотел стереть свою ошибку, приносил домой цветы, мы ходили гулять, катались на велосипеде. Я был милым супругом. Но, честно говоря, это было ни что иное, как фасадная краска, под которой скрывалась трещина. Я хотел испытать все средства, а потому предложил: «Слушай, Эрика, как тебе идея отправиться в турне всем вместе, с Марком? Тогда у нас будет больше времени друг для друга».

Первые два дня прошли, без сомнения, хорошо. Марки пролепетал свои первые слова: «Пап — Пап–пап» и «Авто–авто–авто». А я был как раз с ним в этот важный для него момент. Я был действительно горд собой. Когда он размахивал своей бутылочкой в салоне первого класса «Луфтганзы», мне приходилось спешно вытирать пиджак соседа: «Простите! Вам сюда чай попал!»

На третий день пришла серая реальность. Фридерик Габович, фотограф из «Bravo», подошёл ко мне и испуганно начал: «Слушай, Дитер, твою жену никуда нельзя брать. Она же всегда говорит правду!» Накануне Эрика громко выдала: «Дитер, да они же здесь все подхалимы и жополизы!»

Может, такое можно было бы стерпеть, но мы как раз прибыли в Мадрид. Марки бежал вдоль стены отеля, и вдруг упал в бассейн. Я закричал: «Марки!» и прыгнул за ним. Мне никогда не забыть глаз моего сына, лежавшего там, на дне бассейна и глядевшего на меня. Эрику это доконало.

Кёльн принёс не много радости. Марк споткнулся о металлическую ступеньку трапа. Когда Эрика попыталась поднять нашего кричащего сына, у него над правой бровью обнаружилась зияющая рана, как от удара топором. «Мой ребёнок! Мой ребёнок! Кровь! Кровь!» — Эрика чуть не потеряла сознание. Марка отвели к врачу, где его заштопали, а потом Эрика схватила ребёнка подмышку и сбежала с ним домой, в Гамбург.

Вот и всё, что касалось совместных путешествий. В следующий раз, когда мы возвращались из ещё более длинного турне из Москвы, где со мной обходились, как с королём, и фанаты кричали: «Дитер! Дитер!», а дома меня приветствовал душный воздух супружеского гнёздышка: «Прикрывай дверь туалета за собой — сказала Эрика — ты же знаешь, ребёнок ходит в кошачий туалет».

Вскоре фасадная краска облупилась, осталась только, так сказать, видимость супружества, только с более жёсткими правилами. Вернувшись из своего последнего путешествия в Ниццу, по тому, как Эрика спускалась в мою студию в подвале, я понял — надвигается гроза.

«Привет, Эри…» — это я ещё успел произнести. Я потом — бах! — что–то ударило меня по голове. На этот раз «чем–то» оказалась гитара стоимостью в 1200 марок. В моём чемодане Эрика обнаружила трусики дамы по имени Джинни. Джинни выглядела как младшая сестричка Уитни Хьюстон, это был мой первый опыт общения с девушкой с генами шоколадки. Собственно, это была подружка сына Удо Юргенса, но Юргенс–младший не знал, что мы, так сказать, были партнёрами по бильярду, и что я тайком взял Джинни в Ниццу.

Попрощавшись с Марлен, я похоронил своё стремление изменить имидж в одежде. Я его просто игнорировал. С того времени семья Болен появлялась на людях в розово–голубых мешковатых одеяниях. Мы стали живыми манекенами фирмы «Адидас». Дело в том, что в результате рекламной кампании выяснилось: нас обожает именно молодёжь. Собственно, ничего не надо было выяснять, достаточно было лишь посмотреть на чарты. «Эй, Дитер! Супер! Ты так популярен! Твоему стилю одеваться хотят следовать все! А эта кроссовка на обложке! Это нужно как–то использовать!» С того момента раз в две недели в дверь звонил посыльный и выдавал картонную коробку, битком набитую спортивными костюмами из парусины карамельного цвета. А всё семейство Болен носилось вокруг. Как будто 365 дней в году мы собирались в кемпинг.

Конечно, теперь я иначе отношусь к этому, а тогда не задумывался особо. На тему «стиль жизни» я больше не говорил. Я решил, что это простой, удобный и, прежде всего, дешёвый способ решить проблему обмундирования.

4 ГЛАВА

Нора или последний гвоздь в крышку моего гроба

Всё чаще Томас приходил к нам в Бергштедт в гости и брал с собой свою подружку — девятнадцати лет, со светлыми волосами, самоуверенную забияку из Кобленца, метр восемьдесят ростом. Имя — Нора Баллинг. С ней он как–то переночевал под нашей крышей. Никакого неудобства она не причиняла, за исключением того, что для разговоров всегда выбирала одну и ту же тему — различные виды туши для ресниц. Эрика вся в поту сидела рядом, а Марки с любопытством слушал, закатив глаза. Тогда как нам с Томасом требовалось десять минут, чтобы добежать через лес до «Старой мельницы», чтобы чего–нибудь перекусить, Норе требовалось не менее часа, чтобы переодеться к ужину.

Когда вышел второй хит Modern Talking, она начала вмешиваться в наши дела. Она была как рыбья кость в горле, которая только царапает глотку, не двигаясь ни вперёд, ни назад, а только поперёк.

«Давай встретимся, нам срочно нужно кое–что обсудить!» — неожиданно заявил Томас. Мы договорились встретиться в восемь вечера в гамбургском отеле «Интерконти». Почему–то «Старая мельница» в лесу и Бергштедт показались ему неподходящим местом. Я вошёл сквозь вращающуюся дверь в «Интерконти» и увидел его сидящим с Норой. Оба держались за руки, оба прекрасно одеты, с новенькими золотыми часиками на запястьях.

Мы что–то выпили, не прошло и десяти минут, как Нора начала диктовать свои первые условия: «Так и эдак дальше не пойдёт! Сперва я буду прослушивать новые песни! И слова песен будут впредь обсуждаться со мной!» Мне казалось, что на меня наскочила лошадь. Я не узнавал своего советника по туши для ресниц.

Томас не издал ни звука. И мне вдруг стало понятно — он же полностью у неё под каблуком.

«Вот здорово — ответил я — с кем это здесь будет что–то обсуждаться?»

А она: «Да со мной же!»

До меня никак не могло дойти, что она говорит серьёзно. Мы начали ссориться, в конце концов я закричал: «Ты же не думаешь всерьёз, что я стану объяснять девятнадцатилетней дурочке, что я собираюсь делать?»

Услыхав это, Нора подскочила на месте и бросилась вон из отеля, а Томас, как побитый пёс, выбежал следом. А я остался сидеть дурак дураком, и, когда Томас 10 минут спустя вернулся, было заметно, что он абсолютно расстроен. Должно быть, его на улице здорово потрепали.

«Ой, мне сейчас нужно бежать… пока… созвонимся! пробормотал он и выскочил за дверь.

You Can Win

Июнь 1985 года. Хотя сингл «You're My Heart, You're My Soul» только в Германии разошёлся миллионным тиражом, профессиональное видео так и не было снято. Всё, что имелось — только слепленные из кусочков отрывки, снятые в каком–то подвале. Из–за этого мы быстро скатились с первого места.

Наш второй сингл «You Can Win» фирма звукозаписи хотела раскрутить на всю катушку. Фирма выложила на бочку 30 000 марок для съёмок супер–клипа — по тем меркам приличная сумма, сейчас это звучит смешно. Теперь Modern Talking тратит в 20 раз больше на съёмки видеопродукции.

На съёмки мы отправились на баварскую киностудию. В одной сцене мы с Томасом должны были объехать вокруг студии на какой–то развалюхе. Но тут включилась Нора и заявила: «В этой коробке могут разъезжать всякие шлюхи, но не мой Томас.»

Машину поменяли на чёрный «Ягуар–кабриолет». Мы собирались влезть в машину, но Норочка почувствовала себя в ударе.

«Они не поедут вместе в одной машине» — заявила она.

Режиссёр решил, что это шутка. «Как это, они не поедут вместе в одной машине? Что же им, пешком идти то ли?»

А Нора ответила: «Томас и этот Дитер действительно не поедут вместе в одной машине. Когда мы дома, я езжу с Томасом, а Дитеру там не место».

Это взбесило меня вдвойне. Я был оскорблён и как бы отброшен на второй план, ведь Томаса я считал своим. Это я его нашёл, это был мой маленький принц. А тут явилась какая–то Нора и заявляет, что он принадлежит ей. С другой стороны, я злился на Томаса, за то, что он позволил сделать из себя раба и во время всех стычек оставался в стороне.

«Ты же не её тень! Не позволяй ей превратить тебя в тряпку!» — подталкивал я его. Но он просто не способен был выслушивать, как критикуют Нору. Он вообще отказывался что–либо слушать. Девиз моих родителей гласил: «Поговорить можно обо всём!» Ерунда, скажу я! Меня больше устраивал девиз Блуме, главы фирмы: «Объясни чокнутому, что он чокнутый!»

Дело стало принимать гротескные очертания. «Послушай–ка, — уговаривал режиссёр Норочку — мы же не можем доснять видео, пока ты сидишь в машине. Нам придётся прервать съёмки.

«Мне всё равно» — ответила Норочка капризно.

Дело закончилось тем, что пригнали третью машину, Порше–кабриолет, голубой металлик. Впереди сидел за рулём Томас, на заднее сиденье взгромоздилась Нора, прикрывшись каким–то старым одеялом. Гармония съёмок нарушилась, но зато господин Андерс наконец–то поехал, и съёмки продолжились.

И если мы думали, что худшее уже позади, то жестоко ошибались. Фроляйн Баллинг ещё не закончила со своими ссорами и жалобами. Следующий спектакль назывался «О, я сейчас упаду в обморок и умру!» Мы въехали в подземный гараж отеля «Holiday‑Inn» на Леопольдштрассе, разумеется, в разных машинах. Норочка с Томасом впереди, а следом я с Энди и двумя боссами из фирмы звукозаписи. Это был своего рода эскорт, обеспечивавший мою безопасность, чтобы Томас, Нора и я не растерзали друг друга на куски. Мы встретились внизу в подземном гараже, и началось! Норочка закричала: «Ууу, ууу, у меня в глазах темно!» — и свалилась.

Я подошёл к шефу: «Дай же ей, наконец, пощёчину, и пусть подымается!» Никто не шевельнулся, а я вошёл в раж: «Да не позволяйте же бабе издеваться над вами! Это же всё игра!»

В маленькой сумочке от Луи — Виттона Нора вечно таскала с собой крошечного вертлявого невротического йоркширского терьера по кличке Черри. Может, его звали как–то иначе, у неё было штук пять этих тявкающих тварей. Если кто не знает, как они выглядят, поясню: таких же таскает за собой повсюду Рудольф Мосгаммер. И в то время как Норочка лежала на полу гаража, а Томас выл, склонясь над ней: «Норочка умирает! Норочка умирает!» — а та как раз слегка приоткрыла один глаз, чтобы посмотреть, какое впечатление производит спектакль, в этот момент терьер выбрался из своей сумочки, взволнованно пища обежал вокруг Норочки и насрал подле её головы.

А я: «Эй, вы что здесь, больные все, что позволяете бабе водить себя за нос? Пусть заканчивает спектакль! Что это за глупости?»

В конце концов, Энди, мой приятель, отнёс даму наверх, в её комнату, пришлось ему ещё и помочь, так как Норочка оказалась тяжеловата.

На тот самый вечер в отеле была запланирована конференция фирмы звукозаписи. 500 приглашённых, должны были приехать музыканты и зарубежные партнёры. Возвели золочёный помост, было задумано вручить нам в честь сенсационного успеха «You're My Heart, You're My Soul» кроссовку и лаковую туфлю. Томас всё ещё сидел у постели Норы, держал её за руку и отказывался покинуть её. Итак, я один вышел к пятистам гостям и сказал: «Гм, ну да, итак… Пусть вас не удивляет, что Томаса с нами нет. Малыш простудился на съёмках, ему сейчас совсем худо… К тому же, нам завтра лететь во Францию… и ещё… Мне очень жаль… Но такого толстокожего фрица как я ничто не свалит, потому–то я здесь».

Впоследствии это стало моим обычным ответом: «Томас болен». И если спрашивали журналисты, до которых дошли слухи о наших ссорах, даже тогда я отвечал: «Нет, мы понимаем друг друга отлично, просто Томас заболел».

В Париже, где было распродано 800 000 копий «You're My Heart, You're My Soul» и мы слыли героями, должно было состояться наше выступление в телепередаче «Champs — Elysees», ведущей была сама Дезире Нозбуш. Воскресный вечер, лучшее время, машина телевизионщиков уже вертела во все стороны своими спутниковыми тарелками. В 20 часов 12 минут Норочке разонравилось, что поведёт шоу особа женского пола. Без лишних церемоний она увела своего благоверного.

«Где Ваш коллега?» — по–французски заорал на меня продюсер. Углы его рта покрылись хлопьями пены, как у спортсмена, пробежавшего 700 километров; язычок в глотке беспрестанно дёргался, а кадык ходил вверх–вниз. Я сказал: «Экскьюз–муа, а я‑то здесь при чём? Я‑то здесь, а мой коллега — это тот, которого нет.» В конце концов приплёлся ещё и шеф из фирмы звукозаписи, всё орали невпопад. Я изрёк только: «Поцелуйте меня в задницу!» и тоже ушёл.

Несколько недель спустя нам снова предстояло выступить во Франции, в шоу Мишеля Друкера, своего рода французский Томас Готтшальк. Томас снова отказался, зато на этот раз выдумал благовидный предлог, за это честь и хвала. Но на этот раз я раздобыл дублёра, какого–то парня с длинными чёрными волосами, который умел шевелить губами под фонограмму. У французов он сошёл за Томаса.

Но что–то, кажется, до французов дошло. Ибо когда телепромоутеры нашей фирмы предлагали выступить Modern Talking во Франции, телевизионный босс быстренько отказался: «Non! Non! Merci beaucoup! Нет, спасибо, больше ни за что!»

50 000 марок и малина

Если бы меня сейчас спросили, почему Нора была такой, какой была, я бы сказал: она была маленькой девочкой, играла в куклы в детском саду, а на следующий день поменяла своих Барби на Дитера Болена и сотрудников фирмы. Маленькая дерзкая девчонка, которая привыкла, что люди пляшут под её дудку. Она просто проверяла границы своих возможностей и проверяла, что будет, если она, скажем, пойдёт к Блуме и скажет: «Или мы получим белый роллс–ройс с зелёными сиденьями, 50 000 марок и малину или мы не придём». И тот, конечно, покорялся необходимости и говорил: «О'кей, о'кей, золотце, не волнуйся! Ты получишь всё, что пожелаешь». А как бы ещё он мог отреагировать? Пластинка принесла ему несчётное количество миллионов, что по сравнению с этим белый роллс–ройс и малина? В этой индустрии бытует поговорка: «Сделай артиста счастливым!». А позиция Блуме была: «Пока с Томасом Андерсом в концерн текут миллионы, я, если понадобится, вызолочу его сортир».

Нам предстоял концерт под открытым небом в Бельгии, собралось 25 000 зрителей. И снова Томас отказался в последний момент. К счастью, за границей из Modern Talking знали только пару ботинок с обложки сингла «You're My Heart, You're My Soul». Ни одна душа не знала, что Modern Talking — дуэт. Я один стоял на сцене, сходу выдумывая слова приветствия: «Бонжур, Брюссель! Здравствуй, Бельгия! Я счастлив, что вы все здесь собрались! Поехали!» — и заиграл, открывая рот под фонограмму вместо Томаса.

Наконец, было ещё одно выступление в Стокгольме, вести концерт должна была какая–то женщина. У Норы в этот день крыша уехала совсем далеко, и дамочка распорядилась: «Моего мужа не будет объявлять никакая женщина! Или ведущую сменят на конферансье мужского пола или мы улетим назад.» На что шведы помахали рукой: «Что ж, пока, неудачники!»

Вот так я видел, что рушатся мои надежды. Казалось, угрожают моему счастью, я снова не был уверен в завтрашнем дне. Я смотрел на Нору и слышал, как она — вжик–вжик — резала на части дело всей моей жизни.

Cheri Cheri Lady

Октябрь 1985 года. Всего 7 месяцев прошло после «You're My Heart, You're My Soul», а у наших критиков уже желчь пошла изо рта: свет увидела «Cheri Cheri Lady», третий номер один. Успех первых двух был сенсацией, а теперь музыкальный мир на ушах стоял, и в этом исключительно заслуга Томаса. Написав песню, я хотел, было, выкинуть её в корзину для бумаг, ибо счёл чересчур простой. Но Томас выудил её из мусора и предложил: «Это клёво, давай всё–таки запишем её!» За это я и теперь готов целовать ему ботинки.

Между тем Норочка не отказывала себе ни в браслетах из чистого золота, ни в цепочках от Картье. Когда она приходила, слышно было за километр — бряк–бряк–бряк. Она выглядела, как женщина племени маа из Кении, на ней, случалось, висело миллиона на два побрякушек.

Мы прилетели на музыкальный фестиваль в Сан — Ремо. Сразу по прилёте Томас и Норочка затворились в номере, двери на замок, телефон прочь, окна тщательно занавешены, не только гардинами, но и простынями. Никому нельзя войти. Никто не мог поговорить с ними. Чтобы не возникло недоразумений, расставлю точки над «i»: они там играли в настольные игры — в гальму, веришь–не–веришь, мельницу. Как–то во время игры у обоих разыгрывался голод, и, возможно из–за того, что Нора не могла прочесть меню, они заказали всё подряд, всё, что было. Четыре официанта катили через холл громадный столик на колёсиках, уставленный яствами. Томас с Норой приоткрыли серебряные крышки, потыкали всюду вилкой: «Да, это хорошо… да, и это тоже… а остальное унесите отсюда!» Кельнеры прикрыли всё крышками, два блюда остались, а остальные 98 отправили на кухню. Платить пришлось нашей фирме.

В некоторых заграничных поездках нас сопровождал Гилле Гиллекамп, человек, которого и впрямь ничто не могло вывести из равновесия. Человек с железными нервами, вот был бы подходящий супруг для Норочки! Его основной обязанностью было следить за её настроением и успокаивать её, с чем он блестяще справлялся. Как–то раз Нора решила отправиться по магазинам, а Галле был единственным, кто владел итальянским. Она ворковала, как голубка, сразу стала мягкой, как масло. Гилле звонил, искал, делал то и это и, в конце концов, отвёз её вместе с Томасом в магазин свадебной моды в центре Сан — Ремо. Там она откопала себе свадебное платье стоимостью 30 000 марок — и сразу в отель. Ни спасибо, ни пожалуйста, дверь на замок, телефон прочь, жалюзи опущены. С того момента Нора забыла о Гилле и снова вела себя не вежливей чурбана.

Top of the Pops

Март 1986 года. Мы поехали в Англию, где «Brother Louie» за одну ночь покорил чарты — наш четвёртый хит и третий альбом. В Лондоне мы остановились в отеле «Дорчестер», сарае высшего класса как раз напротив Хайд–парка. И когда я утром спускался к завтраку, чтобы съесть яйцо, кельнер в ливрее сказал: «No, no, no, no, Sir!» Я спросил: «Что значит — no?», последовал ответ: «Вам нужно надеть галстук».

Как каждый молодой исполнитель, конечно же, я мечтал попасть в чарты Англии. Передача, в которой нам предстояло выступить, называлась «Top of the Pops». На острове она уже лет 10 была священной коровой поп–музыки, но в Германии до того совершенно неизвестна. Мы вошли в зал, где должны были проводиться съёмки, загримированный под дискотеку: светомузыка и сексапильно разодетые хиппи. Мы должны были стоять наверху, на сцене, а все танцевать внизу. Но тут прибыла Норочка и возмутилась: «Эй, да здесь же танцуют девчонки!»

Парень, руководивший съёмками, ответил: «Ну да, логично, что здесь танцуют девчонки. Девчонки и парни. Не верблюды же!»

А Нора на это: «Пусть все убираются. Никто не будет здесь танцевать, когда выступает Modern Talking. Когда выступает Modern Talking, студия должна быть пуста.» Ей не требовалось особого повода, главное — всем мешать и побольше важничать. В принципе, как Верона Фельдбуш: эта обязательно поедет назад, когда все другие едут вперёд.

К тому же надо знать: когда в Англию приезжают музыканты из Германии, это выглядит так же, как если в Германию едут певцы из Польши. Могут, наверное, и спросить: «Вы украли эту песню?» Но никогда не скажут с уважением: «Круто, вы на первом месте!» Так что Нора со своим приказом «Все вон!» до смерти насмешила англичан, которые потом оборвали все провода своими звонками в BMG в Германию. Они хотели выкинуть нас из передачи. Я уж не знаю, что пришлось пообещать BMG создателям Top of the Pops, во всяком случае, был найден какой–то компромисс: половину девчонок убрали, и Томас согласился выступать.

Ёб. ный Ганс

Нам предстояло ещё одно выступление на «Ипподроме», популярнейшей дискотеке Лондона. От радости я мог изречь только: Вау! И снова — вау! Вау! Вау! Там на самом деле пели все те, кто был популярен в 80‑е: Джорж Майкл, Bananarama, Ким Уайльд. Но вот чего мы не знали: Нас объявили как парочку гомиков, которые помимо любви занимаются музыкой. Со времён Pet Shop Boys и Bronski Beat такие группы пользовались бешеной популярностью. Но, как говорится, до нас–то это не дошло. Потный и нервный стоял я за сценой, ожидая, пока нас вызовут. Мы с Томасом выстроились по стойке «смирно», слушая голос ведущего, который говорил: «…ра–ра–ра…Modern Talking…ра–ра–ра…! Поприветствуем их…» Сигнал — наш выход!

Мы пошли, но, ещё не дойдя до сцены, я оглянулся, и вдруг сообразил: Томас улизнул. Я стоял в одиночестве на сцене и видел три тысячи лиц перед собой. Музыка пошла, Томас исчез, а я думал: Что же происходит, старина? Впоследствии выяснилось следующее: не мы, так Нора выяснила, что это мероприятие являлось, по сути, вечеринкой для педиков. Конечно, фирма подложила нам свинью, не предупредив ни о чём, но менять что–либо было поздно. Секунд тридцать постоял я беспомощно на сцене, а потом народ начал свистеть, и я смылся.

Томас тотчас же побежал к машине, а меня не выпускали из дискотеки. Меня ругали последними словами, правда, мой английский тогда не слишком хорош, так что понял только три слова: «Задница» и словосочетание «Ёб. ный Ганс». У меня в глазах стояли слёзы. Англия, я верил, могла бы стать нашим трамплином в мир. У меня в голове заранее крутился целый фильм: блестящее выступление на «Ипподроме», первое место в английских чартах и четыре недели спустя — потрясающий успех в Америке. Вместо этого меня оплевали и готовы были разорвать на части. Я выучил ещё три слова по–английски: «Фашист, вали отсюда!»

Я отправился в свой номер. В эту ночь мне предстояло быть самым одиноким человеком на земле. В животе начались сумасшедшие боли. Я сидел, скрючившись, как жареная сосиска и беспрерывно думал: «Вся моя карьера! Всё, ради чего я трудился! Всё это разрушено!» В такую ночь, в такой ситуации, когда ты сидишь один на гостиничной кровати, и только телевизор бормочет что–то, всё становится огромным. Твоё горе. Твой страх. Твои сомнения. Я думал: Что же, ты выбросишься сейчас из окна? Погубишь себя? Но, слава Богу, вместе со страхом, сомнениями и горем во мне просыпалась трусливая крыса. Я остался сидеть на кровати и ничего не сделал.

Так дальше и пошло. Мы выступали в какой–то передаче под названием «День для окружающего мир». Томасу предстояло сидеть за белым роялем и играть. На крышке рояля лежала алая роза. За пять минут до начала выступления Нора ворвалась за кулисы, схватила розу с рояля и принялась топтать и мять её, как Обеликс, который до тех пор прыгал по римлянину, пока тот не уходил по уши в землю. «Никто не имеет права дарить моему мужу алые розы».

Малоксан

1987 год. Чтобы быть честным, пригляжусь повнимательней к себе: ведь не только Томас вёл себя как дитя, я тоже был хорош. В этом и состояла наша основная проблема. Я хотел слышать от него постоянно: «Спасибо, спасибо, великий учитель!» Я думал и чувствовал, что Modern Talking — это я. Я, который написал все тексты. Я, который сочинил всю музыку. Я, ответственный за успех. А Томас был моим малышом, он мог стоять рядом со мной на сцене и подпевать, это ему следовало бы ценить. Так сказать, это был мой придаток, который я без спросу накачал деньгами. И ожидал я от него соответствующего поведения: если я приказывал ему, как собаке — «На место!», он должен был идти на своё место. Конечно, это идиотизм.

Томас под влиянием Норы прочно встал на такую позицию: Голос Modern Talking здесь я, и без меня ты никто. А Норочка обожала подлить масла в наш огонь. Она была подобна Нерону: «Гори, Рим, гори!» И только когда оставались одни развалины, эта женщина могла обрести покой.

Мы с Томасом прекратили разговаривать между собой. Как раз в чарты вошёл наш пятый хит «Atlantis is Calling», а Норочка тем временем возомнила себя шефом Modern Talking. Она решала, готова песня или нет. Если Норочка решила, что Америка дерьмо, значит, Америка и есть дерьмо. И тогда я мог говорить, сколько влезет, яркими красками оживляя наше будущее, Томас и на сантиметр не сдвинулся бы без нориного разрешения. Это было всё равно, что участвовать в дерби чистокровных скакунов верхом на корове. Девиз бойскаутов звучит так — «Команда сильна, как самый слабый из её участников», а в нашей команде слабым звеном была Нора.

Мы уже давно не могли снять нормальное видео. Съёмки на практике выглядели так: ассистенты режиссёра бегали по площадке с рупорами у рта и предупреждали: «Идёт Дитер. Томаса просят удалиться». Или наоборот: «Идёт Томас, Дитер должен уйти».

И при этом мы ни разу не повздорили по–настоящему. Промеж нас царило абсолютное безмолвие, мы свято избегали общения. Во время выступлений Томас выходил на сцену слева, а я справа, мы пели три минуты и расходились в разные стороны. Когда записывалась новая пластинка, Томас заходил на минутку в студию в сопровождении Норочки. Он пел свою партию, шестнадцатую песню он допевал уже в пальто, а с последними словами последней строчки обматывал шею шарфом. Через полчаса его и след простыл.

Теперь, когда я оглядываюсь на 16 лет назад, мне всё, конечно, кажется смешным. Но тогда это были для меня серьёзнейшие проблемы на свете. Я страдал, заработал язву желудка и кислую отрыжку, каждый день приходилось поглощать не менее одной упаковки «Малоксана». Я проконсультировался с кучей лекарей, которые сообщили мне то, что я знал и без них: «Господин Болен, Вам нужно отдохнуть. В Вашей жизни слишком много стрессов.» А потом меня уговорил Энди, старый ковроторговец: «Послушай, доведи это дело до конца, Дитер! Ты сможешь! Не давай себя подмять!» — звучал его призыв.

Есть такой журналистский трюк, с которым они многого добиваются. Нужно только сказать мне: «Слушай, Томас сказал о тебе то–то и то–то», а Томасу достаточно заявить: «Знаешь, а Дитер о тебе сказал…» и вот мы уже бросались друг на друга, как бойцовые петухи. Как–то мне под большим секретом сообщили, что Томас вообще–то считает меня дерьмом, на что я с готовностью ответил: «Так пусть вставит себе в задницу перо и закукарекает». На следующий день об этом можно было прочесть во всех газетах. Я говорил то, он говорил это. Мы только слушали, что там ещё скажет другой, а журналисты постоянно передавали цитаты. Кроме Норочки и фирмы звукозаписи между нами возникла ещё добрая тысяча адвокатов. Мы с Томасом стали злейшими врагами, не сказав друг другу плохого слова.

Между тем внешне это выглядело всё более экстремально: лишь потому, что Норе так хотелось, Томас приходил накрашенным, на губах — розовый блеск, волосы свисали у него до задницы. Как девчонка. Никакая гримёрша не имела права прикасаться к нему, это было поле деятельности Норы. Я продолжал носить спортивные костюмы, расстёгивая молнию на куртке до пупа, запястья украшал золотыми цепочками, закатывал рукава и стригся «под бобтейля». Мы сильно загорели и оба походили на педиков.

А потом добавилась эта цепочка с надписью «Нора». Фроляйн Баллинг заказала её специально для Томаса, наподобие собачьего ошейника, а я подумал: теперь они спятили оба. А Норочка неустрашимо направилась к руководителю съёмок «Wetten dass…»: «Послушайте, эй вы там, эта цепочка непременно должна попасть в кадр!» Это дошло до того, что никто бы не удивился, если бы за нами прислали несколько мужиков в белых халатах, чтобы отвезти в психушку. Но все терпели наши выходки, снова и снова покоряясь. Хотя о нас пошла слава: «Вот идут душевнобольные», но мы были самой популярной немецкой поп–группой всех времён и народов.

Бабы на сцене

1987. Мы снова отправились в турне. На этот раз в большой тур звёзд формулы 1 с Петером Ильманом. В Мюнхене было запланировано выступление в «Circus Krone». Мы с Томасом ожидали в гардеробе. Сидели мы так, и я вдруг заметил, что Нора прихорашивается, чтобы идти с нами на сцену. Согласно программе — теперь Modern Talking — трио, а точнее говоря квартет. Ибо Норочкина закадычная подружка Ютта вместе с ней делала стойку «на старт». Я постучал себе пальцем по лбу и сказал Томасу: «Запомни, если Нора выйдет сегодня с нами на сцену, тогда я выйду с двумя бабами из тех, что промышляют на улице и сейчас раздеваются там наверху». Я знал, что думает Томас: старина Дитер может только болтать, всё равно ничего не сделает.

Когда мы двумя часами позже подошли к сцене, нас и впрямь уже поджидали две дамы в сетчатых чулках. Их раздобыл для меня приятель, тот самый фотограф Фридерик Габович. Этим девчонкам, что выглядели, как шлюхи с Гербертшрассе, я сказал: «Запомните, если эта Нора полезет на сцену, вы тоже выходите. Я подам знак». А Томас объявил: «Если ты это сделаешь, я уйду со сцены».

Концерт начался в клубах сухого тумана. Первой песней была «Diamonds Never Made A Lady», и, конечно же, Норочка вышла вместе со всеми. Я жестикулировал, подавал знаки в направлении выхода: «Девчонки, давайте, на сцену!», но ничего не произошло. Отгадка проста: один из приятелей Томаса крепко держал обеих жриц любви за волосы, чтобы они не могли добраться до меня. В конце концов, они вырвались и, спотыкаясь, выбежали на сцену. В ту секунду, как Томас увидел это, он отшвырнул микрофон на пол и убежал. Три тысячи глоток засвистели разом.

Пивные бутылки и помидоры

Ситуация обострялась всё сильней. Мы прибыли в Киль, где нас поджидали 5 000 скверно настроенных фанатов, готовых забросать Нору яйцами и помидорами. Но то, что вначале было приготовлено для Норы, выплеснулось и на Modern Talking. В течение трёх лет нам удалось мутировать до шутов поп–музыки. Мы были чем–то, что никто больше не воспринимал всерьёз.

Настала трагическая кульминация. Мы пели в дортмундском Вестфалленгалле перед двадцатью тысячами фанатов, которые вместо восторга и плюшевых медвежат беспощадно освистали нас. Со свистом летели пивные бутылки, то там, то тут кто–нибудь показывал поднятый вверх средний палец. Ни один человек, кроме разве что футболистов, играющих на чужом поле, не может себе представить, как это, когда целый зал народа в бешенстве топает ногами и орёт: «Проваливайте, дряхлые сплетницы!»

У меня тряслись колени, я впал в панику. Люди были настроены так, что если им удалось бы схватить нас, Томаса с его цепочкой «Нора» и меня и меня с парусиновым спортивным костюмом разорвали бы в клочья. Мне больше всего хотелось убежать, но это было невозможно, ведь выступление транслировалось в прямом эфире, все камеры были 6 направлены на нас. Пятнадцать мучительных минут — улыбаться! — улыбаться! — играть! Наконец мы ушли со сцены под злобные выкрики и свист.

За кулисами не было никого из тех, кто в последние годы так нас расхваливал и сдувал с наших задниц пылинки. Ни Ганса Блуме, ни Энди. Правда, мы всё ещё и были суперзвёздами, которые выпустили пять мировых хитов и продали 60 000 000 пластинок с товарооборотом в миллиард. И вместе с тем мы не стоили ломаного гроша. Это положение было ужасно, оно причиняло невероятную боль.

«Geronimo's Cadillac» стал четвёртым синглом Modern Talking и вместе с тем первым, который не достиг первого места в чартах. Я чувствовал, что наша полоса везения, наконец, закончилась. Время распрощаться. Но фирма звукозаписи придерживалась другого мнения. «Запишите ещё один альбом! Вы оба чокнутые, раз позволяете себе сойти с дистанции!» — бушевал Блуме, который, понятное дело, заботился лишь о том, чтобы продолжать доить золотую корову Modern Talking, пока у неё в вымени есть хоть капля молока. Хотя мы с Томасом за несколько месяцев не перемолвились ни единым словом. Хотя я каждое утро харкал кровью. Я был истощён физически, не мог спать по ночам, и жрал желудочные пилюли как другие едят «Tic — Tac». Боли не утихали. Мне казалось, они вот–вот разорвут меня. Я думал: если ты протянешь так ещё месяц, то чокнешься.

Как–то ночью я решился поднять трубку и позвонить в газету «Бильд». Признаюсь, это было в какой–то мере глупое и трусливое решение, но я хотел положить поскорее конец мучениям. Я сам себя хотел поскорее поставить перед фактом. Я боялся съездить в BMG, боялся, что мне скажут: «Вот, Дитер, чек, получи миллион и поработай ещё три года». Тогда я, быть может, смягчился бы и дал себя уговорить, как давал уговорить нас с Томасом эти три года. Этот путь я сам себе хотел отрезать. Я не хотел, чтобы всё было по–прежнему. Я хотел, чтобы на утро вся Германия знала, что с Modern Talking покончено.

Эй, ты — заявил я шефу «Бильда» Гансу — Герману Тидье — так и запиши, я выхожу».

Лучше ужасный конец, чем ужас без конца. Этим внезапным аутом я хотел избавить Modern Talking от падения на общий уровень. Мы ушли, увешав свои стены золотыми пластинками, мы стали легендой.

Аут.

11.11.1987. На следующее утро, это была наша с Эрикой четвёртая годовщина, в газете появилась статья: «Дитер Болен (Modern Talking): я посрамлён».

Но стыд остался в прошлом. В будущем предстоял ноооовый проект! Я созвонился со своей фирмой в полной уверенности, что я — великий Дитер из Modern Talking. Я верил, что мне будут петь осанну, целовать руки, открывать передо мной двери, выкатят красную дорожку. Но вместо этого — суровый удар. Все жаждали поймать на крючок Томаса и записать с ним пластинку. Он был лицом Modern Talking и мог выбрать, какой контракт подписать. А я, истинный творец, был никому не нужен. Я был в шоке. Томас подписал контракт на два миллиона с East — West-Record, а мне позвонили из BMG, которой я три года подряд поставлял хит за хитом и повелели: «Создавай сколько влезет, но только больше не пой!» Как будто мне подставили подножку. Казалось, кто–то повернул время вспять, и я снова оказался в своём детстве, в школьном спортзале, где капитаны футбольных команд выбирали себе игроков, и я всегда оказывался лишним. Хотя музыкантам платят не за чувствительность, а за песни, нелояльность этой среды снова и снова поражает. Один евро завтра важнее, чем миллиарды вчера. И нет человека, а есть только акции.

5 ГЛАВА

C. C.Catch или эпилептический пудель

Разумеется, я хотел доказать Томасу, себе и всему миру, что способен писать хиты не только для Modern Talking, но и для других музыкантов. Ибо меня постоянно мучили сомнения, чем объяснить наш невероятный успех. Было ли всё дело в Modern Talking? Или в моих песнях?

Потому что дела обстоят примерно так: если бы Робби Вильямс напел «Alle meine Entchen» на испорченный плеер, а потом записал с этого пластинку, она была бы хитом номер один в силу его популярности и неповторимости. А если безымянный певец споёт то же самое, все в голос заявят: «Что это значит? Вовсе не круто».

Это, конечно же, было для меня — посмотреть, что получится, если я дам спеть кому–то неизвестному одну из песен Modern Talking. Для этой цели лучше всего подошла никому доселе неизвестная Каролина Мюллер из Рединггаузена, у которой кроме профессии швеи и весьма посредственного голоса была просто жуткая фамилия.

Наша первая встреча состоялась в 1985 году, в Дорфдиссе, неподалёку от Гамбурга, куда меня завлекли, пообещав показать безвестного талантливого певца. Едва я переступил порог, меня поприветствовал человек с уже наметившимся брюшком, похожий на торговца рыбой с гамбургского рыбного рынка. Вместо безвестного таланта он намеревался представить мне свою дочь, но я тогда об этом не знал.

«Здорово! Мюллер!» — представился он. Это должно было бы насторожить меня. Следующие два часа он занимался тем, что пытался уболтать и при этом основательно напоить. Но я уже давно вошёл бы в общество анонимных алкоголиков, если бы опустошал все стаканы, что подносились мне во время деловых встреч. В лучшем случае я могу пригубить, да и то лишь потому, что не люблю ничего кроме шампанского.

Так что мне пришлось в полном сознании перенести то, что случилось потом. Вошло стадо девчонок в четыре головы и начало плясать. Песни были ужасны, голоса звучали асинхронно. Точь–в–точь как четыре эпилептических пуделя, которым парикмахер неосторожно порезал голову. Другие гости, видимо, бывшие такого же мнения, закричали: «Раздевайтесь! Раздевайтесь! Да раздевайтесь же, шлюхи!» Прикольно, что в одном из интервью господин Мюллер потом сказал: «У Каро было три предпосылки для удачной карьеры: она может петь, может ритмично двигаться, наконец, она хорошо выглядит.» Н-да, спокойной ночи! С точки зрения торговца угрями это, может, и верно, но для поп–сцены такое просто смешно.

Вообще, в тот миг мне сильнее всего хотелось встать и уйти. Но сеньор Мюллер был более чем назойлив и без конца указывал на дамочек, что отрабатывали свою программу на сцене: «Прослушай их в студии! Это же тебе ничего не стоит! Прислать их к тебе в студию?»

Мне было всё равно, хотелось только поскорее уйти и успокоиться. Одна из девушек была облачена в мини–юбку, едва ли ниже задницы, и я сказал: «Да, да, О'кей! Ладно уж! Пусть эта кожаная юбка зайдёт ко мне завтра». Случайно эта кожаная юбка оказалась дочерью Мюллера Каролиной. Не знаю, почему я указал на неё. Может, этот Мюллер пригрозил остальным цыпочкам, чтобы они оделись особенно жутко.

Едва Каролина объявилась у меня под дверью в Гамбурге, я горячо пожалел, что в студии 33 не было подъёмного моста, который можно было бы поднять, и рва с крокодилами, через который ей пришлось бы плыть.

Она была одета в красное пальто из блестящей кожи и представилась: «Здорово! Мюллер!». Я ответил только: «Вот что, леди! Никому больше не говори, что ты Мюллер!» С фамилией Мюллер можно торговать простоквашей или занавесками, но никогда не стать поп–звездой: Звучит по–деревенски, ничего стоящего.

Выяснилось, что хоть Каролина и не Мария Каллас, но может прекрасно петь с придыханием «hhh…». Если она пела «I love you», это звучало скорее как «Айхай лахав йуухуу», как будто пела по–тирольски. В ней было что–то неповторимое, а неповторимость в нашей среде гораздо важней, чем хороший голос. И я решил дать ей шанс. Из Каролины и Катарины, её второго имени, я сделал «С. С.», а потом до круглого счёта прибавил Catch, как «Queen». Её первая песня именовалась «I Can Lose My Heart Tonight», была написана для Modern Talking, но была дисквалифицирована, потому что я решил — она не пойдёт выше двадцатого места. Получился отличный симбиоз: Modern Talking с целой армией хитов нашёл в C. C.Catch, так сказать, переработчика неудачных песен, которые только выигрывали от этого. «Дитер — ликовала Каро — я так тебе благодарна!»

Но это был ещё не конец. «Даже думать забудь, я не стану её фотографировать! — противился Фридерик Габович — она же выглядит, будто её причёсывали миксером». Что правда, то правда. К тому же нужно помнить о том, что хотя сейчас ни одна безумная фотка Вероны или Джины не обходится без компьютерной обработки, когда убирают все прыщики, морщины и даже нос картошкой, но тогда техника была развита не столь высоко. И кто неважно выглядел в жизни, не имел ни малейшего шанса сделаться краше на фотоснимке.

«Долой прожжённую завивку! — решил я — И раздобудь–ка приличные шмотки!» Я не смог бы сказать, что думала об этом сама Каролина. Она была ужасно молода, на её родине отношения между людьми были просты, ей было на всё плевать. Главное, что ей позволено петь.

Куча кожаных тряпок, заклёпки, коротенький топик, стиль а-ля Suzie Quatro — через 4 недели после того, как мы познакомились на пуделиной вечеринке, Каро со своей «I Can Lose My Heart Tonight» поднялась на тринадцатое место чартов. Прошла ночь, пришёл успех. «Дитер — её ликование лилось через край — без тебя мне бы этого ниииииикогда не достичь! Я тебе ниииииииикогда этого не забуду.

До Сибири и обратно

«Ниииииииикогда» длилось ровно 4 года. А потом мне, к сожалению, пришлось вышвырнуть Каро из студии. До того она великолепно жила за счёт Modern Talking. Своего рода рыба–чистильщик, плывущая возле акулы — для маленькой рыбки там всегда найдётся жирный кусок.

И всё же, после трёх молодёжных хитов подряд — «Heartbreak Hotel», «Strangers By Night», "'Cause You Are Young» и ещё двенадцати песен в Top Twenty Каролина заболела атрофией мозга с манией величия. Она уже не помнила о пуделином балете и миксерной причёске, заважничала и стала косить под Шер. Выкрасила волосы в белый цвет, хотя мы до этого сняли её в клипе брюнеткой — такую стратегию наметили наши маркетологи. Кроме того, она не считала важным готовиться к выступлениям. Предстояло записать шестой альбом. Она явилась в студию, девственная и неискушённая в том, что касалось текстов песен, зато прикатила на мотоцикле. «Никакая ты не звезда! — заявил я — поезжай–ка домой, перекрасься и выучи хорошенько тексты. Тогда сможешь вернуться».

Она больше не пришла, прислав вместо себя письмо, в котором она писала, что я тиран, диктатор и что она сыта мной по горло. Конечно! Она ушла к конкурирующей фирме «Метроном». Имя C. C.Catch она забрала с собой. Она выпустила ещё три сингла и один альбом, не имевших никакого успеха, после чего бесследно исчезла.

PS: В прошлом году я снова прочитал о фройляйн Мюллер в «Штерне», в разделе «потерянные и найденные». В графе «Чем занимается сейчас» стояло, что она теперь, 12 лет спустя, поёт в Красноярске, в Сибири. Впрочем, исключительно старые хиты Болена.

PPS: По слухам, сеньора Мюллера разыскивает Интерпол.

6 ГЛАВА

Крис Норман или что такое Crap

Музыка — это стратегия, а песни — это её главное оружие. Добившись успеха с быстрыми танцевальными песнями, я решил попытаться наконец–то возвести на первое место что–нибудь медленное. Баллада немного похожа на морскую корову: её нужно долго кормить, прежде чем она разжиреет и научится плавать, но потом она всех других вытеснит из бассейна. Из сотни песен терпит бедствие 99. Причина проста, баллады не звучат на дискотеках. И ди–джеи на радио предпочитают что–нибудь весёлое, позитивное. Без дискотек, без радио никогда не добраться до вершины чартов. А без чартов не будет и концертов на телевидении. Это железное правило. К тому же баллады хороши только для знаменитых певцов, для Элтона Джона, для Уитни Хьюстон. Но с другой стороны, если баллада добирается до первого мечта и бросает вызов музыкальному миру, люди это ценят — в хорошем смысле слова. В балладе отделяются плевелы от зёрен, ведь в быстрых композициях все звуки коротки, так что легко можно сойти за певца. А в медленных песнях звуки намного длиннее, тут–то и выясняется, умеешь ли ты петь.

Единственный «медляк», который я некогда написал для Modern Talking — «Give Me Peace On Earth» дошёл только до 29 места. Когда мы её пели, то видели только море увул и миндалин — так широко раскрывали рты наши фаны, чтобы зевнуть. Фанам было лучше, когда шла быстрая музыка. Им не нужны были прочувствованные песни, они желали ритма, желали праздника. «Давай, вломи, Дитееееееееер! Давай, чего–нибудь перчёного!» И не смотря на это, я поджидал возможность испробовать на деле баллады.

Каждое воскресенье, когда шёл «Tatort» («Место преступления»), я начинал волноваться. Сидел на своём диванчике из белой кожи и никак не мог догнать, кто придумал использовать такой хлам вместо музыки. А Эрика смотрела непонимающе на меня: «Дитер, почему ты делаешь вид, будто фильм тебя не волнует?»

Нужно себе только представить: этот Шиманский притягивал 12–13 миллионов человек к экранам, и их там угощали простейшими звуковыми аранжировками. Если играла гармошка, то не одна, а как минимум целый оркестр. «Дитер, — сказал я себе — ты должен написать для «Tatort»! Ты теперь величайший композитор Германии! Они просто не решаются обратиться к тебе».

Итак, я поднял трубку и позвонил в отдел культуры WRD. Я сказал только «Болен» и «Modern Talking» и услышал такой ответ, будто моему собеседнику отдавили ногу. Болен со своей «Cheri Cheri Lady» в «Tatort», это как если бы шлюхи ночевали в соборе святого Павла в Риме.

Я добился своего. Приехала Ильза Гоффман, высокоинтеллектуальная дама в очках. Я поздравил себя: «Здорово, Болен! Она из рода тех женщин, что обожают тебя». Такие всегда обижены, но время от времени удаётся найти подход к тому, что они называют своим сердцем. Я был просто чемпионом по лести. Перед расставанием она собрала–таки в кулак весь свой авторитет и предупредила: «Но прежде чем принять окончательное решение, мне надо самой всё это прослушать, господин Болен».

Эрика уехала на полтора часа в торговый центр «Альстерталь», один из потребительских храмов, где торговцы впаривают простодушным домохозяйкам агрегаты для нарезки огурцов или двадцать пятый по счёту купальник. Когда она вернулась, «Midnight Lady» была готова. Я сыграл. Эрика сказала: «Ну! жутко скучно!» Долгие звуки бесили её. И я решил никогда больше не играть свою музыку для женщин. Это и впрямь очень больно, когда у тебя только родилась маленькая новая песенка, а кто–то оборачивается и говорит: «Ужасно!» «Midnight Lady» была моим маленьким ребёнком. Оставался только один вопрос: кто же должен её спеть?

Крис Норман, певец из Smokie, герой моей молодости, околачивался теперь без работы на Айсл оф Мен, острове юго–восточнее Белфаста. У него, так сказать, не было ничего кроме насморка. После того как я в молодости перепел все его песни, я решил, что это мой звездный час — предложить ему спеть мою песню. Крис приехал в Гамбург и записал «Midnight Lady». Фантастический певец с фантастическим умением вкладывать чувство в голос. Человек другого уровня, чем все те музыканты, с которыми мне приходилось до сих пор приходилось иметь дело. Выдоив Криса, мы с Луисом пропекли песню в том, что касалось техники: ударные, синтезатор, эффект эхо.

Когда всё было оформлено, Ильза Гоффман вторично прибыла в Гамбург. Она прослушала моё творение и сухо констатировала: «Чересчур напыщенно! Я хочу, чтобы было поинтимней!» Она сказала, якобы из соображений коммерции. Ильза относилась к поклонникам джаза, Криса Ри и спившегося Тома Уэйтса. Я посмотрел ей в глаза и понял: Болен, если ты не впихнёшь туда скрипку, если не сделаешь всего того, что требует эта тётка, окончившая институт кино, она просто развернётся и уйдёт. И никогда в жизни не будет твоей песни в «Tatort». Про себя я решил: держи ушки на макушке! И уничтожил труд десяти дней. В итоге осталось немного ударных, фортепиано и клёвый голос Криса Нормана, который пел «Midnight Lady». Но песня сама по себе была столь сильна, что никакие изменения не могли ей повредить. Разве что фрау Гоффман решила бы спеть вместе с Крисом.

С готовой записью помчался я в BMG и заявил: «Вот это станет новой мелодией для «Tatort». В фирме сидела всё та же шайка: мой давний покровитель шеф по звукозаписи Блуме, мой экс–оппонент Мейнен, тот самый, что шесть лет назад хотел запретить мне петь; был там и ненаглядный водонос Энди, умудрившийся за эти годы подняться на пять ступеней по иерархической лестнице и именовавшийся теперь «главой отдела по маркетингу». Прослушав новые песни Modern Talking, все они, как правило, хлопали ладонями по столу и орали: «Да! Здорово! Высший класс!» Заиграла «Midnight Lady», и вся эта толпа вдруг притихла задумчиво, закачала головами, зашаркала ногами, уставясь в пол. А потом началось: «Эгегей! Ты и взаправду думаешь, что можешь писать баллады? А не мог бы ты сделать что–нибудь повеселее?» Нужно сказать, Энди за всю свою жизнь слова хорошего о балладах не сказал. Понять медленную музыку может лишь тот, у кого есть в сердце немного сливок. «Послушайте, парни — ответил я — а вот эта режиссёрша — ей совсем не нравится «Cheri Cheri Lady»! Если мы сделаем что–нибудь в том же духе, то нам придётся просто забыть о проекте».

Противная апрельская погода, моросящий дождь, — вечер, новая серия про Шиманского, «Tausch» («Обмен»). Я снова сидел на белом кожаном диване и снова был недоволен. Правда, я слышал свою песню, но мне хотелось слышать там и свой голос. На следующий день я не задержался надолго в студии 33, а помчался в магазин. Мне хотелось увидеть своё детище на прилавке музыкального отдела и проверить, купил ли кто–нибудь пластинку. Мы заранее закинули в магазины 30 000 пластинок. Но я нигде не обнаружил обложки с физиономией Криса Нормана. «Девочки, послушайте, у вас же нигде нет «Midnight Lady»!» — заворчал я на продавщиц. «Нее, неправда! — отбивалась они — сегодня с утра было 50 штук. Но их раскупили за 10 минут».

Величайший успех после «Rivers of Babylon» Boney M. и Frank Farian! С того момента в BMG воцарилось чрезвычайное положение. Они день и ночь штамповали пластинки. Я был уверен, что стражей Грааля из WRD это впечатлило. Что они усыпят меня похвалами и в память обо мне повесят почётную доску у входа. В действительности они чувствовали себя неловко. Ведь они же заработали на мне кучу денег — коммерческий просчёт. Такое не должно было повториться. У них всё должно было быть интеллектуально и одухотворённо. Только то, что не приносило бабок и процентов считалось действительно хорошим. И начались звонки всяких шишек, от одного к другому, спешивших выразить свои опасения: «Ой–ой–ой, верно, теперь этот Болен станет писать для каждой серии. Что же будет? Коллеги! Что же будет?» И какой–то тенорок подвывал: «Пусть пишут все кто угодно, только не ЭТОТ!»

Два года они пытались удержать меня подальше от их корыта, не позволяя подёргать их священную корову за вымя. Но дело в том, что в бизнесе, как и в любви, двое могут разругаться в пух и прах, а потом снова сойтись. Так и мне пришлось позднее написать следующую песню для Шиманского.

На этот раз она называлась «Broken Heros». Снова написана была для Криса Нормана. Снова я вытащил его с Айсл оф Мен, где он свято хранил свою веру в то, что лишь он один знает, что есть настоящая музыка.

Крис прилетел в Гамбург, кинул быстрый взгляд на ноты и бросил краткое: «Such a crap!» «Послушай — наивно обратился я к Блуме‑Crap? Что такое crap? Он хочет сказать, что это круто?» «Халтура — объяснил мне Блуме — он считает это халтурой».

Песня встала сразу же на третье место в чартах. С Крисом мы на этом расстались. Казалось, я был ему не нужен. Для изучения английского он мне тоже был не нужен. Так пусть засунет палец себе в задницу и проваливает! После нашего расставания он выпустил ещё один альбом, раскуплено было 7 000 копий. А одной только «Midnight Lady» выпустили 900 000.

Год спустя я написал мою третью и последнюю песню для «Tatort» — «Silent Water». Чтобы долго не возиться, я спел её сам и к тому же сыграл небольшую роль. Я был мелким польским сутенёром и разъезжал в чёрном «VW-Golf». И, кроме того, фигурировал в качестве потенциального подозреваемого.

Шиманскому и Эбергарду Файку, игравшему Таннера, я абсолютно не понравился. Они смотрели на меня так, будто я был тухлой колбасой, от которой им велели откусить кусочек. Можно понять: Готц Георге получал за девяностоминутную серию 30 000 марок, а я за три минуты, что длилась «Midnight Lady», в 10 раз больше. В таком случае не прижимают к сердцу и не говорят: «Братишка, я ужасно рад за тебя!» И, кроме того, оба профессионала не переваривали мои актёрские способности.

Мы снимали сцену погони. Мне велели: «Жми на газ, Дитер!» Если мне кто–то велит жать на газ, я жму на газ. Вдавив педаль в пол, я вошел в поворот, и зацепил задней осью бордюр. Машина остановилась, съёмку пришлось прервать. Знаю, я сам много сделал для того, чтобы Шиманский и Таннер любили меня поменьше.

Наконец, я провалил сцену, в которой должен был избить Таннера. Ни одна душа не сказала мне, что смеяться нельзя. Я привык со времён Modern Talking — камера смотрит на тебя, улыбайся во весь рот. Так что это уже происходило помимо моей воли, как рефлекс. А может, это была компенсация за то, что меня загримировали под прыщавого придурка и намазали волосы каким–то дерьмом, а ведь я хотел выглядеть симпатично. Я искал глазами камеру, сиял улыбкой, как идиот, и лупил от души Таннера. Мы 10 раз переснимали сцену, пока один из ассистентов режиссёра не отвёл меня в сторонку и не сказал: «Послушай, ты же должен глядеть злобно!»

После этих съёмок тему «Tatort» я закрыл.

Кажется, это золотое правило всех телевизионщиков — ни в коем случае не звонить людям, с которыми разделил успех. В том же году, в 1989, я написал для ZDF популярнейший саунд–трек всех времён и народов — «Samurai». В конце концов, мне довелось проехать по Берлину в золотой карете, правда, не одному, рядом сидел исполнитель главной роли Томас Фрич. А потом наступила мёртвая тишина.

7 ГЛАВА

Говард Карпендейл или «Мине нравицца твая песня»

И снова я, верный своим традициям, разослал демо по Германии. Песня называлась «Sag ihm, dass du gehst» («Скажи ему, что ты уходишь»).

«Мине нравицца твая песня» — сообщил голос в телефонной трубке. Говард Карпендейл, мой Гови.

«Гови! Гови! К нам в студию придёт Гови!» — восторженно говорил я Луису. Гови был для меня одним из величайших. Достигнув шестнадцатилетия и услыхав «Das schoone Madchen von Seite ains, die will isch 'aaben und sonst geins!», я не переставал уже восторгаться им.

Он прибыл к нам в студию 33, и по пути у него куда–то запропал акцент: «Привет. Очень приятно! Карпендейл.» И Луису: «Вы тоже здесь работаете? Принесите–ка мне кофе!»

Сразу же захотелось спросить: «Куда же ты подевал свой акцент?» Но мы с Луисом промолчали, сунули Гови в руки микрофон и пошло–поехало. И вдруг все эти очаровательные «ша» и рокочущие «рас» снова послышались в его голосе. Как белый кролик из шляпы. Фокус–покус.

В песне «Sag inm, dass du gehst» говорилось о сердечных муках, разлуке, печали. Я радостно ждал того, как известный Говард Карпендейл превратит мою песню во что–то столь же сочное, как Томас Андерс в своё время «Three Times A Lady». Я рисовал в своём воображении картину того, как бы здорово смешалась моя песня с его знаменитыми нежными переливами и тембром. Я хотел, чтобы чувствовались слёзы. Перед своим внутренним взором я видел маленького Нино де Анджело. Когда этот последний стоял у микрофона, в голосе слышалось всё. Его жизнь, его сердце, его душа. Говард же пел так, будто читал способ применения мази от геморроя.

«Выкинь его отсюда! Выкинь его отсюда! — требовал Луис — Это что–то ужасное!»

В случае с Говардом от меня потребовалось всё. Как продюсеру мне требовалось жутко много сил на то, чтобы вообще хоть немного заинтересовать его. Снимаю шляпу перед его продюсером Горном Бернджесом, у которого это круто получалось.

Пять дней спустя я послал Гови готовую запись. Он немедленно позвонил прямо с площадки для гольфа. «Послушай, Дитер — ломал голову господин Карпендейл — там всё звучит так смешно, как–то паршиво».

Я спросил: «Как, что звучит паршиво?»

А Говард: «Ну да, как–то глухо. Я не знаю…»

«Как это ты не знаешь?» Я быстренько раскинул мозгами, сказал себе, нет, этого не может быть, а потом всё–таки спросил: «Скажи, на каком магнитофоне ты всё это слушаешь?»

А Гови гордо так: «Я вчера только купил новый».

Я глубоко вздохнул. «Послушай, там есть такой переключатель, на нём написано «Dolby». Ты нажимал его?»

А Гови: «Как, где? Что ещё за долба?»

«О'кей! О'кей! — и я объяснил ему всё так же, как объяснил бы моему двухлетнему сыну Марку — Мы записали всё без этого самого «Dolby». Значит, слушать ты тоже должен без него. Убери палец с этой кнопки и нажми соседнюю.»

Я был несколько разочарован. Кто–то 25 лет слыл профессионалом в музыкальном бизнесе и даже не знал, что такое «Dolby». Хотя я до того времени не много значения придавал словам песни «Deine Spuren im Sand, die ich gestern noch fand» («Твои следы на песке, что я нашёл ещё вчера»), мне пришлось серьёзно призадуматься. Не понадобится ли вскоре этому слепцу собака–поводырь?

8 ГЛАВА

Фрау Сталлоне или Are You Man Enough?

И снова меня вызвали в BMG. На этот раз речь шла о Бриджитт Нильсен, белокурой датчанке супруге Рембо (он же Сильвестр Сталлоне), в которой вдруг взыграли музыкальные амбиции. Она скучала, чувствовала себя невостребованной. Нормальные женщины открывают в таких случаях бутики, Бриджитт хотела петь. Из–за таких же амбиций мир уже услышал пение принцессы Стефани.

Мы договорились встретиться в Лос — Анджелесе. С песней «Are You Man Enough?» в чемодане я взошёл на борт боинга во Франкфурте. Бриджитт встретила меня и Фридерика Габовича в аэропорту с меседесами, с лимузинами — всё по спецзаказу, с телохранителями своего мужа. Она была жутко мила, и к тому же обладала двумя громадными буферами. Между нами возникла совершенно спонтанно симпатия, просто гормоны разыгрались. Не из–за буферов, а потому, что оба мы сделаны из одного и того же материала: много энергии, много драйва, высокая скорость. Всё вжик–вжик, гоп–гоп! Даже для меня её энергии было многовато.

Без долгих раздумий она взяла меня и Фридерика Габовича на съёмки «Полицейские из Беверли Хиллс II». Там она сразу отправилась, как и предписывал сценарий, в ювелирный магазин и очистила его. Жужжали камеры. Она начала опустошать витрину. В это время мы с Фридериком Габовичем сидели в фургоне Бриджитт и попивали холодную колу. Келли, подруга и ассистентка Бриджит, обладавшая точно такими же буферами (я имею в виду, им их сделал один и тот же хирург), самоотверженно заботилась о нас. Больше всего её пришлась по душе моя куртка из двадцати пяти видов джинсовой ткани. Я подарил ей шмотку для укрепления американо–германских отношений, а также как инвестицию в приятное совместное времяпрепровождение.

Бриджитт вернулась в фургон через три четверти часа, покончив с грабежами и стрельбой. Увидела Келли в моей куртке и надулась. Если бы я только знал! Но я быстро утешился: никогда тебе не быть с ней! Она живёт с Рембо! А той, что вместе с Рембо, не может нравиться Болен!

Но Бриджитт была настоящим товарищем. Прошло немного времени, и настроение снова поднялось на должный уровень. Здороваясь направо и налево, весело болтая, мы направились вчетвером к студии, расположенной в нижней части города. По пути Бриджитт без устали рассказывала грязные анекдоты: «Идёт как–то м…к к врачу.» Я владел английским ровно настолько, чтобы хихикать вовремя.

В студии моему хорошему настроению нанесли серьёзный удар. Бриджитт попыталась спросить в микрофон «Are You Man Enough?». У меня — ого–го! — мороз по коже прошёл. Её голос был так же тяжёл и холоден, как и цвет волос. Ой–ой–ой, думал я. Ничего себе! Такова уж была Бриджитт, что после съёмок фильма и пения бодрым галопом помчалась дальше.

Ближе к вечеру Слай Сталлоне давал огромную пресс–конференцию в отеле «Беверли — Хиллс». Он продал права на свои фильмы большой компании видеопроката и загрёб много миллионов. Бриджитт, Келли, Фридерик и я сидели за большим круглым празднично убранным столом с видом на пока ещё пустующую сцену. Вокруг нас было ещё полторы сотни журналистов. Дверь отворилась и выплюнула в зал несколько полицейских. Потом ещё несколько. Потом фалангу людей в лаковых ботинках и смокингах. В конце концов появился сам Рембо в костюме, сшитом специально для такого случая, с галстуком–бабочкой, шевелюра прилизана назад. И за ним ещё несколько полицейских. Так сказать, человеческий сэндвич. Такого мне ещё ни разу видеть не случалось. А я, если уж на то пошло? Кроссовки «Адидас» и спортивные брюки. Я сам себе казался недочеловеком. Встретился бы с собой на улице — ни за что бы не поздоровался. Если бы не Бриджитт, меня ни за что бы не впустили, даже если бы у меня было приглашение.

Пресс–конференция скоро наскучила фрау Сталлоне. Тогда как Слай грелся в лучах славы, она подвинула свой стул поближе ко мне и принялась нашёптывать мне на ухо всякие непристойности: «Отгадай–ка цвет моих трусиков!» И то, чего я не знал, и о чем она мне раньше не рассказывала: её брак бился в последних конвульсиях. Но меня смутило то, как откровенно и просто она рассказывала: «Слай вечно меня обманывает… диван… застукала… эта шлюха… даже не потрудилась прикрыться!» И дальше в таком же темпе: «Слай и все его частные полёты!.. все его траханные приятели… дикие вечеринки… полёты по стране… Сан — Франциско!» Она была разочарована и лишь из–за этого баловала себя дорогими игрушками.

А я просто сидел рядом и бормотал «ох!» и «ух!», как вдруг Бриджитт вытащила из сумочки помаду и быстро намалевала что–то у меня на лбу. Фридерик Габович, увидя это, направил на меня объектив своей камеры. Я спросил: «Что там написано?» И Фридерик продиктовал нарочито медленно: «F–u–c-k–m–e»

Бриджитт отнюдь не понравилась идея с фотографией, но Фридерик успокоил её: «Не бери в голову, Бриджитт, фотографию я оставлю себе на память!» Причём фото, разумеется, появилось в следующем выпуске «Браво».

После выступления — я думаю, Слай устроил его, чтобы хорошенько заправиться со своими приятелями, я привёл Бриджитт и Келли в мои апартаменты, где мы и продолжили нашу вечернюю программу. Дамы принялись злоупотреблять мной. Сперва Келли ласкала Бриджитт, потом Бриджитт меня, а потом мы трое друг друга. Но мой девиз звучит так: никогда не заводи романа ни с какой музыкантшей. Хотя, прослушав Бриджитт в студии, я понял, что хорошей певицей ей не быть, но девиз есть девиз — ни с какой музыкантшей.

Обе дамы расстегнули пояски халатов, всякие интересные игрушки они принесли заранее. Могу наверняка сказать одно: я никогда ещё не видел столь красиво сложенных женщин. Но вместе с тем мне стало страшно. Ауэ, думал я, если сейчас войдёт этот Рембо, он снимет с тебя шкуру и пустит её на ботинки!

Я постарался поскорей улизнуть и переждать в баре. Когда небо воздух снова был чист, я вернулся в свои апартаменты и несколько часов пролежал без сна. Меня бросило в жар, когда я лишь пытался представить себе, что было бы, если…

Следующим же рейсом я улетел из Лос — Анджелеса, не записав ни одной песни. А «Are You Man Enough?» я отдал нашей железобетонной отходоперерабатывающей машине C. C. Quetsch.

9 ГЛАВА

Blue System или краснокочанная капуста и рулеты

Modern Talking был мёртв. После карамельных парусиновых кошмаров, блеска для губ и всего прочего, мне до поросячьего визга хотелось снова стоять на сцене, как настоящему мужчине. Мне нужен был новый, рокерский имидж. Мне хотелось, чтобы звучало дьявольски, чтобы мои песни звучали жутковато и мистично. Я пытался петь на октаву ниже и сильнее хрипеть. Так я записал «Sorry Little Sarah», песню в стиле самбы, которая, собственно, была придумана для Modern Talking и всё ещё лежала у меня в ящике стола.

С этой демо–записью и идеей создания новой группы я поехал в Берлин в BMG. Мне уже давно пришлось почувствовать, что Томас был самым популярным из нас двоих, а обо мне совсем позабыли. Поэтому я не питал особых иллюзий насчёт того, что меня ожидало. Энди, Блуме, Мейнен — все лишь головами помотали. «Слушай — сказали мне — отдай эту песню продавцу кошачьего корма, этому Лео Зайеру. Он как раз ищет новую песню после своей «When I Need You». Обиженный до глубины души я вернулся в Гамбург.

Луис, моё испанское тайное оружие, который после сотни лет жизни в Германии говорил по–немецки так, будто только–только приехал в гости из Испании, оказался единственным, кто меня поддержал: «Нье дай себя покорррить, Дитеррр! Начальо положено — пол–делла сдельано. Разве я не зснаю, что прроисходит? Взможно, Томазсу видней! Давай зсделаем новый проект, с новыми музыкантами. Да, мы созсдадим новую гррруппу! Которрая будет петь твои песни, ни один чельовек ничего подобного ещё не писал.

Я не всё разобрал, что он говорил, но в целом мне понравилось. Для меня было логичным, что раз Томас Андерс заработал два миллиона, мне тоже нужно получить хотя бы один.

Монти

Взбешённый, с привычной резью в животе, я полетел в штаб–квартиру BMG в Мюнхене, чтобы выложить начистоту, что я обо всём этом думаю. Они сидели там все, важные шишки и адвокаты, устроив задницу на мешке с деньгами, которые им не принадлежали.

«Я хочу денег! Я хочу миллион!» — требовал я.

А они все качали головой и говорили — нет, нет, нет. Два часа прошло в бесполезных переговорах, результат — ноль. Для обсуждения вдруг поднялся шеф BMG в Германии — грандсеньор с платочком в кармане пиджака, из того рода мужчин, что всегда готовы помочь перейти старушке на другую сторону улицы, а молоденьким девушкам — в его постель. «Слюшайтте, мы дадим малшику денег. Думмайю, на этом обссуждйение законшено.» Я никогда не забуду Монти, того, как он бросился мне на помощь, когда никто больше за меня гроша ломаного не дал бы: «Нет, подмат толькьо! Погльядите, чего он сумьел добиться. Говорью вам, вы ешчо увидите! Давайте, за работу!»

После этого решающего слова остальным пришлось согласиться и, скрипя зубами, подписать контракт. «И как должно называться это новое счастье?» На такой вопрос я не рассчитывал. Господи Боже, подкинь мне какую–нибудь идею! В поисках вдохновения я оглянулся. Меня озарило при виде заклёпок собственных джинсов. Там было написано «Blue System». Так получилось, что «Blue System» начала спонсировать «Blue System», и я переоделся из спортивок «Адидас» в драные джинсы.

Несмотря на все препоны, на все тормоза и прочие препятствия, «Sorry Little Sarah» вместе с моим хриплым голосом сразу же заняла тринадцатое место. Я снова доказал всем! Но теперь удивление было намного больше. Я избавился от своих кошмаров, скинул свой балласт. Сразу почувствовал себя лёгким и свободным. Боли в животе и язва желудка — награды за работу в Modern Talking исчезли бесследно. Я снова мог сосредоточиться на том, что интересовало меня сильней всего — на достижении успеха. Я выучил уроки и заплатил вовремя за обучение. И теперь я не нуждался в менеджерах и советчиках, чтобы спросить: «Хорошо будет, если мы теперь поедем в Англию? А как это — отправиться в турне?» У меня была лучшая музыка и тексты — мои собственные, лучший продюсер — я сам.

My Bed Is Too Big

Для съёмок «My Bad Is Too Big» я отправился с моей группой и с Энди в Шлепптау, в Калифорнию в индейскую резервацию. Первую ночь я провёл там, где и всегда, когда приезжал в Лос — Анджелес — в отеле «Беверли Хиллс». Здесь мне перебежал дорогу Франк Эльстнер, который мне всегда был очень симпатичен. И ещё он был потому полезен, что был королём «Wetten dass..?». И теперь я хотел проверить мои шансы, выступив у него с Blue System.

«Ты не мог бы представить нас в твоей передаче?» — допытывался я у Франка. И пытался приманить его, расписывая яркими цветами наш ударный клёвый видеопроект: «Слушай, Франк! Шик, блеск, Лас — Вегас! Клёвые люди! Мега–бюджет и суперрежиссёр! Это будет мега–хит! Лучше просто не придумаешь. Да, кстати, мы снимаем на шестьдесят шестом шоссе».

«Н-да, гм, может быть» — как всегда уклонился от ответа Франк. А потом переспросил: «66 шоссе? Ого! Тогда захватите побольше воды! Там очень сухо, только пустыня, скелеты и сухой кустарник. Будьте осторожны!»

Мы были горды собой и с нетерпением отправились в путь в сопровождении пяти фургонов. В багаже — множество канистр с водой и уважение к пустыне. Я представлял себе, как мы вечерами, подобно скаутам, будем разводить костры. Но едва мы добрались до пустыни, как пошёл дождь. Дождь с ураганом, готовый смыть всё. От него можно было спастись только на паркинге. Там мы и увязли. Все наши брюки, ботинки и футболки не высыхали несколько дней. Нас застигло наводнение. Я как наяву слышал слова Франка Эльстнера: «Возьмите побольше питьевой воды, парни!»

Каждый божий день мы с режиссёром советовались, не покончить ли с этим свинством. Потому что съёмки без дождя сожрали бы кучу денег. Потом, спустя неделю, солнце снова выглянуло.

После такой походной жизни я выглядел бледным и усталым. «Эй, я вас ещё удивлю! — пообещал я своей команде — сегодня к вечеру Боленский загорит так, будто его поджарили!» С этими словами я полез на крышу фургона. Я улёгся на спину, чтобы загореть, пока мы медленно раскатывали туда и сюда по пустыне в поисках подходящего места для съёмки.

Но когда ты едешь со скоростью 60–70 км/ч и ветер дует в лицо, то не замечаешь, как стало жарко и как сильно печёт солнце. Когда я через несколько часов спустился вниз, то был не чёрен как уголь, а красен как огнетушитель. Энди сказал мне: «Погляди, как ты выглядишь! Как настоящий индеец!»

Это был ужаснейший загар в моей жизни. Всё лицо покрылось гнойниками. Чтобы хоть как–то снять видео, меня вымазали килограммами тонального крема, а камера не снимала меня вблизи.

Но зато «My Bad Is Too Big» добился ещё большего успеха, чем «Sorry Little Sarah» — десятое место и полгода в чартах.

Марвин

После того, как я не меньше миллиона раз спел среди кактусов в пустыне «My Bad Is Too Big», мы с Эрикой сделали ещё сыночка Марвина Бенджамина. Мы рассчитывали, что ребёнок родится где–то в конце января 1989 года. В начале декабря в очередной раз Эрика решила принять ванну и при этом упала. Но мы ничего такого не подумали.

За три дня до рождества мы лежали в постели, и вдруг простыня под Эрикой стала мокрой. Она решила — отошли воды. В это раз ей вовсе не хотелось мчаться в клинику таким галопом, потому она принялась в темноте собирать сумку. В ванной она включила свет и увидела, что за ней тянется красный след: кровь. Она пронзительно закричала: «Дитер! Дитер! Дитер! — всё время только — Дитер! Дитер! Дитер!»

Я в ужасе проснулся. Она сидела на полу и плакала от страха. И при этом дрожала всем телом, будто её било током. «Вставай, Эрика! Всё будет хорошо! Не плачь! Мы сейчас вызовем врача!», я пытался успокоить её и набирал дрожащими пальцами номер клиники.

Женщины ведут себя в таких случаях иначе, чем мужчины. Женщины пугливы как серны, которые замирают на месте при виде фар и гибнут под колёсами. И если ты мужчина, то должен подавить в себе панику и спокойно сказать: «Тебе не надо бояться! Подожди, успокойся. Мы сделаем так–то и так–то!» Она была уверена, что потеряет ребёнка, причём по частям.

Прибыла больничная машина. Мне пришлось запереть Марка, которому было уже три года и который всё уже понимал, в кухне, чтобы он не видел крови. Тем временем санитары уложили Эрику на носилки и спешно увезли в клинику.

Я остался дома, так как не знал, что делать с Марком. Едва за Эрикой и врачами захлопнулась дверь, я позвонил матери и разрыдался в телефон: «Ребёнок мёртв! Ребёнок мёртв! Ребёнок мёртв!»

А в клинике тем временем проводились роды. Врачи извлекли абсолютно здорового младенца, который испуганно таращил глаза, потому что его вытащили так рано и грубо из его тёплой тёмной пещеры. Он весил не много, и пальчики у него были совсем тёмными. Марвин был самым прелестным ребёнком на свете. Все говорили, что он просто маленький Дитер, отчего я чрезвычайно возгордился.

Эрика провела рождество в клинике, а мои родители приехали, чтобы помочь нарядить ёлку. Я никак не мог найти игрушки и купил в супермаркете килограммы мелкой мишуры. Когда Марк через неделю поехал в клинику, чтобы посмотреть на своего маленького братика, то пожаловался Эрике: «Знаешь, мама, у нас на ёлке везде висела паутина. И гусь у бабушки подгорел». Это был замечательный праздник.

На здоровье!

Наша группа стала получать жутко много запросов от иностранных организаторов концертов, в числе прочих — от КГБ, который держал под своим контролем все заграничные группы, прибывавшие в СССР. Наше первое турне по европейской части Союза состоялось летом 1989 года и длилось 6 недель. Со мной обходились как с Папой Римским. Десять дней подряд мы выступали на Олимпийском стадионе, каждый день по два концерта, на каждом по 35 000 человек. Итого мы играли для семисот тысяч поклонников.

В следующем турне в том же году я получил орден «Герой русской молодёжи». В одном из московских музеев был установлен экран, на котором целый день крутили только мои видеоролики. Ты, должно быть, и впрямь велик, если тебя уже показывают в музее, думал я. Меня даже показали в выпуске вечерних новостей.

На главных московских магистралях — Ленинском проспекте, проспекте академика Сахарова висели баннеры с моим именем. А поскольку фамилия Болен, если написать её кириллицей, означает «больной», люди читали «Дитер болен». Но благодаря радио и телевидению они могли успокоиться, у меня ничего не болело, и я выступал.

В Ленинграде мы выступали на футбольном стадионе перед сотней тысяч человек. Внизу, на гаревой дорожке, предназначенной для выступления атлетов, тоже были фанаты. Я взобрался под самую крышу, чтобы помахать толпе. Женщины кричали на ломаном английском: «Дитрр, Дитрррр — и так далее, с 24 «Р» — wig me please!»

Это переходило всякие границы, что верно, то верно. Как и везде за границей, я ощущал себя послом Германии. А мне ещё отец внушал постоянно: «Дитер, ты же не бугай! Ты не обязан осчастливить всех девушек».

Нас постоянно окружало огромное количество телохранителей. Я считал это смешным, абсолютно излишним. Пока мы однажды не заметили, что имеем дело не столько с ликующими фанатами, сколько с толпой, которая пытается пробраться к заграничной европейской рок–группе через все преграды. Во время какого–то выступления лимузину пришлось подъехать прямо к сцене. Нам надо было пройти до него от сцены 10 метров. Охранник был занят только мной, заслонил своим телом. Остальные члены группы были покинуты на милость бушующей толпы, бедолаг просто затолкали.

Я начал исполнять первую песню. Девчонки из подпевки взвыли. Должно быть, мир сошёл с ума. «В чём дело?» — спросил я в перерыве между песнями. «Они к нам под юбку лезут!» — объяснила одна. Да уж, этого мне не нужно было знать. Спокойствие сразу улетучилось. Значит, с этой мини–юбкой так просто справится? Я был крайне шокирован, боялся не довести концерт до конца и за оставшиеся два часа ни разу не обратился к фанам.

Они очень вспыльчивы, эти русские. Но было также немало прекрасных моментов. Что касается отношений внутри группы, в это время они были идеальны. Все были друг другу лучшими друзьями. Перед каждым выступлением — у нас с Томасом никогда так не было — мы часами сидели вместе и рассказывали друг другу всякую чушь. Майкл, барабанщик, занимался прежде терапией для инвалидов. Ахим работал учителем. И все рассказывали понемногу о своей жизни, в этом и состоял динамизм группы, чувство сплочённости, мы и впрямь были одной командой.

С самого начала наибольшей проблемой являлась еда. Мы шли всей группой в ресторан, и нам подавали огромное меню из тридцати блюд. Но стоило сказать: «О'кей, дайте–ка мне свиную отбивную!», как официант отвечал кратким: «Нет!» А если скажешь на это: «Не страшно. Тогда я возьму фрикаделек», снова следовало краткое: «Нет!» Прошло немного времени, и мы поняли, что изо всех этих прекрасных блюд, представленных в меню, не было ничего. Зато имелись в избытке огурцы, помидоры и иногда «цыплёнок по–киевски», своеобразный пирог. Когда режешь его ножом, оттуда брызжет струя маслянистой дряни.

Я знаю, что некоторые подумают: ха! — избалованная поп–звезда с жиру бесится. Но мы и впрямь голодали. Сбросив около пяти кило, я позвонил своей экономке, умоляя: «Пожалуйста, пришли чего–нибудь перекусить!» Но чтобы позвонить, мне пришлось за неделю сделать заказ. Мне было сказано: «Вы можете вести телефонные переговоры в ночь со среды на четверг с 2:34 до 2:35.»

Экономка выслала мне готовые замороженные продукты, по 4 марки за штуку, которые я мог получить в аэропорту: краснокочанная капуста, рулет, биточки по–кёнигсбергски, лапша с соусом. Всё было упаковано в картонные коробочки, для приготовления достаточно было бросить продукт на 5 минут в кипящую воду. Уничтожено было всё до последней котлетки. Над последней коробочкой стояла группа в полном составе и вопрошала, можно ли им полить хлеб моим соусом. Декораторы и менеджеры тоже припёрлись, чтобы понюхать в последний разок. Наконец, мы отправили на поиски провианта наших охранников (Так случилось, что все они были поляками). Секъюрити вернулись, неся под мышкой несколько неощипанных дохлых кур. Я предпочёл бы никогда не узнать, где они их взяли.

Как только мы покинули «Метрополи» Москвы и Ленинграда, к вечной проблеме пропитания добавилась ещё одна — жильё. Не было гостиниц. КГБ, наш друг и помощник, исправляло недостатки, как могло, нас размещали на правительственных дачах. Здесь в порядке вещей были бильярдные, кинозалы и сауны, которые для нас топили старушки из обслуги. Мы раздевались, они забирали наши шмотки. Потом нас избивали ветками, чтобы кровь быстрее текла по жилам. А когда мы выходили, могли попить чайку из самовара.

В маленьких городках бывали проблемы с электричеством. И тогда от шести до восьми часов вечера — как раз столько длились наши концерты — на всех улицах царила мёртвая тишина. Электричества не хватало, чтобы осветить и кабинеты высшего начальства, и наш стадион. В другой раз мы летели «Аэрофлотом», и на высоте 11 000 метров отказал реактивный двигатель. Мы приземлились на каком–то поле. За ночь от нашего самолёта провели асфальтовую дорогу, чтобы мы могли добраться до сцены. Россия — это настоящий рок–н–ролл.

Я не уставал поражаться жестокости элитных армейских подразделений — до восьмидесяти человек в чёрной униформе с резиновыми дубинками избивали наших фанов. Они выбивали зубы или ломали носы, если кто–нибудь не следовал их указаниям. Когда концертный зал пустел, в это время можно было разглядеть на полу лужицы крови. Дошло до того, что я пригрозил уйти со сцены, не доиграв концерт. «Запомни! — сказал я бабе из КГБ, которая вечно торчала возле нас на сцене и синхронно переводила, — если они не перестанут избивать мою публику, я уйду!» Она быстренько побежала к одному из своих начальников в чёрном костюме: «Vnimanije! Esli vy ne srazu perestantje izbivatj auditorii, ja nemedlenno budu prervatj koncert!» В этот раз помогло. Но на следующем же концерте мы столкнулись с той же самой проблемой.

Моими большими поклонниками были Михаил Горбачёв и его жена Раиса. Случайно я встретился с ними в 1998 году на вручении Viva — «Compet» в Кёльне, где я получал «Lifetime Achievement Award» за Modern Talking. Они тусовались в углу с большой свитой, в рядах которой был Оскар Лафонтен. Он едва не лопался от гордости, что находится рядом со столь высокими гостями, и не удостоил меня ни одним взглядом. Другое дело Горбачёва. Она увидала меня, подошла и крикнула восторженно: «Dieter, ljublju Vas!» А потом обняла по–матерински и долго трясла мою руку. Теперь и для Оскара я стал достаточно важной персоной. Он усердно пожал мою руку. «Eto dlja menja bolschaja tschest, schtoby Vy vystupaete v Kremlje! Vascha muzika mnje otschen nravitsja» — вставил старина Горби.

Великие события были обычным явлением во время наших гастролей в ГДР. Государственное концертное агентство возглавлял Цальман. До сих пор во всех турне по Восточной Германии он сопровождает меня. Этот человек очень быстро усвоил, что такое капитализм: сейчас Цальман раскатывает на Мерседесе, имеет дом в Испании и держит под своим контролем Дрезден, Лейпциг, Берлин и Росток.

Люди из советской зоны были моими самыми верными фанатами. Я мог быть уверен, они оттягивались по полной, когда мы начинали играть. Это те самые люди, что сейчас на моих концертах занимают первых три ряда. Мне достаточно лишь разок взглянуть, чтобы сказать: «Ага, вон слева, вон там сидит тип с окладистой бородой. И вон, справа! Он приходит уже в тридцатый раз». Настоящая преданность. Мне становится хорошо, когда я вижу их на своих концертах.

Мне платили в восточных марках, и проблема состояла в том, что восточные марки нельзя было обменять на западные. И ничего нельзя было поделать: или ты играешь за ост–марки или вообще не играешь. Но что делать с такой кучей бесполезных бумажек? Первая идея: купить мейсенский фарфор.

Продавцы были очень любезны: «Никаких проблем, господин Болен, Вы получите фарфор через 12 лет». План номер два: купить «блютнеровский» концертный рояль: «Без проблем, господин Болен, Вам придётся подождать всего лишь 16 лет.» В конце концов я подарил все деньги фанатам: «Кто ещё хочет? У кого ещё нет?» Когда стена пала, я сам себя бил по заднице — теперь деньги можно было обменять в соотношении 2:1.

Матиас Рейм

Ещё в самом начале успеха Blue System я обнаружил, что у меня имеется подражатель. Всё чаще бывало, что я, листая журнал, говорил: «Эй, глянь–ка, это же я!»

А потом приглядывался повнимательней и думал: не, это всё–таки не я.

Моя пиратская копия, так сказать, клонированный Дитер, был на 10 сантиметров ниже меня ростом. Такая же причёска, наверное, крашенные волосы, такие же шмотки, гримм. Имя мутанта было Матиас Рейм, по прозвищу Маца.

На обложке своего первого сингла «Verdammt, ich lieb dich» («Чёрт побери, я тебя люблю») Маца обладал бородкой и был темноволос. А потом он сцапал моего визажиста, Марго Шейерманн, по прозвищу Маго. Когда Маго готовила меня для фотосъёмки, грим состоял в первую очередь из психологии: «Эй, хорошо выглядишь! Какой загорелый! Что же тут гримировать, Дитер?» Ну и, может, втирала немного геля в волосы. Готово! Надо заметить, что фотосъёмка для меня — одна из противнейших сторон этого бизнеса. Я захожу в фотостудию с соответствующей миной и здороваюсь с визажисткой. У неё должны быть чуткие пальцы, чтобы я подготовился, и со мной можно было нормально работать. А Маго достигала такого же результата своим «Эй» и каплей геля.

А с Матиасом всё было наоборот: она замазывала его гримом, закрашивала его личность, его имидж медвежонка. Красила ему пряди как жиголо, велела отрастить волосы и купила приличные шмотки. И дублёр Болена готов. Я расценил поведение Маго как государственную измену. А так как она ещё много чего умела, можно представить себе моё разочарование, когда она открыто ушла к Матиасу.

Со времени взлёта «Verdammt, ich lieb dich», которая потеснила с первого места «Nothing Compares 2 U» Sinead O'Connor, Матиас возгордился и стал считать себя великим: во–первых, он знал всё, а во–вторых, знал лучше всех. И, в-третьих, он имел наглость подкарауливать меня за кулисами ежегодного ZDF–хит–парада и разговаривать со мной с дружеской фамильярностью. Я должен был петь там «Lucifer», честно признаюсь, против Матиаса с его «Verdammt, ich lieb dich», 16 недель на первом месте, я был дохляком.

«Эй, послушай — заявил он, будто бы очень обо мне волновался — я тебя не понимаю! Почему ты продюсируешь таких идиотов, как Рой Блек? Ты и впрямь должен делать всё и за всех? Я бы так не смог».

На это я ответил: «Знаешь, Матиас, в чём же, собственно, наше отличие?»

А он: «Не, я не знаю».

Я: «Примерно в ста тридцати миллионах проданных пластинок».

А Матиас, как карликовая такса, что всегда стремится облаять собаку повыше себя: «Ну конечно, и музыки такой мне тоже никогда не написать».

У меня лопнуло терпение: «Знаешь что? Побеспокойся–ка лучше о своём собственном мусоре! И если ты и взаправду такой великий композитор, каким себя считаешь, попробуй написать что–нибудь для других! Посмотрим, как у тебя это получится!»

Вот так слово за слово, так что Маго пришлось встать между нами, пытаясь не допустить, чтобы я и моя переводная картинка избили друг друга. «Уберите этого идиота подальше от меня — я был в ярости — иначе за себя не отвечаю!»

На этом месте можно поставить точку в рассказе о Матиасе Рейме. Я не могу вспомнить ничего достойного внимания, разве только то, что Маго стала фрау Маца, а Матиас после своей «Verdammt, ich lieb dich» был продюсером ещё пяти разных музыкантов, и все пятеро его усилиями благополчно заглохли.

10 ГЛАВА

Надя или солнечное сияние в Гамбурге

Моя семейная жизнь складывалась по итальянскому принципу: Эрика, мать, заботилась о детях и, кроме того, была моим лучшим товарищем. Весь день напролёт, проглотив только один бутерброд с утра, я бежал на работу и вечером валился замертво в кровать. Вот такая семейная жизнь. На стороне иногда бывали вечеринки, несколько девочек, чтобы развеяться.

Если бы не это и не золотые пластинки на стене, я бы даже не знал, что живу на свете.

Как–то по пути я встретил симпатичную девушку по имени Надя. Я точно помню, мы повстречались впервые на дороге у «Kleines Faehrhaus» («Будка паромщика»), любимого кафе всех старичков и старушек в Альстере. «Вау! — воскликнул я, обращаясь к моему другу Томасу — она или никто!»

До меня не дошло, что она чёрная. Потому что когда Наддель находится не на солнце, кожа её выглядит такой же светлой, как у меня, у тебя и у смерти. Мне она показалась итальянкой. Знаю, никто не поверит, но первым, что я увидел, были её глаза — огненные, обжигающие, экзотическое лицо. Я не заметил ни её шикарной груди, ни длинных ног.

Несколько дней спустя мы снова как по волшебству столкнулись около двух часов ночи в гамбургской «Mezzanotte». На ней была чёрная юбка и красная футболочка в стиле болеро с таким шикарным вырезом, что и у бычка кровь бы закипела. Я был столь взволнован, что даже не смог толком произнести своё имя. А когда эта Надя направилась к автомату с сигаретами, я потащился за ней, как комар за своей жертвой. Она стояла у автомата, всецело поглощённая выковыриванием денег из сумочки. Я, как истинный джентльмен, спросил: «Может, тебе помочь?»

Она ответила: «Да».

Мне пришлось встать на колени, чтобы вытащить сигареты из щели. Сделал я это, потому что автомат был низок, а я боялся, что если Надя наклонится, её полненькая грудь выкатится из декольте. Потом мы побрели назад, постояли рядом, как два идиота. В конце концов, Надя взяла инициативу в свои руки и спросила: «Что ты хочешь выпить?»

Я взглянул на неё и подумал: слушай, ты не можешь заказать шампанское, для неё это слишком дорого. И сказал: «я бы выпил пива!»

Подошла официантка и принесла для меня пиво. Когда Надя собиралась расплатиться, я взглянул в её портмоне и обнаружил там только мятую банкноту в 10 марок, как раз хватило, чтобы заплатить за кружку пива. Вот это да, думалось мне, она оставит здесь свою последнюю мелочь, только чтобы угостить тебя. Этого ещё ни одна женщина не делала ради меня.

В тот же миг кто–то схватил меня за рукав с другого боку. Ах да, чуть не забыл! Я же вышел на улицу с девочкой по имени Токси, и теперь она почувствовала себя глупо и одиноко на улице. Начала кудахтать и клеваться, отреагировала, как и все цыпочки в таких случаях: «Эй, что ты там болтаешь с этой бабой? Ты же со мной! Пойдём, давай поговорим!»

Но я уже нашёл свою богиню ночи и не мог глядеть ни на кого другого. Вау! Вау! Вау! думал я, глядя на Наддель, вот это женщина!

Она была безмерно весела, танцевала, просто ожившее солнечное сияние. Живя с Эрикой, я ничего такого не знал. Моя жена была сурова и серьёзна, просто лапша с гуляшем. Эта Надя вырвала меня из одиночества будней. Ей было 22 года. В ней было столько милой несерьёзности, что мой разум отдыхал рядом с ней. Ей нравилась простота и лёгкость мышления. Она была как третья бутылка шампанского. Или как четвёртая, кто знает!

Мы без перерыва проболтали до пяти часов утра, выпили шампанского, но не опьянели, а просто развеселились. «Давай пообедаем завтра вместе! Я заеду за тобой в четыре» — предложил я.

Я прибыл на белом «Ягуаре» с точностью до минуты. На автобусной остановке у будки было много женщин, но как, я ни вертел головой, никакой Нади. У меня не было ни её телефона, ни адреса, никаких следов, чтобы найти её. Любой нормальный человек сразу же спрашивает у женщины номер телефона, но только не я, который привык, что женщины сами к нему идут. Чем толще мишка, тем глупее.

Через полгода мы снова столкнулись на той же самой дискотеке. Меня раздирали ярость, что она мне отказала, и безграничная радость, что я снова её отыскал. Я чвувствовал себя оскорблённым Казановой, как же так, великого Дитера заставили ждать второго пришествия: «Эй, со мной это не пройдёт! Что это значит? Где ты была? Считаешь, что это забавно?»

Надя отреагировала довольно легкомысленно: «Ты же это не всерьёз. Кроме того, ты женат, и у тебя двое детей. Как же, нужен мне женатый мужчина!» После чего мы выпили, потому что всё выглядит намного легче, если смотреть через пару бокалов шампанского.

Я втюрился. Эти 10 марок за пиво разбили мне сердце. В моих глазах она была той женщиной, которую я всё время искал, которая была бы со мной и в счастье и в горе. На неё я проецировал все мои мечты: моя эротическая богиня, противоположность моему мировому пессимизму, мои крылья, чтобы летать. Она воспринимала всё так легко. Она была противоположностью моей тяжёлой профессии, в которой так много стрессов и грязи. Она была не из тех женщин, что любят долго размышлять и всё обосновывать, и я хотел поучиться такому таланту. Это было моей ошибкой. Я считал, что этой лёгкости можно научиться, что можно приобрести у другого человека. Мне было не ясно, что становиться счастливым нужно изнутри. Только годы сделали меня умнее. Она была для меня последним поводом для того, чтобы признаться — я не хочу быть с кем–то связанным. Хотя мне перевалило за тридцать, я чувствовал себя слишком молодым, чтобы быть мужем и отцом двоих детей. Этот корсет был слишком тесен, мне нечем было дышать. А солнышко Наддель из гамбургской «Mezzanotte», я верил, могла освободить меня. В конце концов, я был трусом и хотел убежать от ответственности.

Но вот чего я не знал: Надя оказалась моим двойником. Во всё время нашей совместной жизни она тоже бежала от ответа. От нажима, если я пытался давить на неё. От ожидания, когда я заставлял себя ждать, а она этого не переносила. Кто знает? Может, она и пыталась соответствовать роли. Но нужно честно признать, та роль, которую я ей дал, была слишком трудна.

Мы вновь договорились о встрече, на том же месте, в тот же час. И снова никакой Нади там не оказалось. Что за паршивый сценарий! Но на этот раз я был умнее, у меня был записан её телефон. Я звонил её, понимая, что если приду и вызывающе начну её оскорблять, она, скорее всего, скажет: «Ладно, пойдём, только какой в этом смысл? Эта идея мне сразу не нравилась».

Нежным и льстивым голосом я спросил: «Послушай, Наддель, где же ты?», боясь, что она бросит трубку.

«Я забыла, во сколько ты назначил встречу — ответила Наддель — давай договоримся на другое время.

С третьего раза нам удалось–таки попить кофе. Стоял декабрь, и я думал: Рождество, слышишь, Рождество, Боленский, что–то обязательно случится! Нужно было хоть на шаг вперёд продвинуться в отношениях с этой женщиной.

Я позвонил своему товарищу Энди, настоящему таланту в том, что касалось приключений под луной, настоящему кладезю идей в том, как влюбить в себя больших маленьких девочек. Он пообещал мне всё устроить.

«Дитер, я закажу тебе сааааааамые дорогие апартаменты во всём Берлине — вещал он голосом опытного рекламиста — и тыыыыыыыысячу роз к ним. И всё будет только сааааааааамое изысканное! И вы получите приглашения на сааааааамые модные рождественские вечеринки!»

«Ты увидишь — хвастал Энди — я всё сделаю. До семидесятилетия будешь вспоминать».

Энди и впрямь снял лучшие апартаменты, привёз шампанское и зелень. Сколько же там было цветов? 100 или 1000? Были ли они разбросаны по полу или стояли в вазах? Не имею никакого понятия, я всего этого так и не увидел. Потому что вместо того, чтобы в восемь встретиться с Наддель, как и договаривались, у дверей её дома, и отправиться вместе в Берлин, я стоял на трескучем морозе посреди тротуара и отморозил зад так, что он стал похож на павианий. По иронии судьбы я находился как раз напротив «Дядюшки По», где когда–то фанатки требовательно протягивали ко мне руки. Теперь я сам себя чувствовал фаном.

Я названивал Энди с интервалом в пять минут: «Энди, Энди, что мне делать? Наддель не идёт!» — я был недоволен.

«Расслабься, парень, — говорил Энди — она, верно, ещё только чулки надевает. Зайди к ней ещё раз и позвони».

Уже четверть девятого. Я атаковал дверь звонками и глядел в окна третьего этажа, где мне мерещился неяркий голубоватый свет, будто кто–то смотрел телевизор. Я позвонил кому–то, чтобы меня вообще впустили на площадку, и начал стучать в её дверь: «Почему ты не выходишь? Я ведь знаю, что ты там!» Но и через 10 минут я мог поговорить только с дверью: «Слушай, Надя, ты могла бы просто позвонить и сказать, что не хочешь ехать со мной в Берлин. — Надя? — Надя! — да скажи же, что случилось, не то я выломаю дверь!»

Я возвращался домой в препаскудном настроении домой, где за картофельным салатом и сосисками Эрика и мои родители дожидались полуночи. Я сказал им, что выступаю с Blue System. Они были не слабо удивлены, когда я показался в дверях. «Выступление сорвалось» — проворчал я и спустился вниз в студию, чтобы тайком набрать надин номер. Она подняла трубку: «Алло».

«Скажи–ка, ты, дура, — попытался я разозлить её — что это ещё за церемонии?»

«Ах, послушай, ах нет, ах да, вот так! Я была занята в магазине, переучёт, и я не знала, что мы поедем в Берлин» — запинаясь, произнесла она.

Я заорал на неё: «Что за переучёт? Ты с ума сошла?» Я смекнул, в чём дело: она просто не из тех, кто может открыто о чём–то сказать. Она, конечно, никогда бы не призналась, что не хочет ехать в Берлин, и у неё духу не хватило бы сказать: «Давай встретим праздник здесь», потому–то она, как всегда, отделывалась глупыми ответами. Этот приём был таким прозрачным, так глуп и неловок, что десять секунд спустя я снова любил её, и всё казалось мне не столь печальным. В таких делах Наддель обладает ловкостью шотландского пони, тогда как Верона, которая все свои штучки проворачивает с коварством Каа, питона из книжки про Маугли — вот она могла бы стать председательницей общества защиты собственных интересов.

Без четверти одиннадцать я выбрался из своей темницы в подвале. Эрике и родителям, сидевшим бесцельно на диване перед телевизором, объяснил, что мой концерт, быть может, ещё состоится. По их лицам я понял, что они мне ни на грош не поверили.

Как ненормальный помчался я в сторону Эппендорфа, чтобы захватить Надю. Она выглядела просто круто, волосы зачесала гребнем, эту её причёску я всегда обожал. По её предложению решено было отправиться в «Pulverfass», травести–клуб в Штейндамме, чтобы всё–таки отпраздновать. У меня от волнения разболелся живот, так что я заказал чашку ромашкового чая для себя и бокальчик шампанского для Наддель.

Один из тех, кто любит угощаться нахаляву, подошёл к нашему столику, узнал меня и обрадовался: «Эй, Болен, не поставишь бутылочку?» В своём стремлении удержать Наддель рядом я и не заметил, как все трансвеститы упились за мой счёт. Когда мы в четыре часа уходили, мне пришлось платить за 10 бутылок шампанского по 600 марок за каждую.

Мы отправились в «Elysee». У меня в животе порхало три миллиона влюблённых мотыльков, я лишь кивнул в сторону администратора и с тяжёлой головой заполнил формуляр. Иногда есть свои преимущества в том, чтобы называться Боленом, никогда и нигде не нужно показывать свой паспорт. В те двадцать секунд, что ехал лифт, мы начали тискать друг друга, затем ворвались в комнаты. Секс с Наддель — это как пятёрка с плюсом, как лапша с трюфелями, как мороженое со сливками — вовсе ничего не нужно уметь. Можешь спросить у Ральфа Зигеля, он–то скажет.

Большей эйфории, чем та, в которой я находился, просто не бывает. «Пойдём, давай снимем вместе квартиру!» — предложил я.

А она: «Супер!»

«И ты поедешь со мной в Берлин?» — спросил я.

Эту поездку я нарочно придумал. Я хотел побыть вдалеке от Эрики, успокоиться и просить поддержки своего друга Тео Вайгеля. Дело в том, что тот, кто переезжал в Берлин, получал налоговые льготы. По моим подсчётам это составило бы 500 000 марок, на эти деньги можно было бы купить прекрасную новую мебель.

Наддель снова ответила: «Супер! Супер!», но я наконец–то прижал её к стене: «Слушай, я говорю серьёзно, завтра я пришлю мебельный фургон и заберу тебя вместе со всем твоим барахлом!»

«Да, хорошо — донеслось в ответ — всё понятно!»

Три дня спустя мы осмотрели пентхаус на Виссманнштрассе, что в Кенигсзее, в Берлине. Площадь составляла 120 метров, расположен дом был просто прекрасно. Оттуда я позвонил Эрике. «Оставайся там!» — велела мне она. Это было ново для меня — она сохранила полное спокойствие. Я привык, что она спорила, кидала в стену миски со спагетти и орала. Возможно, ей надоели мои выходки. А может, она была уверена, что я вернусь. Она знала, что я безумно люблю своих детей. Поэтому, может, она думала: он всё равно вернётся. Дай ему только поразвлечься. Я пользовался славой, хотя и не всё, что обо мне говорили, было правдой, но никто из моих друзей и знакомых, включая Эрику, не верил, что я когда–нибудь расстанусь с ней.

Сейчас я думаю, что самый большой грех в моей жизни — это то, что я покинул своих детей. Я могу сказать любому, кто имеет детей — цени свою семью превыше всего. Потому что боль от расставания с женщиной — ничто по сравнению с той болью, что испытываешь, когда твоих детей нет рядом. Когда не можешь погладить их по головке, когда приходишь домой поздно вечером, а они уже спят. Единственное, что может быть ужаснее — если твоё дитя погибнет в результате несчастного случая или если ему причинит вред какой–нибудь маньяк.

Но я мог, по крайней мере, видеться с детьми по выходным. Когда мы воскресным вечером подъезжали к дому его матери, Марк, конечно, понимал: сейчас последует расставание. И что тогда происходило — словами не передать. Марк стоял в воротах, я целовал его не прощание, говорил: «Пока, держи ушки на макушке!» и быстро садился в машину, чтобы он не видел моих слёз. При взгляде в автомобильное зеркальце я видел, как он стоит у ворот, машет мне рукой и смеётся. А я ещё думал: он какой–то странный, этот смех.

Я выходил из машины, и вблизи оказывалось, что это был не смех, а рёв. Этот маленький карлик хотел показать мне: «Поезжай спокойно, папа!», хотя ему самому жутко хотелось заплакать. Я думаю, он уже тогда был сильнее меня, потому что я сразу же начинал громко рыдать.

Теперь я хочу сказать то, что понял много лет спустя: Эрика, собственно, была для меня идеальной супругой, мать всех матерей, лучшая женщина, которую я когда–либо знал. Мои дети на 100 % Эрика. То, что они крепко стоят на земле, что они такие замечательные — это целиком её заслуга. Когда мы с ней, после семнадцати лет брака, в октябре 94‑го, наконец, развелись, она оставила мою фамилию, выдвинув для этого типичное для неё обоснование: «Мои дети носят фамилию Болен. А я хочу носить ту же фамилию, что и мои дети».

Я в последний раз заехал домой, чтобы взять чемодан. На пустом мебельном грузовике я отправился к Наддель. Выяснилось, что этажом ниже (как практично!) жил её хахаль. Я был в шоке. «Послушай, ты должна поговорить с ним на чистоту» — сказал я. Она на это ответила: «Подожди–ка» — спустилась вниз, позвонила, сказала парню: «Всё кончено», забрала из его квартиры свою подушку и вернулась ко мне наверх.

Вместе с этой подушкой мы погрузили в машину два голубых мешка для мусора, в которые она сложила своё бельё, и гоночный велосипед.

«А где твои остальные вещи?» — поинтересовался я.

Она спросила: «Что значит мои остальные вещи?»

Нужно было оплатить несколько долгов, заменить испорченный ковёр, а потом мы отправились в Берлин.

Техосмотр для тёлок

Я люблю устраивать проверки, чтобы выяснить, что это, собственно, за женщина, которая сидит рядом со мной. Если в её глазах мелькает значок доллара, как в кассовом аппарате, эта женщина мне не подходит. Я мечтаю о такой, которая бы любила меня и не пыталась бы, обнимая, залезть мне в карман. Я настоящий финансовый параноик.

По дороге на съёмки клипа Blue System мы сделали остановку в Амстердаме. Я знал, что здесь, прямо в аэропорту, был отличный магазин, торговававший без пошлины. Я подталкивал Наддель от одной витрины к другой, на которых красовались прелестные часы от Картье, стоимостью от 10 000 марок.

«Можешь выбрать. Скажи, какие ты хочешь?»

Наддель никак не реагировала.

Я напирал: «Пойдём, ты выберешь, можешь купить хоть все. Тебе хоть какие–нибудь нравятся?»

А Наддель: «Нет, я не хочу».

«Да пойдём же, ты не должна стесняться, я серьёзно!»

А Наддель снова: «Нет, я и вправду не хочу, они мне не нравятся».

Я скажу вам, что Верона останавливалась перед каждой витриной и твердила: «О, супер, классно! Я возьму вот это золото за 60 000. И ещё я хотела бы такое же из серебра. У меня уже есть серебряные украшения, они отлично бы сочетались».

Моё маленькое сердце было в восторге оттого, что моя новая подружка так легко справилась с витриной, полной тестов. И я ещё раз удостоверился, что она — женщина моей мечты.

Особо кусачие

Это вошло у Наддель в привычку, вместе со мной спускаться в студию, где я создавал новые песни. С девяти утра до десяти вечера она сидела подле меня на стульчике и вязала шерстяные свитера марки «особо кусачие», которые никогда никто не надевал, а потому они сразу же исчезали в шкафу. Мы каждую минуту были вместе. Если нас что–нибудь и разделяло, то только дверца туалета. Я наслаждался этой абсолютной близостью. Но меня иногда удивляло, что никто из её подруг никогда не звонил.

А однажды я случайно услышал, как она говорила своей подруге по телефону: «Слушай, Дитер запретил мне болтать с тобой». У меня челюсть отвисла.

«Слушай внимательно, девочка! — сказал я ей, это была наша первая крупная ссора, — я работаю в среде, где все лгут друг другу с утра до вечера, обманывают и пускают пыль в глаза. Мне не нужны отношения, где всё так же.

Меня это ужасно задело, что она пряталась за моей спиной, использовала моё имя, чтобы вывернуться только потому, что не хотела разговаривать по телефону. Я ощущал себя обманутым, как будто меня сделали козлом отпущения для её трусости. И, кроме того, я знал, что, если я вдруг встречусь с одним из звонивших, он точно подумает обо мне: гляди–ка, вот та самая левая личность, этот Мачо, что запирает свою подружку.

«О, нет» и «Послушай» и «Дитер, прости!» говорила Надя, «Всё было совсем не так». С ней попадёшь из огня да в полымя, а потом превратишься в пепел. Её коронная увёртка — оправдываться, что ей пришлось оправдываться. А потом ловишь себя на том, что становишься её сообщником, который подходит к телефону и говорит: «Нет, Наддель здесь нет! Нет, я не знаю, где она», а она сидит на диване напротив тебя, и просто передумала идти с кем–то куда–то. И я себя нередко спрашивал — что ты, собственно, делаешь, Болен? — и при этом меня посещало страшно нехорошее чувство.

Дымовой сигнал

Свою первую затяжку я сделал, когда мне было 15 лет, я стоял в углу школьного двора в окружении товарищей: «Гляди, попробуй–ка!» И хотя ни мой отец, ни моя мать никогда не курили, я использую это средство при стрессах, подолгу дымлю перед каждым выступлением. С Наддель всё должно было быть по–другому, и я решил отречься не только от этой, но и от многих других нездоровых привычек.

«Как думаешь, хорошо было бы нам с тобой бросить курить, начать есть побольше свежих овощей и перестать пить алкоголь?» — спросил я её.

«Да, клёвая идея» — изобразила она согласие.

Она отправилась в качестве подпевки в большое турне по России. Шесть недель мы не трогали сигареты, честно пили воду и жевали огурцы и помидоры. Эта диета такая клёвая, что невольно думаешь: и чего это мы раньше не питались так? И — это же совсем просто! И — теперь питаться только так!

Вернувшись в Берлин, я оглядел с террасы наш сад и почувствовал себя как Верная Рука, которому его верные индейцы подают дымовой сигнал: Наддель сидела на корточках среди рододендронов и жадно затягивалась. Мы поспорили, я не мог себе этого объяснить, она не могла этого объяснить, и мы решили считать происшедшее ошибкой. «Нет, нет — обещала она — это больше никогда не произойдёт».

Мы полетели первым классом «Луфтганзы» в Лос — Анжелес. Я только–только снял ботинки, опустил спинку кресла и взбил подушку, чтобы поспать, как вдруг раздалось ритмичное «йии–йии–йии» пожарной сирены. Две стюардессы бросились нервно к туалету и извлекли оттуда Наддель, которая вопреки запрету раскурила «Мальборо».

Нужно признать, что бывают лужи глубиной 3 сантиметра, они ничего не могут с этим поделать, поэтому они только лужи, а не моря. Закон природы. Наддель, если поглубже вглядеться в её рефлексию, плоска, как речная камбала. Попробуешь просверлить её — сразу же выйдешь на другую сторону. Я не хотел признать, что в ней не было совсем ничего, ни мотивов, ни убеждений, ни противоречий — вообще ничего. А если кто–нибудь попытается надавить на таких людей, как она, они прогибаются, подобно резиновым мишкам, а потом принимают прежнюю форму.

«Ладно, Наддель» — сказал я ей — «тогда кури».

Силиконовый бюст

Когда я познакомился с 22-летней Наддель, у неё уже был этот жуткий бюст. Последующие 8 лет она пыталась объяснить мне, что он у неё от природы такой, хотя я ведь не слеп и нахожусь в здравом уме и трезвой памяти.

«Слушай, Наддель — говорил ей я — я же не с северного полюса вернулся, и руки у меня не отморожены! Я же всё–таки чувствую!»

Но она отвечала: «Нет, Дитер, это просто–напросто узлы, да, это лимфаузлы.»

А я: «Да признайся же, Наддель! Ничего нет в этом страшного, просто скажи правду!»

Можно было бы подумать: Болену это необходимо! Он не может обойтись без силиконовых пакетов! Иначе ему всё не в кайф! Но всё это не так. Меня и впрямь не возбуждают маленькие бюстики, другое дело большие. А большие, как правило, сделаны руками врачей. Хотя намного лучше, если женщина не нуждается ни в каких вспомогательных средствах.

Однажды на нашем ночном столике оказался разорванный конверт с посланием от пластического хирурга. Я пробежал глазами по строчкам: «Дорогая фрау Аб дель Фарраг, ау и алло! Не забудьте о предстоящем осмотре, который необходимо проходить раз в 10 лет! Загляните к нам. С наилучшими пожеланиями Ваш доктор–мясник»

И когда я, бледнея и краснея, мял листок в руках, Наддель сказала: «Мог бы уже сам догадаться» и отправилась кататься верхом. Мы сдвинулись с места на полтора миллиметра.

Маленький Дитер в опасности

1990. Как уже было сказано, пятёрка с плюсом, лапша с трюфелями, мороженое со сливками — то, что Наддель может лучше всего. Я говорю это не из подлости, а из любви. Уж в этом–то она заслужила похвалу.

Я как раз со всем усердием принялся за дело, как маленький Дитер издал звук «пффффффффттт!», какой бывает, если наехать велосипедом на жестянку. У моей лучшей части спустила шина. Я чувствовал сумасшедшую боль, кровь текла, как из резаной свиньи.

«Вызови «скорую помощь», Наддель! Вызови!» — стонал я, будучи не в состоянии передвигаться самостоятельно. Вокруг меня всё стало красным, маленький Дитер посинел и почернел. Через минуту он выглядел как мёртвый угорь. Наддель стояла не шевелясь.

«Ты хочешь, чтобы я истёк кровью?» — закричал я. Потом из последних сил дополз до телефона и набрал 110: «Приезжайте, скорее, я ранен, я умираю!» — прохрипел я в трубку.

Я нацепил на себя и на него какие–то тряпки — не мог же я ехать в больницу голым. Время до прихода санитаров показалось мне вечностью. Они чуть не обделались от смеха, ведь им представилась возможность вблизи рассмотреть большого и маленького братца Луи.

Они уложили меня на носилки, всё намокло от крови. Так меня доставили в ближайшую клинику. Было 2 часа ночи, врачей на месте не было, только медсестра, с улыбкой возившаяся со мной: «Ну, показывайте, господин Болен, что у Вас там!» Я чуть не провалился под линолеум от стыда.

«Это ушиб, ничего страшного, всё уже проходит» — заявила дежурный врач, заспанная и недовольная. «Приходите завтра с утра».

Но внутренний голос сказал мне: Дитер, твоя ванная полна крови. Твоя гордость выглядит как мёртвая. Ты подыхаешь от боли. Ты поедешь не домой. Я как в бреду повернулся к Наддель, которая приехала вместе со мной: «Отвези меня в другую больницу!»

Мы приехали в другую. Меня осмотрел другой врач, вызвал срочно своего шефа, специалиста по вопросам, касающимся мужского достоинства, профессора Гуланда, моего спасителя. «Если бы Вы пришли тремя часами позже, господин Болен, — сказал мне профессор — вам никогда бы больше не пользоваться этим».

Рано утром меня срочно прооперировали под общим наркозом. Меня разрезали как макрель, растянули, укрепили, вернули на место и снова зашили. На больничной карте стояла пометка «перелом пениса с разрывом крайней плоти». Перед операцией мне пришлось заполнить бланк, указывавший на возможность импотенции в будущем. Если забыть об импотенции, то ещё существовала опасность, что мой неудачник станет кривым. А попробуй–ка, найди женщину, которая стала жертвой изнасилования и не может ни с кем спать! Мне стало страшно.

Мне вставили трубку в мочевой пузырь, я две недели не мог по–нормальному мочиться. Когда я очнулся от наркоза, всё виделось как из–под вуали. Наддель рядом не было, только медсестра совала мне под нос телефонную трубку. «Там кто–то говорит, что должен непременно поговорить с Вами».

Я спросил себя, кто бы это мог быть и прохрипел в трубку: «Алло? Алло?»

«Ганс — Герман Тидье — загудели мне в ухо — слушай, дорогой Дитер! У тебя есть пять минут, чтобы объяснить мне, почему ты лежишь в больнице со сломанным членом. Иначе мы сами додумаемся».

Сам не понимаю, как я смог дать шефу «Бильда» приличный ответ. Помню только, как лежал, ослабевший, как меня бросило в пот. «Да–да, подожди, Ганс — Герман! Одну секундочку!» Я лихорадочно размышлял. Что сказать? Что сказать? Я спешно выдумал историю:

«Итак, Ганс — Герман, я стоял перед унитазом, как вдруг упал и ударился пенисом как раз об очко».

Конечно, я мог бы выдумать историю и поумней: что я упал с велосипеда, что на меня наступила лошадь, но ничего этого мне в голову тогда не пришло. Я слышал только, как Ганс — Герман прогудел в трубку «Вау! Вау! Вау!», а на следующий день, 7 декабря 1990 года, меня радостно приветствовал огромный заголовок в «Бильде»: «Кровавая драма в ванной — Дитер Болен почти кастрирован! Продолжение на странице 17!»

И продолжение: «Защемил между унитазом и раковиной!»

Мне было очень неловко, а моя семья отнеслась к произошедшему далеко не легкомысленно и была крайне обеспокоена. Мама привезла мне пирог, и даже Эрика нанесла визит.

Тревога номер два

Пять лет спустя судьба сыграла со мной такую же шутку. На этот раз я был в Магдебурге, в одном из номеров «Maritim», и мою партнёршу звали не Надей. Но всё остальное было прежним, так что администрация отеля выписала мне счёт за полный ремонт, включая поклейку обоев. Я спешил в больницу и позвонил по мобильному моему эксперту по пеннисам, который со своим серпентарием обосновался в гамбургской клинике при университете в Эппендорфе: «Помогите мне! Помогите мне!»

Гуланд призадумался: «Самое позднее, через два часа Вы должны лежать у меня на операционном столе. Иначе я ни за что не отвечаю».

А магдебургские врачи тем временем положили меня под капельницу и собирались вызвать машину, которая отвезла бы меня в Гамбург: «Так не выйдет, — говорили мне, качая головой — мы не сможем в такой срок найти кого–нибудь, кто повезёт Вас в Гамбург», на что я в бешенстве ответил: «Тогда я поеду сам!»

«Ни в коем случае, господин Болен, ни в коем случае! — пытались меня удержать — Вам не под силу следить за дорогой!»

Я сделал вид, будто согласился и в тот миг, когда никто не видел, слез с носилок, добежал до паркинга, запрыгнул в свой Мерседес, бросил на переднее сиденье бутылку с медицинским раствором. Я думаю, никто ещё не доезжал от Магдебурга до Гамбурга в столь короткий срок. Мне было плевать на всё. Я заезжал за свою полосу на скорости 250 км/ч, с брюк кровь капала на коврик, а я думал только: «Или ты доедешь за два часа или всё пропало».

Белый как мел я прибыл в Гамбург, и когда я очнулся от наркоза, профессор Гуланд заметил только: «Если такое случится ещё раз — плохо дело, господин Болен, тогда придётся вшить Вам молнию».

Он уверял меня, что ни с одним из его пациентов такое не происходило дважды. Скромно, как мне и свойственно, я отказался от предложения занести этот случай в книгу рекордов Гиннеса.

Мне больше негде жить в Берлине

1991. Столица утомила меня. Ни одной нормальной булочки с маком, от которой мне хотелось бы откусить. Ни одно яблоко не казалось вкусным. Может, это просто была тоска по Гамбургу. И разлука с моими детьми, и шум, и вонь этого огромного города — всё это довело меня до болезни.

Голова кружилась и болела, всё начиналось, когда я утром просыпался. И длилось до тех пор, пока мои глаза не закрывались вечером. Когда я пытался сконцентрироваться на какой–нибудь вещи, всё ускользало, как кадр на экране телевизора.

Я вновь попал в клинику, и доктора были почти разочарованы, когда несмотря на все компьютерные томограммы почти ничего не нашли в моём черепе. Я думаю, они искали только для того, чтобы предотвратить возможные недоразумения, но нашли там только здоровый головной мозг.

Я внушил себе, что станет лучше, если мы вернёмся в Гамбург. «Поехали, Надя, — решил я — давай переедем». Лучше никаких налоговых льгот, зато свежая голова.

Мы купили маленькую симпатичную белую виллу на Квикборн — Гайде, наискосок от виллы, на которой живёт Майк Крюгер со своим длинным носом, которым пашет землю в саду, когда снова суёт этот нюхательный орган не в своё дело. Здесь был лес, здесь были грибы, здесь поблизости жили мои дети.

Мы переехали, и мои боли и головокружения как ветром сдуло, зато нас теперь постоянно обворовывали. В первый раз воры забрали джентльменский набор: телевизор, видео, CD-плейер. После проделанной работы они ещё и сделали себе в кухне коктейль, пока мы с Наддель спали наверху.

В другой раз они украли Мерседес S-класса и все мои золотые пластинки, может, они думали, что те и впрямь из настоящего золота. По принципу: на лимоннице растут лимоны.

Полицейские привели меня на «место убийства» в километре от дома: намереваясь переплавить золото, преступники попытались выковырять пластинки из рамок, когда заметили, что это всего лишь латунь и жесть. Целое поле вандализма, мне высказывали сочувствие. Вот что меня особенно задело: среди жертв была моя первая золотая пластинка с Рики Кингом и редкие экземпляры из южной Африки и Израиля, куда нельзя позвонить и сказать: «Эй, вышлите мне новую!» Это был и впрямь трагический момент.

«Никаких проблем! Само собой разумеется," — ответил мне страховой агент — «для этого мы и существуем!» Мне выписали чек, и я купил себе новый Мерседес S-класса. Не прошло и четырёх недель, мы снова были обворованы. На этот раз тип из страховой компании говорил по–другому: «Господин Болен, Вы должны быть повнимательней!»

Пострадал пятисотый спортивный Мерседес, в машину для защиты от угона было встроено блокирующее устройство, но это не спасло. Потому что от бешенства, что машина не двигалась с места, грабители нанесли ей более сотни ножевых ударов, дыры зияли везде: в обивке, в шинах, в капоте.

Вместо прежнего «для этого мы и работаем» мне прислали письмо следующего содержания: «Мы солидное общество, мы вынуждены отказаться от того, чтобы обслуживать Вас в дальнейшем».

Так и получилось, что всего через год нам с Наддель пришлось снова искать жильё, чтобы нас согласилась обслуживать какая–нибудь страховая компания.

Моя вилла Розенгартен

Оскар Лафонтен говорит всегда: «У меня сердце слева», у Петера Гаувейлера оно справа, а моё сердце находится в пруду с карпами. Да, если где–то и есть уголок, в котором я счастлив, то только там, глядя на белые лилии, гортензии и волшебные клёны по берегам озерца. С кувшинками, красными и белыми, на воде. И карпы, которые стоят целое состояние, и которых вечно пожирают серые цапли. Ох уж эта послевоенная программа по разведению цапель! Один хороший обед обходится им в 1000 евро. Да, здесь отдыхает моя душа.

В поисках нового прибежища для нас с Наддель в разделе «недвижимость» газеты «Welt am Sonntag» («Мир в воскресенье») под заголовком «Объект недели» я натолкнулся на следующее объявление: «Столетняя загородная вилла, известна благодаря сериалу «Die Guldenburger», может быть использована под резиденцию посла, 13 000 квадратных метров сад, похожий на парк».

Я договорился о просмотре, но только для того, чтобы утвердиться в своей уверенности, что всё это мне не подходит: слишком экстравагантно, слишком громоздко.

Хозяин дома, довольно грубый тип, разменявший шестой десяток, заработавший своё состояние, занимаясь бизнесом с какими–то арабами в пустыне. Он пригласил нас с Наддель в просторный холл, выложенный чёрными и белыми мраморными плитками в шахматном порядке. После этого мы осмотрели 25 комнат, увидели пару каминов, а потом зашли в зимний сад, хозяин открыл дверь и вытолкал нас на огромную террасу с видом на сад. Было начало лета. Я распахнул глаза и был поражён: «Как — вопрошал я безмолвно — это и есть участок?»

Такой большой холмистый сад с прекрасными растениями, простиравшийся до горизонта, ничего подобного я ещё не видел. Двадцатипятиметровые кипарисы, десятиметровые тисы и шестидесятилетние гинкго. Всё в японском стиле. Внизу поблёскивал на солнце уже упомянутый пруд, над которым выгибался мостик из красного дерева в азиатском стиле. За ним я высмотрел обсаженный бамбуком чайный домик. И везде пахло азалиями и рододендронами.

Я бродил туда–сюда. Мы посмотрели уже сотню домов, и только теперь я понял: это то, что надо.

«Это солидная сумма, которую вы хотите получить. Мы лучше ещё подумаем!» — я хотел начать торговаться, как вдруг Наддель, милая растяпа, простодушно выкрикнула: «Этот дом, Дитер, или никакой другой, я хочу этот!» Эта фраза, я уверен, стоила мне полумиллиона марок. Потому что хозяин тоже был неглуп, он не уступил мне ни пфеннига.

На такую же сумму, в которую мне обошёлся дом, пришлось его отремонтировать. Вода до сих пор подавалась из свинцовых труб. Теплоизоляция была так плоха, что мне едва не пришлось пустить весь сад на дрова. Зато мебель досталась практически за бесценок. Наддель ничего не делала, она не купила ни одного стула, ни одной рамы для наших двадцати пяти комнат.

Её нисколько не трогало, если я просил: «Почему бы тебе не украсить наш дом? Ты же знаешь, мне это навится. Почему бы тебе не купить несколько диванных подушек? Ты не можешь обставить хоть одну комнату?» Ей было плевать на мою мечту, чтобы подруга набрасывалась на меня: «Слушай, я купила маленькую жестяночку. Я видела что–то замечательное для спальни. А не купить ли нам несколько новых полотенец?» Вместо этого она сидела день–деньской, удобно устроившись на нашем единственном диване. Пила шампанское и смотрела телевизор. Больше всего ей нравились новые теле–шоу с Гансом Мейзером и Илоной Кристен, главной достопримечательностью таких шоу являются драки и такие темы, как: «Мой приятель не моется уже 6 недель. Помогите, что мне делать?»

«Знаешь, что — напирал я — давай, куплю в супермаркете пару кроваток-Джаффа, и будем на них сидеть!»

А она: «Да, раз уж ты хочешь». Она не давала себя вовлечь. Притом сейчас я вовсе не уверен, что она не считала «Джаффу» каким–нибудь итальянским дизайнером, и эта идея не вызывала у неё восторга. В конце концов я решил наплевать на отсутствие страсти к домоводству у Наддель. Я сам решил вопрос с мебелью и попросил декоратора: «Повесь занавески и придай этой забегаловке жилой вид».

Я скупил также пустоши и поля по обеим сторонам от дома и стал владельцем 100 000 квадратных метров земли, чувствовал себя как Джон Картрайд на своём ранчо. Я раздобыл лошадей и трактор, музейный экспонат 1950 года выпуска. Я обожал его за то, что спереди на капоте у него красовались проржавевшие буквы «ДБ», хотя это были всего лишь инициалы производителя, Девида Брауна, я счёл это хорошим предзнаменованием. Я сидел на этом трескучем вонючем пожирателе дизельного топлива и сеял траву. А Наддель, как Маленькая Джой, бегала вокруг в одной лишь клетчатой рубашке и резиновых сапогах. Мы пропадали часами в конюшне, пропахли насквозь сеном и лошадиной мочой. О, счастливые дни! Четыре гениальных года, наверное, самых прекрасных и самых счастливых в нашей с Наддель жизни.

Адьё, Бонанца!

1994. Моя фермерская жизнь подошла к концу, когда я надыбал как–то в выходной день пару огромных шин от грузовика, чтобы положить их друг на друга и привязать цепью к трактору. Наверху сидели мои дети и летали на покрышках, как резиновые инопланетяне. Мы выясняли, сколько всего можно проделать с помощью трактора. Дети это дети, они хотят всё попробовать, всё больше и больше: «О, папа, сделай так, о, папа, сделай по–другому!» Мы всей армадой ехали под откос, оказывались в канаве, а когда пересекали улицу, прихватывали с собой парочку полосатых столбов. Это детям нравилось больше всего. Но горожане не знают, как опасна и непредсказуема езда на тракторе. На каждой колдобине резиновое НЛО подскакивало, а мальчишки кричали восторженно «Йу–у–ху!» и «Быстрее, быстрее!». Я прибавлял газу. Вдруг загремело: бумм! бумм! и я заметил, что Мерилин, моя младшая, родившаяся вскоре после моего расставания с Эрикой, и сидевшая теперь позади меня на тракторе, громко визжит: «Остановись, папа, остановись!» Марвин провалился в дыру и его чуть не стёрло в порошок центнером резины.

Я задрожал от страха. И в то же время безмерно разозлился на себя и на свою глупость и спросил себя: зачем такому недотёпе как ты, дерьмовый трактор? Болен и трактор, эти два понятия несовместимы. Я знал себя: несколько раз ты так поиграешь. Но рано или поздно, когда–нибудь это должно случиться. Там, где Дитер Болен, там рано или поздно побеждает разум.

Я свернул эти тракторные прогулки. И после того, как покатал на нём по моим владениям Верону, продал его соседу за три сотни яиц.

Тётушка ложь

С Наддель я 365 дней в году праздновал пасху. Не в том смысле, что мы радостно бегали по дому и искали шоколадные яйца, у меня и без того было полно сюрпризов с её тайниками. В комоде ли, за топкой или за постоянно открытыми двустворчатыми дверьми — везде стояли пустые бутылки из под шампанского её любимой марки, «Фрайксент». Самым урожайным на пустые бутылки местом были маслично–жёлтые шёлковые портьеры в нашей спальне, спускавшиеся до полу и прятавшие за собой невероятно много пустых бутылок. Дизайнер, создававший такие драпировки, должно быть, сам любил заложить за воротник.

Я хотел знать: «Наддель, что за ерунда?», но она отделывалась кратким: «Это же нормально, мужчины выпивают по 4 бутылки пива в день, почему бы мне не выпить бутылочку шампанского?»

Но я всё чаще замечал, что она ведёт себя не совсем нормально. После теле–шоу Дитера Томаса Хека, на которое Наддель сопровождала меня, подошла моя талеассистентка Анжелика и сказала: «Знаешь, Дитер, мне пришлось только что заплатить за тебя в баре за 19 бутылок шампанского со льдом». А я отвечал: «У тебя с головой не в порядке, зачем мне 19 бутылок шампанского?», потом оглядывался на Наддель, а она только быстро вертела головой: «Не, это не я!» Внешне по ней ничего было не заметно. У неё особые гены, она перепила бы и самого Гаральда Юнке, и при этом не качалась бы, и язык её бы не заплетался.

«Ты сегодня уже что–то пила?» — интересовался я по утрам, когда она входила на кухню, распространяя запах алкоголя. А она говорила: «С чего ты взял?». Я направлялся в кладовую, где за консервами с сербским бобовым супом, пачками «Мираколи» и вишней пенилась в стакане капля шампанского. Я спрашивал: «Что это?», а Наддель отвечала: «Он уже старый, всегда там стоял». Причём я за всю свою жизнь с ней не видел бокала, в котором не сверкала бы маленькая капля.

Как–то раз зимой она вышла утром из душа и побежала к бензозаправке (у Нади не было водительских прав). Пятнадцать минут спустя она вернулась и выглядела как ёж, потому что её пряди смёрзлись и преврвтились в зубцы. Я спросил: «Что тебе нужно было на заправке?», а она сказала: «Я выходила, чтобы купить газету».

У меня возникало неопределённое чувство, что это неправда, я выходил на улицу. Внутренний голос подсказывал мне: Погляди–ка под тем вечнозелёным тисом у террасы! Там в снегу стояли две бутылки «шампуня».

Я просёк, что она, совершая покупки в «Эдеке» сперва платила за нормальные продукты, а потом отдельно за алкоголь, чтобы он не фигурировал на чеке.

Я пытался договориться по–хорошему: «Наддель, почему ты это делаешь?» Я пробовал по ласковому: «Надя, я боюсь за тебя!» Я предложил ей 100 000 марок: «Вот! Возьми!», но она отвечала только: «Нет, Дитер, в этом нет ничего плохого, если я немножко выпью! Не валяй дурака».

Сегодня–то я понимаю, что нельзя помочь человеку, если он сам этого не хочет. Наддель не хотела. Думаю, она не считала пьянство своей проблемой. А если кто сам не решит изменить что–то, ему ничто не поможет, даже если его половинка будет сидеть рядом 24 часа в сутки и уговаривать. Я не мог находиться круглосуточно подле Наддель, чтобы ограждать её от всяких глупостей. С другой стороны её скрытность и постоянные игры в прятки отравляли наши взаимоотношения.

«Слушайте, фрау Фарраг, мы же должны что–то делать!» — позвонил я её матери. Мне верилось, что она перейдёт на мою сторону, когда узнает о постоянной жажде доченьки. Она бы сумела справиться с девчонкой. Как бы не так! У Нади мамочкины гены!

«Ну, я не знаю — говорила она, надув щёки и выпустив с шумом воздух, — Надя взрослая. И я, собственно, не хочу вмешиваться». Её бы куда больше взволновало, если бы я рассказал, что в Тасмании тапиры находятся под угрозой уничтожения, и ей нужно отправляться спасать их.

11 ГЛАВА

Boys, Boys, Boys или двойная Сабриночка

Я не могу объяснить это. С женщинами по имени Сабрина я схожусь на удивление легко. У них я пользуюсь бешеной популярностью. Эта любовь ко мне у них в генах.

Возьмём, к примеру, итальянку Сабрину. Мега секс–символ, со своим хитом 1987 года «Boys, Boys, Boys». В клипе, снятом на песню, она трясла своими сиськами как морж, так что вода в бассейне волновалась. Как–то раз ко мне зашёл Томас Штейн из BMG-Ariola и сказал: «Слушай, мы тут думали, не спеться ли нам с этой Сабриной», что означало: они собирались подписать с дамочкой эксклюзивный контракт. За три года девушка получила бы 900 000 марок.

Мне было поручено встретить Сабрину в аэропорту Гамбурга и основательно проверить её. Она ворвалась в мой офис — все серебряные побрякушки сбились налево, одета столь экстремально, что я подумал: «Господи, что же происходит?»

Мы отправились в «Il Gardino» на Ульменштрассе. К сожалению, её тупой менеджер вечно торчал с нами за столом. Потом она сказала: «Мне нужно в туалет!», а я: «О'кей, тогда я тоже схожу!», и мы оставили менеджера наедине с его тунцовой пиццей. Перед «уголком философии» я её и сцапал, при этом подметив: «А в этом что–то есть!» Двадцать минут спустя мы вновь сидели за столом.

Поздно вечером мы совершили ещё одну поездку — в отель «Интерконти». Тогда–то всё и стало принимать подозрительные формы. У Сабрины был плюшевый мишка, которого она всегда возила с собой, и который стоял теперь на ночном столике в её номере. Едва мы вошли в номер, как она, будто маленькая девочка, бросилась к игрушке. Она его обнимала, прижимала к сердцу, гладила. А я всё время думал только: «Алло! Я ведь тоже здесь!» Мне пришлось потратить полтора часа, прежде чем удалось занять место мишки. В конце концов она пригласила меня: «Поехали ко мне в Геную!»

Она забрала меня из аэропорта на такси. «Bello? Caro?» — щебетала она. «На обратном пути мы возьмём «Феррари»?» То, что звучало как просьба, было в действительности приказом. BMW‑3, который я арендовал, показался ей чересчур убогим, чтобы раскатывать на нём.

Из окон её дома, что лежал на взгорье, открывался просто невероятный вид на гавань. Светило солнце. Несколько милых лодочек маячило на горизонте. Сперва состоялась экскурсия по квартире. Сабриночка очень гордилась внутренним убранством своего жилища. Мне оно показалось безвкусным: слишком мрачно, тёмная мебель, тёмные гардины, совсем не похоже на дом у моря. В конце концов мы устроились на балконе. Я смотрел поверх бегоний–хреноний и наслаждался прекрасной панорамой.

Оказалось, что Сабрина обожала, когда её оскорбляли во время секса. Сильнее всего её возбуждали фразы типа: «Огого! Ну погоди, грязная шлюха! Щас я тебе вмажу!» После первого перепихона на балконе мой словарный запас издох. Если бы Сабрина владела немецким, всё бы было нормально, но мне приходилось вмазывать по–английски. Я тайком позвонил Энди и пожаловался: «Слушай, вы отправили меня сюда, мне нужно заключить эту сделку… Мне сейчас же нужны новые ругательства на английском… пришлите по факсу… или скажите по телефону.» Я немедленно получил три страницы, исписанные мелким почерком.

Я вернулся в гостиную, где стоял телевизор с огромным экраном; Сабрина вставила одну за другой кассеты в видеомагнитофон. Мы смотрели записи каких–то старых выступлений, где она в 823 раз пела «Boys, Boys, Boys». Сабрина в Англии, Сабрина в южной Греции, Сабрина в горах среди елей, мягко говоря, в каждой дырке затычка. А так как она пела одну и ту же песню, я думал, у меня мозг лопнет. И вся обслуга вокруг неё, общим количеством 7 штук, начиная от горничных и шофёра и заканчивая менеджерами всё время орали: «Круто ты двигаешься! Круто ты поёшь!» Круто то. Круто это.

Таковы уж эти итальянцы: нам всем пришлось топать в церковь, потому что Сабрине непременно захотелось пойти помолиться. Она поставила огромную белую свечу, потом мы снова поехали домой и смотрели на Геную с балкона. Как то между двумя выходами на балкон она заявила, что спит с самым важным человеком в мире музыки. А ещё, будто бы кроме него она спит с самым важным человеком Италии. С таким, влиятельным. А я только думал: «Хм! Хм! Надеюсь, она не перепутает, кто из них кто».

На другой день мы с Сабриной пошли в студию, я поставил демо–запись и дал ей в руки текст, чтобы она спела. Наш с Луисом лозунг: «Ради песни можно разбиться в лепёшку!», но Сабрина ничего такого не хотела. К тому же её свита клакеров бесконечно трендела: «О, Сабрина, это классно, о, Сабрина, твой голос великолепен!». Может, они хотели сказать: великолепно фальшивишь.

Мне действительно нелегко было принять решение. Я боролся с собой. На третий день своего пребывания там я позвонил в BMG и сказал: «На вашем месте я бы не стал заключать с ней контракт».

Бум! Бум! Борис! — Сабрина!

С Сабриной Зельтур мы встретились в декабре 2001 в подвале гамбургского «Vier Jahreszeiten» («4 времени года»), куда журнал «Гала» 2 раза в год приглашает видных людей на вручение дурацких кубков. Она подослала своего менеджера, потому что очень хотела со мной познакомиться.

«Да, — объяснил он — там у стены сидит Сабрина, она заняла тебе место.»

Я пошёл в указанном направлении, уселся возле неё, стараясь быть милым и галантным: «Очаровательное знакомство!»

А она ответила: «Дитер, знаешь, ты нам очень симпатичен, мне и Мозесу П. Потому что ты один из тех, кто всегда говорит правду.»

Она была исключительно мила и сексуальна и по–настоящему понравилась мне. Мы поболтали немного о том и об этом. И в то же время она самым таинственным образом не менее трёх раз успела сбегать в туалет со своей подругой Джаззи из «Tic Tac Toe». Я не верю, что мочевой пузырь может так часто требовать к себе внимания. Она же больше времени торчала в туалете, чем на стуле. Мне тоже приспичило, к тому же я чертовски любопытен. Мы и встретились перед «уголком философии». Одного взгляда, одного слова, одного прикосновения было достаточно, чтобы мы принялись тискать друг друга. Мы даже не потрудились спрятаться среди пальто в гардеробе, хотя в любую секунду мог появиться какой–нибудь дотошный репортёр. Так мы и простояли не меньше пяти минут.

Мы вернулись на вечеринку, и Сабрина мне сказала: «Пошли, давай свалим отсюда! Эти, из «Галы», заплатили мне 7000 марок за то, чтобы я приехала. И ещё я получила номер в отеле и шофёра. Но здесь помереть со скуки можно». Был обычный понедельник, а значит, не так уж много мест, где можно поразвлечься. А она всё спрашивала: «Ну, чем ещё можно заняться?»

Я вместо ответа спросил: «А чего тебе хочется?»

А она: «Чего–нибудь безумного».

Я предложил: «Есть ещё «Dollhouse», мужской и женский стриптиз. Тебе нравится такое?»

Идея ей показалась стоящей: «Да, давай отправимся туда.

Я встал, чтобы забрать весь свои шмотки, чему Сабрина удивилась и спросила с упрёком: «У тебя что, нет никого, кто таскал бы твои тряпки?» Я в ответ заметил: «Нет, у меня обе руки в порядке, так что я и сам могу это сделать». Она послала за пальто своего менеджера. Я сказал: «Ладно, я тоже заберу куртку».

Мужик принёс пальто Сабрины, и я сказал: «Ну, поехали на моей машине, я довезу тебя до «Dollhouse». И вновь она была в шоке: «Что ты за человек, если сам водишь машину? Может, у тебя ещё и водителя нет?»

Я отдал свой Феррари Маттиасу, моему приятелю, он должен был ехать следом, а сам сел к Сабрине. До Реппербана мы доехали минут за 20. В машине воняло, как в притоне курильщиков гашиша. Шофёр едва мог видеть дорогу сквозь клубы дыма.

В «Dollhouse» мы уселись в углу справа, откуда раздавали указания стриптизёрам обеих полов; Сабрина засовывала им всем деньги в набедренные повязки. Каждый раз, когда летела на пол одна из деталей одежды, Сабрина демонстративно хваталась за голову, будто никогда раньше не видела ничего подобного. И потом смотрела всё внимательней. Это при том, что «Dollhouse» ещё более благопристойное заведение, чем его собратья на Майорке — там чаще всего мелькают голые попки. Но Сабрина выглядела невероятно прелестно в своей наигранной робости. Бемби — ничто по сравнению с ней.

Где–то в два мы решили отправиться к ней в отель «Hyat» на Мёнкебергштрассе. И чтобы никто ничего не заподозрил, она поехала на своей машине с шофёром. А мы с Маттиасом на Феррари последовали за ними с отрывом в 20 минут. К сожалению, я не записал номер её мобильного. «Эй, позвоните Зельтур! — сказал я мужику у стойки — И дайте мне потом трубку!»

И в тот миг — как глупо вышло! — появилась моя подруга Беа Свичак из гамбургской «Morgenpost» («Утренняя почта»): «Привет, Дитер, что ты здесь делаешь?» И голос Сабрины в телефонной трубке: «Алло…? Алло…?»

Глядя в вопрошающие глаза Беа, я быстро спросил: «Да, эээ… Как дела?» — «Да — улыбнулась Беа — хорошо, спасибо!». А голос Сабрины удивлённо ответил: «Аааа? А как должны быть? — Наплевать! Подожди ещё 10 минут, а потом заходи.

Я положил трубку. Беа, которая была тоже недурна собой, бродила вокруг меня, разглядывая цветочный букет. Я отвратительно чувствовал себя под наблюдением, а мой приятель Маттиас предложил: «Пойдём! Нам лучше исчезнуть. Здесь становится жарко».

На следующий день мы вновь созвонились, но Сабрине пора было улетать во Франкфурт. А послезавтра, 6 декабря, Сабрина и Борис приветствовали меня с первой страницы газеты «Бильд». Справа её фото, слева его, между ними вопрос: «Чего ради вы?»

Я с интересом прочитал, что их первое свидание состоялось более недели тому назад, и теперь они были влюблены друг в друга. Провал, Дитер! — думал я. На сей раз только второе место! Нам обоим понравилась эта микси! Но всё же я охотно уступил Борису эту Сабрину. Мне она показалась чересчур сложной женщиной. А я пережил немало из–за таких вот сложных женщин. С меня хватит Фельдбушей.

Путеводитель Дитера по отелям или следы любви в Гамбурге

Итак, ещё разок, просто для обобщения:

* С итальянкой Сабриной я встречался в «Интерконти»

* История Бориса — Сабрины в отеле «Хайят», когда мы побывали в половине больших отелей Гамбурга.

* Не хватает ещё «Vier Jahreszeiten» («4 времени года»), где меня ожидал шестидесятилетний Роджер Виттейкер (Roger Whittaker), чтобы поговорить о музыке. Интересует эта история? Не?

* Я лучше расскажу исторический анекдот 1987 года из отеля «Атлантик» («Аtlantic»), где проживала Далиа Лави (Daliah Lavi)…

Далиа Лави была первой женщиной в моей жизни, которая, как я выяснил при близком знакомстве, обладала фальшивым бюстом. Её привёл ко мне Энди, чтобы я записал с ней кавер–версию одной из песен Modern Talking. Я считал Далию Лави крутой, еще с тех пор, как маленьким ребёнком видел её в фильмах по книгам Карла Мая. В Ольденбурге я специально ради неё бегал в кино и чуть не выл, когда звучала знаменитая мелодия:

«Дам–дааам! — дам–дам–дам–дам–дам–дам-дааам…!»

Далиа была единственной женщиной в моей жизни, с которой я развлёкся по всем правилам искусства. «Дитер, я только что была у моего предсказателя — она сверкала своими большими чёрными глазами — он напророчил мне: Далия! Ты повстречаешься с красивым молодым блондином». А я: «Даааа… Ну–ка дальше…» А Далиа: «Недолгая история, как он мне сказал. Просто краткое, сильное, спиритуальное астральное объединение!» А я подумал: Ё-моё! О'кей, погоди! Без проблем! Это ты получишь.

Далиа взяла меня в свой номер в «Атлантик». Восхитительная женщина, превосходно натренированная. Ещё никогда в жизни у меня не было пожилой учительницы. И здесь маленькому Дитеру было чему поучиться. Вот это специалистка! Чистокровная музыкантша!

Ах да! Запланированная пластинка, названная, что характерно, «В твоих объятиях» («In deinen Armen»), была записана. И провалилась самым обычным образом.

Юрген Гарксен (Juergen Harksen) или Феликс Крулль Гамбургский

Я познакомился с Юргеном Гарксеном за кулисами «Гамбургской Телестудии». Ничем непримечательная встреча, я даже не помню названия передачи, в которой выступал. «Привет, Дитер Болен, я Вами уже давно восхищаюсь!» — начал он издалека, будто обычный фан.

Он выглядел невероятно комично: странные очки, немного толстоваты, 24 волоска на голове. Внешне не от мира сего, однако в своём роде супер–симпатичный. Он знал всё, что касалось меня, названия всех моих песен, знал, что и когда было в чартах, и клялся, что моя музыка для него — самая клёвая. Через 3 минуты он начал тыкать мне: «Где ты работаешь? — интересовался он — Можно, я тебя разок навещу?»

Через несколько дней он заехал ко мне в студию 33 на своём огромном красном Феррари стоимостью в 500 000 марок.

Болтая с ним можно было услышать только: «Моя машина, моя вилла, другие мои машины». Его офис находился в Гарвестехудервег (Harvestehuder Weg), своего рода Линденштрассе для тех, кто прилично зарабатывает, где жил и цапался со своей тогдашней жёнушкой сам Клаусюрген Вуссов (Klausjuergen Wussow). Кроме того, у Юргена была громадная вилла в около Альстера и гигантский парк автомобилей в Альстертале, где работяга в униформе, будто на сортировочной станции, перевозил с места на место роскошные лимузины. «Сегодня я хочу золотой Мерседес с отделкой красного дерева и белоснежными кожаными сиденьями! — звонил он из виллы работягам — Подгоните мне его, пожалуйста!»

Был ли это роллс–ройс, Ягуар, Бентли или Мерседес, там было всё, о чём думают маленькие мальчики в больших мечтах. Я был в шоке. А этот Юрген Гарксен сказал мне: «Слушай, если хочешь, можешь ездить на любой из них, только скажи! А за это сделаешь мне при возможности какое–либо одолжение». Я спросил: «Что за одолжение?» А он: «Ох, ну, у меня есть несколько приятелей, может, им понадобится записать пластинку». А я ответил: «Ну, знаешь, это вообще не проблема».

В другой раз Юрген пригласил меня к себе домой в Критенбарг, один из самых дорогих районов Гамбурга: на Альстере, но в то же время посреди леса. Где нужно заплатить 6 000 000 марок, чтобы купить маленькую виллу в стиле барокко. И где соседа, что живёт по ту сторону изгороди, зовут Фредди Квин (Freddy Quinn).

Гарксен с гордостью показал мне во дворе дома пустой бассейн, на дне которого сидели несколько итальянских мозаичников. Они прилетели по его вызову, чтобы они за 150 000 марок выложили из камушков дельфина. Я поглядел на это и спросил: «Юрген, как же это выглядит?» Он сделал критичное лицо, наморщил лоб и решил: «Да, Дитер, ты абсолютно прав! Теперь, когда это сказал ты, я тоже вижу!»

И он вновь закричал своим рабочим: «Эй, вылезайте оттуда! Я не хочу делать так, хочу по–другому!» Это постепенно стало его манерой, строить из себя богача передо мной: «Это сейчас же убрать, и насрать мне на 150 000 марок! Я хочу, чтобы к следующей неделе была готова новая картинка». На меня произвело сильное впечатление то, что ему было плевать на бабки.

Даже дом был настоящий «Bang & Olufsen», прекраснейший из прекрасных, всё, что только можно представить себе в музыкально–техническом отношении. Только в каждой из пятнадцати комнат стояло по 2 микрофона стоимостью 10 000 марок каждый. Но что меня удивило и не укладывалось в общую инсценировку, так это его часы. Наверное, они были куплены на какой–то распродаже: «Купи себе всё–таки стальные, от Картье!» — предложил я. А он даже не знал, что такое Картье.

Мы подружились ещё больше. Я спросил его: «Юрген, скажи, откуда взялась вся твоя капуста?» Он рассказал мне, что родом он из Дании. Он с успехом работал в качестве финансового консультанта и заработал таким образом 1,4 миллиарда марок. Когда я был рядом, он так швырял деньгами, что у меня только голова кружилась.

Он невероятно много интересовался музыкой, у него был огромный архив пластинок. Я доставал ему контр–марки на мои концерты, а когда мы с Blue System выступали в Кремле, Гарксен арендовал самолёт на 300 мест. «Давайте — сказал он мне — я отвезу вас всех туда». Все — это моя группа, мой друг Энди, он сам, его жена, которая всегда говорила, что она его доктор, и его овчарка. Для каждого нашёлся целый ряд, даже для Гав — Гав.

А потом была вечеринка на Ибице, на которую мы тоже собирались отправиться на самолёте. Мы с Юргеном договорились встретиться в центре Гамбурга, но у меня было много работы по монтажу в студии, так что я позвонил ему и сказал: «Слушай, я закончу с работой позднее!» С опозданием в два часа я приехал в его офис и мы отправились прямиком на лётное поле на его роллс–ройсе цвета «полуночная синева».

Пришёл пилот и жестами хотел объяснить мне, куда я должен сесть. Потом он склонился надо мной, чтобы застегнуть ремень безопасности, и при этом чуть не упал передо мной на колени. Мне это показалось странным, и не только потому, что мы летели на Ибицу, к странным испанским берегам. Я спросил пилота: «Есть здесь что–нибудь пожевать?», и он бросил мне из кабины открытую банку с арахисом.

«Знаешь, что, Юрген — сказал я — я не полечу этим самолётом. С этим парнем явно что–то не в порядке, он же едва на ногах держится!» Я нарочно говорил в присутствии лётчика. Он отреагировал на это: «Ооох! Я вас туда довезу!» Юрген успокаивал меня: «Дитер, не беспокойся, мы всё равно полетим на автопилоте». Но я заявил: «Пока! С этим покончено!» Мы покинули самолёт.

Выяснилось следующее: у пилота были проблемы личного характера, точнее говоря, от него сбежала жена. И два часа на лётном поле он использовал с толком, опустошив мини–бар. Итог: мертвецки пьян. С этого Юрген выторговал три бесплатных полёта, вроде компенсации за наше молчание.

Он предложил мне в своей штаб–квартире на Гарвестехудервег небольшой офис. Для затравки он даже заказал латунную табличку, на которой было написано: офис Дитера Болена.

Самое замечательное, что всё это было бесплатно. «Тогда я сделаю тебе то…потом сделаю это… сюда поставишь твой огромный телевизор… здесь звонок… Здесь будет твой уголок отдыха…» Он обладал невероятным талантом продавца. «проделаем люк наверх, здесь будет лестница, и ты сможешь выходить и глядеть, как течёт Альстер.

Я всё время разъезжал в его машинах. Он дал мне свой новый Бентли стоимостью 700 000 марок, 600 лошадиных сил, на котором я собирался ехать в Бергштедт, в мой гараж. Был ли гараж слишком узок или машина слишком широка, только вдруг с обеих сторон послышалось «Кррррррррррззззззззз» и Бентли сделался уже. Проехав где–то метр, машина застряла в дверях гаража. Я дал задний ход, снова послышалось «Кррррррррррззззззззз», и в результате таких манёвров ущерб потянул на 40 000 марок. Юргену это было по банану. Это его вообще не интересовало, более того, он сказал, чтобы я не думал об этом.

8 лет спустя мне случилось, возвращаясь с шоу мод в Гамбурге, въехать в Мерседес Джоржио Армани (Giorgio Armani), который пригласил меня к ужину. Мы как раз собирались отправиться к нему вместе, я нажал на газ, задние колёса прокрутились, машина рванула с места и задней частью угодила — шмяк — аккурат в Мерседес Армани. Он приоткрыл окно и сказал: «Амиго, никаких проблеммо!», а я ответил: «Чудесно!» Потом мы отправились есть. А на следующий день ни следа от «амиго». А потом позвонили его приспешники и потребовали: «Эй, то и это нужно оплатить! Pronto!»

Мне нравился сумасшедший образ жизни Гарксена, нравилось, что он швырял миллионами, как будто они были игрушечными. В нём было что–то от рок'н'рольщика. Он вёл такую жизнь, какую, как думают многие, может позволить себе только Род Стюарт. Мы без конца шутили. Он частенько забегал к нам с Эрикой. Мы вместе ели. Ходили вместе. У него мы вместе ходили в сауну — мы и ещё пригоршня девчонок, приглашённых им. Жёнам вход воспрещён. В конце концов мы все прыгали нагишом в бассейн, пили шампанское, девчонки трещали без умолку, а если Юрген пропадал с одной из них в комнате наверху, я самозабвенно заботился об остальной шайке. Чака–чака.

Единственной, кто не переваривал Юргена, снова оказалась Эрика. «Я ему ни на грош не верю — говаривала она — сразу видно, что он хвастун и обманщик». Я же восхищался делами Юргена. Он постоянно рассказывал мне: «Знаешь, я заключил эту сделку, знаешь, я заключил ту сделку». Пока он мне всё это рассказывал, в его офис являлись художники и показывали свои работы: «да, эта картина стоит 800 000 марок… а вот эта три лимона…» А Юргену это так нравилось, что он говорил: «Да, здорово! Оставьте их все здесь».

Наконец случилось то, что окончательно уверило меня, что он и впрямь великий бизнесмен. Как–то сидел я в его офисе, а он предложил: «Эй, Дитер, хочешь посмотреть мою налоговую декларацию?» В письме чёрным по белому было написано: годовой доход — 450 миллионов, к уплате налогов 200 миллионов. А я подумал: «Вот это да! Он заработал за год 450 миллионов, парень, должно быть, и впрямь ловок!»

Но вот чего я не сообразил: в принципе, любой может пойти в налоговую службу и донести, что он получает 7 миллиардов дохода. И тогда налоговая служба сообщила бы ему: «Пожалуйста, заплатите миллиарда четыре». Сперва нужно хорошенько подумать, прежде чем признаваться в высоких доходах. И, понятное дело, никто ещё ума не лишился, грести лопатой деньги в карманы налоговой службы. Так что в действительности, сегодня в вольном городе Гамбурге Гарксен сидит на миллиарде неуплаченных налогов, которые, уж конечно, никогда не достанутся государственной казне.

Всё, что Гарксен делал, было придумано исключительно для того, чтобы вскипятить котёл с деньгами и пустить денежки в оборот. Был такой трюк, придуманный для того, чтобы всякие недоумки вроде меня предоставляли свои денежки в его распоряжение. Он делал так, что знаменитый институт экономических исследований давал ему бумажку, подтверждающую: гр. Гарксен распоряжается состоянием в три миллиарда марок. А дальше как снежный ком — люди говорили об этом, один спрашивал другого: «Нет, ты правда вложил в него деньги? Может и мне стоит попробовать».

Даже меня убаюкал звон монет. Когда Юрген сказал мне: «Послушай, дай мне 100 000 марок, через неделю получишь 110 000, я вложу их за тебя в съёмки фильма», я подумал: «Во, клёво!»

Я дал ему 100 000 и через неделю получил 110 000. Три недели спустя ему понадобилось 200 000, и это прошло безупречно, я получил 220 000. Сумму мы всегда передвигали наличными через стол. Сумму в 200 000 в детективах изображают как целую гору бумаг в алюминиевом чемоданчике.

В действительности же вся эта гора помещалась в трёх сигаретных коробках. Между тем в офис к Гарксену заходили такие люди, как Удо Линденберг, и приносили пухлые конверты с деньгами. Как будто кто–то крикнул: «Золотая жила! Золотая жила!», и все кинулись отгораживать себе участки. Суммы были просто астрономическими.

«Знаешь, Дитер — рассказал мне как–то Гарксен — я собрался обделать одно дельце, оно должно принести 1300 % дохода». И хотя я из ряда тех людей, что свято верят, будто их невозможно надуть, эти 1300 % никакой тревоги во мне не пробудили. Его слова мне было достаточно. «Слушай — сказал я Юргену — мы же друзья, ты никогда не обведёшь меня вокруг пальца?» А он: «Неет, Дитер, можешь положиться на меня.

Когда мы уже некоторое время попередвигали туда–сюда суммы в 100 000 и 200 000, Гарксен явился ко мне и сказал: «Дитер, нет никакой пользы забавляться с мелочью! Теперь мы вырастим что–то стоящее». Сумма составляла полмиллиона. Я хотел гарантии. Юрген стал расплачиваться со мной чеками. Чудо! Через 3 недели я получил 530 000.

Вдруг однажды утром настал момент, когда я не смог избавиться от вопроса: «Скажи, Юрген, где находятся всё это время мои деньги?» Он успокоил меня: «Нее, не беспокойся, Дитер! На следующей неделе все они снова будут на твоём счету. И даже больше». Для моего успокоения и безопасности он вручил мне несколько чеков. Прошло ещё немного времени.

Знаешь, твои 800 000 я вложил туда–то и туда–то — изворачивался он — С ними там ничего не случится. Только дай мне ещё миллион сверху. Тогда–то мы точно сможем извлечь 1000 % прибыли». На этот раз он выдал мне долговую расписку на свой дом. И кроме того я получил техпаспорт на его Бентли. О'кей, думал я. Порядок, Дитер! Машина стоит 600 000 марок. И чеки, в конце концов, тоже что–то значат.

Постепенно у Гарксена накопилось моих три миллиона марок, но парень не торопился тащить капусту мне. Я человек нервный. Один плюс один будет два. Теперь–то все аварийные сирены во мне взвыли разом. Со стопкой чеков помчался я в банк. Подбежал к окошечку для частных лиц и просунул чеки туда. Господин за стойкой поглядел на меня как–то сочувственно. А потом вернул мне чеки с пометкой «Не принято к оплате».

Я растерялся. Взбудораженный спускался я вниз в лифте вместе с тем типом из окошечка. «Я не могу понять… Это просто в голове не укладывается… — заговорил я — Этот Гарксен всегда говорил мне, что у него на счету куча денег, где–то 1,2 миллиарда, как он мне говорил».

Этот тип не имел права ничего рассказывать. Но он видел, что я весь трясся, и ему было интересно, что же со мной произошло. «Что, нет у него миллиарда?» — спросил я. Он покачал головой. «И миллионов?» Он снова помотал головой. И так далее, пока мы не дошли до 50 000 марок. Как раз столько было на счету Гарксена. Обычно он тратил столько за вечер.

Я принялся за техпаспорта, что были у меня на руках. Оказалось, машина принадлежит сомнительной фирме, занимавшейся лизингом. И бумажка в моих руках практически ничего не стоила. По долговой расписке за дом я тоже не мог ничего получить, эта огромная коробка была записана на его жену.

Сам Гарксен, как выяснилось, позаботился о том, чтобы каждой шишке в Гамбурге дать на лапу. Там сплелись воедино политика и экономика. Когда он сбежал за границу с семьюстами миллионами, оказалось, что кошельки иных граждан он облегчил на 80 миллионов. Один известный композитор отдал свои последние сбережения и пенсию папы и мамы, чтобы вложить в него. Аптекари позакрывали свои лавки, так как из–за Юргена они по уши были в долгах. А один тип, владелец авиакомпании, вынужден теперь за 20 марок мыть свои собственные самолёты.

Гарксен посеял за собой след банкротства и сбежал через 2 дня после того, как некто намекнул ему: «Знаешь, уже выписан ордер на твой арест, они хотя упечь тебя.» У него было достаточно времени, чтобы вывезти всё из дома, заказать билет и без проблем улететь в Южную Африку. Только свою ненаглядную Гав — Гав он в спешке не смог взять. Потом он прислал — обычное для него дело — боинг 707, чтобы забрать гордость германского собаководства.

Потом ко мне приходили толпы подозрительных людей и говорили: «Дитер, мы вернём тебе назад твои 3 миллиона!» Я поговорил с адвокатами, и они объяснили мне, что мы живём по законам правового государства, а не по Ветхому Завету — «око за око». Другие обманутые пытались вернуть свои деньги. Они посылали в южную Африку наёмных убийц и вымогателей, которых арестовывали прямо в аэропорту. Ничего не выйдет, если ты попытаешься забрать богатство силой, ты не можешь пойти и схватить кого–нибудь за глотку или приставить ему винтовку к виску: «Эй, живо отдавай капусту!» В Германии такое не пройдёт.

Три урока вынес я из этой истории. Первое: нужно уметь вовремя остановиться, когда играешь на деньги. Я твёрдо убеждён, каждый человек в своём роде жаден. Поэтому нужно крепко вбить себе в голову: если кто–то предлагает тебе доход выше 10 %, можешь отправить его назад: «Прощай, обманщик, это всё вздор!»

Во–вторых мне стало ясно: Гарксен только притворялся моим другом, что разочаровало меня сильнее, чем потерянные бабки.

И в-третьих я понял, что невозможно ничему научиться на ошибках. Потому что годами позже нашёлся некто, надувший меня на большую сумму, чем этот Гарксен, — Рон Зоммер, экс–председатель управления германских телекоммуникаций. Купив его акции, я подарил Рону несколько миллионов. Сначала покупал за 80 евро, потом за 70, потом за 60, потом за 50, потом за 40, и, наконец, за 30. А банкиры всё советовали мне: «Послушайте, господин Болен, с этими акциями ничего не случится, на этом зиждется Германия». Даже мой бедный маленький Марки вложил все свои сбережения — карманные деньги и бабушкины подарки в акции Дейчланд–телеком и тоже разорился. Да, Рон Зоммер сыграл с большим и маленьким Боленами злую шутку.

12 ГЛАВА

Энгельберт Хампердинк или что в лоб, что по лбу

Нормальный брак распадается в 46 % случаев, то же самое происходит между певцами и продюсерами. Так в 1989 году я заполучил американскую примадонну Энгельберта Хампердинка, который рассорился со своим продюсером Джеком Уайтом. Речь шла о деньгах: как всякий известный музыкант, Энгельберт хотел получать 12 % с каждого проданного диска, но Джек платил ему только 3. По крайней мере, так говорил Энгельберт.

Для Энгельберта, что один продюсер, что другой — без разницы, так сказать, что в лоб, что по лбу. Звукозаписывающая фирма прислала мне предложение — не хочется ли мне о нём позаботиться, причём словечко «хочется» звучит очень мило применительно к этому проекту, от которого я так и эдак не смог бы отказаться. Как продюсер, заключивший эксклюзивный договор с BMG, я, теоретически, должен выполнять любой запрос, даже если Мария Гельвиг захочет повыть. Может, в таком случае меня бы даже поупрашивали, так как достоверно известно — я настоящий специалист по безнадёжным пациентам.

И, как водится в этой среде: лучше всего идея сегодня и договор ещё вчера. «Послезавтра мы встретимся с Энгельбертом в Лондоне, а потом он хотел бы прослушать несколько новых песен» — получил я приказ. Я сидел, надув щёки, потому что у меня не было и половины песни, не говоря уже о нескольких.

Я уселся, как обычно, в студии, включил синтезатор. Побренчал немного на клавишах, спел парочку текстов, включив при этом магнитофон на запись. Так я работал час за часом. Сочинение музыки — это как математика: здесь прибавим, три в уме, отнимем единицу, равно песня.

С результатами труда одной бессонной ночи, шестнадцатью песнями, адвокатом, и нечистой совестью отправился я в Англию к Энгельберту, в его загородный дом. Его менеджер, некий мистер Марфи, приветствовал нас словами: «Сейчас чего–нибудь выпьем!»

Я страшно волновался, больше всего мне хотелось сразу же распаковать привезённые песни и запихать кассету в магнитофон. Но я заметил, что никто, включая Марфи, моего адвоката и адвоката Энгельберта не горел желанием тотчас же представить Энгельберту мои демо–записи. Откровенно говоря, они уже слышали о моей музыке. А плохая слава всегда бежала впереди моих песен. Обо мне говорят, будто я размазываю сопли по аудиоплёнке и даже не пытаюсь написать что–нибудь приличное. Я же в свою очередь считаю, что вовсе не обязательно напрягаться, если в студии всё равно всё испортят.

И чтобы не сорвать подписание контракта, им пришлось подготовить Энгельберта и привести в соответствующее настроение.

Когда Энгельберт опрокинул пару стаканчиков, я подумал: «ну вот, сейчас начнётся работа». Но вместо этого услышал: «Таак! А теперь пойдёмте чего–нибудь перекусим!»

В конце концов, поздно ночью, я смог сыграть ему мои песни. И тут все начали по непонятной причине говорить и шаркать ногами, так что Энгельберт едва ли расслышал по одной строчке из песни.

Стратегия оправдала себя. Вместо того, чтобы возмутиться: «Что за дерьмо!», он повторял после каждой песни: «Да, мило… только что–то многовато там всяких бейби!» Это верно. В каждом втором предложении как затычка торчало: «Baby, I love You baby… maybe baby…let's go baby…»

Через неделю мы вместе пришли в студию в Гамбурге. Энгельберт в своих очках на 30 диоптрий встал за микрофон. Я встал за стеклом, Луис включил в наушниках «Red Roses For My Lady».

«Я ничего не слышу!» — пожаловался Энгельберт.

Мы увеличили громкость, и Энгельберт сказал: «Да, теперь что–то слышно, но так глухо…!»

Луис прибавил ещё. А Энгельберт: «Неееее, всё ещё плохо слышно!»

Так мы дальше и регулировали звук. Глуше, выше, громче. Луис повернул регулятор громкости почти до предела, а Энгельберт был всё ещё не доволен. В конце концов я сказал в сердцах Луису: «Слушай, пойду–ка я туда и сам одену эти наушники! Может, они там сломались».

Я надел их на голову: «Врубай, посмотрим, что я там услышу!»

Луис снова включил запись и мне показалось, будто по мозгу промчался реактивный самолёт. Адский шум. Слишком высоко, слишком пронзительно, слишком резко. Это Энгельберт, должно быть, почти глух. У кого другого от такого количества децибелл кровь бы из носу пошла.

Альбом «Step Into My Life» сразу же вошёл в чарты, в итоге даже заработал золото. Но когда мы случайно встречались с мистером Энгельбертом на каких–нибудь передачах, он так смешно дёргался. Для многих звёзд это целая проблема, если тот, кто их продюсирует, сам звезда. Тогда у них возникает чувство, что на них обращают мало внимания и недостаточно обожают. А обожание необходимо им как воздух, как рыбе вода, иначе они не были бы музыкантами.

Энгельберту было ещё трудно потому, что тогда ему на вид было никак не меньше 54 (наверное, больше, потому что он куда дольше провалялся на полке). Перед каждой передачей из него нужно было заново делать Энгельберта: менеджер подкрашивал ему волосы чёрной краской, приклеивал усы, хотя Энгельберт этого не хотел. Он отбивался руками и ногами: «Слушай, — говорил он — я и без того хорошо выгляжу. Но ему не давали покоя: «Нет, без этого ты не Энгельберт, всем твоим фанаткам нравятся усики щёточкой».

Менеджер приводил ему симпатичных девочек на «после концерта», иначе у Энгельберта портилось настроение, и он не мог петь. Он сам себя считал покорителем дамских сердец, но если его и ждали у выхода из концертного зала женщины, то им было лет 65 и весили они по 4 центнера. И всё, что было им нужно от него — всего лишь автограф.

Я думаю, существование упрямца Дитера Болена, только достигшего тридцати пяти лет, сильнее всего удручало Энгельберта. Последнее, что я слышал о моём музыканте, что он стал почётным членом «Schalke 04» и что ему удалили несколько камней из желчного пузыря.

13 ГЛАВА

Донна Уорвик или старшая сестричка Уитни

Если и есть на этом свете суперклёвая женщина, то это Донна Уорвик, чья мать приходится племянницей родителям родителей Уитни Хьюстон. В шестидесятые она была известна своими хитами «Walk on By» и «I Say A Little Prayer», а последние назывались «That's What Friends For» и «Heartbreaker». Однажды, было это в 1989 году, мы с Энди стояли в Лас — Вегасе перед её плакатом:

Dionne Warwick in concert with Burt Bacharach.

Барт слыл в Америке величайшим композитором всех времён и народов, ничего подобного в Германии не было. Ну, разве что Дитер Болен. Все билеты были проданы. Я разгуливал вокруг, мне непременно хотелось заполучить билет. Энди позвонил организатору концерта из отеля «Мираж»: «Я здесь с главным менеджером «Warner Chappell Germany», и он хочет пойти на ваш концерт». Что было правдой лишь наполовину, ибо я был руководителем отдела «Warner».

Мы получили местечко в середине первого ряда, так близко от сцены, что я локтями опирался о паркет, а Донне пришлось обходить это место стороной, чтобы не спотыкаться об меня. Я благоговейно сидел, не смея шелохнуться. Это была не группа, вообще ничто. Только Донна и Барт, который сопровождал её, играя на фортепиано и подпевая.

Донна исполняла один хит за другим, а Барт блистал своим умением брать неверный тон. Если бы там время от времени не слышались знакомые слова, песня бы потонула, как подводная лодка, и никто не узнал бы, что это мировой хит. Мне придал мужества тот факт, что на свете есть ещё один композитор, который поёт так же плохо, как и я. В этот миг что–то в голове сказало: щёлк! И я понял: с ней, с Донной, ты мог бы спеть вместе, Дитер.

Через Монти Люфтнера я вышел на телефон Клива Дэвиса, своего рода Джоржа Буша музыкального мира, сделавший звёздами Janis Joplin, Aerosmith, Earth, Wind & Fire и Bruce Springsteen, я вежливо предложил прислать ему мою крошечную песенку. «Yes» — последовал ответ.

Я полетел в Германию, за 20 000 марок нанял целый оркестр и смастерил монументальный опус а-ля «Heartbreaker». Я назвал песню «It's All Over» и через 4 недели с караоке–версией в руках снова был в Лос — Анджелесе.

Я остановился вместе с моими обоими адвокатами в «Беверли Хиллс». Отправил Кливу с курьером демо–запись, и мы улеглись на солнышке у бассейна и стали ждать.

Каждые 2 минуты мимо нас проходили мировые звёзды: очаровательный Тони Кёртис, мистер Гассельгофф он же «Baywatch» и Джек Уайт из Германии, должно быть, по ошибке забрёл сюда. Каждые 3 минуты по громкоговорителю сообщалось о впечатляющих звонках: «Менеджер Джоржа Майкла хочет поговорить с Джоржем Майклом, агент такой–то такой–то под руководством такого–то», в общем, не хватало заявления, что Далай Лама хочет поговорить с Микки Маусом. Так прошло некоторое время. Несколько часов спустя голос в микрофоне возвестил: «Мистер Клив Девис хочет поговорить с мистером Дитером Боленом!» Я был так глубоко взволнован, словами не передать, я чувствовал себя принадлежавшим к ним, вошедшим в этот мир знаменитостей.

Девис сказал, что Донна сочла «It's All Over» просто, просто супер, что она с удовольствием спела бы эту песню. Я воспользовался моментом и предложил себя в качестве второго исполнителя: «Вы ничего не имеете против, если я спою вместе с ней?»

«О, конечно нет, мой дорогой!» — проворковал Девис. Всё получалось ужасно легко.

Я был в экстазе, Донна пела до сих пор с такими великими музыкантами как Элтон Джон, Стив Вондер и Глэдис Найт, а попасть в эту американскую лигу — это чего–то да стоит. Для такого как я, самое большее, получавшего по шапке за свои тексты а-ля «Cheri Cheri Lady», это как посвящение в рыцари — куда там, больше! — причисление к лику святых, принятие в музыкальную лигу чемпионов. Такая звезда как Донна Уорвик не только согласилась, чтобы я был её продюсером, что само по себе являлось признаком доверия, она ещё и пела мою песню по–английски. Я думаю, нет другого такого немецкого композитора, который писал бы песни для американских суперзвёзд.

День завершился второй наградой, ибо напротив меня лежала женщина, на которую с полудня пялились все, главным образом из–за её фигуры как у Памелы Андерсон. В полпятого мы уже собирались идти в свои номера, как вдруг она подошла ко мне и спросила: «Можно, я поверну твою лежанку, твоя левая нога не на солнце». Идеально загорелая девушка молола всякую чепуху, что я, впрочем, обожаю при знакомстве.

«Да, тогда разверни мою лежанку!» — сказал я.

Сегодня говорят, что женщины любят Болена, потому что у него шикарная машина и гора капусты, но я считаю, что по этой причине многие девушки от меня уходят. Во всяком случае, оба моих адвоката таращили глаза от удивления, а я начал непринуждённо болтать с дамой. Её интересовало, чем я занимаюсь. Я спросил её, что она здесь делает, оказалось, что она мисс Калифорния. Наш разговор завершился где–то через полчаса на первом этаже «Беверли Хиллс» около мужского туалета. Что там было дальше, я уже забыл.

Мы с Донной договорились встретиться в «Lions Studios» в Даунтауне Лос — Анджелеса. Она заставила ждать себя часа три, все эти три часа моё сердце падало всё ниже и ниже в штаны. Она придёт, она придёт, она не придёт, она не придёт… Я как маленький мальчик стоял у окна, надеясь, что она ещё появится, а мысленно уже видел себя стоящим перед начальством BMG и объясняющим, почему на кассете в 20 000 марок нет ничего, кроме альтов и губной гармошки. В конце концов она прибыла в кабриолете «Ягуар», в сопровождении свиты из пяти персон.

Она вела себя холодно, мы немного поговорили, а потом она заявила: «Okay, let's warm up.» Немного распевшись, она взяла листок, положила его на пюпитр и стала петь мою песню. Это только говорится так, что мою, потому что хоть песня и называлась «It's All Over», но звучала она как настоящий джаз. Моё лицо становилось всё более красным, сам я нервничал всё сильнее, думал, что прямо на месте упаду в обморок. При этом она поменяла не один слог в тексте, возмущаясь: «Что это за английский?». Время от времени я спрашивал: «О'кей, Донна, ты готова?», но она отвечала всё время: «Нее, нее, мне нужно попеть ещё немного», и продолжала трепать и коверкать мою песню. В конце концов, прошло не менее девяноста минут, она дала мне знак: «О'кей, я готова!» Я нажал на красную кнопку «Запись», а Донна? Она спела как по ниточке, даже на тысячную долю не отступая от написанного на бумаге. Полтора часа она шутила со мной и идиотничала.

Мы с первого раза записали её голос, потом мой, а на третий раз мы спели, обнявшись. Мир, дружба, Уорвик.

Под конец мы записали в студии видеоклип и сделали несколько фотографий. Донна обещала приехать в Германию для рекламы, а все — Клив Девис, моя фирма, Энди — были невероятно удивлены, что нам удалось создать что–то прекрасное. С этим «Heartbreaker 2» я уже видел себя в Америке с Грэмми в руках.

Донна прилетела за счёт BMG, привезя с собой первым классом личную гримёршу, портниху для своего сценического гардероба и восьмерых невесток своего мужа, которые потребовали отдельные номера в отеле. Вечером перед телепремьерой песни мой приятель Монти отмечал день рождения. Даже Донна пришла, чтобы спеть для него «That's What Friends Are For». Думаю, тогда я немного влюбился в неё, как маленькие мальчики влюбляются в Дженифер Лопес. Песня закончилась, по щеке Монти сбежала слеза, а Энди спросил: «Не хочешь выпить чего–нибудь, Донна?» Это было его ошибкой. Она захотела шампанского, причём не первой попавшейся марки, а даже бутылку выбрала особой формы, стоимостью в целое состояние. И одной бутылки не хватило, потому что все восемь невесток мужа составили ей компанию. И всё–таки нагоняй от фирмы получил Энди, а не я.

Когда началась телепередача, Донна, как суперзвезда, вышла на сцену первой под музыку и гром аплодисментов. Я, Дитер из Ольденбурга, спускался вторым. Заиграла мелодия, и я, гордый как павлин, спел «It's All Over». Имя песни должно было говорить, что худшее и впрямь позади, так сказать, «Over на пороге боли». Мои фанаты, я думаю, ожидали чего–то типа «Midnight Lady ля–ля–ля…», и теперь они спрашивали себя: «Что здесь делает Дитер с мамой Наддель?» Они, конечно, ни черта не знали о том, кто такая Донна Уорвик, не говоря уже о том уважении, которое я к ней питал. Когда мы закончили петь, не грянула никакая буря аплодисментов, раздались лишь вежливые хлопки. Чарты неделю спустя констатировали то, что я и без них знал: это никакой не суперхит, который мы рассчитывали получить, а всего лишь своего рода гусеница на 70 месте.

Ну вот, Дитер, ты и написал песню, в которой, кажется, нет ничего коммерческого, а потом она просто потонет, думал я.

Причём, мягко говоря, следовало бы признать: в том, что касается слов и звучания, моя песня оказалась абсолютной ерундой. И я решил никогда ничего больше не писать для ложи критиков. Отныне только для галёрки и партера.

14 ГЛАВА

Нино де Анджело или ещё немного сливок

Если бы порция спагетти с соусом лозанье могла петь, её звали бы Нино де Анжело: это нежное скольжение от верхних нот к нижним! Уютное, как грелка. Это чувство диапазона от высокого до низкого: высоко вверху звучание как у Bee Gees и совсем внизу нежное, подобострастное, объёмное. Всё это Нино. Всё это мне очень нравилось. Я уверен, если вскрыть этот пакет чувств ростом 1,69 метра, то где–то в области голосовых связок нашли бы маленького итальянского гондольера с Канале Гранде. Нужно знать, что при написании песни действует правило: ты, композитор, пишешь 100 %, певец оставляет из неё 80 %. А Нино? Он легко сделает 150! Он создан для такого композитора, как «Creme Double» Dr. Oetker: его умение добавляет песне ещё немного сливок.

«Пойдём! — предложил однажды Нино — Давай сходим в «Амфору»!» «Амфора» — это гадкий сарай типа кафешантана на Реппербане, пользовавшийся дурной славой. К тому же нужно знать, что в конце 80‑х Сан — Паули была совсем дикой. В то время туда не ездили экскурсии, бабули не устраивали там пикников. Тот, кто собирался заказать себе что–нибудь из выпивки, должен был рассчитывать на то, что его попробуют обокрасть прямо у стойки с пепельницами и стаканами солёной соломки.

Нино заказал 2 виски, что стоило, согласно карте напитков, 150 марок: «Пожалуйста! Ваше здоровье! — сказал бармен — С Вас 250 марок!» Нино, разумеется, заметил, что его хотят надуть. Но вместо того, чтобы возмутиться, он достал пятисотенную бумажку и протянул бармену.

«Скажи, Нино, ты не спятил? Что ты вытворяешь?» — недоумевал я.

Но Нино лишь свысока посмотрел на меня: «Да — сказал он — я хочу доказать этому официанту, что ему меня не одурачить. Пусть это пристыдит его».

А я: «Э, Нино, перестань, это у него, наверное, такой менталитет!»

Но он не дал сбить себя с толку: «Не, оставь, Дитер, он должен знать, с кем имеет дело».

Мы допили виски. Едва стаканы опустели: «Ещё два!» — угощал он. И хотя с финансами у него не всё шло гладко, он не давал себе труда платить точно по счёту: «Нино, ты идиот?» — спрашивал я. Но он отвечал только: «Нет, оставь, Дитер! Я заплачу!» Я думаю, ему нравился такой жест. Ему было необходимо чувство, что он никому ничем не обязан. Немного чокнутый — да таким уж Нино уродился, но таким он мне нравился.

«Знаешь, моя жена, Джудит, была у предсказателя!» — возвестил мне однажды Нино. В его работе как раз наблюдался застой. Его последний хит «Jenseits von Eden» («По ту сторону рая») давно пошёл ко дну. «Так вот, тот тип, он сказал Джудит: «Скоро твой муж найдёт клёвого человека. И вместе они создадут много новых песен» — Нино, шутя, встал передо мной на колени — Дитер! Если ты меня хоть раз в жизни возведёшь в чарты, я буду вечно тебе благодарен».

У меня как раз был готов саундтрек к «Rivalen der Reitbahn», просто шанс для Нино; я дал ему спеть «Samurai», так называлась эта песня. С ней он сразу, после шести лет забвения, вошёл в чарты, где и оставался 14 недель.

Судьба благоволила к новым проектам. В том же году, то бишь в 1989, меня с Ральфом Зигелем и Тони Гнедриком (Tony Hendrik), который занимался тогда Bad Boys Blue, пригласили спеть на полуфинале гран–при в Немецком театре в Мюнхене. Я вышел на старт со своим «спринтером» Снова моим исполнителем был Нино. Я при этом, так сказать, сбил его с толку, потому что несколько недель тому назад я с трудом внушил ему: «С этого момента ты поёшь только по–английски!» А теперь вновь пришёл к нему с немецкой песней. Но тогда правила были очень строги. Немец не мог петь на гран–при на чужом языке.

Du und ich, wir sind so hoch geflogen

vor gar nicht langer Zeit.

Ein Flugzeug voll mit jungen Traeumen

stand fuer uns bereit.

Das mit uns war so gross

wir eroberten den Himmel.

Warum liesst du mich los,

ohne Fallschirm in der Nacht?

Но по ту сторону Альп уже подумывали о шикарной песне на немецком языке. Ганс Бейерляйн, серый кардинал народной музыки, отыскал меня и приволок с собой пакетик денег: «Австрия хочет, чтобы ты написал для гран–при что–нибудь клёвое». А потом протянул мне несколько сот тысяч марок. До того они претерпели столько неудач, что если бы двадцать стран решили посоревноваться, Австрия уверенно заняла бы двадцать второе место. Австрийцы надеялись разрушить злые чары, наняв парочку таких профессионалов, как Бейерляйн и Болен, уж они–то вдвоём принесли бы Австрии удачу!

Я написал «Nur ein Lied» («Всего одна песня») и вынужден был пригласить в качестве исполнителя Томаса Форстнера. Собственно, мне казалось, он не слишком–то подходит, но, чтобы смягчить для себя акустические эффекты, скатал из полученных денег валики, которыми заткнул себе уши. Вот это да! Теперь то, что я слышал, звучало намного лучше.

Чтобы обеспечить наконец попадание Австрии в первую десятку, титаны телевидения с ORF даже отменили показ финала. Так они становились независимыми от неверного вкуса своих сограждан. В Австрии разразилась культурная революция средней величины. Это можно представить себе так: два лагеря, которые за всю историю гран–при не имели ничего общего, стали злейшими врагами, ополчились внезапно друг на друга из–за одного композитора. Это было как Закат Европы. «Разве в Австрии нет больше собственных композиторов?» — возмущались газеты. Это стало едва ли не объявлением банкротства национального музыкального фонда.

В Германии в это время бодрым ходом продвигался полуфинал. Господствовала нервозность, потому что теперь впервые зрители могли позвонить сразу после передачи. Эта новая система называлась телеголосованием. Мне было абсолютно ясно: все только и ждут, чтобы я провалился. Мой долгий успех с Blue System и с саундтреком к «Rivalen der Reitbahn», самым успешным саундтреком за всю историю немецкого кино, многим был неприятен сверх меры. Незадолго до того, как объявлялось число баллов, прикалывались: «Эй, люди! Болен ещё не пропал!» Царило откровенное злорадство, все были уверены, что для меня оглашение числа баллов будет пинком под зад. А потом оказалось: 14 625 голосов за «Der Flieger», и с ним первое место для меня. На третьем месте — с 7973 голосами, далеко позади, мой приятель Ральф Зигель. Многообещающее название его песни «Ich habe Angst» («Мне страшно»). Так мы получили билет в Лозанну, а Нино — маленькая сенсация — попал в Top20 сразу с двумя своими песнями.

Теперь все в Германии исходили из того, что этот Болен и этот Нино наведут порядок в Лозанне, потому что в немецких чартах «Flieger» взмыл вверх как ракета. С огромной свитой, человек 50, мы отправились в путь. Там были все, половина звукозаписывающей фирмы, менеджеры Нино, мои люди из музыкального агентства, делегация, которой не было. Все чувствовали себя как на школьной экскурсии.

За 2 дня до торжества в одном шале в горах над Лозанной состоялась наша встреча. Все праздновали предстоящую победу, Герд Гебгардт, шеф WEA, нализался так, что уселся в конце концов под стол и играл там на губной гармошке. Нино тоже заразился всеобщей эйфорией. У него в голове сработал рубильник, переключивший его с «дорогой милый Нино» на «Я величайший». Теперь он разъезжал только в лимузине, который специально для него привезли. Ему понадобились телохранители и новая, собственная гримёрша, потому что та, что была вначале, так уж совпало, гримировала и австрийского кандидата Томаса Форстнера. А я не мог больше ездить с ним в одной машине. А ещё он категорично отказывался являться на пресс–конференции и приёмы, которые каждая страна устраивала заранее. И ещё не спев ни звука он умудрился восстановить против себя журналистов всех стран. Обычный идиотизм.

Единственным, кто при всём том оставался скептиком и предостерегал: «Мы ещё это дельце не обстряпали!» оставался я. Болен, нытик! Зануда! Такая слава сопровождает меня с самого начала моей карьеры музыканта. Конечно, каждый артист хочет, чтобы с него пылинки сдували. Он хочет с утра до вечера, с того момента, как он умылся, и до того, как отправится баиньки, слышать, что он крут. Ему нравятся люди с шорами на глазах и на губах. А так как я отношусь к тем людям, что пытаются глядеть на вещи реалистично, от меня мечтали поскорей избавиться. Именно по этой причине я так часто цапался со всеми своими музыкантами. Образовывались два противоположных полюса. На одной стороне музыкант и его менеджер, который говорит ему: «Ты самый лучший и самый красивый, ты прав». А на другой стороне Дитер Болен, папа, который не лжёт, а говорит: «Нет, если ты выпьешь 70 бокалов пива, ты окосеешь».

А гран–при вообще непредсказуем. Ты можешь просчитать, что произойдёт в одной стране. Но не в двадцати четырёх. Силы там формируются спонтанно. Страны объединяются или намеренно недосчитывают себе баллы, действуют механизмы, о которых никто понятия не имеет. «Послушай, Нино! Будь осторожен! Придержи язык! — увещевал я — битва ещё не выиграна! Все люди видят, как мы здесь выкобениваемся: охрана, лимузины. Для немцев за границей это не так уж и здорово!»

Но мне не удалось приучить младенца к горшку. Его ела ревность, потому что я в его глазах слишком заботился о его конкуренте Томасе Форстнере. «Что тебе вообще нужно от этого засранца? — развонялся он на пробах — Он даже петь не может! Я не понимаю, зачем ты подкидываешь в моё гнездо этого кукушонка. Но я клянусь, этот тип займёт последнее место!»

Потом я шёл к Томасу: «Я думал, что ты мой композитор — начинал жаловаться он — А ты возишься только с этим де Анджело! А на меня вообще не обращаешь внимания!»

К всеобщему помешательству подключились в конце концов израильтяне и разгорячённо принялись вопрошать: «Как может Герамания через 40 лет после войны представлять песню под названием «Flieger» («Лётчик»)

Всё это закончилось тем, что Нино в вечер своего выступления был совсем кроток. Во дворце Пале де Белью перед 3 000 человек он спел так скверно, как никогда прежде в жизни, нервы сыграли с ним злую шутку. Хоть он и гениальный певец, не умудрился пропустить вступление. В конце концов он позорно провалился.

Мы попали не на первое, а на 14 место, я был невероятно удручён, да и Нино сидел с жалким видом. Зато Томас Форстнер со своей «Nur ein Lied» тихо–мирно приземлился на 5 место. Это наивысший успех Австрии на гран–при за 25 лет. Вся страна обнималась, уверенная в победе Германия была в трауре.

Но вот что, собственно, типично для этой среды: неудачник тоже может стать победителем. Этот Форстер приехал в Лозанну, не имея ни пиджака ни брюк, не нуждаясь в телохранителях и лимузинах, ничем не обременённый вошёл в гонку и обошёл всех. Но нужно добавить, что песня «Nur ein Lied» сама по себе была хороша. В этом и состоит наше различие с Ральфом Зигелем. Те песни, что откровенно плохи, я сразу выбрасываю в мусорную корзину, а он посылает на гран–при.

Тем же вечером произошло ещё одно событие, столь типичное для этого бизнеса. Наша фирма WEA тайком заказала для меня и Нино пару золотых часов с выгравированной надписью:

Для Дитера

Огромное спасибо за песню

фирма WEA

И почти ту же фигню написали для Нино. Очень поздней ночью Герд Гебхард отвёл нас в сторонку: «Вот — объявил он торжественно — Вы не победили! Но ничего страшного! Вы всё равно получите подарок!» И протянул нам часы.

Потом я случайно узнал, что ребята из WEA сначала позвонили ювелиру и спросили, нельзя ли вернуть часы. Или по крайней мере получить их со скидкой, мы же не победили.

Когда я узнал об этом, мне плохо стало. Я просто напился и пошёл к Женевскому озеру. На пологом берегу сверкали блики, я смотрел на воду, борясь со слезами. Я чувствовал себя так, будто мне залепили пощёчину. Я всё–таки был Великим Дитером, который писал хиты номер один. Моё имя было гарантом хита. И теперь я был сброшен с трона на глазах у миллиарда зрителей. Эта история с часами меня доконала. Я размахнулся и швырнул вещицу подальше в озеро. (Итак, если кто вытащит со дна озера что–то подобное, пожалуйста, сообщите Дитеру Болену.) И, кроме того, я поклялся никогда больше не участвовать в гран–при.

Только я не принял во внимание австрийцев. Они вошли во вкус. Каждый человек имеет свою цену. Моя равнялась сумме намного большей, чем та, которую мне заплатили в первый раз. Немного напоминает ручного медведя, которому вдели в нос кольцо, и он танцует.

После «Nur ein Lied» я написал «Zusammen geh'n». И теперь Вена требовала от меня: «Дитер, сделай первое место!» Пел теперь Тони Вегас, похожий на поющего мультяшного пирата, как позднее выяснилось.

С самого начала наша миссия оказалась под несчастливой звездой. Бейерляйн за несколько дней до меня слетал в Швецию, чтобы организовать пробы и проследить за оркестром и хором. Я должен был прибыть позже в сопровождении Наддель. Которая в свою очередь не захотела лететь без своего маленького Чаки, очаровательной мальтийской болонки, которую я подарил ей к рождеству, и главное занятие которого состояло в том, чтобы трястись, потому что он всегда мёрз. Как и было предусмотрено, мы приземлились в аэропорту Мальмё. Первым неприятным сюрпризом явилось то, что никто не приехал забрать нас оттуда. Но это оказалось излишним, мы и без того не смогли бы въехать. Это был второй сюрприз.

«Его нужно поместить в карантин» — объявил таможенник и указал на бедного Чаки, который трясся, прижавшись к моей лодыжке. «Через неделю вы можете его забрать!» Чтобы пересечь с животным шведскую границу, требовалась ветеринарная справка. У нас её, конечно же, не было. «Я не оставлю свою собаку! — Наддель принялась шмыгать носом — Тогда я вместе с ней пойду в карантин!»

Всё, хватит. Моё терпение лопнуло, и я отвёл душу, набросившись на таможенника: «Ах ты рожа зажравшаяся! Вы все здесь чокнулись?» А потом повернулся к Наддель: «Пойдём отсюда, отправляемся домой!» Хороший план, жаль только, что привести его в исполнение оказалось на так–то легко. Авиакомпании бастовали. Рейсов назад не было. «Тогда, пожалуйста, сюда!» — нас пытались запихнуть в какую–то комнату на ночлег. Я взбесился и за себя уже больше не отвечал.

Приехала полиция. Меня, Наддель и собаку посадили в такси. Какими–то специальными клещами запломбировали окна и двери, чтобы мы не смогли тайком проникнуть в страну. Так нас доставили на паром. Здесь нас освободили из нашей тюрьмы на колёсах, бутербродники помахали нам на прощание, и корабль отчалил. И после восьми часов плавания — а я из тех, кого на море укачивает за 10 секунд, — мы вошли в порт Травемюнде.

«Послушай, где тебя носит?» — набросился на меня по телефону Бейерляйн, едва мы переступили порог дома. Уж он нашёл, кому сказать! «Засунь капусту себе в задницу! Я сыт по горло. Я больше не приеду!» — заорал я в ответ. Ещё через 6 часов я настолько овладел собой, что снова смог сесть в самолёт. Не прошло и суток, как я во второй раз прилетел из Гамбурга в Швецию. Разумеется, без Наддель и без Гав — Гава.

Мультяшный пират Тони имел несчастье первым в Мальмё попасться мне под горячую руку. «Да если ты и все твои приятели когда–нибудь научитесь правильно говорить по–немецки — я прыщами покроюсь!» — ревел я, выплёскивая накопленное за 30 часов бешенство.

«Дипломатический скандал — Дитер Болен оскорбляет Австрию!» заявила на следующий день венская газета «Крона». Я сожалел о сказанном, но я ведь тоже человек.

9 мая 1992 года, субботним вечером, в «Eishalle» в Мальмё стартовал 36 гран–при «Евровидение». 4000 зрителей заплатили до 300 марок и теперь от души аплодировали. Началось голосование. Нас с Бейерляйном обходили молчанием, но дело было не в «Ни балла для Австрии». Здесь один балл, там другой — так мы, как старьёвщики, наскребли на 10 место. Но после тридцати четырёх бокалов шампанского мы сумели справиться с ударом.

И снова я дал себе клятву никогда больше не участвовать в этом идиотском соревновании. На этот раз мне удалось оставаться верным клятве аж 10 лет.

15 ГЛАВА

Бонни или никто не поёт круче, чем эта Тайлер

Если кому нравятся голосовые связки, которые напряжены до предела, когда их обладатель поёт, как джаз–певцы из Black & Decker, тот никогда не пройдёт мимо Бонни Тайлер. Такой хриплый, сухой, трескучий, сексуальный голос — нечто подобное я могу припомнить только у Ким Кернс. Когда эта последняя поёт свой хит номер один «Bette Davis' Eyes», обе певицы кажутся мне похожими.

При всём том нужно уметь различать действительно хриплый голос и симуляцию. Когда поёт Крис Норман, он делает свой голос хриплым, сжимая его и выдавая долгие звуки. Своего рода насилие над голосовыми связками. Но когда Бонни встаёт утром и что–нибудь произносит, получается такой же скрип, как от ржавого засова. Кроме того, она никогда не пройдёт мимо бутылочки красного вина.

Собственно, раньше Бонни звали Гайно (Gaynor), и работала она кассиршей в конфетном магазине в Уэллесе. А потом она спела супер–хиты «Lost In France», «It's A Heartache», «Total Eclipse Of The Heart» и стала суперзвездой. Она, правда, всё ещё была звездой, когда я познакомился с ней в 1991 году, но звездой, за 10 лет так и не спевшей ни одного нового хита.

«Бонни как раз скучает без работы, она абсолютно свободна» — объяснил её адвокат моему адвокату. И оба, шутя, договорились, что я должен вновь втолкнуть её на вершину.

Проблема заключается в том, что музыканты из Америки и Англии считают нас, нас, немцев, торгашами. Хоть мы и занимаем второе место в мире по продажам пластинок, но будь то Аль Мартино, Донна Уорвик, или Крис Норман — никто из этих суперзвёзд не идеалист, да и кушать любят не мечты, а картофельное пюре с голубцами. Он прилетают только для того, чтобы подпитать свой банковский счёт. Что тоже законно. Но, кроме того, они зачастую бывают твердолобы и непременно хотят писать такую музыку, как та, с которой они уже 10 лет не имеют никакого успеха. Как говорится, сумасшедший дом.

Бонни возникла в студии вместе с довольно–таки симпатичным мальчишечкой. Годы прошли для неё не бесследно. Я думал: «Ё-моё, как же нам привести в порядок эту старую швабру?»

Мы обсудили песни, она была неуверена. То ей не подходило, это было не по ней, как и все песни, в которых попадался «дьявол» или «ад».

«Слушай, Бонни — сказал ей я — ты долгие годы занималась рок–музыкой, но, может, тебе надо спеть что–то более коммерческое?» Это было бессмысленно. Всё, что бы ей ни говорили Луис или я, было в 1000 раз менее важным, чем мнение этого паренька, что был с ней. Я поймал мальчишку возле туалета и растолковал ему: «Слышь, ты, объясни, наконец, этой леди, что именно она должна петь».

Но ведь недостаточно просто собрать вокруг себя самых крутых продюсеров в мире, отправиться в дорогущую студию и сказать: «Давай сюда хит!» Потому что успех в музыкальном мире нельзя завоевать силой. Тот, кто считает иначе — просто идиот. Но можно увеличить вероятность успеха, если просто посидеть и аналитически поразмыслить о состоянии рынка. Что, например, сделал я.

К тому времени Род Стюарт внезапно вновь ворвался в чарты «Rhythm Of My Heart». Из этого я сделал для себя вывод, что песню для Бонни Тайлер нужно сделать в шотландском стиле. Итак, волынки и аккордеоны, колоритные звуки, использовать на полную катушку её голос. А лучше всего пустить слух, что в подпевках сама Несси. И смешать это с мелодией а-ля Klaus & Klaus, чья песня «An der Nordseekueste» («На побережье Северного моря») так и вертелись на языке. Гибрид Рода и Klaus & Klaus был назван «Bitterblue», звучал грубо и круто раскупался.

Меня всё время упрекают, что всё, что я делаю — коммерческое дерьмо. Критики недобро косятся: «А как же высокие требования? Что же с качеством?» Ну, ясно! Я тоже спросил бы, будь я шефом компании «Coca‑Cola», если бы все покупали бы более дешёвую «River‑Cola». Я считаю, так должно быть и в музыке: пусть каждый делает так, как ему нравится. Альбом «Bitterblue» раскупался как горячие булочки, 17 недель провёл в чартах, получил золото и платину.

Мы хотели записать второй альбом. Второй альбом тем отличается от первого, что все вдруг начинают примазываться. Раньше говорили только: «Как? Что? Бонни Тайлер? Что ты собираешься делать с этой старой перечницей?» и оставляли меня в покое, потому что никто не верил в успех. Но когда дошло дело до второго альбома, всё стало иначе. Пришёл успех, все разом заважничали и стали заявлять права на «свою» певицу: менеджеры, фирма звукозаписи; такие люди тоже имеют право на существование. Существует при этом опасность, что всё потеряет содержание и получится некий конгломерат из плохих компромиссов. У семи нянек дитя без глазу, и, кроме того, нельзя забывать, что Бонни интересовала меня сама по себе. Она тем временем находилась в турне и наслаждалась мыслью: «Эй, да ведь я снова чего–то стою».

«Я не хочу того, я не хочу этого» — причитала она, как и в первый раз, только с удвоенной силой. Собственно, мне следовало бы сразу пресекать такие вот диверсантские разговоры. Альбом «Angel Heart», как и его предшественник, разошёлся полуторамиллионным тиражом.

Потом был «Silhouette In Red», и Бонни хапнула немецкий приз за самое удачное возвращение. Но теперь, когда BMG сделала её великой, она променяла эту фирму на East West Record.

«Слушай — говорили ей наши конкуренты — тебе больше не нужно работать с глупым коммерсантом Боленом, отныне для тебя будут писать песни такие люди, как Элтон Джон». Я был разочарован до глубины души, для меня это было чересчур личным переживанием.

Она получила бюджет в один миллион марок и отправилась с ним в Америку. Там она среди прочего за 200 000 марок записала со своим экс–продюссером Джимом Штейнманом песню, которую тот, в свою очередь, записал потом с кем–то ещё, и которая мгновенно провалилась. И для записи песни Бонни наняла целый симфонический оркестр.

Следующая пластинка, которую записала Бонни, была продана количеством 2000 штук. Это была одна из самых дорогих пластинок в истории East West.

Рой Блек или хорошие попадают на небеса, все остальные живут в аду

Мне позвонил господин Оттерштейн, шеф East West, и спросил, как бы я отнёсся к идее стать продюсером Роя Блека. Я подумал пять минут — точнее говоря, пять секунд — и сказал: «Этим я не займусь ни за какие деньги». Это была не моя музыка. Даже для меня Рой Блек был просто сливками коммерции.

Через 2 дня в дверь студии 33 позвонил Рой Блек. Я спросил: «Что ты здесь делаешь?» — в этой среде все и всегда тыкают друг другу. А он ответил в своей суперскромной манере: «Я заглянул просто так, мне Оттерштейн сказал, что ты должен быть в студии». Мы прошли на маленькую кухоньку, и, думаю, никто ещё не изумлял меня так приятно, как этот Рой. Во–первых, он выглядел просто фантастично — это при всём том, что в 1991 году он уже вплотную приблизился к собственному пятидесятилетию. И к тому же он был невероятно мил. Он едва ли произнёс десяток фраз, а я уже ощущал, что мы, в некотором роде, родственные души — то, что он рассказывал о банкротстве, неудачах, о полных идиотах — я мог бы рассказать такие же истории, только ему приходилось в сто раз хуже, чем мне. Он описал, как был доверчив, как его же фирма, надувала его, заключая контракт. Как он давал интервью журналу «Stern», и при этом его совершенно сознательно напоили, чтобы выведать последние тайны. И эти, из «Stern», даже не сказали ему: «Слушайте, господин Блек, Вам хватит, Вы уже прямо глядеть не в состоянии, отправляйтесь–ка лучше всего в отель, да ложитесь спать», вместо этого его всё выспрашивали, всё подливали, так что он прослыл самым заядлым пропойцей на планете.

Меня тронуло, как он рассказывал о своей мечте, своём стремлении стать рок–певцом, но люди видели в нём только «типа в белом». И, в конце концов, он признался мне, что его подруга беременна, но ему кажется, тут что–то не так, она его, верно, обманывает. Это были очень печальные истории, но он рассказывал их смешно, потому что его профессий было развлекать людей.

В заключение он заметил: «Послушай, Дитер, я никому ничего плохого не сделал! Чего им всем от меня надо? Пусть они оставят меня в покое, я хочу просто петь».

Это было почти страшно: он совсем меня не знал и за 10 минут выложил мне всю свою жизнь. Это было очень непривычно, потому что те музыканты, которых я знал, никогда ничего не рассказывали, потому ли, что они уже хлебнули с этим горя или потому что это им причиняло боль. Этим они напоминали мне стреноженных лошадей перед электроизгородью: они трижды касались её шеей, и трижды их ударяло током, так что они запомнили это на всю жизнь.

Но Рой Блек, он, казалось, всем телом снова и снова прислонялся к изгороди в 700 ватт, снова и снова. Реакция самозащиты была ему вообще несвойственна.

После этих тридцати минут с ним мне стало ясно: «Ты не сможешь сказать, глядя в его голубые глаза, что не станешь продюсировать его.» Я показал ему студию, мы попробовали несколько песен, а потом — мы работали уже несколько часов, но в студии не было окон — я предложил: «Пойдём, Рой, давай устроим перерывчик. Выйди на свежий воздух, отдохни немного».

Но он сказал: «Дитер, пожалуйста, разреши мне остаться здесь».

Я был удивлён: «Рой, почему ты не хочешь выйти на улицу?»

«Нет, там меня все узнают» — ответил он. Трудно поверить, но он просто не решался выйти один на улицу. «Ты не мог бы заказать что–нибудь из еды, чтобы я мог не выходить? Здесь очень мило». Это притом, что у нас в студии всё выглядело так, будто уборщица включила пылесос задом наперёд, будто студия была норой маленького монстра. На нашем ковре было больше кофе, чем в кофеварке.

Через день после нашей с Роем встречи, я позвонил ему и сказал: «Рой, я напишу тебе несколько песен для нового альбома, и аванса мне не надо, я сделаю всё просто так».

«Почему ты делаешь это для меня?» — спросил он.

А я: «Капуста меня не интересует, просто ты мил, ты мне симпатичен». В действительности я и так не верил, что на таком альбоме можно заработать денег, не говоря уже о том, чтобы создать вместе хит.

Мы договорились о дне записи, Рой хотел непременно сделать всё в один день, из чего следовало, что начать надо пораньше. А так как он был из тех, кто боится самолётов и ни за что не полетит, это ещё означало, что ему придётся проделать порядочный путь с юга Германии.

Я как раз налил себе первую чашку кофе, а Рой уже стоял под дверью: лаковые ботинки, галстук–бабочка болтается свободно над воротником, смокинг помят и местами испачкан чаем. Он смертельно устал, потому что накануне вечером было его выступление в Вёртерзее, все на той вечеринке были навеселе. В конце концов, он залез в машину, чтобы пролететь без единой остановки 1000 километров до Гамбурга. Вообще–то было непонятно, почему он, раз уж был так пьян, не взял шофёра.

Он пил одну чашку кофе за другой, и каждый раз, когда он делал глоток, раздавалось клац–клац–клац, потому что руки его дрожали, и чашка стукалась о блюдце.

«Слушай, Рой, как же ты собираешься петь свой альбом?» — спрашивал я.

«Да–да, оставь, я справлюсь».

Но иногда людей нужно защищать от самих себя, так что я сказал: «Рой, сделай мне одолжение — а после восьмой чашки кофе он всё ещё дрожал — отправляйся в «Интерконти» и выспись хорошенько. Мы подождём тебя здесь, ты поспишь часов шесть и снова придёшь, тогда мы и споём».

Он упирался, ему хотелось начать немедленно: «Нет, подождите ещё секундочку, я быстренько допью кофе, и мы можем начинать».

Всё–таки после бесконечных уговоров нам удалось отправить его спать. Но едва наступил вечер, как Рой вернулся, и мы смогли начать.

Но пьянство, которое даже на съёмках «Ein Schloss am Woerthersee» настолько отупляло Роя, что он не мог различать тексты и изменения мелодии, стало нашей следующей проблемой.

Я был вынужден сделать то, чего не делал никогда раньше и чего, наверное, больше никогда делать не буду: мы специально прокручивали плёнку с музыкой и текстом быстрее, Рой слышал это в наушниках и пел, что слышал. Удивительно, но получалось хорошо, но это утомляло его сверх всякой меры. На тринадцатой песне он сдался, его голос был ему неподвластен. Мне пришлось подбадривать его: «Рой, ещё совсем чуть–чуть, мне нужна ещё только одна песня! Ты с этим справишься! Давай, у тебя получится!»

Собственно, нам следовало бросить всё это ещё час тому назад, но Рой непременно хотел закончить работу сегодня, потому что назавтра его ждали новые выступления и новые обязательства.

Это была четырнадцатая, и последняя песня в альбоме, Рой был абсолютно измотан, он просто не мог продолжать. Я утешал его: «Слушай, Рой, не страшно, попробуем что–нибудь другое, можешь просто проговорить свою партию». Так мы принялись записывать «Jeder braucht 'nen kleinen Flugplatz»:

«…auf der Welt

Gibt's so viel, was uns Menschen fehlt,

wenn da nur einer zu dir haelt,

dann halt auch du zu ihm,

fest zu ihm.

Gerade heut'

in dieser kalten, lauten Zeit,

da hilft ein Stueck Geborgenheit

alles zu uebersteh'n,

du wirst schon seh'n.

Jeder braucht 'nen kleinen Flugplatz,

ein Herz, das immer da ist…»

Мы разделались с записью, Рой сказал «Пока!» и снова сел в свою машину. А я ничему больше не удивлялся. В нашей кухне на холодильнике всегда стояли две бутылки водки, которые мне прислали русские фаны; водка была отвратительно тёплой, но ведь никто в нашей студии этот напиток не употреблял. Теперь пустые бутылки стояли в коридоре около туалета.

Альбом «Rosenzeit» вышел в свет, три песни против всякого ожидания вошли в чарты, и мы с Роем встретились через 3 дня за кулисами «Hitparade».

Я выступал с Blue System, и когда настала очередь Роя, камеры показывали только полный зал зрителей и декорации, потому что Рой забыл слова и открывал рот под фонограмму невпопад. И всё же люди были в ужасе: он выглядел располневшим, был толстоват и лицо его лоснилось, когда он, вспотевший, карабкался от строчки к строчке.

Я предупредил его: «Рой, если ты и дальше будешь вести такой образ жизни, тебе скоро конец», но он ответил: «Нет–нет, Дитер, я теперь всё понимаю. Мне зверски везёт, я жму на газ, так будет продолжаться ещё два–три года. К моему пятидесятилетию я, конечно же, накоплю 2–3 миллиона и смогу уйти на покой».

Как и большинство музыкантов, в свои лучшие времена он не счёл нужным отложить немного денег на чёрный день, и теперь, так сказать, работал для пенсии. С его ролью в телефильме «Woerthersee», как он говорил, всё шло прекрасно, он, по его словам, здорово зарабатывал, пел на многих концертах, вообще, был счастлив, что у него есть новый альбом.

«Слушай, Дитер, — говорил он мне — это второе начало моей карьеры». Он был упоён.

Я узнал о смерти Роя утром 10 октября 1991 года, когда давал интервью одной из баварских радиостанций. Об этом сообщили в утренних новостях в 9 часов утра:

«Сегодня ночью в Гельденштайне, в Верхней Баварии, в рыбацком домике умер певец Герхард Гёллерих, больше известный как Рой Блек…»

Я думал: «Этого не может быть!» Я был до глубины души потрясён и растерян. Его смерть была для меня как смерть Джона Леннона. Не потому, что Рой Блек был таким уж великим музыкантом, но ведь Джон Леннон никогда не рассказывал на моей кухне о своей жизни.

Перед смертью Роя было продано 80 000 пластинок его последнего альбома «Rosenzeit», а потом пластинка ракетой взмыла на вершины чартов, доход составил около миллиона. Как издевается судьба: таким популярным, как перед смертью, Рой не был практически никогда в жизни.

Я без него получал в Гамбурге 23 мая 1998 года платиновую пластинку. Там, где он теперь, Рою всё равно некуда её повесить. Признаюсь честно, я охотно отказался бы от этой пластинки, если бы мог за это и дальше беседовать с Роем.

Петер Александр или Самба — это не Босса — Нова

В 1991 году я удостоился чести работать вместе с Петером Александром. И если я очень старательно покопаюсь в памяти, то не смогу вспомнить никого, кто приходил бы ко мне в студию так здорово подготовленным, как он. Тогда ему было 65 лет, ростом метр девяносто, с осанкой гвардейского офицера.

Любую песню, как слова, так и ноты, он знал наизусть. Я уверен, он смог бы спеть и во сне и задом наперёд. Акробат, профи, мастер, точнейший механизм, создавший 120 пластинок. И мне тоже пришлось кое–чему поучиться у него:

«Спой ещё разок вот эту самбу!» — сказал я ему.

«Знаешь, Дитер — сразу послышалось в ответ — это не самба, это босса–нова.» Вот это истинный музыкант, подумал я. Он, конечно же, был абсолютно прав. Темп в самбе намного быстрее, да и такт попроще, тогда как ритм боссы–новы слегка сдвинут, можно сказать, покосился. Петер, как чистокровный певец, конечно, сразу же это понял.

Он удивил меня вторично, когда сел за фортепиано и принялся играть нечто напоминающее джаз — мне оставалось только ушами хлопать. Человек из рода Луи Армстронга и Эллы Фитцджеральд.

Но у Петера был третий туз в рукаве — жена Хильда. Тоже отпраздновавшая шестидесятую весну.

Хильда, я думаю, завтракала пищевыми концентратами — я никогда в жизни не видел столь подвижного существа. Она заходила в студию, говорила: «Привет, Дитер!», усаживалась на диван, так высоко закинув ноги, что ты боялся увидеть больше, чем положено. Она была весела и раскована, носилась повсюду, предлагала, побуждая Петера спеть песню ещё раз: «Давай, ты можешь ещё лучше!», а Петер говорил: «Ясное дело, спою, ниточка моя, раз ты так считаешь!» и послушно начинал с начала.

Иногда Петеру приходилось спеть 12 дублей, чтобы ей понравилось. Даже если я считал запись удавшейся с первого раза. Она была из тех женщин, которые сами заправляют всеми делами, она раздавала указания, что нужно делать в студии. Но всё, что она говорила, было конструктивным и осмысленным. Она не говорила чепухи, она знала, что такое совершенство, замечательная женщина. И хотя Петер в глубине души охотнее всего отправился бы на рыбалку и посидел в тишине и покое, он всё время повторял: «Я не хочу больше в турне, я не хочу больше записывать пластинки, оставьте меня все в покое, у нас уже достаточно денег!», но она дружески и в то же время настойчиво подталкивала его вперёд.

Мы за 3 дня записали 16 песен для его альбома «Verliebte Jahre». А его песня «Auf die Liebe kommt es an» даже пять недель продержалась в чартах — в это время Salt'N'Pepa со своей «Let's Talk About Sex» занимал первое место, а Петер держался на 57.

Бесконечно жаль, что такому человеку, как Петер Александр, который действительно умеет петь, который ведёт концерты, который снимает фильмы (в своё время он участвовал в создании 70 % всех телепередач), сегодня оказывают так мало уважения и признания.

Петер, я навечно твой поклонник!

Твой Дитер.

Аль Мартино или он никогда не помешает домохозяйке гладить

Разговоры с моим товарищем Энди из BMG всегда проходили по одному образцу: десять минут он рассказывал мне, какой я крутой парень. А потом объяснял, чего ему, собственно, от меня надо.

Как–то раз в 1993, он лицемерно спросил меня: «Скажи, ты не знаешь такого певца, Аль Мартино?»

Я почуял, что дело нечисто, и осторожно спросил: «Гм, ну да, что мне сказать? Он ещё жив?»

Но Энди не дал сбить себя с толку: «Мы собираемся снова вернуть его на сцену а-ля Энгельберт. Как тебе идея написать 14 новых песен? И, кроме того, мы хотели бы сделать ремейки его старых хитов».

Нужно сказать, что я со своей группой обожал исполнять песни Аль Мартино, особенно «Voooolare, ohohoho» и «Blue Spanish Eyes». Но с той поры прошло сто тысяч лет, и я не имел никакого желания вытаскивать маленьких милых старичков из их кресел–качалок. Мартино готовился отпраздновать своё семидесятилетие.

«Нет» — сказал я Энди — «это не пойдёт». Это превосходило возможности моего воображения. Я хотел писать новую музыку с новыми людьми, а компания постоянно навязывала мне каких–то ветхих бронтозавров. Я ничего не имею против этих музыкантов, просто мне это не доставляло удовольствия — выслушивать все эти биографии и утешать, всё это меня самого тянуло на дно.

Но Энди не был бы Энди, если бы у него под рукой не было хитростей на все случаи жизни: «Смотри — сказал он мне — мы поступим так: просто слетаем первым классом в Лос — Анджелес, поселимся в «Беверли Хиллс», а ты обо всём хорошенько подумаешь на месте». Так он меня уговорил.

Из аэропорта Лос — Анджелеса нас забрали на белом лимузине, лучшие дни которого были уже позади. Шофёр открыл дверцу, и мужчина в годах протянул нам руку и указал на сиденья напротив.

Я знал, что Аль Мартино не знает немецкого языка, потому откровенно сказал Энди: «Чуешь, здесь стоит такой затхлый запах», причём я понятия не имел, исходила ли вонь от Аль Мартино или от машины.

Мы пили воду, и во время всей поездки я непрестанно твердил: «Слушай, Энди, я не смогу это сделать, дай же людям спокойно умереть, я никогда этого не сделаю…»

Чтобы не произошло недоразумения, поясню: я безмерно уважаю стариков, испытываю глубокое почтение к их сединам и к прожитой жизни, и никому не хочу причинить боль, но иногда я себя спрашиваю, вправду ли это так для них хорошо, когда кто–нибудь тянет их на сцену. Всё имеет свои границы, это касается также и ответственности, которую можно нести перед другими. Когда четырнадцатилетняя Милана Фернандес моими стараниями оказывается на сцене, я несу перед ней ответственность, как старший перед младшей. И как младший перед старшим, я тоже несу какие–то обязательства. Вот я теперь и напирал на Энди: «Давай оставим это». Но Энди всегда отвечал только: «Ну, подожди ещё, подожди ещё».

На вилле Мартино везде стояли фарфоровые собаки и вазы с искусственными цветами. Его жена Джуди была невероятно мила, она показала нам весь дом. А потом Мартино гордо провёл нас к стене, увешанной фотографиями: вот он с Элвисом, он с Мерилин, он и Марлон Брандо, в чьём фильме «Крёстный отец» Аль снимался. Вот смотришь на всё это и думаешь: «Гм, да это и впрямь живая легенда».

Хотя, как там сказал Элвис? «One for the money, two for the show». При этом мне не казалось, что Аль хочет снова выступать для развлечения, скорее уж для пополнения кошелька.

Он пригласил нас в итальянский ресторан и изображал богача, что получалось довольно неплохо. А я всё не мог решить, что будет для него лучше. Если я ему скажу сейчас: «Не, я не стану этим заниматься», я, может быть, обижу его, но зато смогу защитить от себя самого. Но я дал Энди уболтать меня.

Мы договорились о дне, когда встретимся у него дома, чтобы обсудить песни. Мартино не хотел, чтобы я принёс демо–кассеты, как это обычно делается. Вместо этого он предпочёл фортепианные партитуры. И, кроме того, он вызвал своего собственного пианиста. А от меня требовалось пропеть все тексты. Но сперва мне пришлось вправить мозги этому дураку–пианисту. Думаю, Аль выкопал его в каком–нибудь кафе, где тот выступал. Как играть музыку — это вопрос интерпретации, а этот тип начинал так, будто исполнял классику. И я сказал: «Эй, мистер, это должно звучать более попсово, Вы же не на хит–параде в доме престарелых».

Потом Боленский встал посреди виллы Мартинхена в Голливуде, в окружении дочери хозяина, адвокатов, парочки служащих из звукозаписывающей фирмы и во всю глотку спел подряд 20 песен — частный трёхчасовой концерт. После каждой песни Аль кивал головой, ему всё безумно нравилось.

Аль прибыл из Лос — Анджелеса в Аймсбюттель в Гамбург, чтобы записать пластинку в студии 33. И, как и всем другим звёздам до него — Бонни Тайлер, Крису Норману, Энгельберту, Эроллу Брауну — Алю пришлось пройти мимо вонючих мусорных контейнеров на заднем дворе лавчонки.

Было очень приятно работать с ним, потому что у всех этих седых богатырей есть одно общее качество: они подготовлены на «пять», так, будто от этой подготовки зависит их жизнь. Это старая школа, ученики которой приходят в студию с выученными наизусть текстами, что тоже хорошо, потому что тогда легче интерпретировать. И ещё: старая гвардия намного сильнее благодарит за каждую новую записанную песню. Не «Ах и ох и большое спасибо», как говорят какие–нибудь сопляки типа Touche из Дельменхорста, которые думают, что они одни и могут придумывать музыку.

После трёх дней интенсивного пения альбом Аля «The Voice To Your Heart» был готов и Мартино мог возвращаться в Лос — Анджелес. Через три месяца в Германии состоялись пять больших выступлений по телевидению. Премьера началась с песни «Spanish Ballerina», прозвучавшей в передаче Дитера Томаса Хека «Musik liegt in der Luft» («Музыка парит в воздухе»).

Визажистке понадобилось несколько часов гримировать Аля, чтобы его можно было показать перед камерами. Его проблема состояла в том, что он выглядел ровнёхонько на свои годы. Вообще в этом нет ничего страшного, но для музыканта это смертный приговор, как, например, случилось с Шер. Родители подтвердили мои худшие опасения. Сразу после передачи они позвонили и спросили: «Слушай, Дитер, это и впрямь была такая хорошая идея?»

Альбом Мартино разошёлся тиражом всего–навсего 50 000 штук, и только один сингл, «Spanish Ballerina» добрался до 93 места в чартах, да и то лишь на одну неделю. Мы все были невероятно разочарованы, ведь уже раскатали губы на золото.

Я сказал Энди: «Я этим никогда больше заниматься не буду!» Но вот Аль Мартино не мог пожаловаться: за 50 000 альбомов плюс 50 000 синглов плюс 50 000 компиляций он получил чек на 100000 марок. Если прибавить к тому сотню концертов, за каждый по 30 000 марок — так он быстренько сколотил три миллиона марок.

И если я теперь, почти 10 лет спустя, включаю в автомобиле радио и щёлкаю с канала на канал, всегда найдётся, чему порадоваться: не проходит и дня, чтобы на NDR1 или на Bayern 1 не прозвучала бы какая–нибудь песня из «The Voice to Your Heart».

Как там говорится у нас, музыкантов? Такая музыка зовётся радиоиграбельной, домохозяйке она не мешает гладить бельё. И моё маленькое продюсерское сердечко посмеивается: каждый раз, когда в эфире крутится пластинка, на мой счёт падают один–два пфеннига.

16 ГЛАВА

Верона или вот над Вами и посмеются

Я снова был в студии 33, и мы с Луисом работали над 4999 альбомом Blue System. Я литрами поглощал чай. Мочевой пузырь застучал, пришлось сходить в заведение для мальчиков. За «уголком философии» у нас помещалась ещё одна крохотная студия — так сказать, для начинающих. Здесь мы испытывали молодые таланты, которые звонили в дверь бункера и спрашивали: «Это здесь можно стать певцом?»

По дороге туда я услышал пение какой–то женщины, она так жутко квакала, что я чуть ботинки не потерял. Возвращаясь назад, я всё ещё слышал этот жуткий голос.

«Скажите, кто разрешил ей петь?» — спросил я Амадеуса, одного из моих музыкантов — «Она же в тон не попадает!» Но Амадеус ответил: «Да, но она хорошо выглядит. И потом, она умеет общаться с прессой». В этот миг я впервые взглянул на фрау Фельдбуш и, как сейчас помню, подумал: уффффффф…! Тёмные волосы, карие глаза, мой любимый тип женщин. Поглядел, и хватит. Я вернулся в студию к Луису, и мы продолжили работу.

После трёх часов работы и двух литров чая мне снова понадобилось посетить маленькую комнатку. А Верона всё ещё сидела в студии и пыталась попасть в тон. Так продолжалось целый день. Каждый поход в сортир сопровождался жутким воем. «Скажи, вы там, часом, не спятили?» — спросил я Амадеуса. Они уже битых 60 часов пытались заставить даму спеть одно–единственное предложение из двух слов: «eris loco». Ну и, наконец: «Безнадёга! У неё никогда не получится!» — и они разочарованно выбросили проект.

Собственно, профессиональная карьера Вероны катилась к закату. С группой Chocolate она создала два хита — «Ritmo De La Noche» и «Everybody Salsa». Но даже безмозглому было понятно, что эти хиты она пела не сама. И для своего продюсера Алекса Кристенсена она была всего лишь дешёвой вывеской, которую он выдвинул на сцену, и которая была попрыгушкой. И уж незаменимой она точно не была.

Но так как Верона имеет склонность выдумывать свою собственную реальность, после пятисот выступлений под фонограмму она пришла к убеждению: «Этот голос на кассете — это мой! Я всё–таки умею петь!» И нельзя сказать, что Вероне чуть–чуть недоставало, чтобы запеть самой. Это то же самое, как если бы Инга Мюзель попробовала бы прыгать с шестом. Чувство ритма — ноль, способность танцевать в такт — ноль. Но причина заключалась не в том, что у Вероны не всё в порядке с моторикой, она просто не понимала, что такое такт. Если Амадеус говорил ей: «Так! Сейчас! Давай! Теперь начинай петь!», Верона отвечала: «Ага! Так–так!» и всё никак не могла так скоординировать свои действия, чтобы начать петь в положенное время. То слишком рано, то слишком поздно. То галопом мчалась вперёд, то хромала далеко позади.

Как и полагается, кроме выходов в туалет были и обеденные перерывы. Я зашёл в комнату отдыха, и кто же там сидел? Верона. На ней было ярко–красное пальто покроя сорви–меня–скорей, она посасывала сигарету. В руках у меня была кипа фоток, одна из которых должна была стать обложкой нового альбома.

«Эй, посмотри–ка на это» — заговорил я — «На которой я выгляжу, по–твоему, лучше всего?» Признаюсь, в этот момент она казалась мне просто клёвой — и это после того, как я раз тридцать слышал её кукареканье под дверью туалета.

«…Ммм, вот это фото… да… мм…» — ответила она. И наши разговоры на этот день ограничились словами «Привет» и всякими «тра–ля–ля».

Розовая тряпка

Несколько недель спустя мы вместе выступали на VIVA в Кёльне. Верона появилась в облегающих дамских шортиках из ткани, которая обычно идёт на изготовление махровых полотенец. И, кроме того, тряпочка на верхней части туловища, всё розовое. В общем, она выглядела так, как, по представлениям малышки Эрны из Вупперталь — Эльберфельда, должна выглядеть поп–звезда. Любо–дорого было глядеть, как она до начала передачи пыталась раздать зрителям карточки со своими автографами. Мы со Стефаном только глядели друг на друга и глаза закатывали.

Камеры заработали, и Верона начала рассказывать: «Мой хит..! И «Ritmo De La Noche»…! И бубубу…!» На что Стефан с энтузиазмом ответил: «Тогда спой–ка, Верона!» Верона жеманилась, как девственница перед супружеским ложем, как монахиня перед чёртом, как свинья на скотобойне. В этом с ней не смог бы тягаться и сам Стефан Рааб.

Бух–бух–бух! Я не смог устоять перед искушением и не договориться с ней о встрече. «O'кей» — сказала Верона — «съёмки закончатся в 21 час» — и после небольшой паузы продолжила — «В ноль часов тридцать минут у меня должно найтись свободное время».

Мой шофёр Гейнц Армланг подошёл ухватил меня за рукав и сказал: «Дитер, давай вернёмся в Гамбург! Ты здесь не для того, чтобы играть роль клоуна! Вот увидишь, дамочка даст о себе знать». Едва мы выехали за черту города, как зазвонил телефон. Верона. Слишком поздно, куколка!

В третий раз мы столкнулись вечером в «Traxx». Я был там с Наддель. И вдруг мимо проплыла Верона. Её полные груди вздымались вверх как две фрикадельки, эх, жаль, не было у меня вилки. На девице была самая короткая юбчонка, какую я когда–либо видел. Когда она двигалась, было видно коротенькое трико. Ни одна женщина не сумела бы одеться более возбуждающе. Увидеть такое в два часа ночи, и без того опьянев от шампанского… Признаюсь, это меня сильно раззадорило.

«Эй, привет, Верона!» — сказал я. Она остановилась и сделала вид, будто ни разу в жизни меня не видела: «А кто ты такой?»

А я подумал: давай, хотя она немного не в себе, но ты напомнишь ей, кто ты! Наддель как раз торчала у стойки в баре, собираясь угоститься парой стаканчиков Freixent. И снова, как в былые времена в Ольденбурге, вспомнилась старая система любовных координат: там, правда, стоит твоя подруга — думал я — но не пропускать же ещё один спутник! Верона была для меня как раз из разряда спутников — с ней можно неплохо повеселиться. Один раз. Пригласи–ка её на ужин, и отправляйтесь вместе в отель. На этом и расстанься с ней. Таков был мой план. «Давай встретимся как–нибудь! Где тебя найти?» Мы поболтали немного в таком духе. На рекламном листке «Chocolate» она нацарапала телефонный номер своего офиса: «Слушай, теперь я пойду. Дело в том, что я здесь не одна, со мной мой приятель, Алан. Но мы можем встретиться здесь».

Верона ушла. «Эй, вы знаете эту Фельдбуш?» — спросил я пару своих знакомых. «Да она чокнутая, эта баба. Просто помешана на карьере. Будь осторожен, она устроит перед тобой спектакль!» — и сплетни посыпались, как из рога изобилия — «Я с ней уже как–то сталкивался» — «Все с ней уже переспали» — «И воот с тем типом» — «и вон с тем тоже». Мне было понятно, что с женщиной, которая так выглядит, хочет переспать любой мужчина. Но скоро сплетники дошли до того, что уже не понять было, где правда, а где выдумка. И в принципе, я не хотел ничего больше слышать.

Бюстодержатели и «Оооооооо!»

Я позвонил по указанному номеру. Это был самый странный телефонный разговор в моей жизни. Дело в том, что на заднем плане сидел тот самый Алан и следил за ходом беседы. Верона даже не давала себе труда прикрывать трубку: «Слышишь, Алан, тут на проводе Дитер Болен. Ты можешь дать мне 20 марок на такси? Я хотела бы встретиться с ним» — а потом снова заговорила в трубку — «Алло, Дитер, ты ещё здесь?» «Слушай, Верона» — вмешался я — «без разговоров, я заеду за тобой. Скажи, где ты находишься, я приеду». «Нет–нет–нет!» — сказала она спокойнее — «Я лучше поеду на такси».

Мы встречались на Центральном вокзале Гамбурга. И тогда, и ещё пять тысяч раз. Всё это было крайне таинственно. Я подъезжал первым на своём красном Феррари, Порше, Мерседесе или на чём–то там ещё. А Верона, как правило, с большим опозданием, будто в каком–то гангстерском боевике, вылезала из такси и прыгала в мою машину. Мне хотелось выглядеть посолиднее, и перед каждой встречей я заезжал на автомойку. Даже если бы мне предстояло в тот же день выступление на «Wetten dass..?», я не смог бы выглядеть лучше, чем Верона во время встречи. Всегда — вот это да! Всегда прекрасные волосы. Всегда лифчики, поддерживающие бюст. Никаких джинсов. «Оооооооо!» — каждый раз восклицал я, глубоко взволнованный. Я не знаю, как ей это удавалось, никогда не показываться дважды передо мной в одном и том же прикиде. Потом я узнал, что на счету у неё было пусто. В это время для Вероны, собственно, наступил решающий момент, она болталась между жизнью и смертью. Её карьера «Я делаю вид, будто я певица» благополучно сдохла. Фотографировать её никто больше не хотел, и даже чтобы попасть в региональный выпуск «Бильд», ей пришлось пустить в ход тяжёлую артиллерию в образе «мокрых шортиков». Иначе ничего бы не вышло.

Я хотел поприветствовать её поцелуем в щёчку, но фрау Фельдбуш неожиданно воспротивилась. Кому другому я, может быть, сказал бы: "***" Но эта женщина мне и впрямь понравилась, и этот поступок скорее меня привлекал, чем отталкивал. Мы до пяти утра колесили по городу. Иногда до полуночи сидели в кафе «Уличные скрипачи» в Мюлентейхе, пока там не закрывали и нас не вышвыривали вон. Тогда мы ехали на автостоянку «McDonald's drive in» на Коллау–штрассе. Мы болтали часами, беседовали о мире и боге. Верона известная мастерица болтать о поверхностных и запутанных вещах. Достаточно было сказать ей: «Знаешь, сегодня на улице Х. разрыли асфальт!» — на эту тему она могла говорить пять часов. Я хотел объяснить ей, какая я ходячая сенсация. Рассказывал, какого успеха я добился, говорил о своей учёбе. О детях, о музыкальных планах на будущее, о своём первом браке. Так, одну за другой, открывал я ей все стороны моей жизни. Я называю это «синдромом Роя Блека», когда я вдруг открываю своё сердце человеку, которого толком не знаю, и рассказываю вещи, о которых мои близкие понятия не имеют.

«Слушай» — сказала как–то Верона — «Я тебя совсем не понимаю! Ты жутко долго вертишься в этой среде, ты сверхпопулярен, но до сих пор так наивно веришь первому встречному!» Бах! Соль на кровоточащую рану. Я совсем недавно пережил историю с Гарксеном Юргеном, знал, что такое обман друга, и чертовски страдал. А тут пришла какая–то Верона Фельдбуш и заявила: «Ничего удивительного, ты же веришь в любое дерьмо».

После каждой встречи с Вероной меня терзало какое–то неопределённое чувство: «Слушай, оставь эту затею! Никакого толку, ни к чему не приведёт. Только злишься почём зря». Она была похожа на марионетку с дистанционным управлением. Как будто ненастоящая. Неживая. Эти отношения были тяжелы, ничего человеческого, нормального. Хоть я и знал, что её зовут Верона, но, в принципе, на этом мои знания о ней были исчерпаны.

Я спрашивал её: «Скажи, сколько тебе лет?» — ведь любой человек заинтересовался бы, а она отвечала: «А ты как думаешь?» — и, совсем кокетливо — «А что, если мне семнадцать?» Я ответил: «Я решил бы, что это глупо. Ты была бы слишком молода для меня!» Так она дальше и твердила: «А что, если мне столько–то и столько–то лет?» В конце концов, я взорвался: «Да чёрт побери, назови же свой возраст!» На это последовало два ответа, среди которых я мог выбрать: 22 или 32.

Когда я предложил: «Давай встретимся в восемь», в ответ послышалось: «Мне жаль, но я не понимаю, когда какое время показывают часы». На что я возразил: «Купи себе электронные, какие проблемы! На таких часах вместо стрелок цифры. Если видишь цифру восемь, знай — на часах ровно восемь».

Она занималась лишь тем, что пыталась привлечь внимание к собственной персоне. Если я говорил: «Поезжай налево!», она спрашивала: «Как теперь? Налево?» В довершение всего она не могла выговорить моё имя. Я: «Ну, назови меня разок по имени!» — а она: «Не получается!» Мы поупражнялись, и, наконец, через шесть месяцев, она выговорила: «Дитер, Дитер, Дитер!» — как ребёнок, выучивший первое в своей жизни слово. Постоянный хаос. Я всё время находился на грани нервного срыва.

Так длилось месяца два: болтовня, езда на машине. Никаких ласк. Никакого секса. Хотя Верона и знала, что у меня уже есть подруга, но разговоры о Наддель ничуть не занимали её. Я думаю, она ощущала себя на голову выше Нади. Верона совершенно ясно дала мне понять, какие условия она поставит, если мне взбредёт в голову жить с ней. Во–первых, мне предписывалось заранее завершить «это с Наддель». Я со своей стороны поинтересовался: «Слушай, а как быть тогда с твоим любовником Аланом?» — «Это всего лишь дружба» — объясняла мне она — «платоническая. У нас общий офис. Он абсолютно всё понимает, он совсем не против наших с тобой встреч». Потом я бы не удивился, окажись, что оба они только ждали подходящего идиота, который оплатил бы их долги за аренду офиса. Я и сам себя спрашивал, зачем нужен офис певице, которая больше не пользовалась успехом. Думаю, Верона просто жила в своём внутреннем мире, который не имел ничего общего с реальностью.

«Когда мы сможем поехать к тебе?» — интересовался я — «У тебя наверняка есть своя квартира». Верона взглянула на меня: «Да, есть». А я на это: «Да, давай тогда поедем к тебе, туда, где ты живёшь. Это же глупо, до пяти утра сидеть в машине». А она: «Нет–нет, не сегодня». И всё повторялось на стоянке такси у Центрального вокзала. И каждый раз я клялся жизнью своих детей, что больше не приеду.

Ваза с буквы «W»

Мы с Наддель были вместе уже 7 лет. Проклятье! В самом начале таких отношений хочется просто быть вместе и прижиматься друг к другу, но со временем объятий становится недостаточно и хочется поговорить. Наддель не относилась к людям, с которыми можно было бы от души поговорить. «Я купила тебе булочек с кунжутом» или «Чаки сегодня так забавно рычал» — что–то подобное можно было услышать от неё. «Слушай, Наддель, почему бы тебе не пойти в школу, не продолжить обучение!» — эту фразу я произнёс не менее тысячи раз. Но Наддель писала слово «Ваза» с буквы «W», а «дьявольский» как «дьябольский», потому что думала, будто оно происходит от слова «Болен». За всё то время, что мы жили на вилле Розенгартен, она даже не потрудилась передвинуть стол справа налево. Ей, казалось, было всё равно, как и где жить. Шампанское у неё всегда в холодильнике, шмотки в шкафу и вечером прогулка. Никаких подушек на диване или филе по–веллингтонски в печи.

Мы скучали вместе. Наши отношения не продвигались ни вперёд, ни назад. Моя бабушка прежде посмеивалась: «Если тебе слишком хорошо, мой мальчик, ты начинаешь с жиру беситься и постоянно делаешь глупости!» Это верно.

Была ещё одна причина, почему мне захотелось перемен: этот год был самым скверным за всю мою карьеру. Я выпустил N-ный альбом Blue System. Он расходился плохо. Предыдущие альбомы приносили золото, но теперь иллюзии развеивались. Мне не удавалось продать, как раньше, 400 000 пластинок, только 150 000.

У меня наступил кризис, как физический, так и духовный. Если когда–то и наступал у меня переломный кризис в жизни, то именно тогда. И эта глупая болтовня: «Тебе не кажется, что твои дела идут в гору?» Я слышу такое уже лет сто, но тогда дурацкие слова задевали меня. Я боялся, что меня отправят в отставку. Томас Штейн, шеф BMG в Европе, пришёл как–то раз ко мне, когда мне было 33 года, и слава Modern Talking гремела по миру. «Ты вообще–то имеешь представление о том, сколько тебе лет?» — спросил он меня. Я: «Да, мне тридцать три года». А он: «Да, дорогой Дитер, тридцать три. Знаешь, если мы заключим с тобой пятигодичный контракт, по истечении срока договора тебе будет уже тридцать восемь. Для детворы ты будешь старым хрычом».

Это был страх оказаться не у дел в сорок один или сорок два года. В мире музыки или ты плывёшь на гребне волны, заваленный деньгами, все хотят работать с тобой. Или никто видеть тебя не хочет, нет никакого успеха, любое дело валится из рук. Что же тебе делать, Болен? Не таксистом же работать! Я убегал в сад около виллы Розенгартен и взаправду разговаривал с деревьями: «А вы как думаете, ребята?»

«Радуйся, старина!» — говорил мне Энди — «У тебя ведь так много увлечений — займись чем–нибудь!» Но мне совсем не хотелось полгода торчать на Майорке, потом топать на Майами, после чего любоваться рыбками на Мальдивах. Мне хватило бы двух недель, чтобы поглядеть на рыб. Четырёх недель ничегонеделанья на Майорке летом хватало за глаза и за уши. Но всё остальное время я хотел работать, я хотел быть в стрессе. Я боялся пропустить хорошую перспективу.

Собственно, в такой ситуации мне нужна была помощь, но Наддель была не той партнёршей, которая способна помочь, которая скажет нужные слова. А тут мне перебежала дорогу Верона Фельдбуш и сказала как раз то, что я хотел услышать. «Ах, да у тебя достаточно капусты! Не работай ты больше так много!» — говорила она. Или: «Все эти люди из BMG обманывают тебя. Слушай! Наши с тобой отношения будут совсем иными! Мы уедем в Бразилию. Уедем отсюда навсегда. А что, если нам построить свиноферму! Или купить гасиенду в Мексике. Да, так мы и сделаем!»

Конечно, всё это было бредом. Но в моей голове сразу же появились новые видения, новые цели. Верона была той женщиной, которая сама себя преподнесла мне на блюдечке с золотой каёмочкой. Я откусил от неё, как от яблока, и в тот же момент забыл обо всём на свете. «О, да, правильно! Я и впрямь могу так сделать!» — начал думать я — «Ясное дело, у меня ведь полно денег!» Я влюблялся всё сильнее, и мне становилось всё равно, хороши мои дела в музыке или нет. Как ребёнок, у которого отнимают плюшевого мишку, пытался я найти новую игрушку.

Везде прыщи

Если кто–нибудь сказал бы мне заранее, что я буду полгода подряд целомудренно сидеть в машине рядом с клёвой тёткой, я бы назвал его сумасшедшим. Наши посиделки в Феррари, Порше, Мерседесе помимо глубокого разочарования принесли мне ужасный грипп. В разгар зимы мы просидели как–то всю ночь у «Elysee» и отморозили себе задницы. Стёкла покрылись льдом, так что мы даже наружу поглядеть не могли. «Слушай, Верона» — сказал наконец я около двенадцати часов пополудни — «Почему бы нам не пойти в тот отель? Снимем комнату, выпьем чего–нибудь и продолжим разговор!» Но она долго жеманничала, прежде чем согласиться. «Ах, нет, ах, правда, ах, Дитер! Там меня могут увидеть. А я должна думать о своей репутации певицы!» В это время она была не более знаменита, чем торговка мясом из «Эдеки». «О'кей," — согласилась она — «но мы только зайдём в вестибюль! По быстрому выпьем кофе». Не успели кусочки рафинада раствориться в чашках, как мы поцапались.

Чтобы быть до конца честным, скажу, что ссорились мы постоянно. При каждой встрече около тридцати пяти раз. И мы расставались, хотя и не были вместе. Мы мирились, хотя это не продвигало наши отношения ни на шаг. Она кричала: «Выпусти меня сейчас же! Я хочу на вокзал!» Если я её туда отвозил, она отказывалась: «Нет–нет, поехали назад, я остаюсь!» Это была игра, в которой я был марионеткой.

И теперь в вестибюле «Elysee» началась старая игра: она выбежала, я следом. А за мной нёсся официант: «Эй, вы должны заплатить!» — он думал, будто я хочу улизнуть, не заплатив. В такой ситуации и стена бы разозлилась. «Да не хочу я убегать от вас из–за двух чашек кофе. Просто мне нужно догнать ту женщину, что только что выбежала!» — говорил я рассеянно.

Дома я рассказывал Наде: «Знаешь, я тут с кем–то познакомился. Её зовут Верона. Но у нас с ней ничего не было!» — что в тот момент было чистой правдой. Ноль целых ноль–ноль сотых, только начало чего–то, похожего на чувство. Я даже ставил Наддель в известность: «Слушай, я встречусь снова с этой Вероной, мы только сходим поужинать вместе. Ничего такого не будет, поверь мне, я её даже не поцелую!»

Конечно, Наддель отовсюду названивали ябеды, чтобы поведать обо мне и о Вероне: какими дикими вещами мы будто бы занимаемся и тому подобное! Выдумки, которые она мне сразу же рассказывала. Но она не говорила ничего типа: «Нет, не смей больше встречаться с ней, Дитер!» Наддель была очень терпелива, а может быть, ей было наплевать.

После шести месяцев, проведённых в машине, моё тело возмутилось. С меня было довольно. Это был бунт иммунной системы. Я весь покрылся прыщами, мне казалось, будто я умираю. После наших разговоров в машине я ехал домой — иногда было уже 7 часов утра — часа два лежал в постели, и в десять уже был в студии Луиса. А вечером то же самое: авто, ссориться, мириться. Но прекратить я не мог, я до потери рассудка влюбился в Верону. Я замечал, что теряю контроль над собой. Она довела меня до того, что я стал делать вещи, которых не делал никогда раньше. Иногда мне казалось: Дитер, это погубит тебя.

Опечатано!

«Знаешь, у меня был судебный исполнитель» — этой новостью Верона ошарашила меня при следующей встрече — «он опечатал всю мебель. Мне срочно нужно 30 000 марок! Если ты мне их не дашь, я попаду в тюрьму». Я растерялся: «Почему у тебя нет денег?» У Вероны уже был готов ответ: «Ну, Дитер, мы так часто встречаемся» — объясняла мне она — «у меня, так сказать, нет времени, чтобы зарабатывать деньги. А раз уж я не зарабатываю деньги, мне нечем оплачивать счета. Мне следовало бы пойти работать, но тогда у меня не будет времени для тебя! И, кроме того, мне придётся скрываться. Иначе я не смогу больше видеться с тобой». Я дал ей только 10000 марок.

Мы встречались 8 месяцев, но наши отношения не шли дальше тисканья в машине. По моим понятиям это ничтожно мало. Мы стояли около «Mc Donald's Drive–in», когда я вдруг спросил: я «Как думаешь, может нам пожениться?» Она: " Почему нет? Хорошая идея!» На это я заметил: «Я знаю отличного нотариуса, он поможет нам заключить брачный договор. Должен тебе сказать, договор я заключал с первой женой, и так буду поступать впредь». Лучше бы я этого не говорил. Верона разъярилась так, что ещё немного, и она потеряла бы человеческий облик: «Да, но когда женишься, то речь идёт о чувствах! А чувства и договоры несовместимы». Муж несёт ответственность за свою жену, причём в финансовом отношении тоже, это мне следовало бы уяснить и всё в таком духе.

Заключать брачный контракт или нет — на эту тему мы немало спорили, так что я оказался на распутье: послать старую перечницу ко всем чертям или попытаться найти какой–нибудь компромисс? Мы решили отправиться вместе в отпуск, ибо никогда ещё не ночевали в одной комнате, и по окончании отпуска я должен был решить, женимся мы или нет. Эту идею подал мозг Вероны.

Мятые Дайастусы

Она сказала мне, где живёт, впервые у меня был её адрес. Она жила на какой–то грязной улочке в районе Эймсбюттеля. Мы улетали рано утром, и я боялся, что я закажу всё — самолёты, путешествие, отель — а потом вынужден буду отправиться в одиночестве. До того мне лишь раз пришлось стать свидетелем того, как Верона прибыла почти вовремя. Полчаса плюс или минус не в счёт. «Я знаю, что ты так и эдак не успеешь вовремя» — говорил я ей, как маленькой девочке — «Ничего не выйдет, я уверен на 1000 %. Уж лучше я заеду за тобой вечером, и мы переночуем в каком–нибудь отеле. А завтра отправимся прямиком в аэропорт». Мы должны были отправляться в Акапулько.

Как мы и договаривались, я позвонил из машины, прежде чем подъехать к её дому: «Слушай, я иду, живо открывай дверь! Я поднимусь к тебе и помогу дотащить чемоданы». Она на это сказала: «Да, хорошо!» По пути к грязной улочке, на которой жила Верона, мне пришлось проехать по куда более мерзким переулкам: О–го–го! — думалось мне — куда это я попал? Да уж, нечасто ездишь по таким местам.

Ровно в восемь я оказался перед дверью её подъезда и позвонил. Я подождал — пять минут девятого. Восемь пятнадцать. Я вновь набрал её номер: «Послушай, Верона, что на этот раз?» Она: «Да–да, я сейчас спущусь». Я не мог понять, в чём проблема: «Да ты просто нажми на кнопку домофона!» А она: «Да, у меня здесь чемоданы, здесь мои чемоданы, мои чемоданы, мои чемоданы — никак не могу привести всё это в порядок " Я заметил, что и сам начинаю нервничать: «Чёрт побери, я помогу тебе, только открой дверь, я войду, возьму все твои чемоданы и отнесу их вниз». Она: «Да, сейчас открою».

Полдевятого, без четверти девять, девять — я уже не просто нервничал, мне начало казаться. Что она меня за идиота держит. Взбешённый, я вновь позвонил: «Скажи, Верона, что за шутки ты откалываешь? Я стою тут со своей машиной дурак–дураком. Если ты не хочешь, чтобы я носил твои чемоданы, тогда бери и неси их сама». А она: «Если ты будешь и дальше давить на меня, тогда тогда " — вот и весь ответ. Она зашлась в рыданиях, и я попытался её успокоить: «Ну–ну, ничего страшного, ну нажми на кнопку, открой дверь!» Но нет, ничего нельзя было поделать. «Я совсем растерялась» — плакала она — «не знаю, что мне делать!»

Это продолжалось — едва ли кто–нибудь поверит — до часу ночи. Позднее, я уверился, что она сидела там наверху со своим Аланом: «О, нет, пусть глупый Дитер позвонит ещё разок, мне вовсе не хочется ехать с ним». И, верно, раздумывала, нет ли какой другой возможности подобраться к моим деньгам, кроме как отправившись со мной в путешествие. Потому что, в конце концов, ей и впрямь пришлось бы выйти за меня. Загранпаспорт, деньги и два обручальных кольца уже лежали на заднем сидении моего серебристого SL-Мерседеса и смеялись надо мной.

Кипя от злости, я сел за руль и стал думать, что же делать дальше. Среди всех этих мятых Гольфов и битых Дайастусов моя машина бросалась в глаза. Каждый, кто случайно топал мимо, заглядывал в окно: «Господин Болен, Вы–то здесь что делаете?» Это оказывало на меня ещё большее давление, просто сил не хватало! В распоследний раз я попробовал позвонить. Всё время было занято. Как только я набирал номер, раздавалось только «пик–пик». В конце концов, линия освободилась, Верона взяла трубку, и я закричал: «Делай, что хочешь, не желаю больше за тобой бегать, всё кончено! — И чтобы ты знала: я еду домой! И когда я доберусь до моста через Эльбу, то брошу билеты и прочий хлам в воду».

Было почти два часа ночи, когда я добрался до моста через Эльбу. Я остановился на обочине, таким отчаявшимся, таким разочарованным, таким одураченным, таким обманутым я не ощущал себя ни разу в жизни. Я сам позволил выставить меня дураком. Но и тот самый Дитер из Гёттингена, который из экономии съел старого петушка, очухался где–то в глубине моего сознания и заговорил: «Ты же не выбросишь кольца стоимостью в 25 000 марок каждое! Ты с ума сошёл или что?» И в тот же миг зазвонил телефон: «Заедь за мной!» Верона! Несколько секунд меня терзали сомнения, моя гордость встала на дыбы, но потом я, как последний идиот, понёсся назад. Я думал: «Эй, Дитер, ты победил». Напрасно думал.

«Трррр» — всё сразу завертелось. Верона нажала кнопку домофона — думаю, Алан к тому времени смотался — я смог подняться, постоял перед её забавной обитой железом дверью, смог отнести её чемоданы и бросил краткий взгляд на её квартиру. Только краткий, потому что Верона выставила чемоданы за дверь. Комната, за ней ещё одна, в обеих царил невероятный беспорядок, обставлена квартира была отвратительно и безвкусно, если такое вообще можно назвать обстановкой. Там, где у нормальных людей висит люстра, у Вероны качалась лампочка–груша. Кругом кучи хлама. На столе, в вазе с зеленоватой водой, стоял букет засохших роз, который она получила, наверное, тридцать восемь лет назад от своего воздыхателя. На цветах разросся грибок, своего рода биотоп. Я сказал: «Давай, Верона, покажи мне свою квартиру, мы ведь, наверное, поженимся». Но от неё я услышал: «Ты снова начинаешь? Так мы спорить будем или жениться?» Позднее я бы сказал о времени, проведённом с Вероной, что мы вели тогда тысячу войн друг с другом, и я потерпел тысячу поражений. И это было примерно сотое. Верона была права тогда, не желая показывать мне квартиру. Потому что образ жизни, который она вела, не для меня. Хотя, если совсем начистоту? Я был тогда так глуп, что, возможно, несмотря ни на что женился бы на ней. Я подсел на наркотик, на наркотик «Верона» и, к сожалению, обходиться без него не мог.

Акапулько и высокие ледяные вершины

Мы отправились в отель около аэропорта и провели там время до отлёта. Я был измотан, Верона выла всю ночь без остановки, я боролся с сумасшествием. Заняться любовью никому и в голову не пришло. По прибытии в Акапулько мы выяснили, что экзотические клёвые пляжи, которые мы себе представляли, были отвратительны и загажены. Мы отправились в отель «Tres Islas» — это было ближе к вечеру — мы получили бунгало с собственным бассейном, в котором плавали орхидеи, и постепенно радость жизни вернулась к нам. Верона переоделась, мы вошли в воду, цветы покачивались вокруг нас, и всё было — как бы поудачнее выразиться? — жутко романтичным. Я счёл это знаком судьбы: вы оба пережили стресс, но теперь всё снова хорошо. Мы улеглись на кровать, облачённые только в полотенца, и я решил, что Верона готова.

Как вдохновенный учёный–любитель, я уже во время ласк в автомобиле кое–что разведал. У меня зародились отчётливые подозрения, что не всё в ней было заложено от рождения. И теперь, когда она потягивалась на постели, две её грудки торчали, как высокие горные вершины.

Как правило, мужчина едва ли задумывается о том, когда и где это должно произойти впервые. Просто начинают однажды. Но в данном случае всё было иначе, я пережил настоящий стресс. 8 месяцев я ждал этого. Это не был страх отказа, это была боязнь ответа на вопрос: а что, если я разочаруюсь? Что, если ты мечтал о женщине, которой не существует? Это усмиряло меня. Верона могла быть прекраснейшей женщиной на этой планете. А если с ней в постели будет скучно, иллюзия разрушится. Эротика для меня точка вращения, суть взаимоотношений. Все мужчины, которые говорят, будто им достаточно просто говорить с предметом своей любви, попросту лгут. Я не отношусь к теоретикам мужского пола, которые два раза в месяц ищут у супруги чакру или энергетические каналы. Мне же нужно вдохновение и соучастие партнёрши.

Я с самого начала пошёл на уступки Вероне. Изображал из себя эдакого медиума. Ладно, даже если будет не так уж здорово — ничего страшного! Пока ещё существует фантазия — не всё потеряно. Но я беспокоился понапрасну. Вероне можно приписать всё плохое в этом мире, но только не то, что она дурна в постели. Она, абсолютная эгоистка, сама признаёт, что ею нельзя пренебречь. Мне не нужно было говорить: «Давай, мышонок, расслабься», она сама могла об этом позаботиться. Прошло ровно два часа, я был в восторге. Всё было ещё прекраснее, чем в моих самых смелых фантазиях, Вероне даже не требовалась помощь. Конечно, я знаю, мужчина останется в дураках, если будет верить стонам женщины в его постели. Но я был твёрдо уверен: она не может притворяться, Верона, должно быть, действительно любит тебя. Или скажем иначе: если хоть какие–нибудь отношения с Вероной могут быть искренними, то только секс, ибо, как известно, она самая бездарная актриса на свете.

Верона, вспотевшая, лежала в моих объятиях. Я был просто потрясён, просто счастлив. Мы говорили о том и об этом, и между прочим я заметил: «…у тебя такая удивительная грудь…» Нужно знать, что у фрау Фельдбуш в генах заложено: лови–меня–я-лесная–фея. Потому она и говорит столько чепухи. «Она настоящая!» — прозвучал ответ. Я не поддался: «Итак, послушай, я в этом немного разбираюсь. У другой моей подруги такие же штучки. Мы с тобой хотим пожениться, и мне кажется, будет хорошо, если мы начнём нашу совместную жизнь без лжи. Ну, признайся: они же ненастоящие». Но Верона ответила упрёком на упрёк: «Они настоящие, пойми же! Как тебе вообще такое в голову пришло? Ты смешон!» И мы снова занимались тем, что отлично умели делать вместе — ссорились. Я не мог больше сдерживаться.

Фактор — Аааа?

Я понял, что существовало две Вероны. Та, которая вечером ложилась со мной в постель, была не похожа на ту, с которой мы садились завтракать. Верона без макияжа похожа на что угодно, только не на Верону. Утром она проводила в ванной по несколько часов. Она даже загорала не так, как все нормальные люди, у неё была своя особая схема: снизу немного больше, сверху поменьше, а ещё выше она накидывала платок. «Иначе цвета моего макияжа не будут подходить, Дитер!» — объясняла мне она.

Мы и дальше спорили, как затраханные, главным образом о всякой ерунде. Например, она боялась комариных укусов, но вместо того, чтобы купить какую–нибудь одну мазь, она за мой счёт опустошала пол–аптеки. Мне это вовсе не казалось забавным. Я же не Ральф Зигель, который говорит каждой женщине, с которой знакомится: «Слушай, я куплю тебе машину, вот тебе моя кредитная карточка, пользуйся!» Я страдаю паранойей в том смысле, что мне кажется, будто все мои женщины любят меня из–за денег. Поэтому в начале я всегда притормаживаю и становлюсь ещё экономнее, чем обычно. Моя мать всегда предупреждала: «Дитер, женщины любят в тебе лучшее — твои деньги». Это была борьба за власть. Я хотел объяснить Вероне: ты не можешь швыряться моими деньгами и покупать всё, что взбредёт в голову! Только объяснять это Вероне Фельдбуш было бессмысленно. Во–первых, она мне и слова сказать не давала. Во–вторых, она относится к тому роду женщин, что, наверное, ни разу в жизни не заплатили сами даже за лак для ногтей.

Те полчаса в день, когда Верона была со мной мила, я думал: о, да, это женщина моей мечты! Тогда от неё исходили такие слова: «Ты мой герой, ты самый крутой, я хочу пятерых детей от тебя, я хочу связать с тобой свою жизнь». А потом мы цапались, и я слышал: «Я не желаю тебя больше видеть, ты самый мерзкий ублюдок, для меня ты — просто дерьмо, между нами никогда ничего не было!» В том, что касалось ссор, Верона была истинным холериком. Она не просто злилась, она становилась настоящим монстром и кричала: «Ты же не думаешь всерьёз, что тебя можно любить? Для меня ты дерьмо!» И всегда этот фактор — Аааа?: да, что ещё, что теперь? Что, собственно, было правдой во всех её рассказах?

В наши лучшие мгновения она кормила меня комплиментами. «Слушай, неужели, тебе и впрямь столько лет?» — интересовалась она. А потом отвечала: «Ты с ума сошёл? Посмотри, неужели человек в этом возрасте может так выглядеть? Посмотри, как ты играешь в теннис. Посмотри, как ты катаешься на водных лыжах, двадцатилетний так бы не смог. Ты в наилучшей форме, ты натренирован просто супер, да–да, погляди только!» Но когда мы ссорились вновь, её программа менялась на противоположную. Жизнь переворачивалась вверх тормашками, тогда Верона глядела на меня так, будто я весил 120 кило, и будто у меня была прыщавая задница. Думаю, что это была её манера обращаться с мужчинами: превозносить до небес, а когда ты решишь, что этот мир прекрасен и всё просто супер — получай целый залп эмоций.

4 дня мы занимались ничегонеделаньем, а потом полетели дальше: сперва в Канкун, где мы провели целую неделю, потом в Лас — Вегас. Мы были как Ричард Бартон и Лиз Тейлор, мы ссорились и мирились, но в моей голове всё ещё водилась эта мыслишка с женитьбой. «Слушай, Верона, нам следовало бы обсудить заранее брачный контракт…» — начал я. Моя адвокат в Германии была в курсе и готова в любую минуту приступить к исполнению своих обязанностей. Если бы я позвонил, она за ночь выслала бы по факсу набросок договора. Ни мои родители, ни кто–нибудь ещё не знали, что я задумал. Даже Наддель я всего лишь намекнул. Я сам себе казался свиньёй. У других ведь тоже есть чувства, и я знал, что причиняю ей жуткую боль. После семи лет любви я распрощался, сказав у двери: «Пока!»

По дороге я позвонил ей: «Заешь, Наддель, я, скорее всего, женюсь». Верона сидела подле меня, она настояла на том, что будет присутствовать при выяснении наших с Надей отношений. Она дала мне знак: «Скажи ей, наконец, что всё кончено, и пусть она выметается». Я начал: «Знаешь, Наддель, будет лучше, если ты поскорее найдёшь новую квартиру… Моя адвокат зайдёт, чтобы обсудить детали…» Я ждал, что она заплачет, но она была лишь хмурой и разочарованной. Я попытался объяснить ей, как далеко это может зайти. Проблема состояла в том, что я сам не знал, как далеко, не говоря уже, что я не мог признаться: вот, к трубке приклеилась Верона. Я не был уверен ни в чём. Мои чувства к Наде не умерли, я обожал её — точнее, наше с ней прошлое. А в том, что касалось Вероны, у меня не было никакой уверенности. Обычно это представляют себе как нечто клёвое: один мужчина, две женщины, но в действительности нет ничего хуже. Я собрался с мужеством: «Итак, я сейчас вместе с Вероной, между мной и тобой всё кончено… Давай постараемся расстаться, как разумные люди». И тут Наддель взбесилась по–настоящему: «Мы были вместе семь лет, и я тоже хотела выйти за тебя замуж. Я всё время этого ждала. Ты ни разу не делал мне предложение, а её ты знаешь совсем недолго! Как ты мог влюбиться так быстро? Раньше ты говорил, что тебе нужно время, но ты просто обсирал меня!» Мне было жаль Надю. Собственно, я хотел сказать: «Наддель, ты мне всё ещё очень нравишься, неужели ты не чувствуешь?» Вместо этого с моих губ слетали идиотские фразы: «Мы могли бы остаться друзьями? Приятелями?» Разговор длился полчаса, я явно выглядел аутсайдером. Только что мне было делать если я познакомился с женщиной, которая мне ужасно нравилась, которая показала мне новые перспективы и с которой я хотел начать новую жизнь?

Верона, торжествуя, как Кинг Конг, сидела рядом со мной. Я заметил, её переполняла радость от победы: «Он меня и впрямь хочет, он дал отставку другой!» А я был очень несчастен: я причинил боль единственному другу, который у меня был, единственному человеку, который ни разу меня не предал, я оскорбил его. Я чувствовал, что сделал что–то наоборот. Чувствовал себя последним подлецом.

Через полчаса я снова позвонил Наде: «Слушай, Наддель, ээ…эээ… потому что… я не мог тогда так… и я хотел тебе сказать… Знаешь, я тебя всё ещё очень люблю!.. Собственно, в моих чувствах ничего не изменилось… Просто тогда рядом сидела Верона». Я бесконечно боялся потерять Надю.

Я находился в своеобразном свадебном путешествии, вообще–то начинал новую счастливую жизнь, и постоянно раздумывал: а правильно ли я поступил? Или всё неверно? Вернуться ли мне назад к Наде? Или я всё–таки хочу быть с Вероной? Под конец я подумал: «Какая разница, это одна фигня».

Я снова позвонил Наддель, теперь уже днём. Я хотел услышать её голос, но в глубине души я надеялся, что она подскажет, что мне делать. Я боролся со словами: «Нет, Надя… Слушай, чёрт побери, я не знаю!.. Я в отчаянии! Я влюбился в Верону, но и тебя я тоже люблю… ты не можешь подождать ещё немного?» — при этом плакала не она, а я. Я просто не мог решиться. Это было самое поганое время в моей жизни.

Минимальный максимум

В Лас — Вегасе Верона требовала, чтобы мы поженились, и вот однажды я решил: сегодня, именно в этот день. Можно было сделать это прямо в отеле, нужно было только подняться в лифте на три этажа вверх. Я позвонил Энди: «Что мне делать, что мне делать? Всё идёт наперекосяк». Он коротко посоветовал: «Оставь это!» Я совершил ошибку, позвонив адвокату. Она меня успокоила: «Господин Болен! Не беспокойтесь! Даже если Вы не заключите брачный контракт! Даже если вы разведётесь через неделю! Даже тогда Ваша жена не сможет ничего сделать. Знаете, в юриспруденции это называется кратким браком!» — растолковала мне она. А потом ещё заманчивей: «Существует также возможность аннулировать брак» — «О'кей, а если по максимуму, на что мне рассчитывать?» А она ответила: «Минимум, господин Болен! Минимум! Только не заводите детей!» Вот я и рассчитывал на минимальный максимум. Какое безумие!

Мы поднялись на три этажа вверх, в маленькую комнату с искусственными цветами и плюшевыми креслами для гостей, мы, впрочем, никого не приглашали. Я пришёл прямиком из бассейна, и мои волосы были основательно растрёпаны: «Ты не хочешь хоть немного геля нанести, на кого ты похож?» — сострадательно вопрошала Верона. «Ах, всё равно!» — отвечал я. Я не хотел делать из этого официальной церемонии, по моему разумению, всё должно было быть возможно маленьким: самая малая церемония, минимум требований, минимальная программа. Туда, обратно, готово. «Вам нужна видеосъёмка?» — спросил человек, которому предстояло нас венчать. «Нет–нет, не хочу я никакого видео, вообще ничего не хочу» — ответил я. В конце концов, куда–то исчез свидетель, хотя Верона утверждала, что он всё–таки был. Стать мужем и женой стоило 88,50 долларов, работник отеля исполнял обязанности мирового судьи. Он говорил по–английски: «Laber! Laber! Laber!», а мы должны были отвечать «Yes!» Сперва я сказал «yes!», потом она сказала «yes!», вот и всё. Я никогда не забуду, как она потом посмотрела на меня, такой забавный взгляд, будто она хотела сказать: «…он действительно женился на мне!» Потом мы сделали несколько фотографий.

После нашей свадьбы, которая длилась пять минут, мы продолжили в прежнем духе. Ещё не войдя в номер, снова поссорились. Я сбежал в бассейн, Верона осталась наверху. У меня в голове начало проясняться: это была ошибка, это была ошибка, ошибка, ошибка, ошибка! Поразмысли теперь ещё раз! В конце концов, я нацепил шорты и вторично отправился наверх, чтобы аннулировать наш брак. В Лас — Вегасе это можно сделать в течение 48 часов с момента заключения брака. В коридоре мне бросилась в глаза светящаяся табличка с надписью «closed». У служащего WCH как раз был перерыв, и в этом я увидел знак судьбы: знаешь, а ведь сам Господь Бог не хочет, чтобы вы расставались.

Весь вечер я боролся с собой: «Слушай, почему бы тебе не пойти снова наверх и не отказаться, пока не поздно?» Но снова меня успокоил адвокат: всё easy, be спокоен. «Нет–нет, господин Болен» — говорила она — «не беспокойтесь теперь об этом. Вы не погибнете, если не поладите с супругой». Указания неба и адвоката, туда или сюда — я всё никак не мог успокоиться. Снова позвонил в Берлин Энди: «Знаешь, я женился, но мне страшно — я думаю, это вершина идиотизма с моей стороны!»

«Я тоже так думаю» — сказал Энди.

На следующий день зазвонил телефон: «Мальчик наш дорогой, почему ты не сказал, что женишься?» — это были мои родители, они прочитали радостную весть в газетах. Я был застигнут врасплох: «О, да, верно… Эээ… Я просто хотел рассказать вам это в спокойной обстановке, когда приеду домой». Я был уверен, эта новость была на совести Вероны. «Ты звонила кому–нибудь из прессы?» — потребовал я ответа, но она выкрутилась: «Нет», она только звонила подруге, которая, должно быть, знает кого–нибудь, кто знает кого–нибудь, кто в свою очередь знаком с каким–нибудь журналистом. В таком духе она мне объясняла. Всё это было, конечно же, противоположностью действительности. Верона знакома с Манни Мейером из «Бильда», который любил мою жену, наверное, ещё сильнее, чем я. Если успех Вероны на 10 % зависел от меня, то на совести Манни остальные 90 %. Если она ему говорила, что её пластинка — хит номер один в Тасмании, на следующий день об этом писали в газете, неважно, была ли вообще выпущена эта пластинка. Если она ему говорила, что ей предлагают выступить в тысяче различных телешоу, ей и тогда была обеспечена реклама в масс–медиа. И даже то, что она вылетела из «Peep», Манни Мейер объявил успехом. Потому–то Верона была так интересна для рекламодателей: спецы по маркетингу могут быть уверены, даже если она просто воздух испортит, все газеты напишут об этом. Для этого Манни мог бы даже изобрести ароматизированную газету.

Жратва на бензоколонке

Когда мы вернулись после медового месяца домой, Верона переехала ко мне на виллу Розенгартен. Это выглядело так: она одолжила у меня чёрный «Ягуар», смоталась несколько раз на свою квартиру в Эймсбюттель и вернулась со стопкой одежды и утюгом под мышкой. Это был переезд, который можно было бы назвать просто долгим визитом.

А потом между нами выросла другая проблема. Лозунг фрау Фельдбуш гласил: «Никогда без макияжа!» Даже когда мы шли погладить лошадей, которые стояли в саду в сотне метров от дома, она на несколько часов пропадала в ванной. Если мы собирались вечером пойти в кино, и я где–то после полудня говорил: «Запомни, начинается в восемь!», она отвечала: «Да, супер!» и вытаскивала бигуди. А когда я в полвосьмого стучал в дверь ванной, чтобы осторожно напомнить: «Верона, нам пора потихоньку выходить», из недр ванной доносилось: «Да–да! Я уже иду!» Четверть десятого — и Верона при полном параде появлялась на лестнице. Я раздражённо кричал: «Забудь об этом! Фильм уже сто лет как закончился!», но её это не выводило из равновесия: «Ничего страшного, Дитер! Я знаю на Репербане ночной кинозал, там крутят фильмы до полпервого ночи, если хочешь!» А я: «Ну да, круто, только там идёт не тот фильм, который я хотел посмотреть».

Или когда я предлагал: «Не пойти ли нам вечером куда–нибудь поужинать? Я мог бы заказать столик на полдевятого!» — и в полночь она была готова. Я был удручён. Собираться пойти куда–нибудь с Вероной — всё равно, что наступить ботинком на жевачку, не двинешься ни назад, ни вперёд. «Слышишь, ресторан уже несколько часов, как закрыт, нет необходимости идти туда» — заявлял я. А от Вероны доносилось: «Наплевать, поехали на бензоколонку. Закажем там бифштексы и какао!» когда я только познакомился с Вероной, она всегда раздобывала еду на заправке. Никаких супермаркетов она не знала. Для неё они были такой же экзотической страной, как Папуа — Новая Гвинея. Зато она всегда знала, какие продукты можно купить на «Esso» или «Shell». Вот только я любил лапшу, а не копчёную колбасу. Я ненавидел эти отходы, спрессованные пополам с жиром.

Я был измотан, страдал нарушениями сна и начал терять вес. Даже Наддель, которая ожидала, что я вернусь из свадебного путешествия загорелым, была в шоке: «Как ты выглядишь? Я думала, ты вернёшься загорелым, счастливым и отдохнувшим, а ты на десять лет постарел! Погляди на себя в зеркало: эта женщина превращает тебя в развалину!» Надя была единственным человеком, которому я мог бы рассказать, как в действительности обстоят наши с Вероной дела. Но я тогда этого ещё не понимал.

Моя мать была горько разочарована, когда я представил ей свою новую супругу: «Мама, это Верона — Верона, это мама!» Через 20 минут она отвела меня в сторонку и спросила ошеломлённо: «Что это ещё за баба? Она не принесёт тебе ничего кроме горя. Может, ты думаешь, что она станет заботиться о тебе? Думаешь, что она будет с тобой и в радости и в горе? Думаешь, что если ты вдруг заболеешь гриппом, и тебя будет рвать, эта женщина будет убирать блевотину?» Но я защищал её: «Нет, я не верю, что она будет это делать, но мне всё равно, она мне нравится!» Я сказал Вероне: «Все люди, которых я знаю, против тебя. Моя семья, мои друзья, мои деловые партнёры — все меня предостерегают». И что же ответила Верона? «Да, они просто не хотят, чтобы тебе досталась такая клёвая женщина». Этому я верил или, по крайней мере, хотел верить.

Чмок–чмок

Мой внутренний мир медленно, но верно рушился. Теперь добавился ещё и стресс, связанный с моими детьми. Иногда Верона говорила: «Они такие милые!», а потом посылала их всех оптом в задницу. Если я, к примеру, обещал Марку, Марвину и Мерелин заехать за ними в 10 часов к маме, Верона решала, что пора бы повздорить. Если я говорил: «Слушай, мне пора идти, подожди меня. Я должен съездить туда и забрать детей», она угрожала: «Когда ты вернёшься, меня здесь не будет. Я должна сейчас поговорить с тобой». Я умолял: «Давай продолжим потом. Когда я заберу детей». Заканчивалось это тем, что все трое до трёх часов дня ждали меня в саду у своего дома и плакали, потому что не могли понять, куда подевался папа, и это разбивало моё сердце.

Потом мы впятером ехали поплескаться в открытом бассейне в Хиттфельде: «Эй, вот я тебя сейчас утоплю!» И Верона была большим ребёнком, она участвовала в каждой выходке, в каждой безумной глупости. И когда все трое снова открывались ей, потому что новая папина жена казалась им такой клёвой, конечно же, незадолго до этого её вызывали люди из фотоагентства: «Слушай, Верона, ты нам нужна, мы как раз теперь устраиваем кастинг!» Она тут же бросала все дела, а Марк, Марвин и Мерилин не могли понять, почему тётя, которая была так добра к ним и играла с ними, исчезла, не попрощавшись.

Верона и её карьера! Об этом можно было бы написать целую главу. Ещё у неё была собака, Пепино, мальтезианец, который был безумно влюблён в неё, и которого она всё время тискала. Для неё он был на первом месте, превыше целого человечества, как она мне объясняла. «Разве он не мил?» — восторгалась она. Неоднократно случалось, что Пепино мешал на съёмках, и кто–то сказал: «Фрау Фельдбуш, Вы не должны впредь брать с собой собаку!» И тым–тырырым, однажды Пепино исчез, и его мисочка осиротела.

С родителями Вероны я так и не познакомился, зато постоянно слышал об этом подозрительном югославе, Алане Мидзике, её бывшем. Верона подолгу болтала с ним по телефону, что заставляло меня ревновать. «Слушай, Дитер, мы с ним знакомы уже 7 лет» — успокаивала меня Верона — «это всего лишь дружба, и к тому же он, вроде как, мой менеджер» — объясняла мне она. И ещё мне было дозволено познакомиться с Соней, её узкогрудой закадычной подружкой. Соня была полной противоположностью Вероне: блондинка с короткой стрижкой, что–то вроде рабыни Вероны. «Слушай, мы не могли бы как–нибудь пригласить её?» — спрашивала моя жена. «Ясное дело, почему бы и нет?» — говорил я.

Хотя я слышал забавные истории об обеих: об их общем магазине одежды, который одновременно был её квартирой. Об этой квартире, в которой была только спальня. Об этой спальне, в которой стояла только одна кровать. И в этой кровати они, по слухам, лежали вместе.

Из–за этого я рассматривал Соню, как инородное тело. Внешне я вёл себя мило, что давалось мне без труда, я ведь всё равно едва виделся с ней. Она весь день шлялась вместе с Вероной. Обе шли своей дорогой, вечером я лежал без сна в постели, ожидая свою жену, тогда как она сидела у Сони на краешке кровати в комнате для гостей и болтала обо всякой ерунде. «Я знаю одну такую, которая кое-с кем знакома, так тот самый видел, как они обе тискались» — рассказывал мне приятель. Это меня доконало. Ситуация обострилась однажды утром, когда Соня со своими намазанными гелем волосами сидела на новом диване, который я только что купил. Она елозила затылком по обивке, я видел только гель, только красное, только пятна, которыми покрылся диван. «Слушай, убирайся отсюда со своими жирными волосам!» — заревел я на неё. Соня снова уехала.

Кунжут и мак

У Вероны было полно разных встреч вне дома: «Итак, у меня сегодня эта встреча, а потом ещё эта, но мы можем встретиться в 22 часа там–то и там–то!» — говорила она, отправляясь в поездку. Собственно, брак я представлял себе совсем не так. Я говорил ей: «Слушай, поехали вместе в Хиттфельд, я покажу тебе супермаркет, там продаётся крабовый салат, который я очень люблю, и рыбный салат. А булочки я беру с кунжутом и с маком. Но кунжут и мак только по субботам и воскресеньям. По будням я люблю мюсли и фризский чай, а к ним свежевыжатый апельсиновый сок. И, кроме того, я люблю «Профессорино», он стоит в холодильнике рядом с йогуртами». Я думал, мне нужно только слегка подтолкнуть её, я хотел, чтобы она за мной поухаживала, чтобы позаботилась обо мне — а какой мужчина этого не хочет? У меня в кухне стоял огромный холодильник, в котором со времён Наддель царило одиночество: один помидор, или просто вода, и десять бутылок шампанского, долгие годы я страдал от этого. Мне представлялся холодильник, который можно открыть и причмокнуть: «Ммм…» и «Ох!», из которого на меня вываливалась бы гора вкуснятины. Но это была мечта, а в действительности от нас с Вероной только искры летели, как от двух кремней. Я был для Вероны своего рода Барри Герёльхеймером, который по средам, голодный, выползал из своей пещеры и смотрел, что Сельма для него приготовила: «Верона, у меня урчит в животе, я хочу чего–нибудь поесть!» — кричал я Вероне, но она нагло возражала: «Если тебе надо поесть — поезжай в Хиттфельд к итальянцам, там уж ты еду раздобудешь!»

Что касается прогноза этих отношений, мне, собственно, с самого начала надо было бы носить на рукаве жёлтую повязку в чёрный горошек. Верона, как было по её произвольной программе в постели, была диаметральной противоположностью всем моим представлениям о ней. Хотите — верьте, хотите — нет, но все мои подруги до сих пор меня любят, а с такими бабами, как Верона, я до того знаком не был. Она похожа на «чёрную вдову», которая после спаривания пожирает самца. Но я был слеп, да и адвокат уверяла меня, что ничего страшного не случится.

С самого начала капуста и то, как её тратить, стала взрывоопасной темой, грохот взрывов не умолкал не на минуту: «Я же всё–таки твоя жена» — упорствовала Верона — «и вполне нормально, что я могу пользоваться твоей золотой карточкой и доверенностью на пользование твоим счётом. Должна же я на что–то жить, неужто мне каждый день просить тебя об одной марке, чтобы я могла попить кофе?» Верона, как всегда, преувеличивала. Да вот только на моём счету лежало слишком много денег, и я никому на этой планете не дал бы доверенности, уж конечно не Вероне Фельдбуш, которой совсем не доверял. Мне хотелось быть бережливым, так что я сказал: «Когда тебе понадобятся деньги — спроси меня, я дам тебе на домашнее хозяйство». Верона впала в бешенство: «А одеваться мне прикажешь в мешки для мусора?» Ей нужно было как минимум 6 000 в месяц, она хотела машину, хотела это, то и вот это. Я сказал: «Но Верона, смотри, перед дверьми стоит пять машин, металлик, красная, белая и две чёрных, можешь ездить на любой, золотце. Вот, пожалуйста, здесь висят ключи, бери какую хочешь.» А Верона, как малое дитя, возражала: «Нет, я хочу свою собственную машину». Верона не была бы Вероной, если бы не отыскала лазейку, где можно прошмыгнуть: пришёл я однажды домой и увидел на столе золотую кредитную карточку Гамбургской Сберегательной Кассы, выписанную на имя Вероны Болен. Ясненько, если ты жена Болена, то всюду сможешь получить кредит, возможно, даже безлимитный.

Вальди Калашник

Если Верона не была занята макияжем и не пропадала на кастинге, она применяла всю свою энергию для того, чтобы убрать из моей жизни Наддель и другие пережитки прошлого. При этом она злилась так, как только может злиться женщина. В своём излюбленном стиле маленькой девочки она подкапывалась к Вальди, моему садовнику, настоящее его имя Вальдемар Калашник, он поляк по национальности, с густыми висячими усами как у Леха Валесы. Подкапывалась, пока у бедного мужика слюнки не потекли. В конце концов, он доверчиво рассказал ей, что у него было кое–что с Наддель. Я помню, как будто это случилось сегодня: я был внизу в подвале, где вынужденно храню свою коллекцию из тысячи самых отвратительных пиджаков и спортивных костюмов в мире, как вдруг передо мной предстала Верона, и сочувственно усмехнулась: «Слушай, я только что поговорила с твоим садовником. И ты ещё вечно рассказываешь мне, как верна была тебе Наддель…»

Вальди был для меня тогда своего рода доверенным лицом, который всё делал и всё знал. Он отвозил Надю к парикмахеру, а меня на концерты. Я был в шоке. И сразу мне вспомнилось, как я часто приходил, а они оба стояли, закрывшись на замок, в кухне. И вдруг всплыло воспоминание о моём пребывании два года тому назад в клинике профессора Гуланда. Я лежал ночью на больничной койке и пытался пробиться к Наддель. Забавно, но я не мог дозвониться. Как и до дорогого Вальди. Один мой приятель как–то раз заметил изумлённо: «Слушай, что за странные отношения между Наддель и Вальди! По–моему, это просто смешно, какой же это садовник!» Но я, как всегда, запротестовал: «Дитер, прекращай, лучше погляди на него, на этого Вальди!»

Представить, что между ними что–то было, — нет, это превосходило возможности моего воображения. Я позвонил Наддель, и она объяснила, что они всего лишь тискались. Я взялся за Вальди, и он признался, что хотел сделать Наддель предложение. Я выставил его за дверь. Я стоял как побитый, боролся со слезами и снова и снова думал: «Я дал бы руку и в огонь положил, что Наддель меня никогда не предаст.

Леди, бреющая ноги

Однажды утром, Верона как раз была в ванной и брила ноги (через дверь слышалось «крррррр»), я разговаривал по телефону со своим нотариусом в Гамбурге. «Я недавно женился… Можем ли мы заключить контракт задним числом?» — интересовался я. «Приводите Вашу даму» — ответил он.

Я как идиот давил на Верону: «Слушай… этот контракт… я должен… давай…» Но вот чего я предположить не мог — она неожиданно согласилась.

За те 3 часа, что мы сидели у нотариуса, Верона проплакала примерно 180 минут. Едва я предложил: «Смотри, мы сделаем так: за каждый год, что мы проживём вместе, ты получишь 200 000 марок», как она принялась хныкать, что всё это ничего общего с любовью не имеет, это как оплата. И вместо этого она со своей вероновой логикой предложила: «А что, если я получу полмиллиона, всё равно, сколько времени мы проживём вместе? Потому что, если я живу вместе с тобой, ты же знаешь, это не из–за денег. А тогда я никак не смогу получить больше». «Но это же вздор, Верона!» — возразил я — «Я не могу написать, что, дескать, настоящим Верона Фельдбуш получает пятьсот тысяч марок». А она снова взвыла. Тем временем моя адвокат справилась со своим домашним заданием и выяснила, сколько стоит в Германии год, в который супруги живут порознь, и вспомнила, что мы без этого чёртова контракта жили всё равно, что не вместе. И именно в этом году я зарабатывал гигантские суммы. Я прислонился спиной к стене и произнёс: «О'кей, давай, всё равно! Я подпишу это! Она получит 500 000 марок в тот день, когда мы разведёмся. Бух! Всё!»

И с того часа нашла коса на камень. Ради приличия Верона подождала ещё денёк, пока мы не повздорили, и по телефону сообщила мне: «Запомни, я сыта по горло! Ты просто дерьмо! Я видеть тебя больше не желаю! Я подаю на развод!» Был вечер, я вернулся домой из студии, она и впрямь собирала свои вещи. Я был вне себя, мой брак рухнул, рухнуло всё, о чём я мечтал. В отчаянии я позвонил Наде: «Знаешь, Верона уехала, всё кончено, ты не могла бы зайти ко мне, я так одинок, просто не знаю, что мне делать!»

Надя пришла, и начала меня утешать: «…всё не так уж плохо, всё будет в порядке», потом мы легли на кровать, я был измучен. Я думал обо всём на свете, только не о сексе. Надя утешала меня, просто была рядом, немного приласкала меня, дала мне близости и тепла. Я лежал истерзанный и думал только: ой–ой–ой и ох–ох–ох и что же будет дальше? В конце концов, мы оба заснули в одной постели.

Треск и грохот в ногах кровати заставили нас подпрыгнуть: Верона, взбешённая, стояла посреди спальни. Ситуация более чем глупая: я в трусах, Наддель в бюстгальтере и облегающих шортиках и Верона, единственная из нас хоть во что–то одетая: «Пусть эта баба сейчас же отсюда исчезнет!» — кричала она. «Ничего не было, Верона, Наддель пришла, чтобы утешить меня," — пытался я усмирить её — «ты же сказала, что всё кончено… а у меня нет больше ни единого друга, которому я мог бы позвонить… а Наддель — мой единственный друг…» Мы наконец–то оделись и вышли втроём на кухню, точнее говоря, мы собирались пойти. Потому что по пути Вероне подвернулась под руку античная ваза, которую она ухватила и с размаху швырнула через перила. А когда ваза упала вниз, мрамор разлетелся на тысячу кусочков. Ущерб на 20 000 марок, примерно так.

В конце концов, мы всё–таки попали в кухню, где Верона наконец–то вдоволь набушевалась, набросившись на меня. Там лежала телефонная трубка, огромный агрегат размером со штангу, им она меня и стукнула не то два, не то три раза по голове. Потом ногтями, огромными, как зубья садовых грабель, вцепилась мне в лицо слева, так, что потекла кровь. Наддель стояла рядом и пыталась помочь мне, тогда Верона развернулась к ней: «А ты сейчас же уберёшься отсюда, старая сука, тебе здесь нечего делать, нам с Дитером нужно поговорить». Её голос срывался, делался пронзительней: «Вон отсюда! Вон отсюда! Иначе кое–что произойдёт!» Она схватила зажигалку и пригрозила: «Я подожгу машины! Я подожгу машины!» В панике я сказал Наде: «Слушай, Наддель, мне очень жаль. Лучше вызови такси и поезжай к себе домой. Мне нужно уладить дела с Вероной».

Я пытался успокоить Верону, говорил, будто мне жаль. Будто я рад, что она снова здесь. Что и она должна меня понять. Через 3 часа она уехала к себе домой, а я остался наедине с самим собой. Через день я фотографировался для журнала «Pop Rocky». «Эй, Дитер, что с твоей щекой, она совсем разодрана!» — удивился какой–то дурак по имени Опитц из редакции журнала. «О, да… мм… дело было так..!» — я что–то солгал, а потом фотографировался в профиль справа.

В отчаянии я позвонил из машины по мобильному Вероне: «Слушай, я сейчас еду на скорости 200 км/ч к мосту через Эльбу, чтобы вместе с машиной рухнуть за ограждение в воду!» Но это известие оставило её равнодушной: «Езжай, если хочешь!»

Я безумно грустил, плакал, такой чёрствости я не ожидал. Она была так жестка, так холодна. Она могла включать и выключать свои чувства. Такого я не испытывал никогда в жизни. Любая другая женщина взяла бы несчастного за руку и сказала: «Пойдём, я очень сожалею», но Верона была тверда, как камень.

На следующий день я позвонил ей вновь. На этот раз на проводе была другая фрау Фельдбуш, милая, любящая. Слова, которые слетали с её уст, были густыми и сладкими, как карамельный пудинг: «Давай попытаемся ещё раз, Дитер… У нас должно всё получиться, мой дорогой!» Теперь–то я знаю, Верона страдает нарушениями в поведении, она шизофреничка, своего рода франкенштейновская помесь матушки Беймер, которая любого рада прижать к груди, и Алисы Шварцер. Никогда не знаешь, какая из этих двух личностей здоровается с тобой в дверях. Проблема в том, что в любовных отношениях сильнее тот, кто меньше чувствует, так было и с нами. Верона — это такой человек, который любит только себя. Она хитрюга: «Как ты думаешь, что будет, если я расскажу репортёрам, что ты импотент? А как тебе, если я растрезвоню в газеты, что ты лапаешь свою дочь?» Она была мастерицей угрожать, знала тысячу способов, как привести человека в отчаяние.

Горячая линия папарацци

Может, это и абсурдно, но настало время, когда мы решили попытаться в самый последний раз спасти наши отношения. Мы встречались там и тут, на бензоколонках, и удивительным образом всегда вокруг нас крутились фотографы. Только теперь я понимаю, что Верона установила «горячую линию» для папарацци, чтобы они не перетруждались, разыскивая нас. И назавтра я улыбался со страниц газеты: «Болен снова крутится вокруг Вероны». Я хотел избежать шумихи и предложил: «Давай уедем!» Позвонил в «Луфтганзу»: «Куда можно уехать подальше?» и заказал билеты на Бали, две недели в роскошном отеле с кучей всяких услуг, всё это обошлось в 20 000 марок.

В Club Med мы не успели даже выйти из ванной и завернуться в полотенца, как снова разыгрался спектакль. Я решил, что с меня довольно её болтовни, и что мне лучше вернуться домой. Все ценные вещи — деньги, документы, билеты, взятое напрокат фотооборудование за десять тысяч — я сдал на хранение в сейф отеля. Но когда я открыл ячейку — фокус–покус — все вещи словно в воздухе растворились. «Верона, где мои вещи?» — бушевал я. А Верона: «Я их закопала!» Я: «Верона, чёрт тебя побери! Это же бессмысленно, я хочу сейчас же уехать, верни моё барахло. Иначе я позову полицию!» Верона хохотала до упаду: «Иди в полицию и скажи, что твоя жена украла у тебя деньги, да вся полиция обмочится со смеху!» Мы спорили целую ночь, в конце концов, она пошла на уступки, побежала на пляж и выкопала из песка мои деньги и паспорт. «Ты совсем рехнулась, закапывать в песке? А если бы кто–нибудь нашёл?» — рычал я на неё, из–за чего мы вновь поспорили: Верона взяла сумку с фотоаппаратурой, швырнула на пол номера сперва фотоаппарат, принялась потом за камеру, Nicon со вспышкой и двадцатью объективами, которую она раза три ударила о стену, так что камерой потом можно было бы снимать из–за угла.

Но было полно ситуаций, когда я смеялся над ней. Так случилось на вечеринке «Come Together», около уличного бассейна, это нечто, похожее на сбор гостей перед званым обедом, когда все стоят в гостиной с шампанским в руке. Все болтали: «блаблабла», в самой серёдке Верона, как голливудская звезда, при парадном макияже, в вечернем платье, таком длинном, что подолом она подметала кафель на полу. Никто не обращал на неё никакого внимания, просто невероятная вещь для женщины, которая на ралли с Михаелем Шумахером едет в противоположную сторону, ведь она show–girl, а в правильном направлении и без того движется много народу. Она внезапно завизжала в мою сторону: «Дитеееееер! Держи меняяяяя!» и как была, при полном параде — с бокалом, макияжем и платьем–метлой прыгнула в бассейн.

Помогите! Помогите!

Был прекрасный день, о таком можно только мечтать, мы пошли гулять на пляж и решили поплавать. В воде крутились куры, яблоки и груши — балийцы по утрам швыряют в воду всё, что только можно для своих богов. Плывёшь себе кроллем, и прямо в руки падает половинка курицы. Разумеется, не гриль. Мы выплыли в открытое море, и я захотел показать Вероне, как ныряют с аквалангом.

«Слушай, нам нужно доплыть до рифа, здесь не видно рыбы» — объяснил я ей. Мы плыли по собачьи, пока я не поглядел в подводную маску на дно и не установил, что в этом месте жуткое течение, оно нас уносило. Верона тоже увидела это и ударилась в истерику. Я проходил курсы в Германской Ассоциации по Спасению Жизни, потому знал, что делать, если у кого–то в воде случится припадок. «Слушай» — сказал я Вероне — «держись за меня покрепче, лучше всего положи руки мне на спину, и я вытащу тебя отсюда. Без проблем». Но она лишь кричала: «Больно! Не хватай меня… отпусти… помогите!.. помогите!» Я протянул руку, попытался схватить Верону за руку, но она разрыдалась. Она не была выдающейся пловчихой, я пытался её успокоить: «Дай мне руку, увидишь, всё будет хорошо, я вытащу тебя!» Я заметил, что нас всё дальше относит от берега, и мне хотелось быть её героем. Я хотел спасти её жизнь, хотел быть крутым парнем, хотел показать, на что готов ради неё. Но Верона не дала мне такой возможности. Я лихорадочно раздумывал: а что, если она разыгрывала истерику? И как вернуть ей ясность рассудка? На курсах по спасению нас учили: «Если кто–то смертельно испуган, не говори ерунды, тресни его по роже! только так ты можешь его спасти!» Но я не мог. Верона гребла, как сумасшедшая, выла всё интенсивней, и моей единственной мыслью было: «Что ты делаешь? Что ты делаешь?» Так прошло несколько мучительных минут, в течение которых мы гребли, и течение уносило нас всё дальше.

Бог проявил милосердие к поп–продюсеру: с пляжа множество людей видело, что нас уносит. Описав петлю, к нам подошла моторная лодка, чтобы вытащить нас из воды. Я предпринял последнюю попытку: «Попробуй, несмотря ни на что, остаться в воде, Верона» — сказал я — «попробуй нормально доплыть до пляжа. Лодка плывёт около нас, и я с тобой — ты увидишь, ты можешь это сама», но Верона не слушала меня, а сразу же вскарабкалась на борт.

Я был невероятно разочарован. За Верону я готов был отдать жизнь, но ей это было не интересно. Я сделал бы для неё всё, даже если бы сам утонул. Я был уверен: я тот человек, который смог бы вытащить её, если бы она один–единственный раз в жизни доверилась мне. Это сплотило бы нас, я мог бы гордиться собой, мог бы сказать: «Верона, посмотри, ты доверилась мне, и я тебе доказал, что я на всё для тебя готов». Но все эти «бы» ни на миллиметр не продвинули меня вперёд, какой–то тип втащил её в лодку, и я, если на то пошло, для неё не существовал. Я был взбешён, несчастлив, выл: «Да пропадите вы все пропадом!» и оставался в воде. Я не хотел, чтобы меня вытаскивали, я всё ещё хотел доказать, что мы могли бы это сделать. И поплыл один к берегу.

Цалеманн и сыновья

По возвращении с Бали Верона заявила, что нашла ключ к решению нашей проблемы: «Эта вилла Розенгартен приносит нам несчастье! Я думала над этим! Ты всё время жил здесь с Наддель, я не хочу больше здесь жить. Давай снимем квартиру в городе».

Я нашёл нечто шикарное там же, в Альстере: три комнаты, 5600 марок в месяц. Нужно было снять квартиру на год, для этого к нам пришёл маклер. Ещё я купил новую маленькую студию за 100 000 марок, самолично ползал на коленях, втыкая штепселя в розетки, отвозил Верону в офис, покупал мебель, покупал шкафы — просто сам себе фирма «Цалеманн и сыновья» — и вложил во всё 200 000 марок. Кто не принимал никакого участия в переезде, так это Верона.

Мой друг Маттиас зашёл за мной, чтобы вместе пойти выпить пивка. Я всё время предупреждал его: «Знаешь, у моей жены тяжёлый характер!» Но что это? Верона, почтившая меня в тот вечер своим присутствием, отворила дверь и медовым голоском завела: «Привет, Маттиас, очень приятно с тобой познакомиться!» А он отвёл меня в сторонку: «Скажи, у тебя что, не все дома? Твоей жене не требуется особого ухода, она добра и мила!»

«Пока, Верона!» — попрощался я — «мы пойдём чего–нибудь выпьем!» И вдруг получилось так, будто обесточенную Верону зарядили от розетки: она сорвалась и начала выть на высоких тонах безо всякой причины. Я предложил: «Если ты хочешь, чтобы я сегодня вечером остался здесь, я, конечно, останусь. Ведь мы так мало видимся…» Но она быстро возразила: «Нет–нет, иди!» Но едва я подошёл к входной двери, как она вновь раскричалась, принялась хлопать дверьми и кидать шмотки. Я подбежал и снова спросил: «Верона… Слушай… мне остаться здесь?..» Но Верона закричала: «Нет!» Я спустился к Маттиасу.

Внезапно мы услышали шум. Мы заглянули наверх и увидели, как Верона разбежалась и выскочила в окно с кучей барахла. Было пол–одиннадцатого вечера, на улице у всех зажглись лампы, соседи были перепуганы шумом. Я побежал за ней так быстро, как только мог, и нашёл Верону лежащей на земле на углу: «Мама, мама, помоги мне, мама» — плакала она. Я спросил: «Верона, что случилось? Могу я тебе помочь? Что произошло? Может, поговорим?» Но она только закричала на меня: «Убирайся!» и швырнула в меня лампой и стопкой CD-дисков. Мне этого хватило: «Я этого больше не выдержу, Верона» — сказал я — «я пойду с Маттиасом пить пиво!»

Потом мы с Маттиасом сидели и пили пиво, а когда я снова пришёл домой, её уже не было. Квартира была полностью разгромлена, как обувная коробка, которую кто–то подкинул вверх и энергично потряс: стереоустановка была выворочена и брошена посреди комнаты, в студии на полу лежали растерзанные аппараты для спецэффектов, двери были вырваны из креплений, кругом горы металлолома, настоящая карта бешенства.

Через несколько дней мне удалось дозвониться на её мобильный. Верона сообщила, что она как раз в нашей квартире в Альстере, собирает вещи. Я спросил: «Мы не могли бы увидеться ещё раз?» Но она ответила: «Нет, я не буду говорить с тобой, я не хочу иметь с тобой ничего общего!» Я хотел поговорить с ней в последний раз, хотел в последний раз увидеть её, услышать из её уст то, что я давно уже знал: мы разведёмся. Я рванул вперёд на машине, чтобы, если удастся, застать Верону. Мне было на всё плевать, казалось, что речь идёт о моей жизни. Есть разум, и есть сердце, так вот, последнее билось в моей груди со скоростью 300 ударов в минуту.

У входной двери стоял мой Ягуар, на котором ездила Верона. Она сама была наверху и бешено очищала квартиру. «Скоро мой самолёт, у меня нет для тебя времени» — отчеканила она.

«Послушай, Верона» — возразил я — «разве мы не можем поговорить разумно, как двое взрослых, что это ещё за детские выходки!» Но она выдала стандартный ответ: «Нет, я не хочу иметь с тобой ничего общего, скоро мой самолёт, у меня нет времени!» В конце концов, я сказал: «Давай, я помогу тебе, отнесу твои вещи вниз». Внизу мне в глаза бросились номера моего Ягуара: вместо VB — Верона Болен — там стояло VF — Верона Фельдбуш, она просто их переделала, а так как у неё были документы на машину, она без проблем могла перерегистрировать её на своё имя. Я открыл багажник, там лежали сплошь вещи того самого Алана: факс, шмотки и ещё много моих вещей, которые она забрала с собой.

Слишком много всего за один раз, я вскипел и помчался наверх: «Ты мне говорила, что между вами ничего нет…» — орал я на неё — «Откуда тогда эти вещи? А? Ну, говори же!» Но Верона чувствовала своё превосходство: «Запомни, я подам на развод. Ты же знаешь, что написано в брачном контракте. Моя адвокат потребует оплаты, и на следующий день ты должен перевести мне деньги». Я смягчил здесь все выражения, которыми она пользовалась. Впервые она сбросила маску. Но сразу же взяла себя в руки и открыла мне, что я со своим «непристойным поведением» ещё увижу небо в алмазах.

Всё было очевидно, она вырвала у меня из–под ног почву. Я до конца надеялся на Хэппи Энд, думал, что назавтра она скажет: «Ты мужчина моей мечты!» На её письменном столе лежала связка ключей «Слушай, отдай мне хотя бы ключи, хозяин квартиры сказал, чтобы я их вернул, когда буду уезжать отсюда.» Ей в голову, наверное, взбрело: «Парень хочет забрать ключи, чтобы я не смогла получить свои вещи» Мы оба кинулись к ключам, и она и я. Она была быстрее. Она выбежала, я за ней. Остальное вы знаете из газет.

Её брат Альфред пришёл вместе с ней на виллу Розенгартен, чтобы увезти её вещи. Вещей была целая гора, три вешалки с одеждой, 25 тюбиков губной помады. «Мой брат разорвёт тебя на куски, если ты слишком быстро подойдёшь ко мне!» — пригрозила мне заранее Верона. Я так боялся, что пригласил четырёх горилл из своей фитнес–студии. Они сидели теперь на диване в гостиной. А в придачу к ним мои адвокаты, которые должны были следить за тем, чтобы ситуация не обострялась.

Альфред, как и говорилось, был огромным, подозрительным и угрюмым, но, к моему удивлению, с ним можно было нормально поговорить. Иногда в его взгляде читалось сочувствие, будто он хотел сказать: «Какой же ты болван!» Через пять минут сборы были закончены, и Фельдбуши удалились.

Инкогнито

Через год, прямо как в футболе, состоялся ответный матч. Бракоразводная битва поутихла, вся грязь мало–помалу испарилась, и мы начали снова перезваниваться. Тайком, разумеется. К тому времени мы стали известнейшей чокнутой парой Германии. Инкогнито мы слетали на Майорку, Верона вылетела из Кёльна, я из Гамбурга. Мы встретились на хуторке Франка Эльстнера в горах Поленсы. Он пошёл нам навстречу: «Ясное дело, вы получите мой дом, там вас ни одна живая душа не увидит, это я обещаю». Верона была всё той же горячей Вероной. Нам повезло с погодой, мы хорошо развлеклись в постели, а Верона позаботилась о культурной программе: посреди одной из улиц Калла Ратьяго она разделась догола. Полюбоваться могли все желающие от страны айсбергов до Бермудского треугольника. И ни одного папарацци. Мы отправлялись купаться на пустынные пляжи, которыми изобиловала Майорка, и тут же отовсюду выскакивали папарацци, казалось, чья–то рука нажала кнопку «Пуск». И у этой ручки, как мне казалось, был накладной маникюр.

Мы купались в бассейне Франка, как вдруг Верона нагло спросила: «Дитер, не пожениться ли нам ещё раз?» В первую секунду я остолбенел, потом ахнул от восторга. Признаюсь, и меня терзала такая же идея, хотя бы меня и выставили ещё раз дураком. Если бы мы снова поженились, размышлял я, я бы навечно доказал, что Дитер Болен не такой подлец, как о нём трубили СМИ. Верона поручила своему югославу Алану нашептать на ушко репортёрам «Бильда» ценную новость: «Болен Фельдбуш — вторая свадьба!», за что удачливый репортёр получил 80 000 марок. А мы всё торчали в бассейне, и я провоцировал её: «А как мы поступим на этот раз, я имею в виду брачный договор?» У Вероны уже всё было продумано: «Смотри, мы напишем, что я получу пятьсот тысяч…» Со мной в тот миг приключилось дежа–вю: эта сумма, этот тон. Секундочку! — подумал я. Ты это уже где–то слышал!

«Пока, Верона, я ещё дам знать о себе!» — попрощался я. И полетел снова домой. Я не хотел пороть горячку, не хотел получить новый вариант первого брака, длившегося 100 дней, после которого я ещё 100 дней болел. Не прошло и 75 часов, как Верона оказалась на диване в гостиной на вилле Розенгартен: чёрный костюм, элегантность киллера, норка на плечах — она выглядела не как влюблённая женщина, а как бизнес–леди, которая пришла совершить сделку. И ничего типа: «Давай немного поласкаем друг друга!» Верона поставила вопрос ребром: «Дитер… мы должны решиться… эти люди из «Бунте», они меня уже достали, они хотят, чтобы мы им сейчас же сказали, женимся мы или нет. Итак, делаем мы это или нет? Я хочу позвонить им прямо сейчас». Я не хотел ни на что решаться, и Верона отвалила.

Через день газета «Бильд» кричала: «Дитер Болен спросил: ты хочешь выйти за меня замуж? — Верона ответила — нет».

И снова я был тупым Боленом, которому отказала Великая Верона Фельдбуш. Насколько же она, собственно, лжива? — думал я в последний раз. До сего дня мне пришлось выплатить за это дело 500 000 марок. Чего хватает, того хватает, иногда этого может быть даже слишком много — с того дня я не перемолвился с этой дамой ни единым словом.

17 ГЛАВА

Наддель Вторая или неряха–дурёха

«Давай больше никогда не расставаться» — сказал я Наде, едва Верона покинула виллу Розенгартен. Словами не выразить, как я нуждался в Наддель после разрыва с Вероной. Как был ей благодарен за то, что после моего фиаско с той женщиной Надя подняла мой дух. За то, что она вернулась ко мне, хоть я её и бросил.

Теперь кто–то мог бы подумать: о, как, должно быть, глупа и предана эта женщина, раз так быстро прощает! А если поставить вопрос так: а что, если Наддель просто было удобно вернуться ко мне? Никакой заботы о деньгах, снова рядом лошадки, снова всё, чего хочешь? Как старые поношенные тапочки, которые, по правде говоря, уже можно выкинуть, но ты всё равно носишь их, ведь они такие удобные.

Наша стратегия выживания вдвоём была следующей: мы старались не спорить много о том, что было. Мы просто выключили всё, что касалось этой женщины, и делали вид, будто её никогда и не существовало.

Но то, что в начале спасало, стало вскоре нашей проблемой: у нас не получалось взаправду начать все с начала. Мы больше не советовались, чтобы покончить с нашими конфликтами, как это было до Вероны. Вместо этого Наддель надевала свою ковбойскую шляпу, я брал свою, и мы вместе топали в сад, чтобы поухаживать за лошадьми. Мы бежали к привычкам, к самым любимым привычкам, которые придавали нам уверенности.

Но недаром говорится, что былая любовь не греет. Я могу это подтвердить. Наддель не говорила: «Знаешь, я откажусь от шампанского, буду заботиться о доме, сделаю его уютным для нас». Да и я не говорил: «Я никогда больше не уеду!» Позднее мы сошлись во мнениях, что это было нашей ошибкой, сходиться вторично. В принципе, сразу было ясно, что так не может длиться целую вечность.

«Послушай» — снова и снова говорила она о том, о чём мы за 7 лет ни разу не говорили — «я хотела бы выйти за тебя замуж и родить ребёнка». С каждым месяцем и с каждой газетной статьёй, которая в 2344 раз проваривала четырёхнедельный брак между мной и Вероной, Наддель становилась всё беспокойнее и несчастнее. Как будто она подцепила вирус, который намертво засел в её голове.

Но я с трудом мог представить себе брак и детей с Наддель. Она безудержно рыдает, если по телевизору Лэсси прищемит себе лапу. Но когда Марелин, моя маленькая принцесса, разбила себе колено и расплакалась, она даже не пошевелилась. «Иди к папе» — отвечала она — «он лучше, чем я, подует на твоё колено, чтобы оно не болело». Ни любви, ни искренности, ни нежности в обхождении с моими детьми. Для неё они были маленькими нервозными засранцами. По–моему, я ни разу не видел, чтобы она за всё это время хоть раз поцеловала их.

Когда я спрашивал: «Скажи, Наддель, почему ты не говоришь «добрый день!» моим детям?», она отвечала: «Они тоже не здороваются со мной!» Я сердился не на шутку: «Слушай, Надя, ты же взрослая, а они дети! Ты должна идти им навстречу! Откройся им, будь поласковей, поиграй с ними. Вот увидишь, ты покоришь их сердца» — «Гм, ну, если ты так думаешь…» — отвечала она. Не проходило и получаса, как снова затевалась ссора. «Ты мне не указ!» — кричал Марки. И Наддель бежала ко мне: «Видишь, я же говорила, твоя жена настраивает их против меня!»

Характерно, что Марелин, которая за все эти годы не знала ни одной другой моей подруги, после расставания не раз выпытывала: «Папа, скажи, а куда подевалась Наддель?»

Наддель становилась постепенно всё больше похожей на неряшливую бабу, она перестала следить за собой. Её волосы, издавна очень чувствительные и требующие постоянного ухода, теперь просто свисали. Впрочем, их состояние было на совести Реци Гомана, пресловутого визажиста, который, наращивая ей волосы, чуть не сжёг корни. И теперь её пряди были безвозвратно испорчены. Но это беспокоило Наддель не сильнее, чем её зубы, которые вследствие курения постепенно принимали карамельный оттенок. «Слушай, Наддель, надо что–то с этим делать» — давил я на неё — «Вот Томас Андерс отбелил себе зубы в Америке. Это круто выглядит!» — «Ну да, раз уж ты так думаешь…» — отвечала она. Но ей самой это и в голову бы не пришло. Ей было наплевать, какие у неё зубы, коричневые, зелёные или в полосочку.

Наши отношения впали в кому. Наддель занималась своими делами, я своими. Она выпивала, я вкалывал. И если бы я время от времени не поглядывал наискось на неё, мы бы до самой смерти жили в параллельных мирах. У двери мог звонить Курьер из UPS Sturm, принёсший важную посылку, а Наддель преспокойно сидела на диване. Звонок не пробуждал у неё никаких рефлексов, хоть бы за дверью стоял сам Папа Римский.

Если я в сердцах спрашивал: «Почему ты не открываешь?», она отвечала только: «Я же знала, что это не для меня». Я в бешенстве орал: «Тогда забери у меня сразу всё вместо того, чтобы сидеть на моей шее!» Она в ответ: «Да какое мне дело до твоих посылок?!» А я ревел: «В конце концов, мы живём здесь вместе! Ты не платишь за своё жильё!»

Мы до того доводили друг друга, что под конец слышалось только: «Тогда проваливай, ты мне больше не нужна!»

А она: «Да, ты мне, может быть, тоже!»

Я поискал утешения в поездках. Когда я возвращался поздней ночью домой, мы ссорились, как два берсерка. Хотя бы раз в месяц что–нибудь да разлеталось вдребезги. Я думаю, во всей вилле не осталось ни одной двери, которую Наддель не выбила бы ногой. Когда я — Эрику это тоже очень злило — пытался во время ссоры испариться, забаррикадироваться в спальне или в туалете, Наддель стояла перед дверью и орала: «Открой!» я орал в ответ: «Нет!», она снова: «Я считаю до трёх!», я в ответ: «Ты же не знаешь таких больших цифр!» А потом раздавалось «бум» и «хрясь» и ножка 42 размера пробивала дверь насквозь.

Честно говоря, такие ссоры мне немного нравились. Мне они казались доказательством того, что мы живём. Так не сделала бы женщина, которой наплевать на тебя, думалось мне. Где эмоции, там и любовь, она ревновала, значит, я что–то значил для неё. Обычно такая флегматичная, Наддель бушевала около получаса, грозя: «Я разнесу всё здесь!», а я поднимался наверх, в спальню, и говорил: «Ах, оставь меня в покое! Я буду спать сегодня в одиночестве, мы поговорим завтра утром!»

Раньше все наши ссоры завершал один и тот же ритуал: не проходило и 10 минут, как Наддель с подушкой в руках стучала в дверь, спрашивала, как маленькая девочка: «Можно, я переночую у тебя?» Я отвечал: «Да, заходи!» После такого примирения секс был особенно хорош.

Но если я теперь говорил: «Оставайся там!», Наддель действительно уходила и не возвращалась. А потом я крался на цыпочках к её комнате, чтобы посмотреть, где она там застряла. А она спокойно лежала в постели и спала. И это в то время как я нервничал, кровь стучала в венах на шее, и я не мог уснуть.

18 ГЛАВА

Modern Talking: Comeback или никогда не говори никогда

«Дррррррррррррр!!!!!!!!!»

Каждый год под рождество на вилле Розенгартен звонил телефон, на другом конце провода оказывалась моя фирма звукозаписи, которая собиралась принести мне к празднику любви помимо колокольчиков денежки за «Greatest Hits» Modern Talking, просили о воссоединении группы. Ясное дело, никогда ещё в истории музыки ни одной немецкой группе не удавалось выпустить пять мировых хитов подряд, и эта корова была выдоена не до конца. Хотя, наверное, в её вымени больше не было сливок, только несколько стаканов обезжиренного молока. И все эти годы я отвечал: «Нет!»

Так было в 1994, 1995 и 1996, только в 1997 всё получилось по–другому, потому что они для разнообразия позвонили мне на мобильный. Наступил 1998 год.

Я впервые всерьёз стал подумывать о проекте «воссоединение». Blue System начала раздражать меня, я спел к тому времени все баллады, все песни, сыграл всю музыку, и медленно, но верно иссякал. О Томасе я 9 лет ничего не слышал, кроме того, что после распада Modern Talking они с Норой ездили в Чили, Аргентину и Южную Африку, где выступали под нашими именами. Нора была Дитером, а Томас Томасом, они давали концерты перед шестидесятитысячной аудиторией. Но всё катилось к тому, что, в конце концов, им пришлось бы петь в каких–нибудь кафе за 2000 марок и перебиваться с хлеба на квас. Так рассказывали люди. По прошествии стольких лет, наша ссора казалась мне даже почти забавной. Время лечит, и теперь мне ужасно хотелось узнать, что же получилось из Томаса.

Признаюсь, мне было немного страшно, когда я поднял трубку, чтобы позвонить Томасу. Может, он скажет: «Что тебе нужно здесь, бродяга?», а может, просто положит трубку.

Томас поднял трубку: «Да?»

Я сказал: «Эй, Томас!»

Он: «А кто это?»

Я: «Это Дитер Болен.»

Он был удивлён: «Ого, привет!»

Причём его «Ого, привет!» звучало дружелюбно, легко и легкомысленно. Мы немного поболтали, а потом я прервал его на полуслове и сказал: «Послушай, пока мы не заболтались и не ушли от темы, хочу пригласить тебя к себе в Гамбург!»

Он приехал на виллу Розенгартен, причём — я чуть не рассмеялся — это был всё тот же старый Томас: он всё ещё ездил на Ягуаре, и когда садился на диван, то, как и раньше, подтягивал ноги к туловищу, в принципе, таким же образом садилась бы Марайа Керри.

Зато у него не было двух вещей — Норы и длинных волос. Томас без своего супер–пупер скальпа выглядел просто прекрасно. У меня сложилось хорошее мнение, когда я оглядел Томаса. Его тощие бёдра несколько располнели, мне подумалось: «Вот это настоящий Томас!» И вот что странно: расставшись много лет тому назад, мы не могли даже поглядеть друг другу в глаза, столько было между нами ненависти и агрессии. А теперь мы сидели рядом, и всё было легко и непринуждённо.

Мы проголодались, но не мог же я его накормить стряпнёй Наденьки! — мне вовсе не хотелось разрушать нашу дружбу через час после её воскрешения. Вот я и сказал ему: «Давай сходим в «Тысячелетнего», там подают отличный картофель фри». Клёвая лавочка, картошка, гуляш — и всё это за 11 марок.

Во время этого разговора я пришёл к убеждению, что споры на тему — кто прав? Кто виноват? — ни к чему не приведут. Лет десять назад я бы начал наезжать на Томаса: «Эй, скажи, ты с ума сошёл? Почему Нора ломала комедию? Почему нам пришлось отказаться от стольких телешоу, почему то, почему это?» Но за это время я стал старше и хитрее. Наше общение носило деликатный характер, мы за версту обходили щекотливые места, под негласным девизом: никаких стрессов больше!

Вместо старых мыслей в моей голове оформлялась одна, новая: «Да, верно! Собственно, мы могли бы ещё что–нибудь сделать вместе…» Вот и Томас сказал: «Да, почему бы и нет?» И после воссоединения за жареным картофелем в Хитфельде я позвонил шефу звукозаписывающей фирмы: «О'кей, я тут пораздумал, мы могли бы устроить comeback, но только если вы раздуете из этого целую историю, тогда мы сразу пойдём вверх!»

Под «пойдём вверх» мой приятель Энди подразумевал хит–парад с Уве Хюбнером. А я сказал: «Ну и дурак же ты! Уж если премьера, то только у Томаса Готтшалька!»

Долго локти не грызи, лучше Петера спроси. Если быть совсем точным, Петера Ангемера, моего старинного друга и одновременно тайное оружие пострашнее Джеймса Бонда в том, что касается выступлений на больших вечерних шоу. Петер — старейшина телепромоутеров, таких как он уже больше не существует. Кажется, процентов двадцать своей печени он загубил на всевозможных ужинах и за выпивкой в барах с владельцами всевозможных передач, пытаясь выбить для меня участие в шоу. В тот вечер он объезжал начальника отдела развлекательных программ ZDF Акселя Бейера. Мы часами заговаривали ему зубы — бу–бу–бу, как знахарки заговаривают бородавки. В конце концов, Бейер согласился, хоть и поставил свои условия: «Я хочу старые великие хиты» — сказал он.

А я: «Как это, старые великие хиты? Старые пластинки есть в каждом доме, это никого уже не интересует!» Я исходил из того, что мы с Томасом тихо–мирно пойдём в студию и запишем новые песни.

Но Бейер заартачился: «Нет, я этого не хочу, в первый раз вы должны выступить с попурри и спеть старые хиты номер один». В принципе, мы с Томасом должны были бы теперь целовать ему ноги, мы добились в 20 раз большего успеха, чем если бы просто записали альбом с новыми песнями.

И при расставании Бейер добавил: «Ваше выступление должно быть неожиданным. Если что–нибудь станет известно заранее, или мы услышим от кого–нибудь, что Modern Talking вновь существует, мы выкинем вас из программы».

Дни напролёт я раздумывал над тем, как бы покруче постричь и приодеть пять изъеденных молью песенок, чтобы они выглядели, как новые и чтобы их можно было продать по второму разу. Мне в голову пришла блестящая идея: я пригласил Эрика Синглетона, музыканта из Нью — Йорка, метр 95 ростом, весом в 7 центнеров, чтобы он читал рэп, а темп песен сделал более быстрым, сказав Луису: «Нагнети–ка побольше давления со своими бас–барабанами!» (Слово «Давление» — моё любимое в студии.)

До того момента мы не использовали Томаса, возвращение Modern Talking состояло исключительно из передвижения регуляторов, нажатия кнопок и щелчков клавиш. В конце концов, и он заглянул в студию, чтобы вместе со мной записать три новые песни, которые мы запихали в наш новый альбом Back For Good, и которые петь надо было не более десяти минут. За каждую из этих десяти минут он впоследствии смог бы купить целый дом.

За две недели до выступления зазвонил телефон. И как вы думаете, кто был на проводе? Мартин Гейдеманнс, глава всех ищеек в разделе развлечений «Бильда по воскресеньям»:

«Дитер, до нас дошли слухи, что ты с Томасом, вы сидели вместе в одном из кабаков Хиттфельда. Это попахивает возвращением».

Я ответил: «Эй, Мартин, если вы напишете об этом, тогда нам придёт конец, прежде чем мы успеем начать».

Для меня в этот миг решалось всё. Даже если этот Гейдеманнс напишет о нашем возвращении внизу справа на восьмой странице, наш проект потерял бы всю свою важность. Это было бы всё равно что: «Марго и Мария Гельвиг поют по–тирольски и готовят варенье» или «У Драфи Дейтчера новая шляпа».

Я как сумасшедший вскочил в машину и через полчаса, закинув язык на плечо, около фикуса в кадке объяснялся с Мартином Гейдеманнсом: «Пойми, Мартин» — умолял я — «они сказали мне, что мы вылетим, если они где–нибудь прочтут хоть одно сообщение».

А Гейдеманнс теребил свою причёску а-ля ежиные иголки, потом схватил телефонную трубку, чтобы позвонить профессору Штольте, шефу Бейера на ZDF, и сказать: «Хьюстон, у нас проблема!»

Они говорили, говорили и говорили, в конце концов, сошлись на том, что в воскресенье, за 6 дней до передачи, 12 миллионов немцев за завтраком, в перерыве между яйцами и апельсиновым соком прочтут заголовок «Modern Talking возвращается!» Можно говорить о «Бильде» что угодно, но со стороны Гейдеманнса это было верхом корректности.

Ещё когда мы стояли за кулисами «Wetten dass..?» и ждали своего выхода, произошла первая свара. Томас со стороны показался мне каким–то странным, и напустился на него, будто он был последним придурком: «Эй, ты, запомни, ты в последние годы был всего лишь радиоведущим «Радуги», с зарплатой в 1000 марок, так что не надувай щёки».

Признаюсь, я сам надувался от спеси. Но Гёц Кизо, мой адвокат, вмешался и сказал: «А теперь ты послушай, Дитер! Если ты хочешь, чтобы ваш comeback после первого же выступления загнулся, тогда скажи ещё три фразы в том же духе, Томас встанет и уйдёт».

Я из тех людей, которым только скажи: «Не делай этого», и они непременно это сделают. Но в данном случае Кизо был абсолютно прав. Я взял неверный тон, и нам угрожала опасность существования по старой модели. У меня была нечиста совесть, ибо я понимал: одной из причин нашего первого разрыва с Томасом было то, что я вёл себя, как Джон Вэйн, постоянно твердил, как велик я, и как ничтожен Томас.

Следующие два часа я вёл себя безупречно, послушно встал вместе с Томасом за перегородкой, похожей на сердцевидный лист, а Томас Готтшальк спрашивал нас перед работающими телекамерами и шестнадцатью миллионами телезрителей:

«Если ты, Томас Андерс, собираешься в дальнейшем уважать своего партнёра, то скажи сейчас — да».

А потом он обратился ко мне: «А теперь ты, Дитер Болен, скажи, будешь ли ты хорошо обращаться со своим партнёром в будущем?»

Томас ответил — да, и я ответил — да, после чего нам разрешили вместе выйти на сцену. Так мы и начали — песня за песней — наш всемирный comeback. Положение таково — исследования это подтвердили — что музыкальные заставки на «Wetten dass…?» используются зрителями как перерыв для похода в туалет, то есть, когда поёт Девид Боуи, пять миллионов зрителей отправляются отливать. Но в нашем случае результаты оказались потрясающими, все 16 миллионов зрителей сдержали порыв к мочеиспусканию и остались у телевизоров.

Альбом «Back For Good» взорвался, как карнавальный фейерверк, в первый же день только в Германии было распродано невероятное количество копий — 180 000 штук, если положить их одну к одной, диск за диском, получилась бы дорожка от Гамбурга до Пиннеберга. Даже если бы мы продали только десятую часть, даже тогда мы бы взлетели на первое место в Top Ten. И если бы мы продали не 180 000 в день, а 3 000 за 60 дней, мы и по сей день оставались бы в чартах. Если бы, хотел бы, мог бы, — короче говоря: в одной американской газете я прочёл, что наше воссоединение было самым громким за всю историю музыки.

В общей сложности было продано 4,5 миллиона дисков, футлярами от которых можно было трижды выложить по площади весь Заарланд. Люди буквально срывали диски с полок, во всемирном ежегоднике наиболее раскупаемых альбомов «Back For Good» стоял на третьем месте, и мы добавили в закрома концерна «Бертельсманн», который 13 лет назад задарма, то есть за 1400 марок, купил права на «You're My Heart You're My Soul», ещё 135 миллионов.

Самый большой успех в моей жизни был самым большим успехом в истории империи Бертельсманна.

В Германии ли, в Италии или во Франции, возврат Modern Talking вызвал реанимацию музыки восьмидесятых, Блонди вернулась из своего склепа, и даже сам Бой Джорж вытряхнул старый хлам из ящиков стола. Все, кто был велик в наше время, пытались теперь урвать кусок от сладкого пирога. Modern Talking был популярен, как никогда. Выглядело странным, что до воссоединения мы не были столь популярны и успешны, как после него, что заставляло предполагать — вершина успеха ещё впереди. А именно тогда, когда мы с Томасом устроим comeback 3, и нас выкатят на сцену в инвалидных креслах. Мы оба, возможно, станем чем–то вроде Уолтера Маттхауса и Джека Леммона в музыке, даже если нас одолеют артроз и простатит, петь мы не перестанем.

Но чтобы устроить Comeback 3, нам нужно, по крайней мере, поссориться во второй раз. И, конечно, меня уже спрашивают: «Когда же вы, наконец, снова повздорите?»

Я могу только сказать: между мной и Томасом всё ещё много разногласий. Мы такие же разные, какими были во время нашей первой встречи (хотя теперь мой сынок во время съёмок очередного клипа потягивает пивко). Короче говоря, мы всё ещё не собираемся пожениться, но мы перестали вцепляться друг другу в волосы из–за каждого пустяка. Наши жизни идут параллельно, он занимается своими делами, я своими, мы оба знаем, что Modern Talking — это счастье, которое нас не покинет.

Я знаю, конечно же, он страдает, когда видит в газете в рубрике «вечно вторые» радом с Байером Леверкузеном и Пепси — Колой имя Томас Андерс, но пусть он утешится, ибо, как говорится, на вершине есть только один. Это я. Но для него есть местечко вицце–великого.

Thomas, I love you!

Вдвоём мы больше, чем двое.

19 ГЛАВА

Ковровая шлюха или уличные цыпочки не несут яйца

Всё началось с Вероны. Девочки, с которыми я встречался раньше, были со мной вместе, чтобы получить удовольствие. Возможно, отчасти и в сексе. Ни одна не пыталась сделать на этом бизнес. Но с Вероной вся Германия узнала: из отношений с Дитером Боленом можно извлечь и деньги и известность.

Причём Вероне не нужна была слава ради славы, но так как она всегда жила в бедности, то теперь преследует только одну цель: зарабатывать бабки, зарабатывать бабки, зарабатывать бабки. «Я докажу тебе, что когда–нибудь у меня будет больше денег, чем у тебя!» — как–то сказала она мне. Она не сказала, что станет известнее. Нет! Речь шла только о деньгах.

Раньше я часто бывал в «Traxx», дискотеке в гамбургском Дейхторгаллене. Это был мой личный частный охотничий ареал, там я себя прекрасно чувствовал, там я был вожаком стаи. В среднем меня за вечер спрашивало не меньше пяти женщин: «Послушай, может, нам стоит… Как думаешь?» В один вечер могло быть только три, зато в другой целых восемь, но, в общем, я всегда был занят. Высшей точки толкотня вокруг меня достигала с трёх до шести утра. К тому времени претендентки были уже под хмельком и подходили, чтобы заговорить со мной. Она знакомая телеведущая даже не утруждала себя фразой «Привет, Дитер!», а сразу переходила к делу: «Хочешь еб..?», хотя её манера общения до сего времени остаётся самой грубой.

Алкоголь раскрепощает женщин. В этом, предположительно, и кроется секрет вечеринок Михаэля Аммера — спаивать баб. Потому что, как правило, маленькие девочки с маленькими кошельками не пьют много на дискотеке. Но когда можно выпить нахаляву, всё становится другим: не болтай, а наливай. Цыпочки идут на водопой. Тук–тук–тук! Буль–буль–буль! А некоторые цыпочки находят новый шесток, на который можно удобно усесться.

Я парковал свой красный Феррари так, что левое крыло всегда было прямо у входа в «Traxx». Никто слова дурного не говорил, если мы устраивали вечеринку, а потом я отправлялся с девчонками в постель. Никаких фотографий, никаких историй на первых полосах газет. Это было самое клёвое время в моей жизни. Я мог делать всё, что хотел. Мы с тёлками были единодушны. Мы вместе кайфовали. Было весело, было легко. Но, как я уже говорил, это было до Вероны.

А потом пошло–поехало, и многие женщины сказали себе: «Вот это да! Здорово! Здорово! Молодец эта Верона! Вот это класс! Подцепила известного мужика и использовала его в своих целях. Такое и мне под силу!» И все девчонки, с которыми я знакомился позже, просчитывали: «Это совсем просто! Я вцеплюсь в этого Болена, пооколачиваюсь вокруг него, а потом стану второй Вероной Фельдбуш.»

Так было с ковровой шлюхой Яниной. Я с ней познакомился в самую горячую пору в «Traxx». Ей было 17 лет, роста она была высокого, танцевала, как ненормальная. Мы немного выпили, я показал ей салон Феррари. Но поболтать мы не смогли, её IQ был не выше, чем у пакетика поп–корна. Время от времени мы виделись в «Кафе Летние Террасы», излюбленном месте встреч бомонда. Во время одной из таких встреч она спросила меня: «Эй, Дитер, не зайти ли нам воон в тот кустарник?» Но меня это не заинтересовало: «Нет, оставь это.»

Она не отступила, позвонила мне на мобильный и принялась рассказывать дикие истории: «Слушай, я в больнице при университете в Эппендорфе. У меня проблемы, я больна булимией!» Впоследствии я думал, что, возможно, она была больна «болемией». И если она вообще хоть раз в жизни чем–нибудь давилась, то разве что только макаронами с соусом «болЕньезе».

«Слушай, Дитер," — живо продолжала она — «это всё не так уж и плохо. Я вчера была вместе с тремя женщинами. Они делали со мной то и это. Мне это показалось просто супер!» Янина умеет говорить грязные вещи, не скупясь на детали: будто девчонки утром вчетвером отправились в душ, намылили друг друга шампунем и тёрли тела подруг мылом. Едва ли такое вообще возможно, ни в одном порнофильме ничего подобного я не видел. И если я правильно оцениваю её задатки, тогда, возможно, в её жизни было больше девочек, чем в моей. Описав мне всё это, она предложила: «Ты можешь зайти посмотреть! И даже поучаствовать!»

Я очень любопытен, а потому подумал: «Вот это да! Может, там и вправду будет нечто развратное!» Я отправился нанести визит Янине. Когда я на красном Феррари въезжал во двор больницы, весь персонал выглянул на улицу, радуясь новому пациенту. Я резко крутанул руль влево, вышел, отдал Янине пакет жевачки и предоставил ей возможность в одиночестве принимать душ сколько влезет. Вот и всё.

Через три года сидел я однажды утром за завтраком на вилле Розенгартен и пил вторую чашку чая; Наддель принесла с бензозаправки булочки и газету. «Вот, почитай!» — она хлопнула по столу новым выпуском «Бильда» — «Что ты ещё натворил?» Я взял в руки лист и прочёл: «Дитер Болен лакомится персиянкой в магазине персидских ковров»

Я не сразу понял, кто эта женщина на фото. А потом ещё одна проблема: идиотская лавчонка ковров, изображённая на фотографии, была мне незнакома. Но вот чего я никак не мог понять: почему эта женщина, Янина, утверждала, будто секс со мной был ей жутко противен? Это первое доказательство того, что она не знала меня по–настоящему. И если всё было так плохо, почему же она, как утверждалось, была со мной вместе целых три года? Вопрос за вопросом.

Но сначала мне пришлось успокоить Наддель: «Послушай, взгляни на календарь. Как раз в тот день, когда это должно было произойти, я выступал с Modern Talking.»

А потом я снял трубку и позвонил Манни Мейеру, начальнику отдела развлечений: «Эй, что означает это свинство? Вы там все умом тронулись?» — злился я на него. Тот пребывал в отличном настроении: «Эй, Дитер» — донеслось из трубки — «Ты же знаешь, мы друзья! Это всё ради твоего имиджа! Ты же рок–н–ролльщик. Так гордись. Это здорово!» Да, в некотором роде. Спасибочки.

Я думаю, события развивались так: однажды Янина встретила «советчика», который ей сказал: «Эй, малышка, ты как–то рассказывала мне, что у вас с этим Боленом была горячая ночка. Из этого можно такую музыку сделать! Давай посмотрим, что можно из этого вытянуть!» А потом они, верно, связались с моим ненаглядным Манни, чьи творческие способности я имел возможность узнать и оценить во времена Вероны. А тот не поленился, пораскинул мозгами, ибо броские заголовки — его работа. О'кей, — сказал он, видимо, — у Болена что–то было с этой бабёнкой, но если мы напишем, что это было 4 года тому назад, таким никого не соблазнишь. Никакой сенсации. А дальше угощение готовилось по схеме: персиянка у нас есть, теперь нужно придумать что–нибудь с ковром.

Если о тебе говорят СМИ, тебе приходится постоянно на что–нибудь решаться, к примеру, если я сейчас заткнусь, то через два дня эта тема никого больше не заинтересует, ибо не будет источника конфликта. Или придумать великое оправдание? Это, конечно, хорошо для собственного эго, ибо можно дать волю чувствам, но, с другой стороны, твой противник тоже может кое–что сказать в ответ. Классический пинг–понг а-ля Вусов.

Я решил ничего не предпринимать. История с Вероной научила меня, как обращаться с прессой. Тогда многие журналисты звонили мне: «Слушай, Дитер, чёрт побери, эти упрёки, ты должен, наконец, нанести ответный удар! Не позволяй этой Фельдбуш сломить тебя!»

И я, конечно же, попал в ловушку, начал отвечать на эти выпады. Это была одна из самых громких историй. А на другой день пришла Верона. И через день. И в конце концов я оказался полным идиотом.

И кроме того, я хотел бы сейчас задать очень глупый вопрос: это и впрямь было бы так плохо, если бы я приласкал в том магазине шлюху? Я так и не понял, из–за чего поднялся такой шум. Вот если Франц Бекенбейер на рождественской вечеринке уединится с секретаршей, да ещё и сделает ей ребёнка, все скажут: «Круто, у этого Франца ещё всё в порядке!» Или если Борис Беккер в костюмерной в Лондоне приласкает какую–нибудь леди, он, тем не менее, для всех останется милым парнем. А я? Я ведь всего–навсего поп–звезда, а не пастор. Нельзя же впадать из крайности в крайность!

Однозначно, Янина только выиграла от этой истории. Благодаря мне она как бы мимоходом дала более двадцати интервью, заработав на этом около 100 000 марок, это не считая съёмки для «Playboy». Других девчонок я настойчиво попросил бы научиться чему–нибудь полезному и зарабатывать деньги другим путём. Пусть не рассчитывают на меня в будущем.

20 ГЛАВА

Эстефания или у Дитера новенькая

Полуфинал Гран–при 2001 состоялся в пятницу на территории Экспо в Ганновере. Кульминацией действа было выступление Modern Talking. Днём ранее были расписаны многочасовые пробы. Возможно, сделано это было для того, чтобы Руди Мосгаммер из Мюнхена, модельер по профессии, не начал по ошибке петь в свою йоркширскую терьериху Дейзи и не оставил микрофон в сумочке для терьера.

Я заскучал в своей гримёрке и решил выйти раньше назначенного времени в двухсотметровый зал ожидания, чтобы немного поразвлечься. На трёх круглых столах громоздились бутерброды с лососем и сыром камамбер. Все пялились на мониторы, чтобы не прозевать, кто сейчас позорится на сцене. В помещении стоял жуткий сквозняк, потому что из пяти дверей в зале пять были открыты настежь. Освещалось помещение неоновыми трубками, в таком свете любой человек выглядит тяжело больным. Уют для покойников.

Мишель, Златко и все прочие носились со своими заботами, как с тухлым яйцом (Руди Мосгаммер спросил бы: «Как это, с яйцом? Я думал, здесь можно выиграть что–то стоящее!»).

Позади меня в углу тихонько сидела девушка, немного похожая на Глорию Эстефан, и, явно волнуясь, потягивала из своего бокала Колу. Тёмные волосы, огромные глаза, как у серны, мелкие жемчужно–белые зубы — Эстефания. Как я позднее узнал, она была подругой одной из пяти танцовщиц DJ Ballon из Гамбурга. Но это фантастическое лицо я ни разу не встречал в вечернем Гамбурге. Это заставило меня — жжжж — навострить уши. Я не мог наглядеться на неё. И, конечно же, мне было интересно узнать, как у девушки выглядит всё остальное. Но дама сидела, сидела, сидела и попивала, попивала, попивала свою Колу. В конце концов, она поднялась, и я невольно ощутил сострадание к застёжке–молнии на её джинсах тридцатого размера. Джинсы были готовы треснуть по швам. Я только подумал: вот это да, вот это сексуальность!

И, наконец, я бросил взгляд на самую прекрасную попку, которую когда–либо созидал на этой земле Господь Бог. Такая круглая, мммм! такой могла бы гордиться любая девушка из Рио. Думаю, я пялился, как идиот. Увидел бы сам себя в этот момент — сказал бы себе: Дитер, закрой–ка рот!

Начались репетиции. После первого круга репетиции пошли по второму, потом по восьмому, потом по сорок пятому. Эстефания пила десятый бокал Cola Light и всё ещё не удостоила меня ни единым взглядом. Собственно, тут мне следовало бы сломаться. А что прикажете делать, если дама не удосужилась даже взглянуть на меня. Мужчина может начать действовать лишь тогда, когда его глаза встречаются с глазами женщины. В этот вечер я самым обычным образом поехал домой.

Наступила пятница. И кого я увидел по прибытии на место? Эстефанию. Она шла как раз передо мной. Мне открылся чудесный вид на её шикарные волосы и сладкую попку. Я не мог ничего больше поделать, кроме как последовать за ней. Дитер, сказал я себе, тебе уже не пятнадцать, держи себя в руках! Я повернул направо, где в одной из комнат меня уже ждали репортёры изданий «Zeit» и «Welt». Эта братия в галстучках готова просочиться сквозь замочную скважину в мир того, что им неведомо. Хотят заглянуть в жизнь любителей развлечений и ужаснуться, какими гадостями занимается Дитер Болен с маленькими девочками.

Передача началась, и, клянусь, совершенно случайно я сел около Эстефании (или, может, клясться не стоит?) Едва мой зад коснулся стула, как она отодвинулась и повернулась ко мне задом, кое–где толстым, кое–где хрупким. «Да в чём же дело?» — думал я. И тогда я предположил: ну конечно, она, небось, уже в кого–то влюблена или замужем.

Следующие полчаса из динамиков не доносилось не звука, и я в двадцать пятый раз подумывал, не встать ли, и не слинять потихоньку. Но меня не покидало чувство, что все с интересом за мной наблюдают. В тот миг мимо пробегала Анне, моя секретарша. «Слушай, Анне», — пожаловался я — «мне срочно нужно чего–нибудь выпить, я умираю от жажды, принеси мне бутылку шампанского.»

Анне отправилась за шампанским. Я хлопнул Эстефанию по плечу и спросил: «Сигаретки не найдётся?» Она дала мне сигарету и отвернулась к подругам. Как будто каждый день у неё просит сигарету Болен. И снова целый зал подглядывал, как Боленский увивается вокруг этой женщины, и как она его обломала.

Я снова хлопнул её по плечу и проорал: «Ээээй! Привеееет! Я хотел бы поболтать с тобой. Как тебя зовут?» — «Эстефания» — сказала она, сделав особое ударение на «теф». У меня по коже мороз прошёл, и волосы — пфф — на голове дыбом встали. Это имя звучало как музыка. И когда я вечером позвонил Энди и сказал ему: «Слышь, я сегодня познакомился с Эстефанией!» — я был действительно горд. Это звучало иначе, чем, если бы я сказал: «Знаешь, я теперь вместе с Дороти!»

Как раз в тот миг из–за угла вышла Анне с шампанским, совершившая подвиг. Ей пришлось ехать аж до бензоколонки. «Хочешь чего–нибудь выпить?» — спросил я Эстефанию. «Да!» — прошептала она. Мне вдруг показалось, что лёд тронулся. Это был семнадцатый трюк из моей коллекции. Маленьким девочкам здесь продавали только Колу и Синалко. Дитер Болен Хитрейший мог своей бутылкой шампанского приманить кого угодно.

Через 10 минут бутылка опустела, Анне пришлось отправиться за следующей. Ибо подружки Эстефании тоже наклонились к нам, чтобы пригубить капельку.

Мы принялись болтать, слово за слово, шутка за шуткой. Но никакого особого восторга в её больших карих глазах не наблюдалось. Разговор мне самому не нравился, слова выдавливались, как зубная паста из пустого тюбика. Слава Богу, кто–то крикнул: «Дитер, тебе пора на сцену!», и я был рад, что наконец–то иду выступать.

Шоу закончилось. Мишель победил. Какой–то воображала передал мне жёлтый пластик — входной билет на вечеринку в честь шоу. Собственно, это было оскорблением моего величия, ибо Болену никогда в жизни не нужны были никакие приглашения на вечеринки. Я собирался выбросить его, как вдруг передо мной в холле возникла Эстефания. «Скажи, ты идёшь на вечеринку?» — спросил я. А она: «Неа, туда нужно приглашение!» Я порылся в кармане: «Вот оно, подойди потом ко мне». Позднее она мне рассказывала, что без вышеупомянутого приглашения она просто отправилась бы спать. Собственно, нам следовало бы создать для вещицы из пластика золотой ларец.

Переодевшись, она через час явилась на вечеринку: чёрный корсаж, разумеется, узкий, чтобы можно было всё разглядеть, и сверкающие золотом брючки. Я тем временем провёл необходимую работу. Мои шпионы доложили мне, что у этой Эстефании был парень. У меня сначала сердце в штаны упало. А потом я узнал, что эта их любовь якобы находится в завершающей стадии. Уже лучше. Стало ещё лучше, когда я переговорил с Аммером, королём уличных цыпочек. «Слышь," — пояснял он мне, по 25 раз повторяя в одной и той же фразе «начальник» и «всё в порядке» — «Начальник, всё в порядке! Эту я ещё никогда не видел, значит, всё нормально, такая не пойдёт в «Valentinos», начальник. Да и в «J's» тоже» Ещё сто очков за Эстефанию. Я думал: «Раз уж Аммер её не знает, это, должно быть, клёвая баба!» В тот миг я резко изменил свои намерения. От «с ней ты развлечёшься сегодня ночью» до «приглядись к ней повнимательней!»

Я стоял, полный надежд и ожиданий, на языке уже вертелось несколько милых шуток, я думал: сейчас она ко мне подойдёт. Сейчас начнётся. Сейчас мы познакомимся. Наш разговор длился ровнёхонько три секунды. «Приветик, я пойду танцевать с подругами!» И оставила меня стоять столбом. С меня хватит, дура ты эдакая, думал я.

Я был ужасно разочарован и обозлен. Мне пришлось поднапрячься, чтобы разузнать о ней всё! Я ждал её битый час, чтобы она могла накраситься и переодеться. В конце концов, на её запястье болтался пластиковый браслет–приглашение, моё приглашение! Два моих бокала шампанского плескались в её желудке. Она могла бы вести себя полюбезнее с маленьким Дитером, думал я. Ведь все эти уличные цыпочки не под дулом Калашникова ко мне подходили. Они без спросу начинали пританцовывать передо мной, и показывали себя с лучшей стороны, а именно — сзади.

Я стоял, надув губы, на прежнем месте. Пока Филиппу, моему начальнику в фирме звукозаписи не пришла идея: «Давай поглядим, как малышка танцует». Как говорится, «как малышка танцует, такова она и в постели.» Если уж об этом говорить, то Эстефания заслужила ещё 1000 очков. Я решил в качестве исключения ещё немного побыть великодушным, дать ей последний шанс, и заговорил с ней: «Ты здорово двигаешься! Где ты этому научилась? Выглядит действительно здорово! Ты этим профессионально занимаешься?» На этот раз она не упрямилась, была чуть ли не предупредительной. Потому что к двум бокалам шампанского она добавила ещё два.

Едва ли мы сказали друг другу пять ничего не значащих фраз, как неожиданно появилась другая проблема. Вокруг замелькали, похожие на светлячков, направленные на нас огоньки. К ним прилагались камеры и микрофоны. RTL, ZDF, Sat 1, ARD и PRO 7 — нас окружали представители всевозможных телекомпаний. В первых рядах царили толкотня и спешка, все репортёры боялись что–нибудь пропустить. Ничего более экстремального в моей жизни ещё не было. Мы с Эстефанией ни слова сказать не могли, чтобы кто–нибудь не заорал: «Дитер, ты не мог бы повторить, качество звука неважное.»

Я, конечно, могу это понять: ведь мы были для них типичной картинкой из жизни Болена. Я в кожаных шмотках на клёвой дискотеке. А рядом, касаясь меня рукой, симпатичная девушка, которая танцевала, как богиня. Казалось, все вокруг нас знали о нас больше, чем мы сами. «Погляди–ка, " — сказал я в шутку Эстефании — «все заметили, что мы здорово смотримся вдвоём, только до тебя не доходит.» Мы пытались скрыться от преследования в каждом зале. «И как ты только всё это терпишь? С тобой всегда так?» — спрашивала Эстефания. А я отвечал: «Нет, мне и самому странно, что здесь творится. Должно быть, это невероятно скучное мероприятие, раз уж они все набросились на меня.»

Не только я проделал огромную работу. Эстефания тоже имела полное представление обо мне: где и с какой женщиной и чем и в каком отеле я занимался. Включая её собственную подругу, которая утверждала, что я с ней заигрывал. «Ну–ка, покажи–ка мне эту подругу!» — потребовал я. Я был неумолим. Таких дамочек с неуёмной фантазией я сразу беру в оборот: «Так, так! Интересно. Значит, я с тобой заигрывал!» — «Эээ да Гм ну… ммм я ошиблась!» — вот и всё, что, как правило, происходит потом. И в этом случае всё было так же.

В принципе, моя дурная слава в отношениях с женщинами меня ничуть не беспокоит, ни капельки, ни на грош. Но если меня и впрямь заинтересует какая–нибудь девушка, тогда долой все толки и предрассудки, вообще не вспоминать о них. Привет, алло! Я не монстр из газет, которым ты меня, быть может, считаешь! Эстефания оказалась твёрдым орешком, пришлось потрудиться, пока она, наконец, не сказала: «Знаешь, я всё время думала, что ты совсем не такой!»

Вообще–то такое я слышу раз тридцать в неделю. Если я в банке придерживаю дверь, чтобы пропустить вперёд старенькую бабульку, окружающие в шоке. А когда я самым обычным образом становлюсь в хвост очереди, меня озадаченно спрашивают: Герр Болен, Вам нехорошо? Может, стоит вызвать карету «скорой помощи»? «Вот и хорошо!» — сказал я Эстефании — «Раз уж я не такой и, тем не менее, не полный идиот, мы можем ещё поболтать!»

Так между нами пробежала искра. Ещё, конечно, не любовь, но уже её начало. И вдруг все её подруги мне стали до лампочки. Они, как москиты, всё время роились вокруг нас и пытались отбить у меня Эстефанию: «Эстефания, пойдём туда! Эстефания, пойдём сюда! Эстефания, пойдём с нами!»

Мы с Эстефанией говорили на одной волне, наши голоса были созвучны. И меня всё сильнее одолевало чувство, что за эту женщину стоило бы побороться. Около четырёх часов утра в нашей убогой хижине стало пусто. Команда телевизионщиков прекратила свою охоту и отправилась опрокинуть пару стаканчиков. Мы с Эстефанией сидели за пятой чашкой капуччино. Мне было ясно, что шестой чашки может и не быть. И должен был настать миг расставания. Вот он и настал: «Я очень устала, думаю, мне лучше отправиться спать!» Но к этому я был готов: «Ммм да, я знаю, это покажется тебе странным, но, не хочешь ли ты пойти ко мне? Не пойми меня неправильно. Мне ничего от тебя не нужно. Я всего лишь хочу поговорить, немного побыть с тобой вместе. Послезавтра я улетаю на Мальдивы. И я безумно боюсь, что мы никогда больше не увидимся, если мы сейчас распрощаемся.»

На такси мы доехали от территории Экспо до отеля «Маритим», где я снял номер. Мы говорили и говорили, всё было прекрасно, но вскоре я обессилел: «Слушай, Эстефания, я выдохся, у меня глаза слипаются давай устроимся поудобнее, уляжемся в постель и покрепче прижмёмся друг к другу. Обещаю, ничего больше»

Мне не меньше ста раз пришлось поклясться, что я к ней и пальцем не притронусь. Потом мы заползли под одеяло и улеглись нос к носу рядышком. Иногда мы за десять минут не говорили ни слова, потому что я клевал носом. Но когда я вновь открывал глаза, чтобы посмотреть, не заснула ли Эстефания, мои зрачки глядели прямо в её зрачки. Малышка абсолютно не хотела засыпать. Нам обоим казалось, что не стоит терять ни минуты времени, проведённого вместе. Когда у меня тяжелели веки, я пытался совладать с собой: «Не спать е спать ать", и всё–таки погружался в сон.

В полдень, когда горничная раз пять постучала в дверь, мы вылезли из–под одеяла. И хотя Эстефания уже тридцать часов была на ногах, но вовсе не была похожа на жалкую репродукцию. Всё так же красива. Всё так же мила. Мы обменялись номерами телефонов. Как я грустил! «Я как будто только сейчас повстречался с тобой! Охотнее всего я остался бы здесь, недели две бы ещё не уезжал. Но эту поездку на Мальдивы я обещал моим детям».

Я вылетел с Наддель, которой ничего не сказал о том, что Эстефания, быть может, отправится с нами, и с детьми в «Rangali Hilton» на Мальдивы. Когда Наддель в полдень отправлялась в бар, чтобы как следует угоститься, мне представлялась идеальная возможность. Я перебирался на другую сторону острова, что составляло всего три минуты пешком, чтобы позвонить Эстефании и три часа кряду восторженно рассказывать ей об острове: «О, если бы ты сейчас была здесь, здесь такое небо, такая зелёная вода. Ты даже представить себе не можешь, даже представить не можешь» На всякий случай я взял с собой два мобильных и по одному наговорил на 11 800 марок, а по другому на 3000 марок.

Конечно, Наддель заметила на моём ухе мозоли от телефона. Но, как это для неё характерно, она не издала ни звука. Зато у неё круглые сутки было отвратное настроение, она забиралась куда–нибудь в тенёк с любовным романом в руках. Как–то ко мне подошли мои дети и сказали: «Знаешь, Наддель сказала нам, что у нашего папы наверняка новая подружка». Это, так сказать, было официально–неофициальным концом нашей любви.

Через 10 дней мы приземлились в аэропорту Гамбурга. Едва мой телефон попал в зону действия немецкой телефонной сети, как в трубке послышался голос Эстефании. Она была расстроена: «Слушай," — дрожал её голос — «одна моя подруга была с тобой в самолёте! Она своими глазами видела, как ты садился туда вместе с Наддель!» Я был застигнут врасплох: «Нет, что за ерунда! Как тебе такое в голову пришло!» — я всё отрицал. А она: «Это же подло, признайся!»

Но Эстефания тоже соврала. Не было там никакой подруги! Она сама тайком приехала в аэропорт, чтобы отвезти меня домой. Она пряталась за столбом, нацепив шапочку и тёмные очки, и ждала, чтобы я подошёл. А наискосок от неё, в трёх метрах, стояла Эрика, хотевшая забрать детей. Короче, в аэропорту собрались все мои жёны, не хватало только Вероны.

«Мы должны немедленно увидеться» — потребовала она. «Я хочу немедленно объясниться.» Проблема заключалась в том, что говорить с ней я не мог. Впереди меня толкала багажную тележку Наддель. Что за идиотская ситуация! В полпервого ночи! После 28 часов полёта! Вот и объясняй своей Всё — Ещё-Подруге, что тебе срочно нужно встретиться с новой любовью! С того момента для тактичности места больше не осталось. «Наддель, мне нужно уйти!» — сказал я. Она презрительно бросила мне в спину: «Пока! Передавай привет своей бабе!»

Эстефания ждала меня в номере в «Elysee» и всё ещё злилась. Мне было бесконечно жаль, что всё пошло именно так. Мы сидели в четырёх метрах друг от друга, пара кресел и 700 упрёков. Я чувствовал, если бы я не пришёл, между нами определённо бы всё было кончено. Эстефания чувствовала себя обманутой, обиженной, обойдённой. «Почему ты не сказал мне правду?» — рыдала она. Прошло два часа, прежде чем она мне, наконец, поверила. После чего я обессилел. «Пока!» — сказал я — «Всё ведь снова хорошо, правда?» — и поцеловал её в щёчку. На большее я был уже не способен. Я сел в машину и поехал назад в ад. Наконец, через тридцать часов, я смог вытащить влажные плавки из чемодана.

На следующий день мы встретились на два часа на суши в честь примирения в «Ниппон–отеле». В конце концов, уже по дороге домой, я подумал: Боленский, ты с ума сошёл? Она же едет сейчас домой. И ты едешь домой. Как долго это будет продолжаться? De facto, я не хотел больше спать без неё. Я набрал номер Эстефании. Она, в свою очередь, ехала к подруге, чтобы не возвращаться в свою квартиру. Дело в том, что дома её поджидал Енс — Уве, её Экс, который считал, что он Всё — Ещё-Не — Экс.

Мы оба резко повернули назад, и по старой привычке поздоровались с портье «Elysee». Я, как лучший клиент, получил лучший номер за 200 марок вместо 800. Мне нужно было ещё позвонить: «Наддель, слушай," — запинался я — «я тебе уже намекал но теперь это уже определено Я больше не вернусь домой.»

??????!!! — изрекла Наддель и бросила трубку.

Мы с Эстефанией отправились по магазинам за шмотками. Она в спешке убежала с одним лишь пластиковым пакетиком. У меня было ещё меньше. В моём случае всё просто — носки в упаковке пять пар, пять евро за упаковку. Купить это можно, опять же, на бензоколонке.

На следующий день я вылетел вместе с Эстефанией на выступление Modern Talking в «Wetten dass " в Линдау на Бодензее. «Закажите второй билет на имя Эстефании Кюстер!» — позвонил я в звукозаписывающую фирму. Самое замечательное в этих телефонных разговорах то, что, заслышав про «второй билет», подслушивающие воют, будто шакалы: «Ооо, нет, снова этот Болен!»

За кулисами «wetten dass " появление Эстефании вызвало среди репортёров возбуждённый шёпот и досужие толки. Мне, стреляному воробью в шоу–бизнесе, было ясно: не пройдёт и нескольких дней, как в одной из газет появится заголовок типа «У Дитера новенькая». Поэтому мы решили на следующее же утро сбежать в «Rangali Hilton» на Мальдивы. Но сперва произошло нечто важное. Этого я ждал уже две недели.

Мягкий свет, массаж спины, потом поцелуи а-ля Эд фон Шлек — хотя у меня и нет его книжонки «38 супер–советов, как я трахаюсь с настоящей леди», но я могу сказать, что есть несколько вещей, которые доставят удовольствие любой женщине. Проверено д-ром Трахтенбергом.

С чемоданом, битком набитым свитерами и шарфами, мы полетели к солнцу. Отпуск–мечта. Я — заядлый ныряльщик. Но пока я был вместе с Наддель, мне, как маленькому мальчику, приходилось уламывать её: «Пожалуйста, пойдём, окунёмся вместе. Пойдём, ты должна узнать, каков этот мир под водой. Пойдём, я покажу тебе, где водятся морские черепахи». Но морские черепахи, будь они в воде или на тарелке, Наддель не интересовали.

Эстефания сразу же нацепила подводную маску, взяла меня за руку, и мы поплыли. После трёх дней обучения подводному плаванию она могла заплывать на глубину 25 метров. Мы разглядывали анемонов, гонялись за иглохвостыми скатами, крутили в воде сальто и дурачились от души. Потом мы лежали на песочке и говорили друг другу: «Твой живот совсем красный, я намажу его кремом! Тебе удобно? Сделать массаж?» Она была сама заботливость, солнечный свет и целый мир.

С Мальдив мы полетели на Майорку, потому что вилла Розенгартен всё ещё была занята. Наддель не готовилась переезжать. «О'кей» — предложил я ей — «ты можешь оставаться в Розенгартене, пока не найдёшь себе новую квартиру. Только скажи, я помогу тебе с переездом!» И хотя наши отношения уже сто лет, как были разбиты, я всё ещё чувствовал себя виноватым перед ней, я был за неё в ответе. «Даже если ты захочешь поселиться в пентхаусе на Майорке — только свистни, никаких проблем!» Потом я думал: всё это могло быть ошибкой. Наддель не принимала нашу разлуку всерьёз. «Ты так и эдак никуда от меня не уйдёшь!» — считала она. Может, именно поэтому она вытворяла столько гадостей? Я думаю так: кто же начнёт серьёзные отношения с Ральфом Зигелем? Только та, которая знает, что Дитер скоро снова будет с ней.

Моё великодушие вынудило нас с Эстефанией к двухнедельному изгнанию на Майорку.

Женщина, с которой живёт Болен, должна быть готова к тому, что однажды её имя появится на первых полосах газет. Даже если она пятнадцать лет тому назад заморила голодом хомячка — это попадёт в заголовок. «Послушай," — сказал я Эстефании — «возникли кое–какие проблемы! Если ты будешь жить со мной, всё всплывёт наружу. Всё твоё прошлое. Поэтому, прошу, расскажи мне всё, что было! Есть где–нибудь твои фотографии в обнажённом виде?» — «Нет!» — ответила она — «только несколько фривольных фотографий, для календаря. Календарь я подарила своему парню на рождество.» Сам по себе календарь меня не возмутил. Я, скорее, даже поклонник таких вещей, и в своё время наснимал немало самых откровенных фотографий Наддель и Вероны. Я по опыту знаю, что для моих женщин слово «личное» — пустой звук. Эстефания успокоила меня: «Нет, Дитер, не думай об этом, с тем типом проблем не будет, он никогда не отправит эти фотографии в газету».

Прошло около двух недель, мы отправились позавтракать в гавани Андраиткса. И чья обнажённая фигурка приветствовала нас в витрине газетного киоска? Эстефании. Я впал в бешенство. «Я же тебе говорил!» — заорал я в ярости. Эстефания расплакалась. Я думаю, она меньше всех виновата в том, что её парень, с которым она раньше жила, загнал за бесценок фотографии. Вдвойне подло, потому что на тех фотографиях она выглядела, как ученица порно–модели. Моя маленькая Эстефания! Первая подруга, которую я встретил не во время моих ночных похождений, и вдруг такое! В душе мне было больно за неё. Я точно знал, что теперь подумают люди: «Ах, посмотри–ка, этот Болен, скобка открывается, 47, скобка закрывается, снова он поймал какую–то стриптизёршу, скобка открывается, 21, скобка закрывается» Мне–то на такое плевать, меня люди знают. Дарлингом я так и эдак не был, но мне было жалко Эстефанию. Доселе она была чиста, как лист бумаги. И что теперь должны были думать о ней люди, кроме как, что она примитивна, асоциальна, тупа, как гамбургер, одним словом — шлюха.

Предрассудки есть предрассудки, это всё равно, что язва желудка. Я попытался донести до Эстефании мысль: если ты овца, и живёшь в свинарнике, ты волей–неволей чувствуешь вонь от свиней. Среда не может измениться. Если ты жена музыканта, тебя закидают дерьмом, такова жизнь. Любой попытается замарать тебя. Тебе в лицо полетят комья говна, и, если ты улыбнёшься, твои жемчужные зубки станут коричневыми. Самое главное — улыбайся, держись. Не давай запугать себя, пусть они и не мечтают, что ты будешь плясать под их дудку.

Теперь, после двух лет жизни с Эстефанией, я могу сказать одно: если бы серые цапли не сожрали в пруду в Розенгартене всех зеркальных карпов, по 500 марок за штуку, она всю жизнь бы стояла вместе со мной на краю пруда и любовалась рыбами.

Признаю, я всегда хотел подругу для себя. Я вовсе не мечтал найти такую, которая бы прекрасно уживалась с моими родителями и моими детьми. Но получается так, что моя мама разговаривает с Эстефанией больше, чем со мной.

В моей жизни Эстефания — идеал женщины. Мне кажется, она тот самый кусочек, которого мне недоставало в паззле моей жизни. Она — та женщина, которая во всём ориентируется на меня. Я, например, до сих пор не знаю, вправду ли она любит нырять, и, если я однажды скажу, что меня подводное плавание больше не привлекает, не ответит ли она: «Меня тоже». Иногда нам случается бывать в гостях. Там мы стоим рядышком, смотрим друг на друга и думаем: о, круто! А потом выходим, я говорю «Тьфу!», она тоже говорит «Тьфу!», а потом мы минут десять обмениваемся мнениями. Такая чрезмерная гармония меня иногда пугает.

Уже два года мы не расстаёмся ни на одну ночь. Единственное, что раздражает меня в этой женщине — то, что она вечером оставляет тюбик зубной пасты открытым.

Скажу, что если мне ещё представится возможность размножиться, я сделаю это с женщиной метр шестьдесят ростом из Асунсьона.

Но, кто знает? Быть может, в следующем году выйдет её книга: «Болен, свинья — моя месть»

Альбом — создание

Меня, конечно, всё время спрашивают, как же это? Быть продюсером? Записать альбом? И если я отвечаю: «Я иду в студию, и на одну песню трачу четыре минуты», они строят из себя умников и подсчитывают: «Ага! Так–так! Умножим 4 минуты на 16 песен на компакт–диске, получим: один час — и у Дитера Болена готов целый альбом». Конечно, это бред.

Создание целого альбома — это процесс, состоящий из множества очень маленьких, очень трудоёмких, очень кропотливых шажков.

1) Сначала поиск певца. Трудности с самого начала. Чтобы найти Томаса Андерса, мне потребовалось 10 лет. Прежде чем передо мной окажется настоящий певец, я прослушаю сотни человек, только чтобы сказать: «никуда не годится!» Каждый день почтальон приносит, по крайней мере, 10 конвертов с CD-дисками, кассетами и письмом, в котором написано: «Да, я так хочу стать певцом!» Как правило, прилагается фотография, и если кто–то похож на старую подушку, и, к тому же, уже отметил пятьдесят восьмой день рождения, я сразу отправляю демо–запись в мусорное ведро. Может, это жестоко, но таков бизнес, не я их придумал, но я им подчиняюсь. В год выходит около 3000 талантов, которые я прослушиваю. Каждая демо–кассета стоит, как минимум, четырёх минут, за 12 месяцев набегает 12 000 минут, то есть 200 часов, то есть 20 рабочих дней с восьми утра до восьми вечера. Замечу, без перерыва на обед.

2) Для каждого певца я пишу сборник песен, от 60 до 80. Правда, с идеями проблем не возникает. На обработку каждой песни тратится, как минимум, один день. То есть 60 дней с утра до вечера сочинять в студии мелодии. Сочинить 60 текстов. 60 аранжировок, что означает решить, какая часть мелодии достанется смычковым, какая партия достанется ударным? Каждый инструмент — шаг, в каждой песне приходится сделать до 160 шагов. Такие вот чрезмерные затраты необходимы, чтобы убедить боссов фирмы звукозаписи, что перед ними настоящий хит. Иначе они прослушали бы «Strangers In The Night» и заорали бы: «Дерьмо!» Из 80 песен фирма звукозаписи, певец и я отбирают 16 лучших песен. То есть, немного дела, много слов. Плюс ещё два дня.

3) Певец является в студию, поёт 2–3 дня, на этом его работа окончена. Я же к тому моменту потратил как минимум 85 дней.

4) Вот теперь–то и начинается настоящий стресс: каждый инструмент должен был записан в студии с профессиональным музыкантом, потому что до этого и скрипка, и литавры были записаны Дитером Боленом на демо–кассету, то есть я сыграл всё это на синтезаторе. Плюс три дня на каждую песню. Кроме того, записывается хор. У Modern Talking есть такие песни, в которых использовано до 200 различных слоёв. Это выглядит так, будто кто–то поёт очень высоко, тоненьким мерзким голосом. Эти высокие тона удваивают, иногда даже умножают на компьютере в 50 раз, чтобы звучало мягче и гуще. Ещё по дню на песню.

5) Всё смешивается, то есть, пение и музыка наконец–то приводятся в соответствие. Приводятся в действие кнопки микшерного пульта: к примеру, кнопка «equalized» делает звук выше или глуше, так создаётся эхо. До трёх дней на песню, на целый альбом уходит 48 дней.

6) Песня–то готова, но предстоит сделать до десятка ремиксов: Long–play, Ibiza — Abhott‑Version, Radio‑Mega‑Mix, вариант караоке для детского сада и т. д. Потом создается запись всех времён и народов. Плюс ещё один день.

7) Теперь разгораются споры об обложке, об организации фотосъёмок, о поиске подходящего фотографа. Фотографии зачастую выходят плохо, приходится повторять съёмки. Нужно снять клип, подайте–ка идею для видео. Здесь всё крутится в основном вокруг денег, нужны хорошие инвестиции, потому что за неделю VIVA получает сотню клипов, из которых 94 никогда никто больше не увидит. Таким образом, 750 миллионов марок ежегодно отправляются в архив, где пылятся год за годом. Ничего удивительного, что дела музыкальной индустрии так плохи. Плюс ещё пять дней.

8) И, в конце концов, вопрос: когда же состоится телепремьера? Промоушен, интервью в газетах и журналах — всё это должен кто–то организовывать. Десятки телефонных разговоров с редакторами газет и руководителями передач. Плюс миллион погибших нервных клеток.

9) Подведём итог: 203 дня напряжённой работы, необходимые для создания одного альбома. Если я пересчитаю ещё разок повнимательнее, пожалуй, говорить я буду дольше, чем мой адвокат.

Забудь про Конфуция или 20 крутых правил Дитера, для достижения успеха и счастья

1) Имей ясную цель перед глазами! Эта цель может быть идиотской, утопичной, недостижимой, глупой, но если это и впрямь твоя цель, если ты уверен, что хочешь её достичь, у тебя всё получится. Без этого даже и не начинай.

2) Спроси себя: велико ли моё честолюбие, цепкая ли у меня хватка? Если эти понятия тебе чужды, сиди–ка лучше на диване.

3) Проверь себя: что ты за человек? Можешь ли ты работать день и ночь? Не чувствуя ни голода ни жажды, забывая сходить в туалет, только потому, что ты борешься за своё дело, и всё прочее для тебя не имеет значения? Если ты такой — у тебя всё получится. Если нет — тоже неплохо! Я знаю множество людей, которые счастливы, потому что они не такие. Поздравляю, тебе выпала лучшая доля!

4) Спроси себя, готов ли ты пожертвовать всем? Успех — это постоянные тренировки, постоянные лишения, возможно, с самого начала. Когда другие идут на футбол, ты работаешь над своей мечтой, когда у других праздник, тебе хочется плакать, потому что твои силы на исходе. Ты действительно готов к этому? Тогда знай: успеха хочет добиться каждый, но немногие готовы принять и его негативные стороны. Успех — это шоколадка с начинкой: снаружи сладкий шоколад, внутри пот.

5) Не болтай попусту о своих мечтах. Это всё мечтатели и болтуны, те, кто без умолку трещит, чего они хотят достичь, но если ты спросишь их, что они делают для достижения своей цели, то приведёшь их в замешательство. Слова ничего не значат, только дела могут что–то решить.

6) Перед каждой победой ты познаешь в 10 000 раз больше неудач. Успех — исключение, поражение — правило. На пути к успеху ты тысячу раз упадёшь, важно, чтобы ты сумел тысячу и один раз подняться. Не забывай об этом!

7) Успех — это довольно капризная дива, она любит, когда её носят на руках, когда о ней заботятся день и ночь. Тот, для кого это слишком тяжело, познает лишь однодневный успех, чей отец счастье, чей сын разочарование. Настоящий успех длится долго, для него требуется немало силёнок!

8) Не давай сбить себя с толку. Никому не позволяй воткнуть иглу в воздушный шар, наполненный твоими мечтами. Если тебя сегодня сбросят вниз, назавтра вставай и снова иди наверх.

9) Создавать новые идеи всегда трудно. Потому что тот, с кем ты поделишься своими мыслями, будет думать:

а) Как это я сам до такого не додумался? Ты досадил ему, так что он будет вставлять тебе палки в колёса.

б) Что ему от меня нужно? Клевые люди с клёвыми идеями угрожают бездарным людям в их пустом существовании. Он тебя и близко к себе не подпустит, потому что не хочет видеть, что против тебя он никто.

10) Извлекай опыт из любой пощёчины. Спроси себя: что можно сделать ещё лучше? Не ищи виноватых среди других. Верь в себя. Никогда не сдавайся, старайся с каждым днём сделаться ещё лучше.

11) Не позволяй говорить тебе, что что–то не получается, что ты должен это оставить. Подумай: другие не хотят, чтобы ты их обогнал. Даже друзья хотели бы, чтобы ты стоял на одной ступеньке с ними. А бывают и такие друзья, которые хотели бы видеть тебя ещё ниже.

12) Используй свои навыки вовремя. Если ты хочешь добиться всего, то начинай сегодня, а не завтра. Не старайся быть просто хорошим, ты должен быть лучшим во всём. Михаэль Шумахер определённо не знаком с правилами Пифагора.

13) Знай, достигнув успеха, ты будешь счастлив, но успех — не гарантия того, что ты останешься счастливым. Счастье и удовлетворённость — это нечто иное, чем успех.

14) Научись воспринимать собственную неудовлетворённость, она — лучшая мотивация. Слова «Я могу лучше» и «Я ещё покажу» мигом выбрасывают тебя из супа, в котором барахтаются все, на первое место на старте.

15) Используй в равной степени сердце и разум. Не иди по трупам, так добиваются успеха глупцы. Вместо того чтобы убирать конкурентов, просто будь быстрее, умнее, лучше. Обгон — самое прекрасное в успехе, а мертвецы никогда больше не выедут на шоссе, ведущее к успеху.

16) Не будь невеждой, будь самокритичен, переспрашивай всех и каждого. Но не пользуйся ничьей помощью, иначе попадёшь в зависимость, и твоя броня будет проломлена.

17) Говори себе: успех можно повторить. Если ты действительно лучший, на следующий день ты снова победишь.

18) Всё или ничего! Ничего не делай наполовину, не пытайся делать 1000 вещей одновременно. Всё, что ты делаешь, делай на 100 процентов.

19) Цель — это полу–цель, а ты — всего лишь пассажир в огромном колесе твоей жизни. Когда ты добрался до цели, время остановки длится недолго, как и твоя радость, впереди тебя ждут пять новых целей. Пусть тебя это не обескураживает!

20) На вершине есть место только для одного! Помни об этом всегда. Вот, ты достиг цели и собрался сесть на трон твоей мечты, тут–то ты и поймёшь, что такое настоящая зависть. Потому что на спинке трона висит табличка с надписью «занято». Дело в том, что здесь сижу я.

Лебединая песня

Мои смущённые друзья!

Вам следовало бы знать, что различие в отношении к ныне живущим и уже покойным сделано преднамеренно. Если вы теперь возмущённо захлопаете крыльями, потому что вам не нравится, что написано о вас в этой книге, мой вам ответ: всё круто! Положа руку на сердце! Здорово, что завтра вам позвонят RTL, Sat 1, и Pro 7 и попросят у вас интервью. Ведь именно это доставляет вам наслаждение, не так ли? Свет прожекторов и щелчки камеры. Телефон, который звонит весь день напролёт. И люди, которые внимательно слушают, что вы скажете о россказнях Болена, этого мешка с дерьмом. При случае вы даже заработаете мимоходом пару евро. Великолееееепно! — скажу я вам!

Между прочим, у игрока в покер всегда найдётся туз в кармане. Правда, Верона?

До следующей книги, Ваш Дитер.

Дискография

Diskographie

(Originalaufnahmen, Kompositionen, Coverversionen)

A

Alexander, Peter

1991 Verliebte Jahre (Album)

1991 Auf die Liebe kommt es an (Single)

1992 Der Tag des kleinen Helden (Single)

Anders, Thomas

1983 HeiЯkalter Engel (Single)

1983 Was macht das schon (Single)

1983 Wovon trдumst Du denn (Single)

1984 Es geht mir gut heutt Nacht (Single)

1984 Endstation Sehnsucht (Single)

Ashberger, Peter

1989 Red Roses For My Lady (Single)

Atisha

1996 Secret Of The Night (Single)

B

Benson, Steve

1980 Don't Throw My Love Away (Single)

1981 Love Takes Time (Single)

1981 (You're A Devil With) Angel Blue Eyes (Smgle)

Berger, Jьrgen

1980 Du siehst gut aus (Single)

Bianco, Lory «Bonnie»

1989 A Cry In The Night (Single)

Black, Roy

1991 Rosenzeit (Album)

1991 Frag' Maria (Single)

1991 Ich trдume mich zu Dir (Single)

1991 Jeder braucht nen kleinen Flugplatz (Single)

1992 Mein Traum (Album)

1992 Rosenzeit (Single)

Blue System

1987 Walking On A Rainbow (Single)

1987 Sorry Little Sarah (Single)

1987 Sorry Little Sarah (New York Dance Mix) (Single)

1988 Body Heat (Album)

1988 My Bed Is Too Big (Single)

1988 Under My Skin (Single)

1988 Silent Water (Single)

1989 Twilight (Album)

1989 Love Suit (Single)

1989 Magic Symphony (Single)

1989 Love Me On The Rocks (Single)

1990 Obsession (Album)

1990 48 Hours (Single)

1990 Love Is Such A Lonely Sword (Single)

1990 Wien Sarah Smiles (Single)

1990 All Around The World (Video)

1991 SeedsOf Heaven (Album)

1991 Dejб vu (Album)

1991 Lucifer (Single)

1991 Testamente D'Amelia (Single)

1991 Dejб vu (Single)

1991 It's All Over (Single)

1992 Hello America (Album)

1992 Romeo & Juliet (Single)

1992 I Will Survive (Single)

1993 Backstreet Dreams (Album)

1993 History (Single)

1993 Operator (Single)

1994 21st Century (Album)

1994 X-Ten (Album)

1994 6 Years‑6 Nights (Single)

1994 That's Love (Single)

1994 Dr. Mabuse (Single)

1995 Forever Blue (Album)

1995 Laila (Single)

1996 Body To Body (Album)

1996 Only WithYou (Single)

1996 For The Children (Single)

1996 Body To Body (Single)

1997 Here I Am (Album)

1997 Love Will Drive Me Crazy (Single)

1997 Anything (Single)

Brink, Bernhard

1979 Frei und abgebrannt/Steig aus, wenn du kannst (Single)

1979 Ich war' so gern wie Du/Du bist die Frau fьr's Leben (Single)

1979 Viel zu jung/Ich hab' den Koffer in der Hand (Single)

1979 Wenn andere schlafen/Spiel dein Spiel (Single)

1980 Fieber/Glaubst Du, Du findest den Weg (Single)

1980 Geh oder bleib (Single)

Brown, Errol

1992 Secret Rendezvous (Album)

1992 This Time It's Forever (Single)

1992 Secret Rendezvous (Single)

1993 Emmalene (That's No Lie) (Single)

C

Carpendale, Howard

1986 Sag ihm, dass du gehst — Here I Go Again (Single)

Castelli, Gino

1988 RainbowTo Paradise (Single)

C. C. Catch

1985 I Can Lose My Heart Tonight (Single)

1986 Catch The Catch (Album)

1986 Welcome To The Heartbreak Hotel (Album)

1986 Cause You Are Young (Single)

1986 Strangers By Night (Single)

1986 Heartbreak Hotel (Single)

1986 Heaven and Hell (Single)

1987 Like A Hurricane (Album)

1987 Are You Man Enough? (Single)

1987 Soul Survivor (Single)

1988 Diamonds (Album)

1988 Big Fun (Album)

1988 House Of Mystic Lights (Single)

1988 Backseat Of Your Cadillac (Single)

1988 Summer Kisses (Single)

1988 Nothing But A Heartache (Single)

1989 Baby I Need Your Love (Single)

1989 Good Guys Only Win In Movies (Single)

1998 Megamix '98 (Single)

1999 I Can Lose My Heart Tonight '99 (Feat Krayzee) (Single)

Cheyenne

1979 Let Us Fly To America (Single)

Christian, John

1985 There's Too Much Blue In Missing You (Single)

1987 Ebony Eyes (Single)

Cinderella

1979 T–T–T-Shirt (Single)

1980 Mr. Pharao (Single)

The Clockwork Toys

1985 Modern Talking Medley (Single)

Clьver, Bernd

1983 Mit 17/Eine Insel zum Trдumen (Single)

1983 Ein leeres Boot (Single)

1984 Der Wind von Palermo/Und wenn ein neuer Tagerwacht (Single)

1984 Ein Stьck von meinem Himmel/Und wenn ein neuer Tag erwacht (Single)

1984 Sandy River/Die Wahrheit tut weh (Single)

1986 Gefьhle sind herzlos/Ich fang' von vorn an (Single)

Conny & Jean

1984 Hilf mir, ich liebe dich (Single)

Cool Cut (with Eric Singleton)

1997 Please Let Me Know (Single)

Copy — Right

1985 You Can Win If You Want (Single)

Cordalis, Lucas

1992 Satellite To Satellite (Single)

Countdown

1989 Magic Race (Single)

1991 More Than Words (Single)

Cramer, Andreas

1981 Holiday auf Wolke 7 (Single)

1982 Halle HSV/Zu wenig Schlaf- zu viel Kaffee (Single)

Creative Connection

1985 You're My Heart, You're My Soul (Single)

D

Da Flow

1997 You're My Heart, You're My Soul (Single)

Dann, Georgi

1984 Ule Tamoure (Single)

De Angelo, Nino

1989 Samurai (Album)

1989 Flieger (Single)

1989 Samurai (Single)

1989 If There's One Thing That's Forever (Single)

1989 Who's Gonna Love You Tonight (Single)

Double Trouble

1994 I Swear (Single)

1996 Come On Pussies (Single)

Drews, Jьrgen

1989 Ich schenke dir Flьgel/Ti amo (Single)

E

Ebstein, Katja

1982 Mann bist du schцn (Single)

Engelbert

1989 Ich denk an dich (Album)

1989 Red Roses For My Lady (Single)

1989 I Wanna Rock You In My Wildest Dreams (Single)

1989 Only A Lonely Child (Single)

F

Fancy

1983 Reach For The Sky (Single)

1983 Love Takes Time (Single)

Fernandez, Millane

2001 Boom Boom (Single)

2001 Dam Dubд Dam (Single)

Forstner, Thomas

1989 Nur ein Lied (Single)

1989 Wenn nachts die Sonne scheint (Single)

1989 Song Of Love (Single)

Fritsche, Maja Katrin

1985 Ich bin stark nur mit dir (Single)

G

G & G Music

1987 Brother Louie (Single)

1987 Jet Airliner (Single)

Gerhard, Wolff

1984 Vielleicht bin ich zu jung (Single)

Gildo, Rex

1985 Du ich lieb' dich/Und wenn ein neuer Tag erwacht (Single)

Gold, Thommie

1983 Ule Tamoure' (Single)

1984 By The Old Tom Doo (Single)

1988 Sunny Guitar Dreams (Single)

Groove Gangster

1995 Probier's mal mit Gemьtlichkeit (Single)

Gtraxx

1997 Why? (Single)

Gunsch, Elmar

1981 Morgentau (Single)

H

Harris, Marc

1980 Maybe, Im Right (Single)

1981 Airport (Single)

Headliner

1984 Catch Me I'm Falling (Single)

Heaven Knows

1986 Lucky Guy (Single)

Hit The Floor

1994 Energizer (Single)

1994 Love Generator (Single)

Hoffmann, Holger

1980 So schaffst du es nie (Single)

Holiday, Tony

1982 Dieselben Sterne leuchten auch fьr dich/Irgend wer, irgendwo, irgendwann (Single)

1983 Das sagt sich so leicht/Alle Kinder der Welt (Single)

I

Indian '94

1994 Indian Groove (Single) lsabel

2002 Will My Heart Survive (Single)

2002 Like Snow In June (Single)

K

Kaiser, Roland

1983 Vielleicht war ich zu jung (Single)

1984 Und in dieser Nacht bin ich gestorben (Single)

1985 Nachts such ich dein Gesicht (Single)

1986 Midnight Lady (Single)

1986 Sie lebt in dir (Single)

1986 Du — wer sonst (Single)

1989 Jede Nacht hat deine Augen (Single)

King, Ricky

1981 Haie, Hey Louise (Single)

1982 Happy Guitar Dancing (Album)

1982 Ahoi, Ay, Ay Capt'n (Single)

1982 Fly With Me To Malibu (Single)

1983 Duwalyana (Single)

1986 Agadir (Single)

L

Lavi, Daliah

1986 In deinen Armen (Single)

Leit Motiv

1996 You're My Heart, You're My Soul (Single)

Lenz, Christine

1980 Den Duft der Freiheit spьr'n/Mьssen Trдnen sein (Single)

1980 Die Schuhe in der Hand/Geh doch, geh Deinen Weg (Single)

LiftUp

1985 Diamonds Never Made A Lady (Single)

Little Severine

1986 Einmal mit Daddy (Single)

Lockwood, Joe

1986 Hey You (Single)

M

McKeown, Les

1988 Sho's A Lady (Single)

1988 Love Is Just A Breath Away (Single)

1989 It's A Game (Album)

1989 It's A Game (Single)

1989 Love Hurts And Love Heals (Single)

1989 Nobody

Makes Me Crazy (Single)

McLean, Penny

1982 Wenn die Trдume Flьgel kriegen (Single)

Major T.

1994 Keep The Frequency Clear (Single)

1994 I Can Only Give You My Heart (Single)

1994 Tell Me Why (Single)

1996 DickyDown (Single)

Marcel

1983 Sterntaler (Single)

Mardello, Marcel

1980 Morgentau (Single)

Martino, Al

1993 Voice To Your Heart (Album)

1993 Spanish Ballerina (Single)

1993 Lady Rosalita (Single)

Miller, Grant

1986 Doctor For My Heart (Single)

Modern Talking

1984 You're My Heart, You're my Soul (Single)

1985 The First Album (The 1st Album) (Album)

1985 Let's Talk About Love (Album)

1985 You Can Win If You Want (Single)

1985 Cheri Cheri Lady (Single)

1986 Ready For Romance (Album)

1986 In The Middle Of Nowhere (Album)

1986 Brother Louie (Single)

1986 Atlantis Is Calling (Single)

1986 Geronimo's Cadillac (Single)

1986 Give Me Peace On Earth (Single)

1986 The Video (Video)

1987 Romantic Warriors (Album)

1987 In The Garden Of Venus (Album) 1

1987 Jet Airliner (Single)

1987 In lOOYears (Single)

1998 Back For Good (Album)

1998 You're My Heart, You're My Soul '98 (Single)

1998 Brother Louie '98 (Single)

1999 Alone (Album)

1999 You're Not Alone (Single)

1999 Sexy, Sexy Lover (Single)

2000 2000 — Year Of The Dragon (Album)

200 °China in Her Eyes (Single)

2000 Don't Take Away My Heart (Single)

2001 America (Album)

2001 Win The Race (Single)

2001 Last Exit To Brooklyn (Single)

2002 Ready For The Victory (Single)

2002 Juliet (Single)

2002 Victory (Album)

Monza

1978 Hallo Taxi Nr. 10 (Singie)

1978 HeiЯe Nacht in der City (Sдngle)

N

N. O.R. A

1995 You're My Heart, You're My Soul (Single)

Norman, Chris

1986 Some Hearts Are Diamonds (Album)

1986 Midnight Lady (Single)

1986 Some Hearts Are Diamonds (Single)

1986 No Arms Can Ever Hold You (Single)

1988 Broken Heroes (Single)

1994 Wild Wild Angel (Single)

P

Platinas, Mike

1986 Atlantis Mix (Single)

R

Rivalen der Rennbahn 1989 Soundtrack (Album)

Roos, Mary

1985 Keine Trдne tut mir leid (Single)

1985 Ich bin stark nur mit dir (Single)

1986 Bleib wie du bist (Single)

Rosenberg, Marianne

1989 I Need Your Love Tonight (Single)

Ross, Lian

1985 Fantasy (Single)

S

Sanders, Melanie

1981 Weck mich nicht auf (Single)

Sanders, Norman

1979 Fremde Augen/Benito der Clown (Single)

Schцrner, Hannes

1960 Sommernacht in unsrer Stadt (Single)

1988 Vielleicht wirst du nie geboren (Single)

Schwarz, Christian

1980 Mama Mama Believe Me (Single)

Secret Star

1986 Jump In My Car (Single)

Shayne, Ricky

1989 Once I'm Gonna Stay Forever (Single)

Sheree

1988 Ronnie Talk To Russia (Single)

Si Si Sabine

1986 Sahne am Kleid (Single)

Sirnmons, Ryan

1984 Lucky Guy (Single)

1985 The Night Is Yours, The Night Is Mine (Single)

Smokie

1989 Young Mearts (Single)

Stadtindianer, Die

1994 Soundtrack (Album)

Stein, Tanja

1984 Sieben Rosen (Single)

Steiner, Tommy

1984 Das ewige Feuer/So war das damals (Single)

Stevie

1980 Hey, Little Devil (Single)

Sunday

1981 Jung und frei (Single)

1981 Haie, Hey Louise (Single)

Susan & Chris

1983 Bel Ami (Single)

T

T-Ark

1989 Carry Me (Single)

The Teens

1980 She's A Groover (Single)

1981 New York (Single)

1982 Automatic World (Single)

Terra Alpha

1986 Unsere Ьberschallrakete (Single)

1986 Atlantis taucht unter (Single)

Thiele, Achim

1979 Ich flipp aus (Single)

T. N.T.

1992 Foolish Heart (Single)

Touche

1997 Part One (Album)

1997 I Can't Get No Sleep (Single)

1997 I Want You Back, I Want Your Fleart (Single)

1998 I Give You My Heart (Single)

1998 Kids In America (Album)

1998 Y. M.C. A. (Single)

1998 This Goodbye Is Not Forever (Single)

1999 Dinner In Heaven (Single)

1999 Kids In America (Single)

2000 Another Part Of Us (Album)

2000 Heaven Is For Everyone (Single)

Turner, Ann

1989 I'm Your Lady (Single)

Tyler, Bonnie

1991 Bitterblue (Album)

1991 Against The Wind (Single)

1991 Bitterblue (Single)

1992 Angel Heart (Alburn)

1992 Pools Lullaby (Single)

1992 Call Me (Single)

1993 Silhouette In Red (Album)

1993 Sally Comes Round (Single)

1993 God Gave Love To You (Single)

1993 Stay (Single)

1993 From The Bottom Of My Lonely Heart (Single)

1994 Comeback Single‑Collection ('90-'94) (Album)

1994 Back Home (Single)

V

Vocal Control

1985 Cheri Cheri Lady (Single)

W

Warwick, Dionne

1989 It's All Over

Wegas, Tony

1992 Zusammen geh'n (Single)

West, Richie

1981 Reach For The Sky (Single)

Wildecker Herzbuben, Die

1995 Kuschelzeit (Album)

1996 Bitte, bitte, bitte…! (Single)

Whittaker, Roger

1995 Ein schцner Tag mit Dir (Album)

1995 Ein schцner Tag mit Dir (Duet with Aylin) (Single)

1996 A Perfect Day (Single)

Wollersen, Lutz

1984 Wenn Engel Trauer tragen (Single)

Z

Zorc, Der Mann ohne Grenzen

1992 Soundtrack (Album)

Meine erfolgreichsten Singles in den deutschen Top 100

Verkaufs‑Charts (gereiht nach der hцchsten Platzierung und der Anzahl der Wochen)

Schцnen Dank an Dr. Hendrik Olandt fьr die folgenden

Ьbersichten. Die jeweils aktuellen Versionen finden sich auf

seiner Fanpage «Hendrik's Modern Talking Site»,

www.geocities.com/HolIywood/Heights/8073/mt.html



home | my bookshelf | | Ничего кроме правды |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 9
Средний рейтинг 4.9 из 5



Оцените эту книгу