Book: Хватит ныть. Начни просить



Хватит ныть. Начни просить

Аманда Палмер

Хватит быть. Начни просить

Купить книгу "Хватит ныть. Начни просить" Палмер Аманда

ЭТА КНИГА ПОСВЯЩЕНА МОЕЙ МАМЕ, которая научила меня просить через свою любовь

Amanda Palmer

The ART of ASKING


Печатается с разрешения издательства Grand Central Publishing Hachette Book Group, New York, USA, а также агентства Writers House и «Синопсис».


Copyright © 2011 by Amanda Palmer


Перевод с английского Виктория Тен

Предисловие

Около десяти лет назад Аманда выступала на улицах Бостона в качестве живой статуи. В образе двухметровой невесты с белым лицом, если быть совсем точной. Издалека можно было видеть, как около нее останавливается прохожий, чтобы положить деньги в шляпу перед ящиком, на котором она стояла. А потом Аманда улыбалась, смотрела на него полными любви глазами и дарила цветок из ее букета. Меня бы вы так просто не заметили. Я была бы тем человеком, который обходит живую статую любыми путями. Но это не значит, что я не кладу деньги в шляпу. Наоборот. Я предпочитаю оставаться на безопасном расстоянии, а затем, насколько это возможно, незаметно подкидываю деньги и удаляюсь. Я бы сделала все возможное, чтобы избежать зрительного контакта с такой статуей. Мне не нужен был ее цветок, мне хотелось остаться незамеченной.

У нас с Амандой Палмер нет ничего общего. В то время, как она прыгает на своих концертах в Берлине в одних военных ботинках и с укулеле[1] в руках в толпу, которая потом проносит ее над головами по всему зрительному залу, или задумывает перевернуть музыкальную индустрию с ног на голову, я, скорее всего, сижу за рулем автомобиля, собираю какую-нибудь информацию или даже сижу в церкви, если это воскресенье.

Эта книга не о том, как наблюдать за людьми на безопасном расстоянии – с такого соблазнительного места, в котором большинство из нас живет, прячется и находит то, что мы называем, эмоциональной безопасностью. Книга «Хватит ныть. Начни просить»' рассказывает о развитии доверия, она соприкасается – насколько это возможно, – с любовью, уязвимостью и близостью между людьми. Это неловкое соприкосновение. Опасное соприкосновение. Прекрасное соприкосновение. И если мы хотим остановить распространение недоверия, это именно то неловкое соприкосновение, которое нам необходимо.

Расстояние обманчиво. Оно искажает наше видение друг друга и наше понимание. Далеко не все писатели могут заставить нас осознать эту реальность, как это делает Аманда. Ее жизнь и карьера представляют собой исследование тесных связей. Ее лаборатория – это роман с искусством, обществом и теми людьми, которые ее окружают.

Почти всю свою жизнь я пыталась создать безопасное расстояние, барьер между собой и теми вещами, которые казались неопределенными, или теми людьми, кто мог бы сделать мне больно. Но как и Аманда, я поняла, что ты не найдешь свет в конце тоннеля. Не нужно отталкивать людей, наоборот, стоит быть к ним ближе.

Как оказалось, не такие уж мы с Амандой и разные, если присмотреться к нам поближе, а только так и можно рассматривать вопрос близости.

Семья, исследование, церковь – это те места, в которые я окунаюсь с самозабвением и которые связывают мою жизнь. Это те места, в которых я могу найти все, что мне нужно: любовь, душевную связь и веру. Теперь благодаря Аманде, когда мне страшно или скучно, или когда мне что-то нужно от общества, я прошу о помощи. У меня не особо хорошо получается, но я прошу. И знаете, что мне больше всего нравится в Аманде? Ее искренность. У нее тоже не всегда получается просить о помощи. Она старается, как и все мы. И именно в ее историях, выявляющих [2] ее уязвимость, я вижу свое отражение, свою борьбу и нашу общую человеческую природу.

Для нас эта книга подарок свободного артиста, смелого инноватора и нарушителя спокойствия, подарок от женщины, которая обладает невероятной способностью заглядывать в те места нашего человечества, которые в этом нуждаются. Возьмите цветок.

Брене Браун


Хватит ныть. Начни просить

– У кого есть тампон? У меня начались месячные, – могу я громко объявить в женском туалете одного из ресторанов в Сан-Франциско или в гримерке на музыкальном фестивале в Праге, или сказать это ничего не подозревающим зевакам на вечеринке в Сиднее, Мюнхене или Цинциннати.

По всему миру без исключения я видела и слышала шуршание женских рук в сумочках или рюкзаках, пока кто-нибудь из них триумфально не достанет тампон. Никто никогда не брал за это деньги. Негласное универсальное правило звучит так: «Сегодня моя очередь брать тампон. Завтра наступит твоя». Существует постоянный кармический круг тампонов. Оказалось, что такая система так же работает с салфетками, сигаретами и шариковыми ручками.

Мне всегда было интересно, найдутся ли женщины, которые будут чересчур смущены такой просьбой? Женщины, которые скорее намотают огромный слой туалетной бумаги на свое нижнее белье, нежели попросят незнакомцев об услуге? Уверена, что они существуют. Но это не про меня. Не про меня, черт возьми. Я абсолютно не боюсь просить о чем угодно! У меня нет стыда. Думаю…

* * *

Мне тридцать восемь лет. Я основала свою первую группу The Dresden Dolls, когда мне было двадцать пять, выпустила первый студийный альбом в двадцать восемь. В музыкальной индустрии мой возраст считается старческим для дебюта.

Последние тринадцать лет я постоянно гастролирую, редко ночую в одном и том же месте несколько раз. Я безостановочно играю музыку для людей практически во всевозможных местах: в клубах, барах, театрах, на спортивных аренах, фестивалях (от клуба CBGB в Нью-Йорке до Сиднейского оперного театра). Я отыгрывала в Бостонском симфоническом зале целые концерты со всемирно известным оркестром из моего родного города. Иногда я встречалась или гастролировала со своими кумирами: Синди Лопер, Трентом Резнором из Nine Inch Nails, Дэвидом Боуи, Weird Al Yankovic, Питером из Peter, Paul and Mary. Я написала, сыграла и спела сотни песен в студиях звукозаписи по всему миру.

Я рада, что так поздно начала этим заниматься. Благодаря этому, у меня было время на настоящую жизнь, за эти годы я творческим путем научилась каждый месяц платить за аренду. С подросткового возраста я сменила десятки мест работы. Но в основном я работала в качестве живой статуи – уличного артиста. Я стояла посреди тротуара, одетая в платье невесты с белым гримом на лице. (Вы же видели такие статуи, да? И наверняка интересовались, кто эти люди в реальной жизни. Привет. Мы – Настоящие.)

Работа в качестве статуи стала воплощением чистого, физического проявления нужды в помощи. Пять лет я бездвижно провела на ящике из-под молока и со шляпой у ног в ожидании доллара от какого-нибудь прохожего взамен на секундный контакт с человеком.

Когда мне было чуть больше двадцати, я испытала себя и в других профессиях, которые многому меня научили. Я работала баристой за 9,5 долларов в час (плюс чаевые), массажисткой без лицензии (без интима, 35 долларов в час), консультантом по брендированию в доткомах (2000 долларов за один лист свободных доменов), сценаристом и режиссером (обычно без оплаты, чаще тратила свои деньги на реквизит), официанткой в немецкой пивной (75 немецких марок за ночь, плюс чаевые), продавцом одежды из секонд-хенда, которая выставлялась на продажу на территории моего колледжа (я могла заработать 50 долларов в день), ассистентом в багетной мастерской (14 долларов в час), актрисой в экспериментальных постановках (оплачивалось вином и пиццей), обнаженной моделью/натурщицей в школах искусств (от 12 до 18 долларов в час), организатором подпольных салонов с денежными пожертвованиями (платили достаточно, чтобы покрыть расходы на алкоголь и аренду помещения), проверяла дресс-код на нелегальных фетиш-вечеринках (100 долларов за вечеринку), так стала ассистентом производителя кожаных наручников на заказ (20 долларов в час), стриптизершей (около 50 долларов в час, но зависело от ночи) и какое-то время «Госпожой» (350 долларов в час, но были необходимы расходы на одежду и аксессуары).

Каждая из этих профессий помогла мне изучить человеческую уязвимость. Но главным образом, я училась просить. Почти каждый контакт с человеком сводится к самому действу и искусству просить.

Обращение за помощью, само по себе, является фундаментальным для любых взаимоотношений. Мы постоянно, иногда косвенно, а зачастую без лишних слов, просим о чем-то у своих начальников, супругов, друзей, подчиненных. Это помогает построить и сохранить наши отношения друг с другом.

– Поможешь мне?

– Могу я доверять тебе?

– Ты не обманешь меня?

– Ты уве-е-ерен, что я могу доверять тебе?

Чаще всего под всеми этими вопросами скрывается лишь желание знать:

– Ты любишь меня?

* * *

В 2012 году меня пригласили выступить на конференции TED, я была в растерянности. Я не профессиональный оратор. Разорвав контракт со своей звукозаписывающей компанией несколькими годами ранее, я решила, что для записи своего следующего альбома обращусь к своим фанатам посредством Kickstarter – краудфандинговой платформы, благодаря которой тысячи авторов получают прямую финансовую помощь от людей, готовых поддержать твой проект. В итоге мои поклонники на Kickstarter потратили миллион двести тысяч долларов на предварительный заказ и оплату моего последнего альбома Theatre Is Evil[3].

Тем самым он стал самым крупным музыкальным проектом в истории краудфандинга.

Для непосвященных, краудфандинг[4] помогает собрать деньги на проекты (творческие, технические, персональные и другие) среди людей путем добровольных пожертвований в один большой «онлайн котел». Такие сайты, как Kickstarter, Indiegogo и GoFundMe, стали появляться по всему миру, чтобы облегчить процесс поиска тех, кто в помощи нуждается, и тех, кто готов эту помощь предоставить, и сделать этот процесс настолько практичным, насколько это возможно.

Как и любой другой деловой инструмент, он становится сложнее. Он стал Диким Западом онлайн, где артисты и разработчики пытаются открыть для себя новые способы обмена денег на искусство. Само существование краудфандинга привело к ряду более глубоких вопросов:

– Как просить друг друга о помощи?

– Когда мы можем просить?

– Кто может просить?

Мой проект на Kickstarter стал сенсацией: мои «жертвователи» – почти двадцать пять тысяч человек – в течение многих лет следили за моей жизнью. Они были взволнованы тем, что смогут посодействовать моей независимости от звукозаписывающей компании. Однако помимо звонков от репортеров, которые никогда обо мне не слышали (что вполне ожидаемо, так как обо мне никогда не писали в Rolling Stone) и хотели знать, почему все эти люди мне помогают, я была удивлена некоторыми негативными комментариями по этому поводу. Запустив свою кампанию, я шагнула в уже бушевавшие во всю дебаты о том, стоит ли поощрять краудфандинг. Некоторые критики с порога отметали саму идею, называя ее примитивной формой «цифрового попрошайничества».

По всей видимости, просить о помощи было нехорошо. Ко мне относились как к преступнице по многим причинам. У меня уже был контракт с крупной звукозаписывающей компанией, у меня известный муж, и я отъявленный нарцисс.

После этого я отправилась на гастроли со своей группой и как обычно обратилась к местным музыкантам-волонтерам, которые могли бы присоединиться к нам, чтобы вместе исполнить несколько песен. Я делала так и до этого, мы были тесным сообществом. В прессе меня разнесли в пух и прах.

После моего успешного краудфандингового проекта и того внимания, которое я привлекла, меня пригласили выступить на конференции TED. Меня, сравнительно неизвестного инди-рок музыканта, чтобы выступить с двенадцатиминутной речью на сцене, где обычно вещают известные ученые, изобретатели и преподаватели. Даже попытка понять, что сказать и как это сделать, мягко говоря, была чертовски страшной.

Я решила написать двенадцатиминутный перфоманс, включая игру на укулеле и пианино, и показать всю свою жизнь от утробы матери до Kickstarter. К счастью, от этой идеи я в итоге отказалась и предпочла прямолинейный рассказ о моей жизни в качестве уличного артиста, о краудфандинговом успехе и последующей отрицательной реакции публики. Я говорила о том, как я увидела несомненную связь между ними.

Когда я писала свою речь, я хотела обратиться к небольшой части своего социального окружения, моим странным, смущенным друзьям-музыкантам. Краудфандинг вызывал у них восторг и беспокойство. Я помогала многим друзьям с их собственными проектами на Kickstarter, мы разговаривали об их опыте и выступлениях в местных барах, на вечеринках, в гримерках перед выступлением. Я хотела затронуть важную тему, которая меня беспокоила. Я хотела сказать моим друзьям-артистам, что просить о чем-то – это нормально. Не нужно бояться просить деньги или просто обращаться за помощью.

Многие мои друзья благодаря краудфандингу получили возможность осуществить свои проекты: альбомы, фильмы. Они смогли создать новомодные инструменты и арт-баржи из переработанного мусора. Это те вещи, которые бы не существовали без подобного нового способа обмена энергией. Я видела, что многие испытывали трудности.

Каждый проект должен быть предоставлен видео, в котором создатель объясняет его суть и просит о помощи. Я съеживалась при просмотре некоторых видео своих друзей, которые смотрели (или не смотрели) в камеру и с запинками произносили: «Хорошо, хм-хм, это очень странно! Привет всем, эм, ну вот. О боже! Нам так неудобно просить, это так неловко, но, пожалуйста, помогите проспонсировать наш альбом, потому что…»

Я хотела сказать своим друзьям, что стыд и извинения не просто излишни, но и непродуктивны. Я хотела сказать им, что, по правде говоря, многие люди просто обожают помогать артистам, это не односторонняя помощь. Работающие артисты и поддерживающая их аудитория – две неотъемлемые части одной сложной экосистемы. Стыд портит атмосферу обмена, которая зиждется на доверии и открытости. Я надеялась, что смогу дать им что-то вроде универсального разрешения, чтобы они перестали без конца извиняться, беспокоиться, оправдываться и, ради Бога, просто попросили.

* * *

Я готовилась больше месяца, вышагивая по подвалу дома, который снимала. Я проговаривала свою речь друзьям и семье, пыталась уместить все, что я хотела сказать в двенадцать минут. Потом я поехала в Лонг-Бич в Калифорнию, глубоко вдохнула и выступила, зал аплодировал стоя. Спустя несколько минут в холле конференц-зала ко мне подошла женщина.

Я все еще была в оцепенении. Сознание постепенно возвращалось ко мне. Женщина представилась:

– Я наставник выступающих на конференции, – начала она.

Я замерла. Мое выступление должно было длиться ровно двенадцать минут. А я несколько раз останавливалась, теряла мысль и в итоге простояла там больше тринадцати минут. «Черт, – подумала я. – Меня уволят». То есть они не могут, конечно, уволить меня. Дело сделано. Но все же. Я пожала ее руку.

– Здравствуй! Мне очень жаль, что я выступала дольше положенного. Мне, правда, жаль. Я совершенно забылась. Но все прошло нормально? Я справилась? Меня уволили?

– Нет, глупая, тебя никто не увольнял. Вовсе нет. Твое выступление… – она не смогла закончить. Ее глаза наполнились слезами.

Я стояла в недоумении. Почему наставник на TED готова была расплакаться передо мной?

– Твое выступление позволило мне понять то, с чем я боролась долгое время. Я тоже творец, я драматург. Столько людей хотят мне помочь с тем, что мне нужно сделать, но я не могу, я не была готова.

– Попросить?

– Именно. Попросить. Это так легко. Благодаря твоему выступлению я поняла кое-что важное. Почему, черт возьми, нам так трудно попросить о чем-то, особенно если другие готовы помочь? Спасибо тебе. Большое спасибо. Это настоящий подарок.

Я обняла ее. И это было только начало. Два дня спустя мое выступление появилось на сайте TED и на YouTube. За день видео набрало сто тысяч просмотров. Потом миллион. А год спустя – восемь миллионов. Меня удивило не количество просмотров, а те истории, которые за этим последовали, будь то комментарии под видео или комментарии людей, которые останавливали меня на улице, хотели поговорить не потому, что любили мою музыку, а потому что видели мое выступление онлайн.

Медсестры, газетные редакторы, инженеры, учителя йоги, водители грузовиков – словом, у всех было чувство, что я обращалась именно к ним. Архитекторы, координаторы проектов и фотографы рассказывали мне, как им «трудно просить о помощи». Многие из них обнимали меня, благодарили, плакали.

Моя речь вышла за рамки той аудитории, на которую я рассчитывала, а именно на инди-рокеров, которые не могли попросить пять баксов на Kickstarter и не зарыть при этом голову в песок.

Я держала всех за руки и слушала их истории. Владельцы малых предприятий, конструкторы солнечных панелей, школьные библиотекари, организаторы свадеб…

Одно было понятно: эти люди не напуганные музыканты. Это были просто люди. Очевидно, я задела их за живое. Но как именно?

На этот вопрос я не могла ответить до ночи перед моей свадьбой с Нилом.

* * *

Все началось несколько лет назад: я встретила Нила Геймана.



Для писателя Нил знаменит. Его знают все.

В течение нескольких лет мы гонялись друг за другом по всему миру, как только появлялся свободный денек в расписании моих гастролей или его писательских турне. Мы влюблялись, чувства возникли не сразу, а потом мы сбежали к друзьям, потому что не могли справиться со стрессом надвигающейся свадьбы.

Мы не хотели проявить неуважение к нашим семьям, поэтому пообещали организовать большую официальную свадебную вечеринку через несколько месяцев. Мы решили провести ее в Великобритании, где живет большинство родственников. (Нил – британец, как и многие мои двоюродные братья и сестры.) Кроме того, место было волшебное. У Нила был дом на крохотном островке в Шотландии, так совпало, что там же родилась и моя бабушка по материнской линии. Это было потрясающее, но опустошенное место, откуда мои предки бежали в начале 1900-х в поисках светлого, но менее потрясающего будущего за океаном, в перспективном Бронксе.

В ночь перед свадьбой мы с Нилом легли спать пораньше, чтобы набраться сил перед грандиозным днем торжества и знакомством двухсот родственников друг с другом. Помимо трех взрослых детей Нила с нами в доме оставались его мама и еще некоторые его родственники. Все они нежились в своих кроватях в комнатах напротив, на верхнем этаже. А несколько двоюродных сестер и братьев ночевали в палатке на заднем дворе. Мы спали на втором этаже дома, и пока Нил лежал рядом, у меня случилась паническая атака. Где-то в глубине души я боялась замужества. Внезапно я почувствовала, что все это реально из-за всех этих родственников вокруг. Что я делаю? Кто этот парень? Но по большей части я сходила с ума из-за денег. Я должна вот-вот запустить свой проект на Kickstarter, и я была уверена, что соберу много денег. Я посчитала. Но я была не на гастролях, а на севере Шотландии, и готовилась к свадебной вечеринке. Я хотела создать новую группу, но у меня не было дохода. До этого я поговорила со своим бухгалтером. Он сказал, что у меня недостаточно денег, чтобы заплатить персоналу, группе, команде, которая ездит с нами в турне. Чтобы собрать необходимую сумму, мне немедленно нужно было отправляться на гастроли или же брать кредит.

Для меня это была знакомая ситуация. К периодическому беспокойству моих менеджеров я всю свою взрослую жизнь вкладывала заработанные деньги в новые проекты и новые альбомы. За всю свою карьеру я была богатой, бедной или кем-то средним. Я никогда не обращала внимания на счета, если только не была совсем без гроша в кармане. Это время от времени случалось из-за непредвиденного налогового счета, или если мы не могли продать билеты на шоу. Для меня это никогда не было концом света. Я занимала деньги у друзей или у семьи, а потом при первой же возможности сразу же возвращала.

Я была экспертом в таких делах и просила о помощи, когда она была необходима, мне не было стыдно, наоборот, я гордилась своей чистой «кредитной» историей. Я также тешила себя мыслью, что многие мои друзья-музыканты (да и друзья по бизнесу) проходили через такие же круги голода и пиршеств. В конечном счете, все всегда складывалось хорошо. Только в этот раз была другая проблема. Теперь деньги хотел одолжить мне Нил. А я не могла их взять. Мы были женаты. А я все равно не могла их принять. Все думали, что я странная, раз не могу их взять. А я все равно не могла.

Я зарабатывала себе на жизнь в качестве музыканта вот уже более десяти лет. У меня были подчиненные и офис, я сама оплачивала свои счета, могла выбраться из любой безвыходной ситуации и всегда была финансово независимой. Более того, я известна как не бреющаяся феминистская икона, королева самостоятельности, которая публично оставила крупную звукозаписывающую компанию и начала собственный бизнес. От самой идеи, что люди будут видеть, как я беру деньги у мужа, мне было не по себе. Но я справилась, юмор помог. Нил обычно платил в дорогих ресторанах, и мы не делали из этого шумиху.

– Это абсолютно нормально, – шутила я. – Ты богаче.

А потом я просто оплачивала завтрак и такси до аэропорта на следующее утро. Мне было приятно осознавать, что, даже если мы иногда и делили бюджет, мне не нужны были его деньги.

Я знала, что мне нужна была не такая уж и большая сумма. Я понимала, что в скором времени с помощью краудфандинга выпущу новую пластинку. И я понимала, что должна отправиться в турне, и все логически указывало на то, что этот хороший мужчина, за которого я вышла замуж, может и хочет одолжить мне деньги. И в этом не было ничего особенного. Но я просто. Не могла. Это. Сделать.

Я поговорила об этом с Алиной и Джошем за чашечкой кофе за несколько недель до свадьбы. Это очень близкие друзья, с которыми я вместе училась. На их свадьбе я была шафером (а наш общий друг Юджин – подругой невесты). Мы многие годы делились друг с другом личными проблемами, обычно я оставалась в их квартирах, которые становились все лучше и лучше, когда они переезжали из Хобокена в Бруклин, а потом на Манхэттен. Мы по очереди держали на руках их новорожденную дочку Зои. Я рассказала им, что не хочу брать деньги Нила, они посмотрели на меня, как на идиотку.

– Но это так странно, – сказала Алина. Она пишет песни и является публикуемым автором. Моя ситуация была ей знакома. – Ребята, вы же женаты.

– И что? – увиливала я. – Мне просто неудобно так поступать. Я не знаю. Может, я боюсь, что мои друзья меня осудят.

– Но, Аманда… Мы и есть твои друзья, – подчеркнула Алина, – и мы думаем, что ты сошла с ума.

Джош, профессор философии, кивнул в знак согласия, а потом посмотрел на меня, подняв одну бровь.

– Как долго это будет продолжаться? Вечно? Скажем, вы будете женаты пятьдесят лет, и у вас никогда не будет общего бюджета?

Я не смогла ответить на этот вопрос.

* * *

У Нила нет особых требований, он не играет в игры, но больше всего на свете я боялась быть обязанной или должной ему.

Эта паника была новым или скорее хорошо забытым старым чувством. Я не испытывала его со времен подросткового возраста, когда боролась с экзистенциальным кризисом. Но сейчас в моей голове гулял вихрь вопросов: «Как я могу взять деньги у Нила? Что подумают люди? Может, стоит отложить выпуск альбома на год и поехать в турне? Что мне делать с группой, которую я только наняла? Что насчет других работников? Почему я нормально не могу решить эту проблему? Почему я теряю самообладание?»

После ночи беспокойства я встала с кровати, пошла в ванную и включила свет.

– Что с тобой не так? – спросила я человека, который таращился на меня из зеркала с опухшими глазами и с текущими соплями.

– Не знаю, – ответила она.

Но в этом не было ничего хорошего. Я пугала саму себя. Что со мной происходит? Я сошла с ума?

Было шесть часов утра, появились первые лучи солнца, овцы начали угрюмо блеять. Нам нужно было вставать в восемь и ехать на свадебную вечеринку.

Я легла обратно в постель поближе к Нилу. Он был в отключке и храпел. Я посмотрела на него. Я так люблю этого мужчину. Мы были вместе уже больше двух лет, и я полностью ему доверяла, он никогда не делал мне больно и никогда не осуждал. Но я чувствовала, что чего-то не хватает, будто должна была открыться какая-то дверь, но она не двигалась с места. Я перекатилась на другую сторону кровати и попыталась уснуть, но водоворот мыслей в моей голове не прекращался: «Ты должна принять его помощь. Ты не можешь взять его деньги. Ты должна их взять». А потом я начала кричать, вышла из-под контроля и чувствовала себя глупо. Думаю, я просто устала плакать в одиночестве и была готова к разговору.


– Дорогая, что случилось?

– Я… я схожу с ума.

– Это я заметил. Это из-за денег? – он обнял меня.

– Я не знаю, что буду делать в ближайшие несколько месяцев. Мне кажется, нужно отложить выпуск альбома, ведь я не могу всем заплатить. Я просто поеду на гастроли и забуду о Kickstarter. Я не знаю, возможно, я смогу одолжить деньги у кого-то другого, может, я смогу

– Почему у кого-то другого?. – перебил он. – Аманда… мы женаты.

– И что?

– Смирись и займи деньги у меня. Или возьми их у меня. Разве не поэтому мы поженились? Ты бы сделала то же самое, если бы я оказался в затруднительной ситуации, не так ли?

– Конечно.

– Тогда что происходит? Мне будет намного приятнее дать тебе деньги, нежели чем видеть тебя в таком состоянии, меня это беспокоит. Все, что тебе нужно сделать, – попросить меня. Я женился на тебе. Я люблю тебя. Я хочу помочь тебе. А ты не позволяешь мне это сделать.

– Прости меня. Это так странно. Я столько раз сталкивалась с этим, но это никогда меня так не беспокоило. Это сумасшествие. Мне кажется, я сошла с ума. Нил, я сумасшедшая?

– Нет, дорогая.


Он держал меня в объятиях. А я чувствовала, что схожу с ума. Я не могла избавиться от этой раздражающей мысли, которая вертелась в моей голове, как загадка или нереальная логическая головоломка, которую я не могла решить, от которой не могла избавиться. Я взрослый человек, черт возьми, который долгое время брал деньги у незнакомцев на улице, который воспевал краудфандинг, общество, помощь, просьбы о помощи и щедрость.

Который мог попросить с улыбкой у любого незнакомого человека тампон.

Так почему я не могла попросить о помощи собственного мужа?

* * *

Мы ежедневно просим друг друга о разных мелочах. Двадцать пять центов за парковку. Взять пустой стул в кафе. Зажигалку. Подбросить в другой конец города. И в тот или иной момент мы все должны просить о более сложных вещах. О повышении. О знакомстве с другом. О предисловии к книге. О кредите. О тесте на венерические заболевания. О почке.

Если я чему-то и научилась благодаря своему выступлению на конференции TED, так это тому, что все испытывают затруднения, когда дело касается просьб.

Нас парализует не сама просьба, а то, что стоит за ней, – страх быть уязвимым, страх отказа, страх выглядеть нуждающимся или слабым. Страх, что нас будут считать обременительными членами общества. Это показывает, как мы отдаляемся друг от друга.

Американская культура, в частности, привила нам это странное восприятие мира, когда просьба о помощи приравнивается к признанию своей неудачи. Но самые успешные, сильные и уважаемые люди планеты, на мой взгляд, объединены тем, что они просят постоянно, креативно, с состраданием, с честью.

Разумеется, когда ты о чем-то просишь, всегда есть возможность, что по ту сторону тебе ответят «нет». Если мы не оставляем возможности этому «нет», то тогда это и не просьба вовсе, это попрошайничество или требование. Но именно страх перед этим самым «нет» мешает многим людям раскрыть свой рот.

Очень часто нас удерживает чувство, что мы этой помощи не заслуживаем. Не важно в искусстве ли это, в работе или в отношениях, нас останавливает не только, что мы боимся отказа, но мысль о том, что не заслуживаем того, о чем просим. Мы должны по-настоящему поверить в необходимость того, о чем мы просим, а это может быть весьма непростым занятием. Это может потребовать от нас необычайной смелости. И даже после того, как мы нашли баланс между тем, как мы просим и как мы реагируем на ответ, принимая это самое «нет». Нам важно найти обоснованность просьбы.

Если отследить происхождение великих шедевров, успешных стартапов и революционных политических изменений, всегда можно найти следы материального и нематериального обмена, тайных покровителей и скрытых услуг. Нам может нравиться современный миф о том, как Стив Джобс днями и ночами проводил в гараже, чтобы создать первый компьютер Apple. Но в его биографии мы не встретим ту неловкую сцену, когда, возможно, за ужином Стиву пришлось попросить у родителей воспользоваться гаражом. Мы лишь знаем, что родители дали свое согласие. А теперь у нас есть iPhone. У каждого артиста и предпринимателя есть такая история, когда их ментор, учитель или покровитель одалживал им деньги, предоставлял место или еще что-нибудь, что спасало их. Все, что угодно.

Я не думаю, что преуспела в искусстве просить о помощи, но сейчас я вижу, что была учеником этого искусства в течение долгих лет, и это был долгий и странный путь.

Все всерьез началось, когда я покрасила лицо в белый цвет, надела свадебное платье, глубоко вдохнула и с букетом в руках вскарабкалась на ящик из-под молока посреди Гарвардской площади.

Вы, наверное, помните, когда будучи ребенком, стали впервые соединять воедино какие-то факты. Возможно, во время весенней экскурсии с классом, по колено в грязи, мысленно отбрасывая все задания, ты начинаешь видеть связи и формы, которые раньше не замечал. Вы скорее всего даже помните, насколько вас восхищали ваши открытия, и как, возможно, с гордостью вы рассказывали о них другим детям: «Ты когда-нибудь замечал, что это выглядит как и это? Очертания этого листика напоминают трещины на льду, которые выглядят, как вены на моей руке, которые, в свою очередь, напоминают волосы, прилипшие на ее свитере…»

Собирать факты. А потом соединять их. А потом делиться этой связью с окружающими. Именно так работает творческий человек. Собирает, соединяет и делится.

Все артисты работают в разных условиях, а также проявляют себя по-разному в этих трех сферах. Некоторые артисты любят собирать. Мы можем сравнить это с накоплением опыта или эмоциональным и интеллектуальным восприятием этого мира. Ингредиенты – замерзшие лужи, а свитер отправляется в поэтическую метафору. Или же сбор в более широком смысле. Время, отведенное для того, чтобы влюбиться и разлюбить, чтобы можно было описать это в песне, или время, которое требуется художнику для восхищения пейзажем, перед тем как запечатлеть его на холсте. Или почти три года, которые Генри Торо провел на берегу пруда, наблюдая за рассветами и закатами, чтобы подарить миру «Уолден, или Жизнь в лесу».

Некоторым артистам нужно больше времени, чтобы соединить точки, которые они уже собрали. Подумайте о скульпторе, который целый год работал молотком над одной скульптурой, о писателе, который пять лет доводил свой роман до совершенства, о музыканте, который в течение десяти лет писал одну симфонию – он «связывал» все в единое целое, чтобы получить шедевр. Самому Торо понадобились дополнительные три года, помимо тех трех в хижине на берегу Уолденского пруда, чтобы соединить воедино все, что он пережил за это время, и написать самую прекрасную и откровенную книгу.

Как и большинству эстрадных исполнителей, мне больше всего нравилась третья фаза, когда надо делиться с людьми. Существует множество способов делиться. Писатели делятся, когда кто-то читает или слушает их слова в книге, блоге или твите. Художники делятся, вешая свои работы в галереях или передавая свои альбомы друзьям. Эстрадные исполнители также собирают и соединяют (в форме получения опыта, написания, создания и репетиций), но существует непередаваемая радость в момент передачи от человека к человеку. Ты доносишь собранное тобой до глаз и ушей аудитории, будь то сидя у камина на вечеринке или на сцене перед тысячами людей. У меня зависимость от этого. Но несмотря на масштаб и окружающую обстановку, одно остается неизменным: делиться, особенно в начале пути, чертовски сложно. Нужно проявить невиданное мужество в одном вопросе: «Будешь ли ты смотреть?» Все начинается еще в детстве. Вернемся к той экскурсии: жилки листа напоминают вены на руке, и ты сказал об этом вслух, детям, которые гуляли вместе с тобой.

Когда ты видел вспыхнувшую искорку в их глазах в ответ на твое открытие: «Ух ты, ты прав! Как здорово!» – ты впервые испытал радость от того, что поделился чем-то с другими. Или же твои друзья просто посмеялись над тобой, а учитель пожурил за это и терпеливо объяснил:

– Сегодня мы не ищем формы и узоры. Сейчас не время для этого. Сегодня нужно набраться сил, выполнить письменное задание и ответить правильно на вопросы.

Тебе было необходимо соединить информацию воедино и поделиться с остальными, потому что тебя интересовало не письменное задание, а именно это. Именно этот импульс делает из тебя артиста. Если же ты используешь символы или слова, чтобы соединить все в единое целое, ты являешься артистической силой в мире, и не важно, профессиональный ты артист или нет.

Когда артисты хорошо работают, они соединяют людей с самими собой. Они объединяют людей, делясь опытом и теми открытиями, которые раньше не замечали.

– Ты когда-нибудь замечал, что это выглядит, как и это?

И с таким же удовольствием как и дети, разглядывая лица в облаках, артисты разграничивают такие понятия во взрослой жизни, как секс, любовь, тщеславие, насилие, болезнь, смерть.

Искусство задевает нас за живое. Жестокий персонаж в фильме – наше отражение в темном зеркале, краски в картине заставляют нас посмотреть на небо, чтобы увидеть новые цвета. Мы не можем сдержать слез, когда слышим по радио старую песню, которую так любили с другом, которого больше нет.

Я чувствую небывалое вдохновение, когда вижу, как другой артист делится с миром своим творением. Большинство моих лучших песен я написала именно тогда, когда видела, как другие артисты вкладывали всю свою душу в песню или книгу.



Артист соединяет точки, нам не нужно следить за этими линиями. Мы просто соединяем точки и дарим результат в качестве подарка миру. Люди его либо принимают, либо нет. Это художественный акт, он происходит каждый день, но многие даже не считают себя артистами. Опять же, некоторые безумцы думают, что могут этим заработать на жизнь.


Хватит ныть. Начни просить

В САМЫЙ РАЗ

Я могла бы сшить платье,

Одеяние, которое подошло бы принцу.

Я могла бы одеть весь континент,

Но я не могу сделать и стежка.

Я могу раскрасить лицо

И стоять неподвижно.

Это не практично,

Но так я могу оплатить счета.

Я не могу изменить имя,

Но я могу тебе понравиться.

Я умею танцевать и выигрывать в играх

В нарды или в жизнь.

Я привыкла быть умной,

Острой как гвоздь,

Смешно, как все эти годы

Сдерживали меня.

Я привыкла быть яркой,

Лучшей в своем классе.

Забавно, что они дают тебе, после того

Как ты научишься просить.

Я могу написать песню,

Но я не попадаю в ноты.

Я умею играть на пианино,

Но я не умею читать партитуру.

Я могу поймать мышь,

Но не могу завести кота.

Нет, я серьезно!

У меня хорошо получается.

Я не могу починить машину,

Но я могу починить что-нибудь в квартире.

Я могу много чего починить,

Но лучше этого не делать.

Я привыкла быть яркой,

Я привыкла быть умной,

Смешно, как далеко можно зайти,

Когда учителя не смотрят.

Я привыкла быть способной.

В самый раз.

Смешно, как все эти комплименты

Могут тебе надоесть.

Я могу смешивать, резать и распределять,

Но я не могу нарисовать руку.

Я много чего не могу нарисовать,

Надеюсь, вы поймете.

Я не крайне скромна,

Но у меня не было мужчины,

Которому я могла посмотреть прямо в глаза

И рассказать о секретных планах.

Я могу дать клятву,

Я могу надеть кольцо,

И я могу дать обещание,

Но оно ничего не будет значить.

Можешь для меня это сделать, я хорошо заплачу.

Черт, я тебе все отдам,

Только прекрати это.

Можешь починить это для меня, оно обезумело.

Черт, я тебе все отдам,

Если эта вещь вновь заработает,

Можешь починить это для меня, я хорошо заплачу.

Черт, я тебе все отдам.

Только прекрати это.

Привет, я люблю тебя, не скажешь мне свое имя?

Привет, я ни на что не гожусь.

Будешь

Ли

Ты

Любить

Меня

Так

Же?

The Dresden Dolls[5], 2003

* * *

Мне было двадцать два года, я только закончила колледж, и я очень-очень-очень не хотела идти работать. Не поймите меня неправильно: я не была ленивой. Я хотела работать. Но мне не хотелось идти на обычную работу. Будучи сверхэмоциональным подростком, я писала песни, участвовала в театральных постановках и столкнулась с обескураживающей и непостижимой пропастью между тем, кем я хотела стать (Настоящим Артистом), и тем, как им по-настоящему становились. Хоть я и каждый день поклонялась алтарю MTV, я не знала ни одного известного музыканта, поэтому я не могла спросить у них, как им удалось достичь таких вершин. Я даже не знала ни одного неизвестного музыканта. У всех взрослых, которых я знала: моих родителей, родителей моих друзей, – у них была «взрослая» работа, таинственная, сложная, офисная, работа в многоэтажных зданиях, работа, в которой надо было знать компьютер, работа, в которой я вообще ничего не понимала и которая меня абсолютно не интересовала.

Когда люди спрашивали меня, кем я хочу стать, когда вырасту, я врала и давала им самый внушительный ответ, который только могла придумать: «Адвокатом! Доктором! Архитектором! Астронавтом! Ветеринаром!» (Я любила свою кошку. Мне казалось, этого достаточно.) Правда звучала очень глупо. Я хотела стать рок-звездой. Не поп-звездой. Рок-звездой. Артистом, крутым артистом. Таким, как Принс. Как Дженис Джоплин. Как Патти Смит. Как участники The Cure. Как те люди, которые выглядят будто они живут своим Искусством. Мне нравилось играть на фортепьяно, мне нравилось писать песни, и я знала, что если передо мной будет стоять выбор, то это именно та работа, которую я хочу.

Но я понятия не имела, как можно получить такую работу, как зарабатывать на жизнь в качестве артиста. В одиннадцать лет я впервые смогла заметить работающего артиста в его или ее естественной среде обитания на своем первом рок-концерте. Я увидела, что Синди Лопер была реальным человеком. До этого у меня закрадывалось сомнение, что Синди Лопер, Принса и Мадонну на самом деле очень убедительно играют актеры. Кроме того, мое образование в области свободных искусств, ради которого мои родители надрывали спины, чтобы его оплатить, так как считали его необходимым для «выживания в современном мире», никаким образом не подготовило меня к шокирующей правде о моем выбранном карьерном пути.

Дело не в том, что я считаю образование в колледже непрактичным, или что я потратила время зря. Я ни о чем не жалею. Я научилась работать с пленкой в проявочной. Я научилась основам дизайна театрального освещения. Я изучала Чосера, Джона Кейджа, постмодернистский перформанс, послевоенных немецких экспериментальных режиссеров и постапокалиптические, эсхатологические верования с помощью мировой религии и беллетристики. Я даже научилась (естественно не на занятиях) сооружать картофельную пушку, которая стреляла на семьдесят метров (дистанция до конкурирующего общежития через дорогу) с помощью картошки полихлорвиниловой длинной трубки и бутылки лака для волос.

За эти четыре года я также поняла, что благодаря диете из хумуса, печенья и хлопьев ты толстеешь, что невозможно открыть бочку, предварительно не остудив ее, и что работа ди-джеем на радио твоего колледжа с трех до пяти утра ни на йоту не расширяет твой социальный круг, и что героин убивает людей.

Я не училась быть рок-звездой или хорошо зарабатывающим представителем богемы. Уэслианский университет не предоставлял практических курсов по этим направлениям. И казалось, там не было никого, у кого бы я могла этому научиться.

Сейчас все позади, я получила диплом, моя семья довольна. И после подачи документов, паники и отказа от магистерской стипендии в Гейдельбергском университете на «любом факультете на мой выбор» (к тому моменту я уже поняла, что университетский мир делает меня ничтожной, и я пытаюсь заглушить это алкоголем), я прилетела назад в Бостон с двумя огромными чемоданами и без единой идеи, как начать Настоящую Жизнь. Я оценила свое положение. Я знала, что хотела быть музыкантом. Я знала, что не хотела Настоящую Работу. Я знала, что мне нужно было платить за еду и жилье. Я устроилась работать баристой, сняла комнату в полуразрушенном доме в Сомервилле в Массачусетсе и решила, что стану статуей.

* * *

В Toscanini's Ice Cream я продавала мороженое и варила кофе среди разношерстных молодых людей в возрасте двадцати лет. Это было местное заведение с тремя точками в Кембридже, им управлял и владел невероятный парень Гас Ранкаторе. Скромная цитата из прессы была выгравирована на витрине магазина:

«Лучшее мороженое в мире», – The New York Times.

Баристы отрабатывали четыре смены в неделю и получали девять с половиной долларов в час плюс чаевые, этих денег хватало на жизнь. Все работники ели очень много мороженого, так как оно было для них бесплатным. В мои расходы входили: рента (триста пятьдесят долларов в месяц), еда помимо мороженого (мне хватало сто долларов в месяц) и дополнительно: сигареты, пиво, пластинки, ремонт велосипеда и иногда одежда. Я никогда не носила дорогую одежду, большую часть своего гардероба я покупала из секции «доллар за четыреста грамм» в секонд-хенде The Garment District в Кембридже. Там же я и нашла Платье.

Создание образа статуи прошло легко: я побродила по винтажным магазинам в поисках вдохновляющего, одноцветного костюма с длинными рукавами и нашла старинное платье невесты, которое вписывалось в мой бюджет. Оно стоило всего двадцать девять долларов.

«Идеально, – подумала я. – Буду невестой. Вся в белом. Легко. Печально. Таинственно. Скромно. Убедительно. Мечтательно! Как можно не полюбить невесту?»

Я также купила белую краску для лица, кружевную фату и длинные белые перчатки. Потом я зашла в магазин париков и дополнила свой образ черным каре в стиле Бетти

Пейдж. Я купила стеклянную вазу в секонд-хенде, на тротуаре около дома покрасила ее белой краской.

Я начала работать на следующий же день. Решила, что было бы идеально дарить цветы в качестве благодарности, но я не знала, сколько именно мне понадобится. Я точно не собиралась покупать цветы, которые свободно росли у реки Чарльз. Я потратила почти все свои деньги на наряд, поэтому осталась без копейки в кармане.

Так я около часа гуляла по берегу реки, которая протекала рядом с общежитиями Гарварда, чувствовала себя находчивой, изобретательной, собирая цветы, которые можно было бы дарить прохожим. Всего я насобирала пятьдесят штук. В переулках я нашла три ящика из-под бутылок с молоком, нырнула в ванную комнату для работников в Toscanini's и надела свой костюм.

Потом с трепещущим сердцем пошла на главный перекресток Гарвардской площади. Пожалуйста, только представьте этот момент: я шла по улице в жаркий летний день в платье невесты, в белом гриме, в руках у меня были три ящика, на мне был черный парик, тяжелые немецкие военные ботинки. На меня пялились.

Я выбрала относительно оживленное место на тротуаре перед входом в метро, сложила ящики пирамидой, накрыла их белой юбкой, взобралась наверх, выпрямила спину и подняла покрашенную вазу с дикими цветами и стояла не двигаясь.

* * *

Первые несколько минут были ужасающими. На самом деле, я чувствовала себя идиоткой. Уязвимой. Глупой. Хорошо, что я покрасила лицо белой краской, так как в первые десять минут оно горело, я это чувствовала. Я чувствовала полнейший абсурд происходящего.


Ты покрасила лицо в белый цвет,

и ты стоишь на ящике.

Ты покрасила лицо в белый цвет,

и ты стоишь на ящике.

Ты покрасила лицо в белый цвет,

и ты СТОИШЬ НА ЯЩИКЕ.

Ты сдурела.


Моя мантра мазохизма прекратилась, когда ко мне с любопытством подошли первые прохожие. На уважительном от меня расстоянии собралась небольшая толпа людей, ко мне приблизился пятилетний мальчик с удивленными глазами. Он осторожно положил в пустую шляпу у моих ног доллар, который дала ему мама.

Я пошевелила руками, изображая шок, нерешительно поднесла руку к вазе, посмотрела на него, выбрала цветок и молча подарила ему.

Он вскрикнул от восторга.

Сработало.

Потом другой человек положил доллар.

Потом следующий.

Потом еще один.

Спустя час ваза опустела.

Я спустилась с ящиков, отнесла их обратно в Toscanini's, тайно сложила их в подвале, поздоровалась с коллегами, шмыгнула за стойку, чтобы сделать себе кофе со льдом и шариком орехового мороженого и села за маленький металлический столик на улице, чтобы посчитать деньги. Там были монеты, но в основном купюры. Кто-то бросил пять долларов.

Я заработала тридцать восемь долларов за час. При хорошем раскладе в магазине я зарабатывала семьдесят пять за шесть часов.

Я умылась и пошла обратно в центр площади с пачкой денег в кармане.

Прямо на пересечении Массачусетс-авеню и улицы Джона Кеннеди меня осенило. Я резко остановилась от осознания произошедшего:

– Я могу заняться этим.

– Я могу заниматься этим каждый день, когда будет солнечно и не будет дождя.

– Если я только что заработала тридцать восемь долларов за час, я могу работать три часа и зарабатывать около ста долларов в день.

– Мне больше не нужно будет накладывать мороженое.

– Я могу сама составлять свое расписание.

– У меня не будет начальника.

– Никто не сможет меня уволить.

– Мне больше не придется работать по-настоящему.

я формально никогда и не работала.

* * *

До этого я уже имела дело с живыми статуями, хоть и недолго. В то время, когда я в течение года время от времени ходила на учебу в маленьком немецком городке Регенсбург, серьезно выпивала и работала официанткой в немецкой пивной (бесплатное пиво!), я решила увеличить свой доход с помощью бета-версии Невесты – глупой, белолицей балерины, которую я назвала Принцесса Рулетка. Я неподвижно стояла в центре круговой диаграммы, которую я нарисовала мелом на мощеной городской площади. Я разделила ее на восемь частей, в каждой из которых лежала корзинка или реквизиты. Я ждала пока прохожий положит монетку в шляпу, в этот момент я открывала глаза, она крутилась и резко падала, указывая на какую-то часть. Затем я предлагала маленький подарок (необычную монетку, конфету, старинный ключ), если, конечно, я не приземлялась на сектор «самоубийство», в случае чего я разыгрывала трагедию и убивала себя каким-нибудь оружием из реквизита. Я крутилась, останавливалась, открывала глаза, мрачно тянулась к ждущей меня бутылке с ядом, вытирала воображаемую слезу, брала бутылку, выпивала воображаемый яд, а потом в конвульсиях падала на землю. (У меня также был игрушечный пистолет.) Как только я переставала двигаться на земле, я ожидала аплодисментов, потом вставала, отряхивала свою блестящую пачку и живо возвращалась на свое место.

Представьте, будто Гарольд и Мод встречают Марселя Марсо, вот это было также эксцентрично и устрашающе. Немцы не знали, как реагировать.

Один сектор был и не подарком, и не «самоубийством». Это был «чайный сервиз», он был своего рода джекпотом. Если я приземлялась в этом месте, я хватала руку своей жертвы, приглашала сесть со мной на землю и насладиться воображаемым чаем из винтажной коллекции треснутых чашек и блюдец, которые я купила на блошином рынке. Я подумала, что это поразит каждого прохожего. Было мучительно больно видеть, что не каждый немец принимал мое приглашение выпить со мной чашечку воображаемого чая. Как так?

Мне даже не могла прийти в голову мысль, что мое комичное самоубийство посреди площади в небольшом городке и приглашение незнакомцев посидеть на земле, возможно, были не самыми лучшими способами завладеть сердцами и немецкими марками баварских семей, которые вышли на воскресную прогулку.

Принцесса Рулетка быстро научила меня прозе жизни живой статуи, уличного артиста и даже позволила узнать немного о немцах. Главные выводы:


1. Ты не получишь прибыль, если будешь дарить Вещь, которая стоила тебе две марки, человеку, который, в свою очередь, дает тебе пятьдесят пфеннигов.

2. Если ты устраиваешь перфоманс в обмен на Деньги, и каждый перформанс длится две минуты, и восьмилетние баварские мальчишки кладут по десять пфеннигов в шляпу один за другим, в то время, как люди с реальными немецкими марками стоят и наблюдают с изумлением со стороны, ты не извлекаешь максимум пользы из своего выступления.

3. Немцы в своих красивых вещах не любят сидеть на земле.

Несмотря на то, что я выступала в качестве Принцессы Рулетки всего четыре или пять раз, я быстро поняла, что отношения между уличным артистом и уличной аудиторией очень деликатны и не похожи на те, что существуют между эстрадным исполнителем и человеком, который купил билет на его концерт. Здесь существует больший элемент риска и доверия с обеих сторон.

Это я поняла в свой первый день, когда ко мне подошел с виду доброжелательный мужчина за тридцать со своей маленькой дочкой. Родители на прогулках со своими любопытными детишками – просто удача для уличных артистов. Они с удовольствием вручают своим малышам деньги и смотрят, как их отпрыск испытывает спонтанное, магическое взаимодействие с незнакомцем под их пристальным присмотром.

Однако на этот раз все пошло совсем не так. Отец положил монетку в мою шляпу, и я начала крутиться. Когда я открыла глаза, увидела, что девочка подошла к одной из моих корзинок и взяла горсть конфет. Увидев это, я была в растерянности. Этот ребенок крал мои конфеты. Я и представить себе не могла такой проблемы. После небольшого обдумывания своих последующих действий, я посмотрела трехлетней девочке прямо в глаза и притворилась, что плачу. Тихо, но уверенно я издала мучительный, пронзительный, но выверенный, страдальческий вопль из-за утраты конфет.

Мне не стоило этого делать.

Маленькая девочка зарыдала и завопила, правда, не так выверено, как я. На долю секунды наш совместный стон на маленькой площади немецкого городка звучал как эпичный вагнеровский плачь после потери дорогого человека.

Почему?

Я стояла как вкопанная, пока шокированный отец брал на руки свою дочку, на которую только что совершили эмоциональное нападение. В его взгляде читалось: «Что ты сделала с моим ребенком?»

Я чувствовала свою вину. Будто я на всю жизнь травмировала ее и лишила радости от любого взаимодействия, основанного на доверии с любым уличным артистом, актером, человеком. Я также поняла – это было новое для меня чувство, – что я плохой артист.

В тот момент во мне все перевернулось. Я видела себя уличным артистом, который делился своим странным, творческим подарком с публикой. Я росла в театральной среде, писала, ставила и исполняла роли в своих собственных сюрреалистичных и ненормальных пьесах в школе. Я не просто развлекала людей, я занималась искусством, черт возьми. И хотя я не боялась отвлекать людей от их дел, я никогда не хотела причинить им вред.

Случившееся помогло мне понять, что работа на улице отличалась от работы в театре. На улице все по-другому: никто не покупает билет, чтобы здесь находиться, они не делают такого осознанного выбора. Успех или провал артиста на улицах измеряется его умением создать шоу в неожиданных обстоятельствах, умением неожиданно развлечь публику и умением привлечь внимание человека на несколько минут. Прохожий ждет от тебя чего-то стоящего в обмен на их время и внимание, и, возможно, доллары. Что-то искусное, неожиданное, восхитительное, впечатляющее, что-то трогательное. За редким исключением они не дают деньги, чтобы их побеспокоили или устроили им конфликт.

Тот отец и его маленькая девочка не хотели театра.

Они не хотели, чтобы их провоцировали.

Они хотели, чтобы их развлекли.

Но они хотели кое-чего еще. Они хотели близости.

Когда я стояла в белом гриме и в пачке, меня вдруг осенило, что я была обслуживающим персоналом: причудливым сочетанием придворного шута, официантки и слуги. Я ощущала себя странным музыкальным автоматом, который срабатывал, когда в него опускали монетку, чтобы осуществлять связь между людьми.

* * *

В первый день в роли Невесты я кое-чему научилась. Стоять на пластиковом ящике с течением минут становится крайне неудобно, ведь ты медленно начинаешь проваливаться в центр. Это ад.

Я стояла в своих военных сапогах примерно полчаса, потом эта поза становилась невыносимой, и мне нужно было изменить положение. Я ждала, пока рядом не будет зевак, незаметно переносила вес с одной ноги на другую и вставала на другую часть ящика. Несколько дней спустя я поняла, что могу решить эту проблему, постелив на ящик кусок фанеры.

В моем безмолвном застывшем состоянии время и пространство приобретали новые качества и измерялись от одного движения до другого, а я создала внутренний диалог с миром вокруг. Я считала, что если буду громко проговаривать что-то в голове, то это сообщение можно будет прочитать в моих глазах.

Привет.

Я несколько раз моргаю и смотрю на своего нового друга, а он в свою очередь смотрит на меня.

Когда он бросает деньги в шляпу, я смотрю ему прямо в глаза и думаю:

– Спасибо.

Моргнула.

– Вот. Возьми цветок.

Моргнула.

А если у меня было особенно хорошее настроение:

– Я люблю тебя.

Моргнула.

* * *

Чего я не ожидала, так это внезапного, мощного взаимодействия с людьми, особенно одинокими людьми, которые выглядели так, будто сто лет уже ни с кем не общались. Меня восхищал интимный момент во время затянувшегося зрительного контакта посреди оживленного тротуара, рядом проезжали машины, ревели сирены, уличные торговцы продавали свой товар, активисты раздавали флаеры прохожим, потрепанные иммигранты пытались продать спешащим пассажирам газеты о бездомных. Там, где прямой взгляд в глаза незнакомцу, который длится больше двух секунд, обычно запрещен.

Мои глаза говорили:

– Спасибо. Я вижу тебя.

А их глаза отвечали:

– Никто никогда меня не замечает. Спасибо.

* * *

Несколько лет назад после занятий йогой учитель попросил нашу группу вспомнить первый случай из нашего детства, когда мы заметили, что что-то (так и не подобрав более клинического термина) не в порядке. Мой ответ вспомнился очень быстро и был настолько обличительным, что я не смогла сдержать смех. На самом деле, это мое первое воспоминание из детства, которое я помню.

Мне было три года. В нашем доме была длинная деревянная лестница, и в один прекрасный день я упала со второго этажа на первый. Я четко помню панику в голове: «Я умру?» – пока я кувырком катилась по лестнице. Все вокруг было размыто. Я осталась цела, но было очень больно. И вот я вся в слезах, сбитая с толку, побежала на кухну, чтобы рассказать об этом эпичном инциденте семье.

Вот, что я помню[6]. На кухне было полно народу: моя мать, возможно, отчим, еще, может, братья и сестры, может, еще взрослые.

И никто из них мне не поверил.

Они подумали, что я все сочинила. Пытаясь обратить на себя внимание. Преувеличивая. Драматизируя.

И вот теперь тридцатидвухлетняя я отчаянно пыталась найти себя, понимая, что все, что я делала в своей жизни как артист, может быть обобщено как:

«Пожалуйста, поверьте мне. Я настоящая. Нет, это действительно случилось. Было больно».

Я сидела и продолжала смеяться.

И плакала. И смеялась.

Над собой.

Было так стыдно.

Я смеялась над всеми номерами, которые я выкидывала, будучи интровертным, обозленным подростком. Я одевалась как чудачка, была не уверена в себе и боялась говорить с людьми. Я смеялась над тем асоциальным студентом, которым я была, когда голая, в бутафорской крови я притворялась мертвой на территории колледжа. Это было частью моей диссертации на тему постмодернистского перформанса, таким образом я пыталась вызвать своего рода реакцию у других студентов.

«Пожалуйста, поверьте мне. Я настоящая. Было больно».

Я смеялась над теми душераздирающими песнями, которые я сочиняла будучи подростком. Они стали дополнением к тому кричащему манифесту с единственной основной мыслью:

«Пожалуйста, поверьте мне. Я настоящая».

Я смеялась над всеми теми часами, в течение которых я молча стояла на ящиках и с тоской смотрела на прохожих, и давала им цветы в обмен на деньги. Я смеялась над работой в стриптиз-клубе, когда я, кружась под музыку Ника Кейва и глядя в глаза одиноких пьяных незнакомцев, пыталась заставить их заглянуть в мою душу, а не в мою промежность:

«Пожалуйста, поверьте мне. Я настоящая».

Я смеялась над всеми ночами, когда я вопила на сценах концертных залов, выкрикивая одни и те же подростковые песни во всю глотку, настолько агрессивно, открыто и правдиво, насколько я могла это сделать, так громко, что каждую ночь в течение года я теряла голос, и в итоге мне пришлось вырезать грубые наросты на моих голосовых связках, которые появились в результате постоянных криков:

«Пожалуйста, поверьте мне».

Я смеялась над каждым артистом, которого я знала. Над каждым писателем, каждым актером, режиссером, каждым ненормальным негодяем, который решился отказаться от стабильного дохода, продвижения по службе и налоговых деклараций и вместо этого выбрал жизнь, в которой он хотел заработать, пытаясь вывернуть наружу свой мозг и показать результат миру. И как все это, возможно, сводилось лишь к одному:

«Поверьте мне».

Поверьте мне.

Я настоящая.

* * *

Дело в том, что все хотят быть увиденными, понятыми, принятыми.

Абсолютно каждый человек хочет, чтобы в него поверили.

Просто чаще всего артисты громче об этом заявляют.

* * *

На том же занятии йогой мы стояли в парах лицом друг к другу. Нам просто сказали быть с другим человеком, держать зрительный контакт без каких-либо жестов, смеха, улыбок или подмигиваний и вести себя непринужденно.

Взрослые мужчины и женщины плакали. Они правда плакали.

Когда мы закончили это упражнение, мы обсудили наши чувства. Эта тема будто повторялась эхом вновь и вновь. Многие признали, что впервые в жизни другой человек по-настоящему увидел их. Увидел без стен, без суждений, просто увидел, признал, принял. Такой опыт для многих был уж больно редким.

* * *

Даже циничные люди не могли пройти мимо Невесты. Люди были без ума от невест.

Думаю, я пошла ва-банк, когда купила платье. Разве мог найтись человек, который бы ненавидел Невесту?

Есть в ней что-то волшебное, чистое, прекрасное. Невинное. Святое. Обнадеживающее. Все.

Я провела кучу времени, стоя на том ящике и наслаждалась тем, что я зарабатывала на жизнь в качестве невесты в белом платье, и в глубине души я знала, что не хочу замуж. Никогда.

Мои родители, отчимы, мачехи и все их бывшие казались сумасшедшими для меня. Зачем жениться и разводиться, люди? Почему нельзя просто встречаться?

«Я не совершу их ошибку. Даже если полюблю кого-то».

Я хотела быть свободной. Ничем и никем не ограниченной.

Брак всегда представлялся мне адом.

* * *

Когда незнакомец клал деньги в шляпу, я старалась показывать неимоверную благодарность моему спасителю, который высвободил меня из застывшей позы. Я смотрела на этого человека не сразу. Я кокетничала. Я смотрела в небо. Я смотрела на толпу. Я смотрела на улицу. Я смотрела на вазу. А потом, выбрав идеальный цветок, я грациозно смотрела на своего нового друга, я никогда не улыбалась ртом, я делала это глазами, почти незаметно наклонялась и деликатно держала цветок между указательным и большим пальцами.

Это всегда напоминало мне о Причастии, о том тихом, интимном моменте, когда священник предлагает вкусить хлеб и тем самым приобщиться к телу Христа. (В детстве мне всегда было скучно в церкви, но я любила этот ритуал.)

Итак, доллар в шляпе. Я с любовью смотрела на своего нового друга, в моей голове происходил тихий монолог, который звучал примерно так:

Тело Христово, чаша спасения.

Посмотри на этот святой цветок, друг.

Возьми его, он для тебя. Подарок от сердца.

Ах, хочешь фотографию? Хорошо! Мы можем сфотографироваться.

Я подержу цветок, пока твоя девушка достанет фотоаппарат.

Тело Христово, чаша спасения. Цветок терпения.

Ах, на фотоаппарате твоей девушки села батарейка.

Теперь другой твой друг достает камеру.

Ничего страшного. Потому что я в состоянии дзен.

Тело Христово, чаша спасения. Цветок прощения.

Так подойди ко мне, друг! Дотронься до складок моего белого платья, мы вместе попозируем. С любовью.

Ах, мой новый друг, твой друг с камерой пьян, не так ли?

Пусть он найдет покой. Пусть он найдет утешение. Пусть он найдет кнопку затвора.

Хорошо. Теперь у тебя есть фотография, и ты дал пять своему другу.

А сейчас возьми этот цветок, который я все это время держала. Это мое Причастие.

Тело Христово, чаша спасения, цветок единства и радости, и…

Эй!

Почему ты уходишь?

У меня есть для тебя цветок!

Подарок! Святой символ любви!

Тело Христово!

Возьми чертов цветок.

Правда, чувак. ты не хочешь мой цветок?

Боже, ну и ладно.

Я просто опущу голову от стыда оттого, что что-то не так с этим миром.

Когда он уходил, я опускала голову в знак стыда оттого, что с этим миром что-то не так.

И если я, по моим собственным соображениям, справлялась с работой, все, кто следит за этой сценой, начинали кричать этому парню, его девушке и его пьяному другу вслед.

– Эй! Эй, ты! У нее для тебя цветок! Возьми цветок!!!


Обычно этот парень ломался под давлением и возвращался за цветком. Но не всегда.

Иногда мне просто нужно было отпустить его.

Надо заметить, что девушки почти всегда брали цветок. А те, кто отказывался? Казалось, они думали, что таким образом делали мне одолжение:

– Нет, нет! Я не могу! Оставь его для кого-нибудь другого!

Но они не понимали, что разбивали мне сердце. Именно мой цветок, этот священный маленький символ делал из меня артиста, того человека, который мог предложить что-то взамен, а не того, кто брал подачки.

Спустя годы я привыкла к этому, не принимала близко к сердцу и начинала понимать, что иногда люди просто не хотят брать цветок. Иногда тебе нужно просто отпускать их.

* * *

Известный скрипач Джошуа Белл объединился с The Washington Post в социальном эксперименте, в котором он играл в метро Вашингтона на станции L'Enfant Plaza на своей скрипке Страдивари стоимостью три с половиной миллиона долларов. Во время его выступления, которое длилось около сорока пяти минут, семь человек слушали его в течение минуты или дольше, двадцать семь человек оставили деньги. Всего он собрал тридцать два доллара (не считая двадцати долларов от женщины, которая узнала его). Более тысячи людей прошли мимо него, даже не остановившись.

Впоследствии многие качали головами от стыда. Как столь ценная музыка (а многие из этих же самых людей заплатили бы сто пятьдесят долларов за билет на его концерт в местном симфоническом зале) стала практически незаметной на улице?

Но если посмотреть видео скрытой камеры и взять во внимание время дня (утренний час пик) и демографическую статистику (государственные служащие по пути на работу), то все становится понятно. Те бездумные варвары, которые и понятия не имели, свидетелями чего они стали, просто не могли позволить себе остановиться, чтобы насладиться искусством. Некоторым важна обстановка. Можно только поаплодировать тем людям, которые останавливались, чтобы услышать мелодию Баха, которую исполнял Джошуа Белл на скрипке Страдивари. Можно порадоваться, что некоторые даже оставили доллар или два.

Мне потребовалось несколько месяцев работы в качестве живой статуи, чтобы понять и развить чувство глубокой благодарности к этой части человечества, пусть и маленькой, которая смогла на минутку переключиться на искусство, прервав свой путь на работу.

Это постоянное чувство благодарности сформировало меня. Я не просто чувствовала эпизодические вспышки благодарности к тем щедрым людям, которые останавливались. Я превратилась в судно, полное благодарности. Я никогда не считала тех людей, которые готовы были остановиться, чем-то самим собой разумеющимся.

* * *

Существует определенное чувство неизбирательной благодарности, которую нужно доводить до совершенства, если ты хочешь выжить в мире искусства. Ты не можешь сам выбирать свою аудиторию, не можешь выбирать, как они будут платить тебе за твое искусство. Наличными? Помощью? Добротой?

Каждая из этих валют имеет особое значение. Звезда бурлеска Дита фон Тиз однажды рассказала, чему научилась, когда работала стриптизершей в Лос-Анджелесе. Ее коллеги, танцовщицы-блондинки с загаром из солярия, танцевали в клубе практически голыми перед пятьюдесятью мужчинами, каждый из которых давал им по доллару. Дита появлялась на сцене в атласных перчатках, корсете и пачке, исполняла знойный танец и раздевалась до нижнего белья, чем приводила толпу в замешательство. Потом сорок девять мужчин игнорировали ее, а один давал ей пятьдесят долларов.

Этот мужчина, по словам Диты, и был ее аудиторией.

Именно этому я и научилась, стоя на ящике, потом играя в барах со своей первой группой и, наконец, занимаясь краудфандингом. Было просто необходимо не тратить энергию на тех, кто проходил мимо, и чувствовать благодарность к тем немногочисленным людям, которые останавливались посмотреть, послушать.

Чувство благодарности было мастерством, которое я оттачивала на улице. Я перенесла его с собой в музыкальную индустрию. Я никогда не стремилась радовать каждого проходящего, слушателя радио. Мне было нужно всего лишь несколько людей. Этого было достаточно, чтобы вернуться на следующий день, достаточно, чтобы оплатить аренду и купить продукты домой. Достаточно, чтобы я могла продолжать заниматься искусством.

* * *

Лицо, покрашенное белой краской, весьма интересная вещь. Исторически сложилось, что тонкая маска на лице из нескольких слоев белой краски – универсальное приглашение от одного человека другому. Оно гласит:

«Пристально смотреть на мое лицо и устанавливать зрительный контакт допустимо и даже поощряется».

Только сейчас я понимаю, что правильно сделала, не выкинув краску, когда меняла работу со статуи на участника рок-группы. Наш макияж, вдохновленный кабаре времен Веймарской республики, был отличительной чертой The Dresden Dolls. Нас часто высмеивали (особенно другие бостонские инди-группы, которые называли нас «группой мимов-геев»), часто неправильно понимали (журналисты, которые интересовались, что такое наше альтер эго, а-ля Зигги Стардаст или Элис Купер) и часто наш макияж копировали наши фанаты в знак солидарности. Белая краска была как флаг чудаков.

Мне нравилось позволять людям смотреть на мое лицо. Не потому что я хотела, чтобы они смотрели на меня, а потому что хотела, чтобы они почувствовали мое «приглашение», и мы разделили бы с ними этот момент. Это работало. Я приглашала их посмотреть на меня (будто хозяйка приглашала гостя на кухню), они, в свою очередь, приглашали меня посмотреть на них. Мы могли видеть друг друга. Здесь и скрывается волшебство.

Я вижу тебя.

Поверь мне.

Спросите любого великого актера. Иногда маска помогает добраться до правды.

* * *

Есть в тишине что-то особенное. Вечером в одном из ресторанов Сан-Франциско при свечах, сразу после того как мы поженились, я спросила у Нила, можем ли мы писать друг другу записки во время нашего ужина, в режиме реального времени как обмен смс, но только с помощью ручек и бумаги. Официант посчитал нас несколько странными, но к концу ужина мы обменялись личной информацией, которой бы не поделились друг с другом, если бы просто сидели и вели разговор. Мы могли проиллюстрировать свою позицию круговыми диаграммами или рисунками. Мы действительно насладились блюдами, потому что не говорили с набитыми ртами. Пара, сидящая по соседству, спросила, что мы делаем, и, когда мы рассказали, они попросили у официанта блокнот и ручки.

* * *

Больше всего я любила в Невесте ее способность заставить людей начать говорить друг с другом, несмотря на то что она не произносила ни слова. Она была готовой темой для разговоров. И больше всего меня радовало, как люди, не имея ничего общего, болтали о Невесте так, как это делают обычно зеваки, увидевшие подъезжающую карету скорой помощи или вспышку грозы.

– Извините, это человек?

– Чувак, это настоящий человек?

– Ух ты, это настоящая статуя?

– Ой, смотри! А что он будет делать, если дать ему денег?

Существуют определенные правила, из которых складывается безопасное пространство для общества. Я излучала счастье, когда видела, что незнакомцы давали друг другу деньги со словами: «Постой! Возьми доллар и положи в ее шляпу! Ты должен это увидеть! Это настоящий человек!»

Это давало мне веру в человечество. Хоть они и думали, что я мужчина.

* * *

Энтони – мой лучший друг. С детства я пыталась объяснить людям, кем он был для меня, когда я росла. Он был не совсем моим опекуном, не совсем моим отцом, не совсем моим учителем. Обычно в попытках описать его и мямлила что-то, используя слово «наставник», но в большинстве случаев меня удовлетворяло такое описание: «Мы с Энтони встретились, когда мне было девять лет, он научил меня всему, что я знаю о любви, он знает меня лучше, чем кто-либо еще, и мы до сих пор разговариваем почти каждый день, даже если я на гастролях в Японии».

Он любил рассказывать историю о первой встрече, после того как он поселился по соседству с домом моих родителей в Лексингтоне, Массачусетс.

Стоял зимний вечер, в нашем маленьком пригородном районе только закончился снегопад. Он и его жена Лора устраивали званый ужин. Я пошла на их лужайку и начала бросать снежки в их окно. Мне казалось, что это весело. Ему тоже, вроде. Он вышел на крыльцо.

– Я хочу поиграть в снежки, – сказала я.

– Я не могу, – ответил он. – Но я вернусь к тебе позже.

И он вернулся в дом к ужину, теплу, камину и вину, ко взрослой жизни.

Я вернулась около двадцати минут спустя и начала опять забрасывать их окно снежками. Он вышел на крыльцо.

– Что, черт возьми, происходит?

– Ты обещал выйти ко мне, – ответила я. – Вот я и вернулась.

– Аманда, прошло двадцать минут, – сказал он. – Я имел в виду позже… завтра.

Я не помню этого, но знаю эту историю наизусть, потому что он много раз ее рассказывал. Я не помню, как обняла его в первый раз, но он любил рассказывать и эту историю.

Мне было тринадцать лет, тогда мы перестали враждебно кидаться снежками друг в друга и стали хорошими друзьями. Он утверждал, что мы стояли около его дома и случилось нечто, что можно назвать настоящими объятиями.

Мы никогда не обнимались, я была, по его словам, заинтересована в этом, но не привыкла к такому. Я наклонила тело в его сторону, говорил он, как медленно падающая сосна, и положила свою голову на его грудь, а туловище держала на близком расстоянии.

У Энтони и Лоры не было детей. Постепенно они духовно удочерили меня. Энтони был профессиональным психиатром и хорошим слушателем. Я отчаянно нуждалась в этом. И как только я выложила ему всю свою подростковую боль, он понял, как завоевать мое доверие. Он никогда не говорил, что мне делать. Вместо этого он рассказывал мне истории. Истории из его жизни, истории об учителях дзен, истории о его дедушке.

Вот несколько моих любимых.

«В кресле на крыльце сидит фермер. Друг подходит к крыльцу, чтобы поздороваться, и слышит ужасный визг, доносящийся из дома.

– Что это за страшные звуки? – спросил друг.

– Это мой пес, – сказал фермер. – Он сидит на гвозде.

– Почему он не может с него встать? – спросил друг.

Фермер подумал и ответил:

– Ему еще не достаточно больно».

С течением времени Энтони будет рассказывать мне эту историю всякий раз, когда я буду страдать от серьезного приступа саморазрушения. Тогда не было мобильных телефонов, и я звонила ему из общежития, из ужасных съемных квартир, из квартир моих парней, а когда училась за границей – из таксофонов по всей Европе. Я до отказа заполняла его автоответчик сообщениями и посылала напечатанные письма, которые были настолько длинными, что швы конвертов просто не выдерживали.

– Почему я продолжаю делать это с собой? – спрашивала я его, жалуясь на последнее ужасное похмелье (когда висела на волоске от смерти, на потерянный кошелек), на нестабильные отношения с последним парнем, который употреблял наркотики, но был очень симпатичным. Я слышала его улыбку по телефону.

– Ах, красавица. Еще не достаточно больно.

* * *

Всю свою жизнь я не чувствовала себя настоящей. До недавнего времени я не знала, что это понятие абсолютно универсально. Долгое время я думала, что одинока. У психологов есть термин «синдром самозванца». Но до того, как я узнала о нем, я выдумала свой – «полиция справедливости».

Отдел воображаемой полиции был пугающей силой, состоящей из «настоящих» взрослых. Где-то на подсознательном уровне тебе кажется, что они придут посреди ночи и постучат в дверь со словами:

– Мы следили за вами, и у нас есть доказательство, что вы понятия не имеете, что вы делаете. Вы обвиняетесь в том, что скрывали это. Вы виновны в том, что только гадите по дороге, вы не заслуживаете своей работы, мы забираем у вас все и всем об этом расскажем.

Не так давно я выступала с напутственной речью в художественном колледже и попросила у взрослых в аудитории, включая преподавательский состав, поднять руку, если они когда-нибудь испытывали такое же ощущение. Думаю, не было ни одного человека, который бы не поднял руку.

Люди, работающие в сфере искусства, постоянно вовлечены в уличные бои с «полицией справедливости», так как большая часть нашей работы не может быть условно классифицирована, ведь она представляет собой что-то новое. Если ты артист, нельзя просто махнуть волшебной палочкой, чтобы твою работу признали. Ты должен сам сделать эту волшебную палочку и ударить ей себе по голове. При этом чувствуешь себя очень глупо.

Не существует правильного пути становления настоящим артистом. Вы можете думать, что станете настоящим, если пойдете в художественную школу, если вашу книгу напечатают, или если вы подпишете контракт со звукозаписывающей студией. Но это все бред, это все в вашей голове. Ты артист, когда сам говоришь, что ты артист. Ты будешь хорошим артистом, если заставишь кого-нибудь пережить глубокие чувства или сможешь удивить.

Когда ты добился успехов в академическом мире, ты становишься профессором. Но в большинстве случаев твое назначение и признание обществом («Поздравляем! Теперь ты официально стал Профессором, Генеральным директором, Президентом и т. д.») в любой сфере не останавливает «полицию справедливости». На самом деле, все может стать только хуже, и она может заявить о себе еще громче. Это можно будет сравнить с разбирательством в суде высшей инстанции, но не с разборками на кулаках в переулках. Вместе с чередой официальных титулов приходят еще более пугающие мысли: «О черт, они разоблачат меня».

Я представляю опытного нейрохирурга, которая готовится сделать первый надрез, в эту секунду она думает:

– Серьезно? Утром я уронила свой телефон в лужу, не могла найти ключи, не могу сохранить свои отношения, и вот я здесь, держу скальпель и готова вскрыть кому-то голову. Он может умереть. Кто позволил мне этим заниматься? Это все бред.

В какой-то мере все через это проходят, можно быть в этом абсолютно уверенным. В искусстве и бизнесе разница между профессионалами и любителями очень проста. Профессионалы действуют по обстоятельствам. Любители притворяются, что они этого не делают.

* * *

В среднем, подарив два букета цветов, я зарабатывала около ста долларов. Иногда больше, иногда меньше, но в любом случае это было больше, чем девять с половиной долларов в час в Toscanini's.

Постоянство дохода меня поражало. Если погода была хорошей, я могла рассчитывать на сорок или пятьдесят долларов за час от разных людей, которые проходили мимо и давали мне деньги.

Это стало настолько предсказуемым. Как это возможно? Думаю, что этот вопрос нужно задать экономистам. Когда я спросила об этом в Twitter, статистики начали применять теорию вероятности, я сдалась и остановилась на простой теории: «Если появляется возможность, небольшая состоятельная часть населения с радостью заплатит за искусство».

* * *

Иногда, стоя на ящике, я влюблялась в людей. Происходило это довольно часто. Это было легко сделать, если учитывать, что я стояла на высоте, в полной безопасности и находилась в облаке прекрасного, нетронутого спокойствия. Без обязательств. Только сейчас, только мы.

Время от времени ко мне подходили самые несчастные бездомные Гарвардской площади, давали мне доллар, а я дарила им цветок. Мы смотрели друг на друга, и иногда их лицо менялось, и в глазах появлялись слезы.

Привет.

Я вижу тебя.

Не могу поверить, что ты только что дал мне доллар.

Тебе он, скорее всего, нужен больше, чем мне.

Я видела, как ты весь день кружил по площади и просил у людей деньги, и я надеюсь, что ты понимаешь, что в этот момент мы совершенно в одинаковом положении.

Однако я никогда не чувствовала себя неловко из-за этих денег, потому что было столько красоты и гуманности в этом акте. Бездомные наряду с богатыми туристами останавливались, чтобы взаимодействовать с моим искусством. Они видели ценность в том, что я делала. Они видели силу и необходимость в установлении связи между людьми. Было ли это справедливо? Не знаю. Казалось, что это было справедливо. Их деньги были для меня символично значимыми, и, в некотором отношении, я этим очень гордилась. Они как бы одобряли меня, а их одобрение значило для меня больше, чем чье-либо еще.

Я начала осознавать, что на Гарвардской площади существует подпольная финансовая система, в которой участвуют всякого рода уличные чудаки. Было невозможно пройти мимо другого уличного артиста (сменяющих друг друга кукловодов и музыкантов, жонглеров и фокусников или просто бездомных) и не дать им только что заработанные доллары из собственной шляпы. Подарок переходил из рук в руки.

Однажды за мной очень долго наблюдал старый японец в потрепанной одежде. Он уселся на одну из бетонных скамеек на тротуаре, рядом лежали свернутые спальные мешки и мусорные пакеты, он сидел и смотрел на меня. Я видела его боковым зрением. Примерно спустя час он полез в карман, вытащил оттуда доллар и побрел ко мне. Он положил его в шляпу, а потом посмотрел на меня.

Вот твой цветок.

Я вижу тебя.

Он прищурился и посмотрел на мое лицо, будто искал ответ на вопрос, который я все никак не могла услышать. Я смотрела на него в ответ. Потом слегка кивнул головой, взял цветок и ушел. Я влюбилась в него. На следующий день он оставил в моей шляпе записку. Он хотел знать, выйду ли я за него замуж. Я не знаю, какого ответа он от меня ожидал. Я больше никогда его не видела.

* * *

Я хотела, чтобы меня видели. Это было абсолютной правдой. Все артисты, все люди хотят, чтобы их видели. Это наша главная потребность. Даже те скромные люди, которые не любят, когда на них смотрят.

Осознание этого пришло ко мне после длительного пребывания на ящике. Еще больше я любила заглядывать в глаза прохожих и видеть человека. Мне нравилась связь между нами.

Мне нужен был двусторонний обмен, отношения и приглашение к настоящей близости, которую я время от времени испытывала во взгляде прохожих. Но это случалось не всегда. Иногда это происходило, поэтому я продолжала этим заниматься.

Именно поэтому стриптиз, которым я пробовала заниматься спустя несколько лет, мне не подошел, хотя он и оплачивался намного лучше. На меня смотрели. Но меня не видели. Стриптиз-клуб уничтожал настоящую эмоциональную близость. Там было полно физической близости: я видела, как под столом одни девушки ублажали мужчин[7], а другие не стеснялись приставать к мужчинам у бара. Я танцевала на сцене часами, абсолютно без одежды, а потом часами разговаривала с самым одиноким мужчиной на планете, притворяясь, что пью шампанское. Мы, стриптизерши, были экспертами в алкогольных напитках. Это работа, которую ты тоже обязана усвоить в The Glass Slipper. Если бы я пила все то неоправданно дорогое шампанское (с него я получала пятнадцать процентов), которое для меня покупали одинокие мужчины, – они хотели поговорить, – во время своей шестичасовой смены я бы напивалась до полусмерти.

Иногда я приходила домой, и у меня был полный упадок сил. Я не понимала, что делать со всем этим одиночеством, которым со мной поделились. Годами позже я попыталась собрать это все в песне под названием «Берлин» (так меня звали в стриптиз-клубе):

Трудно работать на конвейере разбитых сердец.

Я не могу их починить, могу только раздеться и продавать себя по частям.


Люди смотрят лишь на твою промежность.

Никто не смотрит в глаза.

Это сводило меня с ума.


Иногда люди смотрели на меня и пытались вернуть цветок обратно Невесте, как бы отплачивая мне за цветок, который я им только что подарила.

Я показывала жестом: «Нет, нет, он твой».

Несколько раз люди возвращались ко мне спустя пятнадцать минут и клали свежекупленный букет у моих ног. Некоторые собирали цветы или цветки рододендрона из Гарвард-ярда и дарили их мне, а потом я вручала им один из своих цветов. Так мы и продолжали обмениваться ими, и это становилось смешно и сбивало с толку.

Иногда я уже не могла понять, кто что кому дарил.

* * *

Просить о помощи – это, по своей сути, сотрудничество.

Хирург знает, что его работа творческая. Машина не может сделать его работу, ведь она требует человеческой аккуратности и принятия решений. Операция не может пройти автоматизировано, необходимо критическое мышление и умение работать исходя из обстоятельств. Работа хирурга требует уверенности, сочетания интуиции и импровизации. Если хирург при операции на мозге неожиданно находит опухоль, и ему нужно попросить у ассистента что-то важное, причем сделать это быстро, у него нет времени на вопросы:

– Могу ли я просить о чем-то?

– Могу ли я доверять человеку, у которого собираюсь что-то попросить?

– Есть ли у меня силы попросить о чем-то в эту минуту?

Он просто понимает свое положение, он просит без стыда, получает правильный скальпель и продолжает делать надрез. На кону нечто большее. Это актуально для всех без исключения.

Те, кто может без зазрения совести попросить о чем-то, видят себя в сотрудничестве, а не в конкуренции с миром.

Если тебе стыдно просить, ты признаешь: «Ты имеешь надо мной власть». Если просишь с высокомерием: «Я имею власть над тобой». Просить о помощи с благодарностью значит: «Мы можем помочь друг другу».

* * *

Иногда мне надо было чихнуть. А статуи не чихают. Это стало драматическим внутренним процессом. Целую минуту я концентрировалась на этом чувстве в моем горле и носу, балансируя на грани. И иногда я все-таки чихала. Ничего не могла с этим поделать. Это невероятная дзен-практика. Иногда на мою щеку садился комар, или муха, или пчела, и мы так вместе и стояли. Иногда солнце светило прямо в лицо, и капля пота свисала с кончика моего носа, пока она не становилась настолько большой, что падала на тротуар. Иногда я вытирала свой нос, потому что болела. Или потому, что на улице было холодно. Иногда было настолько холодно, что мне приходилось продливать свой танец или дарение цветка, поэтому некоторые бедные люди стояли и терпеливо ждали, пока я исполняла странный, чересчур драматичный, авангардный танец, пытаясь хоть как-то согреться.

В конце я дарила цветок и изображала что-то театральным движением руки, при этом мне нужно было незаметно и грациозно вытереть сопли, висящие из белого от краски носа.

* * *

Искусству просить о помощи можно научиться, его можно изучать и оттачивать. Мастера этого искусства, как и мастера живописи и музыки, знают, что все зависит от импровизации. Оно процветает не путем создания правил, а путем разрушения этих норм. И к слову, здесь нет никаких правил. Скорее существует множество правил, которые так и просят, чтобы их нарушили.

Наш босс Гас в Toscanini's был настоящим покровителем искусства, идеальным примером человека, который отдавал всего себя жизни. Он раздвигал рамки того, что мы могли дать друг другу.

Он был любимым местным звездным мастером мороженого, страстно относился к музыке, культуре, политике Кембриджа и новым возможностям приготовления замороженного десерта. Он, как чокнутый профессор, с вдохновением изобретал из розовых зернышек перца, базилика и пива новые вкусы мороженого и сорбетов.

Гас жаждал объединять людей. Он печатал информацию о местных танцевальных ансамблях на картонных стаканах для кофе. Он дарил ящики мороженого научным сотрудникам из Массачусетского технологического института. Он предоставлял подарочные сертификаты на мороженое во время негласных аукционов, посвященных переустройству городских парков. Он был Дедом Морозом, который дарил всем мороженое. Нередко молодые инди-музыканты в Бостоне шли работать именно в Toscanini's или в Pearl Art & Craft (еще одно место с гибким графиком, куда запросто принимали на работу людей с синим ирокезом на голове).

Я нашла новую работу «выступи-на-улице-за-сто-долларов-в-день» и сорвала тем самым куш. Мне нужно было место, где я могла бы хранить свадебный наряд. Я просто не могла носить его из моей паршивой квартиры в магазин каждый день. Я продолжала работать в магазине, потом набиралась смелости и спросила Гаса:

– Хм, ты не возражаешь, если я оставлю свадебное платье в подвале? Там всего пара ящиков, одежда и косметика.

– Конечно! – ответил весело Гас. – Можешь хранить свою жуткую Невесту там, – именно так он ее называл. – Не пугай посетителей.

Подвал в Toscanini's представлял собой старое, сырое пещерообразное помещение с кирпичным грязным полом, с низкими потолками. Там находилась маленькая ванная комната для сотрудников и огромное холодильное помещение, где хранились девятнадцатилитровые бочонки с мороженым. (Этот холодильник отлично подходил для охлаждения после долгого жаркого дня в платье Невесты, а когда сотрудники магазина спускались за закончившимся мороженым, они жутко пугались при виде голой меня.)

Полное перевоплощение в Невесту занимало у меня примерно девять минут. Я сидела на туалете в подвале, пудрила лицо, натягивала платье поверх джинсов и сапог, надевала парик, закрепляла фату невидимками. Потом я натягивала белые перчатки, собирала ящики и брала шлейф платья в руки, поднималась, обменивалась приветствиями с коллегами и наслаждалась непонимающими физиономиями посетителей магазина. Я проходила мимо них как галлюцинация.

Единственное, что я хочу сказать: Боже, спасибо, что я работала не в Baskin Robbins.

* * *

Мой парень Джозеф иногда приходил на площадь посмотреть на меня. Он был актером.

Джозеф тусовался какое-то время около меня, потом демонстративно клал доллар в шляпу, смотрел мне в глаза, и я театрально выбирала для него цветок. Я отдавала его, в то время как толпа с любопытством смотрела на нас, не понимая, почему этот незнакомец получал больше внимания, чем остальные. Я призывала его подойти поближе, робко удерживая цветок в своей руке. Люди смеялись, потом я целовала медленно его в губы, а затем вставляла цветок ему в волосы. Толпа всегда бурно реагировала на это. Мне нравилось, что они ничего не знают. Он мог быть кем угодно.

* * *

После моего выступления на конференции TED я начала обсуждать более тонкие моменты моей работы в своем блоге, я была удивлена, что многие люди оставляли такие комментарии: «До того, как я увидел твое видео, я всегда думал, что уличные артисты – попрошайки. Но теперь я вижу в них артистов и всегда оставляю деньги».

Такие комментарии разбивали мое сердце и одновременно переполняли его любовью. Именно такого эффекта я хотела добиться, именно этот смысл я хотела донести в своем выступлении. Если можно было так легко изменить взгляды, то как можно было перенести этот опыт с улиц в Интернет, где множество знакомых артистов не могли признать, что они могут попросить о помощи?

Обсуждение в моем блоге касалось краудфандинга. Вопрос был такой: «Какова разница между тем, чтобы просить и попрошайничать?» Многие, основываясь на опыте работы уличными артистами, говорили, что они считали деньги в шляпе не как благотворительность, а как оплату за услугу. Если просьба о помощи – сотрудничество, значит попрошайничество – это просьба, но требующая меньшего взаимодействия. При попрошайничестве даритель не обладает никакой ценностью, ведь это не предполагает обмена. Пользователи описывали: «Манипуляция, отчаяние, дно, животное, безнадежный, вина, стыд». Ключевыми словами при описании просьб стали: «Достоинство, сотрудничество, обмен, уязвимость, взаимность, взаимное уважение, поддержка, любовь». Самым комментируемым описанием в блоге стало объяснение читателя Марко Фанковича. Попал в точку: «Когда ты просишь, ты словно ухаживаешь за женщиной, а когда попрошайничаешь, то ты уже лежишь голый и часто дышишь».

Просьба – это действо, основанное на тесной связи и доверии. Попрошайничество – признак страха, отчаяния и слабости. Те, кто попрошайничает, требуют нашей помощи. У тех, кто просит, есть вера в нашу способность любить и в наше желание делиться друг с другом, не важно на улице или в Интернете. Именно это привлекает публику. Открытое общение порождает взаимное уважение, и это превращает попрошаек в тех, кто умеет просить.

Что только люди не оставляли в шляпе. Я никогда не могла предугадать, что найду в ней среди монет и купюр в конце рабочего дня. Это напоминало открытие ненормальных рождественских подарков. Каждый подарок мог вскружить мне голову. Люди писали «спасибо» на чеках и оставляли их в шляпе, делали небольшие зарисовки во время моего выступления, они оставляли жвачку, телефонные номера, фотографии, на которых была запечатлена я во время выступления, фрукты, камни, плетеные браслеты, неаккуратно скрученные косяки, любовные стихотворения.

* * *

Гас был не единственным моим покровителем в те дни. У меня была целая коллекция. Я стала неким атрибутом улично-артистической жизни, и местные прозвали меня Двухметровой Невестой. Я считала это комплиментом.

На другой стороне площади был магазин сэндвичей. Управляющий обожал Двухметровую Невесту. Один раз я зашла к нему на ланч поесть буррито. Мое белое лицо (я не смывала макияж в перерывах) меня разоблачило. Он с восторгом спросил меня:

– Ох, ты же та самая статуя?

– Ага. Я статуя.

– Для тебя буррито всегда будут бесплатными. То, что ты делаешь, просто невероятно.

– Ты шутишь?

Бесплатные буррито экономили сорок долларов в неделю.

Был еще парень, владелец старинного табачного магазина по соседству с Toscanini's, там был балкон со столами. Он сдавал их за два доллара в час игрокам в шахматы, позволял мне сидеть там бесплатно во время моих перерывов. Я пила свой бесплатный кофе и читала журналы, и на меня никто не пялился и не спрашивал, почему на мне такой макияж.

Еще был флорист. После первого дня на ящике я поняла, что собирать цветы на берегу реки каждый день не получится (к тому же, я не хотела собственноручно опустошить кембриджскую растительность), поэтому я побрела в местный цветочный магазин. Передо мной стояла непростая задача: мне нужно было найти такой цветок, который был бы достаточно красивым, его было бы не стыдно подарить, легко держать, и он бы не был очень дорогим. Я выбрала английские маргаритки. Они похожи на обычные маргаритки, но стоят намного дешевле. Магазином управляли мать и сын. После нескольких покупок я решила, что могу спросить сына:

– Может, у вас есть цветы, которые вам… не нужны? То есть те, которые каким-либо образом испорчены, и вы не можете их продавать?

– Зачем они тебе нужны? – спросил он.

– Нуэто немного странно. Я статуя. Я дарю их, когда двигаюсь, людям, которые дают мне деньги.

Он улыбнулся.

– Ах, ты та самая девушка.

Он повел меня в подвал и показал огромное ведро вчерашних цветов, лепестки которых начали чуть-чуть коричневеть на концах.

– Дерзай, статуя. Выбирай, что хочешь. Я продам их по отличной цене.

После этого несколько дней в неделю я приходила к нему и ждала, пока он обслужит всех клиентов. Потом он брал английские маргаритки и отдавал мне те, что немного завяли. Он бы не продавал такие посетителям, а я могла бы дарить их прохожим за треть от обычной цены. Иногда все цветы были свежими, но он все равно давал мне парочку по дешевой цене. Ему нравилось помогать мне. Иногда он давал мне несколько чуть-чуть увядших роз. Они становились центральным элементом моего букета на каждом представлении. Я сохраняла розу для последнего человека, который давал мне доллар. Это было завершающим цветочным аккордом моего выступления.

Время от времени люди кричали обидные вещи в мою сторону, иногда с тротуара, иногда из проходящей мимо толпы. Наиболее частые оскорбления звучали примерно так (еще лучше представить их с бостонским акцентом, с которым их обычно и произносили):

– Красивый костюм, чертова слабоумная!

– Эй, детка, я бы женился на твоей заднице!

– Сгинь отсюда, урод!

– Сейчас что, Хэллоуин? Ха-ха-ха!!!

Несколько раз в мой адрес летели оскорбления с привкусом восьмидесятых:

– Займись уже делом!

А один раз мне крикнули из окна проезжающей машины:

Найди себе нормальную работу!

Из всех оскорблений самым обидным было именно последнее. Это было публичное унижение. Я приняла это близко к сердцу. У меня была работа. Я делала свою работу. Это была странная работа. Это была работа, которую я взяла из воздуха. Но я работала, и люди мне платили. Разве это не делало ее работой? Пока мое лицо горело от обиды, я знала, что она дает мне постоянный заработок, поэтому от оскорбления: «Найди себе нормальную работу!» – было еще больнее.

«Я зарабатываю деньги, возможно, даже больше, чем ты, придурок», – думала я в свою защиту.

* * *

Социолог и лектор на конференции TED Брене Браун, изучает стыд, достоинство, смелость и уязвимость. Недавно она выпустила книгу «Великие дерзания[8]». Я случайно наткнулась на нее в книжном магазине, когда только начала писать эту книгу. Я была поражена, сколько общего

у наших книг. Я написала ей в Twitter, расхваливала ее работу. Попросила составить предисловие к моей книге[9]. Она писала:

«Восприятие уязвимости как слабости – это наиболее распространенный и опасный миф. Мы всю жизнь пытаемся отстраниться, защитить себя от чувства уязвимости или от того, что тебя считают слишком эмоциональным. Мы радуемся, когда у других получается хуже скрыть свои чувства. Мы доходим до той точки, когда позволяем страху и беспокойству затуманить рассудок. Мы принимаем решения, руководствовуясь смелостью и дерзаниям, скрытыми под уязвимостью».

Если следовать этой логике, то можно предположить, что вероятность того, что кто-то выкрикнет: «Найди себе нормальную работу!» – из окна проезжающей машины косвенно пропорционально их собственному деструктивному страху встать на этот метафорический ящик.

Или проще говоря, ненависть есть страх.

* * *

Мы с Джозефом расстались.

Мой парень, Джон, иногда приходил посмотреть, как я изображаю статую. Он играл на скрипке. Я обожала дарить цветы людям, которых я любила.

Я накопила четыреста долларов, чтобы поехать в отпуск с ним и его семьей. Я отдала ему наличные, чтобы он забронировал билеты. Но потом мы решили, что мне не стоит ехать из-за наших размолвок.

У меня был отличный день. Один молодой человек подарил мне оригами в виде журавля. Его я спрятала в складках своего платья. Джон пришел послать мне воздушный поцелуй, поздороваться. Дождь шел всего пару минут, я даже не успела намокнуть. Я спустилась в подвал Toscanini's, села на пол и начала считать свой заработок. К моему удивлению, я нашла пачку купюр, обмотанную резинкой. Я побежала наверх и позвонила Джону.

– Ты не поверишь, но кто-то оставил мне четыреста долларов в моей шляпе.

– Ох, Аманда, – сказал он.

– Что? Это потрясающе! Представляешь, что кому-то настолько понравилось?

– Ох, Аманда.

– Что?

– Ох… Аманда.

– Что?

* * *

В 1983 году Льюис Хайд опубликовал прекрасную книгу «Дар», которая затрагивает трудную тему традиционной экономики дарения. Он объясняет термин «индейский даритель». Большинство людей считают его оскорблением. «Индийский даритель» – это тот, кто дарит подарок, а потом хочет вернуть его обратно. Термин придумали пуритане. Вождь племени индейцев обычно приглашал англичанина к себе и по-дружески предлагал покурить трубку, потом он дарил ее. Трубка была маленьким, но очень ценным предметом для вождя, способом задабривания. Этот символ передается от племени к племени, она никогда никому не «принадлежала». Англичанин не понимал этого, он просто радовался подарку. Он был в полном замешательстве, когда спустя несколько месяцев к нему приходил вождь, чтобы забрать трубку. Англичанин не мог понять, насколько нужно быть невоспитанным, чтобы забрать вещь, которая принадлежала ему.

В заключении Хайд писал: «Противопоставлением «Индейскому дарителю» может стать нечто вроде «белолицего собственника», то есть человека, чей инстинкт призывал убирать вещь из кругооборота. Индейский даритель (по крайне мере в оригинале) понимал основную ценность подарка. Все, что мы подарили, должно быть опять подарено, не сохранено. Сущность подарка состоит в том, что он не должен оставаться на месте».

Я сходила с ума в своем ужасном доме в Сомервилле. Мой сосед и я готовы были убить друг друга. Я хотела тайно создать что-то вроде чудаковатого творческого сообщества, но у меня было всего триста долларов, и я не знала, с чего начать. Я нашла уже существующее сообщество. Мой друг, Роб Чалфен, который в Кембридже славился самой большой коллекцией виниловых пластинок и книг издательства New Directions в мягкой обложке, пригласил меня на прощальную вечеринку его подруги. Я искала себе новое жилье, и у меня появился шанс его найти.

The Cloud Club представляет собой четырехэтажный кирпичный таунхаус, окутанный глицинией, огромное основание которой изгибалося прямо над большой дубовой входной дверью. Приходилось нагибаться, чтобы зайти внутрь.

Я поднялась по шатающейся лестнице и попала в коридор с блеклыми зеркалами, сюрреалистическими картинами и мигающими рождественскими гирляндами. Пустые позолоченные рамы и перевернутые картины висели под странными углами. Гости собирались в уютной, слабоосве-щенной кухне с камином в стиле 1890-х. Меня окружали доносящиеся отовсюду звоны бокалов, зажженные сигареты и разговоры музыкантов, режиссеров, работников секс-бизнеса, активистов и художников.

На верхнем этаже, в комнате с большим количеством оленьих рогов, растений, мечей и старых ковров, вечеринка была в самом разгаре. Гости взбирались в спальню с геодезическим куполом, который был сделан вручную, по огромному дереву, которое находилось прямо в центре комнаты. Раздвижные двери вели на крышу со старыми раковинами и гниющими скульптурами. Они возвышались над сияющим ночным видом Бостона. А самой большой драгоценностью стало хрупкое маленькое пианино в углу комнаты. Я сделала глубокий вдох. Я была дома.

Роб представил меня писательнице Энни, которая как раз и уезжала, и я упомянула, что ищу жилье.

– А эти апартаменты свободны?

– Иди поговори с Ли, – засмеялась она. – Возможно.

Я шла по коридору, повсюду были белые, скрученные, странные фигуры, которые были вылеплены прямо в стенах. Я прошла через двойные двери, они выглядели, как двери из парижского бара Серебряного века. Я была настолько влюблена в этот дом, что готова была целовать каждую доску и дверную ручку. Я выросла в полуразрушенном доме моих родителей. Они пытались все мое детство привести его в порядок. Этот дом был мне по душе.

Я нерешительно постучала и вошла, Ли сидел в кресле, которое сделал сам в пещеровидной комнате с антропоморфическими статуями и грудами блокнотов. Он писал на желтой бумаге: «Сдается комната, по рыночной цене, скидка артистам». Очевидно, он хотел спуститься с этой табличкой вниз и повесить на комнату Энни. В своей ковбойской шляпе он был похож на Гэндальфа с доброй улыбкой, в рубашке в цветочек, с длинной белой бородой и грубыми, но аккуратными руками, которые поднимали немало тяжестей и занимались тонкой работой.

– Подождите, – сказала я.

– Да? – ответил он, улыбаясь.

– Не дописывайте эту табличку.

– Почему нет? – спросил он.

– Я здесь. Я хочу здесь жить.

Он посмеялся, взял мой номер телефона и сказал приходить завтра.

– Посмотрим, – сказал он.

Ли не пускал жильцов просто так, даже по рекомендации друзей. Ты должен был приехать с чемоданом, общаться и пожить с ним какое-то неопределенное время, и только после этого «тайного эстетического» теста, как называли его мои будущие сожители, тебе будет дозволено считаться членом семейства.

Я заявилась на следующий день с двумя коробками одежды, зубной щеткой и связкой книг, уверенная, что останусь. Это сработало.

Ли создал the Cloud Club в 1970-х, он хотел, чтобы его окружала творческая семья. Тогда у него не было денег.

Он жил в фургоне (разрисованном, как он всегда любил напоминать, картинками из «Алисы в стране чудес», а его следующий фургон был разрисован образами Синих Злюк из «Желтой подводной лодки»), и ему нужно было занять первый взнос за дом, примерно девять тысяч долларов. У его друга Брайана были такие деньги.

Брайану и Ли сейчас за семьдесят, и они до сих пор очень хорошие друзья. Благодаря тому займу, более ста разных артистов за последние сорок лет назвали это место своим домом. Ли был неизменным волшебным арендодателем. Его любимым местом был любой угол, спрятанный от взглядов, там он мог снимать происходящее на видео. Ли – непрофессиональный артист, он самоучка. Он архитектор, художник и скульптор. The Cloud Club – его искусство, и нам довелось в нем побывать.

Обычно там живут восемь человек, у каждого свои маленькие апартаменты с кухней и ванной комнатой. В основном, никто не запирает двери. У нас были общий автомобиль, стиральная машина, сушилка. Мы по очереди покупали порошки, задний двор тоже был общим. Моя соседка Мали – певица и садовод по совместительству, – выращивала капусту и раздавала ее всем в доме.

С самого начала существования the Cloud Club Ли брал с жильцов треть рыночной стоимости жилья. Он всячески поощрял вечеринки мызыкальных групп, с которыми мы были знакомы, девушек-поэтов, барабанщиков. Он разрешал использовать пространство для собраний и концертов. Он никогда не брал за это деньги. Он радовался, когда видел, что место было наполнено жизнью. Он снимал все происходящее и выкладывал на YouTube. И хотел чувствовать происходящее. У него было достаточно денег, чтобы покрыть все расходы.

У людей подобных Ли другое отношение ко всеобщему вниманию. Они предпочитают играть второстепенную роль. Такие люди получают удовольствие от того, что «держат» свет для других. Они в этом преуспевают. Ли – сочетание творческого дворецкого (он частенько удивлял меня тарелкой с фруктами, когда я сочиняла музыку) и мастера на все руки (если его попросить, он научит всему, что касается сантехники, проводов или запаивания, но я никогда не спрашивала). В глубине души он любит быть полезным всем жильцам дома, и он светится от гордости, когда наше искусство процветает. Его покровительство может проявляться в странных и неожиданных формах:

– Нет, Ли, мне не нужны семьдесят пачек розовой бумаги, которую ты нашел на помойке. Зачем ты сложил их на моей кухне?

Но помимо дешевой ренты, эксцентричного пространства, пачек бумаги и не заканчивающегося веретена творческих жильцов, его подарок был чем-то большим, это было трудно увидеть. The Cloud Club был его вариацией подаренного цветка, своеобразного подарка миру. Каждый, кто проходил мимо этой огромной глицинии и кто входил через скрипучие входные двери, чувствовал этот подарок. Сам Ли – интроверт (он даже называет себя «отшельником»), но его дом говорит за него. Он создан его руками. Это место, в котором мы можем почувствовать связь друг с другом.

* * *

Я рассталась с Джоном.

Иногда мой парень Блейк приходил посмотреть на меня. Он учился на последнем курсе Массачусетского технологического университета, он питал особую страсть к живописи и души не чаял в своих аквариумах с рыбами-клоунами. Еще у него был осьминог.

Он закончил университет и устроился на работу инженером, зарплата была хорошая, но у него не оставалось времени на искусство, поэтому он уволился и решил посвятить себя творчеству. Живопись не могла оплатить ренту. Ему нужно было что-то практичное. Чтобы зарабатывать деньги, он стал живой статуей на другом конце Гарвардской площади, он выбрал образ ангела с крыльями.

На нем была длинная белая роба и перчатки, он покрасил волосы в шокирующий белый цвет и сам смастерил огромные крылья из папье-маше и перьев. Они были восхитительными.

* * *

Невеста была заметной фигурой на площади. Но я чувствовала, когда меня игнорировали те, кто проходил мимо без единого взгляда в мою сторону. Я не принимала это близко к сердцу. По крайней мере, я старалась.

Многие люди спешили в школу или на работу, разговаривали с партнерами или были заняты чем-то еще. Меня игнорировали 99 % всех прохожих за всю мою пяти– или шестилетнюю карьеру Невесты. Это приравнивается к сознательному игнорированию несколькими миллионами людей. Вот почему я советую музыкантам уличные выступления, а не выступления в консерватории, особенно если они играют в стиле рок-н-ролл. Это опускает тебя с небес на землю, и ты становишься намного смелее.

Иногда был просто плохой день. Никто не останавливался.

Когда такое случалось, я начинала выступать ради собственного удовольствия. Я позволяла меланхолии и одиночеству захватить меня. Я наклоняла печально голову в одну сторону, немного опускала плечи и поднимала руки к небу, как бы говоря: «Почему, Господи, все меня покинули?»

Я могла убедить себя в том, что в модах[10] не осталось ничего хорошего. Я позволяла небольшим слезинкам скатиться по щеке. Все происходящее показывало мне, насколько холодным и жестоким был мир.

* * *

Я решила взять Невесту в путешествие. Платье помещалось в ящик для инструментов, на нем я могла и стоять. Невеста позволила мне побывать в Ки-Уэсте, Лос-Анджелесе,

Вегасе, Нью-Йорке, Германии. Работа в разных городах и странах была трудной. Я привыкла к неспешному ритму Гарвардской площади. В первый день во Французском квартале в Новом Орлеане на меня не только кричали другие уличные артисты, но и угрожали, что подожгут мою фату. Несколькими минутами спустя около меня останавливалась туристическая карета, и лошади мочились на мое платье.

* * *

Мои руки обычно были подняты или сложены у сердца. Они никогда не были протянуты ради денег. Если люди пытались положить деньги мне в руки (что они часто пытались сделать) – это было неправильно и неудобно. Для денег лежала моя шляпа, а мои руки нуждались в чем-то большем.

Мадлен Дюплесси отправила мне эту историю в комментарии в моем блоге: «Когда я была маленькой, вышла статья о женщине, которая поехала в Индию заниматься благотворительностью. Все нищие дети приходили за едой и просили подаяния, протянув ладонь. После долгого дня она пошла домой, и там стоял ребенок с протянутыми руками. Сначала она думала, что он попрошайничает, но потом увидела, что его ладони смотрели друг на друга. Потом она поняла, что ребенок просился на руки, он хотел, чтобы его обняли. Она усыновила его». Мадлен поняла, что они все нуждались в пище. А этот ребенок хотел большего. Он хотел любви.

* * *

Я почувствовала себя настоящей благодаря Энтони. Он родился в 1948, он радовал меня историями из 60-х, из-за которых мое сердце хотело повернуть время вспять, чтобы пожить во времена, когда все путешествовали автостопом, курили гашиш, слушали Джони Митчелл на виниловых пластинках. Истории Энтони рисовали в моей подростковой голове диких, энергичных людей, которые создавали новую реальность, которые были против войны, которые бегали с перьями в волосах и с ножами в сапогах. Они разрушали систему, пытались заполучить столько девушек, сколько возможно, принимали наркотики и искали приключения. Я завидовала им.

Энтони вырос в Бостоне в большой итальяно-американской семье. Они сколотили состояние на недвижимости и продаже спиртных напитков. У него был спокойный, буддистский подход к жизни (он познакомил меня с йогой и научил медитации и общему понятию самоосознанности). Он был мастером боевых искусств. Энтони вооружал меня перцовым баллончиком перед тем, как я одна отправлялась в длительные поездки. Выставленные необычные орудия самозащиты в офисе, где он принимал пациентов, никогда меня не удивляли.

В моем голливудском биографическом фильме он бы был господином Мияги из фильма «Парень-каратист», но его бы сыграл Роберт Де Ниро. В одном из драматических флешбэков я рассказываю ему, что подверглась сексуальному насилию со стороны старшеклассника. Тогда он прищуривал глаза, в итальянской манере прикусывал язык и, поморщив нос, говорил:

«Я найду этого парня и изобью его до полусмерти…»

Потом он сложит руки в молитвенной позе йога над сердцем, наклонит голову и спокойно добавит:

«…со состраданием».

Мы делились историями по телефону, в длинных письмах, иногда напечатанных, иногда написанных от руки, и, наконец, (когда она появилась) по электронной почте. Когда мы могли, мы встречались – за кофе, за обедом, на прогулках.

Мы придумывали абсурдные скетчи и сценарии о моих любовниках, о наших друзьях, о наших соседях, о нас самих. В одном из скетчей главную роль играл мой худощавый парень (у которого была реальная склонность к ношению юбок). Он хотел добраться автостопом на грузовике до моего колледжа. Когда водитель грузовика понял, что он не девушка, он силой выкинул его с пассажирского сидения, потом произошел взрыв выхлопной трубы, и парня выбросило через окно. Его волшебным образом подхватил ветер, и он парил по небу, а потом пролетел через металлическую решетку над окном моего общежития прямо ко мне в кровать. Мы добавляли различные детали, когда разговаривали по телефону, придумывая совершенно абсурдных персонажей, и смеялись до упаду.

Но по мере того как я становилась старше, мы начали делиться реальными историями. Не только развлекательными, но и грустными. Жестокими, постыдными, страшными. Он рассказал мне всю свою жизнь, а я рассказала ему свою. Наша любовь не знала границ.

Энтони также был одним из моих покровителей. Он дарил мне книги по буддизму и карманные ножи. Порой он вкладывал в письмо новенькую стодолларовую купюру, когда знал, что у меня совсем нет денег. После колледжа, я жила от зарплаты статуи до зарплаты в стриптиз-клубе. Каждая купюра была на счету. Энтони оплачивал мою ренту. Один раз мне выписали штраф за превышение скорости на триста пятьдесят долларов, когда я спешила на работу. Я должна была позировать в художественном колледже. У меня было двести пятьдесят долларов на счету, а еще надо было платить триста пятьдесят долларов за квартиру. Я заняла деньги у Энтони.

– Я клянусь, я отдам все деньги, – обещала я.

– Я знаю, что отдашь, – ответил он.

Мы разговаривали о том, что случится, если он умрет. Он больше чем на двадцать пять лет старше меня, меня это очень волновало. Мы лежали на смежных диванах его кабинета. Я спросила у него, что мне сказать на его похоронах. Мне бьло необходимо это знать.

Он задумался… Сказал, чтобы я пришла с палкой.

– С какой палкой?

– С любой, – сказал он. – Ну знаешь, с палкой или веткой. С большой. Чтобы все видели.

– То есть ты имеешь в виду что-то природное? Не боевой посох, например. Ты имеешь в виду…

– Любую палку, – сказал он с раздражением. – Ветку с дерева. Универсальную палку. Я тут пытаюсь кое-что тебе сказать, клоун.

– Хорошо, – ответила я, выдыхая. – Ты умер, я на похоронах. Что мне делать с этой палкой?

– Ничего не говори, – сказал он мне. – Просто подними ее в воздух, сломай на две части и брось на пол.

Все когда-то ломается.

* * *

Я не могла долго встречаться с парнями. Отношения обычно длились около года, а когда все становилось серьезно, я сбегала в ужасе. Независимой быть у меня не очень получалось. Я не могла проводить ночь в одиночестве, звонила своим бывшим. Они все мне говорили, что у меня был страх близости, но я яростно это отрицала. Я жаждала ее как наркоманка. Проблема была в том, что я хотела близости так же, как я ненавидела обязательства. Работа в качестве живой статуи идеально мне подходила.

* * *

Мне нравились от руки написанные записки, которые люди не ленились писать и оставляли в моей шляпе.

«Ты красивая».

«Спасибо, ты изменила мой день».

«Я в течение часа наблюдал за тобой».

«Я люблю тебя».

Невесту было так легко любить.

Она была молчалива.

Она была смущенной, безобидной, блаженной… она любила людей и дарила им цветы.

Она была идеальна.

Потому что. кто знает?

Она могла быть чем угодно.

Кем угодно.

В реальной жизни меня совсем нельзя было назвать спокойной, тем более идеальной. Я болтала без остановки, ярко одевалась. Красила волосы в фиолетовый, красный и зеленый, постоянно врезалась на своем велосипеде в машины, заводила назойливые разговоры с незнакомцами и в свободное время играла на пианино в своей спальне, во все горло орала свои песни о боли.

Помню одного очень симпатичного мужчину лет сорока или пятидесяти, который все лето давал мне по двадцать долларов каждый раз, как видел меня. Мое боковое зрение работало отлично, и обычно я видела, какие купюры люди оставляют в шляпе, если только они тщательно не скрывали это.

Спустя некоторое время я начала узнавать его и даже ждала его. Мы обменивались улыбками каждый раз, когда он проходи мимо. Это были милые, тихие секретные отношения.

К концу лета он однажды дождался, пока я раздала весь букет, потом робко подошел ко мне и спросил, не выпью ли я с ним чашечку кофе.

– Конечно, – ответила я.

Я подумала, что это меньшее, что я могу сделать. Меня поразило, что он спросил.

Я вернулась в магазин, переоделась, и мы сели на веранде кафе и болтали о жизни. Он был инженером-хими-ком из Массачусетского технологического университета, он был немного грустным. Он нервничал, с ним было нелегко разговаривать. Я рассказала ему о своей жизни, о музыке, о моих ненормальных соседях, о жизни в Германии, о том, каково быть статуей. Он рассказал о своем неудачном браке. Два человека сидели в Au Bon Pain и делились деталями жизни. Он явно был безнадежно влюблен в Невесту. Встреча со мной, наверное, стала разочарованием. Я ушла с нашего свидания с чувством, что сломала что-то прекрасное.

Я хотела быть кем-то другим.

Так легче.

* * *

Хотя Невеста двигалась не очень-то и быстро, иногда казалось, что жизнь пролетала со скоростью света. Тридцать тайных романов с прохожими меньше, чем за семьдесят минут, плюс та боль, которая после них остается.

Я влюблена.

Никто меня не любит.

Я влюблена.

Никто меня не любит.

Я стояла подобно засохшему растению и ждала, когда меня польют. Приветствовалась любая поддержка. Это было так просто, реально, будто вся целостность человеческой природы сводилась к одной единственной идее. Ты чувствовал одиночество. А потом нет. Каждая пара глаз, смотрящих прямо на меня, напоминала: «Любовь все еще существует».

* * *

Мы с Нилом встретились уже после того, как моя карьера уличного артиста закончилась. Мы оба состояли в отношениях, и мы не считали друг друга привлекательными. Мне казалось, что он выглядит как сварливый старик с мешками под глазами, а я в его глазах выглядела как пухленький маленький мальчик. (Есть даже фотография с нашего первого знакомства, которая полностью это подтверждает.) Сейчас я считаю его удивительным красавцем, а он называет меня «самой красивой женщиной в мире». Любовь не знает границ, да?

Мы познакомились по электронной почте благодаря моему другу Джейсону Уэбли, его я встретила на Австралийском фестивале. Я выступала в роли Невесты, а он перекрикивал аккордеон своими полупиратскими песнями. Я какое-то время жила на яхте Джейсона в Сиэтле, как раз в это же время Нил выложил в своем блоге видео Джейсона. Количество просмотров увеличилось на десятки тысяч.

– Ты знаешь Нила Геймана? – спросил Джейсон. Мы тогда работали над весьма странным совместным проектом Evelyn Evelyn. Песни были основаны только на игре слов. Мы писали, играли и пели как сиамские близняшки.

– Нил Гейман… Это не тот, кто пишет комиксы? Это тот чувак, который написал «Песочного человека»? Я никогда не читала его работы, но кое-что слышала о нем.

– Да, это он! Он выложил вчера в своем блоге мое анимационное видео «Одиннадцать святых», и оно набрало пятьдесят тысяч просмотров. Я написал ему благодарственное письмо, и он ответил мне через десять минут. Мне показалось, что он очень хороший парень.

Несколько дней спустя мы с Джейсоном работали над сценарием радиопьесы для нашего альбома, это были десять минут выдуманной истории об ужасном детстве близняшек (их мать умерла при родах, за этим следовала работа в цирке и череда неподобающих опекунов и т. д.). Мы получали огромное удовольствие от работы, придумывали абсурдные детали, но хотели, чтобы кто-нибудь проверил нашу основную сюжетную линию. Джейсон предложил попросить Нила.

– Но он же известный! – удивилась я. – А почему нет? Дерзай. Спроси.

Хуже бы от этого не было. Он спросил. Нил согласился, просмотрел нашу пьесу и предложил внести пару изменений. Я с благодарностями написала ему письмо. В то время он находился в Ирландии. Там он жил один в чужом доме и пытался закончить книгу о маленьком мальчике, живущем на кладбище. Он целую неделю болел гриппом. Несколько дней спустя я поинтересовалась, как его здоровье. А еще через несколько дней я спросила, кто он на самом деле. Он начал рассказывать мне о своей жизни, о своей книге, гриппе и разводе. Я рассказала ему о своей жизни, карьере и проблеме со звукозаписывающей компанией.

Тогда я не покладая рук работала над книгой для фанатов. Это был сборник жутких фотографий для моего нового альбома Who Killed Amanda Palmer[11]. Я была в восторге от концепта, у меня уже были пять или шесть отличных фотографий мертвой, обнаженной Аманды (я естественно покопалась в архивах и включила фотографии мертвой, обнаженной Аманды из моей диссертации в художественном колледже), но моя компания сказала, что у них не было бюджета, чтобы включить фотографии в CD-диски. Я не стала с ними спорить, решила издать отдельную книгу с фотографиями и продавать прямо с моего сайта как дополнение к альбому. Мне показалось, что будет весело и полезно, если известный писатель напишет подписи под фотографиями. Я спросила Нила. Он согласился. Спустя несколько месяцев он прилетел в Бостон, чтобы поработать над книгой. Он сказал, что не хочет писать маленькие подписи. По его словам, фотографии выглядели как целые истории, а это должно было занять больше времени. Он хотел встретиться с трупом вживую.

В первый день знакомства мы пошли погулять в городской сад, чтобы познакомиться получше. Я спросила его про жизнь. Я была удивлена прямолинейностью Нила. На первый взгляд он казался робким и сдержанным. У него был непростой период в жизни. У нас была платоническая дружба. Мы закончили работу над книгой, но оставались на связи, при этом каждый жил своей жизнью. Я выпустила свой альбом и отправилась на гастроли. Спустя несколько месяцев мы оба оказались в Нью-Йорке как раз на день его рождения, договорились встретиться и выпить по чашечке кофе. Я была в растерянности, не знала, что ему подарить. Что можно подарить Нилу Гейману, известному писателю-фантасту? Особую ручку? Необычный ежедневник? Зуб Тираннозавра? Карту черной дыры? Невесту! Это был идеальный подарок. Когда я рассказывала про Невесту, он был в восторге, он даже отправил мне историю, которую написал когда-то о живой статуе-мужчине. Он преследовал женщин и писал им жуткие письма. Он тайным образом оставлял письма в их квартирах.

У Нила был обед с литературным агентом, и в четыре часа он был свободен. Я сказала ему приходить в Вашингтон-Сквер-парк, когда он закончит. Предупредила, что буду сидеть читать на скамейке. На дворе стоял ноябрь, было холодно, поэтому я не сразу поставила ящик перед пустым фонтаном. Переоделась за деревом в свое платье, которое не надевала несколько лет, вдыхая знакомый запах пота и макияжа. В 16.10 я поднялась на ящик. Подумала, что мне не придется ждать долго.

Спустя двадцать минут я начала дрожать и хотела отказаться от этой затеи, но я не желала портить сюрприз. Я уже слишком долго страдала, чтобы вот так все бросить. Может, он просто не мог меня найти. Несколько человек остановились, чтобы получить свой цветок. После получаса онемели мои пальцы, кисти, ноги и руки. Он появился спустя час в компании какой-то женщины, осторожно подошел ко мне:

– Аманда? Это ты?

Невеста не проронила ни слова. Я посмотрела на него и наклонила голову. Было странно. Он пришел не один, мне казалось, ему стыдно за меня. Я заметила, что его легко смутить.

Он положил доллар в мою шляпу, и я дала ему цветок. Я пыталась смотреть ему в глаза, он улыбнулся, а женщина отошла назад и смеялась над нашим обменом. Я спрыгнула на землю. Чувствовала, что смущаю его.

– Эм, Аманда, это Меррили, мой литературный агент! Меррили, это Аманда, рок-звезда. Помнишь книгу с фотографиями мертвой, обнаженной девушки?

Меррили улыбнулась.

Я убрала фату с лица, пожала ей руку.

– Привет.

Неудобство длилось еще несколько минут, пока мы с Нилом не направились в ближайшее кафе, где я пообещала купить ему горячий шоколад в честь его дня рождения. Я сняла парик. Нил помог мне тащить три ящика.

– Боже мой, ты замерзла, – сказал он. – У тебя зубы стучат, – он снял свое пальто и накинул его на мои плечи.

У меня не было наличных в кошельке, а в кафе не принимали карточки. Но моя Невеста только что заработала восемь долларов, и я настояла на том, чтобы купить горячий шоколад на эти деньги. Счет за два горячих шоколада составил одиннадцать долларов. Чертов Нью-Йорк. Я попросила у Нила недостающую сумму с извинениями.

– Все хорошо, – сказал он. – То, что ты сделала, было замечательно.

– Ой, спасибо. Да. Извини, что так вышло. Нужно было придумать что-то получше.

– Нет, – сказал он. – Это было идеально. На самом деле, мне кажется, что это лучшее, что для меня когда-либо делали.

– Что? Правда? – спросила я.

– Правда. И я кое-что решил.

– Что?

– Я решил, что никуда не поеду.

– Прости. Что?

– Я никуда не поеду, – повторил он.

– Я не понимаю, о чем ты, Нил.

– Я имею в виду, – говорил он все медленнее и медленнее, – что я. Никуда. Не. Поеду. Даже если на это уйдут годы. Думаю, я останусь здесь.

– В смысле? За этим столиком? – нервно пошутила я. – Ты никогда не уйдешь из этого кафе? Звучит очень по-геймановски.

– Нет, – сказал он прямо. – Я уйду из кафе. Но я не оставлю тебя. Вот что я имею в виду. Я никуда не уйду.

– Ох, – сказала я. – Понимаю. Думаю.

Я даже не могла ничего сказать после этого.

Мы оба состояли в отношениях, хотя не секрет, что все шло не так гладко. Мы разошлись, я шла по улице и думала: «Действительно ли случилось то, что я думаю? Известный писатель-фантаст Нил Гейман хочет со мной встречаться? Боже, он же намного старше. Я принялась считать. Шестнадцать лет. Ни за что. Это слишком. И он известен. Это, конечно, здорово, но нет. И он такой… странный… и он британецине знаю. Он возненавидит меня, мою жизнь и моих друзей».

– У нас нет ничего общего, – привела я аргумент. Но все же было в нем что-то. Он был такой… какой? Такой… «…добрый».

* * *

Иногда люди, чаще всего мужчины, подходили к Невесте и предлагали мне обручальное кольцо. Я хваталась за сердце и своими глазами говорила: «Это мне-е-е?» Я подносила пальцы к губам, не могла сказать ни слова, пожимала плечами от восторга, слегка улыбалась, брала кольцо и с любовью надевала его на свой мизинец: «Спасибо за такое красивое обручальное кольцо. Я люблю тебя». Потом я принимала бездвижную позицию. После становилось немного не по себе. Человек хотел вернуть кольцо. Мы стояли и смотрели друг на друга. Я мотала головой. Пауза. Очень нервная пауза. Потом я передумывала, снимала кольцо и протягивала его владельцу. А потом я передумывала. Эта игра могла продолжаться довольно долго, если рядом никого не было.

* * *

Несмотря на то, что большинство людей игнорировали меня (а иногда и отправляли в круги экзистенциального кризиса), я поверила в общественность. Она инстинктивно защищала меня. Я была очень уязвима на этих ящиках, но я чувствовала силовое доброжелательное поле человеческой энергии вокруг себя.

Несколько раз какой-нибудь придурок хватал мою шляпу с деньгами и убегал. Но кто-нибудь обязательно бросался вдогонку (всегда мужчина) и возвращал шляпу с таким видом, будто хотел попросить прощения, попросить его за все человечество. В благодарность я дарила ему цветы. Они брали их. Они понимали.

Один раз вокруг стояла небольшая группа людей, ко мне подошел психически больной парень, начал плевать и кричать на меня на иностранном языке. Особенно страшно стало, когда он схватил мою руку и попытался скинуть меня с моего пьедестала. Мои ноги увязли в юбке платья. Я споткнулась и упала. Я не говорила и не кричала, я просто посмотрела неистово прямо ему в глаза и подумала: «Пожалуйста, Боже. Пожалуйста, отпусти меня». Но он не отпустил. Я уже хотела выйти из роли и попытаться освободиться, но кто-то из толпы схватил парня, оттащил его от меня. Я не вышла из роли. Я наблюдала за сценой как в фильме. Толпа аплодировала. Я дала Самаритянину цветок и сжала руки в знак сердечной благодарности. Потом я вернулась к работе.

Однажды девочка кинула в меня яблоко, оно пролетело немного ниже лица и попало в ключицу. Я удержала равновесие. Один из моих друзей побежал за ней.

Пьяные люди всегда были настоящей головной болью. Пятничные и субботние вечера были прибыльными, но невыносимыми. В один вечер ко мне подошла группа пьяных сынков богатых родителей, один из них схватил меня за ноги и уперся лицом в промежность, издавая пьяные восторженные звуки. Я посмотрела вниз и печально покачала головой. Что поделать? Иногда я грустила из-за людей. Но обычно я грустила, если кто-то не хотел брать цветок.

* * *

Один раз я до смерти испугалась. Я услышала скрежет тормозов машины позади, меня схватили за талию. Я услышала голос: «Взять ее!»

Три человека в черном, в масках на лице начали связывать мне руки. Еще один собрал мои ящики и деньги. Они бросили меня на заднее сидение фургона, водитель завел мотор, и мы понеслись по Массачусетс-авеню. Один из них снял маску и начал неудержимо хихикать. Это был Стивен, один из моих чокнутых друзей-артистов, который создавал апокалиптические скульптуры и приспособления из найденных предметов или мертвых животных. Он хранил банку со своими отстриженными ногтями для будущих проектов. Я вздохнула, посмотрела на него и, закатив глаза, сказала:

– Чувак, я работала.

* * *

Я чувствовала хроническую вину. Я захотела стать артистом. Я не понимала до этого. Я просто чувствовала постоянные внутренние пытки, меня тянуло к искусству. «Полиция справедливости» пожирала меня. Раздражающие голоса периодически мучили мое подсознание:

«Когда ты уже наконец вырастешь, найдешь работу и перестанешь заниматься ерундой?»

«Почему ты думаешь, что заслужила зарабатывать деньги, исполняя свои песенки?»

«Что дает тебе право думать, что люди должны обращать внимание на твое искусство?»

«Когда ты уже перестанешь быть эгоисткой и начнешь делать что-то полезное, как твоя сестра-ученый?»

Если превратить эти вопросы в утверждение, то получится:

Артисты бесполезны.

Взрослые не артисты.

Артисты не имеют права зарабатывать искусством.

«Артист» – это ненастоящая профессия.

* * *

За последние пятнадцать лет я играла во всех местах, которые только можно представить.

В красивых старых театрах и убогих спорт-барах, в тайных подпольных барах с пианистами. Ни одна форма искусства не могла достичь состояния двухметровой Невесты. Это было словно разделение структуры на частицы, затем на атомы, а потом на неделимые протоны. Такая глубокая взаимосвязь, как тот трогательный обмен со сломленным человеком, который нашел спасение в этом прекрасном моменте близости с незнакомкой в белом, не может произойти на безопасной сцене с занавесками. Там могут происходить разные волшебные вещи, кроме этой. Момент, когда ты можешь сказать без слов: «Спасибо, я вижу тебя».

В те моменты я чувствовала себя воплощением сострадания, способной уделить внимание спрятанным и труднодоступным местам чьей-то жизни. Как будто я была специально созданным инструментом, который мог достать до темного сердца и вычистить его от наросшей черноты.

Вы делаете друг друга настоящими, если просто видите кого-то и позволяете быть увиденными в ответ. То, что возможно на тротуаре, уникально. Не нужны ни слова, ни песни, ни освещение, ни истории, ни билеты, ни критика, ни контекст. Не может быть ничего проще, чем разрисованный человек на ящике, живой вопросительный знак, который спрашивает: «Любишь?» А проходящий незнакомец, вырванный из ритма мирского существования, отвечает: «Да. Люблю».

* * *

Иногда шел дождь.

Когда я видела дождь за окном, это значило, что у меня выходной. Я чувствовала тонкую связь с природой. Англия славится своей непостоянной погодой. Обычно дождь заканчивался так же неожиданно, как и начался.

Иногда я стояла на ящике, когда надвигались тучи. Я обычно с радостью стояла под моросящим дождем, а вот люди не любили останавливаться. Принятие решения о том, когда уйти, было для меня интересной игрой, в которую я играла сама с собой. Иногда я стояла, пока до нитки не промокала. Это своего рода заявление Богам Перформанса. Я смотрела вниз и наблюдала, как кирпичи на тротуаре меняют свой цвет. Сначала на них появляются маленькие пятнышки, потом много больших разводов, и, наконец, они все становятся темно-красными от воды. Свадебное платье, которое я время от времени стирала в раковине Toscanini's, приобретало запах, который можно было учуять за километры от площади.

Иногда ожидание оправдывалось. Дождь начинался и заканчивался, тротуар высыхал, выходило солнце. Оно помогало платью высохнуть. Запах платья уменьшался.

* * *

Мне было трудно приглашать друзей посмотреть на мою Невесту. У меня никогда не было определенного времени начала и конца работы. У меня не было обязательств: «Я сегодня буду на площади, возможно, где-то около четырех».

Один раз ко мне пришел Энтони, он сел в кафе по другую сторону тротуара, примерно в десяти метрах от меня. Я была так взволнована. Он наконец мог увидеть, чем я занималась. В тот день я чувствовала особую связь с людьми. Знала, что Энтони наблюдает. Я этого хотела.

Он смотрел долгое время. После того, как я закончила, мы пошли перекусить в кафе Algiers, и он рассказал разговор, который подслушал.

– Один парень – на вид любитель шахмат – говорит, что каждый день здесь бывает. Ты «Мадонна Гарвардской площади».

Я посмеялась.

– Потом его сосед сказал: «Ага, она азиатка, думаю, что она кореянка». Потом ко мне наклонился другой парень и прошептал: «Ни слова лжи, на ней военные ботинки под платьем».

Я опять посмеялась.

– Другой парень сказал мне: «Я в нее влюблен». «Ох, знаешь, – сказал я, – думаю, даже я в нее влюблен. Она… знаешь. Она идеальная».

Я посмотрела ему прямо в глаза.

– Тебе понравилось? Ты все понял?

– Это было потрясающе, клоун. Несколько раз я вставал позади тебя, чтобы вблизи наблюдать за лицами людей, которые смотрели на тебя. Я видел любовь, тоску, все. То есть это самые сильные чувства. Ты была права. Это связь между людьми, которая происходит в этот момент – это и есть красота. А когда подошел тот ребенок, испуганный… Уф, я почти расплакался.

– Ты почти расплакался? Правда?

– Я почти расплакался, – подтвердил он.

– Победа! – сказала я.

– Ты выиграла. Как чувствуешь себя?

– На миллион долларов.

– То, что ты там делаешь, – это искусство, девочка моя. Ты правда делаешь это. Я горжусь тобой.

Он оплатил чек. Он всегда платил.

* * *

Итак, я занималась искусством, или чем-то вроде того.

Я чувствовала себя эффективным членом общества в своем странном понимании этого определения. Я была настоящим артистом. Но если честно, я не хотела быть статуей. Я хотела быть музыкантом. Я хотела быть уязвимой. Не персонажем, а собой.

Когда я была статуей на улице, передо мной стояли сложные задачи, но, если честно, у меня было такое чувство, что я обманываю. Я показывала не себя. Я пряталась за пустой белой стеной.

Мне нравилась взаимосвязь. Я любила видеть людей. Но этого было недостаточно. Люди любили Невесту, потому что она была идеальной и молчаливой.

Я хотела, чтобы меня любили за мои песни, музыку, над которой я корпела годами. Творчество показало то, кем я была на самом деле. Неидеальной. И очень-очень шумной.


Хватит ныть. Начни просить

Хватит ныть. Начни просить

ДЕВУШКА-АНАХРОНИЗМ

Ты можешь увидеть

По шрамам на моих руках,

По вывихнутому бедру,

По вмятинам на моей машине,

Что я не самая осторожная девушка.

Ты можешь увидеть

По стеклу на полу

И по отношениям, которые рушатся,

И я продолжаю разрушаться.

И кажется, что я дрожу,

Но это всего лишь температура,

Но опять же,

Если было бы холоднее – я бы освободилась.

Если бы я была старше – я бы вела себя согласно

возрасту.

Но я не думаю, что ты бы мне поверил.

Я

Не

Такая,

Я такая из-за операции.

Ты можешь увидеть

По состоянию моей комнаты,

Что они рано меня выписали,

И что те таблетки, которые я принимаю,

Нужно было пить несколькими годами ранее.

У меня есть проблемы, которые нужно решить.

И вот опять Я притворяюсь тобой.

Выдумки,

Что у меня есть душа внутри.

Пытаюсь убедить тебя,

Это было случайно-специально.

Я не такая серьезная,

Эта страсть – плагиат.

Я могу присоединиться к этому веку,

Но очень редко.

Меня вытащили

До того, как начались схватки, и теперь

Созерцайте худшую катастрофу.

Я девушка-анахронизм.

Ты можешь увидеть

По красноте моих глаз

И по синякам на бедрах,

И по колтунам в волосах,

И по ванной, полной мух,

Что со мной не все в порядке.

И вот опять

Притворяюсь, что упаду.

Не звони врачам,

Потому что они это все уже видели.

Они просто скажут:

«Пусть

Она

Разрушается

И

Горит,

Это будет ей уроком,

Внимание только провоцирует ее».

И ты можешь видеть

По гипсу, наложенному на все тело,

Что ты сожалеешь, что спросил,

Хотя ты и сделал все возможное.

(Это сделает каждый порядочный человек.)

Я могу быть заразной, так что не трогай.

Ты начнешь верить, что у тебя иммунитет к гравитации и прочему.

Не намочи меня,

Потому что бинты спадут.

Ты можешь увидеть

По дыму от костра,

Что состояние критично.

Это небольшие вещи, например,

Пока это рушится, она найдет десять предлогов,

Пожалуйста, прости ее за сегодня,

Это все из-за лекарств.

Я не верю, что существует лекарство от этого.

Поэтому я могу присоединиться к вашему веку, но только как сомневающийся гость.

Было слишком опасно делать кесарево,

Созерцайте худшую катастрофу.

Я ДЕВУШКА-АНАХРОНИЗМ.

* * *

Итак, я основала группу. И мы были очень шумными.

У нас не было гитар: я играла на пианино и пела, а «мой потерянный брат-близнец» Брайан Вилионе играл на ударных. Использование минимального количества инструментов не ограничивало наши звуковые возможности ни на йоту. Одни только барабаны могли оглушить людей, плюс я долбила по клавишам электропиано в такт. Брайан вырос на сбалансированной диете из металла, джаза и хардкор-панка, он играл на ударных подобно задыхающейся жертве, которая пытается выбежать из горящего здания. Для него приверженность религии барабанного искусства была его ключом к спасению. Через игру на пианино я стремилась к освобождению.

Я познакомилась с Брайаном на вечеринке в Хэллоуин, которую я устраивала в the Cloud Club. Несколько сотен человек в костюмах в доме скитались по всем четырем этажам. Я была настолько занята подготовкой к празднику, что решила не заморачиваться и нарядилась в форму офисного работника. Моя мать настояла на покупке костюма, чтобы мне было в чем ходить на собеседования. Я его хранила в шкафу в бумажном пакете с ироничной надписью «одежда для взрослых» вот уже больше четырех лет. Брайан же пришел с отрубленной головой. Он был одет во все черное, а из его шеи как бы сочилась кровь.

Позже ночью я сыграла на стареньком пианино и спела четыре свои песни для небольшой подвыпившей компании друзей. Брайан отвел меня в сторонку и заявил:

– Мне предначертано судьбой стать твоим барабанщиком.

Я не стала спорить. Я пыталась организовать свою группу. В скором времени мне должно было стукнуть двадцать пять, возраст, который я суеверно нарекла дедлайном осуществления своих музыкальных мечт. В противном случае я бы признала себя полной неудачницей.

Неделю спустя мы организовали группу и назвали себя The Dresden Dolls[12] в честь книги Курта Воннегута «Бойня номер пять» о бомбардировке Дрездена во время Второй мировой войны, также в честь чистых, изысканных фарфоровых фигурок, которые, как я всегда представляла, лежали под обломками разрушенного города. Темнота, свет, темнота. Это были мы.

Моя замечательная и терпеливая мама научила меня основам игры на пианино и заставила меня ходить на занятия. Я ненавидела репетиции и меня несказанно расстраивало то, что нужно было читать музыку с листа (я до сих пор не люблю это делать), но я могла воспроизвести все, что слышала по радио. Я накопила кучу гипоманиакальных песен с двенадцати лет, записывая их на кассеты и выписывая слова в тетрадки в почти абсолютной тайне. До встречи с Брайаном я находилась в клетке своей собственной музыки, мне удавалось выступать лишь пару раз в год и робко делиться своими не такими уж и робкими песнями с живой публикой в кафе или на вечеринках. Мои подростковые слова к песням отражали ту музыку, которую я любила: мюзиклы, The Beatles, Новую волну. Мои песни были исповедью, они были темными, навеянными моей тяжелой борьбой с пониманием самой себя. Еще я писала сатирические песни о Starbucks. Я не могла воспринимать критику, даже сказанную из лучших побуждений, поэтому выступления на публике просто пугали меня. Мне казалось, что если люди не принимали мой материал, то не принимали и меня саму.

Но теперь я свободно могла поделиться материалом, который никто никогда не слышал, с Брайаном на верхнем этаже the Cloud Club, где Ли разрешил нам репетировать совершенно бесплатно (конечно же). Брайан сидел за ударными и очень внимательно меня слушал без капли осуждения в глазах в связи с гиперличными словами песен, он легко постукивал в такт. Все, что он делал, идеально вписывалось в песни. Одна за одной я сыграла все песни, которые написала. Мы оставили лучшие и выкинули остальное. Свое первое выступление мы провели в картинной галерее друзей.

Помимо наших винтажных костюмов (к моему восторгу Брайан был не прочь носить одежду противоположного пола) и белой краски на лице, которая вскоре стала нашей фишкой (к моему великому восторгу он любил сценический макияж), между нами была необыкновенная химия, которая заставала людей врасплох своей невероятной искренностью. Я находилась в экстазе. После того как я половину своей жизни провела в одиночестве и в окружении своих странных песенок, я нашла товарища, свою отдушину.

* * *

Встречаться с Нилом Гейманом. Встречаться с писателем Нилом Гейманом. Встречаться с писателем Нилом Гейманом? А почему нет? Я подумала, что попробую. Несмотря на то, что я все еще пыталась реанимировать свое разбитое сердце после последнего романа, а он переживал по поводу своих последних несостоявшихся отношений и отголосков его развода, мы приближались друг к другу, день за днем, как два осторожных раненых животных, и начали открывать друг другу сердце, отпирая маленькие дверцы одна за другой. Это была медленная, неуверенная работа. Мы оба знали, какими надломленными были. По крайней мере, мы могли об этом шутить. И шаг за шагом мы начали влюбляться.

В этот раз я не прыгнула в любовный омут с головой, хотя это был единственно известный для меня способ влюбляться. Я привыкла к отношениям, которые проходили от «Привет!» до «Давай переспим!» и до «Пошел ты!» меньше чем за три недели. Такие отношения сталкивались с тяжелыми реалиями сразу после того, как заканчивалась первоначальная страсть. На этот раз все было по-другому: оно напоминало тот момент из «Алисы в стране чудес», когда платье Алисы превращается в парашют, и она медленно спускается на дно колодца, как перышко.

Я нормально относилась к тому, что он знаменит. Я тоже была знаменитой в своих маленьких инди-рок кругах. Но богатство? С этим смириться я не могла. Я заработала кучу денег на гастролях, но все тратила на альбом, а остальное отдала своей команде. У меня не было ни сбережений, ни машины, ни недвижимости, ни даже кухонных принадлежностей. У меня было много книг, пластинок и футболок. Моим чистым капиталом была стоимость пианино за пятнадцать тысяч долларов. Его я купила сразу после подписания контракта со звукозаписывающей компанией. Мое съемное жилье стоило семьсот пятьдесят долларов в месяц. У Нила было несколько своих домов.

Ко всему прочему, я не могла ни с кем поговорить о том, как странно себя чувствовала. То есть я со всеми разговаривала об этом: моими близкими друзьями, моими гастрольными друзьями и очень хорошими знакомыми, но никто не сталкивался с подобной ситуацией, и никто не мог дать мне совет. Более того, жаловаться своим друзьям, которые еле сводят концы с концами, на то, как бы приспособиться к отношениям с богатым мужчиной, было дурным тоном. Мне нужен был кто-то, с кем бы я была в одной лодке. Я попыталась сообразить, кто же это мог быть.

Кэтлин Ханна. Вокалистка группы Bikini Kill. Кэтлин должна была мне помочь. Она была иконой панк-рока, феминисткой, вечной темой для противоречий. Она была известной, но не на столько, чтобы собирать целые стадионы. Кэтлин как и я много лет провела за кропотливой работой над группой и проектами, но она никогда не была богатой. Потом она вышла замуж за Адама Хоровитца (Ad-Rock) из Beastie Boys. Он на своих концертах уже собирал целые стадионы. Со стороны они выглядели очень счастливыми. Я не знала ее лично, но заполучила адрес ее почты и написала:

«Привет. Это Аманда Палмер из The Dresden Dolls. Я знаю, что мы не знакомы, но мне очень нужен твой совет. Если можно, я бы хотела поговорить с тобой об этом по телефону».

Она позвонила.

– Ты правда Аманда? – сказала она. – По началу все было ужасно. В какой-то месяц у меня вообще не было денег даже на еду. Я встречалась с Адамом и какое-то время жила в его роскошной квартире на Манхэттене, пока он был на гастролях, а я собирала мелочь, чтобы купить лапшу быстрого приготовления и овсянку. Было очень странно. А самое ужасное, что я не могла об этом ни с кем поговорить.

– Ты жила моей жизнью! – воскликнула я. – Но я больше не такая бедная. Я могу позволить себе еду. Но я все равно схожу с ума.

– Ха. Понимаю. Знаешь, я рада, что ты спросила… потому что я не могла этого сделать. Мне было очень одиноко. Ты чувствовала себя полной идиоткой из-за того, что это расстраивало?

Это чувство совсем не показалось мне знакомым.

* * *

С самого начала группа The Dresden Dolls функционировала как артистическое сообщество, которое зависело от готовности обмениваться услугами. Более десяти лет спустя, когда мир пытался понять успех моего проекта на Kickstarter, я попыталась покопаться в прошлом и объяснить, как так получилось.

Мне звонили из The New York Times. Мне звонили из Forbes.

– Скажите, Аманда, вы можете объяснить свои отношения с фанатами?

– Вы женаты? – спрашивала я.

– Да. Мы с моей женой Сюзан отпраздновали десять лет брака на прошлой неделе!

– А вот теперь скажите, можете ли вы объяснить свои отношения с женой?

По крайней мере, они смеялись.

Мои «особые отношения» с фанатами не были эстрадным номером, который я придумала после очередного собрания по маркетингу. Наоборот, я обычно сидела на таких встречах и билась головой о длинный стол переговоров от отчаяния.

На протяжении всей моей карьеры моя фанбаза была одной большой важной половинкой меня самой, другом с тысячью головами. С ними у меня были настоящее идейное партнерство. Я не беру выходные от общения без предупреждения. Мы делим искусство между нами. Они помогают мне управлять делами через постоянное поступление потока информации. Я признаю свои ошибки. Они просят объяснений. Мы говорим о наших чувствах. Я желаю доброго утра и доброй ночи в Twitter так, будто разговариваю с любовником. Они приносят мне еду и чай на выступления, когда я болею. Я навещаю их в больницах и снимаю на видео похороны их друзей. Мы доверяем друг другу. Изредка я расстаюсь с ними. Некоторые расставались со мной.

В первые три года существования нашей группы мы выступали в нелегальных галереях друзей, в ужасных спорт-барах, куда мы заманивали пьющих посетителей обещанием живой музыки, в гостиных незнакомых людей, в секонд-хэндах, в секс-шопах для феминисток. Нам было не важно, платили нам или нет, если на мероприятии собиралась аудитория.

Но в большинстве случаев мы играли у меня, так как всегда могли устроить там свое мероприятие. У меня уже вошло в привычку устраивать большие вечеринки. Ли обожал, когда the Cloud Club оживал, а мой новый сосед, режиссер Майкл Поуп, стал вторым конспиратором в организации всевозможных гулянок, на которых сотни людей толпились на разных этажах дома, на заднем дворе или на крыше, если на дворе стояло лето. У входа в дом мы положили обувную коробку с надписью о желательной (но необязательной) входной плате в десять долларов. На каждой кухне мы организовали бар, а на собранные деньги обычно покупали вино, водку и пиво. Каждый мог принести, что угодно: еду, напитки, искусство или музыку. Я была абсолютно счастлива, когда по спальне, на кухне вальсировали четыреста незнакомцев, тем более у меня никогда не было ценных вещей, которые нужно прятать.

Весь инвентарь The Dresden Dolls (электропиано, ударные, несколько старых чемоданов со сценическими костюмами и футболки с логотипом группы, которые мы продавали по десять долларов каждую) мог легко уместиться в мой старенький микроавтобус Volvo (его еще с любовью называли Вульва). Мы начали ездить все дальше и дальше от Бостона. Брайан был техническим экспертом (он знал все о механизмах, где их купить и как установить), а я была менеджером группы, пресс-агентом и организатором. Я только купила свой первый мобильный телефон.

Был 2001 год, и в моду входила электронная почта (полагаю, что многие люди из моих артистических кругов сопротивлялись этому), но я была помешана на рассылке писем внутри группы и организовывать через письма вечеринки. Я могла отправить письмо пятидесяти моим бостонским друзьям, они передавали эту информацию дальше, и через две недели сотни людей приходили к нам на вечеринку. Так список людей рос с каждым нашим выступлением или сбором, у нас не было различий между друзьями и фанатами. Наши первые фанаты не просто знали, где я живу, они тусовались у меня на кухне.

В конце концов, когда стало невежливо передавать приглашения на вечеринку в Бостоне фанатам из Сент-Луиса, мы составили по одному листу адресов почт фанатов в каждом городе. Я считала этот список нашей гордостью и радостью. Каждый раз, когда я сталкивалась со старым другом из колледжа на улице, каждый раз, когда заводила разговор с незнакомцем в метро, каждый раз, когда кто-то проявлял хоть малейший интерес к группе, я спрашивала: «Ты пользуешься электронной почтой?» Если ответ был положительным, я записывала его адрес на том, что первым попалось под руку (мой ежедневник, салфетка, моя ладонь), и когда я приходила домой, я отправляла ему персональное приглашение.

Моя собственная электронная почта была на главной странице нашего сайта и была ее центром. Я обменивалась письмами с фанатами каждый день, мы говорили о жизни, о выступлениях, об идеях для шоу, нередко они искали утешения, так как большинство писем приходило с душераздирающими личными историями. Люди благодарили меня за мои песни, Half Jack помогла кому-то помириться с родителями, Coin-Operated Boy была популярна среди танцоров бурлеска, они использовали ее в своих номерах, Girl Anachronism отражала борьбу людей с их неуверенностью в себе. Брайан возил нас на выступления вне нашего города, я управляла всем с пассажирского сидения на моем тяжелом, синем, постоянно ломающемся ноутбуке Dell. Но мое управление делами группы не включало переговоры со звукозаписывающими компаниями, агентами или издателями – мы никого не знали. Управление группой значило знакомиться с таким же фриками в других городах, находить артистов, с которыми мы могли бы выступать, находить тех, у кого мы могли бы останавливаться, искать галерею, где друг вывешивал свои работы и был бы рад выступлению группы на открытии.

Медленно, но верно мы вышли сначала на местный, а потом на региональный уровень, мы убеждали наших друзей ездить с нами на рок-мероприятия в Бостоне и за его пределами. Как и вечеринки в the Cloud Club, наши ранние концерты были больше похожи на хэппенинги, а не на привычные рок-концерты. Мы ездили на велосипедах и расклеивали повсюду флаеры:

THE DRESDEN DOLLS

выступают В ЭТУ СУББОТУ

в клубе THE MIDDLE EAST NIGHTCLUB.

Начало в 21:00. Вход 12$.

ЖДЕМ ВСЕХ.

НАРЯДИТЬСЯ КАК НА КОНЕЦ СВЕТА…

ИЛИ ЕГО НАЧАЛО.

У людей были сногсшибательные наряды на наших шоу, и мы их в этом поддерживали. Цилиндры, костюмы фасона «зут»[13], боди-арт, боа из перьев и парики были обязательными элементами их перевоплощений. Письма, которые я отправляла каждые несколько недель друзьям, носили праздничный характер. Я соблюдала неформальный тон общения: «Приходи на вечеринку к нам в дом». Или: «Приходи в клуб на выступление The Dresden Dolls». Или: «Приходи на выступление The Dresden Dolls к нам в дом». Или что-то в этом духе.

* * *

Я рассказала Энтони, что подумываю о начале отношений с Нилом Гейманом. Я нервничала. Энтони никогда меня не осуждал, но он осуждал моих парней (иногда девушек) настолько сильно, насколько это мог делать старший брат.

– Ну, и кто он? – спросил Энтони.

– Он писатель.

– Никогда о нем не слышал.

– Он почти… культовая личность. Он пишет комиксы, научную фантастику и прочее. Ему сорок восемь. Он из Британии.

Энтони произвел гортанный звук в знак недоверия.

– Что? Что тебя смущает? Что он знаменит? Что он британец? Или что ему сорок восемь?

– Ничего. Кажетсяон претендент. Когда я с ним познакомлюсь?

* * *

Описывая, как искусство и обмен обыгрываются в «Даре», Льюис Хайд писал: «Сущность подарка артиста может разбудить твою собственную».

Когда мне плохо, я до сих пор обращаюсь к моему тайнику, где я прячу лекарство в виде музыки, она утешает меня. Это как знакомое одеяло из твоего детства, я заворачиваю себя в песни Кимьи Доусон, Леонардо Коэна или Робина Хичкока, которые, по-видимому, выражают что-то невыразимое во мне. Слушая их живые выступления на концертах и разделяя это с толпой незнакомцев, я чувствовала человечность, которую я не так часто испытываю – для меня это больше всего похоже на церковь.

Когда подарок переходит от одного к другому, мы чувствуем саму суть искусства и жизни не просто в словах и песнях, но также в глубоком желании поделиться ими друг с другом.

* * *

Вы, возможно, не знаете Эдварда Ка-Спела.

Эдвард Ка-Спел – вокалист моей любимой группы The Legendary Pink Dots. Они появились в начале 80-х в Великобритании, они выпускают альбомы и гастролируют вот уже более тридцати лет. Они до сих пор гастролируют, дают выступления перед сотнями, реже тысячами людей, их фанбаза похожа на семью. Я являюсь частью этой семьи. Я присоединилась к ним, когда мне было четырнадцать, и мой первый парень Джейсон Кертис начал записывать мне Pink Dots на кассеты. Психоделическая смесь синтезаторов, скрипок и драм-машин, плюс эмоциональная искренность слов покорили меня и вытащили из мира «стандартной» альтернативной музыки, которую я слушала (в основном The Cure, R.E.M., Depeche Mode). Но вместе с музыкой Pink Dots, за которой нужно было охотиться в магазинах подержанных пластинок или заказывать онлайн у датских дистрибьюторов, пришло и сообщество.

Первый раз, когда я увидела их живое выступление в маленьком клубе Бостона, мне было шестнадцать. Я почти не посещала другие рок-концерты и никогда подобного не испытывала – группа, которую я любила, была в нескольких метрах от меня. Та ночь изменила мою жизнь: я наконец вживую слышала песни, которые были саундтреками моей жизни в последние несколько лет, слова песен, которые я учила наизусть в наушниках по дороге в школу, видела миры, которые впитывала в сердце через слух, – я слышала их здесь и сейчас, в тот момент, который больше никогда не повторится. Я стояла в помещении с тремя сотнями людей, которые образовали настоящее товарищество вокруг того, что они любили, и разумеется, вокруг самих себя. Казалось, что все эти люди сформировали открытое тайное общество вокруг их любви к странной музыке и странным парням, которые исполняли ее. Я не знала, что такое возможно. И я абсолютно не ожидала познакомиться с группой после их выступления.

– Познакомиться с группой? – спросила я Джейсона.

– Да, – сказал он, – они всегда так делают.

И он был прав: они продавали свои диски и футболки, поклонники толпились около них под слабым освещением клуба, пока сердитые работники бара демонтировали сцену. Я стояла в очереди и ждала встречи с Эдвардом, главным вокалистом и автором песен, пытаясь придумать что-нибудь такое, что могло бы иметь для него значение. Мой идол. А потом ненадолго мы стояли лицом к лицу.

– Моя мечта, – сказала я, глядя прямо ему в глаза, – создавать такую же искреннюю музыку, как у вас.

Эдвард улыбнулся и взял мою руку. Он был настолько добрым и теплым, будто я была его давно потерянным другом. Мы поболтали минуту, о чем я уже и не вспомню. Я была охвачена благоговением.

Я никогда не забуду эту короткую встречу. Я не чувствовала себя фанаткой, которая встретила рок-звезду. Я не чувствовала себя поклонницей. Я чувствовала себя другом.

Через два года, когда мне было восемнадцать, The Legendary Pink Dots вновь приехали в Бостон на гастроли, и мне посчастливилось побывать на афтепати в доме моего друга Алана, где они остановились. Алан хорошо разбирался в компьютерах и отвечал за электронную доску объявлений фанатов. Поздно ночью мы сидели в комнате, пили пиво и рассказывали всякие истории. И вдруг из ниоткуда другой член семьи Pink Dots Джон, который занимался официальным сайтом группы, выпалил:

– Эдвард, а ты знал, что Аманда тоже пишет песни? Она играет на пианино. У нее хорошо получается.

Я замерла: «Нет-нет-нет-нет-нет-нет», – подумала я.

Эдвард выглядел заинтересованным.

– Правда? – сказал он. – Может, мы можем что-нибудь послушать?

– Алан, может, у тебя есть завалявшаяся демо-запись Аманды? – спросил Джон.

Я записывала на кассету несколько своих песен на пианино с дешевыми микрофонами в спальне своих родителей. У Алана была одна из двенадцати существующих копий.

– Думаю, да, – сказал Алан, роясь в коробках. – Да! Вот она…

«Нет-нет-нет-нет-нет-нет-нет».

Он вставил кассету в магнитофон, я пыталась сдержать свои рвотные позывы, пока Эдвард и остальные слушали мои песни, доносящиеся из колонок.

Мое пение парализовало меня, и в моей голове возник другой знакомый мне голос:

«Я не умею писать песни. Я не умею петь. У меня такой фальшивый английский акцент, а эти люди англичане. Это так унизительно. И, о боже, слова песен такие вычурные и глупые. Кем, черт возьми, я себя возомнила?»

Я хотела бежать. Я не была готова, чтобы обо мне составляли мнение, точно не здесь, в этой комнате, и точно не мои кумиры. После второй песни (первая – быстрая панк-тирада о моей привычке грызть ногти, вторая – панихида по потере моей девственности в метафорической обстановке) Алан остановил проигрыватель.

– Вот! Здорово, правда? – Эдвард и его группа любезно кивнули и разговор вернулся к выступлениям, политике и другим богемским темам.

Меня трясло. Я вышла покурить сигарету и села на ступеньки, стояла холодная осенняя темнота, я быстро вдыхала воздух, пытаясь успокоить себя, вдруг сзади закрылась дверь. Это был Эдвард. Он сел рядом со мной и закурил самокрутку. Я никогда раньше не оставалась с ним наедине.

– Я хочу кое-что тебе сказать, Аманда.

Я понятия не имела, чего ожидать, но я знала о его доброте. Боже, я доверяла ему больше чем кому– или чему-либо на тот момент. Но я так боялась.

– Да? – ответила я беспечно.

– Мне понравились твои песни, Аманда. И я говорю это не просто так.

Я уставилась на него в недоумении.

– Мне дают послушать много музыки, – продолжил он. – Так как мы постоянно в пути, знаешь, нам каждую ночь дают тонны демо-записей. И знаешь, они не всегда хорошие. Твои песни хорошие. Я не знаю, что ты планируешь в дальнейшем. Но я надеюсь, что ты продолжишь этим заниматься. Я просто хотел тебе это сказать.

Он потушил свою сигарету и зашел обратно в дом. Я осталась на крыльце с чувством, которое я могу описать только как экстаз. Я витала в облаках еще несколько дней, ходила как в тумане, я думала, что моя судьба была предрешена.

Никто мне никогда не говорил подобного. По крайней мере, никто не был настолько компетентен, никто, к чьему мнению я бы прислушалась. Я пытаюсь вспомнить то чувство каждый раз, когда разговариваю с молодым музыкантом, который набирается смелости сыграть для меня. Я держу в голове мысль, что я могу быть единственным музыкантом, которого он встречал и который может сказать ему:

– Да. Ты можешь делать это. Продолжай.

* * *

В следующий раз, когда они приехали в Бостон на гастроли, я училась в колледже в нескольких часах езды от дома и приехала ради шоу. Я уговорила родителей, дай им Бог здоровья, поселить пять английских и одну датскую инди-рок звезду (и еще их менеджера по продажам и звукооператора) в нашем загородном доме. Кто-то из них спал на чердаке, кто-то спал в фургоне на улице, а я ночевала у Джейсона, чтобы они могли спать на моей кровати. На следующее утро я поспешила обратно, чтобы приготовить им завтрак перед тем, как они уедут в следующий город. Видеть, как моя любимая группа завтракает в столовой, где моя семья отмечала День благодарения, перевернула мой мир с ног на голову. Впервые в жизни я вложила столько любви в омлет.

Я понимала, что попытайся я сказать этим людям, что их музыка значила для меня, то ничего из этого бы не вышло, это было бесполезно. А для меня она была всем. Их песни были пейзажем моего внутреннего мира. Я подражала им в написании песен. Если бы я попыталась им это объяснить, это звучало бы слишком банально.

Но я могла сделать им омлет.

* * *

К 2002 году мы с Брайаном выбирались на гастроли все чаще и чаще и даже стали зарабатывать деньги за шоу. В конце каждого концерта фанаты просили диски, но мы долгое время продавали лишь футболки и наклейки, дизайн которых придумывали сами. Без музыки.

С развитием новых технологий у нас появилась возможность записывать CD-диски. Мы решили, что не понесем нашу дешевую запись в специализированные места, чтобы размножить ее, а сделаем это сами в целях экономии.

Свою первую запись мы сделали бесплатно, благодаря другу-звукоинженеру, который тайком провел нас в студию, когда там никого не было. Я сделала коллаж из бумажных кукол в качестве обложки альбома, а Брайан бесконечно ездил на Вульве в OfficeMax[14] за коробками с новыми дисками и пустыми обложками для дисков. Мы сидели на моей кухне и записывали наши песни на диски, которые складывали в дисковые башни. В удачные дни мы могли сделать несколько сотен дисков, а нам нужно было всего несколько десятков штук, чтобы продавать после каждого шоу: пять песен за пять долларов. Фанаты были готовы их покупать, и продавались они очень хорошо. Вскоре мои апартаменты в the Cloud Club – которые, к слову, были очень маленькими, – превратились в цех по изготовлению CD-дисков. Я подружилась с сотрудниками местной почты, где мы стояли в очереди два-три раза в неделю, чтобы отправить наши альбомы фанатам с благодарственными открытками, подписанными от руки. Фанаты использовали мой адрес для заказа всего. Они оплачивали все чеками, и мы высылали диски до того, как эти чеки могли обналичить (или не могли).

В это же время я работала в качестве Невесты на выходных, также подрабатывала стриптизершей, а Брайан работал в филиале ^scamm's в Массачусетском технологическом университете. Он спросил у Гаса и получил его благословение на установление небольшого выставочного стенда с нашими дисками на кассе. За каждую смену он продавал несколько дисков покупателям мороженого.

– Бери у них адреса электронной почты! – напоминала я ему.

Он брал. Большое количество наших первоначальных фанатов были студентами и профессорами университета, которые радостно стояли на наших выступлениях рядом с двадцатидвухлетними ребятами с проколотыми носами и бирюзовыми дредами. Мы с Брайаном получали огромное удовольствие от того, что создали самое эклектичное сообщество фанатов в Бостоне: студенты художественных колледжей, панки-вегетарианцы, трансвеститы, металлисты, преподаватели, люди, которые слушали Национальное общественное радио. Это так много для нас значило. Мы не хотели делать упор на какой-то определенной публике – мы не хотели быть только инди-группой или только готической группой. Мы хотели, чтобы люди, которые приходили на наши концерты, чувствовали себя частью нашей маленькой странной семьи, и чтобы перед ними никогда не закрывали двери из-за того, что они недостаточны круты. Брайан и я, мы оба, были неуверенными в себе чудаками в школе – мы всю жизнь провели за закрытой дверью, поэтому мы не просто хотели заслужить войти внутрь. Мы хотели уничтожить эти двери вдребезги.

* * *

Все стало принимать серьезные обороты. Мы не могли уволиться с наших работ, но мы были уже близки к этому. Мы выиграли местную бостонскую битву среди групп. Я бросила курить, потому что хотела поберечь свой голос,

который я без конца теряла. Мы ездили в фургоне, выступали, ездили, ели тонны фастфуда на заправках, ездили, проверяли звук, опять ездили, а когда нам нужен был сон, мы останавливались у старых друзей, наших семей, которые уехали из города, у местных фанатов или же ночевали с другими группами. При крайней необходимости мы снимали дешевый мотель или спали в нашем фургоне, в котором всегда был матрас.

В свою очередь мы принимали у себя в the Cloud Club бесчисленное множество музыкантов и друзей, и неважно играли ли они с нами или нет – это был кармический диванный круговорот. Когда мы были в дороге, я получала по почте фотографии групп на заднем дворе the Cloud Club, групп на крыше, групп в ванной. Группы оставляли благодарственные письма, рисунки, книги и диски в качестве подарков.

Наша фанбаза росла медленно, но верно. Мы ездили по городам: Филадельфия, Портланд, Нортгемптон, Вашингтон – и играли сначала для пятидесяти людей, потом для ста пятидесяти, затем для трехсот поклонников. Информация распространялась. Количество электронных адресов почт росло. У нас до сих пор не было ни менеджера, ни агента.

Иногда, если нам негде было остановиться, мы спрашивали прямо со сцены.

– Поднимите руки те, кто может сегодня ночью приютить нас у себя.

Мы благодарили наших спасителей дисками, футболками, делились историями и нашей бесконечной благодарностью.

Таким образом мы обрели хороших друзей.

Одним из таких друзей стал фотограф Кайл Кэссиди, который с энтузиазмом принимал у себя группы в течение многих лет. Иногда мы оставались у него вместе с другими группами, которые проезжали мимо, и делились историями за завтраком. Этот дом стал для нас надежным убежищем после наших концертов в Филадельфии, и так как он любил фотографировать, а мы ему доверяли, он стал официальным фотографом нашей группы. Если я знала, что какая-то группа едет через Филадельфию, я направляла их к Кайлу, а он принимал их без лишних вопросов.

Я создала на компьютере лист из нескольких десятков надежных каучсерферов[15] в каждом городе. Кайл в Филадельфии. Отец Брайана в Нью-Джерси. Его тетя в Сент-Луисе. Джош и Алина в Нью-Йорке. Ханна и ее девушка в Атланте. Клэр и Брайан в Монреале. Эмили в Бруклине. Мой отец в Вашингтоне. Кейт в Чикаго…

* * *

Термин «сделай сам» весьма коварный.

Меня прозвали «Королевой Самостоятельности», но если взять суть термина «сделай сам» в буквальном смысле, то я абсолютно в него не вписываюсь. У меня нет никакого желания делать что-то своими руками. Я больше заинтересована в том, чтобы все мне помогали.

Думаю, что лучшим описанием меня стало бы определение «используй то, что можешь», но к сожалению, это не броский термин.

У каждого есть доступ к различным инструментам, людям, ресурсам, ситуациям, возможностям. Если вам посчастливилось родиться в семье, которая может одолжить вам деньги на вашу первую звукозапись. Не отказывайтесь.

Если у вашего друга есть хижина на берегу моря, в которой он предлагает вам писать вашу книгу, – не отказывайтесь.

Вам не сделают чести ваши доказательства того, что вы можете все бремя унести на своих плечах. И. это так одиноко.

Возможно, мы можем разделить понимание термина «сделай сам» на два лагеря, потому что «коллективная» работа может быть разной.

«Сделай сам по-минимуму» – это такая разновидность термина, где ты буквально пытаешься сделать все сам.

Акцент делается на уверенности в своих силах и индивидуализме.

У тебя нет подходящего микрофона? Возьми другой.

Нет денег на еду/не можешь позволить себе купить еду на вынос/у тебя нет кухни? Просто купи рамен' и приготовь его в кофемашине, которую можно купить за пять долларов на распродаже старых вещей на соседском заднем дворе.

Не можешь позволить себя нанять целый хор? Не используй его. В твоей песне он не нужен, она и так будет звучать помпезно и претенциозно. Или если это крайне необходимо, запиши свой собственный голос пятьдесят раз, пой каждый раз немного по-разному, стоя в разных концах комнаты.

В машине закончился бензин? Возьми пустую канистру и начинай шагать, сосунок.

Термин «сделай сам по-максимуму» расширяет границы, здесь нужно просить. Акцент делается на коллективизм – ты выбрасываешь проблему и ждешь, какие решения появятся.

У тебя нет подходящего микрофона в студии? Зайди в Twitter, обратись к музыкантам и студиям, какой-нибудь добрый человек может тебе его одолжить?

Нет денег, чтобы накормить студию? Спроси у местных людей, может, они готовы помочь/приготовить/принести остатки с их работы в пекарне.

Не можете позволить себе нанять целый хор? Напишите сообщение в своем блоге и пригласите фанатов спеть вместе с вами. Они, возможно, будут звучать как любители, но будет очень весело, люди любят участвовать в записях.

Закончился бензин посреди дороги? Поднимите руку. Кто-нибудь в итоге подвезет вас.

Как вы сами видите, скрытая философия остается одной и той же: [16]

«Ограничения скорее расширяют, а не сужают творческий поток».

Термин «сделай сам по-минимуму» основан не на доверии, он основан на находчивости.

Термин «сделай сам по-максимуму» основан на доверии и находчивости. Просить нужно с грацией и креативностью, чтобы добиться ответа, вам нужно доверять людям, которых вы просите. Нужно доверять им не испортить вашу запись, не отравить вашу еду, не зарубить вас топором, пока вы сидите на их пассажирском сидении.

* * *

Мы оставались и подписывали сувениры после каждого шоу в каждом городе в стиле Pink Dots, и в самом начале наша публика слилась с кругом наших друзей. Если нас выгоняли из места проведения шоу из-за того, что они уже закрывались, а мы еще не закончили выступление, мы собирали фанатов на улице и заканчивали концерт там.

Мы подписывали CD-диски, футболки и постеры черным или серебристым маркером. Но мы также подписывали чехлы для телефонов, игральные карты, кроссовки, очки, Библии, паспорта (вы же знаете, что это незаконно, да?), сумочки, лица (пожалуйста, не надо делать из этого татуировки), подмышки, куклы, детей (пожалуйста, не делайте татуировки и на них), ступни, стопки, чайники, одеяла, груди и один раз мужской половой орган (он не стоял). И однажды в Санта-Барбаре Брайан подписал анальное отверстие одной девушке. Все были впечатлены.

Я настоятельно попросила его выкинуть тот маркер в мусорку.

Людям нравилось дарить нам свое искусство. Иногда толпа, ждущая свои автографы, нечаянно создавала творческие столкновения, например, один раз девушка в начале очереди подарила мне анатомически верное, связанное своими руками влагалище в натуральную величину, а парень в конце подарил мне маленького пластикового астронавта 80-х годов, который идеально помещался в вульву.

Кто-то другой принес гибкие стяжки для организации проводов, концы которых перевязал друг с другом. Они до сих пор лежат на полке в the Cloud Club в мире и согласии, их никто никогда не разъединял.

В былые времена мы разговаривали с людьми столько, сколько они этого хотели, о том, о чем они хотели. Когда мы стали гастролировать в других странах, наши автограф-сессии длились дольше, чем сами концерты: иногда мы выступали в течение двух часов, а давали автографы в течение двух с половиной часов.

Если взглянуть на прошлое, эти автограф-сессии были намного более значимыми, чем я могла себе представить на тот момент. Особенно в начале нашей карьеры, когда мы выступали в маленьких клубах, я реально боялась публики. Я не боялась, что они могут причинить мне вред или кинуть стеклянную бутылку мне в голову (а в некоторых жанрах музыки это случается). Я просто боялась их мнения. Нас начали осуждать на хипстерских сайтах за то, что мы были слишком распутные, слишком драматичные, слишком женственные, слишком шумные, слишком банальные, слишком готические. Я представляла, что незнакомцы за софитами – это те же люди, которые осуждали нас в своих придирчивых статьях в их блогах. Я боялась критики. В моей голове критика и толпа были одним целым.

Когда я играла и смотрела на пришедшую на концерт аудиторию, я отчетливо могла видеть, что люди в первых рядах любили нас, так как они подпевали нам, двигали головами в такт и поднимали руки в воздух. А что насчет людей в девятом, десятом, двадцатом рядах? Я не могла их видеть. Я представляла, что все они стоят, сложив руки, закатывают глаза на наши комичные выходки и ждут, когда же их поразят.

Автографы все это исправили, потому что мы встречали большую часть публики каждую ночь. Они не были осуждающими хипстерами. Они были милыми, человечными, умными, неловкими, такими же, как и мы с Брайаном, у них у всех были добрые лица, и они всегда делились с нами странными историями. После сотен автограф-сессий мой страх перед публикой исчез, как говорится, вода камень точит.

Это было прозрение: «Черт возьми. Они совсем не страшные. Это просто… люди».

Я уже просто не могла беспокоиться: я встретила их лично. Но я бы так и не узнала этого, если бы не нашла в себе смелости стоять у стола с нашими сувенирами каждую ночь – я могла так и жить в страхе. А когда ты боишься мнения других, ты не можешь сблизиться с ними. Потому что ты лишь озабочен целью впечатлить их.

* * *

Когда мы заработали достаточно денег, чтобы иметь возможность быть избирательными, я предпочла отказаться от использования рояля. Слишком много проблем при транспортировке, аренде и настройке, его также сложно поместить на сцене, а Брайану слишком сложно следить за моими движениями. Но самым главным минусом было поворачивать голову, чтобы видеть публику. Я хотела смотреть на них прямо. Я хотела видеть их.

Обычная подставка под синтезатор выглядит безобразно, поэтому наряду с чаем, медом, хумусом и соком, которые мы просили предоставить нам во всех более крупных местах проведения наших концертов, я просила несколько букетов цветов, чтобы можно было приклеить их к подставке, чтобы скрыть ее уродство. Однако чаще всего у нас оставались цветы, и было расточительно оставлять их в гримерке, так как в этом случае их попросту выбрасывали. Обычно див закидывают цветами на сцене, но мы начали другую традицию: мы кидали цветы в публику, когда выходили на сцену, – любовное нападение растениями. Мы просили цветы без шипов в целях безопасности. Прилагая усилия, мы могли докидывать цветы до людей, которые сидели на балконах.

Люди начали приносить букеты на концерты и передавали их через людей на край сцены, чтобы потом использовать их в перерывах между песнями, или же кидали их к нашим ногам, мы чувствовали себя как настоящие дивы в начале концерта. Мы разделяли букеты и кидали их назад. Фанаты кидали их обратно.

Эта игра могла продолжаться всю ночь.

Потом на автограф-сессии люди вытаскивали цветочки из-за уха и вручали их мне в знак благодарности. А я в свою очередь дарила их кому-нибудь другому, если тот выглядел одиноким или нуждающимся в любви.

Иногда нельзя было определить, кто что кому дарил.

* * *

Если ты делишься жизнью в Интернете, значит все без промедления узнают точную информацию о тебе. Фанаты спрашивали на автограф-сессиях:

– Как Нил? Он успел на свой самолет? Ты вылечила инфекцию дыхательных путей – закончила принимать антибиотики?

Я в дороге, а они на родной земле. Они приносят книги, травы, чай, мыло, пиво из баров, органические местные вина. Съедобными подарками мы обычно делились с теми, кто стоял позади них.

Очередь за автографами представляет собой смесь свадебной вечеринки, фотокабины и терминала международных направлений в аэропорту – вспышки мгновенной близости. Это воссоединение с теми, кого я еще не встречала. Там всего много: слез, приветствий, объятий. А также много вопросов и просьб с обеих сторон.

– Сфотографируешь нас?

– Сфотографируешься с нами?

– Тебя обнять?

– Можно мне выпить?

– Ты хочешь выпить?

– Подержишь мой стакан?

– Почему ты плачешь?

Плачут не всегда фанаты. Меня поддерживали многие поклонники в те дни, когда мне особенно было необходимо незнакомое, но дружеское плечо.

Я наблюдала за автограф-сессиями на других концертах, где они больше походили на ведение бизнеса и где охрана не давала людям дотронуться до Таланта. Мне приходилось спорить с охраной, которая была назначена на время моих автограф-сессий, я объясняла, что в отличие от других групп мы не хотим, чтобы они поторапливали людей или выгоняли их, чтобы они не успели и слова нам сказать. Мне было необходимо, чтобы люди останавливались, разговаривали и обнимали меня, иначе я чувствовала себя роботом.

Услышать человека и дать ему понять, что тебе не все равно, в короткий промежуток времени – это искусство. Люди рассказывали мне свои истории: о песне, которая помогла пережить старшую школу, об операции, которую они только перенесли, о недавнем расставании с любимым, о смерти родителей. Истории о больном друге, который хотел прийти на концерт, но не смог.

Или более длинные и сложные истории о друге, который должен был прийти на концерт, но покончил жизнь самоубийством.

И что тебе делать с такими новостями? Ты останавливаешь очередь, ты заключаешь этого человека в объятия, стоишь так и позволяешь ему плакать столько, сколько ему потребуется.

А потом ты возвращаешься к работе.

* * *

Если бы мне давали по доллару каждый раз, когда мне дают диски, у меня было бы очень много долларов. Вместо этого у меня очень много дисков. Спустя много лет после моего разговора с Эдвардом Ка-Спелом на крыльце дома моего друга, я почувствовала то же самое, что и он, когда получает тонны дисков на своих гастролях.

– Можно я дам тебе свой диск? Я играю в группе.

– Можно я дам тебе свой диск? Моя девушка поет и пишет песни.

– Можно я дам тебе свой диск? Я создаю музыку в своей спальне. Я пою а капелла и записываю песни на телефон.

Ответ всегда один: «Да, да, да, да и да». Я смотрю на эти диски как на нечто большее, чем просто попытку местного подростка раскрутить свою группу. Это как благодарственные письма, способ общения двух артистов, как два маяка, светящиеся в темноте – часть непрекращающегося постоянно циркулирующего подарка.

И ты не отказываешься от этого подарка, никогда.

* * *

Готов ты или нет, но частью работы, которая за ней следует из-за того, что ты автор откровенных песен, является твое становление психиатром по умолчанию. Кроме того, у тебя нет красивого тихого офиса: ты делаешь это в шумных клубах с плохим освещением, в темных аллеях у гастрольного автобуса и в туалетах за кулисами. С одной стороны мне приятно, что фанаты доверяют мне, но с другой стороны, я впадаю в депрессию, когда кто-то притягивает меня близко и говорит:

– Я больше никому не могу об этом рассказать… – и продолжает рассказывать о тайном аборте, изнасиловании или психическом заболевании.

В ту минуту нашего глубоко личного разговора, я хочу удочерить или усыновить каждого подростка, родители которого/которой выгнали его/ее из дома, когда узнали, что он/она нетрадиционной сексуальной ориентации. Я хочу остаться и выслушать об их выздоровлении, я хочу остаться и проследить, чтобы родился каждый ребенок, чтобы зажила каждая рана и каждое сердце. Но я этого не делаю. Я не могу. Каждую ночь я уезжаю.

* * *

– Ты принимаешь двадцать пациентов каждую неделю. Как ты справляешься с таким количеством боли от незнакомцев? – спросила я однажды Энтони по телефону, лежа на кровати в доме друга в Монреале. Автограф-сессия очень затянулась, я вымоталась, но уснуть не могла.

– Ты когда-нибудь слышала о «пожирателе грехов»?

– Нет, – ответила я. – Расскажи мне.

– Это когда местный праведник или гуру берет на себя грехи и страдания общества, открываясь тем, кто страдает, и пропускает боль и страдания через себя. Он берет на себя весь эмоциональный мусор и сквозь свое тело, свою любовь и умение оставаться верным себе он превращает боль в сострадание. У многих религий есть своя версия этого понятия. Иисус был им для христиан.

– В сущности, он исповедовал общество, – сказала я.

– Ха. В сущности. В Англии были профессиональные пожиратели грехов. Молодой человек за деньги приходил, съедал хлеб с тела покойного, чтобы очистить его от грехов перед тем, как он отправится в рай. Это также и волшебство, и загадка нашего ремесла – если нам удается это сделать – в психотерапии. Мы берем на себя страдания других, перерабатываем их и преобразовываем.

– А артисты? – спросила я. – Звучит как искусство.

– Ага, хорошие артисты тоже так могут. Знаешь, «артист» и «знахарь» раньше был одним и тем же человеком. «Музыкант» и «шаман» в какой-то степени были одной личностью. Наши с тобой работы не так уж и отличаются. Я видел тебя на твоих автограф-сессиях. Я наблюдал за тобой. Ты принимала боль. А потом отдавала ее назад в качестве любви.

– Можно спросить у тебя кое-что?

– Спрашивай, – сказал он.

– У тебя бывают такие дни, когда ты просто не можешь все это принять и тебе становиться слишком грустно?

– Да, красавица. Это происходит постоянно.

* * *

Иногда очередь за автографами спасает меня от одиночества.

Иногда она напоминает мне, что эта работа касается не только меня, а всех.

В большинстве случаев она помогает почувствовать связь с людьми.

Мне необходимо видеть их лица.

Иногда мне кажется, что эти автограф-сессии важнее для меня, нежели для них.

Я замечаю различия, если мы не общаемся с фанатами после выступления. Я чувствую одиночество.

Отсутствие общения с людьми после выступления можно сравнить с ситуацией, когда ты приводишь незнакомца к себе, занимаешься с ним страстным сексом, а потом смотришь, как он встает с постели, одевается и уходит сразу после оргазма. Мне нужны посткоитальные[17] объятия, немного времени, когда ты смотришь друг другу в глаза, как бы подтверждая, что, да, это случилось. А теперь давай хотя бы позавтракаем и поговорим о мирских деталях наших жизней, даже если мы скорее всего больше не увидим друг друга.

Я ненавижу, когда люди не остаются на ночь.

* * *

Майкл Поуп и я решили снять музыкальное видео – он был режиссером, моим соседом и одним из моих лучших друзей. Это было логично – мы выбрали самую популярную песню нашей группы Girl Anachronism, написали сценарий на моем кухонном столе, потом неделю превращали мой дом в киностудию. Мы попросили друга-фото-графа Энтони Рона одолжить нам денег на пленку (на настоящую пленку для фильмов!). Мы попросили Ли помочь украсить верхний этаж, мою соседку Зею – сделать нам костюмы, а фанатов – поработать за кадром. Мы кормили всех пиццей, поили пивом и снимали целых двенадцать часов (мы не могли позволить себе арендовать оборудование больше, чем на один день), используя почти каждую комнату в the Cloud Club, а также задний двор и крышу в качестве съемочной площадки. К тому времени, как мы закончили монтаж и выложили его на своем сайте (тогда еще не было Youtube), каждый в нашем сообществе принял участие в создании видео тем или иным образом. Ли находился в экстазе: он всегда представлял, что его дом будет использоваться именно так. Мы продолжили снимать клипы у нас дома, в доме моих родителей, в доме у Рона, в моей школе, привлекая актеров-студентов. Благодаря нашим просьбам мы создали наше сообщество. Это работало именно так.

* * *

Количество нашей публики росло. Мы отправляли сотни посылок сотням звукозаписывающих компаний. Никто не хотел нас брать. Наконец мы решили, что нам пора завязывать записывать диски на моей кухне и что пора сделать настоящий студийный альбом. Своими силами, без компаний. Если бы мы сделали несколько тысяч копий, то все обошлось бы нам в двадцать тысяч долларов, включая работу в студии, а в итоге у нас были бы диски высокого качества со всеми нашими песнями, и мы могли бы продавать их на концертах и таким образом вернуть деньги.

Но у нас не было столько денег. Мы зарабатывали несколько сотен долларов от концертов, но даже если соединить их с нашим доходом от стриптиз-клуба, Невесты и продажи мороженого, то получится не больше нескольких тысяч долларов, и при этом нам надо было платить ренту и есть.

У нас была растущая фанбаза и жесткая рабочая этика, и я решила, что это залог гарантированных персональных кредитов. Я составила небольшой список людей и одним за другим просила их: Рон Нордин – лучший друг Энтони, фотограф и большой творческий энтузиаст, мои родители, каучсерферы из Нью-Йорка Джош и Алина, щедрый дядя из Лос-Анджелеса. Мы также спросили Тома и Стива, гей-пару, которая ходила почти на все наши концерты, жила в доме и имела настоящую работу. Я спросила у каждого, могут ли они одолжить нам до пяти тысяч долларов на запись альбома с обещанием вернуть долг в течение года или раньше, если это будет возможно.

Они все согласились и прислали чеки. Я отправила всем по почте напечатанные письма, чтобы у них было законное доказательство займа, хотя они знали, что мы не собираемся бежать с этими деньгами в Мексику. Они доверяли нам.

Я не переставала их благодарить.

Два месяца мы провели в дороге между Бостоном и Бруклином, где мы каторжно работали над альбомом, мы наняли моих двух соседей из the Cloud Club (художницу Зею и графического дизайнера Тома) для создания обложки. Потом мы продавали диски (которые мы назвали просто The Dresden Dolls) фанатам на концерте по десять долларов за каждый. Мы очень быстро продали первую партию из пяти тысяч дисков и немедленно заказали вторую. Моя кухня превратилась в прекрасную мастерскую с конвертами, упаковкой, так как мы начали отправлять их фанатам в самые отдаленные уголки мира, звукозаписывающим компаниям, на радиостанции, журналистам и менеджерам в надежде, что кто-нибудь поможет нам отвечать на звонки, отправлять футболки, обрабатывать заказы. Мы не могли справиться со всей работой. Мы были перегружены.

После двух лет постоянных выступлений без менеджера, без агента и с растущей горой отказов от звукозаписывающих компаний по всей планете с пометкой: «Мы не подписываем контракты с готическими группами» (мы не были готической группой, черт возьми!), – я начала впадать в отчаяние. К тому времени на наши концерты приходили пятьсот человек каждую ночь во многих городах и хотя мне нравилась наша Богемная цирковая фантазия, все время между концертами занимали электронная почта и ответы на телефонные звонки в попытках организовать свое расписание и получить контракт. Я больше не могла и выступать, и быть менеджером группы. Мы росли, но никто не хотел подписывать с нами контракт. Мы были слишком странными. Наше звучание отличалось от всех групп, которые на тот момент становились популярными.

Потом мне на почту пришло многообещающее письмо от парня по имени Дэйв. Он хотел поговорить с нами. Я никогда не слышала о его компании, а когда вбила ее в Google, то нашла группы с такими названиями, как 3 Inches of Blood («3 дюйма крови»), Baptized in Blood («Крещен в крови»), Make Them Suffer («Заставь их страдать»), Mutiny Within («Бунт в душе»), Satan («Сатана»). Метал? Я надеялась подписать контракт с Matador. Или Mute. С кем-то, чтобы стоять наряду с Belle and Sebastian, Neutral Milk Hotel, The Magnetic Fields, The Pixies и другими претенциозными инди-группами с безобидными названиями. Я нашла адвоката и показала ему контракт.

– В сущности, они хотят дать вам пятьдесят тысяч долларов, а вы должны будете отдать права на ваш первый альбом, – сказал он мне. – Они будут иметь долю от всего с момента подписания контракта и до скончания веков, включая прибыль от сувенирной продукции и права на любую написанную вами песню. Ты уверена, что хочешь подписать этот контракт, даже если я немного подправлю пункты и настою на том, чтобы права на ваш первый альбом остались у вас?

Я не была уверена, но мы работали настолько усердно, насколько это было возможно, и никто другой нас не брал. Мы были в отчаянии.

– Давай сделаем это, – сказала я. – Я готова попробовать.

Примерно в это же время мы играли вместе с необычной джазовой исполнительницей Карен Мантлер, которая после трех альбомов, которые она выпустила собственноручно, подписала контракт с крупной компанией («подлые кровопийцы», так, по-моему, она их называла), которая сделала это только, как Карен выразилась, «для списания налогов». Она рассказала нам, что после выпуска ее альбома, которым она несказанно гордилась, они отправили ей десять копий, уволили парня, который подписал с ней контракт, и сделали ровным счетом ничего для продажи и продвижения альбома – его просто невозможно было найти в магазинах. Она была ужасно разочарована, но решила не опускать руки и по-своему отомстить. После шоу она продавала диски, которые записала сама, и даже придумала новую обложку, на которой было написано: «Детище Карен Мантлер – пиратская копия», – а сзади она объяснила, как была обманута своей звукозаписывающей компанией.

– Мне кажется, нам стоит согласиться, – сказала я Брайану. – Ну… мы всегда можем записывать диски на моей кухне. Если что – можем поступить как Карен Мантлер.

После нескольких переговоров с адвокатами мы подписали контракт кровью. (Настоящей кровью. Эта компания раскручивала метал-группы – мы подумали, что это вполне приемлемо). Они заплатили нам сто тысяч долларов за вечные права на альбом, который мы записали за двадцать тысяч (территориально: «вселенная», на случай если наш альбом станет хитом на Марсе). Благодаря адвокату я сохранила свои издательские права и право на выпуск товаров с символикой группы.

Для начала мы заплатили нашему адвокату.

Потом я выписала чеки, чтобы отдать все займы, я отправила их с благодарственными письмами. Затем Брайан и я устроили праздничный ужин с нашими семьями в ресторане недалеко от места работы моей Невесты на Гарвардской площади.

А потом мы раз и навсегда уволились из магазина мороженого, стриптиз-клуба, и я попрощалась с Невестой.

* * *

Я познакомила Нила с Энтони в итальянском ресторанчике на севере Бостона. Нил и я к этому времени встречались уже несколько месяцев. Если бы они невзлюбили друг друга, я бы умерла.

Мы ели и пили вино, обсуждали всякие темы, и я не могла не чувствовать, что они тактически принюхивались друг к другу, как две собаки в парке.

Мне показалось, что Нилу понравился Энтони.

– Ну? Ну? Что ты думаешь? – спросила я Энтони по телефону на следующее утро.

Энтони ответил:

– Я не знаю, красавица. Он умный, это точно. Но он показался нервным. Понимаешь? Взволнованным.

– Это потому, что он нервничал и волновался. Я ему про тебя рассказывала с первого дня нашего знакомства. Он боялся, что он тебе не понравится. Так… он тебе понравился?

Энтони издал звук:

– Ммм.

– Что это значит?

– Почему тебе так важно мое мнение?

– Не знаю. Потому что ты – это ты. Просто помоги мне, хорошо? Ты знаешь меня лучше, чем кто-либо. И ты уже спасал меня – от скольки? – пяти фатальных отношений.

– Нет, не спасал, – сказал Энтони.

– Спасал. Помнишь Майка? Помнишь, я подумала, что будет забавно выйти за него замуж в колледже, потому что никто не поверит в это? Ха-ха-ха.

– А да. Это так.

– А Оливер? Который умер от передозировки?

– Ну. хорошо.

* * *

Мы получали много писем от фанатов. Некоторые письма содержали оскорбления, и мы создали на сайте специальную страничку, чтобы выкладывать худшие письма. Раньше я лично выбирала их для сайта.

«Вы худшее, что я когда-либо слышал. Даже Аврил Лавин намного лучше, чем вы. И the Backstreet Boys. Уродливый придурок и волосатая француженка, похожая на китаянку (sic).

Вообще, я не сторонник насилия, но когда я послушал вашу музыку, в моей голове начали возникать жестокие мысли.

Одна идиотка на работе (где у нас все время играет музыка) постоянно добавляла Coin-Operated Boy в плейлист. Я ненавижу тебя и ненавижу ее. Девушка в группе выглядит как небритая гестаповская обезьяна. А парень как педофил, срабатывающий при опускании монет. Идите куда подальше. Умрите».

На этой же страница в самом центре можно было прочитать письмо в редакцию бостонского музыкального журнала:

«Меня всегда удивляло, как легко можно поразить бостонскую публику. Особенно если это касается таких групп, как the Dresden Dolls, которая не только посредственна как дуэт, но еще и совершенно неоригинальна. Аманда постоянно шокирует людей и уже не может без этого… и на пианино она играет отвратительно. Совершенно очевидно, что мозгом и настоящим музыкантом группы является Брайан (кстати, выдающийся барабанщик, игра которого, к сожалению, высмеивается мисс Палмер). Интересноесли бы Аманда не вела себя как полная дура или как папенькина дочка, которая жаждет внимания, щеголяя своим дряблым волосатым телом и изображая из себя артистакому-нибудь было бы не все равно?»

Страница с ненавистными письмами стала самой посещаемой страницей на нашем сайте.

Люди начали писать, чтобы поблагодарить меня за мое мужество показывать такую злобу людей. Но это было не мужество – мне казалось, что это единственный выход, чтобы справиться с болью. Я до сих пор практикую своего рода онлайн джиу-джитсу: я беру ненависть и выставляю ее напоказ, пытаюсь над ней смеяться и делюсь ей обратно с миром, чтобы она не съела меня живьем. Примерно в то же время, когда мы создали страницу с ненавистными письмами, я начала регулярно писать в блоге, делилась хорошими и плохими статьями о нас, моей эмоциональной борьбой между «меня любят!» и «меня ненавидят!» и постоянно сменяющими друг друга похвалой и критикой в наш адрес, и пыталась балансировать между гастролями, записями, управлением делами группы и остатками своей социальной жизни.

Я начала понимать, что такое онлайн оскорбления, но когда мой блог начали читать сначала сотни людей, а потом тысячи, я также осознала, что такое сила толпы и насколько ситуация была двояка.

Наша звукозаписывающая компания только выписала нам чек, мы отдали все долги, и у нас было достаточно денег, чтобы купить первоклассную ударную установку для Брайана, и мое сердце было наполнено гордостью («Со мной подписали контракт! Я стала Настоящей!»), я стала искать свое первое пианино, у меня было около двадцати тысяч долларов, на замену полуразвалившемуся пианино, которое уже не настраивалось и на котором я на тот момент создавала музыку у себя дома (кто-то хотел выкинуть его, я оплатила расходы по перевозке). Я хотела яркий звук, крепкий инструмент, так как у меня была тенденция рвать струны. Я сходила в каждый магазин новых и подержанных пианино в Бостоне, щупая каждую клавишу, уголочек, трещинку каждого инструмента, выставленного на продажу со своего рода эротическим неверием, что я могла купить его. Это было так реально.

Однажды я наткнулась на старый дом на окраине города, из которого сделали небольшой магазинчик, в котором продавали пианино. Там бродили всего несколько покупателей, замкнутый с виду симпатичный парень присматривал за публикой. Я села за один рояль и начала громко играть Бетховена, а потом одну из моих песен. Я закрыла глаза и слушала, ощущала сопротивление клавиш, долбила по ним как маньяк.

Парень любезно подошел ко мне. Я перестала играть.

– Мисс? Здравствуйте. Мне очень жаль, но мне придется… попросить вас покинуть магазин.

Задержав дыхание, я встала, взяла свою сумку и вышла из магазина к своей машине, и прежде чем я смогла обдумать то, что сейчас произошло, я расплакалась. Он посчитал меня мошенницей.

Я приехала домой и в слезах открыла свой блог. Я выплеснула наружу эту историю моей маленькой аудитории, рассказала, что чувствовала злость и стыд, и насколько это было ужасно и неловко. Я написала название магазина и адрес и была не против того, чтобы фанаты написали этому парню несколько писем, если они захотят.

И только на следующий день, когда я прочитала несколько писем поклонников, которые рассказали, что написали письма протеста в магазин, я поняла всю тяжесть, глупость – подлость – своего поступка.

Я представила растущую стопку язвительных писем на столе этого бедного парня, который зарабатывает на жизнь благодаря своему маленькому магазинчику.

Конечно, он не должен был вышвыривать меня из магазина, но я поступила еще хуже. А самое худшее – это то, что я использовала фанатов в качестве оружия массового поражения. Устыдившись своего поведения, я зашла в блог, удалила название магазина и его адрес и написала последующий пост, в котором призналась, что было глупой дивой, которая повела себя как неуверенный в себе подросток. Потом я молилась, чтобы бедного парня оставили в покое. Какое-то время я боялась проезжать мимо той улицы.

Я вкусила силу жестокости. И это было отвратительно.

* * *

Все же ранние письма были наполнены любовью, не ненавистью, и я начала переписываться с сотнями фанатов. У меня было такое чувство, что у меня было нескончаемое количество друзей по перу, но, в конце концов, я почувствовала отчаяние, когда спустя несколько лет поняла, что количество приходящих писем возросло до такой степени, что я больше не могла отвечать на все. Из-за этого я чувствовала себя плохим другом.

Иногда я листала письма от фанатов, чтобы ободриться, чтобы почувствовать себя полезной миру, когда я впадала в депрессию. Написание песен не приносило немедленного удовлетворения, а вот чтение и ответы на письма приносили. В письмах были повторяющиеся темы: несчастье, изнасилование, личностный кризис, самобичевание, мысли о самоубийстве. Я отвечала настолько искренне, насколько могла: «Я надеюсь, что родители в итоге поймут тебя. Будь сильным. Я знаю, что ты чувствуешь, я проходила через это. Со временем все наладится. Я с радостью рекомендую тебе несколько книг о Буддизме. Нет, я не всегда была бесстрашной… я долго боялась исполнять свою музыку».

Во время одной такой сессии ответов на письма, я получила записку от поэтичной, немного эксцентричной восемнадцатилетней девушки по имени Кейси, которая писала из больницы Бостона. У нее был рак яичника, и ее поместили в детское отделение, где она была самой взрослой пациенткой, и ей было тяжело смотреть на страдающих детей. Знакомство с родителями было самым тяжелым, рассказывала она. Она знакомилась с ними, они становились друзьями, а потом она видела, как на их глазах умирают их дети. После обмена несколькими письмами, я вернулась в Бостон после гастролей на западном побережье. Еще не распаковав чемоданы, я открыла письмо от нее и долго смотрела в экран.

Она никогда не просила меня навестить ее. Но я села в машину, радостная, что мне можно не распаковывать вещи и отложить реальную жизнь до полудня. Я узнала номер ее палаты в приемном отделении и направилась туда. Я постучала в дверь, открыла ее мать. Она начала часто моргать глазами, потому что она знала мое лицо из флаеров с концерта The Dresden Dolls, которые Кейси развесила на стене палаты.

– Подождите, – прошептала она. Она юркнула обратно за штору, и я услышала визг.

Это была Кейси. На ней был парик из-за химиотерапии. Я просидела с ней около часа, мы обсудили то, на чем закончилась наша переписка. Она показала мне воодушевляющие рисунки на ее стекле, чтобы дети в другом отделении по ту сторону двора могли видеть их.

Она не умерла. Мы продолжали переписываться. И постепенно она стала моим близким другом. После ее выздоровления она приходила на наши концерты и делала красивые рисунки мелом на тротуаре около клубов. Потом она поступила в колледж искусств. А потом я спросила, не нужно ли ей жилье.

Сейчас ей 27, она художница с одним яичником, правым, она моя соседка в the Cloud Club вот уже пять лет. Ли приносит ей столько стопок бумаги, что она не может все их использовать. Как-то у нее была рыбка, которую она назвала Левый яичник. Потом эта рыбка умерла и она назвала свою новую рыбку Все.

Когда я была в разъездах, я писала ей:

– Как дела?

Она отвечала:

– Все хорошо. Все только что сходил в туалет.

Когда все было плохо и у нее были проблемы с ее парнем или что-то подобное, я писала:

– Все будет хорошо. У тебя есть Все.

Однажды, когда я была на гастролях в Европе, я получила сообщение от Кейси:

«Все больше нет». [18] аккордеонах и выступали в качестве живых статуй. Танцовщицы бурлеска расхаживали в костюмах, раздавали цветы и выдернутые страницы из сборников стихотворений. Знакомые художники устанавливали мольберты и рисовали портреты. Волонтеры украшали тротуары у мест выступлений, каждый уголок в лобби, ванную комнату блестками, гирляндами из цветов, печеньями с предсказаниями и головами от кукл Барби.

Мы пытались собрать такую Бригаду в каждом городе: добровольцам нужно было лишь отправить письмо – чтобы заниматься всем, чем угодно, – и я вписывала имя в список гостей. Мы платили им обычной валютой, которая была у нас: футболками, дисками, пивом за кулисами, публичной благодарностью со сцены, билетами и любовью. Я объявляла о любом местном шоу или открытии выставки со сцены, если у кого-то из членов Бригады что-то намечалось.

В свободное время я пыталась найти потенциально интересных местных артистов, задача упрощалась, так как появился Google, и можно было просто вбить в поиск «ненормальные исполнители кабаре в Детройте». Если же какие-то артисты, к которым мы обращались, хотели получить деньги за выступление, такие решения мы принимали на ходу:

– Мы бы очень хотели поучаствовать, но мы профессиональные балерины, нам необходимо место для разминки, – сказал голос по телефону, когда мы мчались по шоссе до нашей следующей остановки. – Потом мы поджигаем себя под Led Zeppelin и AC/DC, чаще под классический рок… но все танцоры живут как минимум в часе езды от Детройта и каждому нужно около пятидесяти долларов на бензин, а всего нас будет пятеро или шестеро.

Я прикрывала трубку рукой и поворачивалась к Брайану, который сидел за рулем.

– Это балерины, которые поджигают себя под AC/ DC, но им нужны деньги на бензин, – прошептала я.

– Бензин, чтобы поджечь себя на сцене? – спросил Брайан.

– Нет, бензин для машины.

– Берем! – сказал Брайан и стукнул по рулю.

– Мы согласны, – сказала я в трубку. – Вы нам подходите. Мы можем дать вам примерно двести долларов. Просто возьмете деньги у меня после выступления. И, ради Бога, поговорите с сотрудниками клуба о правилах пожарной безопасности. Если у вас есть сайт, я могу дать на него ссылку.

– Да, Tutu Inferno' точка org. Пишется Т-u-t…

– Поняла, поняла. Увидимся в воскресенье.

Как-то раз на улицах Эдинбурга я наткнулась на уличный дуэт под названием Bang On! барабаны им заменяли мусор и бытовые предметы. Мы уже набрали артистов, открывающих наши шоу на время тура по Великобритании, но я спросила у них, не хотят ли они поэкспериментировать: сыграть на полу, пока люди бы занимали свои места перед концертом, а потом передать эстафету следующим. Они согласились попробовать. Я вышла полуодетая и полунакрашенная перед шоу, посмотрела на них, поаплодировала, а потом рассказала людям, что они пришли сюда по велению сердца и что их труд не оплачивается. Деньги посыпались отовсюду, и эта просьба о помощи этим двум артистам – на месте – изменила энергетику в комнате. Я превратила незнакомую толпу людей в настоящее сообщество. И еще это значило, что никто не опаздывал на наши концерты, так как развлечения перед выступлением стали слишком интересными, чтобы их пропускать.

Другие группы злили руководителей клубов тем, что разносили гримерки и крали алкоголь со склада. Мы же злили их тем, что они получали жалобы из-за полураздетых артистов, выступающих перед клубом или потому что кто-то оставил блестящую клетку с говорящими скворцами [19] в коридоре, тем самым преграждая бармену путь к автомату со льдом.

* * *

Нил не танцевал. Он и пить не очень любил. Ему не нравилось находиться в шумных барах, только если у него была с собой книга.

Это меня беспокоило.

Но я была без памяти влюблена в его акцент.

– Скажи снова! – умоляла я. – Скажи томат!

– ТомА-А-Ат, – говорил он невозмутимо с английским акцентом, будто ему совсем не нравилась эта игра.

Я визжала от радости.

– Скажи снова!

– ТомА-А-Ат.

У меня были мурашки по телу. То же самое было и со словами «расписание» и «банан». А самым любимым было словосочетание «корзина для бумаги». Однажды я попросила произнести его пятнадцать раз. Мне так и не надоело.

Позднее той же ночью в кровати, когда я того не ожидала, он удивил меня.

– ТомА-А-Ат. – он прошептал мне в ухо. – РАСписание.

Я приоткрыла глаза и завизжала от удовольствия. А потом явно довольный собой он прошептал:

– БаНА-А-Ан.

* * *

Звукозаписывающая компания очень помогла нам в первое время. Они погрузились в работу, чтобы группа стала узнаваемой во всем мире, особенно в Европе и Австралии. То, что мы делали сами, было эффективно, но медленно. Они работали быстро. Они протолкнули нашу музыку в магазины, на радио и на телевидение. Вскоре мы выступали повсюду, только и успевали заходить и выходить из гастрольных автобусов, давали интервью известным журналам.

Мы слышали, что эта компания выжимала группы как лимоны и беспокоилась только о прибыли, но мы этого не заметили, не сразу. Для нас стало быстро ясно, что они не понимали, как обращаться – или скорее не обращаться – с нашими фанатами. Мне казалось, что это просто: ты упорно работаешь, ты играешь для публики, с которой ты разговариваешь, общаешься, обнимаешься и взаимодействуешь всеми возможными путями, а взамен ты получаешь поддержку и то, что они вовлекают в процесс своих друзей. Музыка лучше всего работает, когда люди благодаря ей взаимодействуют друг с другом. Это просто.

Однако наша компания считала, что мы можем встать в один ряд с инди-группами, которые продавали тонны альбомов в то время: The Hives, The Shins, The Vines, The Strokes. Но мы не могли: у нас был свой круг поклонников, название нашей группы не было таким коротким, и мы не чувствовали себя модными. Мы лучше всего функционировали как тесное сообщество, которое росло медленно, фанат за фанатом. Если бы оно разрослось быстро, ничего бы из нас не вышло. Это можно было бы сравнить с аквариумом, в который поместили много разных видов рыб, это бы разрушило экосистему.

У компании и группы были разные представления о том, что значило слово «достаточно».

Что было достаточно, чтобы обеспечить группе успех? Мы не голодали. Мы могли оплатить ренту. В чем мы реально… нуждались? В жизни? В счастье?

* * *

Если вам нужна помощь, нужно понять, что нужно искать ее у тех людей, которые смогут ее предоставить. Когда у вас в доме пожар, вы не звоните в пожарную службу другого города – вы вызываете тех, кто ближе к вам.

Одной из стратегий нашей компании, которая сбивала меня с толку, являлось то, что они хотели сфокусировать наши силы на привлечение новых людей, тем самым игнорируя существующую фанбазу. Я любила новых людей. Но мне казалось, что было необдуманно ставить под угрозу текущие отношения, чтобы найти новые.

Теория компании, возможно, следовала безжалостному маркетинговому максимуму: когда у тебя появляется покупатель, значит он уже никуда не уйдет. Переходим к следующей жертве. Но нашей мотивацией было общение с нашей существующей тесной группой покупателей, которых мы так долго искали изначально. Мы знали из опыта, что наша развивающаяся дружба медленно, но верно приносит нам новых людей. Таким образом, получая каждого фаната один за другим, мы считали такой способ более эффективным, нежели выступление на радио перед группой незнакомцев в надежде, что кто-то услышит нас и мы им понравимся. Наш способ был похож на знакомство с человеком через общего друга в баре за выпивкой. Это было по-настоящему.

Когда я думаю над моими пятнадцатью последними годами в музыке – о гастролях, разговорах, пение в ночи, блоге, Twitter, каучсерфинге, краудсерфинге и над каждым зрительным, душевным и физическим контактом с каждым человеком из моей публики – я вижу сеть.

Все должно начинаться с искусства. Для того, чтобы все заработало, нужно, чтобы изначально песни затрагивали сердца людей и значили что-то для них. Искусство, не артист, превращает эту сеть в нечто живое. Затем сеть становится крепче и сильнее благодаря взаимодействиям между людьми и обменом, персональным, будь то на концертах или онлайн, с членами моего сообщества.

Я не могла передать эту сеть в другие руки. Я могла нанять помощников, но не для таких важных вещей, как создание эмоциональной связи: процесса создания искусства, чувств между людьми на общечеловеческом уровне. Никто не может делать эту работу за меня – ни маркетинговая компания, ни менеджер, ни ассистенты. Это должна делать я.

Этим я и занимаюсь целыми днями в Twitter, Facebook, Tumblr, Instagram и в моем блоге. Неважно где. Я иду туда, где есть люди. Важно, что я впитываю информацию, слушаю, говорю, взаимодействую, помогаю и делюсь чем-то. Постоянно. В некоторые моменты сеть становится настолько прочной, что я могу несколько дней в ней не участвовать – даже несколько недель – и она сама будет расти и развиваться. Но я не могу оставить ее надолго.

Сеть становится прочнее каждый раз, когда я беру трубку, захожу в Twitter, каждый раз, когда я делюсь историей из своей жизни, каждый раз, когда я спрашиваю фаната о его проекте или прошу помочь поддержать выход чьей-нибудь книги.

Сеть становится крепче, когда у кого-то из сообщества сгорает плавучий дом, и он пишет мне и просит о помощи, я делюсь этой информацией со своей фанбазой, которая может предложить деньги, убежище и слова поддержки.

Она становится крепче, когда два человека встречаются в очереди на мой концерт, влюбляются и через три года приходят на автограф-сессию после концерта, чтобы я подписала маркером ее живот, в котором растет новая жизнь.

Я чувствую гордость, когда вижу волшебство на своих глазах: помогающих друг другу фанатов, которые предоставляют друг другу жилье, которые могут подбросить куда-то друг друга или сказать что-то в утешение посреди ночи, полностью разрушая этикет, потому что они чувствуют доверие и дружеское отношение друг к другу под одной общей крышей.

И я все это вижу на выступлениях, вижу, как люди отодвигаются, чтобы невысокий человек мог увидеть сцену, или как толпа расступается, чтобы дать проехать инвалидной коляске, или просто вижу, как они делятся бутылкой воды. Мы все помогаем друг другу. Здесь. Сейчас.

* * *

Наша компания не понимала, почему она должна платить за то, чтобы наш сайт нормально функционировал. Они считали, что его нужно продвигать, только когда нам нужно было продвигать наш новый альбом, а в остальное время за него можно не платить. Меня это сбивало с толку.

– Я не думаю, что вы понимаете. Наш сайт… он реальный. Ему необходимо существовать постоянно. Вы не можете закрыть его, а потом снова вернуть.

Самое главное в артисте, по моему мнению, это связь с людьми. Создание семьи. Семья, с которой ты проводишь все свое время, хочешь ты этого или нет. У нас так было принято, неважно выпускали ли мы альбом или собирались на гастроли или нет.

Я знала, что фанаты счастливы, если ты с ними на форумах, если ты делишься искусством или музыкой с помощью Интернета и сохраняешь связь между людьми. Так работают взаимоотношения. А когда приходит время попросить их купить альбом или билет, неважно… если я была все это время с ними, они поддержат меня.

Укрепление сети – это не то же самое, что и ее расширение. Если начать распространять эту сеть слишком далеко и слишком быстро, то она растянется и порвется, или же она растянется настолько, что не сможет ничего поймать. Казалось, что наша компания не понимала, что наш принцип работы отличается от поп-групп. Нам было интереснее находится с нашим медленно растущим, дружным сообществом чудаков, нежели возглавлять чарты.

Поэтому мы за все платили сами: за разработку дизайна сайта, за форум, за рассылку. Компания попросила доступ к списку рассылок, но я отказала. Я не доверяла им адреса электронных почт моих фанатов. Это были больше, чем просто адреса, – это были отношения.

Я больше ни о чем не просила у них, если дело касалось Интернета.

Отношения с компанией были обречены с самого начала, если подумать об этом сейчас.

Они получали секс. Но они не понимали, что помимо него мне нужна близость.

* * *

Я сняла видео на песню Leeds United в Лондоне, на помощь мне пришли сотни волонтеров, которые откликнулись на просьбу в блоге или по рассылке. Они приехали со всех уголков Великобритании в сумасшедших нарядах от Викторианской эпохи до иронических нарядов футбольных хулиганов, и покорно участвовали в стычке с метанием еды, пока я открывала рот под фонограмму и танцевала на сцене. Когда видео монтировалось, мне позвонил один из боссов компании и позвал на встречу в их офисе в Нью-Йорке.

– Просто хотел поговорить с тобой о твоем новом видео. Режиссер прислал нам первую версию.

– Да! Крутое, правда? Умора!

– Да. Хорошее видео. Но Аманда. Вот что. Мы думаем, что в некоторых сценах ты… выставлена не в лучшем свете.

Он рассказал мне, что они беспокоились о моем имидже и что они надеялись вырезать кадры, в которых я казалась толстой.

Сейчас мои отношения с моим телом довольно здравые. Я никогда не страдала от избыточного веса или наоборот. У меня никогда не было проблем с приемом пищи, и я никогда не страдала дисморфией[20]. Я комфортно чувствую себя в своем теле. Я не брею подмышки и ноги (однако иногда я это делаю, чтобы чувствовать, как мои ноги скользят по чистой простыне, это восхитительно), я привыкла к тому, что люди пялятся на меня. Я сбриваю брови, а потом рисую их обратно[21]. Думается, что мне удалось достичь неплохого уровня самопринятия за долгие годы. Иными словами: я тщеславна. Я до сих пор съеживаюсь, когда вижу в зеркале свой живот после месяца «диеты» на кексах и пиве, который свисает из слишком узких джинсов. Честно: я хотела выглядеть сногсшибательно в этом видео. Но как бы я ни старалась, я не могла согласиться с мнением компании. Те кадры, против которых они выступали, не показались мне ужасными. Они были просто… настоящими. Мне казалось, я выгляжу нормально.

Поэтому я отказалась редактировать видео.

Видео вышло с моим «нелицеприятным» животом, и я рассказала обо всем в блоге. Компания посчитала это актом войны, и в каком-то смысле это было правдой. Я в первый раз пожаловалась на компанию публично.

Потом случилось нечто неожиданное. Люди начали выкладывать фото со своими животами – плоскими, висящими, волосатыми, со шрамами от кесарева сечения – на форум группы. На некоторых животах были написаны сообщения маркером или краской для компании («ЛЮБЛЮ ТВОЙ ЖИВОТ!», «ЖИВОТ – ГОРДОСТЬ!», «ВОТ КАК ВЫГЛЯДИТ ЖИВОТ!»). В радостном изумлении я наблюдала, как к процессу присоединялись новые люди. Это случилось еще до того, как я начала пользоваться Twitter и Facebook, но несколько дней спустя были выложены сотни фотографий, а один фанат собрал их все в книгу. Они даже дали имя этому движению – ВосСТАНие.

Впервые моя фанбаза создала нечто подобное в таких масштабах, и я смотрела на них издалека, как гордый родитель.

Я понимала иронию происходящего. Это были люди, для которых я снимала это видео. По-моему, это были те люди, которым оно должно было понравиться и следовательно, это должно было подтолкнуть их покупать больше дисков и поднять продажи. Они были целевой аудиторией, по моему мнению, а не мимолетной, теоретической аудиторией – придуманной компанией, – которая поспешит в магазины за диском, увидев мое стройное тело в клипе. Мои фанаты дали мне понять, что они не просто нормально относились к моему не анорексичному животу, они были солидарны с моим решением выглядеть как обычный человек, а не как обработанная в Photoshop супермодель.

Я посчитала, что если мои фанаты нормально к этому относятся, то и я буду к этому так же относиться. Потому что, ну серьезно, кто кого пытался удивить?

Мне казалось, что я подаю пример здорового человека, но этот момент изменил мое видение. Я начала гордиться своими «недостатками». В своем блоге я написала о своей морщинке на лбу, пытаясь принять этот факт, я выставляла фото растяжек на моих бедрах. Каждый кусочек такой информации открыл поток сообщений и фотографий от мужчин и женщин, в которых они говорили о своих физических недостатках, и с ними приходило понимание «что ты такой не один».

И понемногу я начала быть менее критичной к себе, когда смотрела в зеркало. Поклонники подарили мне это. Они не были выдуманными врагами, которые осуждающе смотрели на меня и оценивали мой вес, мою кожу, мою грудь, мою способность выглядеть идеально. Им было неважно, как выглядела упаковка, в которой хранилась моя музыка, то есть я, пока мы делали друг друга счастливыми и заботились друг о друге.

Они были просто группой людей.

Воображаемые враги жили в моей голове.

Если у меня и был враг, то это моя звукозаписывающая компания.

* * *

Энтони никогда ни о чем не просил меня – особенно о деньгах. Их у меня не было. Он ненавидел, когда люди опаздывали, поэтому он просил меня приходить вовремя на наши гроки[22]. Он также просил, обычно в шутку, чтобы я любила его безоговорочно, без суждений, эту просьбу было легко выполнить. Это была любовь, или я ей только училась. Он меня этому учил.

Но однажды он попросил меня о чем-то особенном, о чем-то большом. Мне было около двадцати пяти, мы записывали нашу первую песню в составе The Dresden Dolls. Были рождественские каникулы, и я на несколько дней приехала в Бостон, чтобы побыть с семьей и погрокать с Энтони в его офисе.

В тот месяц мы почти каждый день разговаривали по телефону, и я знала, что у его жены Лоры был непростой период в жизни, и он очень беспокоился о ней. Он сам переживал тяжелую депрессию. Я брала перерывы в студии, чтобы проверять, как он поживает.

Мы с Лорой не были близки, когда я была подростком: ей было интересно, как и всем соседям, что этот тревожный подросток постоянно делает с ее мужем. В моих глазах она выглядела как… взрослый человек. Но когда мне стукнуло двадцать, и я начала жить собственной жизнью, на фоне крепнущей дружбы с Энтони мы с ней начали понимать и даже любить друг друга. Мы никогда не были настолько близки, как с Энтони, но стали хорошими друзьями. Союзниками.

У них не было детей. Я была кем-то наподобие их дочери.

Энтони был старше Лоры. Одной ночью он начал ненормально размышлять над тем, что он надеялся, что она умрет первой, и ей не придется жить в одиночестве без него.

– Но если я все-таки умру, приглядывай за ней, ладно? – сказал он. – Эта мысль не дает мне покоя. Я не могу смириться с тем, что она может остаться одна. Я могу смириться с тем, что она упадет с лестницы и покалечится… и все такое. Просто пообещай, что будешь присматривать за ней, если меня не станет.

Спустя несколько дней я написала ему письмо. В канун Рождества я прошла по родительскому газону прямиком к его кабинету. Я стряхнула снег с ботинок и повалилась на диван.

– Вот, я тебе кое-что написала.

Это было простое письмо. Он налил мне немного вина из его маленького холодильника и сел, чтобы прочитать его.

«Я обещаю, что позабочусь о Лоре, если ты умрешь, – говорилось в письме». «Я присмотрю за ней, буду навещать ее и сделаю все, чтобы ей не было одиноко.

И я сделаю это не потому, что ты попросил меня об этом.

Не потому, что ты любишь меня.

Я сделаю это потому, что я люблю ее, хотя она может этого не знать.

Я сделаю это потому, что ты научил меня, что такое любовь и как просто ее можно подарить.

Я позабочусь о том, что ты любишь.

Я буду с Лорой, когда тебя не станет и когда ты не сможешь сам этого делать.

Я обещаю».

Он положил письмо и посмотрел на меня.

Это был первый раз, когда я увидела, как Энтони плачет.

* * *

Читателей моего блога становилось все больше, когда я начала изливать частичку своей души в постах. Я делилась там своими закулисными историями, продвигала концерты, искала волонтеров, размещала цифровые открытки. Я во всеуслышание благодарила всех, кто нам помогал. Меня опьяняло удовольствие от того, что я могла делиться своей жизнью в режиме реального времени, от близости с людьми, от того чувства, что в моей борьбе я была не одна. Когда все было хорошо, я писала в блоге. Когда все было плохо, я писала в блоге. Я пыталась ничего не приукрашивать. Иногда я писала небольшой пост и получала взамен тысячи комментариев, в которых люди делились своими собственными историями и опытом. Иногда я писала длинные посты о том, что меня поражало и не получала в ответ ни одного комментария. Я научилась любить это в своих фанатах. Я никогда не знала, что от них можно ожидать, или как они отреагируют.

Люди начали использовать меня, чтобы помогать друг другу. Я писала посты о внешности и наблюдала за разгорающимися обсуждениями и признаниями в комментариях, так как люди (обоих полов) доверяли друг другу. Я провела опрос в Twitter о медицинском страховании. Я просила людей указывать: 1) страну 2) профессию 3) страховку 4) если ее нет, то почему, если есть, то какова ее ежемесячная стоимость (или ее оплачивает работодатель). Я получила тысячи ответов. Результаты голосования я опубликовала в блоге и смотрела, как подростки из США и Великобритании обсуждали системы здравоохранения, удивленные, что их системы настолько отличались. Они не знали этого.

Точки продолжали соединяться. Однажды, я наткнулась на историю Аманды Тодд из Канады, которая покончила жизнь самоубийством после того, как над ней издевались жестокие сверстники в школе. За несколько месяцев до самоубийства она выложила видео о помощи на Youtube, в котором она держала таблички, на которых она рассказала об одиночестве, о попытках самоубийства и о страхе.

Я выложила ее историю и видео в блоге. Она задела меня за живое. Я превратилась в знатока по поиску бомб ненависти в Интернете: люди ненавидели мою группу, мои песни, мои брови, мои видео, мою феминистическую позицию, мои волосы подмышками. Я привыкла, что с первыми лучами солнца на меня выливались потоки любви и ненависти в Интернете, а справиться со всеми эмоциональными минами становилось настоящим искусством. Я стала толстокожей тридцатипятилетней женщиной, но даже для меня каждый день был борьбой. Аманда Тодд была ребенком. Ей было пятнадцать. Я даже представить себе не могла, что значит стать объектом ненависти в Интернете для пятнадцатилетнего подростка. Я описала все это, и молодая женщина по имени Шеннон Эк оставила комментарий в блоге:

«Время для истории. Я толстая. Мне не нравится быть толстой, и я всю жизнь с этим боролась…»

Она рассказала нам о мальчике по имени Остин, он мучил ее на уроках физкультуры, обзывал ее коровой, придумывал песенки о том, что она была жирной стервой, и о том, как она боролась с его постоянными приступами ненависти. И о том, как несколькими месяцами позднее

Остин покончил жизнь самоубийством. И о том, как она плакала в тот день.

«Большинство таких задир так себя ведут из-за того, как к ним обращались в детстве, – писала она. – Они просто не знают, что можно по-другому. Они не знают, как справляться с эмоциями, поэтому выплескивают гнев. Смерть Остина разбила мне сердце, но открыла мне глаза. А что если бы я просто попыталась поговорить с ним? Это что-нибудь бы изменило? Возможно, нет. Но, в конце концов, мы все люди. Мы все в какой-то степени неполноценны, и мы просто пытаемся почувствовать полноценность. Я пытаюсь понять историю людей, даже если они ужасно себя ведут по отношению ко мне. Когда я получала жестокие сообщения, я тут же отвечала чем-то таким же жестоким и душераздирающим. После смерти Остина я больше этого не делаю».

Ее история запустила стремительный поток других историй, и читатели углубились в разговор и делились признаниями, и те, кого обижали, и те, кто обижал. Одна девочка-подросток написала о своих суицидальных наклонностях, несколько фанатов поспешили ей на помощь, утешили ее и прислали ей свои номера телефонов. Сеть становилась крепче.

Тот пост (который я назвала «О ненависти в Интернете: Пожалуйста, заходите внутрь») до сих пор существует, там более двух тысяч комментариев. Каждый раз, когда кто-то читает и добавляет свою собственную историю, сеть становится крепче. Мы создавали и создаем свое собственное пространство, свою собственную историю. Из этого поста я брала вдохновение для своих песен.

Но так как СМИ (Rolling Stone, the New York Times, MTV) не освещали такого рода темы – в обсуждениях в блоге и в Twitter участвовали тысячи людей – нашей компании они тоже казались неважными. Они были заняты оплакиванием того факта, что SPIN не хотел давать рецензию на нашу последнюю песню. Все это происходило до того, как Twitter стал популярным: подобные социальные сети – которым еще предстояло завоевать репутацию, – как-то со-

всем прошли мимо нашей звукозаписывающей компании. Им казалось, что они никак не могли повлиять на количество проданных альбомов. Их не было в маркетинговом плане, следовательно, их не существовало.

Я понимала, медленно, но верно, что СМИ – по меньшей мере, традиционные – имели все меньшее значения. Способность прямой связи делала ясным одно:

«Мы сами были Средствами Массовой Информации».

* * *

С самых истоков The Dresden Dolls я видела, как вдохновленные нашей музыкой фанаты создавали произведения искусства, и мне они нравились. Все, что было связано с нашей группой, выкладывалось на нашем сайте, а когда появился Youtube, фанаты начали выкладывать неофициальные видео к нашим песням. Некоторые исполнители изымали такой контент, так как у поклонников не было прав на эту музыку.

А мы не просто позволяли им это делать, мы их всячески подбадривали. В один год, когда мы открывали концерт другой группы, мы забронировали артхаусные кинотеатры и провели там фестиваль кино, и показывали там контент, сделанный нашими друзьями и поклонниками, включая видео под нашу музыку, оригинальные анимационные фильмы и короткометражки наших фанатов. Мы назвали этот фестиваль «К черту задний ряд».

К сегодняшнему дню, некоторые неофициальные видео наших фанатов превосходят по количеству просмотров наши официальные ролики на Youtube. Мы совсем не против этого – мы празднуем такие события.

* * *

Я была на встрече в нью-йоркском офисе нашей компании с моим тогдашним менеджером Эмили, она была молодой, сообразительной и понимала концепт плати-сколько-хочешь. Я пыталась найти способ усиления цифровых возможностей к выпуску нового альбома. Мне казалось, что это хорошая идея, так как мы делили дух щедрости и доверия с фанбазой.

За три недели до этого Radiohead выпустили альбом In Rainbows, первый альбом плати-сколько-хочешь от известной группы, и мы прыгали от счастья со словами: «Да! Да! Именно!» Эта история облетела все музыкальные и технические порталы и стала важным моментом в индустрии: что бы там ни было, Интернет уже изменил все и сделал возможным для групп и фанатов вести бизнес напрямую. Эмили и я стояли у окна одного из офисов с владельцем компании, президентом, адвокатом и другими людьми, чтобы обсудить Будущее.

Президент сказал владельцу:

– Ты слышал обо всей шумихе вокруг Radiohead?

Эмили и я переглянулись и уже были готовы закричать: «Да! Да! Именно! Именно!» – но нас перебил владелец, который с подозрением спросил:

– Что такое Radiohead?

У нас отвисла челюсть. Мы молчали.

– Radiohead, – сказал президент владельцу. – Ну знаешь, британская группа.

Владелец нахмурился.

– Они известные, они известные. Так или иначе они выпустили альбом онлайн за бесплатно, они позволили фанатам решать, сколько платить за альбом.

Владелец покачал головой с отвращением. Президент покачал головой с отвращением. Адвокат покачал головой с отвращением. А Эмили и я покачали головой с абсолютно другого вида отвращением.

Я не знала, что было хуже: что владелец компании не знал, кто такие Radiohead, или что он не знал, что Radiohead выпустили бесплатный альбом три недели назад, и это заставило всю музыкальную индустрию говорить об этом. Я думала, что он был как минимум как президент США, и ему каждое утро докладывал информацию какой-нибудь секретарь по музыкальной индустрии. Кто это был такой?

* * *

Когда The Dresden Dolls записали второй студийный альбом в сотрудничестве с компанией, отношения с ней значительно ухудшились. Мы сделали первый альбом сами, без помощи извне, используя займы друзей, фанатов и семьи, а потом просто продали его компании. Во время записи второго альбома компания оплатила все расходы на использование студии и продюсеров и сказала нам, что:

«Именно этот альбом сделает нас знаменитыми!»

У нас до сих пор были кучи песен, которые мы еще не записали, и я продолжала постоянно их писать, поэтому после гастролей и продвижения нашего первого альбома, мы направились прямиком в студию для записи второго. С помощью финансовых ресурсов компании, небольшой армии инженеров и продюсеров, мы записали альбом Yes, Virginia.

Запись заняла около месяца, звучал альбом потрясающе, каждая песня была эмоциональной атомной бомбой, и это был идеальный звуковой снимок группы. В первую неделю, когда альбомы поступили в продажу в магазины, мы играли в новом городе каждую ночь и ежедневно проводили автограф-сессии в магазинах звукозаписей. Альбом попал в Billboard, и было продано двадцать пять тысяч копий. Брайан и я были в восторге и плясали как дети под кокаином.

Двадцать пять тысяч человек купили наш альбом!!!

Компания не торопилась праздновать. Когда продажи на второй неделе не превысили продажи на первой, они позвонили и сказали, что урезают весь бюджет на продвижение альбома. Все видео, которые были запланированы, сняты не будут, всю обещанную поддержку на гастролях они тоже не собирались предоставлять: все маркетинговые идеи были отправлены на свалку. Им было очень жаль, по их словам, но они не видели смысла в продолжении продвижения, так как первоначальные продажи были слабыми. Они посчитали наш альбом провалом.

Я не могла смириться с мыслью, что двадцать пять тысяч проданных альбомов – это плохо, тем более что наши фанаты не успели даже нормально послушать альбом, рассказать о нем своим друзьям и т. д. Люди только понемногу знакомились с нами. Мы знали эти песни. Мы знали наших фанатов. Мы видели, как работает система на примере нашего первого альбома, который продолжал покупаться после каждого шоу и онлайн, так как люди не спеша влюблялись, один за другим, в нашу группу. Я знала, как работает система. Она работает постепенно. Но она работает.

Компания не хотела это обсуждать. Их решение отправило нас в финансовую яму, так как мы потратили десятки тысяч долларов из собственного кармана на гастрольные расходы, которые наша компания обещала нам вернуть. Теперь они нарушили свое слово. Я не могла в это поверить.

Ты уходишь?

А как же объятия?

Я пыталась спорить. А когда они опустились до такой степени, что начали тыкать в лицо слово, начинающееся на Х: «Мы отослали альбом людям, которые разбираются в радио музыке, и если честно… они не услышали Хита», – я сдалась окончательно.

Нам не нужен был чертов Хит. Мы были дуэтом в стиле панк-кабаре, который специализировался на слезоточивых семиминутных песнях с соло на барабанах. Мы не подходили для радио. Наша публика любила нас за наши странности и неподходящую для радио музыку. Мы не состояли в бизнесе по созданию хитов и даже близко не стояли к этому. Мы состояли в общем-творческом-культовом-поэтическом-семейном-любящем бизнесе. Даже сама музыка была лишь его частью.

Записанные песни, диски были лишь верхушкой айсберга: идеальным, холодным, красивым саундтреком к чему-то большему, к чему-то более глубокому.

Наша связь была всем.

* * *

В 2010 году исследование двух экономистов из Принстонского университета показало, что счастье можно купить за деньги, но до определенного момента (который оказался равен годовому доходу в семьдесят пять тысяч долларов), когда все твои основные потребности удовлетворены плюс некоторые дополнительные удобства. После возможность купить счастье резко снижается.

Правильно, это не высшая математика. Нам нужна еда, убежище, ужин в ресторане – тоже неплохо. Но существует уровень насыщения, порог счастья, которого ты достигаешь, когда становится достаточно.

Я не знаю ни об одном таком исследовании о музыкантах, но я вижу общие черты в творческом успехе. Самые счастливые артисты обычно могут спокойно жить благодаря работе без лишних волнений о следующем чеке. Я не говорю, что артисты, сидя за костром или выступая в крошечных барах, «счастливее» тех, кто выступает на стадионах – больше не всегда лучше. Если связь с другими является абсолютной целью, то становится сложнее, когда тебя отделяет от аудитории десятиметровое расстояние. Идеальным местом будет то, где артист сможет без препятствий делиться своим талантом и напрямую чувствовать отражение его творческого подарка обществу и будет этим зарабатывать на жизнь. Другими словами, такая система работает, когда все друг друга видят.

Для артистов и для людей: если твой страх – это недостаток, то решение необязательно нужно искать в изобилии. Процитирую опять Брене Браун:

«Изобилие и недостаток – две стороны одной монеты. Противоположностью «никогда не достаточно» не является изобилие или «больше, чем ты можешь себе представить».

И к слову, антонимом к слову «недостаточно» является просто:

«Достаточно».

* * *

Мы должны были уйти из компании. Но они нас не отпускали.

Сначала я просила по-хорошему. Во время тура по Европе, я пошла на ужин с владельцем компании и попросила, чтобы нас отпустили.

– Аманда, Аманда, – сказал он. – Ты очень талантливая девушка. Ты очень харизматична, и ты пишешь хорошие песни. Но ты тратишь слишком много времени на фанатов и Интернет. В скором времени ты должна сосредоточиться на написании хита, на котором ты заработаешь много денег. Я верю в тебя. Мы не отпустим тебя.

Потом он подмигнул мне.

Я написала о них в блоге. Я пожаловалась на них открыто в прессе. Я написала им песню-послание Please Drop Me[23] на музыку Moon River, исполнила ее и попросила фанатов записать выступление и выложить его на Youtube (они помогли). Компания проигнорировала это.

Тем временем расцвела эпоха скачивания.

Так как я открыто писала о том, что хочу бежать из компании, и объяснила, что мы не получаем прибыли от купленных в магазинах дисках (к тому моменту было очевидно, что мы не вернем наш аванс) на автограф-сессии стал происходить интересный феномен. Люди начали давать нам деньги.

– Я знаю, что это незаконно, но я скопировал диск у своего друга. Я знаю, что ты ненавидишь компанию и прочее… Я просто хотел дать тебе эти десять долларов. Мне понравился альбом.

– Я несколько месяцев скачиваю ваши песни и не знаю, как отплатить вам. Вот двадцатка. Я прочитал, что вы не получите деньги, если я пойду в магазин и куплю альбом, поэтому вот.

– Мне стыдно, но я слушаю ваш диск, который я скопировала у друга. Вот пять долларов. Я знаю, что это немного, но я не могу избавиться от этого чувства, что ничего за них не платила.

Некоторые даже доставали чековые книжки и выписывали нам чеки на те суммы, которые они считали, что «должны» нам.

Я была приятно удивлена, я брала каждый доллар. Я работала стриптизершей и живой статуей – я привыкла брать деньги с достоинством. Я никогда не отказывалась, я просто брала деньги, которые нам давали и была благодарна, что могла поблагодарить за это каждого.

Спасибо.

Спасибо.

Спасибо.

* * *

Но компания все равно не отпускала нас.

Просьбы не работали.

Наконец я решилась на ложь.

Я не люблю врать.

Когда у нас во время тура была остановка в Лос-Анджелесе, наш A&R-менеджер Фредди (Дейв был давным-давно уволен) тоже был в городе. Я позвонила ему и назначила встречу.

За десять минут до его прихода я выпила виски. Другой бокал я вылила на футболку. Когда он подъезжал к дому моих родственников, в котором я остановилась, я прополоскала горло. Виски. In vino veritas, я подумала, что если он увидит, что я пьяная, то поверит мне. Я села к нему в машину, обняла его и сказала, что ужасно чувствовала себя из-за напряженных отношений с компанией. Мне было очень жаль. Я начала икать.

За ужином я спросила Фредди об отцовстве. У него были дети, и он с радостью поделился своими историями. Я слушала с затуманенным взором.

В конце концов за десертом я начала свою, на мой взгляд, неконтролируемую истерику. Фредди сидел с тревогой, я сказала ему, что хотела семью и ничего больше. Сказала, что устала от гастролей, устала играть. Я сказала, что если забеременею, то компания посчитает меня провалом. Я хныкала за бокалом мартини, слегка раскачивалась, и вытирала нос о рукав платья.

– Нет, нет. Ох… Аманда, – подбадривал меня Фредди, положив свою руку на мою. – К твоему сведению, этого никогда не случится. Мы вложили в тебя столько энергии и времени, потому что мы верим в тебя. Хорошо? И во всю твою карьеру. Сейчас, может, и непростое время, но не надо сдаваться. Именно поэтому мы не отпускаем тебя. А если ты хочешь иметь детей, то мы не против. Это никак не повлияет на твои отношения с компанией. Никогда.

– Правда? – сказала я с сопением.

– Правда, – добродушно ответил Фред.

– Хорошо. Пожалуйста, пожалуйста, пусть это останется между нами, хорошо? Пожалуйста, никому не говори об этом. Обещаешь?

Он пообещал и отвез меня обратно домой. Я позвонила Нилу.

– Я только что притворялась пьяной и врала всю ночь своему менеджеру, что хочу детей. Это было очень-очень мерзко.

– Я люблю тебя, моя не по-настоящему пьяная девушка, – сказал он. – Сработало? Из тебя вышла хорошая врунья?

– Я заслужила чертов Оскар. Я реально плакала. На уровне Мэрил Стрип, – рассказала я ему.

Месяц спустя я получила письмо от адвоката.

Компания отпустила меня.


Хватит ныть. Начни просить

КЛЯНЕШЬСЯ ЛИ ТЫ ГОВОРИТЬ ПРАВДУ, ТОЛЬКО ПРАВДУ И НИЧЕГО КРОМЕ ПРАВДЫ, ТАК ВПЕРЕД, НЕГР (СПАСИБО N.W.A)

Когда мне было шесть лет, моя сестра Элисон

Попросила печку на день рождения.

Мини-печку, в которой можно реально готовить.

Моя мама была доброй и купила ей ее,

Элисон нужен был повод, чтобы испечь что-нибудь.

Она ворвалась в мою комнату, схватила меня и сказала:

«Я испекла торт, мы пойдем к соседям, к Сэму Вайнштейну, и ты выйдешь за него замуж».

Торт был подгорелым

И ужасным на вкус,

Она заставила меня поцеловать его

В губы.

Сейчас мне тридцать три,

К счастью, не замужем,

У меня нет планов на жизнь, и я хочу это так и оставить.

Я целуюсь только с одной целью:

Тебе нравится поцелуй? Тогда я даю свое разрешение.

Я провела слишком много времени

За тем, чего я не хотела делать,

И если я хочу все время целоваться,

Можешь не сомневаться, что я буду это делать.

Когда мне было девять, я была неудачницей

Ребята в классе не любили меня,

Мелани Чоу была самой жестокой,

Моя мама заставила меня пойти к ней на вечеринку.

Никто со мной не разговаривал, я тихо сидела

И рисовала карандашами на салфетке Мелани, насаженную на вилы,

Ее ноги ели львы.

Торт был вкусным,

Я взяла кусочек домой

И устроила свою вечеринку

В моей комнате.

Теперь у меня есть друзья, и я не такая неудачница,

Но я постоянно хожу в бары и сижу там,

И заказываю красное вино, и пишу, и мне нравиться сидеть одной вокруг людей.

Да, мне так нравится.

И я провела слишком много времени,

За тем, чего я не хотела делать,

Если я хочу сидеть здесь, писать и пить вино

Можешь не сомневаться, что я буду это делать.

Да, я часто сюда прихожу.

Конечно, я выпью еще.

Да, я часто сюда прихожу.

Конечно, я выпью еще.

(Но мне необязательно разговаривать с тобой.)

Когда мне было семнадцать, я была королевой минетов,

 Училась у мастеров.

Я была так занята доведением моего искусства до совершенства, что не знала, какую цель они преследовали.

Сейчас я все еще королева минетов (более избирательно).

Сейчас я не занимаюсь любовью, чтобы заставить людей любить меня,

Но я не против поделиться своими способностями с миром.

Мы все умрем, а минет хорош.

А когда мне было двадцать пять, я была рок-звездой,

Но мне немного платили.

Мне приходилось танцевать стриптиз,

Чтобы подготовиться к выступлениям.

Детка, они никогда не узнают,

Какую выгодную покупку они совершили.

А если меня забудут,

Я буду радоваться всему произошедшему.

Надо мной до сих смеются,

Но меня это не беспокоит,

Я просто так рада слышать смех вокруг меня.

И я провела слишком много времени

За тем, чего я не хотела делать.

Поэтому если я захочу пить одна В наряде пирата,

Или выглядеть как лесбиянка,

Или надеть шпильки и нанести помаду,

Или спрятаться в монастыре,

Или попробовать стать мэром,

Или выйти замуж за писателя,

Курить траву и порезать шины,

Отпускать шутки, которые тебе не нравятся,

Или разрисовать уток и уйти на пенсию,

Можешь не сомневаться, что я буду это делать.

An Evening With Neil Gaiman & Amanda Palmer, 2013

* * *

– Ты помнишь, что Джо говорил о лошади? – спросил меня однажды Энтони.

Джо был отцом Энтони, он появлялся как частый персонаж в его рассказах. Я обожала истории о том времени, когда он был маленьким.

– Хорошо, Энтони, – спрашивал Джо. – Ты хочешь быть умным? Или хочешь быть глупым?

– Я хочу быть умным, – отвечал мальчик Энтони.

– Хорошо, я расскажу тебе. Хочешь быть глупым? Делай то, что хочешь. Хочешь быть умным? Слушай меня, – И после этих слов Джо делился советом.

Пословица о лошади была одним из любимых высказываний Энтони.

– Одно дело, если хочешь, чтобы лошадь выиграла, – говорил ему Джо. – Другое дело – купить билет.

* * *

Каждый артист собирает воедино картину мира по-разному. Мы все начинаем со свежих ингредиентов, которые можно легко распознать из реалий жизненного опыта (расставание, палец, родитель, глаз, бокал вина), и кидаем их в творческий блендер.

Мои песни очень личные и интимные, многие из них описывают мой внутренний мир. Я выкапываю свой опыт из глубины и отражаю его на бумаге, иногда, как есть, иногда, немного приукрасив. Я выдумываю, чтобы защитить себя и других (однако мне все еще нужно пригласить нескольких бывших парней на ужин, чтобы попросить у них прощения). Обычно я смешиваю ингредиенты слегка, то есть свой блендер я обычно ставлю на низкую скорость. По шкале от одного до десяти, я ставлю на третью скорость. Если присмотреться, то можно разглядеть части компонентов: в финальном творческом гаспачо палец может быть искажен, но вы можете посмотреть в миску и увидеть, что он там плавает.

Нил пишет художественные произведения о совсем нереальных вещах: книгу о мальчике, выращенном привидениями на кладбище; об Америке, в которой старые и новые боги сражаются за судьбу человечества; графические романы, в которых с неба падает звезда и оказывается девочкой со сломанной ногой. Нил устанавливает творческий блендер на одиннадцатую скорость. Читатель обычно понятия не имеет, где именно его жизненный опыт пристроился в этом первоклассном пюре финального продукта. Вы можете распробовать палец, но опознать его как человеческий будет невозможно.

С тех пор, как я встретила его, он немного снизил скорость своего блендера в некоторых проектах, а я наоборот – увеличила. Нил и я оказались живыми ингредиентами в работах друг друга. До моего последнего расставания с молодым человеком и до того, как я начала понемногу влюбляться в Нила, мы поехали на форелевую ферму и стали свидетелями того, как наш ужин был умерщвлен и распотрошен на наших глазах. Одно маленькое сердце форели не переставало биться несколько минут на железном столе. Это было так трагично и символично, учитывая мои последние отношения, из которых я пыталась высвободить свое сердце.

Эта картина породила стихотворение, написанное Нилом (Conjunctions – скорость блендера на восьмерке) и одна из моих лучших песен с к тому моменту грядущего проекта на Kickstarter (Trout Heart Replica – скорость блендера на пятерке). Нил рассказал мне историю об отношениях, в которых постель и эмоциональная разрозненность только увеличиваются, и я превратила ее в песню. Мы начали гармонировать единственно знакомым нам способом. Используя искусство. Мы собирали и соединяли кусочки из наших жизней. Любое искусство, неважно какое, имеет истоки.

Мы можем лишь соединять то, что можем накопить.

* * *

Как только моя компания отпустила меня, я написала радостный пост с благодарностью различным международным офисам компании за всю проделанную работу (благодарность была искренней: многие из них сделали много полезного для нас, и мне было грустно терять их) и фанатам за поддержку. Я также поспешила в студию и записала песню, которую только написала. Ее название было позаимствовано из слов песни Fuck Tha Police группы N.W.A. Она называлась Do You Swear To Tell The Truth, The Whole Truth And Nothing But The Truth So Help Your Black Ass[24], и это соответствовало тому, что я ненавидела, когда мне указывали, что делать.

Я выложила песню, ее можно было скачать бесплатно, и впервые в жизни я выставила виртуальную шляпу. Я попросила фанатов платить любую сумму за эту песню. Некоторые скачивали ее бесплатно, некоторые платили один доллар, некоторые платили сто долларов в качестве символического поздравления. Сработало.

Я решила – в отличие от других групп, которые объединялись с Американской ассоциацией звукозаписывающих компаний (которая закрывала файлообменную сеть Napster и арестовывала подростков за пиратское скачивание музыки) – что сделаю все настолько свободным, насколько смогу: я хотела поддерживать обмен, скачивание и систему торрентов. Но я оставила свою шляпу, я просила, и я работала в благодарность тем людям, которые сделали шаг навстречу, чтобы помочь. Я хотела, чтобы все было, как на улице.

Я не хотела принуждать людей помогать мне. Я хотела позволить им делать это добровольно.

* * *

Некоторые спрашивают: «Что плохого может сделать просьба?»

Но просьба о помощи может ранить.

Когда я только начинала работу над книгой, я была на гастролях и остановилась на одну ночь у Дункана, моего

дальнего родственника из Европы, пока все остальные ночевали в автобусе. Мы наслаждались поздним завтраком на залитом солнцем заднем крыльце, и он спросил, что я строчила в своем ежедневнике. Я сказала ему, что думаю над разницей между глаголами «просить» и «выпрашивать».

– Просить… – сказал Дункан. – Просить. Хм. Интересно. Я являюсь тем человеком, который не любит просить. Смешно, что чем меньше тебе нравится просить, тем в более затруднительном положении ты оказываешься, когда тебе приходится это делать.

– Что ты имеешь в виду?

– Я расскажу тебе историю. Моя мать и тетя дико враждовали, – начал он, наливая молоко в свою вторую чашку кофе. – Когда умерла моя бабушка, она оставила античные четки моей маме, которая считала, что заслужила их, так как она приняла католичество, когда вышла замуж. А моя тетя торговала антиквариатом и естественно проявила интерес к ним, так как бабушка обещала их ей и бла-бла-бла… ну, ты поняла. Гнев с обеих сторон. Они не разговаривали три года. Можешь себе представить? И когда моя мама боролась с раком, мне было больно смотреть, как они не общались еще один год. Мама слабела, и я нашел в себе смелость позвонить тете и сказать: «Послушай. Я никогда ни о чем тебя не просил, но сейчас не могу иначе. Позвони моей маме. Пожалуйста, просто возьми трубку и уладь конфликт, попроси прощения, даже если это не искренне. Она умирает, а ваша ссора только ускоряет процесс. Ты даже можешь сделать это не ради нее. Я прошу сделать это для меня». И знаешь, что она ответила?

Я покачала головой.

– Она сказала: «Нет».

Я вздохнула.

– Мне было так трудно просить, – сказал Дункан. – Я никогда никого ни о чем не просил. И вот наконец сделал это.

Он помолчал секунду.

– Этот ответ, Амандаон уничтожил меня.

* * *

В то время, когда я была свободна от оков компании, я все еще скептически относилась к Twitter, я думала, что это те социальные сети, в которых люди делятся тем, что они съели на завтрак.

Несколько месяцев спустя я была в Остине на музыкальной конференции SXSW, Нил и Зои Китинг, наша гастрольная виолончелистка, потащили меня к компьютеру, чтобы дать мне короткий урок и показать небольшое окно, где можно поместить сто сорок символов текста.

Я завела аккаунт и рассказала об этом фанатам. Я выложила несколько фотографий. А потом я зашла и вовсе в экспериментальные воды и объявила, что устраиваю бой подушками.

«Все, кто в Остине!?! Сегодня в 15.30!!! Бой подушками. На углу Ред-Ривер и Шестой. Расскажите друзьям. Не забудьте подушку!»

У меня было всего несколько тысяч подписчиков, но я предположила, что на конференции примерно несколько десятков из них. Я не стала их ни о чем предупреждать и понятия не имела, чего ожидать. Десять человек? Двадцать?

В 15.30 я пришла на место встречи с подушкой и увидела толпу примерно из сотни людей – у всех была подушка в руках – они бродили по улице. Как только они меня увидели, без единого слова начался бой. (Никто не пострадал.)

– Это был потрясающий бой подушками, – рассказала я Нилу, показывая фотографии позднее той же ночью. – Интересно, им понравилось так же, как и мне?

– Ты проверяла Twitter? – спросил Нил.

– В смысле «проверяла Twitter»?

Нил начал смеяться. Я не понимала, что благодаря Twitter можно было видеть, как говорят о тебе или с тобой. Мне казалось, что это лишь одностороннее общение. Я трубила обо всем в Twitter на протяжении трех недель и не знала, что тысячи человек мне отвечали.

– Перестань смеяться и покажи, как это делать, – сказала я.

Нил познакомил меня с функцией «упоминания» и мой телефон наполнился сотнями комментариев, фотографиями, короткими видео с боя, благодарностями и вообще повышенным вниманием к событию, которое произошло. После этого у меня не оставалось сомнений. С тех пор я не покидала Twitter.

Очень сложно объяснять, как я пользуюсь Twitter людям, которые никогда им не пользовались. Это размытая лента Мебиуса, лента любви, помощи, информации и социально-творческо-жизненного обмена.

Только сейчас я осознала, что мое первое официальное выступление благодаря Twitter – эпичный бой подушками на углу Ред-Ривер и Шестой – прошло без музыкального сопровождения. Я просто написала приглашение, подралась подушками с фанатами, обняла их и ушла. Но я даже не побеспокоилась сыграть что-нибудь, и никто, вроде, не возражал. Они просто были дико рады поучаствовать в чем-то неожиданном и непредсказуемом. Да и как я бы смогла спонтанно сыграть им что-нибудь на улице. Я же играю на пианино.

Я начала играть на пианино, когда мне было три, – потому что оно было в доме, – и с тех пор я была моногамным инструменталистом. Периодические мечты об игре на скрипке, гитаре и контрабасе так и остались неосуществленными.

Примерно в то же время, когда я узнала о прелестях Twitter, я купила красную деревянную укулеле за двадцать долларов с пластиковым грифом – это самый маленький, милый и простой инструмент на земле – в качестве шутки на бенефис своего друга в маленьком ночном клубе. За один вечер я научилась играть песню Creep группы Radiohead, аккорды я нашла в Интернете. Вместо того, чтобы сыграть на сцене, я запрыгнула на барную стойку, потом спрыгнула, передвигаясь сквозь толпу, играя на моей укулеле – если честно, – очень плохо. Я подумала, что этот союз так и закончится, но я была удивлена мощью этой маленькой мини-гитары.

Играть песни в ту ночь было в новинку, но тем летом я носила укулеле с собой ради удовольствия. Синди Лопер – мой герой с детства (восьмилетняя я была просто не в себе) – пригласила The Dresden Dolls открывать ее летний тур True Colors, доходы от которого шли в фонд Мэттью Шепарда[25]. Почти каждую ночь во время тура я проводила эксперимент и играла Creep группы Radiohead, единственную песню, которую я могла сыграть, на парковке или в коридоре помещения, где проходил концерт, со шляпой у моих ног. Мне нравилось удивлять людей, они смеялись, аплодировали и кидали деньги в шляпу. Все собранные деньги тоже пошли в фонд, и вновь присутствовало это чувство:

– Я могу играть на этом инструменте для людей где угодно, если только не идет дождь!

– На поле! В переулках! В автобусе! На пляже! В кладовке!

– Люди будут слушать, как я пою, и мне не нужна будет сцена!

– Я больше никогда не буду порабощена пианино!

Я не понимала, насколько пианино ограничивало меня. Я решила дать шанс другим инструментам.

Комбинация свободы благодаря укулеле и Twitter привела к созданию «ниндзя-мероприятий», это были внезапные события, которые я начала организовывать, когда поняла, что легко могу собирать толпу в любое время в любом месте. До и после наших официальных концертов, в выходные, когда у меня было настроение, или когда я приезжала в города, где у нас не было запланированных официальных выступлений, я могла собрать толпу с помощью Twitter в очень короткий срок.

Есть что-то особенно захватывающее в сборе пяти сотен людей и наблюдении, как на твоих глазах разворачивается мгновенный бесплатный фестиваль в общественном месте, но только спустя несколько лет метаний между официальными выступлениями и ниндзя-мероприятиями я поняла, почему меня так тянуло к последним: мне казалось, что я снова держу жизнь под контролем. Мне не хватало свободы улиц.

Но «свобода» ниндзя-мероприятий не означала больше свободного времени. Добавление их в последнюю минуту к туру делало мое расписание более активным на бумаге, но я даже не замечала, что проводила свои выходные «за работой». Так же, как бы и заключенный не жаловался на то, что ему позволили проводить больше времени во свежем воздухе, мне нравилось просыпаться с мыслью: «Возможно, сегодня я сыграю в парке!»

Иногда я ложилась спать и думала, что проведу ниндзя-концерт в полдень следующего дня, потом просыпалась, чувствовала усталость и отменяла все. Отмена официального концерта не была вариантом. Совсем. Отмененное выступление сулило хаос в расписании, карманах владельцев билетов, месте проведения, у промоутеров, не говоря уже о составлении нового расписания и черной метке в репутации. Всегда намного проще придерживаться подхода «шоу должно продолжаться», выходить на сцену больным и отыгрывать. Во время длительных зимних гастролей мы с Брайаном иногда болели вместе, но проводили концерты, вместе преодолевали жар, а к концу каждой ночи у наших инструментов росла гора использованных салфеток. Толпа сочувствовала.

Ниндзя-концерты не организовывались заранее, поэтому их было не трудно отменить.

Близость и никаких обязательств. Прекрасно.

Я также поняла, что такие ниндзя-мероприятия решали раздражающую проблему, с которой я боролась в течение многих лет: недостаток мест для выступлений для публики всех возрастов. Я боролась со многими промоутерами и агентами, чтобы мои концерты были доступны для всех возрастов любой ценой, потому что многие мои фанаты – подростки. Такие концерты были всегда бесплатными, на них могли прийти люди любых возрастов и обычно о них не объявлялось больше чем за день вперед. Не было никакой рекламы: только посты в Интернете и молва. Людям можно было приносить инструменты, камеры, детей, животных и все, что они хотели, не было официального окончания события и сценария. Обычно я ненадолго уступала место другому музыканту, если у меня был в этом городе друг автор песен, или если он ездил на гастроли со мной и мог принести с собой акустический инструмент. Это все походило на старый добрый фестиваль народной музыки.

Однажды я провела двести человек в Брисбене от магазина с корсетами до современного музея искусств и устроила концерт в обоих концах. Я проводила ниндзя-концерты на ступеньках Сиднейского оперного театра перед семью сотнями людей под дождем (потом мы нашли укрытие). Я давала концерты на Западном побережье во время гастролей. Я проводила безмолвные ниндзя-выступления в книжном магазине Powell's в Портланде, штат Орегон, где я без слов рекомендовала и подписывала сборники стихотворений сотням людей.

Я узнала, что люди в Байрон-Бей в Австралии не пользуются Twitter. Они даже Интернетом не пользуются. Однажды утром я написала в Twitter о вечернем ниндзя-мероприятии на пляже и ожидала сто или двести людей. Пришли семь человек. Я сыграла на пляже, а потом мы пошли есть мороженое.

Я провела ниндзя-концерт в Канберре, столице Австралии. Все мои фанаты приехали на своих или взятых в аренду велосипедах к головному офису Rat Patrol, «велосипедному сообществу фриков», в котором мужчины, женщины и дети регулярно разъезжают по городу на высоких велосипедах, велосипедах с высоким рулем и сидением и других творчески смастеренных великах с яркими шлемами на головах. Мы все направлялись – около ста человек – под звуки бумбокса на батарейках, передавая друг другу пиво, через центр к Национальному карильону, пятиэтажной звоннице, от которой у кого-то был ключ. Меня провели по башне и разрешили сыграть оду из песен на колоколах для собирающейся внизу публики. Местная группа вдалеке играла на акустических инструментах подобно грохочущей молнии. Кто-то неожиданно появился с пианино, которое было выгружено из грузовой платформы. Мы прикатили пианино к звоннице, и я играла все, что меня просили, пока на нас лил дождь. Все промокли и замерзли, а потом накрыли драгоценное пианино своими куртками, Это был один из лучших концертов в моей жизни.

Ровно через год после моего выступления на TED, я приехала в Ванкувер на конференцию и написала в Twitter:

«Думаю провести ниндзя-концерт! У кого есть идеи?»

Спустя три дня театр Vogue предоставил свое помещение, и около дюжины выступающих на TED пришли поделиться разными историями. Это была комната, в которую помещались полторы тысячи человек. Астронавт и автор песен Крис Хэдфилд сыграл на гитаре Space Oddity, а все подпевали. К нам пришел панк-инструментальный ансамбль, который также выступил на сцене. Благотворительная организация The Vancouver food bank, которая искала волонтеров через мой аккаунт в Twitter, пустила ведерки по рядам во время мероприятия и собрала почти десять тысяч долларов.

Но самой удивительной частью концерта была Сара Шандл, девушка, которая подняла руку в Twitter, когда я объявила о нем, предлагая свои услуги в качестве ассистента. Я наняла ее прямо через Twitter, и восемнадцать часов мы провели в переписке, мы отправили друг другу как минимум девяносто писем. Она привнесла порядок в хаос, помогла организовать еду и напитки, держала связь с благотворительной организацией и отправляла рассылки всем участникам нашего концерта. Она даже привела друга, чтобы тот занялся списком гостей и приглашенных артистов, для которых мы зарезервировали места. Я толком с ней не пообщалась, а она спасла мою шкуру.

Когда я пригласила ее на обед на следующий день, чтобы поблагодарить и получше познакомится с ней, я узнала, что она не знала ничего обо мне, моей музыке до того момента, как добровольно вызвалась помочь. Она просто увидела, что кто-то в Twitter объявил о бесплатном концерте в Ванкувере, и решила, что ему понадобится помощь.

* * *

Нилу нужно было узнать меня получше. У меня была дурацкая привычка: я всегда хотела исчезнуть на несколько дней после расставания. Когда мы только начали встречаться, мне не нравилось, что он хотел обмениваться сообщениями сразу после того, как мы расстались. Например, спустя пять минут после прощания в аэропорту.

Он научился приспосабливаться к моему подходу (Беги! Беги!), каждый раз, когда мы расходились, а я училась противостоять эмоциональному исчезновению, когда мы находились не в одной комнате.

Я начала понимать, как работал Нил. Я нашла способ убедить его, что я не бросала его, я просто иногда хотела побыть одна, чтобы иметь возможность поработать, создавать искусство, думать и общаться с кем-то по электронной почте. Мы дико раздражали друг друга в начале. Но все понемногу налаживалось. Я перестала думать, что он хочет запереть меня в клетке, а он перестал думать, что я убегу. Высокие отношения: он боялся, что его бросят, а я боялась обязательств. Поди разберись.

А секс, который в начале наших отношений был неловким и странным, становился очень страстным. Мы посчитали, что это был многообещающий знак в наших отношениях.

Мы решили, что нам стоит оставлять окна и двери в наших отношениях открытыми. Таким образом, он мог в них подглядывать, а я – выглядывать.

* * *

За кулисами я разговаривала с другом, которого знала с гастролей, это был главный вокалист довольно знаменитой инди-группы, после шоу в бостонском клубе. Я зашла навестить его, так как была дома.

– Билеты на наши концерты почти не продаются, – сказал он, снимая потную футболку и надевая чистую.

– Звучали вы превосходно, – сказала я. – И новый альбом потрясающий. Но знаешь – хуже не будет, если

вы поговорите с фанатами со сцены. Они ведь там. Они визжат и кричат. Но в большинстве случаев вы себя так ведете, будто их и вовсе там нет. Вы почти с ними не разговариваете.

Он открыл себе пиво.

– Легко тебе говорить. Я помню, как ты остановилась посреди концерта в Сиэтле и попросила всех написать всем знакомым в Портленде, так как вы не продали билеты на следующую ночь. Вся моя группа стояла за кулисами в муках, так как это было так странно. То есть… гениально. Но мы бы так не поступили. Ты такая чудачка.

– Почему? Потому что разговариваю с фанатами?

– Но кто вообще так делает? Ну, то есть тебе это может сойти с рук, так как ты Аманда Палмер Королева Интернета, а это «одна большая счастливая семья» и прочее. Но это не мы. Знаешь, как нас изводят, если мы даже упомянем о том, что у нас есть список рассылки? Мы даже не говорим, что у нас есть сувениры на продажуэто все так непорядочно.

– Ну, чувак, тебе нечего терять. Твой тур терпит крах. Это может быть не такой уж и плохой идеей. На самом деле, если ты попросишь фанатов о помощи, они могут приятно тебя удивить.

– Как?

– Им может быть действительно приятно, что ты настолько им доверяешь, что можешь показать себя не крутым.

* * *

Краудсерфинг – это как каучсерфинг, – это как краудсорсинг[26].

Ты окунаешься в публику – ты просишь их помочь тебе. Благодаря просьбам ты строишь отношения.

В краудсерфинге этот момент доверия находит воплощение в физическом контакте, под кульминационный саундтрек искусства как такового: музыку.

Ты стоишь на краю сцены, ты доверяешь и прыгаешь.

В мире нет ничего похожего на то, когда тебя держит в облаке шума море случайных потных рук, когда тебя удерживают сотни пальцев рук, каждая рука, как дерево в огромном, бушующем лесу доверия. Я также чувствую благожелательные порывы, когда смотрю на публику во время шоу и вижу, как они поднимают друг друга, держат в воздухе, осторожно, в порыве несут друг друга над толпой с духом лихорадочного товарищества. Ты являешься доверием в человеческом обличии, и если ты выбываешь из этого круговорота, ты не только перестаешь быть даром, ты становишься обязанностью. Падать на землю во время краудсерфинга не очень приятно. Но ты остаешься цел. И обычно люди хватают твою руку и поднимают обратно. Это тоже замечательное ощущение.

Примечание: если у вас когда-нибудь появится возможность поучаствовать в краудсерфинге – не упускайте ее. Это бомба. Спрячьте бумажник там, где вы его не потеряете, не надевайте крупные свободные украшения, и, ради Бога, никаких острых каблуков – вы же не хотите убить кого-нибудь?

* * *

После четырех лет безостановочных гастролей и записей мы с Брайаном перегорели, как это обычно бывает с группами. Несмотря на то, что мы пересели из Вульвы в фургон (по имени Людвиг), а потом и в арендованный гастрольный автобус, мы сводили друг друга с ума. Мы взяли перерыв, и я начала работать над своим первым сольным альбомом Who Killed Amanda Palmer, тот что с моими мертвыми/(голыми) фотографиями, над которым я попросила поработать Нила. Отправиться на гастроли одной звучало одновременно освобождающе и одиноко, поэтому я наняла Зои Китинг, которая играла сложную музыку на виолончели, чтобы она открывала мои концерты и играла мои новые песни во время самого концерта. Потом я позвонила своему другу Стивену Митчеллу Райту, австралийскому театральному режиссеру, в работах которого используются элементы традиционного японского театра Буто, в котором артисты разрисовывают себя белой краской и радостно корчатся в болезненном экзистенциальном трансе.

– Не хочешь добавить немного театра в мое шоу? – спросила я его. – Бюджета на это почти нет. Но мы создадим что-нибудь изумительное с актерами, я оплачу их перелет и позабочусь о ночлеге и еде. Для зарплат нам нужно будет пустить шляпу. Ты также можешь помочь найти нам места для ночевки.

Сумасшедший в хорошем смысле этого слова Стивен согласился и выбрал трех не менее сумасшедших австралийских артистов, а еще взял с собой скрипача классической музыки Линдона в качестве бонуса. Стивен назвал всю эту компанию The Danger Ensemble[27], и они стали моей гастрольной семьей на следующий год.

Мы объездили Америку, Канаду, Европу и Австралию в разных дешевых автобусах и фургонах и зависели от краудсорсинга. Зои, мои осветители и звукооператоры получали постоянную зарплату, а Стивен и The Danger Ensemble полностью зависели от щедрости зрителей во время всего турне. Каждую ночь к концу выступления я представляла их публике и объявляла, что эти артисты участвуют в туре без фиксированной зарплаты и что они надеются на публику. Пять из них проходили по залу во время следующей песни с сапогами в руках, чтобы собрать пожертвования. В какие-то дни они зарабатывали не больше пары сотен долларов. В другие дни они получали больше тысячи. Все было сбалансировано. Меня это успокаивало, но я не была удивлена, что людям нравилось помогать.

У моих друзей, уличных циркачей, не возникало проблем с протягиванием шляпы, однако не всем было столь комфортно. Однажды со мной выступала группа: пятеро парней, одетых в костюмы, они играли кабаре-музыку в течение получаса перед моим выходом на сцену. По ходу тура у них появилось больше энтузиазма, и они выступали с пятью или шестью моими песнями, они учили по песне каждую ночь во время проверки звука перед концертом. Я предложила просить зрителей, чтобы они моментально награждали их дополнительные усилия, поэтому каждую ночь они стали ходить с протянутыми шляпами среди фанатов, которые давали им несколько сотен лишних долларов. Все было замечательно, но в группе был один музыкант, который уходил за кулисы и отказывался в этом участвовать. Однажды я спросила у него, почему он не присоединяется к остальным.

– Я просто… не могу, – сказал он. – Мне стыдно, Аманда. Мне кажется, что я буду… попрошайничать.

Но фанаты не возражали помогать. Наоборот, им казалось, что они участвую в процессе на совершенно новом уровне.

Мы также стали пользоваться краудсорсинговыми ужинами, это было испытанием для моей команды, так как мы привыкли к гастрольной диете, состоящей из пиццы на вынос, фалафеля и тайской лапши. Я не была уверена в том, что они будут в восторге променять стабильность на приключения. Ближе к началу тура в Дублине я поговорила с одним из своих осветителей, который с недоверием к этому отнесся.

– Ты уверена? Твои некоторые фанаты очень эксцентричны и разве тебяэто не пугает? Они могут положить в нашу еду все, что угодно.

– Но я доверяю этим людям, – ответила я. – Я доверяю им больше, чем, скажем, поварам из ресторанов, которые могут помочиться в мою еду, потому что они ненавидят свою работу. Эти люди любят меня. Зачем им делать что-то подобное?

– Я просто говорюбереги себя, Аманда. Ты слишком доверяешь людям.

Иногда нам устраивали настоящий пир: в Филадельфии и Сиэтле нам преподнесли ужин из пяти блюд, приготовленных шеф-поварами, которые два дня готовили еду и приехали к нам с горелками, соусами и десертами-фламбе. В Чикаго владелец ресторана, который встречался с моей фанаткой, предоставил нам двадцать пять видов роллов. Но была и оборотная сторона. В одном австрийском городе девушка принесла нам одну красную миску недоваренных макарон. В ту ночь наш ужин мы дополнили фалафелем.

* * *

Нил и я были в огромной аптеке, мы очень торопились, нам нужно было купить презервативы и тампоны. Я подошла к женщине, которая там работала, на вид ей было больше семидесяти, и спросила ее. Потом я гордо сказала Нилу, который стоял в другом отсеке, настолько громко, чтобы все остальные могли меня услышать:

– Дорогой, я нашла презервативы и тампоны. Они здесь, в пятом отсеке.

Нил завернул в отсек, где стояла я, посмотрел на меня и начал смеяться.

– Дорогая, – сказал он. – Ты все-таки человек. Ты покраснела. Тебя можно смутить.

Я чувствовала, как мои щеки горят. Он был прав. Я пыталась доказать, насколько была бесстрашной, но, на самом деле, мне было стыдно.

Он любит рассказывать людям эту историю, так как он понял, что я не такая бесстыдная, какой он меня представлял: он увидел, как Аманда покраснела, когда она попросила тампоны.

* * *

У меня был менеджер, который не мог понять, почему меня расстроило то, что его ассистент забронировал мне отель без Wi-Fi в течение моего трехдневного пресс-тура в Лондоне.

– Мне нужен новый отель с интернетом, – пыталась я объяснить по телефону. – Мне нужен интернет, чтобы жить.

– Во время твоего трехдневного пресс-тура ты по десять часов в день будешь давать интервью. Зачем тебе Интернет?

Другой менеджер не мог понять, почему я хотела, чтобы она читала мой Twitter, чтобы быть в курсе всех событий. Чтобы видеть, что чувствовали, говорили, на что жаловались и как воспринимали мои концерты фанаты.

Для этих людей это был смелый шаг, чтобы поверить, что истинная, нематериальная «связь с людьми» так важна.

Но так и есть. Она бесценна.

Эти менеджеры неохотно верили в то, что если просто доверять, слушать, разговаривать с фанатами, деньги и прибыль придут сами, когда придет время.

Менеджеры без конца говорили мне перестать общаться в Twitter и вернуться к работе.

У меня не сложились отношения со многими менеджерами.

Они не понимали. Что это и была моя работа.

* * *

Пока мы продолжали принимать ужины от фанатов и протягивать шляпу, я оставалась у своих фанатов, и когда я ушла из группы и взяла с собой веселую разнородную компанию австралийских артистов, все стало еще сложнее: теперь нас было семеро. Взамен мы предлагали, как обычно, билеты, товары и благодарность, и во главе со Стивеном мы выбирали из сотен предложений остаться у них на ночь. У моей постоянной команды – осветитель, звукооператор, менеджер и продавец сувениров – была фиксированная зарплата, я также оплачивала их отели. Но никто не жаловался на эти двойные стандарты. Моя команда работала не для тренировки веры в человечество. Они работали, чтобы ездить со мной на гастроли, проводить выходные в отелях, получать деньги и работать. Я могла себе позволить нанимать их. Остальные артисты и я испытывали удачу на диванах вселенной.

Одним летом в Мельбурне мы проводили серию концертов в заведении под названием The Famous Spiegeltent, мы

спали в одной комнате на матрасах, которые мы одолжили у разных людей. Это походило на пижамную вечеринку длиною в неделю или на зимовку медведей-артистов в теплой пещере, которые спали подле друг друга без видимых границ. В основном мы оставались в таких местах, в каких жили сами: больших домах с кучей студентов, огромных лофтах, в которых жили музыканты и художники. Но иногда мы оставались во «взрослых» домах работающих людей, которые с радостью оставляли нам пароль от Wi-Fi, инструкцию по использованию кофе-машины и ключи, так как рано утром им нужно было уходить на работу. Это было доказательством щедрости моих фанатов, иногда они не могли прийти на выступление, но все же хотели, чтобы мы остались у них.

Каучсерфинг – это нечто большее, чем просто экономия на отелях. Это обмен между гостем и хозяином, который предлагает взглянуть на свой дом, который предлагает поддержку и уют своего личного пространства. Он также напоминает о том, что мы существуем благодаря сильным узам доверия, как это бывает во время краудсерфинга во время выступлений, когда меня несут постоянно меняющиеся руки. Для меня свято взглянуть на сломанный душ в ванной, почувствовать запах настоящей кухни, накрыться настоящим одеялом и слышать потрескивание старого радиатора.

Иногда мы пили с хозяином дома вино и рассказывали друг другу истории, но обычно мы были настолько уставшими после концерта, что падали на кровать сразу после того, как нам показывали наше спальное место. Утро, как правило, проходило более социально, хотя у нас было определенное время, чтобы отправиться в следующий город. Выходные были настоящим весельем, мы могли спокойно общаться, играть с кошками и узнавать, кем на самом деле были хозяева дома.

Оставаться у себя дома может быть губительно и удушающе, особенно для творческой деятельности. Окружение может задушить тебя своим прошлым или твоей историей. Отель может стать блаженным чистым листом. Там нет никакого багажа, только пустое пространство, на которое можно спроецировать все, что угодно. Но чужой дом может вдохновить, как ничто другое. Ты можешь погрузиться в багаж чьего-то прошлого и рассматривать чью-то стопку книг, брошенных в углу комнаты.

Однако иногда это не просто розовый мир с единорогами и радугой. К диванам прилагаются и люди. Некоторые из них не очень опытны и не могут понять, когда артистам нужно перестать общаться. В таких неловких ситуациях ты устало улыбаешься, тянешься к своей зубной щетке и надеешься, что намек будет понят. Я обниму тебя. Я буду любить тебя. Я буду искренне восхищаться коллекцией коров на кухне. Но когда приходит время, пожалуйста, дай мне поспать.

Когда ты переступаешь порог дома, чувствуется неотъемлемое безоговорочное доверие. Каждый потенциально доверяет каждому, что тот ничего не украдет. Мы повсюду оставляем телефоны, бумажники, ноутбуки, ежедневники и инструменты во время наших ночлежек. Насколько мне известно, у меня никогда ничего не пропадало.

Меня часто спрашивают:

– Как ты можешь так доверять людям?

Просто это единственный способ.

Когда ты получаешь помощь, будь то еда, диван, деньги, любовь, тебе необходимо доверять предложенной тебе помощи. Ты не можешь принимать ее наполовину, переступать порог и быть настороже.

Когда ты открыто и полностью доверяешь людям, они не только заботятся о тебе, они становятся твоими союзниками, твоей семьей.

Иногда люди оказываются ненадежными.

Когда такое случается, то правильный ответ не этот:

– Черт! Я знала, что не могу никому доверять!

Правильный ответ это:

– Некоторые люди могут обмануть.

Нужно просто идти вперед.

* * *

Сразу после моего тура с The Danger Ensemble, я отправилась на гастроли по югу Америки с дуэтом Vermillion Lies. Нас было пятеро: я, продавщица сувениров, звукооператор и дуэт двух сестер. Мы оставались у фанатов, когда они добровольно вызывались помочь или останавливались в дешевых мотелях, когда не вызывались.

Утром перед выступлением в Майами, мы направлялись по неблагоприятному району к дому, в котором должны были остановиться с желанием выгрузить вещи, поздороваться с хозяином и вздремнуть после долгой дороги из Техаса. По дороге по указанному адресу, мы обменялись встревоженными взглядами, проезжая опустошенные, заколоченные досками дома, разбитые машины и тонкие намеки на то, что там можно было легко найти метамфетамин. По приезду нас встретила восемнадцатилетняя Джеки и проводила в маленький, но теплый и уютный дом.

Семья Джеки – иммигранты без документов из Гондураса, ее мать едва могла говорить на английском, и они устроили настоящий ажиотаж вокруг нашего приезда. Перед тем как показать нам наши спальные места, Джеки, которая была без ума от того, что мы остановились у нее, принесла белые халаты, которые она с друзьями раскрасила и собиралась надеть на выступление. В доме было всего три кровати, а я уже встретила ее маму и брата.

– Я в тупике, – сказала я.

– Все хорошо! В нашей семье гости всегда спят на кроватях. А мы спим на улице и на диванах… Мы продумывали это в течение нескольких недель. Ты бы видела наши приключения, когда мы покупали еду для вегетарианцев, для тебя! – она выглядела такой счастливой. – Завтра за завтраком мы покажем тебе, как делать тортильи!

Той ночью я лежала на маленькой уютной кровати Джеки с лиловым лоскутным одеялом и смотрела на ее освещенный луной столик, на котором стояли маленькие баночки для духов и книги, и на ожерелья, которые она развесила на зеркале.

– Это несправедливо, – подумала я. – У этих людей так мало есть. А ко мне семья, которая живет в нищете, относится как к королеве.

Я чувствовала не вину, это было бы оскорблением по отношению их щедрости. Это была чрезвычайная благодарность, и я не знала, что с ней делать. Я подумала о том, как чувствовала себя в качестве Невесты, когда люди кидали мне десяти– или двадцатидолларовые купюры. Или когда бездомный давал мне доллар, а все, что я отдавала взамен, это мою благодарность, мой глупый цветок. Иногда мне казалось, что этого недостаточно.

Мы проснулись на следующее утро, и мастер-класс по тортильям уже ждал нас. Они, как могли, пытались научить нас, мама Джеки говорила на испанском и жестикулировала. Мои тортильи вышли плохо и тут же развалились. А у Джеки и ее мамы они выходили идеальными. Даже после многих попыток мои тортильи не улучшились. Все смеялись. Завтрак был очень вкусным.

Мы еще немного посидели на кухне, и Джеки рассказала мне о нелегкой судьбе отца, который застрял в Гондурасе, и как все нервничали, что он не сможет вернуться во Флориду из-за иммиграционных проблем. Мама Джеки позвала нас из другой комнаты.

– Ой! Моя мама хочет подарить тебе подарок, – сказала Джеки. – Она так взволнована.

Мама Джеки отвела меня в сторонку и положила маленькую Библию размером с колоду карт в мою руку. Потом она сказала:

– Для тебя. Спасибо, что остановилась у нас. Твоя музыка помогает Джеки. Ты делаешь ее такой счастливой, ты помогаешь ей. Спасибо, спасибо.

У меня все сжалось внутри.

– Справедливо ли это?

– Справедливо, – осознала я.

– Это справедливо.

– Музыка – это цветок.

* * *

Вещи, которые ты получаешь, когда останавливаешься у кого-то, и не получаешь в отеле:

Грохочущий звук кружек и столового серебра по утрам. Ванные комнаты с дешевыми, но такими любимыми разнобойными полотенцами. Остатки торта со дня рождения. Темные коридоры, в которых летает запах выпечки. Люди хранят странные вещи в шкафчике с лекарствами. Коты, которых можно погладить, сначала они недружелюбны, а к четырем утра они решают, что ты им нравишься, когда ты уже спишь. Тарелки с Элвисом на стенах. Постоянное ощущение, будто ты пришел на пижамную вечеринку. Сомнительные электроодеяла. Возможность примерить шляпы. Утренний кофе в бокале для вина из-за отсутствия достаточного количества кружек. Дети всех возрастов и темпераментов, которые рисуют картинки для тебя. Возможность самому сделать себе тост. Виниловые проигрыватели. Мокрая трава на заднем дворе, где гуляют петухи при восходе солнца. Расстроенное пианино и другие странные инструменты, которые можно подержать в руках. Свечи на камине. Прекрасная возможность увидеть незнакомцев в пижаме. Странные чаи со всех уголков земли. Автоматы для игры в пинбол. Пауки в качестве домашнего животного. Неработающие замки. Светящиеся в темноте вещицы на потолке.

Ночные и утренние истории о любви, смерти, трудностях и несчастьях.

Жизненные коллизии. Творческий блендер.

Все соединялось воедино.

* * *

После того, как Нил поделился столькими деталями из жизни во время нашей второй встречи, я предположила, что он тоже, как и я, хронически делил себя с людьми. В реальности оказалось наоборот. Большую часть времени он стоял настороже своих истинных чувств, у него было много друзей, но он не рассказывал многим о своем прошлом и не делился личными историями. Это меня удивило.

– Ты меня одурачил, – сказала я. – Почему ты так много рассказал о себе, когда мы впервые встретились?

– Потому что ты спросила, – сказал он.

– Спросила… о чем?

– Спросила, как я поживал. О моей жизни. Никто никогда меня об этом не спрашивал, – ответил он.

– Это совершенно нелепо, – сказала я. – Ты всю свою жизнь окружен людьми, которые любят и поклоняются тебе. У тебя есть друзья. У тебя был миллион девушек. Я уверена, что тебя без конца об этом спрашивали. До такой степени, что это раздражало.

– Нет, – сказал Нил.

– Никто никогда не наливал тебе виски и не спрашивал: «Ну и как, Нил, ты, черт возьми, по-настоящему поживаешь?» Никто не спрашивал, что у тебя на самом деле происходило? Это совершенно невозможно. Я уверена, что они спрашивала, а ты просто не слышал.

– Возможно, – ответил Нил.

– Может, ты просто не был готов к таким вопросам, – сказала я.

– А возможно, – сказал он, – я просто нашел человека, которому смог ответить.

* * *

В музыкальном мире я решила оставаться независимой. Я поработала со звукозаписывающей компанией. Я решила посмотреть, что случится, если я выпущу альбом онлайн, а фанаты будут платить сколько сами захотят, и буду отправлять диски прямиком к ним. Я записала две экспериментальные пластинки: Amanda Palmer Goes Down Under, смесь записей с живых выступлений в Австралии и Новой Зеландии (включая песню о том, как я ненавижу Веджемайт[28]) и Amanda Palmer Performs the Popular Hits of

Radiohead on Her Magical Ukulele (включая песню Creep и еще четыре песни, которые я добавила в свой репертуар). Я наняла агента по рекламе, чтобы в газетах не забывали о моем существовании, а в остальном я оставалась в тени и обратилась напрямую к фанатам с помощью списка рассылок, блога и Twitter, чтобы распространять новости о каждом релизе. Как и в последующем я сделаю это на Kickstarter, я выпустила две эти пластинки вместе с набором дополнительных товаров: пятнадцать долларов за диск, двадцать пять за диск и именную фотографию с австралийского тура, тридцать пять за виниловую пластинку, футболку и значок, сто долларов за диск, наволочку, галстук с трафаретной печатью, постер, кружку для пива, неопреновый подстаканник, футболку, три наклейки и два значка. (Я это не придумала. Это были настоящие комплекты.)

Тогда я впервые попробовала продавать вечеринки на дому. Когда я выпустила Amanda Palmer Goes Down Under, за три тысячи долларов можно было купить все товары плюс выступление в вашем доме, я продала полдюжины таких наборов и получала немыслимое удовольствие, когда доставляла их во время следующего австралийского тура. Я получала предварительные заказы, чтобы подготовить товары и не делать слишком много или слишком мало, чтобы не оказаться с кучей лишних неопреновых подстаканников (но из-за резкого падения цен, к сожалению, я все еще являюсь счастливым обладателем около пятисот таких именных подстаканников – таковы радости моего малого предприятия).

Я справилась с колоссальной задачей по производству и доставке всех этих товаров с помощью трех-четырех человек из моей офисной команды, некоторые работали полный рабочий день, другие – на полставки, они работали в разных уголках мира, по Интернету, на их собственных кухнях.

Нил и я также отправились в короткое турне и записали песни и истории, которые мы выпустили как An Evening with Neil Gaiman & Amanda Palmer. Я была так горда: Нил спел на сцене впервые в жизни после того, как в него кинули пивную банку (ему понадобилось наложить швы) во время своего короткого выступления в качестве панк-певца в 70-х.

Вместо того чтобы продавать эти диски на одном из наших сайтов, мы решили использовать Kickstarter, который инди-артисты только начинали осваивать, чтобы получить финансирование и отправлять диски. Я постоянно общалась онлайн и слушала отзывы фанатов. Если они хотели качественные постеры из литографской печати, я их делала. Если они хотели виниловые пластинки весом сто восемьдесят грамм, я делала им такие пластинки. Если они хотели наволочки с рисунком от руки или футболки серого цвета размера XXXL, я делала им их. Единственное, где я не была открыта для предложений, – это была музыка. Это моя работа, не их, но я попыталась посвятить их в каждый аспект моего нового мира независимого артиста. С тех пор они официально присоединились ко мне.

* * *

Примерно в это же время я с Джейсоном Уэбли в Нью-Йорке выступала целую неделю с концертами в маленьком театре в Вест-Виллидже. Мы выступали как сиамские близняшки Evelyn Evelyn в специально сшитом для нас платье для двух людей со значительной разницей в росте нашей швеей и другом Камбриель. Я была правой Эвелин, Джейсон был левой Эвелин, и каждый из нас использовал одну руку, чтобы играть на одной стороне инструмента – гитаре, пианино и аккордеоне. У нас были одинаковые парики, Джейсон брил бороду и красил губы помадой, и результат был в абсурдной степени неубедительным. Наш друг Скип играл роль нашего подлого зловещего менеджера, а наш настоящий менеджер Эрик выполнял две обязанности, играя роль тихого, угнетенного и беспокойного работника сцены. Близнецы были противодействующими артистами. Шоу были сумбурные и идеальные.

Как обычно я остановилась у Джоша и Алины в Бруклине. В один день я поняла, что шоу и автограф-сессия закончатся не раньше 23.30, а в 10.00 у меня была встреча неподалеку. Было бессмысленно тратить час на дорогу до Бруклина только чтобы поспать, встать и поехать обратно, но тратиться на отель было тоже нелепо. Без всяких раздумий я написала в Twitter:

«У кого-нибудь есть свободный диван/кровать в/около Вест-Виллиджа? Нужно у кого-нибудь остановиться на ночь. Без лишних забот, просто впустить и выпустить. Обменяю на билеты на шоу @EvelynEvelyn».

Вот так я и оказалась шестью часами спустя на пороге дома Феликса и Мишель. В тот момент, когда я дотронулась до звонка, я начала переживать, что слишком далеко зашла с краудсорсингом. Я останавливалась у незнакомых людей только с Брайаном или с австралийской командой, или с Джейсоном. Что если эти люди зарубят меня топором?

– Убийцы не подписаны на мой Twitter, – успокаивала я себя.

– Но подумай, что обычно говорят соседи о некоторых убийцах, – возражала я, – когда дают интервью местным телеканалам: «Они выглядели нормальными людьми».

– В письме они написали, что их зовут Феликс и Мишель. Как может пара с такими приятными именами, как Феликс и Мишель, оказаться убийцами?

– Бонни и Клайд, – возражала я. – Бонни и Клайд. Кроме того…

Дверь открылась, это была Мишель.

– Привет, Аманда! – она распахнула дверь и повела меня на кухню. – Господи, ты, наверное, устала. Сколько выступлений у тебя было подряд? Пять? Извини, но мы не можем взять билеты, нам нужно сходить на дурацкое мероприятие в музее. Давай я покажу тебе гостевую… Я только что поменяла постельное белье для тебя и… подожди, прежде всего. вино. Белое или красное? Или виски? Феликс привез бутылочку из Шотландии…

Она завела меня в гостевую, на кровати лежали чистые полотенца.

Я стояла в изумлении, как же я могла поставить под сомнение вселенную?

* * *

В 2011 году я была в турне по Новой Зеландии, за час до посадки на маленький самолет до Крайстчерч случилось землетрясение. Мой рейс отменили. Все рейсы отменили. Мое выступление, которое было запланировано этой ночью в центре города Крайстчерч тоже было отменено. Потому что места проведения концерта больше не было.

Весь следующий день – и несколько дней после – я безостановочно переписывалась в Twitter со своими фанатами из этого города. Все были живы, но многие были очень напуганы, и каждый из них знал кого-то, кто знал кого-то, кто погиб, так как это небольшой городок. Некоторые поехали туда только из-за концерта, а теперь не могли оттуда уехать, и им негде было ночевать. Все делились своими историями, а я делилась этими историями со всем миром. Наша сеть становилась крепче.

Одна из жительниц Новой Зеландии Диана пережила немыслимую потерю. Вся ее семья – мама, папа и два брата, – погибла во время землетрясения. Я связалась с ней онлайн и попросила ее адрес и телефон. Она была у двоюродных сестер в Австралии, во всей этой суматохе мне удалось сказать ей, чтобы она оставалась на связи, чтобы она звонила мне, если ей это будет нужно, чтобы она использовала меня и все сообщество.

Несколько дней спустя у меня было выступление в Мельбурне, и более тысячи фанатов украсили и написали свои пожелания для Дианы на огромном постере, который я повесила в коридоре. Я отправила его ей. Несколько дней спустя она позвонила мне, и мы около часа разговаривали, пока я ходила по заднему двору дома своих друзей в Мельбурне.

Что я могла сказать? Она потеряла все. Свою семью. Свой дом. Всю свою жизнь. Ее двоюродные сестры из Австралии заботились о ней, но ей было тяжело переварить все произошедшее, я задавала ей осторожные вопросы, утешала ее, пыталась отвлечь ее и развеселить. Я убеждала ее, что ее любят, что ее окружает наша семья, которая не даст ей упасть или почувствовать одиночество. Она была странной, подавленной, далекой, запутанной, это было неудивительно.

Один день спустя мне позвонил дружелюбный журналист из Окленда. Он тоже был моим фанатом и занялся расследованием, так как хотел написать статью об этом феномене: о девушке, о фанатах, обо мне и сети. Он поговорил с Красным Крестом в Крайстчерч в надежде узнать детали об этой девушке, которая потеряла родителей и братьев.

Такой девушки не существовало.

* * *

Все те, кто в Мельбурне помог создать этот проект творческой терапии, почувствовали что-то настоящее. Их обманули. Меня обманули. Я не сказала им, что трагедия была выдуманной. (Сейчас они об этом узнают, и мне интересно, прочитает ли эта девушка мою книгу. Я надеюсь, с ней все хорошо.)

Самое печальное во всей этой истории то, что в любом случае, будь это правдой или вымыслом, история была трагедией. Любой человек, который был настолько несчастен и неуравновешен, чтобы вытворить подобное, явно нуждался в любви.

Весьма странно, но ее вранье сблизило нас. Она была порванной нитью в сети.

«Похоже на искусство, – подумала я, – как и в литературных произведениях».

История была придуманной, а влияние на тебя – настоящим.


Хватит ныть. Начни просить

КОПИЯ СЕРДЦА ФОРЕЛИ

Они кружили.

Они кружили

С момента их рождения.

Поражает,

Как они кружат

В пятнадцати метрах от пруда.

Очень часто,

Очень часто

Я не хочу, чтобы мне говорили…

Это проблема,

Это проблема.

Это проблема, я знаю,

И я не буду хранить, что я не могу поймать,

В своих руках без сети.

Трудно ходить по траве,

Осознавая последствия.

Они дергались,

Они дергались

В ведре у пристани.

Я знаю, что кислород может

Им помочь и убить,

Но я не буду говорить.

Скормите им детали,

Скормите им почту,

Они в конце концов вырастут.

Но это не работает,

Это не работает,

Насколько я знаю.

Убивать не так трудно,

Делать больно труднее всего.

И когда ко мне подходит волшебник,

Я прошу сердце поменьше,

И я получаю.

Я думала, что получаю.

Теперь я все испорчу.

Чувствуя себя беспомощной,

Веду себя эгоистично,

Веду себя по-человечески и все такое.

И они прыгают,

И они прыгают,

Но они не могут выпрыгнуть.

Продолжай плавать,

Продолжай игнорировать,

Будь послушной маленькой форелью.

И палач останавливается и заводит часы,

И держит их жизни под давлением,

Он замахивается топором,

И большая рука наносит компромисс,

Погоди, мы обменяем вас,

Погоди.

Пожалуйста, еще один день,

И потом мы,

Без жалоб…

Без жалоб…

Без жалоб…

Остановись,

Пойдем…

И их режут.

И их режут.

И я думаю, что знаю.

И их потрошат,

И их потрошат,

И я думаю, что знаю.

И они бьются,

И они бьются,

И я не хочу знать.

И они бьются,

Смотри, оно еще бьется!

Боже, я не хочу знать.

Убивать не так трудно,

Делать больно труднее всего.

И когда ко мне подходит волшебник,

Я прошу сердце поменьше,

А если он отказывает,

Я задерживаю дыхание, пока не упаду на землю.

В конце концов я знаю, что обречена,

Что не получу то, что прошу.

Сейчас мое сердце того размера —

Вполовину шестигранной высечки

Из красного как рубин стекла.

Можно я нокаутирую тебя обещанием

Любить тебя и смешить?

Сейчас мое сердце того размера —

Вполовину шестигранной высечки

Из красного как рубин стекла.

Можно я нокаутирую тебя с обещанием

Любить тебя и смешить?

– Theatre Is Evil, 2012

* * *

На протяжении большей части истории человечества музыканты и артисты были частью деревни, свободно навещая друг друга. Они были целителями, слушателями, они открывали себя обществу, они не были недосягаемыми звездами на экранах. Я выросла с мыслью, что расстояние до «настоящей» звезды пленяло. Но на самом деле чувствовать любовь на расстоянии очень одиноко. Может, даже хуже, чем отсутствие любви вовсе, потому что это противоестественно.

В этом отношении Интернет немного встряхнул вещи и привел нас к точке отсчета: мы снова сидим около костра, хотя иногда и держим в руках смартфоны. Отношения с людьми в Twitter и в блоге настоящие, искренние и любящие. Я могу безопасно затрагивать сердца и умы людей, позволяю им делать это со мной, и, что самое главное, позволяю им делать это между собой.

* * *

Этим утром, пока я собиралась сесть и писать эту книгу, я заглянула в Twitter и:

– Поделилась новостью о том, как девять человек были убиты девятнадцатилетним студентом из Санта-Барбары.

– Я выложила живое выступление моей подруги Мали и спросила у фанатов на западном побережье, может ли кто-нибудь приютить ее на время ее тура.

– Я отправила ссылку на свой старый пост фанату, который интересовался спорными словами песен, которые я писала ранее.

– Я сказала Нилу, который поехал в Европу на день рождения свой мамы, что люблю его.

– Я предложила сходить всем, кто находился в Нью-Йорке, посмотреть на стендап моего друга Эндрю О'Нила в Бруклине.

– Я посмотрела и поделилась красивой картиной с элементами каллиграфии, написанной ребенком из Бразилии, которая была основана на словах песен The Dresden Dolls.

– Я сделала репост ссылки на статью, которую Нил написал о своей поездке в лагерь беженцев в Иордании на прошлой неделе.

– Я поделилась ссылкой на видео школьного проекта девочек из Таиланда, которое они сделали о моем проекте на Kickstarter.

– Я попросила помощи в работе над книгой, когда пыталась придумать альтернативу двустороннему мегафону (многие посоветовали два стакана и провод, это идеально подходило). В конце концов я вырезала этот момент из книги, но все же. Я упомянула его здесь. Ура!

– Я написала, что мой бывший продюсер Джон Конглтон присоединился к Twitter. Он ответил мне и прислал фото женской груди.

– Я попросила всех пожелать мне удачи, так как я начала свой десятичасовой рабочий день по написанию книги. Российский автор Ксения, которую я знаю из Twitter, предложила мне воодушевляющего виртуального борща. Это обычная шутка.

– Я сказала двум людям, что люблю их, и заключила их в виртуальные объятия (((((()))))). Просто потому, что они попросили.

Это все случилось за пятнадцать минут, столько времени понадобилось мне, чтобы заказать и выпить чашку утреннего эспрессо, и съесть круассан в кафе на углу. Это не моя работа. Это моя жизнь. Это я.

У меня более миллиона последователей в Twitter. Пока я ела свой круассан, я общалась в режиме реального времени, несколько сотен человек оставили комментарии под теми постами, которыми я поделилась. Я прочитала все их сообщения и обсудила несколько тем: личную, эмоциональную и политическую – с несколькими друзьями и незнакомцами. Я написала около двадцати сообщений. Я пришла обратно домой. За то время, пока я шла, я получила еще несколько сотен новых комментариев. Я прочитала их перед тем, как сесть за книгу, я была рада увидеть сообщения с благодарностью от людей, чьими работами и фотографиями я поделилась, несколько сообщений из ста сорока

символов, в которых мне желали удачи в написании книги, и другие разговоры на темы, которые я затронула во время моего пятнадцатиминутного присутствия в Twitter.

Так проходит мое обычное утро.

* * *

Я задала читателям моего блога вопрос:

«О чем вы желаете попросить?»

Мне пришли тысячи ответов, и подавляющее большинство были различными вариациями одного ответа:

«Я бы хотел попросить о помощи».

Одна девушка написала:

«Я родилась слепой в деревенской семье, которая не знала, как справляться с моей беспомощностью, но они не собирались ставить на мне крест. Меня воспитывали с лучшими намерениями, но в конечном счете я росла как смесь между дорогой сердцу фарфоровой куклой и одичавшей собакой, выпущенной на свободу. Мне двадцать четыре, и я всю свою уже сознательную жизнь потратила на то, чтобы научить себя простым ежедневным навыкам (использовать микроволновку, мыть туалет)… я бы хотела попросить независимость».

Она хочет попросить людей помочь, не помогая ей.

Это одно и то же, правда?

Я обменивалась мнениями со своей старшей сестрой Элисон в один вечер за бокалом вина примерно в то же время, когда у меня случился нервный приступ по поводу женитьбы и денег. Она ученый, я никогда не могла понять, чем она занимается. Что-то связанное с генетикой и генетическим секвенированием, поиском лекарства от тяжелых форм рака и другими такими же простыми вещами. Она проводит эксперименты на рыбах, а я обычно теряю нить рассуждения после нескольких секунд ее объяснений смысла ее работы. Я постоянно переживаю за рыбок.

Она и ее новоиспеченный муж, как и я с Нилом, держали свои финансы более или менее раздельно с тех пор, как начали жить вместе. Но как и у нас с Нилом некоторые вещи стали общими: она съехала со своей квартиры и переехала к нему. У нее была должность в университете, он был фрилансером в сфере технологий, их жизнь была хороша – но вскоре ее контракт с университетом должен был закончиться. Она не была уверена, что получит постоянную работу, и ее муж предложил помочь ей, чтобы она могла спокойно искать новую работу, пойти учиться или провести несколько месяцев на природе в поисках себя. Она не могла допустить даже мысли об этом, такого позора. За двадцать лет она не брала отпуск больше нескольких дней.

– Все мои друзья считают, что я сумасшедшая, – сказала она.

– Все мои друзья считают, что я сумасшедшая! – сказала я. – Что, черт возьми, с нами случилось? Почему мы так странно себя ведем?

– Я не знаю, – ответила она. – Наша самодостаточная мать, которая зарабатывала себе на хлеб сама? Наше воспитание? Наследие пуритан, которые жгли ведьм? Общество в целом?

– Я виню общество, – сказала я.

– Ну, мы не одиноки, – согласилась со мною Элисон. – У меня есть несколько друзей с такой же проблемой. Они прилично зарабатывают, но все же меньше своих мужей, они не выносят чувства неполноценности. Я не думаю, что мы сумасшедшие.

Я думала о всех моих мужчинах, которые впустили меня в свои сердца и умы. Многие из них могли попросить о чем угодно, но когда дело касалось эмоциональных потребностей, то это был хаос. Они могли попросить повышение, но они не могли попросить обнять их.

Я подумала об Энтони. Он был профессиональным психиатром, он слушал людей, расспрашивал об их глубочайших страхах и проблемах неделями напролет, но даже он прекращал разговор, когда дело становилось совсем серьезным. Он любит держать все под контролем, получать ответы, он любит помогать людям. Но ему очень трудно позволить людям помочь ему. Иногда, когда он впадает в депрессию, он уходит в себя и не любит разговаривать. Когда такое происходит, я чувствую, что настало мое время задавать ему вопросы, помогать ему, говорить о проблемах. Но он закрывается и не любит разговаривать с кем-либо о своих проблемах. Он называет это «уйти в коробку».

Когда мы о чем-то просим, то это помощь в той или иной форме: деньги, разрешение, одобрение, повышение.

Брене Браун в своем исследовании выяснила, что женщинам стыдно, если они «недостаточно хороши»: дома, на работе, в постели. Недостаточно красивы, недостаточно умны, недостаточно стройны, недостаточно хороши. Мужчин чувство стыда преследует из-за страха быть «признанным слабым» или другими словами: они боятся, если их назовут слабаком.

Оба пола заточены в одну коробку, но по разным причинам.

Если я попрошу о помощи, я недостаточно хороша.

Если я попрошу о помощи, значит я слабый.

Неудивительно, что большинство из нас не просят ни о чем.

Это слишком болезненно.

* * *

Иногда мне казалось, что Нил прилетел с другой планеты, где люди перед тем, как попросить или поделиться своими чувствами, просили прощения. Он уверял меня, что он просто был британцем. И что мы, американцы, с нашей нуждой в постоянных объятиях и доступу к людям, которых мы только что встретили, с глубокими детскими травмами, кажемся инопланетянами для них.

Когда он начал доверять мне, он рассказал, что долгое время в глубине душе верил, что люди на самом деле не влюбляются. Что они просто притворяются.

– Но это невозможно. Ты же профессиональный писатель, – сказала я, – и ты видел тысячи фильмов и читал тысячи книг и мемуаров, и знаешь настоящих людей, которые любят друг друга. Что насчет Джона и Джудит? Питера и Клэр? Ты думал, что они врут? И ты сам написал целые книги, истории, сцены, где люди по уши влюблены друг в друга. То есть… я просто не верю тебе. Как ты мог писать о любви, если думал, что ее не существует?

– В этом ведь все дело, дорогая, – сказал он. – Писатели все выдумывают.

* * *

Пока я работала над первым черновиком этой книги (который я делала за тысячами чашек кофе в различных кафе Мельбурна), я встретилась за чашечкой кофе с Самантой Бакингем, австралийской инди-гитаристкой и автором песен, я узнала о процессе и взаимоотношениях с ее фанатами.

Саманта, как и большинство инди-музыкантов, едва сводят концы с концами. У нее нет контракта со звукозаписывающей компанией, она занимается краудфандингом, выпускает альбом прямо в Интернет, она отыгрывает на вечеринках в домах своих фанатов. Мы обсуждали плюсы и минусы сайта Patreon.com, новый сервис, которым она пользовалась, он позволял фанатам автоматически переводить деньги на счет музыканта каждый раз, когда он выпускает новую песню. Это напоминало клуб «книга месяца» для артистов, которые выкладывают свои работы, чтобы быть уверенными в точных доходах, а не надеяться на финансирование на Kickstarter каждый раз, когда он хочет что-то выпустить. (На момент написания этой книги у нее было сорок четыре покровителя, включая девятнадцать человек, которые платили по доллару, и одного, который платил по пятьдесят долларов, итого, она получает примерно двести долларов за каждую выпущенную песню. Покровители сами могут выбирать сумму за каждую песню, они также могут установить лимит месячной оплаты, чтобы она вдруг не выложила тысячу песен за раз и не убежала в Мексику. Хотя побег в Мексику, когда ты живешь в Австралии, кажется странным, поэтому, думаю, скорее всего она бы убежала в Папуа – Новую Гвинею.)

Саманта собиралась отправиться в путешествие со своим парнем и волновалась о том, что могут подумать ее покровители, если она выложит песни, пока будет «на каникулах». Она переживала, что если они увидят фотографии, где она попивает майтай, то она предстанет не в лучшем свете.

– Какая разница, где ты и что ты пьешь: кофе, майтай или бутылку воды? – спросила я. – Разве они не платят за твои песни, чтобы ты могла… жить? Разве жизнь не включает в себя странствия и поиск новых эмоций и майтай, а не просто написание песен в четырех стенах?

Я рассказала Саманте о другой своей подруге Ким Бокбиндер, которая сама создала сайт, на котором фанаты платят ей ежемесячно от пяти до тысячи долларов. У нее также есть список желаний онлайн, в котором можно найти музыкальное оборудование и костюмы, за которые фанаты всегда могут внести деньги. За несколько дней до этого Ким рассказала мне, что она не против того, чтобы брать деньги за время, которое она называет «пялиться-в-стену», так как она считает, что это необходимо для написания новых песен. Ее фанаты не жалуются – они доверяют ей.

Это новые формы покровительства, это не всегда работает как часы – артисты и покровители устанавливают правила на ходу. Неважно, использует ли артист краудфандинг («Дайте мне денег, чтобы я могла сделать что-то!»), абонентское обслуживание («Плати мне каждый месяц, чтобы я могла что-то делать!») или оплату за каждую песню («Плати мне каждый раз, когда я что-то выпускаю!») фундамент всех этих взаимоотношений сводится к одной, простой вещи: доверию.

Если ты, артист, просишь своих фанатов поддержать тебя, то неважно, какой выбор ты делаешь, если ты выполняешь условия сделки. Ты можешь тратить деньги на медиаторы, майтаи, детское питание, бензин или кофе, чтобы способствовать своим ночным сессиям по написанию песен. Пока другая сторона предоставляет искусство и твои покровители довольны, деньги, которые нужны тебе для жизни – а трудно описать, что входит в это твое «для жизни», – почти не отличаются от денег, которые тебе нужны для искусства.

Как я, Саманта и тысячи других онлайн-артистов, Ким находится в ежедневном общении с фанатами. Ее отношения с двумя сотнями подписчиков существуют благодаря тому, что она делится своим творческим процессом, а также своими проблемами и неудачами. Они доверяют ее решениям. Когда она выкладывает фотографию в винтажном платье, которое она только что купила, никто не ругает ее, что она потратила деньги не на музыку. Деньги ее фанатов не являются «денежным пособием», за тратой которого они пристально следят. Это подарок в форме денег в обмен на ее подарок в форме музыки.

Относительные значения беспорядочны, но если к этому беспорядку привыкнуть, то все нормально. Если Бэку нужно увлажнять свои кутикулы трюфельным маслом, чтобы играть на гитаре, то меня совершенно не волнует, что те деньги, которые я ему дала, не пошли на два проигрывателя или микрофон. До того момента, как я получаю искусство, альбом и Бэк не умирают в процессе.

Но это не значит, что наблюдатели прекратят критиковать артистов и их методы в ближайшее время. Вспомнить хотя бы, что Генри Дэвид Торо был назван позером.

Торо досконально описал, как он решил изолировать себя от общества, чтобы жить своими силами в маленькой хижине, которую он сам построил на берегу пруда. Но он опустил в своей книге маленькую деталь, тот факт, что землю, на которой он построил хижину, он одолжил у своего богатого соседа, и что этот сосед Ральф Уолдо Эмерсон постоянно приглашал его на ужин, и что каждое воскресенье мама и сестра Торо приносили ему корзинку свежей выпечки, в том числе пончики'.

Сама идея того, что Торо вдумчиво смотрел на просторы необыкновенного Уолденского пруда, а синешейка [29]

садилась на его изношенный башмак в то время, как он ел пончики, которые приносила ему его мать, не совпадает с той картиной, которую представляли себе многие люди, образ полагающегося на свои силы, возвышенного, добирающегося до смысла бытия народного героя. В книге «Подпольное образование» Ричард Закс заявил: «Да будет известно, что этот любитель природы ездил на выходные домой, чтобы отведать мамино печенье».

Торо жил в Уолдене два или три года, но сократил свое пребывание в книге до одного года, четырех сезонов, чтобы улучшить течение рассказа, чтобы сделать из нее художественное произведение и лучшим образом отобразить его эмоциональный опыт.

Я рассказала эту историю Саманте во время нашей встречи.

– Бедный Торо, – сказала Саманта, покачивая головой. – Его пончики – это как мой майтай.

* * *

Людям тяжело брать пончики.

Сложно не само действие, это скорее страх того, что подумают другие, когда увидят, как мы работаем над нашей рукописью о чистейшем превосходстве природы и важности уверенности в своих силах и простоте. Пока жуем чей-то пончик.

Возможно, это сводится к той же проблеме: мы просто не видим, что наша работа достаточно важна, чтобы заслужить помощь, любовь. Попробуйте представить, как вы злитесь на Эйнштейна, поедающего пончик, который ему принес его ассистент, пока он работал над теорией относительности. Представьте, что вы злитесь на Флоренс Найтингейл за то, что в перерывах между помощью больным, она перекусила пончиком. Это сложно.

* * *

Итак, вот просьба.

Обращаюсь ко всем артистам, творцам, ученым, библиотекарям, инакомыслящим, стартаперам и изобретателям, ко всем людям, которые боятся принять помощь в какой бы то ни было форме:

«Пожалуйста, возьмите пончики».

К тому парню из группы, которая открывала мой концерт, которому слишком стыдно было выйти к толпе и принять деньги для группы:

«Возьми пончики».

К той девушке, которая работала уличным артистом и стриптизершей и жила меньше, чем на семьсот долларов в месяц, которая впоследствии вышла замуж за известного писателя, которого она любит беспрекословно, но даже эта огромная любовь не может сломать ее нежелание принять его финансовую помощь, пожалуйста…

Все вы.

Пожалуйста.

Возьмите чертовы пончики.

* * *

– Ты не сможешь дать людям то, чего они хотят, – сказал Энтони.

– Что ты имеешь в виду?

Мы лежали на берегу Уолденского пруда в Конкорде, от Лексингтона нас отделяли два города, там мы создали свой ритуал, бродили по берегу, потом ложились под дерево и устраивали пикник и приятный длинный грок.

– Люди всегда чего-то хотят от тебя, – сказал он. – Твое время. Твои деньги. Твоего согласия с их мнением и их политикой. А ты никогда не сможешь дать им то, чего они хотят. Но ты…

– Это печальный взгляд на мир.

– Дай мне закончить, клоун. Ты никогда не сможешь дать людям то, чего они хотят. Но ты можешь дать им понимание. А это уже очень много, этого достаточно.

* * *

Я и Саманта сидели в кафе и обсуждали дилемму пончиков и майтаев, возникающую у всех артистов, позже к нам присоединилась Ксантея, которая и познакомила нас друг

с другом. Я познакомилась с Ксантеей несколько месяцев назад на замечательной вечеринке, которую она организовала на заднем дворе дома ее родителей в городе Перт.

Ксантее было двадцать два, она работала в книжном магазине, не хотела заканчивать колледж, организовывала инди-рок шоу в прачечных, писала музыку для различных инструментов и подрабатывала живой статуей в белом гриме, старом сарафане и раздавала цветы. Я пришла посмотреть на нее за несколько дней до этого, она выступала на Флиндерс-стрит, я наблюдала со стороны, как ее игнорировали, дарили любовь, игнорировали и снова дарили любовь. Когда я наконец положили деньги в шляпу, мы обменялись заговорщическим взглядом – секретное общество статуй. Я гордилась ей. На вечеринке мы поделились историями о нелегкой жизни статуй, она рассказала, как к ней приставали пьяные извращенцы, и как однажды девушка сильно ударила ее флейтой по ребрам. Она стерпела это. Как и я.

Она села рядом с Самантой и заказала кофе, и мы объяснили ей всю суматоху по поводу Торо и пончиков. Ксантея сказала, что ей это очень знакомо. Она только начала устраивать небольшие выступления и не знала, как справиться с бизнес-стороной.

– В Перте мне предлагают устраивать все эти выступления, они предлагают мне реальные деньги за мои глупые песни, не очень много, но я думаю, что не могу взять деньги… пока. Думаю, я не готова. Тем более я же не состою в группе. Я одна.

Я поняла, что Ксантея пыталась сказать по поводу группы. Брать деньги от имени группы, компании – чего-то большего, чем просто ты, – это не одно и то же, как если ты берешь деньги только для себя.

Когда я перестала играть где-нибудь как-нибудь между шоу и создала The Dresden Dolls с Брайаном, я почувствовала большую разницу между тем, когда я просила людей послушать меня и мои песни и помогать мне-мне-мне, и тем, когда появилась группа. Ты испытываешь совершенно другие ощущения, когда протягиваешь диск, на обложке которого значится имя Аманда Палмер, нежели когда ты можешь сказать:

– Я состою в группе, вот наш диск.

Один чувствуешь себя эгоистом, а с кем-то – настоящим.

Прямо перед тем, как я встретила Брайана, я начала писать на своих флаерах «Аманда Палмер и Пустота». Я подумала, что технически с этим нельзя было не согласиться. Моя группа помощников состояла примерно… из никого. (Не я одна так сделала. См.: Marina and the Diamonds, Tracy and the Plastics[30].)

Я обнаружила, что недавно эта тема подверглась исследованиям, и неудивительно, что это по большей части женская проблема.

В 2010 году выпускница факультета управления Эмили Аманатулла провела исследование, в котором мужчины и женщины должны были обсуждать начальную зарплату в разных ситуациях.

Когда женщины просили за себя, то их зарплата в среднем составляла семь тысяч долларов, что меньше, чем у мужчин. Но когда они просили за друга, то уровень зарплаты совпадал с тем, что просили мужчины. Аманатулла выявила, что женщины беспокоятся о «сохранении репутации», о том, что более высокая зарплата может «нанести вред их репутации». Другое исследование показало, что этот страх оправдан, так как менеджеры женского и мужского пола скорее всего не захотят работать с женщинами, которые требуют большую заработную плату во время собеседования.

С другой стороны, когда они говорят от имени кого-то, они высказывают более высокие ожидания. Вывод? Женщины – отличные посредники. Им неудобно использовать свои навыки в переговорах для себя, но они с легкостью могут это сделать от имени кого-то.

– И еще, – сказала Ксантеа, вздыхая, – у меня есть друзья, которые выступают намного больше, чем я, которые всерьез этим занимаются и выступают каждые выходные. То есть я понимаю, о чем ты говоришь. Но это нечестно.

– Что значит, это нечестно? – спросила я. – Они предлагают тебе деньги, потому что им нравишься ты… и твоя музыка, правда?

– Я просто хочу сказатьчто существует порядок вещей – последовательность, – сказала она с прискорбием и виновато посмотрела на меня и на Саманту. – Я нахожусь не на том уровне, чтобы позволить себе, ну знаешь, принять деньги.

Мы обе посмотрели на нее и сказали в унисон:

– Ксантея. Возьми пончики.

* * *

В самом начале «полиция справедливости», казалось, пристально следила за моей карьерой. Несмотря на упоминания в журналах, трансляции на радио и телевидении, выступления в больших местах, растущая слава и всеобщее внимание делали меня более неуверенной, будто я обманывала всех. В плохие дни успех совершенно не обнадеживал меня, наоборот, он усугублял мой страх, что я ненастоящая.

Голоса в моей голове, которые утверждали, что я фальшивка, не могли заглушиться комплиментами от других артистов или поздравлениями моих наставников, или даже тем фактом, что родители перестали спрашивать меня, что я делаю со своей жизнью (благодаря тому, и в этом я уверена, что мое шоу упомянули в New Yorker, они наконец поняли, чем я занималась).

То, что остановило голоса и освободило меня от последствий работы «полиции справедливости» было следующим: после сотен автограф-сессий, после разговоров с тысячами фанатов я начала верить, что моя работа настолько же важна, как и их.

Они разговаривали со мной открыто. На автограф-сессиях. В Twitter. Адвокат любит слушать мою музыку по дороге на работу. Эколог сказал, что мой первый альбом

помог ему сдать экзамены. Молодой врач рассказал, что у него был нервный срыв во время учебы и что постоянное прослушивание моей песни Half Jack помогло ему с этим справиться. Профессор встретил свою жену задолго до концерта The Dresden Dolls, а сейчас его жена была в коме после автокатастрофы, он отправил мне ее ожерелье в качестве подарка на память.

Это были реальные люди с реальной работой, благодаря которым общество работало. И их было много.

Я запоминала все эти истории одна за другой, десятки, сотни, тысячи. Я держала этих людей в своих объятиях, я чувствовала, как нас окружали жизнь, смерть и музыка.

И однажды все изменилось, это случилось, а я даже не поняла этого.

Я поверила, что я – настоящая.

* * *

Я закончила выступление в Перте и направлялась к дому моего фаната, у которого мы с австралийской командой остановились. Мне позвонил Нил из Нью-Йорка.

Он сказал:

– Мой отец умер.

– Что?

– Он умер. Мой отец умер. У него была деловая встреча, у него что-то случилось с сердцем, он упал, и он умер.

– О боже, Нил.

Что я могла сделать? Физически я была настолько от него далеко, насколько это было возможно. Мы встречались всего около трех месяцев, но этого было достаточно, чтобы понемногу влюбляться в него.

– Хочешь, я приеду прямо сейчас? Я могу вылететь ближайшим же рейсом, – предложила я. – Я прилечу и буду с тобой.

– Нет, дорогая, – его голос был похож на зомби. – Оставайся там. Заканчивай свой тур. Поезжай в Тасманию.

– Нет. Я прилечу. Правда. Я хочу.

– Нет, не надо. Я прошу тебя. Оставайся там. Сделай жителей Тасмании счастливыми.

Я чувствовала себя такой беспомощной. Он был в Нью-Йорке, у него должна была начаться автограф-сессия по поводу выхода его новой книги для детей. В Австралии была полночь, а там одиннадцать утра.

Я поговорила с ним еще чуть-чуть, а потом повесила трубку и чувствовала себя бесполезной.

В ту ночь мне отдали спальню хозяев дома – но я не могла понять, где я, я уснула, крепко сжав трубку у себя в руке. У Нила была такая же глубокая связь с фанатами, как и у меня. Я могла себе представить его там, как первые люди подходили к нему с книгой в руках, я представляла, как он растворяется в их историях, в их лицах, в их рассказах.

Я представила, как он медленно подписывает каждую книгу, фокусируя внимание на этом задании и иногда думая, когда чернила касаются страницы, и теряется во времени: «Мой отец умер». Я позвонила ему сразу же, как открыла глаза на следующее утро, сработал автоответчик.

Я позвонила Кэт, его давней подруге, которая помогала ему с автограф-сессией.

– Как он? – спросила я. – Как все прошло? Он в порядке?

– Ты не поверишь, но… он все еще подписывает книги.

Он находился там семь часов, к нему пришли полторы тысячи человек.

Я не знала, что делать. Написать длинное, искреннее письмо? Отправить цветы? Это было нелепо.

Поэтому я позвонила своей тогдашней ассистентке – замечательной Бет, которая также была в Нью-Йорке, – рассказала об отце Нила и дала инструкции. Она бегала по всему городу, чтобы выполнить некоторые задания, и успела как раз к тому моменту, как Нил спустя восемь часов после начала подписывал последнюю книгу.

Она положила перед ним томат, расписание и банан.

– От Аманды, – сказала она ему.

Кэт стояла в стороне, она написала мне:

«Ты сделала это. Я не знаю как, но ты это сделала. Он только что впервые улыбнулся».


Хватит ныть. Начни просить

АМПЕРСАНД

Я иду по улице ночью,

Городские огни холодны и жестоки.

Меня утешают гудки и звуки грузовиков,

Хоть этот мир такой плохой,

Эти люди спешат на помощь погибающим,

И хотя я не могу им помочь,

Я выполняю свою роль просто улыбаясь.

Парни из гетто свистят мне,

Пока я достаю ключи из кармана.

Интересно, такой метод ухаживания

Когда-нибудь был эффективным?

Нашлась ли девушка в истории, которая сказала:

«Конечно! Ты такой милый! Пойдем ко мне!»

Но я всегда шокирую их, когда отвечаю:

«Привет, меня зовут Аманда».

Я не собираюсь жить на одной стороне амперсанда,

Даже если я пойду с тобой, я не та девушка, за которую ты меня принимаешь.

Я не подхожу тебе,

Потому что потеряю свой голос.

Нет, я не буду смотреть на тебя,

Потому что не я здесь сумасшедшая…

Я потратила годы своей жизни,

Напряженно размышляя о пожарах.

Я начала, когда думала, что чтобы быть сильным, нужно быть огнеупорным.

И теперь, чтобы сделать перевязку, возникает вопрос:

Насколько они настоящие.

Всегда есть тот, кто критикует меня:

Она просто любит играть в доктора.

Лежа в кровати,

Я вспоминаю твои слова:

«Не бывает случайностей.

Но у тебя уже есть надгробие,

Резное и красивое,

Твое больное удовлетворение,

Ее и его соответствие.

Ромашки парами подняты к горизонту,

Твои глаза полны кетчупа.

(Здорово, что ты стараешься!)

Я не собираюсь жить на одной стороне амперсанда,

Даже если я пойду с тобой, я не та девушка, за которую ты меня принимаешь.

Я не подхожу тебе,

Потому что потеряю свой голос.

Нет, я не буду смотреть на тебя,

Потому что не я здесь сумасшедшая,

Не я здесь сумасшедшая, да…

Когда я встаю в два часа,

Пожар уничтожил квартал,

Но по иронии остановился на моей квартире.

Все мои соседи спят,

Никто не заслуживает смерти,

Но ты был убежден,

Что я тебя не любила.

У тебя только один выход.

Я могу быть романтичной,

И я могу пожертвовать своей жизнью ради этого,

Но я не умру за тебя.

(Знаешь, я не Джульетта!)

И я не буду смотреть, как ты себя сжигаешь, детка.

Нет, я не буду останавливать тебя,

Потому что не я здесь сумасшедшая,

Не я здесь сумасшедшая, да.

НЕ Я ЗДЕСЬ СУМАСШЕДШАЯ.

– Who Killed Amanda Palmer, 2008

* * *

Мы встречались год, и Нил начал просить меня выйти за него замуж.

Идея замужества пугала меня.

Он просил и просил. Мы просыпались утром, и он просил. Мы ложились спать, и он просил. Мы прощались после длинного телефонного разговора, и он просил. Это была шутка, но в каждой шутке есть доля правды.

Глубоко внутри я чувствовала отчаянное желание остаться независимой, а ирония заключалась в следующем: девушка, которая пять лет простояла на коробке, которая влюблялась и чувствовала связь с миллионами проходящих незнакомцев, стойко сопротивлялась настоящей человеческой близости. Моя внутренняя феминистка закатывала глаза. Почему нельзя просто встречаться, черт подери. Возможно, можно вместе жить. Сейчас же не пятидесятые!

Но он хотел пожениться. На практическом уровне (он встречался с рок-музыкантом, я была на шестнадцать лет его моложе) это значило, что он мог бы представлять меня, как «жена», а не «подруга», и как бы досадно это не звучало, но люди бы принимали меня всерьез. А тот факт, что мы постоянно были в разъездах, значило, что вариант «просто жить вместе» нам тоже не подходил.

И не считая практических причин, он просто хотел жениться на мне. Он говорил, что со мной он чувствует себя в безопасности.

Мне не было важно, чтобы меня начали воспринимать всерьез. Но я подумала, что мы можем договориться.

Я задала ему ряд вопросов.

– Я хочу жить и работать одна. Если мы поженимся, мне нужно будет жить с тобой?

– Нет, – сказал он. – Ты выйдешь за меня?

– Мне нужно будет вести себя как жена? Я не хочу быть женой.

– Нет, тебе не нужно быть женой, – сказал он. – Ты выйдешь за меня?

– Если мы поженимся, мы можем спать с другими людьми?

– Ага, – сказал он. – Ты выйдешь за меня?

– Я могу полностью контролировать свою жизнь? Мне необходим полный контроль.

– Да, дорогая. Я не пытаюсь контролировать тебя. Совсем. Ты выйдешь за меня?

– Скорее всего я не захочу детей[31].

– Хорошо. У меня уже есть три ребенка. Они замечательные. Ты выйдешь за меня?

– Если мы поженимся, и у нас ничего не выйдет, мы сможем просто развестись?

– Конечно, – сказал он воодушевленно.

* * *

Мне еще придется просить в Интернете о тампонах, но обо всем остальном я уже просила.

Twitter – основной краудсорсинговый инструмент путешествующего музыканта, он как швейцарский армейский нож, состоящий из миллиона человек, у тебя в кармане.

В то время, когда у меня было всего несколько тысяч последователей, я могла попросить о чем угодно, меня ограничивали лишь позволенные сто сорок символов в одном сообщении. Ответы сыпались на меня. Я отвечала. Я благодарила людей громко и публично. Я размахивала своей благодарностью как флагом.

Передача информации была частью веселья, но благодаря этому работала вся система. Когда люди – кто угодно, – просил меня поделиться просьбой в поиске жилья, я делилась и чувствовала себя волшебной телефонисткой. Я наблюдала, как мои фанаты плыли по волнам, которые мы сами же создали. Я видела, как они прыгали, я видела, как они падали, я видела, как они доверяли, я видела, как они ловили друг друга. Я видела, как раскрывались истории. Я аплодировала.

Список вещей, о которых я просила в Twitter:

Совет. Я была на австралийских гастролях, в небольшом прибрежном городке и обнаружила растущее красное пятно на бедре, я посчитала, что это зараженный укус насекомого. Я сделала фотографию и выложила ее, и несколько человек, включая фельдшера скорой помощи из Канады, предостерегли меня, что это было больше похоже на стафилококковою инфекцию, а не на укус насекомого. Я пошла к доктору. Они были правы. Если не вылечить стафилококковую инфекцию, она может привести к ампутации конечностей и смерти.

Слова песен. Я могу спросить что-то вроде: «Придумайте слово из трех слогов, это что-то неприличное, что нельзя взять на работу. Ударение на первый слог. Дайте своей фантазии разыграться». (Мне нужно было всего два слова, но было столько подходящих ответов, что я изменила всю песню The Ukulele Anthem, чтобы вместить двадцать три из них).

Пианино. Я репетировала и писала песни в чужих домах и квартирах, я одалживала как минимум пятьдесят синтезаторов для ниндзя-концертов и репетиций. (А еще гитары, бас-гитары, скрипки.)

Подбросить до аэропорта.

Устройство для промывания носа. Я спросила, где я могу купить его в Мельбурне. Одна медсестра из местной больницы взяла его со склада и привезла в кафе, из которого я и писала. Я купила ей смузи, и мы поговорили о ее работе, о простудах, о смерти.

Один раз я попросила свадебное платье для незапланированного музыкального видео, которое я снимала во время тура по Техасу. Мне в голову пришла идея, как невеста заходит в океан в платье, поэтому я спросила, не знает ли кто хороший секонд-хенд, в который я могла бы наведаться. Вместо этого откликнулась недавно разведенная женщина, которая согласилась потратить три часа на дорогу, чтобы привезти мне свое платье. Я пригласила ее на сами съемки и поехала с ней в Галвестон, а не со своей командой. По дороге мы охотились за фатой. Нам удалось найти лишь одну, которую продавали в отделе для девичников. К ней были приклеены маленькие пластиковые мужские половые органы. Я их отклеила[32]. По дороге на пляж моя новая подруга рассказала о своем разводе (короче говоря, он был придурком). Она смотрела на съемку с причала, и я чувствовала ее взгляд на мне, она смотрела, как я вхожу в ее длинном платье в воду, и как оно покрывалось песком и пеной.

– Это было настоящим освобождением, черт возьми, – сказала она, когда съемки закончились, и мы выжимали платье на стоянке. – Спасибо.

– Нет, это тебе спасибо за платье. Оно идеальное. Мне кажется, надо положить его в пакет… оно грязное. Что ты с ним будешь делать?

– Я думала об этом, – сказала она. – Думаю, я покрашу его в голубой цвет и сделаю короче. Я превращу его во что-то, в чем смогу танцевать.

– Именно, – сказала я.

* * *

Я до сих пор сомневалась, стоит ли выходить замуж за писателя Нила Геймана.

Я была влюблена в него, это было очевидно для всех окружающих, даже если я сама этого не понимала. Я все придумывала причины, почему это была плохая идея. Наши жизни так отличались. Я бы медленно свела его с ума. Он был слишком старым. Я могла продолжать список.

Два года назад на эдинбургском фестивале я встретила музыканта Люка. Мы быстро полюбили друг друга как друзья, все немного омрачалось тем фактом, что в первую ночь нашего знакомства я убедила его поцеловать меня (и к моему удивлению я в этом преуспела), но я не знала, что он стопроцентный гомосексуалист. Он до сих пор говорит, что я единственная женщина, с которой он целовался. Я этим горжусь.

– Как долго вы с Тоддом встречаетесь? – спросила я. Мы сидели за поздним завтраком в Сиднее, и так вышло, что оба находились на гастролях. Я мучила его вопросами о его длительных отношениях и надеялась, что смогу прояснить что-то для себя.

– Около пяти лет, плюс-минус.

– На сколько лет он старше?

– На десять лет, примерно.

– Какая разница у вас в доходах? – сказала я. – Если не возражаешь.

– Она небольшая… но зависит от ситуации. Мы договорились оплачивать поровну некоторые вещи и помогать друг другу, когда это необходимо. В прошлом году я почти полгода просидел без работы, когда Тодд поехал в длительный тур в Вегас, и я поехал с ним. Было трудно, но нам удалось найти баланс.

– Тебя не беспокоит, – спросила я, – что он может, ну не знаю, всегда быть впереди тебя? Не старше. не богаче, по существу. а просто впереди с точки зрения взросления и жизненного опыта? Это ужасно, но ты не думаешь, что он может умереть? А потом ты чувствуешь себя кретином за такие мысли?

– Нуты же знаешь, что у Тодда ВИЧ, да?

Но я не знала. Я посмотрела на свою тарелку с тофу и почувствовала себя идиоткой.

– Господи. Люк. Мне никто не говорил об этом.

– Нет, нет, прости. Я думал, ты знаешь. Я считал, что тебе расскажут. И если тебе вдруг интересно, то я до сих пор не заразился.

Я очень тактично спросила, так как не была уверена, можно ли вообще затрагивать эту тему:

– Когда вы, ребята, узнали об этом?

– Ох, – недолго думая, сказал он. – У Тодда уже был ВИЧ, когда я его встретил.

– Что?

– У Тодда уже был ВИЧ, когда я его встретил, – повторил он.

– И… тебя это не остановило? – мне было так стыдно за этот вопрос.

– АмандаМеня не могло это остановить. Я был влюблен в него.

* * *

А потом Энтони заболел.

Серьезно. Никто не мог понять, что с ним. Он терял равновесие, он стал плохо слышать, он стал слепнуть на один глаз. Врачи не знали, что ему сказать. У него болели икры. У него болели руки. Энтони всегда выглядел на двадцать лет моложе своего возраста и был примером здорового человека: он много ходил пешком, сплавлялся по реке на каяке, занимался йогой. Я звонила ему каждый день с гастролей, и каждый день у него находилось что-то новое, у него болела другая часть тела, случались новые приступы.

Я ужасно себя чувствовала из-за того, что рассказывала ему о своих глупых проблемах, но я знала, что он любит помогать, поэтому продолжала выкладывать ему всю свою жизнь. Мой бизнес как всегда напоминал хаос, так как количество моих фанатов росло, я попробовала работать с несколькими опытными менеджерами, которые до этого работали с известными музыкантами, но в конце концов я бросила эту идею: моя команда была урезана до трех человек, которые понимали меня. Мои доходы не были высокими и постоянными, но все шло хорошо, я могла платить всем, наверное, потому что я выступала без остановок: мои соседи по the Cloud Club не переставали шутить, что я вот уже шесть лет «беру отпуск», чтобы навести порядок в своей комнате. Я освободилась из оков звукозаписывающей компании, но я не была уверена, что делать дальше. У меня накопилась груда песен, но я не знала, как выпустить их. Нил ждал, пока его младшая дочка закончит школу в Висконсине (там он вырастил своих детей со своей первой женой), чтобы переехать куда-нибудь поближе друг к другу… возможно, в Нью-Йорк. Каждый раз, когда я приезжала в Бостон, заболевала гриппом, страдала от постгастрольной депрессии или мучительного ПМС.

Мои проблемы были настолько глупыми в сравнении с пугающей и неизвестной болью, которую испытывал мой друг, но он терпеливо слушал меня, смеялся и давал мудрые советы – как обычно. За несколько месяцев Энтони побывал у каждого доктора, у каждого специалиста. Окулист лечил его зрение, лор пытался понять, что происходит с его слухом. Никто не мог понять, что с ним. Нам всем становилось очень страшно. Однажды его глаза и голова стали так сильно болеть, что Лора немедленно повезла его в больницу. Я тут же вернулась с выступления в Нью-Йорке.

Они провели биопсию его виска и сказали, что у него гигантоклеточный артериит, то есть воспалительное заболевание артерий, которые у разных людей поражают разные части тела.

Ему прописали мешок стероидов, его ежедневной дозы преднизона хватило бы бодибилдеру на год.

Видеть Энтони в ту ночь в больнице было тяжело. Он любит держать все под контролем и беспокоится, если все идет не по плану. Когда я была моложе, я всегда представляла его как мудрого и успешного мужчину, но когда я начала ездить по всему миру, для меня стало ясно, что он построил маленький офис вокруг себя в маленьком городке, окружил себя теми вещами, которые ему хорошо знакомы, которым он может доверять. Он был сильным снаружи – у него был черный пояс по каратэ, – он был хрупким и чувствительным, когда дело касалось неожиданных внутренних перемен. В детстве Энтони подвергался жестокому обращению как физически, так и морально, он рассказывал мне несколько историй и даже начал записывать некоторые из них. Они были пугающими. Но неважно, писал ли он или говорил, меня всегда удивлял его юмор, с которым он рассказывал об этом.

Мне было больно видеть его, подключенным к разным машинам, уязвимым, в синем больничном халате, пока врачи и медсестры приходили и брали различные анализы. Лора ночевала с ним на раскладывающейся кровати. Друзья по очереди приносили еду.

Его болезнь не была смертельной, слава Богу. Его зрение и слух ухудшились, но он был жив. Я выдохнула. Я не думала, что смогу выдержать, если бы с ним случилось что-то плохое.

В школе и колледже я играла с собой в игру, так я пыталась научить себя актерскому мастерству, этот опыт мне пригодился в некоторых театральных постановках.

Если мне нужно было заплакать по команде, у меня была уловка.

Я просто представляла, что Энтони умирает.

Меня это никогда не подводило. Я начинала рыдать в любой ситуации.

* * *

У меня нет сталкеров.

Чтобы заполучить себе сталкера, тебе нужно хоть чуть-чуть оставаться загадкой, чего я делать не умею. Не думаю, что тебя могут преследовать, если ты как на ладони после каждого шоу, если ты всегда сообщаешь, в каком кафе сидишь и выкладываешь фото своей чашки кофе, и при этом предлагаешь всем зайти и поздороваться. Не очень интересно копаться в жизни человека, который сам уже все выложил в Twitter.

Не поймите меня неправильно. Я не хочу себе сталкеров.

У меня были фанаты, которые ходили за мной по пятам и даже иногда надоедали. Если меня будут преследовать, то я буду разбираться с этой ситуацией так, как могу: я подойду к ним. Я расскажу им, что я делаю в данный момент, я спрошу, что делают они, я очеловечу себя, а потом уважительно попрошу, чтобы они перестали тайком фотографировать меня из другого конца кафе, я попрошу их подойти, поздороваться, обнять меня и дать мне поработать.

* * *

– Сегодня утром мне звонил Энтони, – сказал Нил.

Я уже несколько дней не разговаривала с Энтони: я была в дороге. Пока меня не было, они с Нилом стали ближе из-за болезни, они переписывались и разговаривали.

Я знала, что Энтони давал советы по поводу отношений, когда Нилу это было нужно, то же самое он делал и для меня вот уже много лет. Мы оба доверяли ему нашу тайну по поводу женитьбы. Мы начали называть его «Крестным отцом».

Однажды он даже провел с Нилом сеанс психотерапии по телефону на тему «Как справиться с Амандой Палмер и ее ПМС» и несколько раз успокаивал Нила, когда наши отношения заходили в тупик, и мы прятались по углам, так как не могли друг друга выносить. Мой ПМС мог быть устрашающим: я превращалась из довольно разумного человека в черную дыру сомнения, отчаяния и экзистенциального кризиса.

Чтобы обезопасить себя, я купила Нилу книгу о химических процессах гормонов в женском мозгу, которую он изучал в виде аудио-инструкций, я надеялась, что таким образом он сможет понять поведение его ежемесячной иррациональной снежной королевы. Чудесным образом это сработало. Он скачал приложение в свой телефон, оно показывало, когда надвигались мои месячные, примерно в это же время он не воспринимал все так близко к сердцу.

– Как он себя чувствует? – спрашивала я. – Я не разговаривала с ним с понедельника.

Энтони шел на поправку, но в последний месяц он не выходил из кабинетов врачей и больниц. Я старалась звонить ему раз в два дня, чтобы получить отчет от больного друга.

– Он получит результаты анализов на следующей неделе, – сказал Нил. – Его раздражает, что его заставляют принимать столько стероидов, он злится из-за всего. Я его понимаю. Однажды мне тоже нужно было принимать столько стероидов в течение недели, и я помню, что считал всех вокруг абсолютно тупыми и раздражающими. И мы говорили о тебе. Он рассказал мне забавную историю о тебе и об одном твоем бывшем.

– О нет. О ком?

– Об Аароне, – сказал Нил. – Он сказал, что когда-то у тебя с Себастианом были какие-то проблемы, и Аарон пошел к нему за советом. Энтони сказал ему: «Что бы ты ни делал, просто дай ей время. Оставь ее в покое. И ради Бога, не бросайся ей в ноги и не приноси ей цветы или что-то в этом духе». И как на следующий день Аарон заявился к тебе с огромным букетом цветов.

– Ха. Ага, – сказала я. – Аарон никогда не умел слушать.

– Он также сказал мудрую вещь. Он сказал: «Если она тебе понравилась, то это навсегда».

Я засмеялась.

– Да, он постоянно так говорит.

– Еще он сказал: «Ты играешь с огнем, Нил-и-о».

– Ха. Это так похоже на Энтони. Он правда назвал тебя Нил-и-о?

– Да, – сказал Нил с гордостью, от чего я не могла сдержать свое хихиканье. – Дорогая, мне правда очень нравится Энтони. Вначале я переживал, что не нравлюсь ему. Мне кажется, он хочет быть моим настоящим другом. Ты так не думаешь?

Я перестала смеяться. Нил был совершенно серьезен.

– Да, думаю, да, милый. Мне кажется, он хочет стать твоим настоящим другом. Думаю, он тебя любит.

– Что? Почему? – сказал Нил с удивлением.

– Ну, во-первых, потому что ты любишь меня. Но в большей степени… потому, что ты постоянно предлагаешь помочь. Ты покупаешь билет. Вот что в его глазах делает тебя настоящим другом. Но более тоготы просишь о его помощи в наших отношениях. Он любит помогать друзьям с их проблемами – это то, что он делает, это его дар. И если он хочет тебе помочь, и ты позволяешь это сделать – дело в шляпе.

– Правда? – сказал Нил. – Я волновался, что могу быть обузой, – а потом озадаченно спросил: – Какой билет я покупаю?

* * *

Когда я уже была на одной волне с каучсерфингом и краудсорсингом в Twitter, я забронировала билет в Лондон через Icelandair, там начинались мои длительные гастроли. Уловка заключалась в том, что это был стыковочный рейс в Рейкьявике, так они надеялись, что ты останешься там на пару дней, чтобы немного поднять исландскую экономику.

Мы приземлились в малюсеньком аэропорту Рейкьявика, и мой стыковочный рейс задержали, поэтому – как и вы, – я отправилась на поиски розетки и сэндвича. В единственном кафе в аэропорту закончились все сэндвичи. Я села на пол и отвечала на письма примерно час, они так и не объявили новое время отправления, поэтому я подошла к стойке информации.

Пока я стояла в очереди, на табло – как это бывает в мультиках, – напротив каждого рейса по очереди высвечивалась надпись отменен.

Только что произошло извержение вулкана.

Мы были на противоположной стороне острова, поэтому опасности для нас не было, но никто не мог сказать, когда возобновятся рейсы. Через день? Неделю? Они не знали. Той ночью мне нужно было быть в Лондоне, у меня должна была состояться пресс-конференция с ВВС, а на следующий день я должна была вылететь в Глазго на открытие тура. Я написала письма своей команде, которая должна была встретить меня в Глазго. Они застряли в Америке. Все рейсы в Европу были отменены. Все было не очень радужно.

Всем застрявшим в Рейкьявике пассажирам выдали ваучеры на отель, а авиакомпания начала организовывать транспорт.

Я застряла в Исландии, где я была в первый раз и никого не знала. В недоумении я написала о случившемся в Twitter, пока ждала багаж. Бум! Кто-то предложил свой бар для ниндзя-концерта в эту ночь, фанаты в Исландии начали откликаться на предложение, мое сообщение увидела автор народных песен, которая однажды открывала мой концерт, в сети она представила меня своей давней подруге Индиане, которая подъехала к аэропорту в ковбойской шляпе, а из колонок в ее машине доносился классический рок.

Пока все мрачно ждали автобусы, я чувствовала себя так, будто выиграла в лотерею, Индиана выпрыгнула из машины, обняла меня, положила мой чемодан в багажник и повезла меня по бледным нордическим пейзажам.

– Ты подруга Геры! – перекрикивала она группу Jethro Tull. – Поэтому я люблю тебя! Куда ты хочешь поехать? Ты в Исландии! Ты здесь в первый раз? Ты музыкант? Я отвезу тебя куда угодно!!!

– Поехали к геотермальным источникам! – прокричала я.

– Да! В Голубую Лагуну!!! – прокричала она.

– Чем ты занимаешься?! – спросила я. – Что ты должна была сегодня делать вместо того, чтобы нянчиться с американкой, которая застряла тут из-за извержения вулкана?!

– Я учусь в аспирантуре!!! Я затянула со своей диссертацией! К черту мою диссертацию!!! – ответила она. Она целый день провозилась со мной, спросила, какую музыку я пишу, отвезла меня к геотермальным источникам, рассказала несколько историй – в местном ресторанчике она позволила мне угостить ее ужином, – о том, как наши ровесники уезжают из Исландии на материковую Европу из-за состояния экономики.

После ужина Индиана отвезла меня на мой ниндзя-концерт, о котором я непрерывно писала в Twitter на протяжении четырех часов: я переписывалась с парнем, который знал владельца бара, который так хотел провести концерт у себя. Я переписывалась с человеком, который согласился одолжить свое пианино, я писала всем, чтобы они рассказали миру, что я даю бесплатный концерт, посвященный вулкану в Исландии, для всех возрастов в баре Kaffibarinn в 21.00.

Ту ночь нужно описывать в книгах, по крайней мере, в этой. Когда мы подъехали к бару, пианино и колонки уже были установлены, комната оживилась, там было столько народу, что мне пришлось добираться от входа до сцены на руках людей. Я начала без промедления, я играла песни, которые они просили и пробовала водку, которую передавали на сцену из бара, я выкладывала фотографии с этого случайного восхитительного концерта всю ночь (под тегами #StrandedInIceland #SoAwesome). Публика состояла из нескольких дюжин преданных фанатов, которые не могли поверить, что я неожиданным образом появилась в их стране, в которой никогда не проводила концерты, нескольких дюжин человек, которые никогда обо мне не слышали и еще из американцев, европейцев и австралийцев, которые также застряли в Рейкьявике, они написали о своей ситуации в Twitter, и фанаты рассказали им о моем спонтанном концерте.

Это все случилось за полдня, в воздухе летал дух товарищества на интернациональном уровне, как в Rick's Caf в Касабланке. В тот вечер мне настолько полюбилась водка, что я даже не удосужилась составить список рассылки. Страна очень маленькая. Если я приеду сюда вновь, одного сообщения скорее всего будет достаточно, чтобы собрать всех в Исландии в кратчайший срок.

* * *

Я наконец сказала Нилу, что выйду за него замуж в новогоднюю ночь 2010 года, после долгой утренней прогулки. У меня было жуткое похмелье после концерта в канун Нового года с оркестром Boston Pops в Симфони-Холле, я выпила две бутылки шампанского за вечер: первую – из-за волнения, а вторую – от радости. У нас был поздний завтрак с моим папой, его женой и моим свободным братом – они все приехали на концерт – а теперь я, шатаясь, шла по Ньюбери-стрит в Бостоне и пыталась не оставить свой смузи, который я выпила за завтраком, на обочине.

Нил держал меня за руку без малейшего осуждения в глазах.

Без всякого: «Ты не должна была так напиваться, дорогая».

Без упреков: «Вот, что ты получаешь, если нормально не ужинаешь».

В моей голове я и без этого сама себя осуждала. Он был такой милый и заботливый, держал меня за руку, пока я направлялась к фонарному столбу, чтобы вернуть равновесие и прийти в чувства.

Я поняла, что в тот момент я не боялась в прямом смысле этого слова положиться на него.

Как бы, возможно, может быть, вероятно,

я не боялась попросить его помочь мне.

Он опустился на одно колено, повсюду лежал снег. У него не было кольца, поэтому он достал маркер из пиджака и нарисовал его у меня на пальце.

По крайней мере, я никогда его не потеряю.

* * *

Когда я была маленькая, я любила находиться в центре внимания, да и сейчас тоже.

Иногда случались потрясающие вещи, однажды, например, я убедила соседских девочек исполнить «Скрипача на крыше» а капелла на моем заднем крыльце. (Естественно я играла Тевье.) Иногда случались ужасные вещи, один раз я надела в школу бюстгальтер, в стиле Мадонны, поверх платья, за это меня отправили к директору. (Директор прочитал лекцию, я бы все отдала за эту запись, только чтобы использовать одну строчку: «Ты думаешь, что ты особенная, Аманда, но ты не особенная», – в моем техно-ремиксе песни Creep группы Radiohead.)

После того как я поработала статуей, а потом стала музыкантом, я начала понимать: есть разница в желании, чтобы на тебя смотрели, и в желании, чтобы тебя видели.

Когда на тебя смотрят, твои глаза могут оставаться блаженно закрытыми. Ты высасываешь энергию, ты становишься центром внимания. Когда тебя видят, твои глаза должны быть открытыми, так как ты видишь и узнаешь своих свидетелей. Ты принимаешь энергию, и ты ее производишь. Ты создаешь свет.

Первое – это эксгибиционизм, а второе – связь.

Не все любят, чтобы на них смотрели.

Но все любят, чтобы их видели.

* * *

После моего успешного выступления на TED мне позвонили из Microsoft. Они предлагали мне полететь в Сиэтл, чтобы поговорить с группой женщин, которая там работала (по видимости там работали 16 % женщин из всех сотрудников).

Я спросила координатора, на какую тему мне нужно будет выступить.

– На какую угодно, – сказала она.

Я начала паниковать – я понятия не имела, о чем буду говорить. Краудсорсинг? Музыка? Я, конечно, могла поговорить о чем-нибудь возвышенном в течение получаса. Но эти женщины были умными.

«Полиция справедливости» нагрянула ко мне с визитом.

На протяжении двух месяцев я избегала всяческих идей по поводу речи в Microsoft.

В ночь перед выступлением я отчаянно кружила вокруг плавучего дома Джейсона Уэбли в Сиэтле, я до сих пор ничего не написала, как неожиданно меня осенило: моя мать. Она была на пенсии вот уже более десяти лет, но она работала фрилансером более сорока лет и применяла свой математический склад ума в развивающейся сфере компьютерного программирования.

В детстве я не понимала, чем она на самом деле занималась весь день после того, как закидывала туфли на каблуке в сумку, садилась в автомобиль и терялась в потоке других машин. Всякий раз, когда она пыталась объяснить, в чем состояла ее работа, ее слова для меня превращались в пустой звук.

Я некоторое время не звонила маме. Но теперь у меня было, что спросить. Она была мне нужна.

Она говорила ровно два часа, пока я неистово пыталась записать ее рассказы о том, что значило быть одной из нескольких компьютерных программистов женского пола в различных компаниях Бостона в 60-70-е годы. Я налила себе бокал вина. На другом конце провода, на другом конце

страны, моя мама сделала то же самое. Мы впервые всерьез с ней вместе пили. Я слушала ее истории о сексизме, осуждениях и притеснениях.

Она рассказала историю о парне, с которым она работала, его уволили из-за того, что он смотрел слишком много порно на рабочем компьютере.

– В 1970-м?

– Ой, нет-нет-нет. Это было намного позднее, мы тогда работали над «Проблемой 2000 года». К тому времени в Интернете уже появилось порно.

Я поверить не могла, что моя мама только что сказала «порно в Интернете».

Я хотела услышать больше историй.

– В общем, тебе нужно было работать усерднее, чем мужчинам, чтобы тебя не выгнали, – сказала она как ни в чем не бывало. – И знаешь… тебе нужно было быть идеальной.

Меня задело то, как она это сказало.

– Идеальной? В каком смысле?

– Ну, если парень напортачил с работой, то его всегда ждала другая. А женщина? Забудь! Ты бы никогда уже не нашла работу в этом городе. А Бостон был маленьким городком. Нас женщин было совсем немного. Мужчины держались особняком.

Она рассказала мне историю о бухгалтере Джерри, который всегда выплачивал зарплаты фрилансерам-мужчинам вовремя, но задерживал ее зарплату, бесцеремонно объясняя это тем, что у нее «был муж», и тем, что и она не нуждалась в деньгах так, как мужчины. Она несколько месяцев просила его, но он так и не выплачивал ей деньги. Однажды она позвонила ему. «В 06.02, – сказала она. – Я знала, когда телефонистка уходила домой, в этом случае я могла связаться с ним напрямую». Она сказала: «Привет, Джерри! Мне просто интересно, когда ты уже выплатишь мне деньги! Прошло уже восемь недель». И когда Джерри что-то проворчал насчет того, что он все сделает как можно скорее, моя мать сказала: «Что у тебя сегодня будет на ужин, Джерри?» Джерри ответил: «Прости, что?» Моя мама сказала: «Мне нужны эти деньги, чтобы купить продукты, чтобы накормить семью. Если я не получу свой чек, я приду сегодня к тебе на ужин. И я не люблю семгу. И горох я тоже не люблю». На следующий день чек лежал на ее столе.

Я ничего из этого не знала. Но опять же – я никогда не спрашивала. Когда мы заканчивали свой двухчасовой разговор и допивали второй (третий?) бокал вина, она сказала:

– Знаешь, Аманда, меня всегда беспокоила одна вещь. Ты сказала это, когда была подростком.

– О нет. Что бы это ни было, это было что-то не очень хорошее. Я была ужасным подростком, в котором играли гормоны и нигилизм.

– Эм… что?

Она может так спародировать меня в подростковом возрасте, что я захочу спрятаться под стол. В этот раз произошло именно это.

– Ты сказала: «Мам, я настоящий артист. А ты нет».

– О боже.

Потом она добавила более доброжелательно:

– Ты же знаешь себя, Аманда, ты была типичным подростком.

Я содрогнулась, почувствовала напряжение в шее и стиснула зубы, готовая к битве или отступлению.

Она продолжила:

– Но знаешь. Ты говорила: «Я – Артистиди к черту, мам! Да что ты знаешь?! Ты же всего лишь компьютерный программист».

Должна признать… я могла абсолютно представить себя, говорящую подобное в подростковом возрасте. Возможно, не «иди к черту, мам». Но все же.

А потом она сказала что-то такое, что полностью разрушило мой защитный механизм. Думаю, что за все эти годы, что я ее знаю, я никогда не слышала ее более уязвимой.

– Знаешь, Аманда, меня всегда это волновало. Ты не можешь увидеть мое искусство, ноя один из лучших артистов, которых я знаю. Просто… никто никогда не мог увидеть тех прекрасных вещей, которые я сделала. Потому что ты не можешь повесить их на стену.

Потом нависла пауза.

Я глубоко вдохнула.

– Боже, мам. Прости меня.

Она посмеялась, и в ее голосе вновь появилась радость.

– Ох, не волнуйся, детка. Тебе было тринадцать.

Когда на следующее утро я рассказывала эту историю в маленькой аудитории перед двумя сотнями женщин из Microsoft, я сделала признание. Пока будучи музыкантом я поддерживала людей, выступала в поддержку женщин, позволяла всем этим незнакомцам «принять своих внутренних чертовых артистов», чтобы свободно выражаться, чтобы они могли смотреть на свою работу и жизнь, как на прекрасный, уникальный, творческий процесс, я каким-то образом исключила из их числа свою собственную мать.

И, возможно, если уж на то пошло, много других людей. Я посмотрела на всех этих женщин и увидела в них современную версию своей мамы в 1970 году. Возможно, они все чувствовали себя непонятыми их стервозными дочками-подростками, которые мечтали стать поэтессами. Кто знает?

– Я подумала над всем тем, что она мне рассказала по телефону, – сказала я аудитории. – И я думала о ее работе, которую я не могла понять, о настоящей творческой работе. Обо всех этих филигранных программах, сделанных вручную в ночи, чтобы поменять систему в какой-то компании в короткий срок, о том, как ей приходилось применять нестандартное мышление, чтобы выполнить работуи о том чувстве гордости, которое она испытывала, когда у нее все получалось, и о том, насколько это прекрасно. И о печали, так как никто никогда, ну знаете, не поаплодировал ей в конце работы.

Когда я посмотрела на зрителей, я увидела, как три или четыре женщины вытирали слезы. У меня все сжалось в горле.

– Она не могла повесить свою работу на стену.

Я могу. Я занимаюсь искусством на публике. Люди аплодируют. У моей мамы никогда такого не было… а сейчас она на пенсии.

После выступления я обнялась с несколькими работницами Microsoft, вернулась в свою арендованную машину, включила радио и уехала.

Вот тебе, «полиция cправедливости»!

* * *

Я позвонила Энтони и рассказала, что мы с Нилом помолвлены.

– Помолвлены?

– Ага.

– Ты не шутишь? Ты выходишь замуж?

– Ага.

Он помолчал, а потом мягко сказал:

– Ты не обсуждала это со мной.

– Нет, – сказала я.

Энтони ничего не ответил.

– В этом не было необходимости, – сказала я. – Ты уже рассказал мне все, о чем мне нужно знать.

– Это идеальный ответ, красавица. Теперь тебе пора строить свою жизнь. Я буду здесь.

* * *

Я постепенно собрала великолепную группу музыкантов для помощи в моей новой записи: Джерек Бишофф, басист, композитор/аранжировщик, который ездил на гастроли с Джейсоном Уэбли; Майкл МакКилкен, барабанщик и театральный режиссер, который также ездил на гастроли с Джейсоном Уэбли; и Чад Рейнс, который никогда не слышал о Джейсоне Уэбли – он был звукорежиссером, играл на пианино и гитаре и был другом Майкла по Йельской школе драматического искусства. (Какое-то время мы хотели назвать себя Amanda Palmer and the Yale of Drama, пока придумывали возможные названия. Но потом кто-то в Twitter предложил название Amanda Palmer and the

Grand Theft Orchestra. Это название казалось подходящим, если учитывать краудсорсинг. Мы решили оставить его.)

Моя система выкладывания песен после того, как я ушла от звукозаписывающей компании, была экспериментальной, я преднамеренно оставляла самый лучший материал, пока не буду готова обратиться к фанатам за помощью для полноценного нового альбома, который бы я выпустила с фанфарами. Я не хотела просто выпустить альбом в онлайн-пропасть. Я хотела, чтобы он стал чем-то большим и настоящим, но без компании мои варианты были ограничены. После долгого, кропотливого обдумывания со своей командой, мы решили обратиться к Kickstarter. Мы уже несколько раз его использовали для небольших проектов, фанаты понимали, как он работает и им даже нравилось. У Kickstarter тоже есть своя экосистема сторонников, я встречалась с ребятами, которые управляют компанией, они мне понравились. Мы с командой разработали расписание. Я решила, что мы с группой отправимся в студию, запишем все песни на мои оставшиеся деньги, потом запустим проект на Kickstarter, и я верну свои деньги. Если все правильно подугадать, то все должно было сработать без помех. Что могло пойти не так?

* * *

Нил и я сбежали к друзьям в Сан-Франциско, их дети несли цветы и кольца. Все случилось неожиданно. В течение нескольких месяцев мы безуспешно пытались решить невозможную загадку по поводу того, как правильно провести свадьбу. У нас был запланирован простой ужин с друзьями, но мы заранее позвонили и предложили провести свадьбу перед ужином. Я привезла три платья на выбор и позволила детям сделать выбор. Они выбрали платье Двухметровой Невесты. Я естественно постирала его перед этим. Джейсон Уэбли приехал, чтобы провести саму церемонию, я написала клятвы верности, пока сидела в ванной наверху, все напились и ели пирог.

Кто-то увидел в Twitter, что мы были в Сан-Франциско, и предложил нам взять бесплатный урок танго. Утром в день нашего побега мы появились в ее доме. У Нила была паника, и я не знала, паниковал ли он из-за импровизированной свадьбы или уроков танго.

– Я не умею танцевать, – настаивал он. – Я не танцую.

Мы не сказали нашему добровольному инструктору по танго, что женимся через несколько часов.

Она дала мне пару туфель для танго. Я никогда не танцевала танго. Она поставила нас лицом друг к другу, поставила пластинку и руками указывала, что делать, рассматривая нас со всех углов.

– Нет, нет, нет, Нил… тебе нужно схватить ее… этот танец построен на доверии и контроле! Весь этот танец показывает трудности любви!.. Хорошо!.. Да!.. Она должна почувствовать, что ты ведешьи Аманда, боже, расслабьсяпусть он ведетдоверься емуты пытаешься вести и только запутываешь егоперестань контролировать танец! Ногу назад!!! Хорошо! Теперьпоменялись!

Я так и не сказала ей, почему начала плакать.

* * *

Невеста не произносила ни слова. Я училась у нее.

Существует разница между «суметь попросить» и «попросить вежливо».

Иногда вежливая просьба подразумевает меньше слов.

Или их отсутствие.

Ты можешь открыть рот, чтобы попросить о чем-то, а как отнесется к этому остальное тело? Каков посыл, стоящий за словами? Все знают то чувство, которое возникает, когда тебя о чем-то просят и от этого становится неловко, не важно является ли просящий пьяным бездомным человеком на улице или обнаженным человеком, лежащим рядом с тобой в постели.

– Может, займемся сексом? Прошел уже месяц.

– Не дадите мне немного денег?

Оба эти вопроса можно задать вежливо и с доверием или бестактно и с принуждением.

Энтони однажды сказал мне:

– Дело не в том, что ты говоришь людям, важнее, что ты делаешь с ними. Важнее даже не то, что ты делаешь с ними, а твое отношение к ним.

* * *

– Ты слишком сильно доверяешь людям, Аманда.

Мне всегда казалось, что слишком доверять людям, – это хорошо. Лучше, чем наоборот. Правда?

Одним из самых моих любимых ниндзя-концертов стало выступление в Хермоса-Бич в Лос-Анджелесе. Я остановилась у моих кузенов Кэтрин и Роберта в их доме, больше похожем на коттедж, в нескольких кварталах от океана, и я была вне себя от радости, когда узнала, что восьмидесятисемилетний Роберт не просто играет на укулеле, он может исполнить на ней ошеломительное соло. Он играл как Хендрикс, только на укулеле, даже лучше, так как он знал эксцентричные песни со времен «сухого закона» об алкоголе и женщинах.

Следующим утром я написала в Twitter, что в полдень собираюсь сыграть на пляже вместе со своим двоюродным братом и попросила прийти нарядными для групповой фотосессии.

Моя просьба была услышана, сотни жителей Лос-Анджелеса оделись во всевозможные костюмы, и после двухчасового выступления (мой двоюродный брат Роберт сыграл несколько песен на своей старенькой укулеле) я попробовала нечто новое. Я сказала, что естественно этот концерт был бесплатным, но если они хотят, они могли бы оставить деньги в моем чехле из-под укулеле (я нашла этот замечательный потрепанный чехол для трубы на помойке, он служит мне и сумочкой – что очень удобно – так как я не ношу сумки). Я оставила его открытым на песке, кинула рядом свое драгоценное кимоно, отдала свою укулеле добровольцу, который согласился присмотреть за ней, пока вечер медленно тянулся, я болтала с людьми, подписывала разные вещи, обнимала людей и фотографировалась. Боковым зрением я увидела, как первый человек закинул несколько долларов в чехол.

Когда я наконец подошла к чехлу, последние гуляки сворачивали свои подстилки. Меня шокировало то, что я увидела.

Футляр был наполнен подарками: примерно четыреста долларов мятыми купюрами (включая несколько купюр номиналом в двадцать долларов), цветы, любовные записки и мелочь. Но меня поразило не это.

Меня поразило то, что в силу своей безответственности я оставила свой телефон, ключи и кошелек прямо в чехле на самом видном месте.

И никто ничего не взял.

* * *

Итак. Примерно в то же время, моей бессонной истерики на восходе солнца перед нашей семейной шотландской свадебной вечеринкой, я страдала от инфекции мочевыводящих путей. На следующий день после вечеринки (которая прошла замечательно, кстати) она подло превратилась в полноценную почечную инфекцию. Я нашла клинику в районе Шотландского высокогорья для лечения.

Перед тем, как дать мне очень сильные антибиотики, медсестра спросила, есть ли у меня на что-нибудь аллергия.

Нет.

Беременность?

Ни за что.

Принимаю ли я другие препараты?

В общем… я хотела пошутить, что она могла бы направить меня к профессиональному психиатру, потому что мне казалось, что я схожу с ума, но она была такая по-шотландски милая и отзывчивая.

Она дала мне антибиотики.

Они помогли. Через несколько дней моя почечная инфекция прошла, и это было замечательно: мы сняли большой дом в Эдинбурге на месяц, чтобы разместить там кучу гостей, детей Нила и мою группу. У меня был запланирован ряд концертов и куча репетиций для подготовки к нашему проекту на Kickstarter. Мы с нетерпением ждали эти рабочие каникулы, безостановочные званые обеды, выходы в театр и спонтанные приключения на эдинбургском фестивале.

Но у меня не было желания веселиться. У меня болело тело, душа, на коже появилась сыпь, я равнодушно валялась в кровати. Это не было на меня похоже. Та ночь перед семейной свадебной вечеринкой до смерти меня напугала, и я не могла избавиться от этого ощущения. Как-то в полдень у Нила была пресс-конференция, а все наши гости пошли на фестиваль, у меня не было репетиций, и я решила встать с постели и выйти на пробежку. На улице стоял холодный туманный день, какого в принципе не должно быть в августе месяце (и не важно сколько раз ты уже был в Шотландии). Я вышла на улицу в кроссовках, свитере с шарфом и начала бежать. Я почувствовала, как в мое тело возвращается жизнь. Я выглядела плохо, я чувствовала себя плохо, но, черт возьми, я вышла из дома. Я сделала глубокий вдох, посмотрела на красоту шотландской архитектуры и почувствовала, как поднимается мое настроение.

Спустя четыре квартала я поскользнулась и подвернула лодыжку. Очень сильно.

Я лежала, издала небольшой стон и готова была посмеяться над ситуацией. Серьезно?

Я не могла наступать на эту ногу. Мне нужна была помощь какого-нибудь проходящего незнакомца. У меня не было ничего с собой: ни телефона, ни денег, только ключи от дома. Это была очень тихая улица, но меня увидела женщина примерно моего возраста в плаще и остановилась помочь. Потом остановилась и другая женщина – постарше. Люди приходили мне на помощь.

– С вами все в порядке? – спросила одна из них.

– Нет, я не… – сказала я, пытаясь выглядеть дружелюбно. – Я подвернула лодыжку и не могу ходить.

– Боже мой, – сказала женщина постарше.

За ними показалась третья женщина.

– Может, вызвать скорую? – спросила первая женщина.

Я попыталась встать и слегка наступила на пострадавшую ногу, но в ту же секунду я почувствовала страшную боль.

– Я не знаю, – сказала я, сдерживая слезы. – Думаю, я просто подвернула ее, не думаю, что мне нужно в больницу. Но ходить я не могу.

– Как мы можем помочь?

– Да, может, мы можем что-нибудь сделать? – они окружили меня со всех сторон, как курицы, пытающиеся защитить цыпленка.

Когда я почувствовала жгучую боль, мое лицо искривилось в муках, но я попыталась выразить свою благодарность:

– Спасибо вам… да, простите. Вы так добры ко мне. А можете поймать такси и поехать со мной? У меня нет с собой денег, но мой дом находится прямо за углом. Мне нужна будет ваша помощь, чтобы зайти в дом и заплатить водителю.

Три женщины посмотрели друг на друга, а потом на меня, затем опять друг на друга.

– Эмнет, – сказали они одновременно.

– Но, может, мы как-нибудь еще можем помочь? – сказала одна из них.

Я была ошарашена. И оскорблена.

– Вы уверены, что не хотите, чтобы мы вызвали скорую? – сказала одна из женщин.

Неужели они думали, что я… воровка? Обманщица? Тридцатипятилетняя женщина в спортивной одежде с вывихнутой лодыжкой на улице в Шотландии. Мы не были героями диккенского романа, черт вас побери.

Одна из них, по крайней мере, помогла мне доковылять до такси, и я осталась на попечении у водителя, который довез меня, взял за руку и довел через входную дверь до кухни, я поблагодарила его и дала двадцать фунтов чаевых.

– С тобой все в порядке, милая? – доброжелательно спросил он. Я знала, что отвратительно выгляжу. – Уверена?

– Да, все хорошо, правда. Хорошо. Я в порядке. Спасибо вам огромное.

Он ушел и закрыл за собой дверь.

Я облокотилась на раковину, облила ногу холодной водой и начала безудержно плакать. В тот момент я не могла понять, что болело больше… лодыжка или сердце.

* * *

Брене Браун написала:

«В 2011 году Национальный институт по проблемам злоупотребления наркотиками проспонсировал исследование, в котором говорилось, что для мозга физическая боль и болезненный опыт социального отказа причиняют боль в одинаковой степени… Достижения в неврологии подтверждают то, что мы всегда знали: эмоции могут ранить и причинить боль. Описать эмоциональную боль так же трудно, как и иногда определить физическую боль. Особенно сложно со стыдом, потому что оно не терпит лишних слов. Стыд не терпит, чтобы о нем говорили».

* * *

Я гуляла по Эдинбургу на костылях. Во мне творился эмоциональный хаос. Более того, у меня была задержка.

Пока Нил ждал за столом, я воспользовалась тестом на беременность в туалете ресторана, я подождала и с удивлением, и с долей облегчения посмотрела на результат.

– Так вот почему я стала сумасшедшей. Это все гормоны. Я беременна.

Вдруг все мое беспокойство по поводу того, брать ли займ у мужа или нет, и являлась ли я сумасшедшей из-за того, что у меня вообще возникла такая проблема, куда-то улетучилось. Какое значение имело то, что у меня не хватало денег и что я могла взять их у него? Я вынашиваю его ребенка. Нил и я ушли из ресторана и направились домой, там мы двенадцать часов пролежали в обнимку на кровати, в шоке.

Только на следующее утро мне вспомнился вопрос медсестры. Я начала искать в Интернете информацию об антибиотике, который я пила. Беременным женщинам его принимать строго запрещено. Он может вызвать врожденные пороки у ребенка.

Я позвонила семейному доктору.

– Это не очень хорошо, Аманда. Очень опасно. Особенно в первом триместре. Этот антибиотик блокирует действие фолиевой кислоты, которая жизненно необходима зародышу в начале беременности.

– Что значит опасно? – спросила я. – Насколько? Насколько плохо?

– Очень, очень плохо, – он находился в нерешительности. – Как твой доктор, я боюсь, что должен посоветовать тебе прервать беременность.

Мы с Нилом провели несколько тяжелых дней в кровати, разговаривали, пытались смириться с решением. Я много плакала.

День аборта был сущим адом: я не помню всего. Я лежала на больничной койке в Эдинбурге, выпила таблетку, которую мне прописали. Меня рвало, я спала, просыпалась, меня опять рвало, у меня не было сил, мое тело и сердце болели. Я не знала, что чувствовать.

Все это время Нил сидел со мной, держал мою руку, он не сказал ни слова.

Потом я ушла в себя, несколько недель провела в постели с бутылкой с теплой водой на животе, я выходила на репетиции и концерты, а потом брела обратно, ложилась в постель, смотрела в потолок и чувствовала пустоту внутри.

Нилу было так же грустно, возможно, ему было даже хуже. Он перестал разговаривать, стал тихим и отдалился. Моя обычная яркая онлайн жизнь остановилась. Я рассказала обо всем группе и нескольким друзьям, которые были у нас. Но я не хотела рассказывать миру. Я была к этому не готова. Из-за того, что я держала это в секрете, мне было еще более одиноко. Я хотела написать каждому, кого знала в сети, я хотела написать в блоге всю эту мучительную историю моим фанатам, но я не могла этого сделать. Я просто перестала что-либо делать, я была разбита.

Время шло, и было все больнее смотреть на Нила. Я знала, что он очень переживает, но это я была прикована к постели, это меня тошнило, у меня открывались кровотечения, у меня не было сил. Он приносил мне бутылки с теплой водой, приносил поесть и попить, он был очень тихий. Мне не нужно было самоотверженного проявления сочувствия, я просто хотела, чтобы он погладил меня, спросил, как я себя чувствую, обнял меня. Он молчал. С каждым днем он отдалялся все больше и больше.

Я начала спрашивать себя, не сделала ли я ошибку, выйдя замуж. О чем я думала? Кто он был такой? Ему было все равно? Он был физически со мной, но казалось, что он привидение. Я знала, что мне было нужно, но просить об эмоциональных вещах было невозможным и несносным. Он был человеком. Он должен был инстинктивно знать, как позаботиться об эмоционально истощенной, больной жене, которая только что перенесла аборт.

«Он просто должен был знать», – думала я.

Я не должна была просить его, черт возьми.

* * *

Однажды в Лондоне еще в самом начале наших с Нилом отношений я решила организовать ниндзя-концерт, так как билеты на мой официальный концерт в церкви были распроданы. Там был паб под названием The World's End[33] около дома Джона и Джудит в Камдене, где мы остановились, а бармен в пабе был моим фанатом. В подвале было помещение для концерта. Идеально. Я спросила, можно ли будет устроить тайное бесплатное шоу, я очень хотела его устроить, так как все билеты на официальный концерт были проданы. Они с легкостью согласились.

Утром я выложила в Twitter тизер-фотографию места перед моим официальным концертом. На ниндзя-концерт пришли пятьсот человек, я пришла с Нилом, опьяненная

успехом от концерта. (Я сыграла Баха! На органе!) Все работники бара спустились к нам и наливали пиво пришедшим фанатам. На сцене ко мне присоединилась моя знакомая скрипачка из Ирландии, которая увидела сообщение в Twitter, и сыграла несколько импровизаций под аплодисменты пришедших фанатов. Артист по имени Робин запрыгнул на сцену с пугающей куклой Амандой в полный рост, которую он сделал сам, и станцевал с ней, пока я исполняла песни. У куклы отвалилась голова. Все были шумными и пьяными от сидра и самой идеи, что мы пели, бесились и знакомились, спрятавшись под землей.

Это была одна из тех ночей, когда мое сердце открывалось всем и становилось на размер больше. За сценой была гримерка, и, учитывая суть мероприятия, там не было охраны, все музыканты, друзья и кукловоды оставляли свои вещи на столах и диванах. Мы закончили в четыре утра, уставшие и счастливые. Когда мы выходили, до меня дошло.

Кто-то украл мою красную укулеле.

Я была раздавлена. Я любила эту укулеле. И я любила тот старый чехол для трубы, в котором я ее хранила. Это первая укулеле, которую я купила, она со мной путешествовала по всему миру в течение четырех лет. Она пережила возможные кражи на пляже в Лос-Анджелесе. Я даже начала писать песни на ней. Она была волшебной.

Но мое сердце было разбито не из-за потери объекта, а из-за того, что кто-то из нашей публики унес ее. Я видела, обнимала, целовала, и говорила тост каждому человеку, который пил с нами в гримерке. Кто бы мог такое сделать?

Я немного поплакала по дороге домой и чувствовала, как моя вера в человечество угасает, а потом и вовсе безжизненная отправилась прямиком в лондонскую помойку. Я была такой дурой. Люди ужасные.

Нил успокоил меня и напомнил, что все были пьяными, а пьяные люди совершаю глупые поступки.

– Я знаю, – сказала я. – Я была одной из них. Но я до сих пор не могу поверить. Ты был там. Мы были влюблены друг в друга. Какого черта? Неужели кто-то подумал, что это смешно?

– Спроси завтра в Twitter, дорогая, – сказал он. – Я уверен, что все образуется.

Я проснулась. Я написала:

«МНЕ ОЧЕНЬ ГРУСТНО. ПРОШЛОЙ НОЧЬЮ КТО-ТО ВЗЯЛ МОЮ УКУЛЕЛЕ НА НИНДЗЯ-КОНЦЕРТЕ В КАМДЕНЕ. ЕСЛИ КТО-ТО ЧТО ЗНАЕТ – СКАЖИТЕ МНЕ».

Несколько часов спустя кое-кто ответил мне. Они знали, кто взял ее. Воры очень сожалели, по словам источника, и хотели вернуть ее. Мое сердце расцвело. В личном сообщении я написала посреднику свой телефон, и воришки вскоре ответили мне, чтобы организовать встречу. Я сказала им, чтобы они не боялись, я не сердилась. Я просто хотела вернуть укулеле. Я написала им адрес дома своих друзей, где я остановилась, и начала ждать.

Несколько часов спустя в дверь позвонили, на пороге стояли два британских подростка, мальчик и девочка, они выглядели, как два самых испуганных человека, которых я когда-либо видела. Они начали мямлить:

– О боже, о боже, Аманда, нам так, т-а-а-ак жаль… Мы были пьяные… Мы так тебя любим, ты наш любимый музыкант… Мы думали, это будет забавноМы были такие пьяные

Я утихомирила их. Я обняла их. Я пригласила их на чашку чая.

Мы сели.

– Будучи пьяной, я творила глупые вещи, – сказала я. – У меня был бессмысленный секс. Я ходила в гости к странным людям, чего мне не стоило делать. Я звонила моим бывшим и рушила наши теплые расставания. Я украла диски моей любимой группы, когда продавала их сувениры в подростковом возрасте, я смогла признаться им только спустя десять лет, они посмеялись и простили меня. И я прощаю вас. Хорошо?

Они посмотрели на меня.

– О боже. Это было так глупо.

– Нам очень жаль.

– Мы не можем поверить, что ты на нас не злишься.

О боже.

– Это бы не помогло, – сказала я. – Теперь обнимите меня и отправляйтесь домой. И, пожалуйста, постарайтесь больше не красть укулеле.

– Мы не будем. Это нахально, но, эм… можем мы дать тебе свой диск? Мы исполняем музыку в стиле зай-деко.

Потом я взяла их диск, и они обняли меня, и я закрыла за ними дверь, и я посмотрела на свою укулеле, и я наблюдала, как моя вера в человечество не только возвращалась ко мне обратно, но и расцвела, и превратилась в новый маленький цветок, который я никогда в своей жизни не видела.

* * *

На нашу годовщину свадьбы мы с Нилом решили устроить тихую романтическую ночь в Нью-Йорке. Мы оба были в городе по работе и остановились в отеле.

После кануна Нового года прошли две ночи. Мы прошли по холодным, темным улицам Сохо к маленькому японскому ресторану, мы засиделись там и рассуждали о жизни, браке, аборте, наших друзьях, о писательстве. Лето и осень были очень болезненными и беспокойными, мы только начали отходить и приходить в себя.

Но по непонятным для себя причинам я быстро потеряла аппетит. Я люблю поесть. Но я даже отказалась от десерта.

Мы собрались и вышли на морозную погоду, я не уверена, кого стошнило первым, но это было и не важно: кого-то из нас стошнило, будто из него изгоняли дьявола, на улице, а через полторы минуты плохо стало и второму. Из-за устриц? Из-за мусса из лосося? Мы никогда этого не узнаем. Нам предстояло дойти пятнадцать кварталов до дома. Одного из нас тошнило в помойку, а другому было очень жаль его. А потом, через полквартала роли менялись. Нил не спал до пяти утра и бегал в ванную каждые двадцать минут. Я уснула, а утром меня продолжило тошнить.

Днем Нилу стало лучше, а я тряслась, не могла пить даже воду и начала беспокоиться. Я лежала на полу в ванной около туалета, а Нил читал газету. Я вернулась в кровать и ждала, пока он успокоит меня и погладит. Но Нил был отчужденным. Тихим. Он опять так себя вел. Это меня тоже беспокоило.

Спустя еще двенадцать часов без изменения в моем самочувствии мы поехали в больницу. Нил сидел со мной, держал меня за руку и не произносил ни слова. Врачи вернули меня к нормальной жизни, я чувствовала себя как сухая губка, которую бросили в море. Но мой муж начал пугать меня.

Мы направились к отелю пешком, чтобы подышать свежим воздухом, солнце начало садиться.

Нил задвинул шторы и, казалось, вернулся к обычному состоянию. Я лежала в кровати.

– Милый, – сказала я. – Мне нужно кое о чем спросить тебя.

– Да, дорогая?

– Сегодня, когда мне было плохо, ты был очень… странным. В Эдинбурге было то же самое, когда мне было плохо после аборта. И ты снова так поступил. Меня это пугает, – я посмотрела на него. – Мне кажется, что ты не видишь меня.

– Что ты имеешь в виду?

– Я не знаю. Я просто ожидаю некоторые вещи от своего любовника, от своего друга, когда мне плохопонимаешь?

Внезапно я почувствовала себя по-детски глупо.

– Какие вещи?

– Ну, не знаю. Объятия? Разговор? Любовь? Поглаживание по голове? Слова, что все будет хорошо? Ты перестал со мной разговаривать. Почему? – сказала я. – Я не злюсь. Клянусь. Я простоспрашиваю.

Он выглядел озадаченным. Потом глубоко задумался.

– Ну… – сказал он медленно. – Возможно, это из-за того, чему меня учили в детстве по отношению к больным людям.

– Расскажи.

– Меня учили, что рядом с больным человеком нужно… быть очень тихим. Меня учили, что нельзя ничего говорить или показывать сочувствие. Тебе просто надо быть очень тихим, – он часто заморгал. – Это неправильно?

У меня все сжалось в горле, я глубоко вдохнула.

– То есть, – сказала я, – все то время, когда ты пытался оставить меня однуты считал, что так будет правильно? Ты не трогал меня, потому что думал, что этохорошо для меня? Ты серьезно?

Он посмотрел на меня.

– Нуда, – он моргнул. – Меня так воспитывали.

– Тебя не обнимали, не говорили с тобой, не душили любовью, когда тебе было больно или когда ты болел?

– Нет, дорогая. это так не работало.

– Ох, детка, – я привстала с кровати. – Ты знаешь, что это странно?

– Нет. Это странно?

– Ну, нет. Да, это странно для меня. Господи.

Я сидела и пыталась найти в этом смысл, а Нил стоял у кровати и выглядел виноватым.

– Подожди-подожди-подожди, – сказала я. – Это поэтому у меня была истерика прошлым летом в Эдинбурге? Когда я думала, что совершила самую большую ошибку в жизни, так как вышла замуж за дурака, который даже не мог позаботиться о больном человеке?

Он выглядел потерянным.

– Возможно. Нувероятно. Я не знаю.

– О боже, Нил, – я встала и обняла его. Мы стояли у кровати и секунду молчали.

– Мне кажется, это глупый вопрос, – сказала я. – Ноты когда-нибудь просил?

– Просил что?

– Это. Тебе когда-нибудь приходило в голову попросить. обнять тебя, когда тебе было больно в детстве?

Он внимательно посмотрел на меня.

– Аманда, дорогая. Ты не можешь просить о том, чего не можешь представить. Ты не можешь просить о том, чего не знаешь. Таков был мой мир. Я так думал.

Я покачала головой, обняла его крепче и стояла так, и не хотела ляпнуть что-то глупое.

– Я люблю тебя, – сказал он.

– Я тоже тебя люблю.

Мы молча стояли некоторое время.

Я вспоминала тот месяц после аборта. Я так в нем нуждалась и была вне себя, так как он вел себя не так, как я этого ожидала. Я попыталась вспомнить, просила ли его. Наверняка просила. Но возможно, я предположила, что мое состояние говорило само за себя. Я не могла вспомнить, что просила его о том, что мне было необходимо, о простых вещах. Об объятиях. О поддержке… о таком просто глупо просить.

Возможно, это и не было глупо. Возможно, у нас возникло недопонимание. Возможно, мы оба были виноваты. Ему было тоже больно. Просил ли он меня о чем-нибудь? Я не могла вспомнить.

– Я думаю, – сказал он, – что буду просить тебя с этого момента. Если мне нужно будет что-нибудь.

Он поднял голову и нерешительно попросил:

– Можешь показать мне?

– Показать тебе… что?

Он сел на кровать.

– Можешь показать мне, что ты имеешь в виду? Когда говоришь, чтобы я просил. О некоторых вещах.

Я села. Я закрыла глаза, взяла его руку и нежно положила ее на свое лицо. Я провела его пальцами вниз по своей щеке, потом вверх, я приложила его кисть на мою шею, взяла его ладонь, положила ее себе на грудь и держала ее так. Он внимательно следил, как сосредоточенный ребенок, будто я учила его, как пишется слово или как завязывать галстук.

– Вот так, – прошептала я, мои глаза наполнились слезами, – …вот так.

* * *

С артистами у нас сложные отношения.

С одной стороны, артистам аплодируют за вдохновляющие произведения искусства, которые могут изменить чью-то жизнь, а с другой – на них смотрят с подозрением, пренебрежением и разнообразными мыслями, вроде: «Найди уже работу». Посмотрите в СМИ: в одну секунду мы боготворим артиста, а в другую – обвиняем во всех грехах. Артисты впитывают это и сохраняют этот круговорот, артисты делают это по отношению друг к другу, и к самому себе.

Неудивительно, что артистам так трудно сохранять романтические стандарты, которые они пытаются достигнуть не просто, чтобы порадовать других, но и чтобы достичь той планки, которую они сами же и поставили, когда только начали понимать свою творческую личность. Неудивительно, что так много артистов ломаются под давлением, сходят с ума, принимают наркотики, совершают самоубийство или меняют имя и скрываются на уединенных островах.

Артисты могут ментально стать заложниками на чердаке, в этом романтическом водовороте, в котором художники, писатели и музыканты застревают в кошмарах со своим участием. Вы знаете чердак. Это комната на самом верху дома, освещаемая свечами, где артист сидит с ручкой или кистью и корпит над своими работами. В одиночестве. Пьяный. Выкуривающий сигарету за сигаретой. Творящий. Страдальческий. Возможно, он сидит в шарфе.

Творческое пространство артиста реально и необходимо, оно может представлять собой все, что угодно, и до того, как я начала пользоваться Twitter, я не осознавала, что создала для себя очень четкие, суеверные правила во время моего процесса: «Мне необходимо быть дома. Мне нужно абсолютное уединение. Я создаю тишину. Мне нужно выглядеть как артист».

А потом как-то однажды я нарушила эти правила, когда работала над The Bed Song, эту песню я написала за два часа при включенных компьютере и телефоне. У меня всегда было правило: никакого Twitter, пока я пишу. Только плохие артисты так делают. Однако в этот раз я объявила в Twitter, что сажусь за работу и даже выложила фотографии моего прогресса и наброски текста. Люди подбадривали меня. Эта песня оказалась одной из лучших из написанных мной. Кто бы знал?

Рациональный артист знает, когда спрятаться на чердаке, когда открыть настежь окна и когда выйти на кухню, где обитает общество. Самое важное – это понимание, что никаких правил не существует: то, что работает с одной песней, может не сработать для другой.

Когда ты закончил работу, возникает новая проблема. За входной дверью твоего дома начинается рыночная площадь. Там очень шумно. Ларьки, звук торгов, обмена и звон кассовых аппаратов. Это глупо и приземленно по сравнению с чердаком – и неважно, как выглядит ваша версия чердака, – где происходит творческий процесс.

Некоторым артистам для творчества нужно полное спокойствие, но все артисты, благодаря новым технологиям, могут приоткрыть дверь и вести хронику их тайного закулисного рабочего процесса. Что самое главное, они могут распространять свои работы собственными силами, они могут делиться своими книгами, музыкой и их товарами, воспроизводимыми в цифровом виде по их собственному желанию – без помощи печатных станков, производителей CD-дисков и кинотеатров. Творчество доставляется из уст артиста или из-под пера прямо до ушей и глаз публики. Но чтобы напрямую поделиться работой, артисту нужно выйти из своего чердака и направиться на суетливую рыночную площадь. В этом-то и подвох: на рыночной площади вам придется столкнуться с людьми. Многих артистов люди пугают.

В эпоху социальных артистов везде звучит один вопрос: а что насчет интровертных или антисоциальных артистов, которые не желают покидать чердак и выходить на рыночную площадь? Что насчет певцов, которые не хотят пользоваться Twitter, писателей, которые не хотят вести блог? Что будет с затворническими Дж. Д. Сэлинджерами этого мира?

Рыночная площадь – это хаос: там шумно, болезненно, там можно наткнуться на воришек, противников и критиков. Почти для каждого артиста выставление своей работы в обмен на что-то может быть болезненным.

Но существует другой вариант: крикнуть из окна. Ты можешь позвать потенциальных друзей с улицы, товарищей по искусству и пригласить их на частную вечеринку на твоем чердаке.

В этом и есть смысл краудфандинга.

В нахождении твоих людей, твоих слушателей, твоих читателей и создание искусства для них и с ними. Не для широких масс, не для критиков, а для твоего постоянно растущего круга друзей. Это не значит, что ты защищен от критики. Если ты высунешься из окна и будешь искать друзей, тебе могут заехать яблоком по голове. Но если тебе удастся достучаться хоть до одного сердца, задеть кого-то за живое, ты увидишь, как люди будут идти к твоему дому и стучать в дверь. Впусти их. Скажи им, чтобы они приводили друзей. Если возможно – угости вином.

Если ты необщительный – а многие артисты антисоциальны, – тебе придется трудно. Риск – это основная цена человеческой близости. В большинстве случаев успешный независимый антисоциальный артист группируется со сторонником, который за него доносит информацию на улицы. Иногда этот сторонник – звукозаписывающая компания. Иногда – покровитель. А иногда – это лучший друг.

Искусство и торговля никогда не были хорошими партнерами. Проблемы, которым присуще смешивать творческое выражение и деньги, не уходят, они просто видоизменяются. В настоящее время яблоки кидают в тех артистов, которые получают помощь благодаря краудфандингу: «Хватит продвигать самих себя. Бесстыжие!» Эти слова бьют по эмоциям, с которыми артисты уже и так ведут борьбу. Из-за страха, что нас назовут бесстыдниками, мы дважды задумываемся над тем, стоит ли делиться своей работой с кем бы то ни было.

Искусство или артист не могут существовать в вакууме. Хотя у артистов есть доступ ко всем новейшим социальным сетям, это не значит, что они готовы ими пользоваться. По крайней мере, сейчас у них есть выбор: ты можешь выйти с чердака или ты можешь пригласить всех к себе, или ты можешь послать кого-то от своего имени, чтобы собрать людей и привести их наверх.

Предупреждение: каждое знакомство онлайн влечет за собой больший шанс на критику. Под каждым построенным между тобой и обществом мостом скрывается все новая группа троллей, которая там заседает.

* * *

У нас с Энтони был вечерний грок в его офисе, я была в депрессии и жаловалась на проблему с Нилом. Мой проект на Kickstarter задерживался, и у меня была серьезная нехватка денежных средств. Он предлагал помочь, а я не уступала.

– Чего ты так боишься? – спросил Энтони. – Что, по-твоему, может случиться?

– Я не знаю. Мне кажется, что потом это может выйти боком. Что в какой-то момент наших отношений он хлопнет дверью и закричит: «Но я же одолжил тебе столько денег, ты неблагодарная стерва».

– Это совсем не похоже на Нила, – сказал Энтони.

– Я знаю, – сказала я. – А я и не говорю, что мои страхи полностью обоснованы.

– Не в нем проблема, красавица. В тебе. Ты восхваляешь свои убеждения о помощи и ее принятии, ты заставляешь друзей ездить с тобой автостопом, ты ночуешь у незнакомых людей, но ты скрываешься от мужа, который хочет помочь. Каким-то образом ты не хочешь преподносить ему дар.

Я была подавлена и попыталась сменить тему разговора.

– Я просто никогда не ожидала, что выйду замуж за скромного британского писателя, который на шестнадцать лет старше меня. Понимаешь?

– Ну, – сказал Энтони, – ты вышла. Я помню, как спрашивал тебя за несколько лет до того, как ты его

встретила, что ты ищешь в партнере. Ты сказала: «Я хочу мастера своего дела». Ты и получила. Он умелый выдумщик.

– Но он не умеет танцевать, Энтони. Даже чуточку. А когда он пытается, он начинает паниковать, – сказала я.

– И что? – спросил Энтони.

– То… что я скучаю по танцам. И еще, – добавила я – он не ходит в бары. Если он выпивает более одного или двух бокалов вина, он становится беспардонным или засыпает. И

– Но ты пьешь и танцуешь с другими, – сказал Энтони. – К чему ты клонишь?

– Почему я вышла замуж за него? – спросила я.

– Я не знаю, – сказал Энтони. – Это ты скажи мне. Потому что, как мне кажется, ты его не очень-то и любишь.

– Это неправда!

– Так почему ты вышла за него замуж?

Я долго думала. Энтони бы не принял ерундовый ответ.

– Думаю, что вышла за него, потому чтолюблю его?

– Хитришь, красавица. Почему ты любишь его?

– Потому чтоон видит меня.

– Правда?

– Да, думаю, он правда видит меня. Думаю, он правда видит меня.

Как только я произнесла это, я поняла, что это правда.

– И ещемне кажется, я вижу его. Там темно, и он постоянно прячется. Но я вижу его. Ия не знаю, – сказала я и пожала плечами. – Думаю, этого достаточно.

Энтони посмотрел на меня. Я чувствовала себя разочарованием. Я не ожидала, что мой туманный ответ мог удовлетворить его.

Потом он улыбнулся.

– Ты на правильном пути, девочка моя. Ты все понимаешь.

* * *

Условная любовь – это:

«Я буду любить тебя, если и ты любишь меня».

Безоговорочная любовь – это:

«Я буду любить тебя, даже если ты не любишь меня».

Любить проходящих незнакомцев очень просто.

Они от тебя ничего не требуют.

Но вот трудно любить людей безоговорочно, когда они могут причинить тебе боль.

* * *

Я дошла до того момента, когда уже не могла дальше откладывать. Я почти закончила работу, и проект на Kickstarter вот-вот должен был запуститься, но мне нужно было всем вовремя заплатить. Мне нужен был займ. Я взвесила варианты. Несколько дней я сидела парализованная и боролась с голосами в моей голове.

– Ага. Как мы и говорили. Она чертов нарцисс с богатым мужем. Она вовсе не настоящий артист.

Вместе с ними я слышала феминистских блогеров:

– Шутишь? Она не феминистка. Когда доходит до дела, эта безответственная певичка тут же бежит к муженьку, она лицемерка, которая в нужде обращается к мужчине.

Я могла слышать выдуманную версию Нила в будущем:

– Я должен был догадаться, что ты использовала меня. Помнишь, когда я одолжил тебе тысячи долларов, чтобы спасти твою шкуру? Мне не стоило доверять тебе. С меня хватит.

Я слышала свою семью:

– Ты всегда была эгоисткой и требовала внимания. Ты никогда не думала о ком-то, кроме себя.

Я закрыла уши руками.

ЗАМОЛЧИТЕ.

ЗАМОЛЧИТЕ.

ЗАМОЛЧИТЕ.

ПРОСТО ОСТАНОВИТЕСЬ.

Я позвонила Нилу.

– Привет, дорогая.

– Привет. Я люблю тебя. Скажи томат?

– Тома-а-ат.

– Хорошо, я готова.

– Готова для чего? – сказал он.

– Мне нужно будет одолжить у тебя денег, чтобы покрыть расходы за несколько месяцев. Мне нужно, чтобы ты помог мне.

Он вздохнул, будто я в первый раз сказала: «Я люблю тебя».

– Конечно, я помогу.

– Я не поеду на гастроли. Вместо этого я займусь краудфандингом этого чертова альбома. Возможно, я смогу вернуть тебе деньги через три месяца.

– Если это займет больше времени, то все нормально, – сказал он.

– Я надеюсь, не займет.

– Аманда, я люблю тебя. Я тобой горжусь.

– Я тоже тебя люблю.

Я помолчала. Потом добавила:

– Это было так тяжело.

– Послушай, любовь моя. Мы женаты. Мы команда. Я рад, что ты смогла преодолеть себя, – сказал он.

– Я не преодолела, – сказала я. – Я ненавижу это. Я ненавижу, что мне приходится просить тебя об этом. Я ненавижу это, я ненавижу себя.

– Я могу что-то сделать? – спросил Нил.

– Нет.

Я не преодолела себя, не совсем. Я была в ужасе.

Но я сделала это. Я взяла огромный пончик.

Но я не чувствовала облегчение. Я чувствовала себя ужасно. Я чувствовала себя идиоткой.

И мне было интересно, почему.

Еще недостаточно больно.

* * *

Я установила минимальное количество средств, которое нужно собрать на Kickstarter, в размере ста тысяч долларов, по моему мнению, скромная сумма. Я продавала виниловые альбомы с пятью перепевками Radiohead с моего сайта на сто тысяч долларов, а теперь на эту сумму я собиралась проспонсировать полноценный альбом из мною сочиненных песен. Это должно было сработать.

В ночь запуска проекта мы с Нилом остались у меня в the Cloud Club. Я нервничала, я понятия не имела, сколько человек решат помочь. Мы запустили проект в полночь, вся моя команда не спала и выкладывала ссылку в своих Twitter, Facebook и блогах. Мы попросили всех сделать репост этой ссылки. Я обновила страницу спустя несколько минут после полуночи, на счету было двести долларов. Я проверила сайт час спустя: шестьсот долларов. Мы с Нилом уснули. Я проснулась примерно в четыре утра в легкой панике, я уставилась в потолок и думала, что запросила слишком большую сумму.

Не проверяй компьютер.

Не проверяй компьютер.

Я проверила. Четыре часа спустя на счету прибавилось около пятисот долларов, то есть всего была тысяча долларов. Я попросила сто тысяч, черт подери. Если ты не соберешь минимальную сумму на Kickstarter, то ты не получишь ничего.

Мне не стоило проверять компьютер. Я вернулась в кровать.

«Это провал, – подумала я. – А что если проект соберет сорок тысяч долларов? Как я заплачу всем? Как я буду смотреть в лицо обществу? Что, черт возьми, я буду делать?»

К концу следующего дня я набрала сто тысяч долларов. Информация распространялась. Я достигла минимальной суммы меньше, чем за двадцать четыре часа. Интересно, как я могла поставить под сомнение вселенную?

Сумма продолжала взлетать до небес, я не расставалась со своим телефоном, я проверяла сайт и благодарила людей в Twitter за поддержку каждый день, каждый час, каждую минуту.

Спасибо.

Спасибо.

Спасибо.

Моя лента в Twitter и посты в блоге стали настоящим конвейером благодарности. Чем больше людей поддерживали кампанию и делились своей гордостью, что поучаствовали в этом, тем больше людей узнавали о проекте, тем больше росла сумма и количество моих благодарностей.

Примерно спустя три недели после запуска кампания набрала почти двадцать тысяч покровителей, в тот же момент сумма перевалила за миллион, в тот момент по воле случая я была с Энтони.

Мы были на третьей неделе нашей месячной кампании, я разрывалась между Бостоном и Нью-Йорком, проводила пресс-конференции, производственные совещания, готовилась к выпуску альбома и к другим наградам от Kickstarter.

Я знала, что отметка в один миллион будет символической. Потому что я бы стала первым музыкантом, который достиг суммы с шестью нулями с помощью краудфандинга.

За неделю до этого мы с Энтони назначили грок-свидание. Мы собирались как обычно выпить кофе, поехать на Уолденский пруд и прогуляться вокруг него.

Мои встречи с Энтони стали более напряженными после его болезни, я стала ждать их в равной степени с радостью и беспокойством. Я проводила время не просто со своим лучшим другом – я проводила время с больным человеком. Его последние анализы и симптомы шли в дополнение к нашим обычным темам: о вселенной, об отношениях, о том, как мы ненавидели, когда люди предлагали массаж ног, а потом не обращали на нас внимания во время процедуры.

Но наша дружба была не односторонней. Иногда Энтони говорил мне по телефону, что не хотел рассказывать о его болезни и новых побочных реакциях нового лекарства, которое ему прописали, чтобы смягчить последствия другого лекарства.

Он говорил:

– Твоя очередь говорить. С меня хватит. Отвлеки меня, пожалуйста. Расскажи мне что-нибудь.

И я с радостью лепетала о новой сочиненной песне или о том, что наняла новую пиар-команду для распространения альбома в Европе, или о глупом споре с Нилом… и Энтони перемещался туда, где ему было наиболее комфортно: он давал советы.

Иногда мне казалось, что просьба о помощи была лучшим подарком, который я могла ему подарить.

Я устраивала празднества онлайн каждый раз, когда мой проект набирал очередные сто тысяч долларов или еще одну тысячу спонсоров, я писала маркером где-нибудь на теле сумму или количество спонсоров и выкладывала фото в Twitter.

Рано утром я проверила сайт Kickstarter, там уже было девятьсот девяносто тысяч долларов, сумма увеличивалась на тысячу долларов каждый час. Поэтому я предположила, что в тот день отметка достигнет миллиона. Я пошла в квартиру Ли, где Майкл Поуп делал монтаж фильма, а Ли жарил омлет. Я поделилась с ними головокружительными новостями. Я хотела отметить это дело не простой отметиной на руке. Поуп был мастером боди-арта, он каллиграфично написал на моем животе «один чертов миллион», а Ли сделал фотографию на верхнем этаже the Cloud Club. Я сохранила фотографию в телефоне, чтобы выложить в Twitter, когда наступит этот волшебный момент, и пошла на встречу к Энтони.

Он уже терпеливо ждал меня за столиком Peet's Coffee & Tea, его трость стояла у стены. Ему она стала необходима из-за потери зрения и проблем с равновесием.

– Угадай-угадай что произошло? – сказала я, задыхаясь, плюхнулась рядом с ним и уронила его трость на пол.

– Полегче, ради бога, девочка-ракета. Господи, – Он наклонился, поднял трость и проверил, не повредилась ли стеклянная ручка. – Давай все по порядку. Итак, ты будешь кофе? Я уже заказал себе, – сказал он, показывая на чайник зеленого чая и протянул мне свою кредитку. Ему все еще нравилось платить за меня.

Я проверила сайт Kickstarter со своего телефона, пока стояла в очереди за кофе. До миллиона не хватало тысячи долларов. Я обновила страницу. Не хватало восьмисот долларов. Я проверила Twitter. Люди были взволнованы. Это должно было произойти. Я заказала эспрессо и булочку для Энтони. Он помахал своей карточкой и уже начал вставать, чтобы заплатить за нас, но я оплатила наличными. Я обновила страницу, меня переполняло волнение. Я вернулась к столику.

– Слушай, – сказала я. – Я знаю, что объясняла, что такое Kickstarter, и я знаю, что ты не совсем понимаешь…

– Понимаю, – сказал он.

– Ну, я понимаю, что ты понимаешь, но совсем скоро проект соберет один миллион долларов, в музыкальном бизнесе такое происходит впервые, это большое событие. Не только для меня, это значит, что краудфандинг работает, это значит, что можно выпускать альбомы без помощи звукозаписывающей компании. Такого еще не было. Ты понимаешь, о чем я.

Энтони слушал.

– Когда это случитсяэто произойдет в определенный момент, понимаешь, важный момент, и он настанет в любую секунду… я не хочу показаться грубиянкой, уставившись в телефон, но мне нужно будет выложить фотографию. Мне нужно выразить признательность. Понимаешь?

Он ничего не ответил, просто намазывал масло на булочку.

Я смотрела на него.

– Не злись на меня. Я просто объясняю, – сказала я. – Мне просто нужно кое-что сделать.

Он откинулся на спинку и поднял брови.

– Делай, что тебе нужно, куколка.

Я обновила страницу сайта. Все еще не хватало восьмисот долларов.

– Ну… нужно подождать еще немного. Без проблем. Ну, так или иначе. Как ты?

Он ничего не сказал сначала, как будто он думал, что я не придам значения его ответу, потом он устроился поудобнее и пожал плечами.

– Я ненавижу стероиды. У меня ужасные головные боли. И я ненавижу эту палку, – сказал он и указал на трость. – По дороге сюда я, черт возьми, врезался в женщину с коляской. Она проходила справа от меня, а с этой стороны я стал очень плохо видеть, и она…

Мой телефон зазвонил. Я посмотрела на экран. Мой менеджер Эрик разослал всей команде сообщение: «Вот-вот мы наберем один миллион, готовы к этому сумасшествию?»

Энтони поднял брови и взглянул на меня.

– Прости, прости, прости. Мне пришло сообщение. О проекте. Прости. Продолжай.

Мой телефон завибрировал. Я посмотрела на него. Хейли ответила на то сообщение, она сказала, что мы почти у цели.

– Слушай, – сказал Энтони, облокотившись на спинку стула. – Занимайся делами, – это значило: Не надо разрываться между мной и работой, клоун.

Он не злился. Он был просто немного раздражен и изумлен.

Потом пришло сообщение от Эрика: «Мы сделали это. Ура! Один миллион долларов. Ура команде!»

Я ответила ликующим сообщением и поздравлением и выложила в Twitter фотографию моего живота с надписью и написала:

«Хорошо-хорошо. Конец. Цель достигнута. Мой проект на Kickstarter достиг одного миллиона долларов. Я выложила обнаженное фото. Я вся ваша».

Я устроилась на своем кресле и сделала глоток кофе, чувствовала себя королевой вселенной. Теперь наконец я могла посвятить все свое внимание моему больному другу.

Энтони просто смотрел на меня.

Потом он достал свой телефон и начал в нем копаться, полностью игнорируя меня.

Я сидела и ждала, пока он закончит, мне было интересно, собирался ли он мучить меня весь последующий день из-за того, что я постоянно отвлекалась.

На мой телефон пришло сообщение.

От Энтони. Я посмотрела на него. Он игнорировал меня.

Я прочитала сообщение. В нем говорилось:

«Если ты достаточно сильно любишь людей, они подарят тебе весь мир».


Хватит ныть. Начни просить

В МОЕЙ ГОЛОВЕ

В моей голове

Через пять лет

Я буду весить 55 килограммов,

И у меня никогда не будет похмелья,

Потому что я буду воплощением дисциплины.

Неважно в каком состоянии я буду,

Я буду той, которой буду восхищаться,

Забавно, что я представляла,

Что буду этим человеком сейчас,

Но, кажется, этого не произошло.

Может, я просто разучилась видеть,

Что я не тот человек, которым я думала стану.

И в моей голове

В далеком настоящем

Я буду контролировать себя.

И я не потеряю свой кошелек,

Потому что я буду воплощением дисциплины.

Никогда не буду ничего портить,

Я буду осторожным водителем.

Забавно, что я представляла,

Что буду этим человеком сейчас,

Но, кажется, этого не произошло,

Может, я просто разучилась видеть,

Что я не тот человек, которым я думала стану.

И в моей голове,

Когда я буду старой и красивой,

И буду сажать тюльпаны и овощи,

За которыми буду осознанно следить,

Не как я сейчас,

Я так занята всем,

Что я не смотрю ни на что,

Но я уверена, что буду это делать, когда стану старше.

Забавно, что я представляла,

Что буду этим человеком сейчас,

Но я хочу не этого,

Это то, чего я хотела.

И я сдамся,

Как странно видеть,

Что я не хочу быть человеком, которым хочу быть.

И в моей голове

Я представляю столько вещей.

Вещей, которые не происходят на самом деле.

И когда они меня похоронят,

Я начну стучать по крышке гроба,

Говоря, что я еще не закончила.

Я еще хочу сделать татуировку,

Которая говорит, что я живу настоящим.

Забавно, что я представляла,

Что я могу выиграть битву, в которой нельзя победить,

Но, может, это и не смешно,

Что я боролась всю свою жизнь.

Но, может, мне нужно думать, что это смешно,

Если я хочу жить перед смертью,

А может, смешнее всего

Думать, что я умру перед тем, как по-настоящему увижу,

Что я именно тот человек, которым я хочу быть.

Да, черт возьми!

Я именно тот человек, которым я хочу быть!

– Amanda Palmer Goes Down Under, 2011

* * *

Один из моих самых любимых учителей по йоге однажды рассказал нам историю во время занятий. С незапамятных времен в Китае фермеры сажали молодые бамбуковые побеги глубоко в землю. А потом в течение трех лет ничего не происходило. Но фермеры работали, усердно поливали побеги, добавляли в землю удобрения и солому, терпеливо ждали, хотя и не появлялось никаких ростков. Они просто верили. А потом в один прекрасный день бамбук начинал прорастать и достигал десятов метров за месяц. Он просто возрастал до небес.

Любая маленькая самодостаточная группа, состоящая из артиста и его фанатов работает именно так. Краудфандинг работает так.

Это долгие годы настоящей работы, тонна нематериального обмена, упрочнение сети и нескончаемое коллекционирование важных моментов. Хорошее искусство создается, хорошим искусством делятся, предлагается помощь, происходит обмен эмоциями, удобрения в виде реальной глубокой связи добавляются повсюду.

Затем в один день артист выходит вперед и просит о чем-нибудь.

И если земля была достаточно удобрена, публика говорит без всякого промедления: «Конечно».

Но это не чудо. На это могут уйти годы. Десятилетия.

Из-за того, что люди не знают об этой стороне краудфандинга, очень часто возникает недопонимание: если кто-то не видел, как ты работаешь, а сразу видит плоды твоего труда и думает, что это все случилось чудесным образом, можно претерпеть немало боли. Я натерпелась многого после того, как запустила проект на Kickstarter:

– Но я никогда не слышал о ней… почему люди хотят дать ей столько денег? Везучая стерва.

Вот почему менее известные личности имели больший успех в краудфандинге – они хорошо и усердно удобряли почву – нежели некоторые известные люди с огромной

областью влияния. Слава не может купить доверие. Только близость может это сделать.

Национальное общественное радиовещание все время следовало модели общаться-общаться-общаться-а-потом-просить: оно называлось ежегодным сбором средств в эфире. Они создают и передают в режиме нонстоп, они делятся репортажами, рассказами и историями бесплатно в течение года.

А затем, когда приходит время: они просят.

По большому счету все просьбы о помощи происходят таким образом. Тебе необходимо подготовить почву. Если однажды ты собираешься о чем-то попросить, то тебе нужен кто-то, кто бы откликнулся. Поэтому ты стремишься к отношениям, которые бы длились постоянно, ты выполняешь это задание медленно, как верующий фермер, и сажаешь невидимый побег бамбука.

И потом, когда приходит время, – просишь ли ты людей купить твой альбом или просишь ли ты подержать твои волосы, пока тебе плохо, – кто-нибудь откликнется на твою просьбу.

* * *

Существует разница между тем, когда ты просишь незнакомца о подаянии, друга об услуге или покупателя о предоплате за товар. В основном артисты, которые пользуются услугами краудфандинга работают по третьему принципу, но в духе второго.

Свой проект на Kickstarter я тщательно разрабатывала, чтобы каждый желающий мог внести свой вклад, пусть даже и самый маленький. Минимальная сумма была равна одному доллару, на который ты мог скачать альбом (выход которого мы пообещали через пять месяцев). Диск стоил двадцать пять долларов, а более дорогие наборы включали в себя иллюстрированное издание, разрисованный портативный проигрыватель (тем летом я на выходных сама их красила вместе с Кейси и двумя ее друзьями-художниками на заднем крыльце дома моих родителей), необычные виниловые пластинки (50 долларов), ограниченное количество приглашений на арт-вечеринки в пяти городах (250 долларов за билет) и домашние вечеринки (5000 долларов каждая).

К моменту закрытия нашего проекта, который за месяц собрал больше миллиона долларов, меня поразила вовсе не собранная сумма. Меня поразило количество людей: всего было немногим меньше двадцати пяти тысяч жертвователей. Это точна такая же цифра продаж, которая в глазах звукозаписывающей компании выглядит полным провалом. Я прыгнула в толпу, а они поймали меня. Все мои покровители были вне себя от радости, а все, кто помогал мне в работе над проектом, были на седьмом небе от счастья.

Но в прессе и музыкальных блогах началась отрицательная реакция. Некоторые журналисты недоверчиво относились к артистам, которые прибегали к помощи краудфандинга, называя Kickstarter «онлайн попрошайничеством». О своей позиции я написала в своем блоге и расписала все свои расходы, чтобы люди могли понять сущность всей системы: краудфандинг не является благотворительностью, как думают некоторые, – мои жертвователи покупали определенный товар. Это инструмент, который помогает осуществить бизнес-модель, основанную на просьбе и доверии. Я делала то, чем занималась задолго до этого, я обратилась напрямую к своим фанатам и попросила купить их все заблаговременно: альбомы, билеты, высококачественные проигрыватели и выступления на домашних вечеринках. Некоторые журналисты не понимали, как работает краудфандинг, и считали, что все деньги являлись пожертвованиями, а не авансом за те товары, которые мне предстояло создать и предоставить.

Меня шокировали мои образованные друзья, которые занимались бизнесом, которые спрашивали, что я буду делать с миллионом долларов. Я объясняла, что этот миллион пойдет на закрытие долгов, в которые я залезла, чтобы записать альбом, а также на производство нескольких тысяч альбомов в высококачественной упаковке и на печать иллюстрированных изданий, и на зарплату тридцати пяти художникам, которые их создавали, и на оплату доставок,

и на оплату перелетов, чтобы я могла доставить то, что обещала. И после этого останется не так уж много.

Что самое странное – некоторые мои знакомые, которые поддерживали концепцию краудфандинга, – обособили меня. Они ворчали, что у меня не было права просить фанатов сделать предварительный заказ моего альбома с помощью Kickstarter, так как я не была «настоящим независимым артистом» – я была беглецом из крупной звукозаписывающей компании. По этой причине мне нельзя было использовать Kickstarter, который, по их мнению, должен помогать только неизвестным людям.

Такого рода критики писали целые тирады о том, что мне следовало найти «другой способ» выпуска своего альбома. В этом и заключалась вся ирония для меня. Я нашла этот «другой способ»: краудфандинг.

Я задумалась. Кому можно было пользоваться краудфандингом? Кто мог напрямую просить о помощи у своих фанатов? Леди Гага? Мадонна? Джастин Бибер? Ответ прост: это мог делать любой человек. Краудфандинг – это демократический инструмент, и мега поп-звезды имеют такое же право его использовать, как и неизвестная группа, которая играет в гараже и не имеет фанбазы и каких-либо преимуществ.

Пару недель мне было очень тяжело читать Twitter, так как на каждую тысячу поздравлений приходилось сто оскорблений в мой адрес. Их было очень больно читать.

«Мне правда нравилась Аманда Палмер, пока она не начала клянчить деньги у своих фанатов».

Люди называли меня бесстыжей, но я решила воспринимать это как непреднамеренный комплимент. Разве стыд… это хорошо? А что насчет страха? Ну, то есть никто ведь не употребляет слово «бесстрашный» в качестве оскорбления.

Я отшучивалась от этих комментариев, но на самом деле было трудно не позволять закрасться доле сомнения в свою голову. Я знала, что усердно работала и неоспоримо верила в свои песни, в свою группу и в свою способность создания чего-то превосходного для моих фанатов. Но мое эго страдало от всех комментариев людей, которые говорили, что я бесполезна, которые назвали меня нарциссом, который выманивает деньги у своих же фанатов.

Во всех этих обвинениях я четко слышала до боли знакомое «Найди работу».

Я узнала этот голос.

«Тебе нельзя просить об этом. Ты этого не заслужила. Ты не настоящая».

Это был мой голос.

* * *

После успеха на Kickstarter моя жизнь превратилась в ураган событий из-за предстоящего тура, который предполагал посещение десятков стран в течение почти одного года. Я хотела, чтобы выступления стали незабываемым, чередующимся празднованием выхода нового альбома, который помогли мне выпустить фанаты, и с этой целью я хотела организовать столько краудсорсинга, краудсерфинга и прочих мероприятий по сближению с фанатами, насколько это вообще возможно. Я работала с Майклом (МакКилкеном, барабанщиком из Grand Theft Orchestra, который по совместительству был и театральным режиссером) над кучей идей: мы сделали эскиз платья со шлейфом длиной во весь танцпол, которое я надела во время краудсерфинга, я накрыла фанатов огромным куском голубой прозрачной ткани, пока их руки перемещали меня по залу, группа надевала то, что приносили фанаты и кидали на сцену. Мы попросили людей выкладывать фотографии, которые относились к определенной теме песни: детские спальни, ценные вещи, любимые люди, которых больше нет, – а мы показывали эти фотографии на огромном холсте над сценой с помощью проектора. Мы сближались.

Мне также показалось, что будет здорово попросить членов фанбазы присоединиться к нам на сцене и исполнить аранжировки, которые мы записывали для альбома на струнных и духовых инструментах, вместо того, чтобы отыгрывать эти партии на пианино и гитаре. Я делала то же самое с музыкантами, танцорами и разными волонтерами на протяжении многих лет – обществу всегда это нравилось. Сотни жаждущих музыкантов откликнулись по электронной почте, и мы выбрали по четыре или пять добровольцев для каждого города. Оплатой за выступление с нами на сцене служила обычная краудсорсинговая валюта: бесплатные билеты и внесение их друзей в списки приглашенных. Сувениры, пиво за кулисами, объятия и любовь. Фанаты знали весь процесс. Первые несколько шоу прошли просто идеально.

Потом мне написала открытое письмо в своем блоге девушка, играющая на валторне, она сказала, что очень хотела бы присоединиться к нашим гастролям, но вот отсутствие оплаты было неэтичным. Этот пост стал вирусным, об этом написали в the New York Times, и через несколько дней возникла дискуссия.

Вдобавок историю исказили. Многие критики стали утверждать в Интернете, что я получила миллион долларов и не платила моей группе.

На самом деле я платила своей группе. Они получали зарплату, а это значило, что они получали деньги даже за выходные дни. А что касается волонтеров, они вызывались добровольно. Никто не ждал, что их выступления будут рассматриваться как политическое заявление. Они понимали, на что шли, когда откликались, и просто хотели сыграть с нами.

Изначальные споры о моем проекте на Kickstarter касательно «онлайн попрошайничества», которые только начали стихать, начались по новой, и на этот раз все стало еще хуже. Сейчас я не просто клянчила деньги у фанатов, я также эксплуатировала музыкантов в поисках бесплатной рабочей силы. Это было ужасно неприятно. На сайте новостей и сплетен о знаменитостях Gawker мое использование краудсорсинога сравнили с мошенничеством. Блогер из New Yorker написал: «Афера Аманды Палмер стала полуреальной и полусимволической версией борьбы за последний доллар из тайника нуждающихся».

Большинство слухов шло от людей, которые никогда не слышали обо мне или моей фанбазе. Теперь в Twitter и в блоге вместо привычных сообщений с поддержкой наблюдались и те, которые оставляли люди, которые хотели выразить свое возмущение. Союзы классических музыкантов начали подписывать петицию против моего неэтичного краудсорсинга. Через день после выхода статьи в the Times я получила письмо от профессиональной скрипачки, которая долгое время работала в симфоническом оркестре моего родного города, которое начиналось: «Аманда, ты невежественная девка…» – и дальше она писала, какой я ужасный человек, и вдобавок, что я необученный, непрофессиональный, плохой музыкант.

Было больно. Очень больно.

Через неделю я опустила руки и решила заплатить волонтерам. Мне казалось, что это безобидное решение: они будут рады получить неожиданные сто долларов за их время (хотя некоторые отдали полученные деньги на благотворительность, они написали в блог и в Twitter, что вызвались добровольно, поэтому хотели оставить все, как есть). Моя группа и я перестали получать гневные сообщения в Twitter. Мы могли вернуться к работе. Впоследствии во мне сохранилось знакомое чувство, точнее его остатки со времен работы в качестве живой статуи. Все эти дискуссии напоминали… «Найди работу». Но мы все по-своему делали свою работу.

Каждый стоящий на тротуаре человек, который взаимодействовал с Невестой, был вовлечен в странный обмен. И каждый на моих концертах – будь то выступающий на сцене или волонтер, или публика – радостно обменивался чем-то: цветами, долларами, музыкой, объятиями, пивом, любовью, чем угодно. Но критиков не было с нами ни на тротуаре, ни на концертах. Они кричали из окон проезжающих машин или сидя за своими компьютерами. Они не могли видеть этот обмен: этот процесс казался нам обычным делом, а для них – чем-то чужеродным.

Некоторое время спустя, когда возмущение стихало, меня удивил парадокс, который объяснял всю эту ситуацию: а что если бы я продавала возможность выступления с группой на сцене, сделав ее одним из наборов на

Kickstarter – товаром, который можно было бы купить, как диск за двадцать пять долларов? Что если бы я брала сто долларов за возможность прийти и сыграть на тромбоне на сцене с моей группой?

Мне не нужно было проводить эксперимент, чтобы получить ответ. Оркестровая инди-группа The Polyphonic Spree уже сделала это за меня. Они запустила на Kickstarter свой проект в том же месяце, что и я, и предлагали выйти на сцену и сыграть на любом инструменте вместе с группой за полторы тысячи долларов.

Никаких споров не было.

Почему нет? Вывод, к которому я пришла, заключался в том, что люди комфортно себя чувствовали, если видели движение денег в любых направлениях, от артиста к добровольцам или от добровольца к артисту. Люди понимали, что такое ценники, не важно, к чему они были прикреплены. Но некоторые не могли понять более сложный процесс просьб и подарков – подарок, который находится в движении.

* * *

Я вспомнила то время, когда работала статуей и критику в мой адрес: «Найди работу», – это было сродни тому, что люди называли меня попрошайкой, когда я решила попросить о помощи напрямую у фанатов.

Думаю, это идет от врожденного дискомфорта людей рядом с артистом, или человеком, который просит о прямом обмене.

В большей степени артисты не желают становиться у личного кассового аппарата, так как многие покупатели не хотят их там видеть. Никто не будет кричать: «Найди работу», – билетеру, если бы на Невесту можно было бы посмотреть, заплатив лишь доллар. Кажется, что с течением времени артисты и публика привыкли к легитимному агенту, сопровождающему посреднику, который посыпает весь обмен профессиональной пылью. Времена меняются.

Ситуации изменилась на сто восемьдесят градусов с 80-х или 90-х годов, когда большинство обменов с музыкантами было абсолютно непрямым, в которых ты – по крайне мере, в моем случае – садился на велосипед, направлялся в магазин, заходил в магазин аудиозаписей и менял 9.99 долларов за физический альбом, равнодушный продавец пробивал тебе чек, но он не имел ничего общего с музыкантом, который создал эту музыку.

Все уличные артисты – артисты и люди – имеют разную степень комфорта касательно просьб. Некоторые уличные артисты могут три минуты кричать в толпу, чтобы они, пожалуйста, дали как можно больше денег (а любование мастером за работой – вознаграждение – это часть их ремесла). Но мой друг Джейсон Уэбли, который годами играл на улице на аккордеоне отказывался выставлять шляпу для денег… ему не нравилась идея игры только ради денег. Поэтому он играл в течение получаса, собирал вокруг себя толпу, а потом продавал свои диски за 5 долларов в конце выступления и не принимал никаких подачек. Если кто-нибудь щедро давал ему 20 долларов вместо 5, он вручал этому человеку четыре диска.

Каждый сам для себя находит путь, который позволяет другим людям помочь тебе.

* * *

Кому можно просить? Ну, технически всем. А Интернет позволяет любому человеку попросить о чем угодно, и этот сигнал может достичь любого человека онлайн. Однако есть и обратная сторона монеты, ты не можешь выбирать, кого достигнет твоя просьба или контролировать, кто увидит твою краудфандинговую страницу.

Однажды мне в Twitter написал один независимый артист и отправил ссылку на свою краудфандинговую страницу, он просил распространить информацию, так как ему нужно было оплатить медицинские счета. Он перенес операцию на живот, и из-за осложнений он не мог работать. Это был типичный случай в слабой американской системе здравоохранения – семья, дети, внезапная болезнь, недостаточная страховка, растущие медицинские счета, потенциальное банкротство и надвигающаяся потеря заложенного имущества.

Я сомневалась, стоит ли мне помогать.

Недавно я прочитала несколько статей о канадской паре, которая пыталась собрать деньги, чтобы осуществить свою мечту и переехать в Шотландию. Некоторые отзывы в прессе были ужасными, их называли «чудаками», в СМИ появлялись заголовки: «Мы бы хотели жить в Шотландии. Канадцы заплатят за наш перелет?» Канадская пара запустила онлайн торги для финансирования своей мечты, а комментарии в сети (как обычно это и бывает) были еще хуже:

«Вы шутите? Эти воры хотят, чтобы люди платили за эти излишества в то время, как столько людей нуждаются в реальной помощи. Как им не стыдно?!»

«Не могу поверить, что им хватило наглости просить осуществить их мечту. У всех есть мечты, тебе просто нужно работать, чтобы их достичь, а не ожидать, что за тебя это сделают другие».

Некоторые так и написали (я не шучу):

«Найди работу».

Они собрали несколько сотен долларов, и из интервью складывалось такое впечатление, что они и правда ожидали, что незнакомцы поддержат их мечту. Если бы они собрали тысячи долларов у друзей и семьи, которые бы были рады помочь с помощью формального инструмента, то эта история не была бы такой грустной. Это был бы повод для празднования. Но история получилась печальной, так как они не понимали, насколько бесполезной была их просьба.

Поэтому, когда я увидела письмо от артиста, которому нужна была операция, часть меня съежилась от сомнений, так как я боялась, что буду просить о чем-то пустом. Я вздохнула и поделилась ссылкой, готовая к разочарованию.

За двадцать четыре часа он собрал необходимые ему десять тысяч долларов от, как казалось, сплоченной команды из сорока или пятидесяти членов семьи и друзей.

Когда я посмотрела на его успех, я поняла, что мыслила, как и те, что стоят в уголке и осуждают других.

Кто бы мог подумать? Он рискнул, и люди помогли ему. Он попросил и получил желаемое. У меня не было причин для скептицизма. Единственные люди, которые могут судить – это те, кого он просит, если просьба оправдывает себя – те, у кого есть отношения – это те, которые понимают сложность ситуации.

К сожалению, некоторые пытаются использовать крауд-фандинг, не понимая этой концепции, надеясь на волшебные «бесплатные деньги». Но так не бывает.

Эффективный краудфандинг заключается не в доброте незнакомцев, а в доброте окружающих тебя людей.

В этом есть разница.

* * *

Когда я наткнулась на работы композитора и аранжировщика на YouTube Уолта Рибейро, я была им восхищена: он берет современные поп-песни и делает оркестровые аранжировки с помощью компьютеризированных инструментов. Он выкладывал свои версии песен Адель, Radiohead и MGMT, они набирали сотни тысяч просмотров, но как обычно бывает у популярных цифровых создателей, их работы не приносили реальных денег. Уолт хотел записать альбом с настоящим оркестром, но не знал, как это сделать.

У меня намечался еще один концерт с Boston Pops Orchestra, и я написала Уолту в Twitter, получила от него адрес электронной почты и спросила, не хочет ли он сделать аранжировку песни Poker Face Леди Гаги на концерте в Симфоническом зале. Он был вне себя от радости. Мы поговорили о краудфандинге, мы стали друзьями. Его аранжировка зажгла зал.

Когда несколько месяцев спустя он написал мне о его проекте на Kickstarter, я с удовольствием подключилась к кампании и подумала, что он с легкостью наберет его заданную планку в семь тысяч долларов. Я писала о нем в Twitter, в блоге, я рассказывала историю об этом великолепном аранжировщике/композиторе, который выбрал музыкальную карьеру и пытается записать альбом.

Его проект не получил достаточно денег. Более того, ему не просто не хватило денег, он собрал всего сто тридцать два доллара из семи тысяч от трех человек. Я была одной из них.

Сотни, тысячи людей наслаждались его музыкой, но он не работал над длительными отношениями с ними, он не построил мост, с помощью которого проходил бы обмен между ним и его потенциальными сторонниками.

Не всегда есть толпа, которая поможет тебе с финансированием. Иногда ты просто не узнаешь, пока не прыгнешь.

Также стало очевидно, что мой энтузиазм о чьем-либо проекте не находит отклика у моих фанатов. Некоторые переходили по ссылке, просматривали проект, но решали, что это не для них, и они шли дальше. Я могла передать его сообщение, но я не могла построить за него мост.

Это не было чем-то плохим, как я потом поняла. Это позволило мне задуматься над причиной, почему я так люблю своих фанатов: они абсолютно независимы, и у них свои неоспоримые вкусы. Они не рассматривают меня как лидера, за которым они слепо идут, который диктует им их действия. Они смотрели на меня как на соединительное звено, координатора, я желала именно эту роль.

Стоять над всеми очень одиноко – я знаю это из опыта. Мне нравилась идея нахождения со всеми.

(Два года спустя Уолт все еще работает над своими аранжировками, недавно он запустил свою страничку на Patreon.com. У него восемнадцать покровителей. Я одна из них.)

* * *

Мой друг албанец Скип Шири – безумный мультиинструменталист и композитор с пышной прической афро на голове, он ездил на гастроли с цирком и был их человеком-оркестром. Его музыка чарует, но она далека от мейнстрима. Скип гастролировал почти двадцать лет в качестве ведущего и импрессарио: он соединительное звено, он любит еду, виски, хаотичность, людей и смех.

Он никогда не работал с крупными звукозаписывающими компаниями, но он хотел выпустить высококлассный альбом со своей музыкой, поэтому он решил воспользоваться краудфандингом. Он достиг своей цели, набрав двадцать тысяч долларов с помощью пятисот тридцати одного жертвователя. Многие из них были друзьями и фанатами Скипа из Нью-Йорка, остальные несколько сотен людей были из других штатов и стран, которые видели его на гастролях. Я подсчитала, что однажды, возможно, он выпивал как минимум с тридцатью семью процентами своих покровителей. Они просто хотели помочь ему выпустить альбом и… быть Скипом.

Проект Скипа доказал теорию, которую я так и не проверила.

Помимо диска за двадцать долларов он не дал никаких деталей по поводу того, что он даст людям взамен. Он просто попросил довериться ему.

Его описание проекта выглядело следующим образом:

Внесите 1 доллар или более: все получат что-нибудь!

Внесите 20 долларов и более: вы получите мой новый диск с красивыми иллюстрациями. Я подпишу его, и вы будете так рады подарку, который к нему прилагается. Это того стоит!

Внесите 50 долларов и более: вы получите мой новый диск, и о боже! В этой же посылке будет два дополнительных подарка! Теперь вам будет, что послушать! Позвоните своей маме или другому члену семьи. Этот день вы запомните!

Внесите 1000 долларов и более: черт, о черт. вы просто наберитесь терпения. успокойте свое бьющееся сердце. ох. о да. о да. просто подождите, серьезно. У меня руки потеют от одной мысли. Серьезно.

Внесите 2000 долларов и более: позвоните мне, это важно. Нам нужно все это обговорить. Это будет непросто, но это будет того стоить!

Внесите 3000 долларов и более: о боже, для тебя я… достану… луну… с… неба!!!

Он собрал чуть больше двадцати одной тысячи долларов. Большинство (350 человек) купили набор за 20 долларов, 76 человек купили набор за 50 долларов, а 59 – за 100 долларов. Два человека купили набор за 1000 долларов[34].

Моя теория: одна из самых главных причин, почему человек хочет помочь артисту, является то, что он реально хочет. помочь артисту. Не получить от него вычурный подстаканник. Если они приняли решение помочь, то они помогут в той степени, в какой они могут, неважно, что их ждет взамен: цветок или простая благодарность.

Я написала своему приятелю из Kickstarter, чтобы узнать, есть ли этому подтверждения, и он мне их предоставил: с момента основания Kickstarter 887,256 людей попросили артистов не высылать им никаких презентов – это примерно четырнадцать процентов всех пользователей.

Иногда люди просто хотят помочь. Ты никогда не узнаешь, пока не попросишь.

* * *

В ночь закрытия моего проекта на Kickstarter, когда часы пробили полночь, 31 мая 2012 года я устроила вечеринку в Бруклине. Я сообщила о ней в Twitter и в блоге за день до этого. На парковке собрались несколько сотен людей с аудиосистемами, пиццей, выпивкой и спонтанными цирковыми представлениями, и мы отсчитывали последние часы на стиле.

Друг одолжил нам гигантский пластиковый резервуар – чтобы сделать аквариум в человеческий рост, – я заплатила нескольким артистам, чтобы они собрали несколько десятков телефонных книг. Несколько дней они собирали их и на каждой желтой странице писали имя каждого жертвователя (их было более двадцати пяти тысяч). Мы с группой надели старые купальные костюмы, сидели в этом аквариуме в кузове грузовика и начали вырывать каждую страницу из книги и благодарить каждого человека по отдельности. Мы держали каждую страницу у передней стенки аквариума, где камера записывала все происходящее.

После того, как мы прочитывали страницу, мы сминали ее и бросали на пол аквариума. К полуночи мы сидели в океане скомканных желтых страниц с именами – это было восхитительно, а некоторые из нас даже отправились в заплыв по желтым страницам.

Когда несколько месяцев спустя мы высылали физические альбомы нашим жертвователям, в каждую посылку мы положили по одной желтой странице. Кто-то начал игру «найди человека из желтой страницы!» онлайн.

Прошло два года, а люди до сих пор ищут друг друга.

Когда они находят, они сообщают обо этом мне. И рассказывают всем остальным. Сеть продолжает становиться крепче.

* * *

Вот три истории, связанные с Kickstarter.

Инди-музыкант по имени Дикин из группы Animal Collective предварительно продал диски из лимитированной коллекции и другие товары через Kickstarter в связи с его поездкой на фестиваль в Мали в Африку и в поддержку борьбы с рабством. Он получил около двадцати пяти тысяч долларов от нескольких сотен человек. А потом он исчез с лица земли: ни ответов, ни альбома, ничего. Он ничего не написал своим жертвователям, а через некоторое время они начали возмущаться.

В комментариях жертвователей, которые доступны для всей общественности, можно проследить всю историю. Сначала они воодушевлены, потом терпеливы, а потом все начинают интересоваться, куда, черт возьми, он делся. Год спустя люди начали спрашивать, можно ли вернуть деньги. Но спрашивать было некого: капитан сбежал с корабля. Потом появился гнев. Они были раздражены в большей степени из-за того, что их предали как участников совместного проекта.

Жертвователи начали жаловаться, что их обманули. Они просили хоть о какой-нибудь информации, они не надеялись, что он работает над новым альбомом со своей группой. Одна девушка написала:

– Я хотела сделать подарок своему парню… но этот подарок так и не был доставлен. Неблагодарный козел.

Несколько лет спустя он дал интервью, в котором объяснил, что у него появились проблемы с альбомом, он подтвердил, что деньги ушли на благотворительность и пообещал выпустить альбом, когда он сможет. Но жертвователи все равно были недовольны.

Если бы Дикин написал сообщение со словами:

«Привет, ребята! Мне очень жаль, но запись альбома сорвалась и вот почему, а вот фотографии из моей поездки, а вот глубокие персональные истории, которые я наблюдал, пока был тамчто вы думаете, если я отправлю вам фотографии с автографом?»

…Мне кажется, люди были бы не столь расстроены.

Джон Кэмпбелл создал веб-комикс «Картинки для грустных детей», он запустил проект на Kickstarter, чтобы выпустить коллекцию его работ в твердой обложке и собрал 51,615 долларов от 1,073 жертвователей. После того как он достиг своей цели, он выпустил книгу и отправил большую часть заказов в последующие полтора года, он написал длинный бессвязный пост в блоге о богатстве, капитализме и потребительстве и сделал такое заявление:

«Я отправил около семидесяти пяти процентов всех заказов своим жертвователям. Я больше не буду ничего отправлять. Я не буду возвращать деньги. За каждое сообщение, которое я получу об этой книге по электронной почте или в соцсетях, или любым другим способом, я буду сжигать книгу».

Он также выложил видео, в котором он сжигает одну копию книги. Казалось, что у него эмоциональный срыв и что у него заканчиваются ресурсы (и деньги, и силы), чтобы до конца выполнить все заказы. Но вот что интересно: если

посмотреть на комментарии людей, то его сторонники вовсе не были обозлены. Большинство людей в первую очередь беспокоилось о его состоянии.

Его жертвователи сплотились. Большинство выразило беспокойство за художника – вы сами можете увидеть, что это было общество, а не бездушный фасад. Один человек предложил сделать электронную версию книги и разослать всем тем, кто не получил свой заказ. Другой создал «Книжный клуб грустных детей», выложил адрес своей электронной почты и предложил поработать посредником между теми, кто бы хотел пожертвовать своей книгой в пользу тех, кто ее не получил.

Три месяца спустя в дело вмешался другой художник – Макс Темкин, он поехал к Джону, чтобы забрать оставшиеся книги, он из собственного кармана заплатил за доставку всех оставшихся книг, которые отправились своим адресатам.

Покровители есть везде. Но суть в том, что хоть Джон и испортил все и совершил невообразимое – Оскорбил свою фанбазу! Сжег свою книгу! – по крайней мере, он не пропал. И этот поступок – несмотря на то, куда зашла история, – позволил ему не потерять связь с людьми.

Артист Джош Энте живет в той части Нового Орлеана, которая пострадала от урагана Катрина. В его квартале был полуразрушенный заброшенный дом, и он запустил проект на Kickstarter, чтобы заполнить его тысячами разноцветных попрыгунчиков. Он собрал около трех тысяч долларов от двухсот людей, но как только у всех жертвователей были списаны деньги, властям города поступило анонимная жалоба, и ему пригрозили арестом в случае выполнения цели, хоть у него и было разрешение от владельца дома. На Kickstarter не существует функции возврата – ты не можешь автоматически вернуть людям деньги – но Джош не мог так поступить с людьми.

Он связался с каждым жертвователем и предложил им выбор: он мог вернуть им деньги в индивидуальном порядке или направить их деньги на благотворительность – на их выбор. Он встретил друга на вечеринке несколько месяцев спустя и отдал ему деньги прямо из своего кошелька. Вот как все распределилось: около сорока процентов попросили вернуть свои деньги, сорок процентов направили их на благотворительность, а двадцать процентов сказали: «Оставь их на свой следующий арт-проект». Джош уже потратил стартовый капитал, чтобы осуществить проект, – он купил попрыгунчики. А это значит, что он вернул людям деньги – и направил на благотворительность – из своего собственного кармана, в ущерб себе.

Мне стало июнтересно, что он сделал со всеми этими мячиками, поэтому я спросила у него. Его ответ: я смог их перехватить до того, как их доставили – насколько я знаю, они до сих пор находятся на складе в Далласе и ждут, пока я их заберу. У меня еще есть двести аквапалок, которые должны были стать мягкой подкладкой на моем крыльце за два года до того, как я отдал часть для парада на Марди Гра.

* * *

Мои отношения с фанатами больше похожи на дружбу. В течение многих лет у меня было столько провалов: случайным образом дважды запланированные концерты, отправка альбомов с опозданием на пять или шесть месяцев. Но в большинстве случаев, если я объясняю ситуацию и ее предысторию, то люди нормально к такому относятся. Я просила прощения тысячи раз. Единственное, что я не должна делать, так это нарушать кодекс честности и стабильного открытого контракта. Практически все можно исправить общением.

* * *

Мой самый дорогой набор на Kickstarter стоил десять тысяч долларов и включал в себя «творческие посиделки и ужин», за которым я пообещала написать ваш портрет или наоборот… или что-то вроде этого (одежда необязательна). Два человека купили этот комплект. Для первого я приехала в Вашингтон и взяла с собой Нила.

Никто так и не разделся. Вместо этого мы с Нилом разрисовали стену в спальне еще не родившегося ребенка, который находился в животе у моего жертвователя Чейни. Пока мы создавали сюрреалистическую картину, на которой были изображены луна, играющая на пианино, и убойный кролик на воздушном шаре, Чейни и ее муж разговаривали с нами о плохих фильмах, вражде между родственниками и политике. А потом мы повели их в индийский ресторан.

Для второго я поехала в Перт. Жертвователя звали Яна, и я поняла, что знаю ее по Twitter, только за день до этого на своем концерте. Мы общались в течение многих лет… я вспомнила, что несколько лет назад она принесла нам еду после концерта.

Яну невозможно не заметить. Она была рождена с хондродистрофией. В свои почти тридцать лет ее рост составляет 1 метр 34 сантиметра, она перенесла десять операций по удлинению костей рук и ног. После того как она показала мне уютный австралийский дом ее родителей на окраине города и настоящие заросли на заднем дворе, в которых она бродила будучи ребенком, мы все собрались за праздничным ужином, во время которого я с радостью болтала с ее младшим братом Себастьяном, ее мамой француженкой и папой британцем. Мы говорили обо всем: от тоски по дому до нового австралийского премьер-министра, Тони Эбботта (никто не был его фанатом). Я чувствовала себя как дома – они были настолько любящей и теплой семьей. Меня очень поразила сама Яна, она была уверенной, выдержанной и с хорошим чувством юмора. Она изучала музыку в колледже, а сейчас работала в госпитале, и, казалось, что она не позволяла своей болезни встать на пути ее счастья – она излучала позитив.

После семейного ужина Яна сложила холст, одеяла и кисточки в коробки, которые я помогла ей перенести через улицу и футбольное поле. Она все спланировала: она хотела позировать обнаженной в парке, в котором играла в детстве. Я сказала ей, что если нас арестуют, то это будет поступок, который вызовет у меня восхищение, а такого не было со времен моего ареста в Амстердаме за проведение ниндзя-концерта не в том месте не в то время.

Яна не была эксгибиционистом по натуре, но как только мы устроились в темной беседке около игровой площадки, пока вокруг никого не было, она сделала глубокий вдох и скинула с себя всю одежду. Я взяла в руку кисть.

Ее тело было прекрасным пейзажем из белоснежной кожи, ее руки и ноги были усыпаны созвездиями из шрамов после операций. Когда я делала наброски ее силуэта, я почувствовала неподдельное глубокое чувство собственного достоинства. Я художник-любитель и завершение сносного портрета заняло два часа, и это включая два опасных момента полного разоблачения. Один старик подошел к нам и спросил, чем мы занимаемся, пока Яна быстро накидывала одеяло.

– Мы студенты художественного колледжа, – убедительно соврала я.

Яна рассказывала истории из жизни: о том, как постоянно болела в результате своей болезни, и о Джеффе, ее лучшем друге, который много лет назад познакомил ее с миром музыки.

– Мы оба росли в больницах, – сказала она. – Нам не нужно было оправдываться друг перед другом.

Джефф умер в тот месяц, когда я запустила свой проект на Kickstarter. Яна купила творческие посиделки в качестве прощального подарка ему. Я не спрашивала, где она взяла такую сумму.

– Все всегда на меня смотрят, – рассеянно сказала она, когда к нам приближался еще один прохожий, и она схватила одеяло, – „.но не по той причине, по которой бы я хотела, чтобы на меня смотрели.

Я продолжала вырисовывать ее брови.

– У всех, кого я знаю, – сказала я, – особенно артистов есть проблемы с этим. Но если серьезно, я не могу представить, в чем заключается твоя.

– Это тяжело, – сказала Яна.

Я стерла, а потом нарисовала вновь, думая о том, что мы постоянно оцениваем друг друга. Пыталась ли я сделать ее красивее? Я откинула эту мысль и попыталась сделать из ее левой брови что-то хотя бы отдаленно похожее на бровь.

* * *

Я продала тридцать четыре домашние вечеринки, пять тысяч долларов за каждую – в любом уголке мира – и пообещала провести их все в течение восемнадцати месяцев. Я обозначила некоторые ограничения, так как я уже успешно этим занималась во время промоушена альбома Amanda Palmer Goes Down Under. Не более пятидесяти человек. Они могут проходить где угодно (на улице, в помещениях, в любом уголке мира, я сама оплачиваю перелет), но они не могут быть публично разрекламированными концертами. В комплект также входили товары на тысячу долларов: виниловый диск, иллюстрированные издания, проигрыватель и т. д.

Не многие могли позволить себе такую вечеринку, поэтому лишь пять вечеринок были проданы одному лицу, остальные зиждились на доверии общества. Они создавали группы в Facebook, волонтеры занимались сбором денег, нахождением места и организацией вечеринки. От Южной Африки до Израиля, от Канады до Германии и Австралии абсолютные незнакомцы доверяли друг другу. Когда я появлялась, обычно меня встречали три центральных фигуры: человек, который предоставил свой дом, человек, который вложил пять тысяч долларов и верил, что сорок девять человек скинуться по сто долларов, и человек, который отвечал за еду. Эти люди обычно становились друзьями благодаря совместным усилиям. Это была инновация в фандомах, которую я никогда раньше не видела.

Мой менеджер Эрик выполняет восемнадцать разных ролей – включая то, что он постоянно доступен в соцсетях и по электронной почте, чтобы отвечать на вопросы фанатов о Kickstarter. Он был моим мостиком со всеми людьми, у которых мы проводили вечеринки. Он занимался моим расписанием для того, чтобы я успела провести все вечеринки во время своих гастролей – в надежде не возвращаться и сильно не отклоняться от маршрута. Это было упражнение в организационном дзене. (На момент запуска этой книги в печать я проведу тридцать три вечеринки. Последняя в ЮАР, останется невыполненной. Они были очень

понимающими… они даже выложили на YouTube видео, в котором они спели о том, как они ждут моего приезда.)

* * *

Проведение вечеринок было кульминацией краудсерфинга и каучсерфинга. Пока я сменяла выступления перед полуторатысячной толпой в помещении, где не было сидячих мест на выступления перед пятьюдесятью людьми в гостиной, я поняла, что по-настоящему значила эта разница.

Официальный концерт в клубе или театре – это повторяющаяся работа: проверка звука, гримерки, проверка света. Все устроено так, чтобы делать свою работу, а не заниматься искусством: пункты охраны, звон кассовых аппаратов, скучающие бармены, которые накладывают лед в напиток и ждут, пока вы закончите кричать, чтобы уйти с работы.

На вечеринках все импровизируют и создают пространство, здесь нет таких, кто бы не хотел здесь находиться. Собаки и дети свободно бегают по комнатам, комендантский час отсутствует, незнакомцы становятся друзьями под волшебным зонтом совместного события. Музыка очень важна – я всегда играю час или два, – но она не является центральным событием вечера. Так же, как и я, так называемая звезда, центр. Я отхожу на задний план и наблюдаю, как люди привязываются друг к другу.

За год после Kickstarter вечеринки становились все лучше и лучше, они проходили в очищенных амбарах в немецких деревнях, незаконных подвальных барах Лондона, на задних дворах по всем Штатам, в Великобритании и Австралии. Что-то неожиданное происходило каждую ночь, и я стала наслаждаться чувством неопределенности. Независимо от того, что происходило, я выкладывала это в соцсети и в блоге. Толпа следовала моему примеру.

На вечеринке в Тель-Авиве выступала танцовщица на шесте, а группа пела интерпретацию одной из моих песен на иврите – они все репетировали переведенную версию. На отдаленном склоне горы в Осло все люди участвовали в игре, в которой по очереди рисовали на мольберте, предоставленном хозяином дома, и все по очереди рассказывали о недостатках и преимуществах тех скандинавских городов, откуда они приехали. В ту ночь я очень много узнала о соперничестве между шведами и норвежцами, а также получила великолепный массаж от бородатого мужчины, который после этого установил диджейскую установку в палатке, и на рассвете мы слушали громкую музыку, пока догорал костер.

На вечеринке в Нашвилле девушка попросила родителей украсить их дом для гостей граффити: пятьдесят человек накинулись на огромную постройку с баллончиками с краской. Несколько недель спустя в Чикаго мы поддержали эту идею и раскрасили весь гараж.

Я сливалась с толпой на каждой вечеринке, мы разговаривали по ночам за пивом или вином и свободно обсуждали, что у нас было на уме. Очень часто меня подзывали для приватной беседы, мне рассказывали много темных историй, мы много обнимались. Когда я приехала на вечеринку в комнату отдыха семейного дома в Эшберне в Вирджинии, я спросила хозяина, нет ли в доме большой кладовки. Я объяснила фанатам, что прошлой ночью выступала в Линкольн-центре в Нью-Йорке и мне на голову упала металлическая жердь, которая была плохо закреплена, поэтому у меня было небольшое сотрясение, и мне просто были необходимы объятия – желательно в горизонтальном положении. Мы притащили матрас в гигантскую гардеробную, в которой находились три полки с театральными платьями и костюмами.

Группа музыкантов принесла с собой инструменты на мою вечеринку, и после часа игры песен на выбор слушателей я пригласила их поучаствовать со мной в импровизации каверов группы Nirvana – включая слэм. Потом я объявила, что ухожу в свою гардеробную и что хочу, чтобы вечеринка продолжалась, пока я не проснусь. Я подумала, что проведу два часа тихого времени, если они будут приходить ко мне по одному. Я ошиблась: я находилась там четыре часа, но, черт возьми, я услышала такие истории. Это было как «Антология Спун-ривер» только по-настоящему. К концу ночи я услышала о двух надвигающихся разводах, о самых сокровенных страхах девятилетней девочки (дочка одной из гостей) и о потерях, смертях, раке, выкидышах, абортах – все эти секреты они прятали под блеском танцев и суматохи вне гардеробной.

Как-то ночью я приехала в отдаленный дом в лесу, несколько часов езды от Сан-Франциско, там были школьники и их родители. Билл был отцом, который организовал вечеринку, он встретил нас с моей подругой Уитни, которая меня туда привезла, как давно потерянных родственников, и пригласил на торжество. Стол изобиловал домашней едой, домашнее пиво лилось рекой, и все сидели вместе на полу гостиной с инструментами в руках и пели песни. На кухне мы с Уитни признали, что чувствовали классическую семейную зависть. Каким образом все эти семнадцатилетние подростки хотят проводить время со своими родителями?

Я взяла тарелку с тортом и фруктами и вышла на крыльцо, я вдыхала запах сосен и смотрела, как дети по очереди поджигают трехметровую металлическую скульптуру, из макушки которой пылал огонь. Я поговорила с Биллом, идеальным отцом.

Год назад умерла его дочь-подросток. Он показал мне ее картины. Он сказал, что в какой-то степени эта вечеринка была для нее – она стала празднованием ее жизни. Позже я сыграла песню Lost – которую я, к слову, записала благодаря этой вечеринке после Kickstarter – на пианино в гостиной, пока все собравшиеся, взрослые и молодые, взялись за руки и подпевали. Я не могла поверить, что они все знали слова.

Это все было так реально.

* * *

Я записывала этот альбом в течение нескольких месяцев – Джерек, Чад, Майкл и я провели целый месяц в Мельбурне, разрываясь между репетиционными залами и студиями звукозаписи, чтобы воплотить мои драгоценные песни в жизнь во всей красе. Только одна песня была записана только лишь с помощью пианино (The Bed Song, которую мы перезаписывали как минимум двадцать раз, чтобы получить правильное звучание), остальные сопровождались аккомпанементом, который создавался разными членами группы, мы делились своими звучаниями и структурными идеями за круглым столом. Майкл занимался барабанами. Чад часами настраивал правильный звук у синтезатора. Джерек создал пять прекрасных аранжировок песен со струнными и духовыми инструментами, и мы наняли местного музыканта на несколько дней работы в студии. В какой-то момент нам нужен был глокеншпиль. Я назвала альбом Theater Is Evil, а потом изменила на Theatre Is Evil (британское написание) из-за многочисленных просьб, которые появились в день объявления названия, когда британцы и американцы начали спорить из-за этого. Пролитие крови было не нужно: они устроили голосование, и британцы победили.

Несколько недель спустя официального выхода альбома в магазинах вся группа отправилась в мини-тур, чтобы провести обещанные вечеринки с ограниченным количеством жертвователей до двухсот пятидесяти человек, которые проходили в странных маленьких галереях, арт-пространствах и маленьких клубах. Публика общалась, мы исполняли специальные акустические версии песен, а иллюстрации из альбома мы развесили на стенах. Я наняла около тридцати пяти художников, скульпторов и фотографов – в большинстве своем моих друзей, – для создания работ, на которые их вдохновили слова песен. За каждую работу артисты получили по пятьсот долларов, и мы отправили их все на вечеринки, которые проходили в Нью-Йорке, Берлине, Лос-Анджелесе, Сан-Франциско, Бостоне и Лондоне. Мы собрали пакеты с подарками для всех жертвователей, которые присутствовали на вечеринках, в которые входили повязки на глаза, диски, именные канцелярские товары и в большинстве городов поддержанные книги, приобретенные в местных магазинах. Каждое утро перед вечеринками я забегала в магазин поддержанных

книг, чтобы купить около трехсот штук (это походило на сметание полок в супермаркете) и раздавала их на вечеринке.

За несколько дней до первой творческой вечеринки у меня появилась идея, чтобы фанаты разрисовали меня, – я не уверена, откуда берутся эти идеи – и написала своей ассистентке Супер-Кейт купить упаковку маркеров: «Если сможешь найти смываемые маркеры, то купи их, проверь их. Чтобы они не стерлись от пота, лето все же».

Люди в этих комнатах были моей фан-семьей, я верила в них. Они верили, что я сделаю альбом, я позволила им разрисовать мое обнаженное тело, чтобы показать, что я тоже им доверяю. На паре вечеринок я была уже готова раздеться, но решила этого не делать, так как я чувствовала себя не в безопасности. На разных вечеринках мы пробовали рисовать разными приборами: одна из первых ночей была ужасной, так как нам удалось найти лишь маленькие дешевые маркеры, которые продаются в аптеке, которые очень плохо пишут на влажной коже. Все пытались что-то на мне нарисовать, но мне казалось, что в меня впиваются сорок маленьких вилок. Мы все повернули это в шутку. Однажды мы использовали кисти. В другую ночь мы попробовали рисовать пальцами. Это было занимательно.

Каждую такую ночь – когда я расправляла руки, закрывала глаза и позволяла фанатам рисовать на своем теле, – я чувствовала себя на экзамене по доверию.

Меня одолевало то же чувство, как и перед входной дверью Феликса и Мишель в полночь: смесь страха и сильного скрытого доверия, которое отказывалось принимать «нет» в качестве ответа.

Это напомнило мне о содрогании за секунду перед прыжком с трамплина, зная, что каждая твоя волосинка почувствует шокирующую чувственную пытку: ты охвачен… радостью. Обнаженность перед незнакомцами – это такое сильное чувство, даже когда – особенно когда – между вами нет секса. Я закрывала глаза, вытягивала руки, то же самое я делала будучи Невестой, и чувствовала каждый уязвимый сантиметр кожи, который был незащищен.

Каждая кисть, палец или маркер, которые касались моего тела – даже если было больно или жутко холодно, – казались любящими ласками. Некоторые не рисковали и рисовали только на руках, некоторые же рисовали прямо на моей груди и вырисовывали цветы на моем лобке. Я смеялась и позволяла им себя украшать.

Это был вопрос толпе в форме моего обнаженного тела.

Я настолько вам доверяю.

Стоит ли?

Покажите.

* * *

Я взяла небольшой перерыв от гастролей, чтобы заняться йогой. В моем уединенном месте не было сигнала, но однажды я взобралась на холм и поводила телефоном в небе, чтобы загрузить сообщения, пришедшие в течение нескольких дней. Одно было от Энтони.

Он сказал, что был у врача.

До этого времени они ставили ему неправильные диагнозы.

У него был рак.

Плохая разновидность рака. Лейкемия.

«Они дали мне шесть месяцев, в лучшем случае, – написал он. – Все кончено, красавица».

Моя голова перестала соображать.

Я спустилась с холма. Мой учитель по йоге Найджел и один из моих британских друзей Макс сидели на каменной ограде и смеялись, греясь на солнце. Макс играл испанскую песню на своей гитаре.

Они увидели, что у меня красные глаза и подозвали меня. Я не хотела избегать их. Я хотела рассказать им. Но как я могла объяснить? Они едва меня знали, не говоря уже об Энтони и о том, что он для меня значил. Они бы подумали, что я королева драмы. Возможно, они бы не поверили мне.

– Я только что получила сообщение… – сказала я. – Думаю, что мой лучший друг скоро умрет.

Я посмотрела на них, а они – на меня. Они увидели меня.

Найджел протянул руки и обнял меня. Я начала всхлипывать. Я стояла и дрожала в его руках, я была рада, что из всех людей я оказалась с этими двумя незнакомцами.

Мы стояли так несколько минут, пока я плакала на плече у Найджела, потом я успокоилась. Макс предложил сыграть на гитаре, я села на ограду, не отпуская руки Найджела, и растворялась в звуках. А потом я вернулась в реальность.

«Энтони умрет».

Мне нужно было ехать.

Я едва могла соображать. Я пошла к таксофону и позвонила Нилу.

– Энтони только что написал мне. Врачи сказали, что он умрет через шесть месяцев, Нил. Мне нужно попасть домой. Быстро.

– О боже. Любовь моя, мне так жаль.

– Мне нужна твоя помощь. У меня нет сигнала на телефоне, только таксофон. Ты можешь помочь мне? Ты можешь поменять мой билет?

– Да да, конечно. То есть… – он засомневался. – Ты позволишь мне за него заплатить?

– Конечно, – сказала я. – Все нормально… Я потом отдам.

– Лучше не надо этого делать, Аманда. Забудь. Я люблю тебя. Теперь я положу трубку и посмотрю, смогу ли забронировать билет. Когда ты хочешь вылететь?

– Рано утром, самый ранний рейс, который будет. Я тоже тебя люблю. Нил?

– Да?

– Прости, – сказала я. – Спасибо. Спасибо за помощь. Прости.

– Аманда, – сказал он. – Послушай меня. Я хочу помочь. Я знаю, как Энтони дорог для тебя. Я отчаянно хочу помочь. Все, что тебе нужно сделать – попросить.

Я повесила трубку и собрала вещи. Я чувствовала пустоту, все было как в тумане. На следующее утро перед полетом на восходе солнца я вышла из своего уединенного места и направилась в лес, чтобы найти палку.

* * *

Дорога до Бостона заняла около двадцати шести часов: автобус, паром, два самолета. Когда я добралась до первого аэропорта, я в кататоническом ступоре зашла в магазин и купила чистый блокнот, села в накопителе и начала писать. Обо всем, что Энтони когда-либо говорил мне, о каждом совете, о каждой придуманной нами шутке, обо всех воспоминаниях, независимо от того, насколько они были маленькие. Я села в самолет и продолжала писать, я не могла остановиться.

Те чернила, которые скользили по чистым листам блокнота были моей жизнью, моей идентификацией, моим единственным спасением от обморока. В тот момент я кое-что поняла о своем муже-писателе, то, что я раньше не понимала. Я издалека посмотрела на писательство, как на реальный побег от боли. У меня не было желания опубликовывать все это, я не думала о читателях. Мне просто нужно было это сделать, иначе бы я рыдала и не могла себя контролировать. В первый раз в жизни я почувствовала физически, что значит сосредоточиться на акте творения как на прямом побеге от невыносимой реальности.

Если бы я остановилась, я бы начала плакать и не смогла остановиться и привести свои мысли в порядок, поэтому я не отрывала ручку от бумаги на протяжении всей поездки.

* * *

Нил встретил меня в аэропорту, и вместе мы направились в госпиталь. Мы немного посидели в припаркованной машине и поговорили.

– Я больше не смогу уехать. Мне придется отменить весь тур по Европе, – сказал я, уставившись на серую стену больничного гаража. – И австралийский с новозеландским турами. Я не могу уехать, пока он через все это проходит.

В моей голове началась борьба.

– Билеты уже в продаже, Нил… тысячи билетов уже проданы. Боже, милый, это будет ужасно. Фанаты поймут. Но мы потеряем кучу денег, если я изменю расписание, я не смогу зарабатыватьигруппамне нужно будет заплатить им. они не будут работать, мне нужно будет им заплатить, и…

– Дорогая, успокойся, успокойся. Для начала перестань беспокоиться о деньгах, – сказал Нил.

– Я не беспокоюсь о деньгах, – сказала я. – Ты поможешь мне с расходами, правда?

– Конечно, помогу. Погоди… – он посмотрел скептически. – То есть ты позволишь мне помочь? – спросил он.

– Да, дорогой. Я позволю. Это не то, что было в прошлом году. Здесь все просто.

– Почему просто? – спросил он.

– Это невероятно просто… – сказала я. – Это же Энтони.

Было достаточно больно.

Я наступила на гвоздь.

* * *

Второй раз в жизни я увидела, как Энтони плачет, спустя десять лет после того, как я дала ему письмо о Лоре.

Ему нужна была химиотерапия. Тридцать шесть поездок в госпиталь, и он не мог сам добраться туда и вернуться назад из-за побочных эффектов, которые настолько утомляли его, что он не мог водить машину. Его друзья пришли на помощь, они договорились по очереди возить его на лечение и привозить обратно домой.

Мне казалось, что Нил боялся моей печали, боялся, что он сделает что-то не то, скажет что-то не то, среагирует не так. Но я чувствовала, как сильно он хотел помочь, увидеть меня. Нил и Энтони сблизились, но я все еще не знала, понимал ли Нил, насколько Энтони был важен и дорог. Все, что я хотела сделать – это подключить Нила к своему мозгу и показать всю историю нашей дружбы. Любовь.

Всю мою жизнь Энтони был человеком, к которому я приходила из-за каждой проблемы, неприятности и разбитого сердца.

Единственным человеком, которому я реально доверяла свои чувства по поводу болезни Энтони был сам Энтони, и я не могла позвонить ему и высказаться. Это даже не обсуждалось, у него был рак. Просить его о помощи в этом вопросе было бы нечестно. Я почувствовала одиночество, которое раньше никогда не испытывала.

Я везла его домой после лечения. Мы были на автомагистрали, и я не знала, стоило ли мне ехать медленнее (его тошнило, он был таким хрупким) или же мне стоило перестроиться в левый скоростной ряд (он также хотел побыстрее доехать до дома и лечь в постель). Первые десять минут все было относительно нормально – знаете, настолько нормально, насколько это возможно, когда твой друг-которого-только-что-приговорили-к-смертному-приговору сидит молча после курса химиотерапии, а ты пытаешься быть спокойным. Впереди мы приближались к пробке.

– Съезжай, – сказал он.

– Ты хочешь, чтобы я выехала? То есть я могу. Но…

– Съезжай. Съезжай, – он попытался схватить руль и перестроить машину в правый ряд.

– Эй! Эй. Эй, – резко вскрикнула я. – Осторожнее. Серьезно. Не убей нас.

Потом он ударил рукой по бардачку. Очень сильно.

– Я не хочу через все это проходить, Аманда.

Его голос стих, и он еще раз ударил по бардачку. И еще, и еще.

– Я не хочу через все это проходить.

Я почувствовала, как в глазах начало щипать, я сделала глубокий вдох.

– Я не хочу через все это проходить.

– Я не хочу через все это проходить.

– Я не хочу через все это проходить.

Он так сильно ударил по приборной доске, что мне стало страшно.

И он начал плакать.

Он вытер глаза, он выглядел таким слабым и уставшим.

– Я не хочу через все это проходить, Аманда.

Я сделала вдох и выдох. Я взяла его руку в свою и продолжала смотреть на дорогу.

– Я знаю.

– Я знаю.

– Я знаю.

Я больше ничего не могла сказать.

Я не хотела видеть его в таком состоянии, я не хотела ничего испортить, я не хотела сказать что-то не то.

Я чувствовала себя ужасно и эгоистично. Я не хотела, чтобы он болел. Я не хотела, чтобы он расклеивался.

Я хотела, чтобы он привел меня в чувства и помог мне. Он так всегда делал.

Но все было кончено. Он ломался у меня на глазах. Я поняла, что это был предельный акт доверия и любви.

Он просил меня, чтобы я увидела его.

Не как наставника, не как мужчину, который мог ответить на все мои вопросы, а просто его.

Человека. Который боится.

Он заботился обо мне всю мою жизнь.

Теперь настала моя очередь.

* * *

До этого я особо не рассказывала фанатам об Энтони. Он был волшебным другом за кулисами.

Мои близкие друзья знали всю ситуацию, а теперь мне нужно было рассказать об этом в Twitter и в блоге. Это была ужасная причина знакомства («Дорогие все, познакомьтесь с моим лучшим другом и наставником! А кстати, он умирает!»), но у меня не было другого выхода, мне нужно было объяснить, почему я откладываю свои гастроли.

После Kickstarter я совершенно по-иному стала гордиться своими фанатами, но та поддержка, которую они мне оказали, когда я рассказала им об Энтони и раке, поразила меня. Они по-настоящему поддержали меня, своей любовью, но, более того, они стали делиться своими историями, прошлыми и настоящими: родители, болеющие раком, жены, больные раком, учителя, дети. Я не чувствовала себя одинокой.

Нил и я собирались переехать в Нью-Йорк, но мы отменили наши планы и сняли дом в Кембридже, рядом с Гарвардской площадью, чтобы всегда быть в шаговой доступности от Энтони. Нил предложил оплачивать аренду, и в первые в жизни его желание помочь не вызвало во мне приступ тревоги. Деньги и кто будет платить аренду казались мне не такими важными вопросами, как рак, который занимал все мои мысли. Платил бы Нил, или платила бы я – какая разница.

Я отменила тур и уезжала из города только если надо было провести оставшиеся вечеринки, потом я возвращалась домой, чтобы отвезти Энтони на химиотерапию, когда наступала моя очередь. Я привыкла к такому режиму: я забирала его, отвозила в больницу, брала талон на парковку, отводила его на девятый этаж, ждала, пока начнется его лечение, приносила ему сэндвич, сидела и ждала, пока они все готовили, а Энтони лежал в постели, я шла за машиной четырьмя часами позже и отвозила его домой.

Нил присоединился к нашей договоренности, а иногда мы отвозили его вместе. Потом мы сидели в процедурной или выходили прогуляться до больничного кафетерия, пока Энтони отдыхал.

– Сначала они сказали, что у него есть шесть месяцев, – жаловалась я. – Потом они говорили, что на шестьдесят процентов уверены, что химиотерапия ему поможет. А сегодня сказали, что его шансы составляют пятьдесят на пятьдесят. Откуда они берут эти предположения? То есть если его рак настолько редкий… не кажется ли тебе, что все эти цифры – это бред? Пятьдесят на пятьдесят? Серьезно? Они думают, что мы поверим в это?

Нил молчал. Он всю ночь провел в Интернете, пытаясь побольше узнать о Т-клеточном лейкозе. Потом он сказал: – Я не знаю. Если верить Интернету, то все намного хуже. У него есть пять процентов на выздоровление, дорогая. Кто знает, что правда, а что нет. Я думаю, что шанс в пятьдесят процентов значит именно это. Он может выжить, он может умереть. И они не знают.

Где-то внутри я не сомневалась, что он выживет. Он должен был выжить: он же был Энтони.

Мы заехали за ним, отвезли его, сели и ждали.

Он очень устал после химиотерапии.

Иногда, когда я сидела рядом с ним, я начинала чувствовать вину за те решения, которые я принимала. Я наконец выпустила свой альбом, и вместо гастролей, промоушена, общения с фанатами, я осталась дома, сидела в больнице и смотрела, как в руку моего друга вливают химические вещества.

Но потом я смотрела, как он спит.

Пятьдесят на пятьдесят.

Энтони.

Он любил меня больше, чем достаточно.

Он любил меня намного больше, чем достаточно.

Я бы все ему отдала.


Хватит ныть. Начни просить

ПЕСНЯ В ПОСТЕЛИ

Приложение А:

Мы друзья в спальном мешке; делимся теплом, у нас одна грязная подушка на двоих.

Твои губы касаются моих волос.

У кого-то сверху есть крыса, над которой мы смеялись, и люди пьют и плохо поют Scarborough Fair На укулеле.

Приложение Б:

Итак, мы нашли квартиру.

Там не на что смотреть:

Матрас на полу,

Разломанный стол вместо двери.

Весь декор сделан из ящиков для молока И скотча,

И если мы займемся сексом,

Нас услышат соседи снизу.

Но мы больше этим не занимаемся.

И я лежу там и думаю:

В чем дело?

Это к лучшему или наоборот?

Ты взял одеяло, поэтому я взяла простынь.

Но я бы обняла тебя, если бы ты позволил мне…

Приложение В:

Посмотри, насколько необычную и тихую, и приватную квартиру в городе мы сняли благодаря нашим чекам.

Это лучшая квартира в районе.

Ты выбрал матрас, и его доставили,

Я поднялась наверх, и при виде его мое сердце застучало чаще.

И я обняла себя.

И я стояла там и думала:

В чем дело?

Это к лучшему или наоборот?

Ты прошел мимо меня и расправил покрывало, но я бы любила тебя, даже если бы ты хотел завести любовницу…

И ты сказал:

«Ни за какие деньги в мире нельзя купить такую большую кровать, чтобы гарантировать, что ты не тронешь меня случайно в

ночи…»

Приложение Г:

Сейчас мы вдвоем почти полностью парализованы,

Не знаю, сколько мы здесь лежали в страхе.

Я нашла очки, а ты выключил свет,

Перекатился на свою сторону, будто делал так уже долгое время,

Сдерживая слезы.

И я все равно не спрашиваю, в чем дело.

Это к лучшему или наоборот?

Ты займись остановкой сердца,

А я займусь раком.

Я уже перестала думать, почему ты не отвечаешь.

Приложение Д:

Ты без сомнения знаешь, как заполнить жизнь камнями из нашего последнего места жительства.

У нас есть неплохие под вишневым деревом,

Мы с тобой лежим бок о бок и Без движений,

Замерзшие.

И я наконец спрашиваю тебя: в чем дело?

Это к лучшему или наоборот?

Ты потягиваешься и смотришь на меня.

Ты говоришь:

«Я бы сказал тебе,

Если бы ты только попросила,

Если бы ты только попросила,

Если бы ты только попросила.»

– Theatre Is Evil, 2012

* * *

Я вновь встретила Яну на вечеринке, которую я проводила после Kickstarter в Мельбурне. Прошла примерно неделя с момента нашей авантюры в парке, она выглядела немного измученной. За ночь до этого я видела ее в первом ряду моего официального концерта, ее грудь была придавлена к сцене, а сзади к ней прижимались несколько сотен человек. Хозяйка дома была барабанщицей, ее группа играла грандж на заднем дворе дома, пока все уплетали закуску и боролись с похмельем после концерта. Я наткнулась на Яну перед входом в ванную комнату. Она специально прилетела из Перта в Мельбурн на концерт и вечеринку. Она выглядела грустной.

– Яна! Как дела? – спросила я.

– У меня была тяжелая неделя. Всякие симптомы не дают мне покоя, – ответила она так, будто не хотела вызвать жалость.

– Только физически? – спросила я. – Тело? Или у тебя происходит что-то еще?

– Все в порядке, – сказала она и пожала плечами. – Тяжелая была неделя, перелеты и все такое. Приходится сталкиваться с разного рода вещами.

Я обняла ее, а потом вернулась ко всем, разговаривала с гостями и смотрела, как люди по очереди исполняли песни собственного сочинения на гитарах и укулеле. Моя группа приехала в нашем гастрольном фургоне и присоединилась к возможности подкрепиться. Я как раз собиралась выступить перед всеми и вернулась в дом, чтобы накраситься.

Я направилась в хозяйскую спальню, где оставила свой чемодан, и села перед треснувшим зеркалом. Когда я кинула укулеле на кровать, я увидела гору одежды посреди комнаты, которая начала шевелиться. Я присмотрелась. Горой одежды оказалась Яна. Она лежала на полу укутанная в одеяло.

– Черт, дорогая. С тобой там все в порядке? – спросила я. – А ты не хочешь лечь на кровать вместо пола?

– Нет… все хорошо, – сказала она.

– Правда? – спросила я.

– Ага. Мне просто нужно отдохнуть.

Я дотронулась до ее щеки и посмотрела ей в лицо. Эти брови были такие знакомыми. Я до сих пор жалела, что испортила их в картине.

– Поправляйся, хорошо? – прошептала я. Она закрыла глаза, и я накрыла ее одеялом. Потом я вернулась к гостям.

* * *

Я добралась до Берлина за несколько дней до творческой вечеринки и стала замечать одних и тех же девушку и парня в тех местах, куда я ходила. Они производили хорошее впечатление, если не считать того, что они были переполнены энтузиазмом, когда встречали меня первые несколько раз. Что сначала казалось совершенно случайным, когда я ела или проводила время где-то в Пренцлауэр-Берг, хотя я обедала в довольно случайных районах, виделась с разными друзьями и не сообщала в Twitter о своих передвижениях. Каждый раз, когда мы встречались, мы здоровались и делали очередную совместную фотографию. После четвертого раза, я начала подозревать, что они каким-то образом следят за мной, возможно, даже тайком отслеживают, куда я еду на такси. Было жутко. Я не видела угрозы в этой паре – они были милыми, – но мне показалось, что они переступили черту.

Берлинская вечеринка проходила во временной галерея бункерного типа под названием Platoon, и вечер был зажигательным с самого начала. Работы из иллюстрированного издания на стенах идеально дополняли атмосферу, работники галереи были очень взволнованы и предложили всем бесплатное пиво. У нас наметились спонтанные номера, включая разнородный марширующий духовой оркестр, который я знала из Штатов под названием Extra Action, они как раз давали выступление в том же квартале. Я увидела в Twitter, что они находились в городе и пригласила их выступить на парковке, они устроили экстатическую шумиху с духовыми, колотили по своим стареньким инструментам и кричали в рупоры. Мы передали шляпу для них, и каждый оставил в ней по несколько евро.

На вечеринке для нас жарили шашлыки. Я все еще хорошо говорила по-немецки, поэтому я постоянно переключалась с немецкого на английский и наоборот, бегала в своем кимоно с бокалом вина и сообщала ди-джею все пожелания гостей, который разместился на ящиках из-под молока, и ела вегетарианские сосиски с видом на закат. Захватывающе.

Мы с группой заняли свои места в центре галереи, чтобы исполнить акустические сеты, а местный струнный квартет нам подыгрывал. В конце нашего сета, я сняла свое сценическое платье и пригласила всех разрисовать себя маркерами. Мне посчастливилось показать эту прекрасную фотографию во время моей речи на TED, тогда я предложила всем: «Если вы когда-нибудь захотите испытать внутреннее чувство доверия к незнакомцам, я рекомендую такое упражнение – особенно, если эти незнакомцы являются пьяными немцами». Ночь, место, группы, фанаты – все казалось идеальным на тот момент.

Подвыпившая девушка прижалась ко мне и сказала что-то невразумительное, нарисовала звезду на моем носу и удалилась. Люди начали разрисовывать маркером лица и руки друг друга. Одного заносчивого американца толпа осторожно выпроводила с вечеринки, так как он начал неприлично себя вести. Я смеялась. Все было как на улице: толпа заботилась обо мне, армия любовной полиции. Когда на мне уже не оставалось места для рисунков, а это произошло уже спустя две минуты, но я решилась сделать то, что я не планировала, но с радостью бы сделала, учитывая всеобщее настроение: сфотографироваться с людьми.

– Но только в течение одной минутки, засранцы, – я смеялась, вокруг звенело в ушах, кто-то дал мне очередную порцию пива.

Я ГОЛАЯ!

Пара, которая следила за мной по всему городу тоже была на нашей творческой вечеринке, и так как мой друг фотограф весело согласился брать камеры фанатов и делать фотографии, они решили не упускать возможности. Они расположились по обе стороны моего обнаженного тела, и пока мы позировали для фотографии, девушка незаметно переместила руку за мою спину и просунула свои пальцы между моих ног.

Это было неожиданное ошеломляющее оскорбление. Втянутая в фотобезумство, рев музыки и смех, я сдвинулась с места, убрала ее руку и схватила следующего человека в очереди.

Я была так раздражена. Но я сказала сама себе, что все в порядке.

Позже той же ночью я не была в порядке. Была взбудоражена. Я пошла на свое место в автобусе и написала Нилу.

«У меня была отвратительная стычка с извращенной фанаткой сегодня после того, как гости меня разукрасили. Мне кажется, мне нужен мой муж на секундочку».

Я лежала с телефоном на груди. Нил ответил:

«Привет, смелая жена. Мне очень жаль. Хочешь поговорить?»

«Ага, думаю, хочу».

Только когда я позвонила ему, я позволила себе немного расклеиться. Мне стало легче после разговора с ним.

– Гадости будут происходить, – сказала я. – Правда? Это не значит, что я не появлялась голой на публике и не занималась сексом с кучей людей. Но черт… но это было так омерзительно. Она уничтожила идеальное волшебное все. Иливозможно, она была важной частью этого всего. Может, я должна быть благодарной.

– Я не уверен, что понимаю тебя, дорогая, – сказал Нил в той манере, которая предполагает, что он слушает меня, но сбит с толку.

– Я имею в видуона крайнее исключение из правил, да? Я доверяла людям в течение стольких лет, и все свелось к этому моменту, когда я в буквальном смысле голая, а она просовывает руку мне во влагалище и разбивает мне сердце. Но, возможно, она должна была это сделать, правда? Чтобы спустить меня с небес на землю.

– И что же это значит?

– Я доверяла им, Нил, – сказала я, чувствуя растущий ком в горле. – Думаю, это значит, что доверия не существует без риска. Если бы это было легко… то есть если бы это была бы гарантированная прогулка в парке без риска, что кто-то переступит чертутогда это не было бы настоящим доверием. Теперь я знаю, что оно настоящее. Она доказала, насколько я могла доверять всем. Ее глупый пьяный поступок напоминает мне, насколько я в безопасности. Как будто существует статистика, которую мне стоит принять, что есть ровно один процент вероятности, если ты кому-то доверяешь, то кто-либо все испортит. Это ненормально? Я глупая? Я чувствую себя глупо.

– Ты не глупая, – вздохнул он. – И я не думаю, что ты сумасшедшая. Мне кажется, что, возможно, ты очень легко доверяешь и влюбляешься в людей, и из-за этого попадаешь в передряги.

– Так и есть. С другой стороны, – сказала я, – так я вышла замуж за тебя.

– Очень хороший довод, – сказал он.

* * *

Недавно я была в Сан-Франциско и принимала горячие ванны на заднем дворе с местным другом, это была уже традиция. Дом был частной собственностью, а вот задний двор стал как бы подарком хозяина дома обществу. Он выращивает маленький японский садик, держит ванну в чистоте, а так же предусмотрел душ и место, где люди могли бы оставлять свои вещи. Посещать ванну сами могут только женщины, если приходит мужчина, то его обязательно должна сопровождать женщина. Там стоит дверь с кодом, и если хозяин подозревает, что его правила нарушают, то он меняет код и круг доверия начинается заново. Разговоры запрещены. Люди занимаются йогой на деревянном настиле под деревьями.

Я стояла без одежды в плохо освещенном помещении только что из душа и собиралась пойти в ванну, как вдруг обнаженная девушка, которая шла за своей одеждой увидела меня и узнала. Она быстро вдохнула, так как вспомнила, что нам нельзя разговаривать, поэтому помахала руками в мою сторону, этот жест значил «Я знаю тебя! Мне нравится твоя музыка». Я тоже помахала ей и раскрыла руки, намекая на объятия.

Она подошла ко мне и мы обнялись – два голых молчаливых незнакомца, которые вовсе не чувствовали себя незнакомцами.

* * *

«Что значит настоящий?» – спросил однажды Кролик, лежа около каминной решетки в детской, перед тем, как Няня пришла убрать комнату. – «Это значит, что внутри у тебя моторчик, а снаружи торчит ключик?»

«Быть настоящим – это не то, из чего ты сделан», – сказала Кожаная Лошадь. – «Это то, что с тобой случается. Когда ребенок очень-очень долго любит тебя, не просто играет с тобой, а по-настоящему любит, тогда ты становишься Настоящим».

«А это больно?» – спросил Кролик.

«Иногда», – сказала Кожаная Лошадь, так как она всегда говорила правду. – «Когда ты Настоящий, ты не против боли».

«Это происходит сразу, будто тебя заводят», – спросил он, – «или постепенно?»

«Это не происходит сразу», – сказала Кожаная Лошадь. – «Ты им становишься. Для этого нужно много времени. Поэтому это не случается с теми, кто легко ломается, или у кого есть острые края, или кого нужно беречь. Как правило, к тому времени, как ты станешь Настоящим, большая часть твоей шерсти выдирается, глаз выпадает, крепления расшатываются, а ты становишься потрепанным. Но эти вещи не имеют значения, потому что если ты стал Настоящим, то уже не можешь быть некрасивым, ну разве что только для тех людей, которые ничего в этом не понимают».

– Плюшевый Кролик, Марджери Уильямс

* * *

Как только я отменила гастроли и объяснила, почему это сделала, Энтони стали приходить посылки от фанатов. Девочки из Дании связали ему носки и отправили шоколад. Из России ему присылали книги. Группа фанатов из Бостона сделала тысячу оригами в виде журавлей и сложила их в гигантскую стеклянную коробку. Люди со всего мира отправляли ему слова любви и желали ему выздоровления. Он был поражен. Он завел страничку на Facebook.

– Что ты с ними сделала? – спросил он.

– Я любила их. А они любят меня. А я люблю тебя. Поэтому они любят тебя.

Он писал мемуары о своем детстве и о его ежедневных проблемах, а я хотела заставить его опубликовать их. Ко мне на помощь пришли его друзья-писатели, и он написал книгу «Безумные герои» и создал онлайн-магазин. У нее были неплохие продажи.

– Лучший маркетинговый ход, – сказал он холодно. – Неизлечимо больной автор.

Я иногда выезжала из Бостона на вечеринки или выступления, но старалась не уезжать больше, чем на неделю. Люди начали спрашивать об Энтони везде, где бы я не появлялась, и приносили с собой небольшие подарки для него. Я везла их домой.

Было тяжело оставаться в съемном доме на Гарвардской площади с Нилом в то время, как земля крутилась без меня. У меня не было того, что делало меня счастливой и придавало мне сил. Людей. Постоянной любви от простых незнакомцев. Пения. Я скучала по этому. Из-за этого я чувствовала себя эгоисткой.

Моя группа терпеливо ждала и начала искать другую работу.

Все ждали, какие пятьдесят процентов возьмут верх.

* * *

Мы лежали в кровати, и я придумала игру.

– Я буду спрашивать, – предложила я, – а ты

отвечать.

– Хорошо, – сказал Нил.

– Чего ты боишься? Реально боишься.

– Постареть.

– Хорошо. Чего еще ты боишься? Уточни.

– Постареть и потерять память, – сказал он и добавил, – и больше не иметь возможности писать.

– Хорошо. Чего еще ты боишься?

– Что ты оставишь меня одного, – сказал он.

Я обняла его.

– Хорошо. Чего еще ты боишься?

– Что не смогу больше заниматься сексом.

Я содрогнулась.

– Хорошо. Чего еще ты боишься?

– Стать некрасивым. Быть недостаточно привлекательным, чтобы удерживать твое внимание.

Игра продолжалась еще некоторое время.

Потом мы поменялись.

– Чего еще ты боишься? – спросил он.

– Превратиться в настоящую пьяницу в один прекрасны день, – сказала я.

– Хорошо. Чего еще ты боишься?

– Потерять контроль в какой-то момент, сорваться с катушек и сделать кому-то настолько больно, что не будет пути обратно.

– Хорошо. Чего еще ты боишься?

– Что все будут ненавидеть меня, – сказала я.

– Чего еще ты боишься? – сказал он. – Будь честной.

– Что люди будут думать, что я вышла за тебя из-за славы и денег.

– Хорошо. Чего еще ты боишься?

– Что мои друзья будут думать, что все, что говорят критики – правда, но у них будет кишка тонка сказать мне это в лицо. Что люди будут думать, что я дешевка, которая не думает ни о ком, кроме себя.

– Уф, дорогая. Хорошо. Что-нибудь еще?

Я сглотнула.

– Что люди будут думать, что я недостаточно усердно работаю. Что люди будут думать, что я плохой музыкант и что я только сижу в соцсетях. Что люди будут думать, что я некрасивая, что я нарцисс. Что люди будут думать, что я фальшивка.

– Ох, дорогая. Ты правда беспокоишься о том, что люди думают о тебе, да?

Я зарыла лицо в его подмышке.

– Думаешь?

* * *

В следующий раз я встретила Яну спустя долгое время после вечеринки в Мельбурне, когда я вернулась в Австралию для работы над этой книгой. Я десять вечеров подряд должна была выступать на Сиднейском фестивале в их круглых тентах и пыталась продвинуться в работе над книгой в дневное время. Дедлайн издательства стремительно приближался, но выступления были запланированы много месяцев назад, поэтому мне пришлось следовать монашескому расписанию: просыпаюсь, йога, кофе, книга, выступление, автографы, сон, повтор. У Яны вместе с небольшой группой ярых австралийских поклонников из разных городов были билеты на все десять выступлений, они сблизились по Интернету и стали друзьями. Яна отправила мне письмо, как только я приехала, и спросила, не будет ли у меня времени выпить с ней чашечку кофе. Я сказала, что из-за работы над книгой стала асоциальной, но чтобы она не принимала это близко к сердцу. Я пообещала ей встретиться в скором времени на концерте и сказала, что я очень жду, когда смогу обнять ее.

Однажды перед выступлением, когда мы проверяли звук, я увидела Яну и группу из пяти или шести фанатов, которые стояли у фонтана возле тента, я подошла, чтобы поздороваться. Мне показалась, что Яна была в дурном настроении – она не была такой же приветливой и дружелюбной как обычно. Я не могла понять, сердилась ли она на меня или же просто была в плохом настроении, и хотя я и не сказала этого в тот момент, но я была подавлена. Возможно, я не правильно выставила свои приоритеты. Возможно, я плохо поступила, отказав ей в одной чашке кофе.

«Я постоянно хвастаюсь своей настоящей дружбой с поклонниками, – думала я, – но может, я не права. Может, я просто ненадежный друг, который берет все, что ей надо, и просто уходит».

Моя внутренняя «полиция справедливости» негодовала.

Несколькими ночами позднее после выступления и автограф-сессии я сидела в нижнем белье за своим компьютером и отвечала на сообщения и письма, и собиралась ложиться спать, согласно моему расписанию в час ночи, как вдруг я увидела несколько беспокойных сообщений у Яны в Twitter. Я прочитала историю ее сообщений и мне стало понятно, что что-то было не так, – она писала темные, туманные, безысходные посты. Я написала ей письмо и спросила, все ли у нее в порядке. Она ответила одним словом:

«Самоубийство».

На секунду все мое сострадание исчезло, и я была просто зла. Теперь я уже точно не могла пойти спать. А потом мне вдруг стало стыдно за свою реакцию. Я ответила ей и продолжила переписываться с Яной и еще одной поклонницей, которая стала моим другом, Кэролин, которая знала ее и видела эти сообщения. Она предложила сходить к Яне в хостел и проверить, все ли нормально.

Фанаты уже угрожали мне самоубийствами. В 2004 году, когда еще адрес моей личной почты был указан на сайте нашей группы, одна девушка отправила мне несколько писем с угрозами самоубийства, если я ей не отвечу. Это было мое первое столкновение с такого рода вещами с фанатами в Интернете, и я писала ей длинные жизнеутверждающие письма в течение нескольких дней. Неправильный шаг. Это только потворствовало ее еще более странным и изощренным угрозам. Наконец я поняла, что лучшим выходом из ситуации было отправить ей телефон Самаритян, а в остальном игнорировать ее. Она так и продолжала присылать мне угрозы самоубийства, несколько раз в неделю в течение года, я отправила ее адрес в черный список.

Но Яна другая. Я знала ее. Я проводила с ней время. В ту ночь мы говорили о ее матери, отце, брате, о жизни, о смерти, о необходимости быть увиденным. Я сказала, что мы можем прогуляться после выступления на следующий вечер. Я пыталась избавиться от чувства, что она манипулирует мной. В жизни всякое случается. Около трех часов ночи я пошла спать после того, как Кэролин сказала, что Яна также собиралась ложиться.

На следующий день после концерта и автограф-сессии мы с Яной пошли на прогулку в парк. Я проводила с ней время, это правда, но я никогда не гуляла с ней в общественных местах, где люди пялились на нее. Я заметила, как люди смотрели на нее и ее маленький рост, пока мы шли. Я размышляла, что она чувствовала, когда взгляды всего мира направлены на тебя из-за твоего телосложения. Неизбежно. Я помню, как меня поразила Яна в первую нашу встречу. Она казалось такой бесстрашной, самодостаточной, ей было комфортно в своем теле. Я сидела и слушала ее рассказы о последних месяцах. Она сказала, что думала о самоубийстве с того момента, как произошла стычка с руководством госпиталя, где она работала. Они хотели снять ее с должности, но они не объясняли, почему.

– Они не говорили мне, что было не так, – сказала она, пытаясь сдержать слезы. – Я отлично справлялась с обязанностями. У меня хорошо получалось, Аманда. Все в отделении любили меня. А они отказались говорить, что было не так.

– И это заставило тебя думать о самоубийстве? – спросила я, вытирая ее слезы своим рукавом. – Должно быть что-то еще. Я знаю, что потеря работы – это большой стресс. Но мне кажется, что причина не только в этом. Почему тебе было настолько больно?

Яна ничего не сказала, но я вдруг осознала, почему Яну это настолько задело. Это была история ее жизни – я только что стала свидетелем этого, когда мы шли от тента в парк, – было так много людей, которые пялились на нее, а потом быстро отводили взгляд. Они таращились на нее, но никогда ничего не говорили. Она всю жизнь пыталась справиться с тем, что люди смотрели на нее не так, как на остальных, но никогда ничего не говорили.

«Они не говорили мне, что было не так».

Они смотрели на нее. Но они не видели ее.

Мы вышли из парка и прогуливались по береговой линии, Яна поделилась еще некоторыми историями из жизни, мы заговорили о государственной поддержке. Она имела право на пособие по нетрудоспособности, но отказалась от него. Ее родители способствовали этому.

– Почему? – спросила я.

– Потому что я же не инвалид. Я просто маленького роста. Я могу делать все, что могут делать другие. Я могу работать, я могу водить машину, я получила образование. Мои родители настаивали, чтобы я была как все, когда вырасту. Маленькой, безусловно, но не отличающейся от остальных. То, как они это видят… если я возьму это пособие от государства, то это будет признанием своего недостатка. Как поражение. В этом будет читаться: «Да! Вы правы! Я калека!»

Ее ответ в парке эхом отзывалось с моей голове. Я подумала обо всех трудностях, через которые эта девушка прошла в своей жизни, о десяти операциях, об удлинении костей, о лечении, о людях, которые пялились на нее в парке, и о коллегах, которые не могли сказать, что было не так.

– У нас с тобой есть одна большая общая черта, Яна, я только что заметила, – сказала я. – Я тебе когда-нибудь рассказывала о своих проблемах с мужем? Как я отказывалась брать у Нила деньги, пока Энтони не заболел, и мне не пришлось отменить гастроли в этом году?

– Нет.

– Тебя ждет отличная история. Не хочешь проводить меня до дома?

* * *

Прошло тринадцать недель химиотерапии, но нам все еще не могли сказать, каков будет прогноз. Был разговор о пересадке костного мозга. Если бы они сделали операцию, то шансы на выживание были бы еще меньше. Мы все привыкли жить в облаке незнания.

Однажды мы с Нилом сидели в госпитале по обе стороны от Энтони, который уснул после всех процедур.

– Он в отключке, – сказала я.

– Ага, – сказал Нил.

– Я не хочу, чтобы он умирал, – сказала я.

– Я знаю, – сказал Нил. – Я тоже этого не хочу.

– Я не хочу, чтобы ты умер, – сказала я.

– Я не собираюсь умирать в ближайшее время, дорогая.

– Хорошо, – сказала я.

– Знаешь, я горжусь мной и тобой. Мы научились заботиться друг о друге, – сказал Нил. – Хоть наш брак иногда и превращается в хаос.

– Ага.

Мы молча сидели несколько минут и смотрели на то, как грудь Энтони поднималась и опускалась, а голову поддерживала белая больничная подушка.

– Ты ведь правда любишь его, не так ли? – сказал Нил.

– Ага, – ответила я. – Правда. Он всему меня научил.

Жидкость, поступающая в его вены из капельницы, была прозрачной, и я не могла смотреть на нее и не думать, что каждый пакетик этой жидкости, по словам доктора, стоит десять тысяч долларов. Из-за таких ситуаций я всегда думаю о своих друзьях без медицинской страховки, и как я спорила с родителями, когда после колледжа у меня совсем не было денег, я отказывалась платить за свою. Наша война длилась несколько месяцев. В итоге они предложили оплатить половину страховки. Я возмущалась, но заплатила вторую половину. Боже, я была такой высокомерной в двадцать два года, такой глупой и неблагодарной. Я посмотрела на Нила.

– Тебя я тоже люблю по-настоящему, – сказала я. – Правда. Ты же знаешь это, да?

– Да. Думаю, знаю.

– Забавно, – сказала я. – Энтони меня этому научил.

– Что забавно? Чему научил?

– Всему, что касается любви. Тебя. Принятия твоей помощи, благодаря чему мы сейчас здесь. Всему.

Нил посмотрел на спящего, храпящего Энтони. Потом посмотрел обратно на меня. А потом он улыбнулся.

– Он научил тебя любить. Ты научила меня любить и быть любимым. Кажется, это круг, не так ли?

Я дотянулась до руки Нила и сжала ее.

– Мы хорошие ученики, дорогой, – сказала я ему. – Мы молодцы.

* * *

«Тогда ты Настоящая?» – спросил Кролик. А потом он пожалел, что сказал это, так как считал, что Кожаная Лошадь очень чувствительна. Но Кожаная Лошадь лишь улыбнулась.

«Дядя Мальчика сделал меня Настоящей», – сказала она. – «Это было много лет назад, но как только ты становишься Настоящим, ты уже не можешь стать вновь ненастоящим. Это навсегда».

Кролик вздохнул. Он подумал, что пройдет много времени, прежде чем волшебство под названием Настоящий случится с ним. Он очень хотел стать Настоящим, чтобы узнать, каково это. Однако мысль о потрепанности и потере глаза и усов печалила его. Он мечтал им стать без всех этих неудобных изменений.

«Плюшевый Кролик», Марджери Уильямс (снова)

* * *

Я позвонила Энтони. Я находилась на чьем-то заднем дворе в Канаде, я на несколько дней уехала из дома, чтобы провести несколько вечеринок. Он уставал все больше и больше. Химиотерапия выматывала его. И он не всегда отвечал на мои сообщения. Иногда я не могла дозвониться до него несколько дней. Я волновалась.

– Помнишь о поедателе грехов? – спросил он.

– Ага.

– С раком та же самая история. Я расту изнутри. Становится больше места. Все наваливается на меня. Единственный выход – это стать ситом, – сказал он.

– Сито? Кухонное сито? Как дуршлаг для спагетти?

– Да, клоун. Мне нужно сделать то же самое с раком. Больше места, больше пространства. Это все одно и то же.

– Я не понимаю тебя.

– Все говорят о «борьбе» с раком, – сказал он. – Все говорят, что я должен бороться за свою жизнь, бороться с болезнью, как их дядя одержал победу в битве с раком и как их сестра победила рак и бла-бла-бла-бла.

– Хорошо… и?

– Я не борюсь, – сказал он. – Он уже внутри меня… и я не собираюсь бороться. Я буду хорошим хозяином, я позволю ему пройти через менябез сопротивлений. Сито. Пусть он пройдет через меня.

– Понимаю. Но это всего лишь метафора. Будь осторожен, когда говоришь это. ты можешь разозлить людей. Многие люди так гордятся своей борьбой с раком. Это просто их ход мыслей.

– Борьба не работает, красавица, – сказал он. – Это похоже на ненависть в Интернете, с которой ты сталкиваешься. Впусти их, люби их и отпусти. Без борьбы. Как я и сказал. Сито. Подружись с каждым драконом. Понимаешь.

– Ага. Понимаю.

– Тогда я пойду. Не могу больше разговаривать. Слишком устал. Перенесу свое тело в сонное царство. Скажи волшебные слова, девочка моя.

– Я люблю тебя.

* * *

Время шло, и самым тяжелым был груз ожидания, какие пятьдесят процентов возьмут верх. Мы цеплялись к каждому слову из уст врачей, чтобы понять, сможет ли Энтони избежать смертного приговора. Я не хотела планировать то, что потом бы не смогла отменить, поэтому я совершенно перестала думать о будущем. В Бостоне стояла зима, холод и отсутствие расписания, казалось, отнимали жизненные силы у всего вокруг. Я пыталась писать музыку, но у меня не выходило. Я чувствовала пустоту, лень, у меня не было вдохновения.

Меня пригласили выступить на TED, эта возможность позволила мне отвлечься и посходить с ума на другую тему.

В моем сердце еще оставалась рана от всей шумихи о краудфандинговых музыкантах. Сама дискуссия почти исчерпала себя, но вот раны залечивались не так быстро, время от времени я натыкалась в Интернете на списки, в которых я была одной из десяти худших людей всех времен. Я нашла утешение в подготовке к выступлению на TED, сидя в кабинете Энтони, я читала ему свои наброски речи и наматывала круги по подвалу нашего съемного дома, размахивая руками перед воображаемой аудиторией, которая состояла из грязных банок из-под краски и коробок с книгами.

Несколько месяцев спустя туман начал рассеиваться, очень медленно.

Нам сказали, что химиотерапия работала.

Мой друг еще не умер. Он мог поправиться.

Я выступила на TED, людям понравилось. Моя жизнь налаживалась, казалось, что людям в Интернете надоело меня ненавидеть, и теперь они негодовали по поводу того, что Майли Сайрус начала тверкать.

После того как мы провели неделю на конференции TED, мы с Нилом вернулись домой к Энтони, и впервые за много месяцев я почувствовала себя хорошо.

* * *

Это продлилось недолго.

Я сидела в кафе Porter Square Books в Кембридже, не спеша отвечая на электронные письма за чашечкой кофе и вьетнамскими булочками, когда несколько человек вдруг написали мне о взрыве на финишной линии Бостонского марафона, который проходил в восьми кварталах от the Cloud Club.

«Все плохо – это реально произошло – взорвалась бомба. Здесь на марафоне».

Через несколько минут стало ясно, насколько все было плохо. Приходило больше сообщений. Люди лишились конечностей.

Я поехала домой, села за компьютер и не могла встать со стула. Я не отрывалась от новостной ленты и делилась важной информацией из новостей от тех, кто был на месте событий и словами любви и беспокойством от всего мира. Люди, которые находились на месте, рассказывали о своем шоке, страхе и грусти и рассказывали нам, что они видели. Все хотели помочь друг другу.

В тот день я написала больше пятисот твитов.

Нила не было в городе.

Я позвонила Энтони. Лора была около финишной прямой, чтобы поддержать друга. С ней было все в порядке. Он был уставшим.

К концу вечера я все еще сидела на своем стуле, я увидела одну ужасающую фотографию одной из жертв и, предупредив о графическом содержании, поделилась ей. Это был коллективный поток скорби, злости и замешательства – люди в режиме реального времени писали о том, что чувствовали.

В тот момент я поймала себя на мысли, что хотела бы находиться в пространстве, где люди физически были бы все вместе, успокаивали друг друга, вместе переживали это потрясение в нашем городе и последствия пролитой крови, разрушений и бессмысленных потерь жизней. Я чувствовала себя одинокой. А то, что я сидела дома одна только усугубляло ситуацию. Люди начали просить меня собрать всех в парке или на площади, но полиция дала распоряжение о запрете любых публичных сборов, так как террористы были на свободе.

Я написала сообщение в Twitter:

«Мы не можем встретиться. Это незаконно. А что насчет нескольких минут молчания? Мне они необходимы. Кто-нибудь хочет присоединиться ко мне?»

Моя лента переполнилась ответами: «Да, пожалуйста». На часах было 20.55, поэтому я решила провести минуту молчания ровно в 21.00 и попросила людей найти хорошее место и сделать все, что им было нужно, чтобы подготовиться. Я зажгла несколько свечей и начала отсчет в Twitter, поставила таймер на iPhone и ровно в 21.00 закрыла глаза.

Несколько секунд спустя в заднюю дверь вошла двоюродная сестра Нила, которая у нас гостила. Она выглядела такой же эмоционально выжатой, как и я. Мы обнялись. Я показала ей на ноутбук на кухонном столе и сказала:

– Эй… это может показаться странным, но… я провожу минуту молчания в Интернете.

Джудит знала меня. Она все поняла. Я вновь закрыла глаза и села на стул, с Джудит – и моим онлайн сообществом, – пока не прозвенел таймер.

Все посылали слова любви и мира. Я пожелала всем окружающим меня людям в Бостоне безопасного сна без страха.

* * *

Последующие дни были наполнены шквалом чудовищных фотографий и новостей. Начался розыск обвиняемых террористов – ими были два молодых брата. Въезд и выезд из города были запрещены, самолеты не летали, поезда отменили. Я должна была провести концерт в Нью-Йорке, но добраться до туда казалось невозможным. Я не могла перестать думать, что могло заставить человека сделать что-то настолько ужасное и какую боль чувствовали жертвы, которые остались без ног. Я услышала о Джохаре Царнаеве – выжившем обвиняемом террористе – это был девятнадцатилетний подросток, которого нашли на дне лодки и который – как я узнала из новостей, – был другом ребенка моего друга. Я слышала историю о том, как они угнали машину и попытались сбежать в Нью-Йорк.

Несколько дней спустя после йоги я вернулась в то же кафе, в котором сидела, когда узнала новости о взрыве, и выложила в блоге поток мыслей и размышлений о моей жизни, жизни моих друзей, о подростке на дне лодки в форме белого стихотворения.

Ты не знаешь, как прекратить грызть ногти.

Ты не знаешь, сколько вьетнамских булочек заказать.

Ты не знаешь, как все может так быстро измениться.

Ты не знаешь, как мало уделял внимания, пока не посмотрел на свои ноги.

Ты не умеешь вести эту машину.

Ты не знаешь, насколько ценна зарядка на твоем iPhone, пока ты не спрятался на дне лодки.

Ты не знаешь, как оплакивать своего погибшего брата.

Ты не знаешь, что страдаешь от клаустрофобии, пока не застрянешь в своем доме.

Ты не знаешь дороги в Нью-Йорк.

Всего получилось тридцать пять строк. Я не думала, что это хорошее стихотворение. Это была просто смесь моих собственных чувств и ощущений. Совпадения. Блендер.

Я назвала этот пост «Поэма для Джохара». Фанаты прочли его и несколькими секундами спустя ответили, что понимают, многие из них были со мной онлайн в ночь после теракта. Однако три часа спустя под этим постом оставили тысячи комментариев, поэма попала на новостные сайты, придерживающиеся правых взглядов, как пример либерального зла. Некоторые критики поэмы (не все из них были незнакомцами, некоторые были моими же фанатами) спрашивали:

– Как ты можешь быть такой равнодушной? Да как ты смеешь без зазрения совести раскручивать себя с помощью стихотворения о трагедии?

На одном новостном портале написали, что это «худшее стихотворение, когда-либо написанное на английском языке». Ведущий на телеканале в ту ночь назвал его «любовным стихотворением Аманды Палмер террористам».

В поэме не было ничего о любви к террористам. Нападки продолжились и в последующие дни. В блоге было две тысячи комментариев, в основном полных ненависти и оскорблений. Незнакомцы начали писать шуточные стихотворения, в которых совершенно серьезно говорили, что я должна была лишиться ног. Комментарии включали в себя хайку и лимерики, некоторые представляли собой пародии на мое же стихотворение, а другие были написаны по типу:

Розы красные,

Фиалки синие,

К черту тебя, к черту тебя.

К черту тебя, к черту тебя!

В ответ мои же читатели публиковали свои собственные стихотворения на тему сочувствия и отказа от насилия. Потом кто-то сказал мне, что это был месяц народной поэзии. Время решает все.

Моя лента в Twitter настолько быстро заполнялась полными ненависти комментариями, что я не могла уследить за всеми. И я перестала хотеть это сделать – было слишком больно. Люди называли меня монстром.

После теракта одна журналистка, у которой был сын, сказала на радио, что ее первой реакцией было материнское беспокойство за террориста. А другой местный журналист написал статью, в которой рассуждал, зашло ли это сочувствие слишком далеко.

– Интересно, может, наше сочувствие слишком далеко зашло?

Исключение возможности сочувствия есть исключение возможности понимания.

А исключение возможности сочувствия значит исключение возможности для творчества. Театр, художественная литература, ужастики, любовные истории. Искусство занимается именно этим. Хорошо это или плохо, но оно изображает сердца других людей, независимо от того, наполнено ли это сердце светом или заточено во тьме.

* * *

Вот один хороший совет по борьбе с ненавистниками, обидчиками и другими проявлениями критики. Мы все с этим сталкиваемся.

Возьмите язвительную статью, обидные офисные сплетни или отвратительные онлайн комментарии.

Держите их у себя в голове.

А теперь представьте, что эта язвительная статья, обидные офисные сплетни и отвратительные онлайн комментарии направлены в адрес Далай-ламы.

Теперь представьте, что Далай-лама читает или слышит эту язвительную статью, обидные офисные сплетни или отвратительные онлайн комментарии.

Если вам это поможет, то можно придумать что-то наглядное: «Эй Далай-лама! Ты тупой как кирпич… уродливый… лысый… кем ты себя возомнил, пытаясь освободить людей??? Иди к черту!»

Если это не работает, то попробуйте более изощренный подход:

«Дорогой Далай-лама. При всем уважением к вам, мне кажется, что ваш подход к миру несколько проблематичен. Если вы прекратите свои эгоистичные размышления и перестанете притворяться в «помощи» людям, возможно, вы станете силой добра в мире. Искренне ваш, бывший фанат».

А теперь представьте реакцию Далай-ламы. Он может улыбнуться, нахмуриться или посмеяться – но он несомненно почувствует сочувствие к автору язвительной статьи, обидных офисных сплетен или отвратительных онлайн комментариев.

Вы можете заменить персонажа по желанию. Это может быть Иисус, Джоан Баэз, Йода или же ваша тетушка Мэгги с добрыми глазами, но стальным характером.

Умойтесь.

При необходимости повторите процедуру.

* * *

Через неделю после написания стихотворения мне стукнуло тридцать семь. Я была в Сиэтле для проведения нескольких вечеринок. Мне было тяжело оставлять Энтони, но я была рада выбраться из Бостона на несколько дней. Нил поехал со мной, чтобы вместе отпраздновать мой день рождения.

Я была жалкой, опустошенной, стоящей на грани того оттенка депрессии, в которую я не впадала со времен самых темных лет колледжа. Я устала, что меня ненавидели. Устала постоянно объясняться. Устала думать об этом. Устала от болезни Энтони и незнания, выживет ли он или умрет. Я даже не хотела дня рождения. Он казался бессмысленным и ненужным.

У нас не было планов на день в Сиэтле, кроме того, что работать мы не будем – и будем держаться подальше от Интернета, в котором до сих пор писались полные ненависти комментарии и лимерики. Угрозы дошли до ручки. Кто-то в Twitter предложил засунуть бомбу мне во влагалище.

Когда мы проснулись утром, было ужасно холодно, темно, а за окном шел ливень.

– Итак, чем же ты хочешь сегодня заняться, именинница? – спросил Нил с любовью.

– Не знаю, – сказала я. – Остаться в кровати. Исчезнуть. Умереть.

– Ну если ты собираешься умирать, давай сначала поедим. Я голоден. Хочешь поесть?

– Нет.

Мы нашли маленький японский ресторанчик, в котором я сидела в солнцезащитных очках, жалела себя и смотрела на свой мисо суп.

– Дорогая, – сказал Нил. – Все устаканится. Поверь мне. Я еще никогда не видел тебя такой несчастной.

– Прости.

– Неужели нам нечем заняться? Давай сделаем что-нибудь приятное, хорошо? Мы можем поискать место, чтобы тебе сделали праздничный массаж. Хочешь массаж?

Я оторвала взгляд от супа и посмотрела на Нила. Он так старался. Он был так добр.

В ту неделю я несколько раз летала на самолете, у меня болела спина. И шея. И моя голова тоже болела.

– Да. Я бы хотела массаж. Это будет замечательно.

Я вышла в туалет, а Нил начал что-то печатать в телефоне. Когда я вернулась он сказал:

– Я нашел местечко неподалеку и забронировал время. Интернет – потрясающая штука!

– Ага-а-а.

Через два часа мы пришли в старинное офисное здание немного раньше назначенного времени и слегка постучали в приоткрытую дверь перед тем, как войти. Я вытерла слезы и попыталась привести себя в порядок, чтобы не выглядеть как развалина.

Красивая массажистка с татуировками ела салат из одноразовой посуды. Мы едва поздоровались перед тем, как она сделала глубокий вдох, посмотрела мне в глаза и сказала:

– Мне нужно с тобой поговорить.

– Хорошо… – сказала я, она застала меня врасплох. – С Нилом? Без Нила?

– Он может подождать вот здесь. Это не займет много времени.

Она показала на стул в коридоре, и Нил сел в него. Она провела меня мимо массажного стола в ее задний офис, где располагалась небольшая студия с синтезатором и микрофоном.

– О боже, – подумала я. – Она будет играть для меня. О нет… подождите-ка… может, она попросит меня записать бэк-вокал в обмен на массаж? Не знаю, смогу ли я с этим справиться сейчас.

Мы сели.

– Итакпривет, – сказала она. – Как дела?

Я все еще пыталась сдержать слезы. Я сняла очки.

– Честно? Не очень, – сказала я. – Прости. Се

годня… день моего рождения. У меня была очень тяжелая неделя.

Она дала мне салфетку.

– С днем рождения, – сказала она. – Послушай, я не могла начать массаж, не поговорив с тобой, это было бы неэтично. Я знаю тебя. Я знаю Нила. Когда несколько часов назад я получила от него письмо, в котором он сказал, что у тебя день рождения, и вы хотите получить массаж, я подумала, что мои друзья меня разыгрывают.

Она не улыбалась и сделала глубокий вдох.

– Я пишу песни, и я следила за всей этой историей с краудфандингом. Мне нужно признатьсяя писалаочень-очень плохие вещи о тебе в Интернете. Ужасные вещи. Это были целые посты о том, какая ты сволочь и как я ненавижу все, что ты делаешь. Они были настолько отвратительными, что через несколько недель я их удалила, потому что мне было стыдно. А если бы ты послушала мои песни, я быя не знаю.

Я сидела в шоке. Это был не очень хороший день рождения.

– Я не горжусь своим поступком и тем, что я написала, – сказала она. – Совсем не горжусь. Но я не могла позволить тебе просто лечь на мой стол без малейшей идеи о том, что я сделала. И если ты захочешь отменить все, то я пойму.

Я посмотрела на нее.

Я посмотрела на потолок с мыслью: «Вселенная издевается надо мной?»

Я сказала:

– Я очень-очень рада, что ты мне рассказала. Честнобольше всего на свете я сейчас хочу лечь на твой массажный стол.

– Хорошо, – сказала она. – Давай сделаем это.

В течение часа я лежала, а мои слезы капали на стол. Она без слов аккуратно водила руками по моему телу. Она растирала мои руки, кисти, спину, ноги, мое лицо, как бы прося прощение, по крайней мере, в моем воображении. А я даже не была уверена, кто кого прощал.

Я чувствовала, как ее локти впиваются в мои бедра. Я чувствовала, как ее кулаки перебирают мои ребра. Я дышала глубже. Я чувствовала ее пальцы на своей шее, которые пытались снять мое напряжение.

Я закрыла глаза.

Каждое сообщение о том, что я бесполезна, каждый комментарий о том, чтобы я засунула свою голову куда подальше, каждая статья, в которой я представала корыстной, жадной тварью, всплывала в моей голове, пока она медленно водила руками по моему телу. Почти с любовью.

Она была словно святая, эта женщина пришла освободить меня. Простить меня. Простить себя. Простить всех. Я не знала, что она обо мне написала. Я уверена, что что-то ужасное. Неважно. Я начиталась достаточно вещей. С меня хватит.

За весь сеанс мы не обмолвились ни словом. Меня не волновало то, что она могла видеть, как я тихо плачу в полотенце под моей головой.

Спустя час она наклонилась и тихо сказала:

– Я закончила.

Потом она положила свою ладонь на мое сердце и прошептала на ухо:

– С днем рождения.

Она вышла из комнаты.

Я встала и высморкнулась. Я была обессилена. Но я чувствовала легкость, будто я сбросила что-то лишнее. Я надела нижнее белье. Потом майку. Потом штаны. Она вернулась в комнату и без слов протянула мне стакан воды.

Я выпила его, и мы смотрели друг на друга какое-то время.

Она нарушила тишину.

– У тебя хорошо получается, – сказала она, глядя мне прямо в глаза, – принимать подарок.

Я пристально всмотрелась в ее глаза и впервые увидела в них много печали.

Она выглядела уставшей. Раненой.

– А ты, – ответила я, – по-настоящему умеешь этот подарок дарить.

Это задело ее.

Ее глаза наполнились слезами.

Мы стояли и смотрели друг на друга.

– Итак… – сказала я. – Ты музыкант? Я видела пианино.

– Ага, я пишу песни и пою. Можно я дам тебе свой диск? Это будет мой тебе подарок.

Я приняла ее подарок.


Хватит ныть. Начни просить

ПОТЕРЯННЫЙ

Я потеряла свой бумажник.

Я потеряла свой бумажник.

Я сама потеряна, дорогой,

Клянусь, он был у меня.

Он был у меня, когда мы сюда приехали.

Давай поедем в Вегас,

Пойдем в караоке в подсобку,

Я никогда не найду его.

Я хочу покричать в пустоту:

«Ничего не может быть потеряно навсегда.

Оно просто застряло в подушках на ваших диванах,

А когда вы найдете,

То это будет замечательный сюрприз.

Ничего не может быть потеряно навсегда,

Оно просто прячется в уголке вашего сознания,

Когда оно будет вам необходимо,

Оно придет к вам ночью».

Я скучаю по трусости,

Я скучаю по крикам и шантажу,

Я не жалуюсь,

Теперь у меня есть хороший набор ножей,

Ох!

Я скучаю по своему барабанщику,

Моему покойному сводному брату.

И по толпе,

И по Чаку и Мэтти…

Если бы они могли меня видеть, они бы мной гордились.

Ничего не может быть потеряно навсегда,

Оно просто застряло в подушках на ваших диванах,

А когда вы найдете,

То это будет замечательный сюрприз.

Ничего не может быть потеряно навсегда,

Оно просто прячется в уголке вашего сознания,

Когда оно будет вам необходимо,

Оно придет к вам ночью.

Ох!

Пробуждение закончилось,

Нам нужно уезжать, потому что нам так сказали.

Я хочу тебе сказать,

Я хочу тебе сказать,

Но ты умер, поэтому.

Золотой свет

Так высоко,

Попрощайся,

Сегодня ты поймешь:

Никто не может быть потерян навсегда,

Когда они умирают, они уходят,

Но они иногда будут навещать.

(Не бойся.)

Никто не может быть потерян навсегда.

Они внутри твоего сердца,

Если ты будешь за ними ухаживать,

Они

Сделают

Тебя

Тем,

Кто

Ты

Есть.

– Theatre Is Evil, 2012

* * *

После праздничного освободительного массажа Нил из Сиэтла отправился домой, а я взяла машину напрокат и поехала на лодку к Джейсону Уэбли, чтобы выпить с ним вина, отведать тайскую кухню и провести с ним дружеский вечер.

На следующий день я проснулась в полной готовности к трехчасовой поездке в Портланд для вечеринки, которая была намечена на 18.00 в доме на окраине города. Перед этим у меня было несколько часов, поэтому я пошла в кафе в Сиэтле, чтобы поработать и проверить почту. Когда я заказывала кофе, я получила сообщение от моего менеджера Эрика, который просил ему перезвонить.

Мне только что пригрозили убийством на сайте.

– Возможно, это просто ненормальный человек, – сказал Эрик. – Мы не знаем. Мы пытаемся отыскать его по IP-адресу. Ты можешь добраться до местного полицейского участка? Об этом нужно сообщить, это нельзя оставить просто так. Ты должна поехать туда.

Я отказалась. Это было так глупо.

– В чем заключалась его угроза? – спросила я.

– Ты не хочешь этого знать. И мы не хотим отправлять ее тебе. Мы не хотим пугать тебя.

– Серьезно… что там написано?

– Они сказали, что найдут и убью тебя. Я не собираюсь раскрывать детали. Это беспокоит меня.

Я оглянулась вокруг. Я только что написала о своем местоположении в Twitter. Моя жизнь теперь превратится в ходячий кошмар? Это не было невозможным: какая-то ненормальная въехала на своей машине в дом участника группы Pearl Jam. Наверняка она просто была сумасшедшей. Любой человек может пригрозить расправой по почте. Но когда я пошла помыть руки в туалет несколькими минутами позднее, я заметила, что они тряслись.

Трехчасовая поездка в Портланд превратилась в семичасовую из-за пробок и из-за моего срыва где-то при пересечении реки Колумбии. По радио заиграла песня Джона Леннона, и я совсем раскисла и начала плакать.

Когда я наконец приехала в дом Сюзан, все уже выпивали и кутили на крыльце, и когда я шла по газону они окружили меня и начали аплодировать. Кто-то вручил мне пиво. Хозяйка дома Сюзан была очаровательной чудачкой, которая раньше разрабатывала анимационные фильмы, а сейчас делала замысловатые украшения из дерева, пластиковых цветов и страз и продавала их на сайте Etsy, тем самым зарабатывая на жизнь. Она надела на меня усыпанный камнями головной убор с оленьими рогами. Я посмотрела на всех.

– Привет всем. Спасибо, что пришли, я сразу хотела бы попросить прощения, если мое настроение сегодня будет отвратительным. Просто я семь часов провела в дороге, и у меня была ужаснейшая неделя. Вы, ребята, видели всю эту шумиху с моим стихотворением?

Они все кивнули.

– Это было… я не хочу портить вам вечеринку, ребята. Но я просто

Кто-то спросил:

– Аманда, тебя обнять?

Я кивнула.

Сюзан сказала:

– Главное, что ты здесь. Мы все понимаем, Аманда.

Они, правда, поняли. Вино лилось рекой, было много еды, я со всеми общалась, я чувствовала себя как дома. Мы долго разговаривали о сочувствии, насилии, любви и боли небольшими группами по очереди. Солнце село. Я вошла в роль пионервожатой лагеря и организовала игру под названием Мафия в подвале дома Сюзан.

Я рассказала об угрозах убийства только поздно ночью, когда играла на укулеле в подвале, пока все теснились и сидели на полу на подушках.

Я не могла понять, был ли Портланд землей экстравертных хиппи, которые от природы были теплыми и замечательными или же мой упадок сил сломал их защитные механизмы, но незнакомцы обнимались, смеялись и пели вместе. Если они делали это ради меня, я была не против. Это сработало.

Вечеринка продолжалась, а я откланялась, обняла всех, пожелала спокойной ночи и пошла спать.

Сюзан проводила меня и показала мне мою комнату, а по дороге провела меня по своей студии – зачарованной стране швейных машинок, подушечек для иголок и сверкающих стопок камней и деталей в процессе разработки. Она пошла мне за чистым полотенцем на утро. Потом она почти сама уложила меня в кровать.

– Это комната моей дочери, – сказала она. – Она сейчас учится в колледже и не живет со мной, она очень переживала, что не сможет попасть на вечеринку. Но она будет так рада, когда узнает, что ты спала в ее кровати. Увидимся утром. Я испеку кексы.

Я пристально посмотрела на нее.

– Спасибо, Сюзан. За все.

– У тебя была тяжелая неделя, дорогая. Отдыхай, хорошо? – она натянула одеяло мне на плечи и вернулась к гостям.

Я закрыла глаза и этот день медленно исчезал, пока я засыпала, я чувствовала столько любви, понимания и безопасности, но никогда не думала, что такое возможно.

* * *

Химиотерапия помогала, говорили нам.

Энтони был вне опасности.

По крайне мере, по словам врачей, на данный момент.

Он был вне опасности в данный момент.

Он победил, но рак мог вернуться в ближайшие несколько лет. Этого невозможно было предсказать, говорили они.

Я затаила дыхание и назначила новые даты моих перенесенных гастролей, и осмотрительно объявила, что мой друг выкарабкался, но болезнь могла настигнуть его снова… кто знал. Фанаты отнеслись к этому, как и всегда, с пониманием. Они поменяли свои билеты, отменили планы и приготовились ко встрече со мной. на шесть, восемь, десять месяцев позже запланированного.

Несколько издательств связались со мной и предложили написать книгу.

Мы с Нилом съехали с нашего съемного дома на Гарвардской площади. Я не писала песен. Обычно, когда я зла или расстроена, эти чувства служат хорошим подспорьем для написания песен – идеальное лечение, чтобы вытряхнуть наружу всех своих демонов. Но все эти конфликты, взрыв, рак… больше не оставляли во мне злости или грусти. Они оставили во мне усталость и пустоту.

Энтони еще боролся с некоторыми симптомами и принимал много лекарств, но мы возобновили наши прогулки, хотя они были не очень продолжительными; он все время был уставшим. Я думала, что новости об отступлении болезни будут сопровождаться перманентными аплодисментами, фейерверками и открывающимися бутылками шампанского. Но существовала затаившаяся угроза, что болезнь вернется, и все просто устали, чтобы торжествовать. Даже Энтони. Он сам вновь мог водить машину, а я ездила с ним в больницу для сдачи анализов, которые ему было необходимо делать раз в несколько недель. Он был раздражителен. От стероидов у него раскалывалась голова. Они слишком быстро уменьшили дозу. Машина впереди нас была не на том ряду для разворота, и он начал сигналить без остановки.

– Боже, – сказала я. – Полегче. Мы даже не спешим. Какая разница?

– Кто учил этого шута водить чертову машину?

Он вновь начал сигналить, на светофоре загорелся красный.

– Черт, – сказал он. Мы сидели, не двигаясь. Он был зол.

– Знаешь, по крайней мере, ты жив, – сказала я с оптимизмом. – Помнишь, когда ты умирал? А? Помнишь?

– Да я лучше бы умер, чем постоянно терпеть эту головную боль. Меня бесят люди. Мне плевать, что они тоже терпят боль. Я ненавижу всех.

– Ты такой лицемер, – я засмеялась. – А что насчет сочувствия?

Он повернулся и посмотрел на меня.

– Не спорь со мной, если я неправ.

– Ты не неправ. Ты просто ведешь себя глупо.

– Вы только посмотрите на эту маленькую всезнайку, – он наконец улыбнулся. – Знаешь, о чем я постоянно говорю, красавица? Если хочешь знать, во что ты веришь – спроси у тех людей, которых ты учил.

* * *

– Я должна написать книгу, – угрюмо сказала я Нилу. – Мне нужно написать книгу о своей речи на TED. И обо всем остальном… что не поместилось в те двенадцать минут.

Он что-то писал на кухонном столе и посмотрел на меня с восторгом.

– Конечно, я в этом не сомневался.

– Они заплатили мне аванс, – сказала я. – Теперь я могу отдать тебе долг.

– Это прекрасно, моя умная жена. Я же сказал, что все наладится.

– Но я никогда не писала книги. Как они могут платить мне деньги за книгу? Я не знаю, как ее писать. Это ты писатель.

– Ты безнадежна, моя дорогая, – сказал он.

Я пристально посмотрела на него.

– Просто напиши книгу, Аманда. Делай как я: отправляйся на гастроли, поезжай куда-нибудь и напиши все за один раз. Они найдут тебе редактора. Ты же пишешь песни. Ты ведешь блог. А книга – это то же самоетолько длиннее. Тебе понравится.

– Хорошо, я напишу, – сказала я, скрестив руки. – И я напишу в ней обо всем. И тогда все узнают, какая я идиотка, что мой популярный муж писатель дал мне денег, пока я ждала чек и писала эгоцентричную книгу о том, как ты должен уметь принимать помощь от всех.

– Ты же понимаешь, что ты ходячее противоречие, да? – спросил он.

– И? Я само многообразие. Ты не можешь просто оставить меня в моих мучениях?

Он посмотрел на меня.

– Конечно, дорогая. Если ты этого хочешь.

Я стояла в ярости.

Он вздохнул.

– Я люблю тебя, моя несчастная жена. Может, ты хочешь пойти куда-нибудь поужинать, чтобы отметить грядущую книгу?

– Нет! Я не хочу праздновать. Это все бессмысленно! Разве ты не видишь?

– Я сдаюсь, – сказал он и вышел из комнаты.

– Отлично! – крикнула я ему вслед. – Сдавайся! Это безнадежная чертова ситуация! Я никчемная обманщица, и эта книга тому подтверждение.

– Дорогая, – крикнул он из другой комнаты. – Может, у тебя ПМС?

– Нет. Возможно. Я не знаю! Даже не спрашивай меня об этом, черт возьми. Боже.

– Просто проверяю, – сказал он.

Через несколько дней у меня действительно начались месячные.

Иногда я правда его ненавижу.

* * *

Очень трудно видеть друг друга.

Но я думаю, что когда мы по-настоящему друг друга видим, мы хотим помочь друг другу.

Мне кажется, люди по сути своей очень щедрые, но наш инстинкт щедрости истощается.

Невеста научила меня намного большему, чем я думала, я до сих пор у нее учусь.

Иногда люди кидали в мою шляпу лишь один цент. Но я все равно давала им цветок. Таково было правило. Иногда я дарила цветы за то, что люди помогали мне: цена не определялась внешними величинами.

Цветок имел значение, но оно никогда не было абсолютным – иногда это был цветок за двадцать долларов, иногда это был бесплатный цветок. Но это всегда был подарок.

Деньги были подарком. И цветок был подарком.

И часто – хоть за него и платили – двадцатью пятью центами или же пятью долларами, ценность цветка возрастала в тот момент, когда я передавала его покупателю – и когда мы смотрели друг другу в глаза, я чувствовала, как эта ценность растет еще больше, как на бирже. Ценность подарка увеличивается при передаче, когда он переходит из одних рук в другие, от одного сердца к другому. Он получает свою ценность при передаче и при принятии. В этот момент.

Когда я стала музыкантом, музыка работала в том же ключе. В тот момент, когда я позволила людям иметь прямой доступ к моим песням, и не существовало определенной цены, которую выставляет звукозаписывающая компания (или магазин, или любой другой посредник), все изменилось. Люди начали доверять мне и друг другу еще больше, чем раньше.

Я верила. Для меня отдавать бесплатный материал значило, что ценность музыки становилась самой связью.

Ценность исходила от получателя цветка, слушателя песни, сердца зрителя. Белая краска на лице, работа на коробках из-под молока, краудсерфинг, Kickstarter, звонок в чужую дверь посреди ночи: я больше не рассматривала все это как риск. Я рассматривала это как акт доверия.

Я думаю, что реальный риск заключается в выборе разобщения. В боязни друг друга.

Ежедневно мы делаем бесчисленное количество выборов, мы просим о помощи или же отворачиваемся друг от друга. Задумываемся, переступим ли черту, если попросим соседа покормить кота. Решение отвернуться от партнера, выключить свет вместо того, чтобы спросить, все ли в порядке.

Просьба о помощи требует аутентичности и уязвимости.

Те, кто просят без страха, учатся сказать две вещи, возможно, и не напрямую, тем, к кому они обращаются:

«Я достоин попросить о помощи»

и

«Ты можешь сказать нет».

Потому что условная просьба не может быть подарком.

* * *

Как мы можем создать мир, в котором люди будут думать об искусстве не как о продукте, а как об отношениях?

Так как искусство возвращается в народные массы и становится еще более цифровым, свободным, общим, нам нужно выяснить, как люди могут поддерживать новую творческую экосистему. Интернет – превосходная вещь, краудфандинг открыл новые возможности. Появились потрясающие инструменты, но они всего лишь инструменты. Они будут развиваться, исчезать, эволюционировать, но даже идеальные инструменты не помогут нам, если мы не можем смотреть друг другу в глаза. Если мы не можем видеть друг друга.

Индустрия развлечений задается неправильным вопросом: как мы заставим людей платить за контент? А что если мы подумаем с другой точки зрения: как позволить людям платить за контент?

Первый вопрос ориентирован на принуждение.

Второй вопрос ориентирован на доверие.

И речь не только о музыке.

А обо всем.

Достаточно тяжело без страха что-то давать, но еще тяжелее без страха принимать.

Но вот именно в обмене заключается самое тяжелое:

Просьба. Без стыда.

И принятие помощи, которую предлагают люди.

Не заставлять их.

А всего лишь позволить.

* * *

Я решила поехать в Австралию, чтобы устроить непрерывный двухмесячный марафон по написанию первого черновика книги. Нил планировал приехать на первые три недели, но дедлайн надвигался, и он видел ужас в моих глазах. Я понятия не имела, как одновременно провести три недели с Нилом и превратиться в книжного монаха, который по десять часов в день писал. Мы уже пробовали что-то делать, находясь в одном помещении, у нас ничего не выходило – а это был критический случай.

– Я вижу, что ты сходишь с ума, – сказал Нил за месяц до поездки. – Я не приеду. Просто поезжай и пиши книгу. Если кто и понимает необходимость писателя в том, чтобы все оставили его в покое, то это я.

– Ты серьезно? Это значит, что мы не увидим друг друга в течение трех месяцев.

– Я серьезно. Все, что я прошу от тебя, это утешение и любовь. А ты в этом не всегда хороша. По правде говоря, ты была ужасна, когда записывала свой альбом два года назад.

– Все было настолько плохо?

– Да, дорогая. Ты была просто ужасной. Ты уходила на несколько дней и не писала, ты неделями не звонила. Но опять же, я за это время написал очень хорошую книгу.

– Правда? Но я же предупреждала тебя, – спорила я. – Я сказала, что исчезну в своей звукозаписывающей пещере.

Он посмотрел на меня и ничего не сказал.

Я почувствовала себя такой эгоистичной неудачницей. Плохой женой.

– В этот раз я постараюсь так не делать, – сказала я.

* * *

Мой друг Бен Фолдс, пианист и автор песен, написал ироничную песню под названием Free Coffee[35] о том, что тебя осыпают определенным видом помощи, когда ты в ней особо не нуждаешься. Это похоже на закон Мерфи. Назовем его Законом Бена: когда ты становишься известным артистом, который может позволить себе купить кофе, в определенном количестве независимых кофеен, в которые ты будешь заходить, будет работать твой фанат, который предложит тебе бесплатный кофе. Тебе захочется закричать: «Мне не нужен бесплатный кофе! Я наконец могу позволить себе кофе, я даже могу купить двести чашек кофе, и это не ударит по моему карману, и что сейчас? Сейчас ты предлагаешь мне бесплатный кофе?» И ты поймешь, что смущаешь себя прошлого, тебе предлагает бесплатный кофе твое прошлое воплощение самой себя, той, которая работала в Toscanini's и у которой было двадцать шесть долларов на счету. Ты вспомнишь, как ты раздавала бесплатный кофе людям, которыми ты восхищалась и которых любила, друзьям, членам семьи, твоему старому учителю, который зашел в магазин и еле узнал тебя.

И ты возьмешь кофе, потому что вся суть в том, что принятие подарка – это и есть сам подарок. А если ты не торопишься, ты нарисуешь баристе рисунок или его другу, который является большим твоим фанатом, или расскажешь ей о песне Бена Фолдса. А когда он не смотрит, ты оставляешь ему чаевые в размере десяти долларов. Потому что ты можешь. И потому что ты помнишь то незабываемое чувство, когда считаешь свои чаевые и видишь среди них десятидолларовую купюру.

Подарок должен всегда находиться в движении.

* * *

Я наконец написала новую песню. Я осознала, пока писала ее, что прошел почти год, с тех пор как я что-нибудь… писала. Я перестала писать, когда запустила проект на Kickstarter, потому что мы с группой поехали на гастроли, у Энтони обнаружили рак, произошел взрыв на марафоне и все мои планы рухнули. Я очень мало времени проводила наедине с собой. Я проводила его с фанатами, Нилом и Энтони. Я даже не хотела соединять точки воедино. Их было слишком много. Было тяжело просто их собирать.

Мне очень тяжело писать, когда вокруг люди, физически. Даже Нил. Я очень напряжена. Однажды у меня появилась идея для новой песни, мы тогда еще жили в съемном доме в Кембридже. Нил писал книгу в доме. Хоть он и находился через две комнаты от меня, мне казалось, что я не могу найти в доме уединение. Я вышла из дома в угол сада нашего съемного дома с моей укулеле, чтобы посмотреть, выйдет ли что-нибудь у меня. Приехали мусорщики, чтобы забрать мусор и поздоровались со мной. Я ушла и спряталась за гараж соседей.

За гаражом я написала песню. Год. Боль. Ненависть. Фанаты. Энтони. Мой творческий блендер стоял на первой скорости.

Я записала ее на телефон. И назвала ее Bigger on the Inside.

* * *

Нашей первой работой в жизни является осознание подарков, которые у нас уже есть, мы берем пончики, пока готовим и используем эти подарки, а потом разворачиваемся и делимся этим подарком – иногда в форме денег, иногда в форме времени, иногда любви – с миром.

Наша вторая работа – это понимание нашего места в этом мире. Это может быть сложнее.

Я знаю людей, которые поддерживают своих супругов, свои семьи или своих бедных/безработных/больных друзей. Иногда неофициально они говорят, что это их возмущает. У них есть неловкое чувство долга.

Я знаю других людей, богатых, здоровых и сильных, тех, кто делает искусство из способности помочь окружающим. Чтобы правильно все сделать требуется много времени.

С другой стороны, я знаю людей, которые принимают поддержку от друзей, семьи или супругов, но не могут отнестись к этому спокойно. Они отводят глаза, отказываются обсуждать это, они стыдятся этого. Другие принимают помощь с достоинством и смирением, они с улыбкой объявляют, что сидят дома и пытаются найти себя. Юмор – ключ ко всему.

Иногда наступает твоя очередь просить.

Иногда наступает твоя очередь помогать.

* * *

Нил собирался отвезти меня в аэропорт, я улетала в Австралию.

Перед поездкой я проводила с Энтони как можно больше времени. Он чувствовал себя лучше, он наконец закончил принимать стероиды и лекарства. Он только сдал ряд анализов в больнице: у него официально была ремиссия, и он готовился опубликовать второй том своих мемуаров.

Мы отправились на долгую прогулку по Лексингтону и зашли как обычно в кофейню. Парень на кассе попросил мой автограф и сказал, что он только что отправил мое выступление на TED своей маме. Он попытался дать мне бесплатный кофе. Я отказалась. Энтони закатил глаза.

– Миссис Знаменитость, – сказал он, ткнув меня в ребра, когда мы садились за столик. Я взяла его трость после того, как ударила его ей, и облокотила ее на свое пальто, чтобы она не упала.

– Ха, – сказала я. – Мистер Шишка. Ты же знаешь, что я обязана всем тебе? Всей моей душой.

– Ты мне ничем не обязана, – ответил он.

– Я вернусь в апреле, – сообщила я. – Наслаждайся злостной, мучительной, холодной бостонской зимой.

– Ты трусиха, – сказал он. – Не бывает плохой погоды, люди просто не умеют одеваться по погоде. И ты просто никогда не носишь чертов свитер.

Он знал, что я ненавижу, когда он так говорит. Но он каждый раз повторял это, когда я жаловалась на холод.

Я уставилась на него.

– Да чтоб у вас всю зиму были снежные бури. Надеюсь, что тебе придется ежедневно убирать по три метра снега.

– Ха. Ты. Ты-ы-ы, – сказал он сиплым голосом, указывая на меня. – Тебя… я люблю. Ты помогла мне.

– Я буду скучать по тебе, – сказала я. – Я так рада, что ты не умер. Я уже это говорила? Что я рада, что ты не умер? Рада. И возможно, я напишу о тебе, дураке, в моей книге.

– Сделай меня знаменитостью, хорошо? – живо выпалил он. – Возможно, тогда мне будет перепадать бесплатный кофе.

– Я боюсь ее писать, – сказала я ему. – Я чувствую столько давления, чтобы сделать ее идеальной. Я два месяца писала свою речь на TED, а это всего лишь двенадцать минут, и даже тогда я все испортила и выступала тринадцать минут, я боюсь, что книга станет провальной, запутанной и эгоцентричной.

– Заткнись, красавица, – сказал он. – У тебя все получится. Просто говори правду. И не забывай о том, что я тебе всегда говорил о людях.

– Ты мне всегда говорил семь сотен вещей о людях, – сказала я.

– Ты не сможешь дать людям то, что они хотят. Но ты можешь дать им что-то другое.

– Ах!

– Ты можешь дать им понимание. Просто расскажи историю. Расскажи все – они поймут, – он улыбнулся мне. – Все будет хорошо.

– Я буду скучать. Только не заболей опять раком, пока меня не будет, хорошо? Пожалуйста! Обещаешь?

– Не могу этого обещать, красавица. Но я могу пообещать, что буду любить тебя. Этого должно быть достаточно.

– Этого достаточно, – сказала я.

Я потянулась через стол, чтобы обнять его.

– Этого достаточно.

* * *

Блейк (помните его? Бывший парень и бывшая живая статуя в белом гриме в костюме ангела?) прислал мне историю по почте.

«В начале моей карьеры уличного артиста я попал под летний ливень.

Знаешь, как иногда в Бостоне с неба упадет две капли дождя, а после небо либо расчистится и станет солнечно, или же пойдет ливень. В конце концов я взял за правило,

если кирпичики на тротуаре будут покрыты водой больше, чем на половину, то пора спускаться и идти в укрытие, но это был мой первый настоящий ливень.

Я знал, что мой костюм не водостойкий. Крылья по большей части были сделаны из папье-маше, но я также понимал, что мой костюм нужно доработать, и подумал, что если испорчу его, то у меня появится мотивация сделать вторую версию. Итак, облака затянуло, а капли дождя начали падать все быстрее. Прохожие исчезли сразу после того, как на землю упали первые две капли дождя.

Казалось, что никого вокруг нет. Тогда мне стало интересно, каково выступить на пустой площади. Я остался. Я принял позу, слегка опустив и выпрямив руки. Не самая легкая поза, но я мог какое-то время так простоять.

Я пережидал ливень, промок насквозь, до ниточки.

После примерно пятнадцати или двадцати минут сильного ливня вышло солнце.

Дождь прекратился и тротуар потихоньку высыхал.

Я думал, что никто не смотрел, но за следующие несколько минут ко мне начали подходить люди из разных направлений, они начали разговаривать со мной и сказали, что они видели меня под дождем и что они были тронуты.

Я правда не думал, что это было чем-то запоминающимся на тот момент. Это был простой выбор.

На протяжении моей последующей двенадцатилетней карьеры люди время от времени подходили ко мне и говорили, что они видели меня под дождем».

* * *

Когда Нил остановил машину у аэропорта, я посмотрела на него, взволнованная.

– Ты уверен, что не хочешь поехать? – сказала я. – Может, это все неправильно. Может, ты должен поехать.

Он помог сложить мой чемодан и чехол для укулеле на тележку.

– Я люблю тебя. Увидимся через девять недель, дорогая.

– Возможно, когда я буду писать книгу, я разберусь в своей жизни. И в нашем браке, – сказала я. – Если мне удастся, могу ли я написать о тебе и твоих сокровенных тайнах? Или ты попросишь развод?

Он вздохнул.

– Я не разведусь с тобой. Ты бы не избавилась от меня, если бы даже захотела. Как сказал Энтони. Если ты задеваешь чье-то сердце, этот человек никуда уже не денется.

Я засмеялась.

На улице было очень холодно, дул ледяной ветер. На мне не было ни перчаток, ни шапки, только тоненькое пальто, так как я не хотела брать с собой что-то теплое в Австралию.

Он закрыл багажник машины.

– Просто не пропадай во время своего книжного марафона, – сказал он.

– Обещаю. Я буду скучать, – сказала я и засунула свои замерзшие руки под его свитер, согревая их у него подмышками.

Он открыл рот от удивления и улыбнулся.

Я прижалась губами к его щетинистой шее и прошептала:

– Спасибо. Спасибо, что отпускаешь. Почему ты такой хороший со мной?

– Я не знаю, дорогая. Потому что я люблю тебя, думаю.

Мы стояли, обнявшись.

– Я горжусь тобой, – сказал он. – Я горжусь, что ты наконец позволила мне помочь тебе. Даже если это из-за того, что Энтони заболел. Я все равно горжусь.

– Знаешь, я попросила денег не для того, чтобы я смогла остаться с Энтони, – сказала я и отошла от него, чтобы посмотреть ему в глаза. – Думаю, что тогда я, может, так и думала. Но сейчас нет.

– А о чем ты думаешь сейчас?

– Думаю, я попросила… потому что достаточно доверяю тебе, чтобы позволить помочь. Серьезно.

– Я люблю тебя, – сказал он.

Потом я развернулась и повезла тележку к автоматическим стеклянным дверям, я обернулась всего один раз, чтобы послать ему воздушный поцелуй. Он стоял около машины и махал рукой. Он выглядел счастливым. Я верила ему.

Двери открылись и закрылись за мной. Я направилась к стойкам регистрации. Я посмотрела через двери сквозь толпу людей. Его не было.

«Теперь мне нужно написать книгу, – подумала я. – Как, черт возьми, я это сделаю?»

Когда я стояла в очереди, я поняла, что плачу. Я не была уверена почему. Я знала, о чем писать. Я знала, что я должна сказать, но все было как-то разрозненно, хотя на самом деле не было.

Я представила, как Энтони сидит в кафе в тот день, когда я собрала миллион на Kickstarter, смотрит на меня, качает головой, пытаясь терпеливо ждать.

Я подумала обо всем, что я оставляла здесь. Холод, зиму, рак, ненависть, прошедший год.

Может ли ненависть вернуться после ремиссии?

В моей голове начали появляться изображения, пока я стояла в очереди с паспортом в руке.

Все точки. Kickstarter, отрицательная реакция фанатов, взрыв, поэма, вечеринки, отмена тура, Энтони, сидящий на больничной койке пока в его вены вливали химию, выступление на TED, массажистка. Книга.

Нил.

Все те ночи, когда я держала его в объятиях, пока он рассказывал мне свои тайные истории из детства, делился своими страхами и беспокойствами.

И все те ночи, когда он обнимал меня, когда я терялась в своем страхе, страхе принять его помощь, страхе за Энтони, страхе, что я занималась не тем делом, страхе выглядеть слабой в глазах других. Королева просьб, которая сама стыдилась просить.

Фанбаза, хаос тех сложных и креативных путей, с помощью которых мы просили и помогали друг другу, утешали друг друга. Все странные обмены деньгами, песнями, слезами, едой, кроватями, подарками, историями.

Все те люди, которых я обнимала. Сердца которых затронула. Люди, которые затронули мое сердце. Все те места, в которых мы находили странное утешение друг в друге… Весь тот беспорядок соединенных человеческих жизней.

Я вытерла глаза, достала телефон из кармана и написала Нилу сообщение.

Если ты достаточно любишь людей, они подарят тебе весь мир.

* * *

Спустя несколько недель после моего приезда в Австралию на книжный марафон, я прогуливалась по оживленным улицам Мельбурна во время фестиваля White Night, во время которого пешеходы могли свободно гулять по центру города всю ночь напролет до наступления светлого времени суток, когда начинались выступления, играла музыка, а световые иллюминации подсвечивали здания.

После многочасового блуждания сквозь магию музеев и церквей, которые были наполнены нетрезвыми веселыми людьми, я направлялась домой и увидела живую статую на Флиндерс-стрит недалеко от здания муниципалитета. Я могу заметить живую статую за километры.

Я переходила улицу и наблюдала за ним издалека. Он принял позу горгульи – его тело было фиолетовым, его костюм плотно прилегал к телу. На его лице была необычная маска ручной работы, сквозь которую были видны лишь его глаза. На ней были наклеены маленькие зеркала, поэтому его лицо было похоже на диско-шар. Он был грандиозным, похожим на дракона, красивым. Когда прохожий кидал деньги в его стаканчик, он начинал двигаться и хотел, чтобы его погладили, пока он делал змеевидные движения удовольствия. Наступал рассвет, и мне стало интересно, сколько он уже работал. Я устала, но хотела посмотреть. Я прислонилась к дереву на другой стороне дороги.

К нему подошла группа пьяных людей, они смеялись, начали насмехаться и сделали несколько фотографий с ним. Я почувствовала, как участился мой пульс.

Они ушли, и на их место пришла другая группа, еще более пьяная. Один из них положил доллар в его стакан, а девушка, которая подошла попозировать с ним, так громко завизжала, что он слегка вздрогнул. Потом она взяла банку с пивом и хихикая начала наклонять ее над ним, притворяюсь, что хочет вылить все ему на спину. Ее друзья громко засмеялись, и она отошла. Потом они околачивались около него, болтали и игнорировали его.

Я перешла улицу и наклонилась, чтобы положить в его стакан двухдолларовую монету. Я посмотрела в его глаза. Он ожил, а потом остановился. Потом он опустил голову.

Это было странно. Он замер в этой позиции, а я так и стояла на согнутых коленках и ждала, что же произойдет.

Потом он начал медленно трястись.

Он вновь поднял голову, и я посмотрела в его глаза, которые были наполнены слезами.

Мы стояли так минуту лицом к лицу.

Я протянула руку и дотронулась до его щеки, а потом обняла его.

Он спрятал свое лицо в сгибе моей шеи и начал безмолвно плакать.

Я закрыла глаза. Я сильнее обняла его. Он тоже.

Пьяная группа, которая мучила его, посмотрела на нас и замолчала.

Мы стояли на коленях примерно две или три минуты.

Я обнимала его.

Он обнимал меня.

Наконец он поднял голову и посмотрел на меня сквозь разрез в его маске, его красные глаза были полны слез. Я почувствовала, как его дыхание приходило в норму.

Я прошептала ему на ухо:

– Возвращайся к работе.

…И я пошла по улице, так и не обернувшись назад.


Хватит ныть. Начни просить

БОЛЬШЕ ИЗНУТРИ

Ты мог подумать, что я застрелила их детей,

По манере их разговора.

Нет смысла отвечать,

Так как это не остановит их.

Я устала объяснять.

И видеть так много ненависти

В том же безопасном месте,

В котором я видела лишь помощь.

Я пила и пропустила ужин,

Кусая кожу на пальцах,

И я попыталась позвонить брату,

Но его больше не было.

Я забывала запоминать,

Что он бы больше гордился,

Если бы он видел, как я не обращала внимания на

оскорбления

Вместо того, чтобы обижаться…

Я больше изнутри,

Но ты должен зайти внутрь, чтобы увидеть меня,

Иначе ты только ненавидишь

Плохие копии других людей.

Ты мог подумать, что я училась на ошибках,

По тому, как они продолжают проверять

Мою восприимчивость к боли

И мое намерение отказаться от жестокости.

Хоть я и стала толстокожей,

У меня остались уязвимые места.

Типично по-человечески

Я думаю, что другая.

Друзьям, которые прикованы к больничным койкам,

Чтобы вылечить рак.

И нет лучше места,

Чем комната ожидания для ответа.

Французский ребенок, который написал по почте

Прошлой ночью,

Что его отец изнасиловал его, и он напуган.

Он спросил меня,

Как продолжить бороться?

Правда заключается в том, что я не знаю.

Забавно, что он спросил меня,

Потому что в последнее время не чувствую себя борцом,

Я слишком несчастна.

Ты больше изнутри,

Но твой отец не видит,

Ты должен сказать кому-то,

Быть сильным,

И где-то глупая рок-звезда любит тебя.

Ты мог подумать, что у меня появится перспектива.

С того места, где я сейчас, у кровати

Трудно наблюдать за теми, кого любишь, которые так

близки к смерти.

Все их инфекции и лекарства

И желание жить ставятся под вопрос.

Могу я отрицать, что мои проблемы

Такие мелочные?

Ты взял мою руку, когда проснулся,

Я плакала в темноте.

Мы все умираем в одиночестве, но я так рада,

Что ты здесь.

Ты прошептал:

«Мы намного больше изнутри,

Ты, я, все.

Однажды ты будешь лежать на моем месте

Ты поймешь это, красавица.

Ты намного больше изнутри.

Больше, чем кто-либо может себе представить Но

В попытках заключается жизнь,

Так что не останавливайся,

Пообещай мне».

– выложено в Интернете


Хватит ныть. Начни просить

Эпилог

Я вернулась из Австралии. Я написала больше материала, чем было необходимо. Я подумала, что смогу выложить в блог все то, что будет лишним.

Нил и я все еще пытаемся решить, где мы будем жить. Множества близости и обязательств в диаграмме Венна продолжают соединяться. Я пытаюсь больше не вести счет. Я учусь.

Некоторое время с Энтони все было нормально, но на момент отправки этой книги в печать с ним не все хорошо. У него была ремиссия больше года, потом рак вернулся. Врачи решили, что ему необходима пересадка костного мозга. Операция пройдет через несколько месяцев. Никто не знает, чем все закончится. У него появился донор, у них идеальная совместимость, этот человек дарит подарок высшего разряда. Врачи говорят, что у Энтони сорок процентов на поправку, но кто знает, что это значит. Ему опять назначили химиотерапию. Я почти не выезжаю на гастроли на случай, если случится что-то плохое. Он помог мне редактировать эту книгу.

Ли все еще занимается the Cloud Club. Он тоже помогал мне редактировать эту книгу. Я все еще снимаю там свои апартаменты. Сейчас там живет Майкл Поуп (он тоже помогал мне редактировать эту книгу, а сейчас он работает над новым экспериментальным фильмом, который без сомнения затянет в свои сети сотни волонтеров). А несколько недель назад в моей комнате проживала целая болгарская семья.

У Яны новая работа. Австралийское правительство оказало ей финансовую помощь, она получала пособие по безработице. Она взяла пончики.

Гус все еще делает мороженое в Toscanini's, хотя магазин на Гарвардской площади закрылся из-за местного строительства. Вам придется идти на Центральную площадь, чтобы отведать мороженое со вкусом корня цикория или бурбона и черного перца.

Кейси все еще живет в the Cloud Club. Она пишет картины и преподает ИЗО для дошкольников в Бруклине (штат Массачусетс).

Вместо того, чтобы купить новую рыбку после того, как Все умерла, она решила взять кошку из MSPCA[36].

Она назвала ее Кое-что.

Послесловие

Рискуя констатировать очевидные вещи, я хочу сказать, что Аманда Палмер – сложная личность. По крайней мере, я могу это констатировать, основываясь на личном опыте, так как я знаю ее как артиста, как друга и теперь как творческого соавтора. Я помогал ей с ее речью на TED и провел большую часть прошлого года в качестве «книжной сиделки», как она меня прозвала, я помогал ей в рождении этой книги, которую вы сейчас держите в руках. (Все дело в дыхании.)

Насколько бы страстной ни была любовь фанатов и друзей к Аманде, существуют и те, за пределами этих кругов, кто, кажется, не может понять, почему у нее все получается. Когда СМИ просили объяснить ее успех на Kickstarter, они ожидали услышать ее бизнес-план или стратегии в соцсетях.

Но вы не найдете здесь ответов.

Ее фанаты уже понимают, что ее отношения с ними неразделимы с ее искусством. Ее замечательные песни и музыка являются конечным продуктом ее творчества, но на самом деле это часть ее беспорядочного блюда, которое состоит из смешивания, готовки и сервировки блюда из человеческих отношений.

Социальные медиа – неотделимая часть Аманды. Они и есть она, как и ее песни, музыка, блог, общение, объятия, сочувствие – это тоже она. Ее друг и наставник Энтони научил ее сочувствию и многому другому, и она пытается объяснить это все остальным на своем собственном примере – на ее личных отношениях или под чутким вниманием общественности. Пока мы с ней работали над этой книгой, мы практиковали все, что она проповедует на страницах.

В культуре, которая регулярно видит творчество, искусство и человеческое тело, как просто товар, многим тяжело принять тот факт, что может существовать другая точка

зрения. Те, кто живет в мире цинизма и торговли, не может смириться с идеей, что Аманда может быть той, кем она говорит, что является. Что она действительно может быть той, кем она является. Что она может быть настолько настоящей, настолько аутентичной.

Возможно, благодаря этой книге они смогут поверить, что она настоящая.

Джейми Йен Суисс

Примечание от автора

В первую очередь я являюсь музыкантом. Было здорово работать над книгой, но я отчаянно хочу, чтобы вы услышали мою музыку, чтобы я не потеряла себя. Я составила плейлист всех песен, которые были здесь упомянуты, и поместила его на специальную страницу «добро пожаловать в мою реальную жизнь» на моем сайте для тех, кто прочитал книгу и понятия не имеет, кто я, и что из себя представляют мои песни. Это все начиналось с «искусства как такового», и я надеюсь эта книга вас туда вернет.

Плейлист бесплатный – вы можете просто скачать его, а можете заплатить за него любую сумму: AmandaPalmer.net/TheArtOfAsking На страницах вы также найдете фотографии, относящиеся к книге. А также ссылки на их блоги и на мой действующий блог. И понятное дело, подписывайтесь на рассылку. История продолжается. Присоединяйтесь.

Для пользователей Twitter: можете найти меня

amandapalmer. Если хотите поговорить о книге, используйте хэштег #ArtOfAsking. Люблю.

(А, ну и конечно, эти ребята: Нила Геймана вы найдете на neilgaiman.com (@neilhimself в Twitter). Энтони – на camstories.net (там еще есть отличное бесплатное видео, где он читает отрывок из своих мемуаров) И также dramartignetti.

Список благодарностей от автора

Эта книга, как и мое выступление на TED, и другие аспекты моей жизни, стала возможной благодаря краудсорсингу.

Я писала ее очень быстро и по ходу просила тонну помощи. Я постараюсь написать интересно, чтобы вы действительно прочитали.

В первую очередь, мне показалось, что недостаточно внимания уделялось моей группе в этой книге, так как было намного проще писать об определенных вещах без чудовищных деталей того, как все функционирует в Аман-даландии. Но мои достижения были бы невозможными без маленькой, преданной группы людей, которые поддерживали меня каждый день.

Подходящий пример: мой полуночный звонок в дверь в Нижнем Ист-Сайде имел место быть благодаря Хейли Розенблюм, королеве по общественным cвязям и давнему работнику моего офиса, которая отчаянно искала в Twitter хорошее предложение по поводу ночлега, пока я выступала в платье для сиамских близнецов с Джейсоном Уэбли. Хейли, ты настоящая находка.

Моя ассистентка Супер-Кейт Слепика была и есть незаменимой частью моей жизни и писательского опыта. Пока я пишу, она проверяет список людей, которые прошли через предварительное чтение данной книги, и высылает мне письмо с напоминанием. Супер-Кейт, я не могу перестать благодарить тебя за то, что ты постоянный, непоколебимый, невоспетый герой моего ежедневного существования.

Эрик Сассман начинал как интерн в Dresden Dolls, а потом стал нашим тур-менеджером, а сейчас во главе корабля курирует весь мой сумасшедший бизнес. Он помог мне с книгой не только напоминаниями (иногда по три раза), сколько стоили комплекты на Kickstarter, но и следил за всем и ходил в магазин, когда я исчезла с лица земли, пока писала книгу. Респект тебе, Эрик.

Хотелось бы также отметить Шона Фрэнсиса, который работает со мной дольше, чем кто-либо другой. Он был моим мегафоном, моим редактором блога, моим мозговым центром с самого начала, мой брат по духу, который не боится новых идей. Шон, у меня просто нет слов. Ты знаешь меня как никто другой.

Я бы хотела поблагодарить всех, кто оказал помощь на Kickstarter. Без вас этой книги могли и вовсе не быть… или бы она получилась совсем другой.

Я неуклонно просила помощи в Twitter (и блоге, и на Facebook), когда писала каждый черновик этой книги. Если вы там были, вы видели.

Если бы я составляла список всех тех, кто своим комментарием, пусть даже одним единственным словом (я часто обращалась к Twitter, как к словарю в поисках нужного описания того или иного концепта) влиял на эту книгу, то мне бы, наверное, понадобилось десять страниц. Очень часто в блоге я проводила опросы или обсуждения тех вещей, о которых писала. Но что самое главное, вы, ребята, являетесь моим вдохновением, вы высказываете прекрасные аргументы и участвуете в философских размышлениях со мной. Опять же, если вы там были, вы знаете, как это было. Всем моим читателям я говорю спасибо. (((((((((()))))))))). <3.нет, <4. И для ровного счета)) <> ((.

Дэвид Шоу несколько раз спасал нас в последнюю минуту, оказывая техническую поддержку. Спасибо, Дэвид.

Я не люблю писать в тихих местах. Мне нравится находится среди людей. Я начала писать эту книгу в баре, а закончила – в кафе. На данный момент я сижу за деревянным столом в книжном магазине McNally Jackson в Нью-Йорке, попивая кортадо. Я выпила вагон эспрессо и вина, пока писала эту книгу, моя нога ступила в десятки заведений, и я бы очень хотела поблагодарить те заведения, куда я частенько захаживала. В Мельбурне: Arcadia, Grub Food Van, Atomica (кому я ставлю 5+ за подборку музыки, которая заставляла вставать и танцевать), Polly, Vegie Bar, 1880, Southpaw, Storm in a Teacup и Thousand Pound Bend. В Сан-Диего, куда я дважды ездила со своей книжной сиделкой Джейми, хочу поблагодарить Better Buzz, а еще больше Hotel del Colorado, которые увидели, что я искала место для ночлега, вызвались и предоставили мне шикарнейший номер, в котором еще и отлично работалось. В Нью-Йорке много часов было проведено в Caf Gitane в СоХо и в McNally Jackson. И в Кембридже есть любимое кафе Pamplona. Закажите там белый гаспачо. Он невероятный, там есть виноград. (А если вы придете зимой – закажите чесночный суп.)

Мои соседи по the Cloud Club: Ли Баррон, наш капитан-отшельник, Майкл Поуп, Кассандра Лонг, Тристан Аллен, Стив Мартин (нет, не тот Стив Мартин), Мали Састри, Вессела Стоянова и Нейт Гринслит – я очень вас люблю. Спасибо за то, что являетесь моей Творческой Семьей.

Прямо перед моей поездкой в Австралию для работы над книгой, я зашла в Trident, независимый книжный магазин в Бостоне, чтобы воспользоваться уборной. Там я увидела «Великие дерзания» Брене Браун на столе с пометкой «наш выбор». Я видела ее выступление на TED об уязвимости, и мне оно очень понравилось, поэтому я купила книгу, но подумала, что у меня все равно не будет времени прочитать ее. Я взяла ее с собой в Австралию и начала читать спустя пару недель. Я была абсолютно шокирована, так как по существу она написала за меня мою же книгу – чисто теоретически. Когда я дочитала до того момента, где она цитировала «Плюшевого Кролика», я сдалась. Я написала сообщение моему редактору и литературному агенту: «Брене Браун разрушила мою жизнь. Она уже написала мою книгу. И украла моего кролика». Но потом я поняла, что мне стоит взять Кроликов и продолжить работу. Я пригласила ее написать предисловие к книге. Брене, спасибо тебе большое. Работа и исследования, которыми ты занимаешься, меняют наш мир.

К слову, без конференции TED, эта книга не была бы такой, какой получилась. Я благодарна Томасу Долби за то, что он помог попасть на конференцию, и Биллу Брагину, необыкновенному музыкальному координатору, который поддерживал меня. Хочу поблагодарить Криса Андерсона, мистера TED, который подтолкнул меня сказать больше, чем я хотела, и все сработало. Все остальные друзья, писатели и мыслители, которых я узнала/или с которыми подружилась – в особенности Джилл Болти-Тейлор, Дэнни Хиллис, Шейн Койсзан, JR, Эйми Маллинз, Дэн Паллотта, Рон Финли и Эми Кадди – повлияли на эту книгу. Я чувствую себя счастливицей, что смогла познакомиться с этим миром. Поэтому спасибо тебе, Крис, и всем тем, кто работает на TED, за все, что вы делаете.

Отдельных благодарностей засл