Book: Гнев ангелов



Гнев ангелов

Джон Коннолли

Гнев ангелов

Часть I

Я предпочитаю зиму и осень, когда в пейзаже ощущается его костный остов — его одиночество, — мертвое чувство зимы. Что-то затаилось внизу, что-то остается скрытым.

Эндрю Уайет (1917–2009)

Глава 01

Чувствуя приближение конца, в день и час ухода в мир иной Харлан Веттерс призвал к своей постели сына и дочь. Разметавшиеся по подушке длинные пряди седых волос поблескивали в свете лампы, словно серебристые лучи истекающих из старика жизненных сил. Дыхание умирающего стало поверхностным; все более удлинялись паузы между вдохом и выдохом, и вскоре он закончит свой земной путь. Медленно сгущались вечерние сумерки, но в окне спальни еще темнели силуэты деревьев, стражей Большого Северного леса. Старый Харлан обычно говорил, что живет на самой границе, в последнем человеческом жилище перед лесными владениями.

Теперь, по мере убывания сил, ему казалось, что убывала и его власть над дикой природой. Сад зарос сорняками, а среди розовых кустов чернела ежевика. На разросшейся траве газона темнели проплешины: до прихода зимы следовало, пожалуй, еще разок скосить траву. А заодно не мешало бы сбрить и щетину с собственного подбородка, которая колола пальцы: дочери не хватало умения выбрить его так же чисто, как когда-то брился он сам. Опавшая листва лежала неубранной, словно рассыпавшиеся по простыням чешуйки сухой кожи, облупившейся с его рук, губ и лица. Старик видел увядание за окном, видел и свое увядающее отражение в зеркале, но возрождение жизни природа сулила не ему.

Не желая заботиться о кустах и деревьях, дочь отговаривалась тем, что у нее и так куча дел, а сын по-прежнему злился, не собираясь оказывать умирающему отцу даже такую простую услугу, хотя сам Харлан считал порядок в саду важной частью своей жизни. Битвой за выживание, непрерывной войной против сокрушительного наступления дикой природы. Если каждый начнет думать так же, как его дочь, то дома оплетет плющ, и города исчезнут под бурыми зарослями. И людям в этом округе останется лишь любоваться развалинами домов, задушенных буйной зеленью, или удивленно слушать названия уже не существующих поселений, затерянных в лесных дебрях.

Поэтому необходимо облагораживать природу, удерживая лес в его владениях.

Лес и то, что в нем обитает.

Будучи не слишком религиозным, Харлан всегда презрительно отзывался о христианах, иудеях и мусульманах — он прозвал их «божьими приставалами» — и всячески избегал общения с ними. Однако сам Веттерс в некотором роде был человеком высокодуховным, поклоняясь некоему богу, чье имя шелестела листва и восхваляло пение птиц. Сорок лет он прослужил в Лесном управлении штата Мэн и даже после выхода на пенсию частенько помогал знаниями и опытом своим преемникам, поскольку мало кто знал здешние леса лучше его. Именно Харлан нашел двенадцатилетнего Барни Шора, у отца которого во время охоты внезапно так прихватило сердце, что он рухнул как подкошенный и умер спустя несколько секунд. А его потрясенный сын, мало знакомый с этими лесами, побрел на север, когда пошел снег, спрятался под упавшим деревом и вполне мог умереть там, если бы Харлан не отыскал его уже запорошенные снегом следы и не докричался до спрятавшегося мальчика.

И именно Харлану, только ему одному, Барни Шор рассказал тогда историю о девочке, встреченной им в лесу, девочке с запавшими глазами, одетой в темное платье. Она появилась перед ним с первыми снежинками, поманила за собой в глубину леса и предложила поиграть в той северной тьме.

— Но я спрятался и не пошел за ней, — сообщил Барни Харлану, пока старик тащил его на закорках обратно на юг.

— Почему же ты не захотел, сынок? — спросил Харлан.

— Потому что она была не взаправдашней девочкой. Просто выглядела как девочка. Мне показалось, что она очень стара. Думаю, она живет там в лесу ужасно давно.

— Полагаю, ты прав, — сказал Харлан.

Он не раз слышал байки об этой блуждавшей по лесу девочке, но сам толком никогда не видел ее, разве что во сне, и молился своему воздушному и древесно-лиственному богу, прося избавить его от такого зрелища. Впрочем, иной раз он ощущал в лесу ее присутствие и во время поисков мальчика осознал, что вновь приблизился к ее владениям.

Старик вздрогнул и ненадолго замолчал, серьезно задумавшись.

— На твоем месте, сынок, я не стал бы больше никому рассказывать о той девочке, — наконец посоветовал он и почувствовал, как мальчик кивнул, соглашаясь с ним.

— Понятно, — сказал Барни. — Мне ведь все равно никто не поверит!

— Верно. Люди наверняка решат, что от потрясения и страха она тебе просто привиделась.

— Но вы ведь мне верите?

— Конечно, верю.

— И она ведь правда там живет?

— Не уверен, что тут подходит такое определение. Вряд ли ты смог бы поиграть с ней, или почувствовать исходящий от нее запах жизни, или ее теплое дыхание на своем лице. Не уверен, что ты разглядел бы на снегу ее следы или заметил живые краски на ее лице. Но если бы ты принял ее приглашение и пошел за ней, то я не смог бы тебя найти, и вообще никто больше не нашел бы тебя ни живым, ни мертвым. Ты поступил разумно, спрятавшись от нее. Молодец, ты храбрый мальчик. Твой отец мог бы гордиться тобой.

Старик ощутил на спине дрожь зарыдавшего пацана. Тот впервые заплакал с того момента, как Харлан нашел его.

«Вот и хорошо, — подумал Харлан. — Чем дольше сдерживаешь слезы, тем сильнее боль».

— А вы найдете моего папу? — всхлипнув, спросил Барни. — Вы сможете и его принести домой? Мне не хочется, чтобы он остался в лесу. Не хочется, чтобы та девочка забрала его.

— Да, я найду его, и ты сможешь проститься с ним, — ответил Харлан.

И он выполнил обещание.

Харлану тогда уже перевалило за семьдесят, и жить ему оставалось еще несколько лет, но от былой силы остались лишь воспоминания, несмотря на то что ему, и только ему, удалось найти Барни Шора. Конечно, сказывался возраст, но ситуацию усугубляли пережитые утраты. За год до того, как Барни Шор поведал старику о хищной девчушке, жестокий союз болезней Паркинсона и Альцгеймера забрал у Веттерса жену Анжелину. Он любил ее со всей страстью, на которую только способен мужчина, и тут уж больше нечего добавить.

Утрата Анжелины стала первым из двух жестоких ударов, полученных стариком за последний год. Вскоре после ее ухода ближайший друг Харлана, старина Пол Сколлей, уселся на ведро в сарае за своей лачугой, засунул дуло дробовика себе в рот и спустил курок. Рак немного погрыз его поначалу, а потом вошел во вкус. И Пол лишил рак пиршества, как и обещал своему другу. Чуть раньше в тот день они выпили по паре кружек пива за сосновым столом рядом с тем самым сараем. Харлан любовался привычным солнечным закатом, красиво подсвечивающим стволы сосен. Друзья вспоминали былые времена. Пол казался спокойным и довольным собой, и поэтому Харлан догадался, что конец близок. Но промолчал. Они просто пожали друг другу руки на прощание, Харлан сказал: «До скорого», а Пол ответил: «Ага. Подозреваю, что так», — и с этим они расстались в этой жизни.

В те последние часы они многое вспомнили, но не затронули лишь одну тему, не потревожили одно сокровенное воспоминание. Много лет тому назад они договорились, что не будут говорить о том событии без крайней необходимости, но мысль о нем висела в воздухе в тот последний совместный вечер, когда солнце щедро заливало друзей своими лучами, словно обещая прощение от Бога, в которого оба не верили.

И вот когда настал его черед, когда пришел его смертный час, Харлан Веттерс призвал к одру сына и дочь. За окном выжидающе темнел лес, и древесный бог шелестел листьями, явившись наконец, чтобы забрать жизнь старика. И тогда он сказал детям:

— Однажды мы с Полом Сколлеем наткнулись в дебрях нашего леса на самолет…

Глава 02

Осень заканчивалась, исчезли клочки белых облаков, пролетев по голубому небу бледными шелковистыми платочками, похищенными дерзким ветром. Близился День благодарения, хотя на исходе нынешнего года оказалось трудновато найти поводы для благодарности. На улицах Портленда[1] я сталкивался с людьми, рассуждавшими о необходимости второй работы для сведения концов с концами, о дешевых мясных обрезках на их столах и о неуклонном убывании как личных денежных сбережений, так и пособий малоимущим семьям. В ответ на свои сетования они слышали лишь, как кандидаты на высокие посты глубокомысленно заявляют, что трудности в стране сделают богатых еще богаче, и поэтому еще больше крошек с их столов попадет в рот бедных, и смиреннейшие из последних, подумывая о несправедливости жизни, полагали, что эти крохи все же лучше, чем ничего.

По Коммершиал-стрит еще гуляли немногочисленные туристы. За ними у причала маячил, возможно последний в этом сезоне, огромный круизный корабль, невероятно высоко вздымаясь над береговыми таможенными складами. Его нос утыкался в фасады зданий на набережной, а поскольку с улицы поддерживающие воды гавани были не видны, сам лайнер казался изгоем, выброшенным на берег разрушительной гигантской волной и отвергнутым океаном.

По мере удаления от порта туристы исчезали вовсе, а в районе бара «Заблудший медведь» вообще было безлюдно, несмотря на то что день уже клонился к вечеру. В течение светлого времени суток в двери «Медведя» втекал небольшой, но неизменный поток местных жителей, знакомые все лица, которые обеспечивали бары доходом даже в такие тишайшие времена. И сейчас в подступающих сумерках, когда голубые небеса начали темнеть, «Медведь» готовился отдохнуть в той спокойной и сердечной атмосфере приглушенных разговоров и тихой музыки, что звучали в темных уголках, где беседовали влюбленные или друзья, а порой велись и более таинственные переговоры.

В коротких черных волосах субтильной женщины белела странная прядь, придавая ее обладательнице сходство с сорокой, а на шее темнел S-образный шрам, похожий на змеиный след, оставленный на бледном песке. Ее ярко-зеленые глаза отвлекали внимание от сеточки мелких морщин и притягивали взгляд к лучистой улыбке, придававшей лицу особую красоту. Женщина выглядела не старше и не моложе своих лет и разумно пользовалась косметикой. Обычно ее вполне устраивала дарованная Господом внешность, и лишь изредка, выезжая в город по делам или отдохнуть, она испытывала потребность «навести марафет», как обычно называл наложение макияжа мой дед. Она не носила обручального кольца, и единственным ее украшением служил нашейный серебряный крестик на дешевой цепочке. Ногти были обрезаны так коротко, что их можно было бы принять за обкусанные, если бы линия обреза не выглядела исключительно аккуратной и ровной. Прореху на правом боку ее черных брюк скрывала мастерски сделанная и едва заметная треугольная заплатка. Брюки хорошо сидели на женщине, и, вероятно, когда-то она выложила за них круглую сумму. Эта скромница явно не принадлежала к тому типу дамочек, что выбрасывают вещи из-за какой-то дырочки. И я допускаю, что она даже сама починила брюки, не доверив их никому другому и не желая тратить деньги на то, с чем отлично может справиться сама. Классическая белая мужская рубашка свободно спускалась до брючного пояса. Рубашку ей, очевидно, сшили на заказ, поэтому она доходила точно до талии. Через тонкую ткань слегка просвечивали контуры бюстгальтера, очерчивающего небольшую грудь.

Сидевший рядом с ней мужчина выглядел по меньшей мере раза в два старше. Ради сегодняшней встречи он принарядился в коричневый саржевый костюм и желтую рубашку. Образ дополнял подходящий по цвету желто-коричневый галстук, который наверняка продавался в комплекте с носовым платком для нагрудного кармана пиджака и от которого хозяин давно отказался из-за показного шика. «Похоронный комплект» — так называл подобный костюм мой дедушка, правда, с другим галстуком, — вполне сгодился бы также для крестин или даже свадьбы, если его обладатель не играл одну из главных ролей на вечеринке.

И даже вытащив на свет божий этот костюм ради важного события, пусть и не связанного с церковным ритуалом прибытия в наш мир или ухода в мир иной, и отполировав кирпичного цвета туфли до такого блеска, что матовые потертости на мысках выглядели скорее бликами отраженного света, старик, тем не менее, по привычке нахлобучил на голову потрепанную бейсболку с фирменной рекламой «Услуги проводника и таксидермиста Сколлея», написанной столь витиеватым шрифтом, что пока вы ее расшифровываете, хозяин успеет всучить вам визитку и поинтересоваться, не нужно ли сделать чучело какого-нибудь животного или, если такового не имелось, не хочется ли вам исправить ситуацию, отправившись с ним на охоту в мэнские леса. Я испытывал самые светлые чувства, глядя, как он сидит напротив меня, нервно сжимая и разжимая кулаки. Его губы подрагивали в полуулыбке, таявшей почти сразу после появления подобно легким волнам душевного волнения, пробегавшим по его лицу. Этот старик явно отличался добротой и порядочностью. Чтобы прийти к такому выводу, мне понадобилось не так много времени, ведь мы познакомились всего лишь около часа тому назад. Он буквально излучал благонравие, и мне подумалось, что после его ухода из нашего мира близкие испытают глубокую скорбь, а просто друзья и знакомые значительно обеднеют.

Но я понимал также, что мое сердечное отношение к нему отчасти объясняется особыми ассоциациями, которые вызвал в памяти этот день. Сегодня была очередная годовщина смерти моего деда. Утром я возложил цветы на его могилу и посидел там немного, рассеянно глядя, как проезжают туда-сюда машины, и сидящие в них люди спешат попасть куда-нибудь в Праутс-Нек, Хиггинс-Бич и Ферри-Бич: все с местными номерами.

Как ни странно, но я частенько стоял у отцовской могилы, совершенно не ощущая его близости; то же касается и могилы матери, которая пережила его лишь на несколько лет. Давно ушедшие, они находились где-то далеко, но что-то от моего деда продолжало жить здесь, среди лесов и болот Скарборо, поскольку он любил те места и они всегда приносили ему успокоение. Я знаю, что его Бог — ведь у каждого человека есть свой собственный Бог — позволяет ему бродить там иногда, возможно, с призраком одной из многочисленных собак, составлявших ему компанию при жизни, которые тявкали у его ног и, вспугивая птиц из камышей, с восторгом за ними гонялись. Дед обычно говорил, что если Бог не позволяет человеку в другой жизни воссоединиться со своими собаками, то такой Бог не достоин поклонения; ведь если уж у собаки нет души, то у кого же она тогда есть?

— Простите, что вы сказали? — переспросил я.

— Самолет, мистер Паркер, — повторила Мариэль Веттерс. — Они нашли какой-то самолет.

Мы сидели в глубине зала «Медведя» в одной из кабинок, и ближайшие столики пустовали. За барной стойкой Дэйв Эванс, владелец и управляющий заведения, боролся с неподдающейся пивной пробкой, а на кухне повара готовили блюда, заказанные к вечерней трапезе. С помощью пары стульев я отгородил наш столик от остального бара, чтобы нас не беспокоили другие завсегдатаи. Дэйв никогда не возражал против таких временных перестановок мебели. В любом случае сегодня вечером у него есть более значительный повод для беспокойства: за столиком у двери сидели братья Фульчи с матушкой — отмечали день ее рождения.

Братья Фульчи, два высоченных амбала, держали под контролем рынок синтетической одежды, в которую сами же и одевались, причем наряды их выглядели несоразмерно тесными и куцыми. К тому же оба торчали на таблетках, якобы предотвращающих чрезмерные перепады настроения. Впрочем, снижение чрезмерности означало лишь то, что вред, причиненный в более спокойном настроении, ограничивался материальным ущербом и не выливался в членовредительство. Глядя на их мать, крошечную женщину с серебристой шевелюрой, с трудом верилось, что ее узкие бедра смогли пропустить двух таких здоровяков, которым, как говорили, пришлось заказывать специальные, более вместительные детские кроватки. Впрочем, как бы сложно ни происходило их появление на свет, Фульчи очень любили свою мать и всегда желали ей только счастья, особенно в ее собственный день рождения. И поскольку братья нервничали из-за предстоящего празднования, нервничал и Дэйв, в свою очередь заражая нервозностью шеф-поваров. Один из них уже порезался острым ножом для разделки мяса, когда сообщили, что лично ему поручено присмотреть сегодня за приготовлением заказа семейства Фульчи, и испросил разрешения прилечь ненадолго, чтобы успокоить нервы.

«Милости просим, — подумал я, — на очередной занятный вечерок в „Медведе“».

— Вы не против, если я вас кое о чем спрошу? — поинтересовался Эрни Сколлей вскоре после их прихода с Мариэль. Я предложил заказать спиртное, но они отказались, однако согласились выпить кофе.



— Пожалуйста, — ответил я.

— У вас ведь, наверное, есть визитные карточки?

— Безусловно.

Я достал один из бумажников, просто чтобы убедить Эрни в своей благонадежности. Мои данные были отпечатаны на простой черно-белой визитке: имя «Чарли Паркер», выделенное полужирным шрифтом, а также номер сотового телефона, безопасный адрес электронной почты и туманная фраза «Следственные услуги».

— Значит, у вас собственное агентство?

— В общем-то, да.

— Тогда почему вы не пригласили нас в более подходящее место? — спросил Эрни, обведя рукой барные столики.

— Увы, пока я об этом только мечтаю.

— Ну, может, если бы у вас была своя контора, мне бы не пришлось задавать вам столько лишних вопросов, — вполне логично заявил он.

— Содержание офиса чревато большими расходами. И если бы я завел себе контору, то вынужден был бы торчать там постоянно, чтобы оправдать стоимость аренды. А такое положение, по-моему, сродни тому, чтобы запускать телегу впереди лошади.

Поразмыслив над моим объяснением, старик кивнул. Возможно, ему понравилось разумное использование мною сельскохозяйственной метафоры, хотя это сомнительно. Скорее он одобрил мое нежелание тратить лишние деньги, поскольку при наличии у меня конторы я не смог бы предложить своим клиентам, включая эсквайра Эрнста Сколлея, доступные цены.

Но ритуал знакомства остался в прошлом, и сейчас мы подошли к цели нашей встречи. Я выслушал рассказ Мариэль о последних днях ее отца и о спасении мальчика по имени Барни Шор. Также мне рассказали, хотя и с легкой запинкой, о древней неживой девочке, пытавшейся заманить Барни в лесную чащу. При этом Мариэль не сводила с меня глаз и даже не пыталась извиняться за странность своей истории. И я в свой черед не выразил недоверия, поскольку много лет тому назад уже слышал байку о такой девочке из Северного леса от другого человека и полагал, что она правдива.

В конце концов мне приходилось становиться очевидцем куда более странных явлений.

Но вот она перевела беседу на самолет, и напряжение, накопившееся между ней и Эрни Сколлеем, братом лучшего друга ее отца, сразу стало ощутимым, точно электростатический заряд. Я догадался, что самолетная тема стала предметом долгих обсуждений, даже споров между ними. Сколлей, казалось, слегка отклонился к стене, явно желая откреститься от того, что будет сказано. Он пришел сюда, осознавая, что у него нет иного выбора. Мариэль Веттерс собиралась открыть кое-что, если не все, из того, что рассказал ей отец, и Сколлей решил, что лучше ему присутствовать при этом, чем сидеть дома, беспокоясь о том, что она тут наболтает без него.

— На нем имелась какая-то маркировка? — спросил я.

— Маркировка?

— Ну цифры и буквы, позволяющие узнать его марку. Обычно говорят «эн-номер», который, как правило, находится на фюзеляже и всегда начинается с буквы «эн», если самолет зарегистрирован в Соединенных Штатах.

— М-да, понятно… Нет, отец не заметил никаких опознавательных знаков, и вообще большая часть самолета была спрятана.

Это звучало подозрительно. Кому могло понадобиться лететь на самолете, лишенном регистрационных номеров?

— Вы уверены?

— Вполне. Он сказал, что после крушения самолет потерял часть крыла и хвостовой отсек.

— Так он описывал вам этот самолет?

— Он отыскал картинки подобных летательных аппаратов и решил, что это мог быть «Пайпер-Шайен» или что-то в этом роде. Двухмоторный самолет с четырьмя или пятью оконцами по борту.

Я нашел через мобильник картинку упомянутого самолета, и увиденное, пожалуй, подтвердило слова Мариэль об отсутствии маркировки. Регистрационный номер этого типа судна находился на вертикальной панели в хвостовой части, а другие маркировки располагались на нижней стороне крыла, то есть такой самолет трудно было идентифицировать.

— А что вы имели в виду, сказав, что большая часть самолета спрятана? — спросил я. — Неужели кто-то пытался скрыть его существование?

Мариэль взглянула на Эрни Сколлея. Тот пожал плечами.

— Лучше все ему рассказать, Мари, — с неохотой произнес он. — Он уже понял, что дельце это на редкость странное.

— Спрятали его не люди, то есть не человек, — пояснила женщина. — Отец говорил мне, что это сделал сам лес. Сказал, что лесные заросли словно сговорились проглотить это судно.

Глава 03

Они бы никогда не нашли тот самолет, если бы не олень; олень и худший выстрел в жизни Пола Сколлея.

В охоте с луком Сколлей имел мало равных. Харлан Веттерс не знал лучшего стрелка. С самого детства Пол преуспел в стрельбе из лука, и Харлан считал, что после кратких тренировок в спорт-клубе его друг мог бы соперничать даже с олимпийскими чемпионами. Казалось, он сроднился с этим оружием; лук стал продолжением его руки, продолжением его самого. Пол не кичился своей меткостью. При всей своей любви к охоте он всегда убивал ровно столько, сколько мог съесть, и целился в такое место, чтобы смерть доставила добыче минимальную боль. Харлан стремился к тому же и поэтому предпочитал охотиться с доброй винтовкой — он не доверял своим способностям в стрельбе из лука. Во время стрелкового охотничьего сезона он обычно сопровождал друга в качестве простого зрителя, восхищаясь его искусством и не чувствуя никакой потребности лично участвовать в стрельбе из лука.

Но с годами Пол тоже стал предпочитать луку винтовку. Его правое плечо, как и полдюжины других суставов, поразил артрит. Пол любил повторять, что только главный член его тела не поражен артритом, хотя как раз в нем он предпочел бы чуть больше несгибаемости, если бы милосердный Бог соблаговолил ответить на такого рода мольбу. Однако, судя по опыту Сколлея, Господь не оказывал такого благоволения: очевидно, у божественного милосердия имелись более важные дела, чем восстановление мужской эрекции.

В общем, Пол лучше стрелял из лука, а Харлан превосходно охотился с винтовкой. В последующие годы последний, возможно, размышлял о том, что если бы он первым выстрелил в того оленя, то вся эта история могла бы вовсе не случиться.

Стоит заметить, что двое этих друзей обладали совершенно разными характерами. Харлан говорил тихо, когда его друг кричал, скучал, когда тот изрекал банальности, или усердно и добросовестно трудился над тем, что казалось Полу бесцельным и неинтересным.

Худощавый и жилистый Харлан порой приводил в заблуждение пьяниц и глупцов относительно своих физических возможностей, хотя только сильный человек даже в свои семьдесят лет мог, не жалуясь и не спотыкаясь, дотащить из глубины заснеженного леса потрясенного горем мальчика. Более рыхлый и упитанный Пол Сколлей обладал накачанными мускулами и для толстяка бывал весьма проворен. Малознакомые люди считали их странной парочкой. Но эти два таких разных на вид человека обладали вдобавок и разными личностными качествами, которые позволяли им, дополняя друг друга, составить единое целое, подобно двум правильным кусочкам пазла, необходимым для создания целостной картинки.

Впрочем, их отношения были гораздо более сложными, а сходство выражалось ярче различий, как обычно и бывает в тех случаях, когда люди дружат всю жизнь, редко позволяя себе грубости и всегда прощая друг другу слабости. У них было схожее восприятие этого мира, и они одинаково смотрели на свои обязанности в отношении ближних. Когда Харлан Веттерс тащил на спине Барни Шора, лучи фонариков и громкие голоса вывели его наконец к основной поисковой команде, и он выдержал этот путь вместе с призраком своего друга, бредущего рядом; его незримое присутствие, казалось, помогало мальчику и старику, а возможно, и удерживало подальше от них ту девочку.

Когда Барни Шор заговорил о ней, Харлан вдруг краем глаза заметил справа между деревьями какое-то движение, перемещающийся сгусток тьмы, маячивший в снегопаде, как будто простое упоминание о существовании девочки могло привлечь ее к ним. Харлан старался не смотреть в ту сторону. Он боялся этой лесной жительницы и если бы отвлекся, то мог споткнуться и упасть, а она набросилась бы на них, и тогда путники могли затеряться в глуши навсегда. Именно в тот момент Веттерс призвал на помощь своего старого друга и не мог сказать наверняка, действительно ли Пол пришел или Харлан просто создал иллюзию его присутствия как некий источник поддержки и порядка. Он осознал лишь, что стало спокойнее. Преследующие старика и мальчика тени начали отступать в лес с каким-то разочарованным шипением — или просто скрипнула ветка, сбросив снежную шапку, — и в итоге совсем пропали.

Лежа на смертном одре, Харлан размышлял, не вспомнила ли девочка их первую встречу, не узнала ли в нем охотника на того злополучного оленя в день обнаружения самолета…


В лес они вышли поздно. Пикап Харлана барахлил, а машину Пола чинили в мастерской. Друзья уже хотели отменить вылазку, но в ту пору стояла прекрасная погода и они подготовились по полной программе. Проверенные временем теплые куртки, фирменные шерстяные штаны, комбинезоны и особое нижнее белье, согревающее даже при высокой влажности, — все было упаковано с вечера в наглухо застегивающиеся кедровые сумки, служившие для сокрытия человеческого запаха. За завтраком друзья отказались от пирогов с беконом и сосисками в пользу простой овсянки. Походную еду сложили в специальные контейнеры, и каждый приготовил с собой в лес по бутылке для отправления малой нужды и по фляжке с питьем. («Не хотелось бы перепутать эти сосуды», — обычно шутил Пол, и Харлан всегда послушно смеялся.)

Поэтому они принялись, точно дети, упрашивать дочь Харлана позволить им прокатиться на ее машине. Немного покочевряжившись, Мариэль разрешила. Она недавно вернулась жить к родителям после развода с мужем и большую часть времени проводила, слоняясь вокруг дома будто лунатик, как сказал бы Пол. Впрочем, он всегда считал ее хорошей девочкой, но стал относиться к ней еще лучше, когда она вручила им ключи от своего авто.

Лишь после трех часов дня они припарковали машину на обочине дороги и вступили в лес.

Около часа, непринужденно болтая и поддразнивая друг друга, друзья шли в сторону вырубки, где, как они знали, уже опять выросла любимая оленями молодая поросль: ольха, береза и «шелестелка» — так зрелые, подобные им охотники обычно называли тополь. У каждого за плечом висела винтовка М1 с патронами калибра 30–06, а резиновые сапоги позволяли двигаться без лишнего шума. Харлан захватил компас, но едва ли взглянул на него. Оба отлично знали дорогу. Пол тащил спички, веревку для переноски туши и две пары хозяйственных перчаток для защиты от клещей во время свежевания животного. А в ранце Харлана лежали ножи и ножницы.

Харлан и Пол обычно охотились скрадом, то есть украдкой выслеживали зверя. Им не нравилось высиживать на деревьях, поджидая оленя, пользоваться каноэ или услугами загонщиков для обнаружения добычи. Они полагались только на свои глаза и опыт, отыскивая следы самцов: потертости, оставленные оленями на коре смолистых деревьев типа сосны, пихты или ели; оленьи лежки, где звери отдыхали; и излюбленные короткие тропы, обычно используемые оленями для сбережения сил при передвижении по лесу. Полдень давно миновал. Зная, что олень сейчас направляется в низины, где холодный воздух будет прибивать запах к земле, охотники следовали вдоль холмов. Харлан искал следы на земле, а Пол всматривался в лесные дали, ища легкие признаки движения.

После того как Харлан обнаружил в траве клочки рыжего подшерстка и увидел следы потертости оленя на коре старой пихты, спутники замолчали. Появился шанс удачно поохотиться, а время поджимало, поскольку свет начал убывать. Именно Пол первым заметил желанную добычу. Крупный самец с ветвистыми рогами из девяти отростков тянул по весу на пару сотен фунтов. Когда Пол приметил его, олений хвост уже был настороженно поднят, и животное приготовилось бежать, но до него оставалось от силы футов тридцать.

Пол выстрелил, но, похоже, поторопился. Олень покачнулся и споткнулся от удара пули, а затем развернулся и побежал.

Харлан не поверил бы в столь нелепую промашку, если бы не видел все собственными глазами. Такие неудачи обычно случались на охоте у новичков, воображавших себя настоящими лесными снайперами, хотя на их пальцах еще синели кляксы от офисной работы. Проводникам не раз приходилось приканчивать раненых животных, после того как их клиент-«охотничек» потерял след. Такому горе-охотнику не хватало сил, мужества и воспитания, чтобы пройти по следу подстреленного животного и прекратить его страдания. Раньше у друзей имелся список таких мазил, и они благоразумно предупреждали проводников о том, чем те рискуют, нанимаясь сопровождать их по лесу. Черт побери, самому Полу Сколлею не раз приходилось выслеживать раненого оленя и добивать его, сожалея о мучениях зверя, напрасной трате жизненных сил и осознавая, что вина медленной мучительной смерти ляжет на его душу. А сейчас он сам стал таким мазилой…

Глядя на то, как обезумевший от боли самец исчезает за деревьями, Пол словно онемел.

— Господи Иисусе! — наконец воскликнул он. — Что за чертовщина?

— Попал в ляжку, — отозвался Харлан. — Трудно сказать наверняка, но с такой раной он может долго продержаться.

Сколлей переводил взгляд с винтовки на свои пальцы и обратно, надеясь обнаружить, что неудачный выстрел получился из-за сбившегося прицела или очевидной слабости его собственной руки. Но так ничего и не обнаружил, а позднее частенько раздумывал, не стал ли тот промах тем самым знаковым моментом, когда тело начало предавать его, запустив процесс гибельного разрушения, словно рак зародился в нем в то самое мгновение, когда он спустил курок и выпустил пулю, а промашка вызвана тем, что его тело предательски дрогнуло, осознав перерождение первой клетки.

Но все эти мысли родились значительно позже. А тогда Харлан и Пол точно знали, что животному нанесена смертельная рана и что они обязаны прекратить его мучения. День сразу омрачился, и Харлан подумал, долго ли после этого Пол не сможет охотиться. Уж наверняка до конца этого сезона. Не в характере Пола было возвращаться в лес, чтобы доказать нелепую случайность своего промаха. Нет, он будет долго раздумывать над этим, проверять ружье, практиковаться на стрельбище за домом. И только когда убедится, что все его выстрелы попадают в яблочко, опять подумает о возможности взять на прицел живую тварь.

Раненый самец оставлял отчетливые следы: пятна темно-красной крови и вызванные отчаянным страхом экскременты на кустах и листве. Друзья спешили изо всех сил, но молодость обоих давно миновала, и преследование быстро их утомило. Обезумевшее животное неслось вперед куда глаза глядят, не пробиваясь к привычным тропам и не оставляя им никакой возможности сократить путь до знакомых мест оленьего обитания. Продвижение замедлилось. Скоро они уже обливались потом, и Харлан, налетев на низкую ветку, так сильно разодрал щеку, что капли крови запачкали воротник рубашки. Потом явно придется наложить швы, а пока Пол, достав из аптечки пару пластырей, залепил рану. Кровь свернулась и перестала течь, хотя от боли на глаза навернулись слезы. У Харлана мелькнула мысль, что в ране могла застрять какая-то щепка.

В лесу потемнело, ветви сходились над головами охотников, отрезая их от солнечных лучей. А потом вдруг появились облака, затенив остатки света, и заметно похолодало. Дневное тепло уходило так быстро, что Харлан почувствовал, как охладился даже его пот.

Он глянул на компас. Стрелка указывала на запад, но она явно врала, учитывая то место, где они в последний раз видели солнце. Харлан постучал по стеклышку, и стрелка изменила направление на восточное, но она вела себя как-то странно, почти как в тех фантастических фильмах, что показывали летом в кинотеатрах: ее направление менялось произвольно.

— Ты что, держал его рядом с ножом? — проворчал Пол.

Близость металла могла размагнитить компас.

— Нет, за кого ты меня принимаешь!

Такую глупость мог совершить только дилетант.

— Ну, тогда происходит какая-то чертовщина.

— Вот-вот…

Впрочем, друзья знали, что они двигались в северном направлении. Никто из них и не подумал повернуть назад, бросив оленя на произвол судьбы, несмотря на то что день близился к концу, лес вокруг стал гуще, деревья — старше и подступили сумерки. Вскоре совсем стемнело, и они вооружились фонариками, но не прекратили поиски животного. Кровавые следы по-прежнему указывали им путь, свидетельствуя о смертельной ране и о том, что она продолжает терзать оленя.

Они не могли позволить ему умереть от боли.


Тут Эрни Сколлей решил внести свой вклад в историю.

— Такова уж натура у моего брата, — пояснил он. — Да и Харлан такой же, — прибавил он, хотя, очевидно, вспоминал лишь покойного родственника. — Они не собирались бросать раненого самца. Эти парни не были жестокими. Вы должны понять это. А сами вы охотитесь?



— Нет, — признался я и заметил, как Эрни попытался скрыть самодовольную усмешку, словно я подтвердил его подозрения обо мне как о прирожденном городском слабаке. Но теперь настал мой черед кое-что добавить: — За животными не охочусь.

И пусть я проявил мелочность, но с удовольствием увидел, как самодовольство стерлось с его лица.

— В общем, — продолжил он, — мой брат терпеть не мог, когда страдала живая тварь, будь то зверь или человек. — Он судорожно сглотнул и закончил срывающимся голосом: — И вот под конец сам не вытерпел и своих страданий.

Мариэль склонилась к Сколлею и мягко накрыла рукой его узловатые пальцы.

— Эрни прав, — признала она. — Вам следует знать, мистер Паркер, что они оба были добрыми людьми. По-моему, они совершили ошибку, и побудившие их к тому причины нельзя полностью оправдать, да они и не оправдывались, но то был исключительный случай.

Я промолчал, не зная, что сказать, и собеседники сами продолжили рассказ. О поисках оленя больше не вспоминали, зато перешли к следующему эпизоду. Я мог бы судить об этих двух охотниках по самой истории, а она еще не закончилась.

— Так вы остановились на раненом самце, — напомнил я.


Олень, покачиваясь, стоял перед небольшой поляной. По морде стекала кровавая пена, нижняя часть шкуры покраснела. Харлан и Пол не представляли, как он продержался так долго, однако бег зверь замедлил лишь на последней миле, когда друзья наконец вновь увидели его. И теперь он, казалось, готовился умереть стоя. Но стоило мужчинам подойти ближе, как олень слегка покосился в их сторону и вновь отвернулся к поляне. Деревья вокруг нее стояли такой плотной стеной, что если бы у самца еще оставались силы, он мог бы либо продираться дальше, либо повернуть назад и словно разрывался между двумя путями. Его глаза округлились, он глубоко вздохнул и так уныло покачал головой, что Харлан подумал, что олень почти сдался.

Собрав оставшиеся силы, самец развернулся и побежал на мужчин. Харлан вскинул ружье и выстрелил в грудь зверя. Тот по инерции еще пролетел вперед, поджав передние ноги, и окончательно рухнул лишь в нескольких дюймах от охотников. Харлан подумал, что никогда еще не чувствовал себя так отвратительно из-за смерти животного, хотя и не он сделал первый неудачный выстрел. Могучая сила раненого самца, его стремление выжить были огромны. Он заслужил жизнь или, по крайней мере, легкую смерть. Глянув на друга, Харлан заметил в его глазах слезы.

— Он летел прямо на нас, — печально произнес Веттерс.

— Но он не собирался атаковать, — задумчиво добавил Пол. — По-моему, он убегал.

— От чего? — удивился Харлан.

В конце концов, что может быть хуже людей, пытавшихся тебя убить?

— Не знаю, — ответил Пол, — но он чего-то чертовски испугался.

— Да уж, без чертовщины тут не обошлось, — согласился Харлан.

Но они еще не столкнулись с чертовщиной.

С настоящей чертовщиной.

Глава 04

Извинившись, Эрни Сколлей направился в мужскую уборную. А я подошел к барной стойке, чтобы заказать еще кофейник. Пока я дожидался приготовления очередной порции, вошел Джеки Гарнер. Иногда Джеки проделывал для меня кое-какую работенку. Также он был закадычным дружком братьев Фульчи, и они считали его одним из немногих людей, первенство которых признавали без драки. Джеки притащил букет цветов и фирменную коробку конфет из старой портовой кондитерской на Фор-стрит.

— Для миссис Фульчи?

— Угадал. Она обожает сливочную помадку. Правда, без миндаля. У нее аллергия.

— Не хотелось бы доконать старушку, — бросил я. — Это может омрачить праздничек. Как сам, в порядке?

Джеки выглядел встревоженным и смущенным.

— Проблемы с матушкой, — промямлил он.

Мать Джеки обладала стихийной натурой. Рядом с ней миссис Фульчи выглядела как истинная Джун Кливер.[2]

— Опять капризничает?

— Нет, заболела.

— Надеюсь, ничего серьезного?

— Она не хочет, чтобы об этом узнали, — скривившись, посетовал Джеки.

— Неужели все так плохо?

— Может, поговорим в другой раз?

— Заметано.

Он проскользнул мимо меня, и столик Фульчи огласился восторженными воплями, столь громогласными, что Дэйв Эрни от испуга разбил бокал и машинально потянулся к телефону с намерением вызвать копов.

— Все в порядке, — успокоил я его. — Так они выражают радость.

— Откуда ты знаешь?

— Поверь мне, драка у них на сегодня не запланирована.

— Ну, слава богу. А то наша Сладкая Кэти приготовила мамаше именинное угощение. Она ведь правда любит всякие вкусности?

Сладкая Кэти работала в «Медведе» официанткой. А по совместительству занималась выпечкой оригинальных пирожных, что побуждало волевых мужчин, несмотря на семейное положение, предлагать кулинарке руку и сердце, в надежде на гарантированный и постоянный запас сладостей. Мужья полагали, что жены смогут их понять.

— Насколько мне известно, она любит кексы. Но, заметь, если там будут орехи, то они могут убить ее. Похоже, у нее аллергия.

Дэйв побелел.

— Господи Иисусе, надо проверить!

— Не помешает. Как я только что говорил Джеки Гарнеру, трудно представить праздничный вечер, омраченный кончиной именинницы.

Забрав кофейник, я вернулся к столу, наполнил наши чашки и вернул его одной из официанток. Мариэль Веттерс изящно пригубила из своей чашки, не оставив на стенках следов губной помады.

— Симпатичный бар, — заметила она.

— Мне тоже нравится.

— А почему они разрешают вам использовать его для таких… встреч?

Она слегка махнула левой рукой, отставив указательный пальчик, — сей изящный жест выражал удивление. Ее лицо также отражало легкое изумление, несмотря на печальную историю, которую женщина взялась рассказать.

— Иногда я подрабатываю у них в баре.

— Так вы занимаетесь частными расследованиями по совместительству?

— Я предпочитаю думать, что по совместительству подрабатываю барменом. В любом случае мне здесь нравится. Нравится персонал. Мне даже нравятся большинство завсегдатаев.

— И я подозреваю, что тут вы чувствуете себя иначе, верно? Иначе, чем в свободное от «охоты не за животными» время.

— Совершенно верно.

— Вы ведь не просто пошутили.

— Нет, не просто.

Она вновь улыбнулась, на сей раз слегка встревоженно.

— Я читала про вас в газетах и в Интернете. Тот ужас, что случился с вашей женой и ребенком… у меня просто нет слов.

Сьюзен и Дженнифер погибли. Их отнял у меня человек, который надеялся опустошить мою душу, пролив их кровь. Эта тема частенько всплывала при знакомстве с новыми клиентами. Я пришел к пониманию того, что все их вопросы вызваны лучшими намерениями и люди нуждались в таком упоминании скорее ради самих себя, чем ради меня.

— Благодарю вас, — сказал я.

— Я слышала — не знаю, правду ли говорят, — что теперь у вас есть еще одна дочь.

— Это так.

— Неужели она живет с вами? Я имею в виду, что вы еще… вы понимаете…

— Нет, она живет со своей матерью в Вермонте. Я стараюсь видеться с ней как можно чаще.

— Надеюсь, вы не сочтете меня излишне надоедливой. Я не собираюсь донимать вас. Мне просто хотелось узнать вас получше, прежде чем доверить тайны своего отца. Я знаю кое-кого из полицейских в округе, — кстати, никто в Мэне никогда не называл округ Арустук просто округом, — и у меня возникло искушение также спросить у них про вас. По моим представлениям, они могли бы рассказать больше, чем я нашла в Сети. И все-таки я решила, что лучше не связываться с ними, а попытаться самой понять при встрече, что вы собой представляете.

— Ну и как решение, оправдалось?

— Все нормально, по-моему. Хотя я думала, что вы выше ростом.

— Премного благодарен. Это звучит приятнее, чем «я думала, вы стройнее», или «я думала, у вас больше волос».

— А еще говорят, что женщины тщеславны, — бросила Мариэль, закатив глаза. — Неужели вы напрашиваетесь на комплименты, мистер Паркер?

— Отнюдь. Это не моя стихия, — заявил я и, выразительно помолчав, спросил: — Так почему же вы решили не наводить обо мне справки в полиции?

— По-моему, ответ вам и так известен.

— Потому что не хотели, чтобы кто-то заинтересовался, зачем вам могли понадобиться услуги частного детектива?

— Верно.

— Частных детективов люди нанимают по самым разным причинам. Обманутые жены, к примеру…

— Я больше не собираюсь замуж. И уж если на то пошло, в моем случае как раз я выступила в роли обманщицы.

Я удивленно приподнял бровь.

— Вы шокированы? — спросила Мариэль.

— Нет, просто мне вдруг захотелось, чтобы у него оказалась моя визитка. Бизнес есть бизнес.

Это вызвало у собеседницы смех.

— Он ничтожен. Полнейшее ничтожество. Он заслужил это. Так по каким же еще причинам люди нанимают вас? — полюбопытствовала она.

— Мошенничество в сфере страхования, пропавшие без вести, расследование давних дел.

— По-моему, скучновато.

— Зато безопасно в большинстве случаев.

— Но не всегда. Не в тех случаях, когда расследование заканчивается вашим именем в газетах или гибелью людей.

— Нет. Но иногда расследование начинается с одного дела, а в процессе превращается совсем в другое, обычно потому, что некто с самого начала не пожелал сказать правду.

— Клиент?

— Бывало и такое.

— Я не собираюсь лгать вам, мистер Паркер.

— Приятно слышать, если только ваши слова не являются ложью.

— Пожалуй, наш мир негативно повлиял на ваш идеализм?

— Увы, я по-прежнему идеалистичен. Просто в латах скептицизма безопаснее.

— И мне не нужно, чтобы вы кого-то преследовали. По крайней мере, я так думаю. В любом случае не в смысле жестокой охоты. Хотя Эрни может со мной не согласиться.

— А не пытался ли мистер Сколлей отговорить вас от прихода сюда? — спросил я.

— Как вы узнали?

— Тонкости профессии. Он не слишком хорошо умеет скрывать свои чувства. Как, впрочем, и большинство честных людей.

— Он считал, что нам лучше помалкивать о том, что мы узнали. По его мнению, сделанного все одно не воротишь. И в любом случае ему не хотелось запятнать память брата или моего отца.

— Но вы не согласились.

— Произошло ведь какое-то преступление, мистер Паркер. Возможно, даже не одно.

— И опять-таки, почему бы не обратиться в полицию?

— Если люди постоянно будут обращаться в полицию, вы станете настоящим барменом, а по совместительству — частным детективом.

— Или частному сыщику вовсе не останется дел.

Эрни Сколлей вернулся из туалета. По пути он снял свою бейсболку и пригладил пальцами густую седую шевелюру. Догадавшись о возникших между ним и Мариэль разногласиях, я также мог с уверенностью сказать, что Эрни испуган. Как и Мариэль, хотя она лучше скрывала свой страх. Эрни Сколлей, последний из честных людей, но не безупречно честный, хотел умолчать о секретах брата. Он присмотрелся к женщине и ко мне, пытаясь понять, не обсуждали ли мы в его отсутствие то, чего не следовало.

— На чем мы остановились? — спросил он.

— Вы рассказывали о поляне, — ответил я.


Пол и Харлан глянули в сторону поляны. Мертвый олень лежал возле их ног, но исходивший от него страх еще витал в воздухе. Харлан покрепче сжал свою заслуженную винтовку; в обойме оставалось еще четыре патрона и столько же у Пола. Кто-то напугал зверя, быть может, привлеченный запахом его крови, и охотникам не хотелось встретить с пустыми руками, к примеру, медведя или, избави боже, горного льва.[3] Оба они слышали истории о возможном возвращении в эти леса больших кошек. Почти двадцать лет их никто здесь не видел, и друзья не горели желанием стать первыми очевидцами возвращения горных львов.

Обойдя тушу оленя, они направились к поляне. А когда приблизились, наконец почувствовали нечто странное: неожиданную сырость и резкий запах гниющих растений. Перед ними темнела гладь стоячей воды, такой темной, что она скорее напоминала деготь, чем жидкость, как по цвету, так и по вязкости. Заглянув в пруд, Харлан едва сумел разглядеть отражение собственного лица. Эта вода явно поглощала больше протонов, чем следовало, проглатывая лучи их фонариков и того тусклого света, что еще просачивался сквозь ветви деревьев, и почти ничего не отражая. Почувствовав, что теряет равновесие, Харлан отступил назад и наткнулся на Пола, стоявшего прямо за ним. Он пошатнулся и в какое-то мгновение едва не свалился в черный водоем. Казалось, сама земля дрогнула под ногами. Винтовка упала на землю, и Харлан инстинктивно замахал руками, точно птица, отбивающаяся от хищника. Пол сноровисто обхватил его торс и оттащил назад. Налетев на дерево, Веттерс привалился к стволу и обвил его руками в отчаянном любовном объятии.

— Я думал, мне конец, — отдышавшись, буркнул он. — Чуть не затянуло в эту черную жижу.

Нет, он не боялся утонуть — скорее уж задохнуться или принять иную жуткую смерть. Харлан был уверен, что никакие земные твари не обитают в этих черных глубинах. (Уверен? Почему уверен? Уверенным можно быть в том, что север есть север, а восток есть восток. Но такая уверенность здесь неприменима; в этом, по крайней мере, он убедился.) Но это не означало, что водоем пуст. От него исходил злорадный смрад, порождавший страх. Возникало ощущение, что нечто более могущественное, чем засасывающая сила этой воды, утащит в глубину, если упадешь в пруд. Харлан внезапно осознал царившую вокруг тишину. Он осознал также, что близится ночь, хотя звезды так и не появились в небе, а проклятый компас сломался. Они могли застрять здесь, а ему этого не хотелось, чертовски не хотелось.

— Мы должны уходить, — сказал Харлан. — Здесь гиблое место.

Вдруг он сообразил, что с тех пор, как они увидели пруд, Пол еще не произнес ни слова. Друг стоял к нему спиной, нацелив ствол винтовки в землю.

— Ты меня слышишь? — озабоченно спросил Харлан. — По-моему, нам лучше убраться отсюда. Неладно тут что-то. Проклятое местечко…

— Смотри, — тихо отозвался Пол.

Он отступил в сторону и, скользнув лучом фонарика по глади пруда, осветил берег. И тогда Харлан увидел то, от чего онемел Пол.

На берегу громоздилась необычная преграда, хотя лес сделал все, чтобы скрыть ее очертания. На первый взгляд казалось, что впереди лежит ствол упавшего дерева, гораздо более могучего, чем стоявшие вокруг собратья, но из-под листвы выступала часть крыла, и в луче фонаря блеснула металлом также часть фюзеляжа. Ни один из друзей особо не разбирался в самолетах, но они сообразили, что перед ними маленький двухмоторный турбовинтовой летательный аппарат, лишившийся во время падения наряду с большей частью крыла и винта с правого борта. Он лежал на брюхе на северном берегу пруда, уткнувшись носом в ствол большой сосны. Лесная поросль скрыла путь падения самолета, да и само судно постаралась припрятать. Друзья опасливо медлили, с удивлением осознавая, что самолет почти полностью зарос зеленью. Корпус обвивали плети лиан, вокруг возвышались папоротники и теснились кусты. Словно сама земля медленно поглощала добычу: самолет изрядно провалился вниз, уже исчезла нижняя часть двигателя левого борта.

«Должно быть, эта штука пролежала здесь не один десяток лет», — подумал Харлан. Однако проступавшая из-под зелени надземная часть мотора вовсе не выглядела старой. На нем не было видно никакой ржавчины и следов заметных разрушений.

Перед кончиной, открывая тайну своим детям, Харлан скажет, что ему показалось, будто лес заглатывал упавшее судно и вскоре, учитывая скорость просадки почвы и буйного роста зелени, мог полностью вобрать его в себя.

Пол направился к месту крушения. Оторвавшись от дерева, Харлан последовал за ним, стараясь держаться подальше от пруда. Сколлей проверил землю вокруг прикладом винтовки, но почва оказалась твердой, а не топкой.

— Во время весеннего таяния она станет мягче, — заметил Харлан. — Возможно, это объясняет удивительно быстрое проседание самолета.

— Может, оно и так, — откликнулся Пол, хотя в его тоне не было уверенности.

Все окна судна заросли плющом, включая те, что находились в кабине. Впервые Харлан вдруг осознал, что внутри еще могли быть тела. И эта мысль заставила его вздрогнуть.

Растительный покров был настолько густым, что друзья с трудом обнаружили входной люк. Вооружившись охотничьими ножами, они принялись обрезать лианы. Растения поддавались неохотно, покрыв их перчатки липким соком, от которого исходил резкий разъедающий запах. Одна плеть обжигающе хлестнула Пола по предплечью, и шрам от ожога сохранился до того самого дня, когда он свел счеты с жизнью.

Расчистив дверцу, мужчины обнаружили, что она вместе с самолетом углубилась в землю более чем на дюйм. Им пришлось срезать изрядный пласт дерна, чтобы хоть немного приоткрыть доступ в салон. К тому времени уже совсем стемнело.

— Может, нам стоит вернуться сюда днем? — предложил Харлан.

— А ты думаешь, мы еще раз найдем это место? — с сомнением произнес Пол. — В такие дебри мы, похоже, никогда не забредали.

Веттерс осмотрелся. Лес здесь рос смешанный, высокие хвойники перемежались с могучими и старыми лиственными деревьями с уродливо изогнутыми стволами. В этих краях не наводили порядок и ничего не вырубали. Пол прав: Харлан не смог бы даже сказать, где именно они находятся. В северной стороне — вот все, что он знал, но в Мэне понятие «север» весьма растяжимо.

— Все одно, в темноте нам не отыскать дороги домой, — заметил Пол. — Компас сломался, да и звезд не видать. По-моему, придется дождаться рассвета.

— Заночевать здесь?

Харлану решительно не понравилась такая перспектива. Он глянул на черный пруд. Его гладь отливала обсидиановым блеском. В памяти всплыли смутные мрачные образы из старых фильмов ужасов, где из точно таких же водоемов появлялись страшенные твари, но их названия никак не вспоминались, и старик подумал, не сам ли он выдумал эти страсти.

— А у тебя есть идея получше? — спросил Пол. — Припасы у нас имеются. Разожжем костерок. Нам ведь не впервой ночевать в здешних лесах.

«Но не в таком месте», — хотел возразить Харлан. Не возле чертова пруда с затягивающими глубинами, да еще рядом с рухнувшим самолетом, который может служить гробом для неведомых мертвецов. Если бы они смогли отойти подальше отсюда, то, вероятно, и компас перестал бы барахлить. Или, если небо расчистится, они найдут дорогу домой по звездам. Веттерс попытался найти луну, но плотная облачная завеса не пропускала ни малейшего лучика света.

Харлан вновь покосился на самолет. Пол взялся за ручку дверцы.

— Ты готов заглянуть внутрь? — спросил он.

— Не готов, — проворчал Харлан, — но полагаю, что заглянуть в любом случае стоит. Мы зашли достаточно далеко. Заодно выясним, не осталось ли там кого внутри.

Повернув ручку, Сколлей дернул дверцу. Безрезультатно. Либо заклинило, либо заперта изнутри. Пол попытался еще разок, его лицо исказилось от натуги. И дверца со скрежетом приоткрылась. Харлан поднес ладонь к лицу, ожидая, что в нос ударит зловоние смерти, но оттуда выплыл лишь плесневелый запах пропитанных влагой ковров.

Пол заглянул в люк и прошелся лучом фонарика по салону. Через пару секунд он забрался внутрь.

— Да ты только погляди, что здесь такое! — раздался его голос.

Собрав все свое мужество, Веттерс последовал за другом в самолет.

В пустой самолет.


— Пустой? — удивился я.

— Пустой, — подтвердила Мариэль Веттерс. — Они не обнаружили никаких трупов, никаких останков. И это, по-моему, способствовало их дальнейшим действиям. Поэтому им стало легче забрать оттуда деньги.

Глава 05

Деньги обнаружились в большом кожаном портпледе, который лежал, как догадался Харлан, за спинкой бывшего кресла пилота. Во всех известных ему фильмах пилот сидел слева, а второй пилот — справа, и он не видел причины считать, что в этом самолете могло быть по-другому.

Харлан и Пол долго взирали на деньги.

Рядом с портпледом обнаружился холщовый ранец с пачкой бумаг, помещенных для сохранности в пластиковую папку. Среди них находились списки каких-то имен — большей частью напечатанных, хотя некоторые имена были приписаны от руки. Напротив многих фамилий были указаны денежные суммы — как некрупные, так и весьма солидные. А также, опять же иногда печатным, а иногда рукописным текстом к фамилиям были добавлены заметки, в основном состоящие из слов «принято» или «отклонено», но встречались замечания, состоящие всего из одной буквы — «Т».

Не придав спискам особого значения, Харлан вновь обратил внимание на деньги. В основном на глаза попадались пачки далеко не новых пятидесятидолларовых купюр, беспорядочно смешанных с двадцатками. Некоторые были завернуты в бумагу или стянуты аптечными резинками. Пол взял одну из пачек с купюрами по пятьдесят долларов и быстро прикинул сумму.

— По моим подсчетам, тут пять тысяч, — сообщил он.

Луч фонарика скользнул по остальным деньгам. Там было, вероятно, еще пачек сорок такого же номинала, не считая двадцаток.

— Похоже, тут наберется тысяч двести, — заключил он. — Господи, мне в жизни не приходилось видеть таких деньжищ!

Да, Харлану тоже не приходилось. Самая большая сумма наличных, которую он когда-то давно держал в руках, составляла три тысячи триста баксов — он их получил после продажи пикапа Перри Риду из конторы «Подержанные автомобили Перри». Рид тогда здорово обманул его с машиной, но никто и не ожидал от Перри Извращенца честной сделки: к нему шли те, кто попадал в отчаянное положение и срочно нуждался в деньгах. Получив на руки кучу долларов, Харлан впервые почувствовал себя богачом. Хотя и ненадолго, поскольку все богатство сразу ушло на погашение долгов. И сейчас Харлан понял, что они с Полом подумали об одном и том же:

«Известно ли кому-то?..»

Ни один из них не считал себя вором. Да, частенько, бывало, они утаивали от налоговой службы некую сумму баксов, но это священный долг любого разумного американского налогоплательщика. Однажды кто-то объяснил Веттерсу, что налоговики в своих подсчетах учитывают жульничество, то есть вроде как ожидают его, и вы нарушаете их систему, если ничего не утаиваете от них. «Не мухлюя с налогами, вы скорее нарветесь на неприятности, если тупо по-честному заполните свою декларацию, — добавил тот знаток. — И если ваша честность будет очевидной, то налоговики как раз подумают, что вы наверняка прячете нечто солидное. В следующий раз вам придется узнать, какие острые у них коготки, и вы будете ломать голову над тем, где раздобыть последние девяносто девять центов, чтобы избежать тюрьмы».

Но сейчас друзья не обсуждали, как утаить от кошелька дяди Сэма сотню долларов. Обнаруженная сумма могла быть связана с серьезным преступлением, что порождало второй вопрос: откуда она взялась?

— Ты думаешь, это деньги от наркоты? — спросил Пол.

Он часто смотрел по «ящику» полицейские расследования и мгновенно связывал любую пачку бешеных денег с наркосделками. Однако было не похоже, что где-то здесь запрятали наркотики: конечно, они текли через границу как снежная лавина, но в основном их доставляли на машинах или кораблях, а не на самолетах.

— Возможно, — отозвался Харлан. — Хотя я не вижу тут никаких наркотиков.

— А может, их уже продали и это вырученная сумма, — предположил Пол.

Он щелкнул по банкнотам указательным пальцем, и деньги, казалось, возмущенно зашелестели.

В сумке с наличными Пол вдруг заметил еще какие-то бумаги и вытащил их на свет. В руках у него оказался экземпляр монреальского издания «Газетт», выпущенный 14 июля 2001 года, то есть всего лишь в прошлом году.

— Взгляни-ка сюда, — предложил он Харлану.

— Это невозможно, — заметил тот. — Самолет провалялся здесь гораздо дольше. Он же почти зарос.

— Ну да. Если только «Газетт» не доставляют в места аварий, то она приземлилась здесь во второй декаде июля прошлого года, — возразил Пол.

— Что-то я не помню никаких сообщений о подобной аварии, — с сомнением произнес Харлан. — Если исчезает целый самолет, то логично предположить, что кто-то заметит его пропажу и начнет поиски, особенно если на борту имеется пара сотен тысяч долларов. Я имею в виду…

— Да помолчи ты! — воскликнул Пол.

Он явно пытался что-то вспомнить. Что-то об одной журналистке, которая…

— По-моему, кто-то его искал, — наконец заявил он.

Чуть погодя вспомнил и Харлан.

— Какая-то журналистка, — сказал он и поморщился, когда Пол прибавил:

— С ней еще тот странный тип приходил.


Эрни Сколлей поерзал на стуле. Его тревога теперь стала очевидной. И спровоцировало ее упоминание о той женщине.

— Она представилась? — спросил я.

— Да, она назвала какое-то имя, — ответила Мариэль. — Но если оно было настоящим, то эта журналистка никогда не писала для газет и журналов, которые смог отыскать мой отец. Она назвалась Дариной Флорес.

— А упомянутый вами странный тип?

— По-моему, он из тех кадров, которые обычно скрывают свои имена, — проворчал Эрни. — И вообще они заявились сюда по отдельности и при наших не общались друг с другом, но Харлан потом видел, как они разговаривали возле мотеля, где остановилась та женщина. Уже давно стемнело, и эти двое сидели в ее машине. Салон был освещен, и Харлану показалось, что они о чем-то спорили, хотя он не мог сказать наверняка. Харлан и так уже думал, что в них обоих есть что-то подозрительное. А их спор только подтвердил его мысли. На следующий день они уехали, и та женщина больше не появлялась.

Женщина больше не появлялась.

— Но мужчина возвращался? — уточнил я.

Сидевшая рядом Мариэль передернулась, словно по ее коже проползло противное насекомое.

— О да, — сказала она. — Он уж точно вернулся.


Веттерс еще не видел таких красавиц, как Дарина Флорес. Он всегда хранил верность жене, и оба они расстались с девственностью лишь в первую брачную ночь, но если бы Дарина Флорес сделала Харлану соблазнительное предложение — предположение столь невероятное, что Харлан скорее поверил бы в собственное бессмертие, — то оно стало бы дьявольским испытанием для его верности, и, возможно, он как-то смог бы примириться со своим грехом. Каштановые волосы обрамляли красивое лицо оливкового оттенка, разрез глаз намекал на восточное происхождение. Насыщенного темно-коричневого цвета — при определенном освещении — глаза казались почти черными. Они могли произвести обескураживающее, даже зловещее впечатление, но вместо этого Харлан нашел их очаровательными, и он оказался не одинок. Не было в ту ночь в Фоллс-Энде мужчины — и, пожалуй, с ними согласились бы пара женщин, — который после встречи с Дариной Флорес не отправился в кровать с непристойными мыслями. Ее прибытие бурно обсуждали в «Пьяной щуке» и, быть может, также у Лестера. Харлан и Пол редко посещали его заведение, поскольку считали Лестера Лефоржа кретином высшего порядка. В молодости он нагло развлекался с кузиной Пола Анджелой, и друзья так и не простили ему тот грех, хотя сын Харлана, Грейди, приезжая в Фоллс-Энд, всякий раз напивался у Лестера, просто чтобы позлить отца.

Дарина Флорес сняла номер в мотеле «Северные ворота» на окраине городка. Она заявила, что намерена собрать в журнале все статьи о Большом Северном лесе, дабы постичь его величие и тайны, ради тех читателей, которые подписываются не только на глянцевые туристические журналы, но имеют деньги, чтобы посетить описанные в них места. Ее особенно интересуют, как она подчеркнула, давние или даже недавние истории исчезновений: первых поселенцев, нечто вроде отряда Доннера,[4] только в лесах Мэна, или пропавших туристов… В том числе истории о пропавших самолетах, добавила она, поскольку ей, мол, рассказывали, будто здешние леса настолько густы и заповедны, что в них могут безвозвратно пропадать даже приземлившиеся самолеты.

Харлан сомневался, что истории о пропавших людях или склонность к каннибализму привлекут в их леса богатых туристов с приличным, после уплаты налогов, доходом, но, с другой стороны, он же не знал журналистской кухни. И вообще тупость людей давно перестала его удивлять. Поэтому они с Полом, Эрни и еще несколькими приятелями, к восторгу Дарины Флорес, предоставили ей все пришедшие им ум истории, приукрашивая их, где требовалось, особыми подробностями или дополняя в случае необходимости собственными фантазиями. Дарина усердно все записывала, поставила всем выпивку за свой счет, отчаянно флиртовала с мужчинами, годившимися ей не то что в отцы, а буквально в деды, и с приближением вечера исподволь опять перевела разговор на самолеты.

— Вы думаете, может, она вроде как имеет слабость к самолетам? — спросил Джеки Штраус, один из трех местных евреев, когда они с Харланом стояли бок о бок в мужском туалете, освобождая пространство в своих мочевых пузырях для очередной пинты пива и для продолжения общения с божественной Дариной Флорес.

— Бог ты мой, неужели вы прячете у себя никому не известный самолет? — спросил Харлан.

— Нет, я лишь подумал, что мог бы раздобыть один и предложить ей полетать на нем, посмотреть окрестности.

— Может, вам стоит вступить в клуб «Небесная миля»? — предложил Харлан.

— Я боюсь полетов, — признался Джеки. — Надеялся только, что мы сможем приятно посидеть в самолете, не взлетая с грешной земли.

— Джеки, простите, сколько вам лет?

— Скоро стукнет семьдесят два.

— Не забывайте, у вас слабое сердце. Любые приятные занятия с такой дамочкой могут вас прикончить.

— Понятно, но разве не чудесна такая смерть! В любом случае, если я выживу, меня прикончит женушка. Лучше уж я отдам концы в руках той чаровницы, чем доставлю моей Лоис удовольствие прибить меня после того до смерти.

В общем, компания бравых аборигенов вдосталь накормила Дарину Флорес как реальными историями, так и выдуманными байками, а она в свою очередь разнообразно подпитывала их воображение. Все наслаждались отличным вечером, за исключением Эрни Сколлея, который тогда не мог выпивать из-за приема лекарств, а потому заметил, что сама Дарина чуть пригубила водку с тоником, а ее улыбка едва касалась губ, не играя в потрясающих глазах, еще очаровательнее потемневших с приближением ночи, и что она давно перестала записывать и теперь только делала вид, что слушает, так же фальшиво, как улыбалась и выпивала.

Эрни эти игры надоели раньше, чем всем прочим. Извинившись, он удалился из бара. По пути к своему пикапу он увидел Эйприл Шмитт, владелицу другого местного мотеля — «Отпускной рай». Она стояла у входа в свою контору и курила с явно расстроенным видом. Насколько знал Эрни, Эйприл курила редко, и знание его основывалось на том, что они с удовольствием проводили вместе ночи, когда испытывали сходные сексуальные желания. Оба они любили одиночество, однако иногда им хотелось легкого общения. Эйприл курила только в плохом настроении, а Эрни предпочитал видеть ее в хорошем настроении, поскольку тогда она легче склонялась к любовным свиданиям, ведь заигрывания Дарины Флорес, пусть даже фальшивые, возбудили в нем тягу к женскому обществу.

— Что-то случилось, дорогая? — спросил он, приобняв Эйприл за талию, завершавшуюся округлостями изящных аппетитных ягодиц.

— Да пустяки, — бросила она.

— Но ты закурила… А ты никогда не куришь по пустякам.

— Да приперся тут ко мне в мотель один тип, номер хотел снять. Выглядел он на редкость омерзительно, и я решила сказать, что у нас нет свободных мест.

Шмитт затянулась сигаретой, потом глянула на нее с отвращением, бросила на землю, не докурив до половины, и затоптала окурок. Обхватив себя руками, она поежилась, несмотря на то, что стоял теплый вечер. Эрни неуверенно обнял ее за плечи, и Эйприл прижалась к нему. Женщина дрожала, а она явно не из тех, кого легко напугать. Очевидность ее страха разом вытеснила все плотские мысли из головы Сколлея. Эйприл что-то сильно напугало. Эрни по-своему любил ее, и ему не хотелось, чтобы она чего-то боялась.

— Он поинтересовался, почему же на табло горит надпись «свободные номера», если все заняты, — продолжила Эйприл. — Я ответила, что просто забыла выключить его. Он окинул взглядом парковку. Короче, там стояло всего четыре машины, и он понял, что я соврала. Тогда этот мерзкий урод молча ухмыльнулся. Ухмылочка не сходила с его губ, и вдруг он начал как-то странно жестикулировать, словно раздевал меня, при этом сдирая кожу до костей. Клянусь, я почувствовала прикосновение его пальцев! Они шарили по моему телу, проникали… в самые сокровенные места. Даже не касаясь, он сумел причинить мне жуткую боль. Господи, просто кошмар какой-то!

Она заплакала. Эрни еще не приходилось видеть подругу в слезах. И они потрясли его больше, чем ее слова, включая клятвенное признание, поскольку Эйприл крайне редко клялась. Он покрепче обнял женщину и почувствовал, что ее тело сотрясается от рыданий.

— Жирный, плешивый мерзавец, — всхлипывая, выдавила она. — Из-за какого-то проклятого номера в мотеле этот мерзкий урод как-то умудрился облапать меня, оскорбить и унизить.

— Хочешь, я вызову полицейских? — спросил Эрни.

— И что мы им скажем? Что какой-то мужик странно пялился на меня, что он изнасиловал меня, даже не прикоснувшись?

— Ну, не знаю. А как выглядел тот тип?

— Жирный. Уродливый толстяк. У него отвратительная жирная шея, распухшая, как у жабы, и татуировка на запястье. Я заметила ее, когда он показывал на вывеску. Татуировка в виде вилки, трезубца, точно он мнит себя настоящим дьяволом. Мерзавец. Убогий, паршивый насильник…


— В чем дело? — не договорив, спросил меня Эрни. — Что с вами?

Он заметил мой изумленный взгляд. Мне не удалось скрыть свои чувства.

Я знаю, кто он. Знаю его имя.

Ведь я сам убил его.

— Ничего, — ответил я.

Сколлей понял, что я солгал, но предпочел пока не делать разоблачений.

Брайтуэлл.[5] Брайтуэлл Поборник.

— Продолжайте, — попросил я. — Закончите эту историю.


Дарина Флорес уехала через два дня, мало удовлетворив свой интерес и заполучив большую дыру в своих представительских расходах, наряду с запасом старых баек, слабо связанных с реальностью. Если она и испытала разочарование, то не показала его. Вместо этого журналистка раздала свои визитки с отпечатанным телефоном, попросив каждого, кто вспомнит через пару дней или даже недель после ее отъезда что-то интересное или уместное для журнальной статьи, позвонить ей на этот номер. Впрочем, на все звонки отзывался автоответчик, который любезным голосом Дарины Флорес просил звонившего назвать свое имя, номер телефона и оставить краткое сообщение, обещая перезвонить при первой возможности.

Дарина Флорес никому, однако, так и не перезвонила, и постепенно людям надоело без толку названивать ей.

И вот, сидя на корточках в рухнувшем самолете посреди Большого Северного леса, Харлан и Пол впервые с тех пор вспомнили Дарину Флорес. Из открывшихся шлюзов памяти хлынул целый поток последовавших за ее отъездом событий, казавшихся тогда незначительными, но сейчас вдруг, после лесной находки, обретшими весомое значение: парочки странных горожан нанимали проводников для охоты, туристических прогулок, или, как было однажды, для наблюдения за птицами. Причем все они мало обращали внимания на природу, зато определенно указывали интересующие их места, весьма точно отметив их в виде заштрихованных участков на карте. Веттерс припомнил, как Мэттью Ризен, ныне покойный, рассказывал ему об одной туристке. Вся ее кожа представляла собой настоящую галерею татуировок, которые в лесном освещении словно оживали. За многочасовую оленью охоту она не произнесла ни единого слова, да и сама охота ограничилась случайным бессмысленным выстрелом в появившегося вдалеке самца. Такой выстрел напугал разве что белку, поскольку пуля попала в стол дерева, по которому она взбиралась к дуплу, а больше никакой живности ничего не грозило. Зато ее приятель, ни разу не вскинувший винтовку, оказался настоящим болтуном. Его влажный красный рот не закрывался ни на минуту, а своим бледным лицом он напомнил Ризену изможденного клоуна. Этот тип беспрестанно острил, даже когда мягко отвергал предложенное проводником направление, предлагая отправиться в те места, где олени сроду не водились…

Почему? Ризен тогда не мог этого понять, но сейчас Харлан и Пол осознали, что именно искали те охотнички.

— Они искали этот самолет, — уверенно заявил Пол. — Все они искали этот самолет и деньги.

А вот Харлан усомнился, что их слишком интересовали деньги. Особый интерес для них могли представлять списки с именами и цифрами из холщового ранца. Веттерс поведал о своих сомнениях другу, когда они уже сидели у разведенного костра и языки пламени скудно отражались в маслянисто-черной воде. Из головы никак не выходили те списки, хотя друзья уже обсуждали, как быть с такими деньжищами, и вспоминали тех, кто их искал. Списки вызывали у Харлана смутную тревогу, причину которой он вряд ли сумел бы объяснить.

— Эти деньги могли бы тебе помочь, — заметил Пол. — Сам понимаешь, Анжелина болеет и предстоят большие расходы.

У жены Харлана появились первые симптомы болезни Паркинсона. Ее состояние усугублялось средней стадией болезни Альцгеймера, и Харлану становилось все труднее обеспечивать ей нормальный уход. Между тем и сам Пол вечно экономил, чтобы оплатить те или иные счета. Им обоим придется затянуть пояса, когда старость схватит за горло не только близких, но и их самих. Так кто же откажется от нежданного богатства, которое позволит легче справиться с любыми трудностями?

«Конечно, — подумал Харлан, — эти деньги могли бы мне помочь». Им обоим они пригодились бы. И все же имели ли друзья на них право?..

— Слушай, мы просто спасем их, — внезапно заявил Пол. — Если они пролежат здесь еще немного, то вовсе провалятся под землю вместе с самолетом, либо их отыщет кто-то еще менее достойный, чем мы.

Он пытался превратить все в шутку, но она не прокатила.

— Наше ли дело их спасать? — возразил Харлан. — Надо сообщить о находке в полицию.

— Вот еще! Если бы это были честные деньги, то честные люди уже давно сами заявили бы в полицию. Тогда бы всем стало известно о пропавшем самолете. Полицейские прочесали бы лес и нашли этот упавший самолет и тех, кто в нем выжил. А вместо этого к нам заявились прикинувшаяся журналисткой дамочка и свора подонков. Из них такие же охотники и птицеловы, как из меня — снежный человек.

Кожаная сумка лежала между ними. Пол не стал закрывать ее, вероятно, намеренно, чтобы Харлан видел денежное содержимое.

— А что, если узнают? — срывающимся голосом произнес Веттерс.

«Неужели именно так искушает нас дьявол? — мысленно спросил он себя. — Мало-помалу, тихими шажками завладевая твоей душой, пока ты сам не убедишь себя в том, что ложь оправданна, а правда обманчива, осознавая, что сам ты — не преступник и потому не можешь совершить преступление…»

— Давай воспользуемся ими только в случае крайней необходимости, — предложил Пол. — Мы слишком стары, чтобы покупать роскошные спортивные тачки и фирменные шмотки. С их помощью мы просто немного облегчим себе оставшиеся годы и жизнь нашим родным. И если будем осторожны, то никто ничего не узнает.

Харлан еще сомневался. Конечно, ему хотелось бы верить в правильность такого предложения, но в глубине души он не верил. И именно поэтому в итоге, хотя они забрали деньги, он предпочел оставить холщовый ранец с именными списками в самолете. Харлан чувствовал, что они имеют важное значение. Он надеялся, что если те искатели все-таки найдут самолет, то удовлетворятся этими бумагами, сочтя их своего рода компенсацией за кражу денег и признав заслуги того, кто оставил им нечто поистине важное. Возможно, обнаружив списки, они не станут заморачиваться поисками пропавших долларов.

Та ночь тянулась ужасно долго. Перестав спорить о деньгах, друзья перешли к судьбе пилота или пилотов. Куда они подевались? Если выжили после крушения, то почему, отправившись за помощью, не забрали с собой сумки с баксами и бумагами? Почему оставили их в самолете?

Пол еще раз вернулся в салон, обследовал одно из пассажирских сидений и обнаружил, что у него сломаны подлокотники. А еще Пол нашел под креслом пилота две пары раскрытых наручников. Он позвал Харлана и показал ему свою находку.

— Как думаешь, что тут произошло?

Веттерс опустился в кресло и, нагнувшись, поднял сломанные подлокотники. Потом обследовал наручники с ключами в замочках.

— По-моему, кто-то мог быть прикован наручниками к этому креслу, — сказал он.

— И освободился после крушения?

— Или до него. Может, он сам и спровоцировал крушение.

Когда охотники выбрались из самолета, в пруду отражалась лишь чернота леса. Лучи фонариков проглотила кромешная лесная тьма. Друзьям удалось заснуть, но сон был прерывистым и тревожным. В очередной раз вынырнув из дремотного состояния, Харлан увидел, что Пол, по-стариковски ссутулившись, стоит над тлеющими угольками костра с винтовкой в руке и напряженно вглядывается в окружающий мрак.

— Что там такое? — спросил Харлан.

— Мне показалось, я что-то слышал. Чей-то голос.

Веттерс прислушался. Тишина стояла мертвая, и все-таки он тоже взялся за винтовку.

— Я ничего не слышу.

— Да говорю же тебе, там кто-то есть.

И в тот же миг Харлан ощутил, что все волосы на теле встали дыбом. Он вскочил на ноги с проворством юноши, тоже почувствовав чье-то присутствие. Полу ничего не показалось: кто-то действительно следил за ними из-за деревьев. Он понял это с такой же ясностью, с какой знал, что его сердце еще колотится, а кровь струится по жилам.

— Господи Иисусе, — прошептал Харлан.

Его охватило осознание полнейшей уязвимости, и вместе с ним пришло черное отчаяние. Дыхание сперло. Харлан почувствовал жуткий голод неведомого соглядатая. Если там и затаилось животное, то такое, с каким он никогда не сталкивался.

— Ты видишь, кто там? — спросил Пол.

— Нет, не вижу, но чувствую, что там кто-то есть.

Так они и стояли, Харлан и Пол, два испуганных старика с винтовками, вглядываясь в скрытое мраком, неумолимое и незримое существо. Потом оба почувствовали его исчезновение, однако теперь уже друзья решили, что до рассвета будут по очереди нести дежурство. Первым выпало спать Полу, а Харлан остался нести вахту, но он даже не представлял, насколько устал. Глаза сами собой закрылись, плечи поникли. Перед внезапным пробуждением ему привиделся странный сон. В том кратком сне из леса выбежала девочка. Лицо ее виделось расплывчато. Она приблизилась к костру и сквозь дым и голубоватые язычки пламени настороженно разглядывала двух спящих стариков. Потом, осмелев, подошла к ним настолько, что коснулась рукой лица Веттерса. Он даже рассмотрел, что некоторые ногти у нее сломаны, а под остальные забилась грязь. Вдобавок от нее пахло какой-то гнилью.

После этого Харлан уже не спал. Он поднялся на ноги, надеясь прогнать сонное наваждение.

Сонное наваждение вместе с той девочкой.

Ведь после пробуждения гнилостный запашок никуда не пропал.

Сон обернулся реальностью.

Однако деньги они забрали. В конце концов друзья пришли к согласию в этом вопросе. Взяв те доллары, они постарались облегчить себе жизнь. Когда от рака начали сходить с ума клетки Пола, точно разум обманутого Отелло, превращаясь из белых в черные, Сколлей осторожно испробовал ряд лечений, традиционных и оригинальных. Он не терял надежды, даже когда в итоге сунул дуло дробовика себе в рот, потому что видел в этом не выражение крайнего отчаяния, а использование своей последней, лучшей и проверенной возможности.

И за женой Харлана Веттерса сначала хорошо ухаживали в ее родном доме, а когда Паркинсон, объединившись с Альцгеймером, достигли сокрушительных результатов, он был вынужден передать ее на попечение в городской дом престарелых. Из всех приютов, что Веттерс смог найти в окрестностях Фоллс-Энда, этот предоставлял лучшие услуги. Анжелину поселили в отдельной светлой комнате с видом на лес, ведь она любила природу не меньше мужа. Харлан ежедневно навещал ее, а летом порой сажал в кресло-каталку, и они вместе отправлялись в город полакомиться мороженым. Бывали дни, когда разум ее просветлялся. Она ненадолго узнавала супруга, брала его за руку, а он с трепетом чувствовал возвращение былой силы. Большую часть времени, правда, взгляд ее оставался отстраненным. Харлан не мог решить, что лучше: эта отстраненность или те моменты, когда взор ее вдруг становился осмысленным и она в очередной раз пугалась неведомого окружающего мира — города, мужа, даже самой себя.

Когда сестра Пола Сколлея обнаружила, что ее муж проиграл все их сбережения, Пол взял дело в свои руки и положил деньги на ее счет с твердым процентом, к которому имела доступ только сестра. Ее мужа между тем удалось склонить к лечению от столь пагубной страсти. Стимулом послужил разговор с Полом, убедительность слов которого выразительно подчеркивало заряженное ружье.

Живя в небольшом городке, друзья многое знали о чужих проблемах — потеря работы, пережитые травмы, подброшенный на попечение бабушек и дедушек ребенок, с содержанием которого мать не могла справиться, — и каким-нибудь вечером просто подкладывали на нужное крыльцо конверт, в результате чего небольшие затруднения горожан получали анонимную помощь. Таким способом они пытались успокоить совесть, хотя обоих продолжали преследовать странные сны. В тех видениях за ними по лесу гналось невидимое существо, загоняя в итоге к тому черному водоему, где что-то поднималось из глубины, вечно угрожая выбраться на поверхность, но так и не появляясь до самого момента пробуждения.

Редкий день в те годы проходил без того, чтобы Харлану и Полу удавалось отделаться от страха, что обнаружат самолет — и следы их присутствия на месте крушения. Они не знали даже, чего боятся больше: закона или тех, кто мог быть тайно заинтересован в том борте и его содержимом. Впрочем, страхи постепенно ослабли, и ночные кошмары стали менее частыми. Деньги неуклонно убывали, и когда от них остались жалкие крохи, Харлан и Пол уже начали верить, что, возможно, от их своеобразного преступления никто не пострадал.

И тут в Фоллс-Энде вдруг объявился тип с жабьей шеей.

Глава 06

В холодном январе две тысячи четвертого года человек, известный под именем Брайтуэлл — если, конечно, он действительно был человеком, — вновь появился в Фоллс-Энде.

Харлан Веттерс никогда не любил зимние месяцы. Зима не нравилась ему и в молодые годы, когда он еще обладал жизнестойкостью, крепкой мускулатурой и здоровыми костями, а сейчас, на склоне лет, когда ему изрядно не хватало этих трех качеств, старик с нарастающим страхом поджидал первого снегопада. Его жену забавляло, когда он принимался бранить иллюстрации в зимних каталогах, которые с августа забрасывали в их почтовый ящик, или глянцевые рекламные проспекты, которые, начиная с осени, пихали всем в «Мэн санди телеграм», — все они изображали счастливых, улыбающихся людей в теплой одежде, с лопатой для уборки снега в руках, как будто три или даже четыре суровых месяца представлялись им ну просто чертовски приятным времяпрепровождением, куда более веселым, чем забавы Диснейленда.

— Уверяю тебя, никто в нашем штате не стал бы позировать для таких фоток, — ворчал Веттерс. — Им следовало поместить на такую листовку утопающего по колено в снегу беднягу, который пытается столовой ложкой откопать свой пикап.

Анжелина, похлопывая мужа по плечу, обычно говорила:

— Ну, с такой рекламой им ведь не удалось бы продать слишком много свитеров.

Харлан ворчал что-то в ответ, и Анжелина, поцеловав мужа в макушку, оставляла его заниматься своими делами, зная, что позже обнаружит его в гараже, где он будет проверять исправность снегоочистителя для пикапа, а заодно запас заряда в батареях, работу фонарей и резервного генератора, а также убеждаться в отсутствии протечек в дровяном сарае. Причем все это он приводил в порядок еще до того, как с деревьев слетали первые листья.

В ближайшие недели Харлан составлял список необходимых на зиму закупок, как продуктов, так и оборудования, а потом рано поутру выезжал к солидным поставщикам в Бангор или, если хотел прокатиться, в Портленд и возвращался тем же вечером с рассказами о скверных лихачах, отвратительном двухдолларовом кофе с пончиками, которые не идут ни в какое сравнение с выпечкой Лори Боден в закусочной Фоллс-Энда, и ворчал о том, что ему непонятно, почему им так трудно научиться делать хорошие пончики. Жена помогала ему разложить покупки, среди которых непременно попадался изрядный запас смеси для горячего шоколада. Такое количество не выпил бы целый городок за самую длинную зиму, какую можно вообразить, но Харлан знал, насколько любит горячий шоколад Анжелина, и поэтому обеспечивал ее с лихвой.

А на дне коробки обычно обнаруживался маленький сюрприз, который он лично выбирал для нее в модном бутике, а не в обычном большом универмаге. И Анжелина знала, что именно из-за этого он и ездил в такую даль, — чтобы найти для нее нечто такое, чего не было в местных магазинах: шарфик, шляпку или изящное ювелирное украшение, спрятанное, к примеру, в коробке конфет или печенья. Частенько он привозил книги — какой-нибудь толстый, в жестком переплете роман, которого ей хватит на неделю, когда их завалит снегом. Тронутая такими подарками, миссис Веттерс веселилась, представляя, как муж входит в дорогой бутик женской одежды, щупает разные шелковые и шерстяные вещицы, расспрашивая продавщицу о качестве и цене, или просматривает полки в книжном магазине, сверяясь со своим блокнотом, открытом на страничке со списком книг, о которых она случайно упоминала раньше, или ищет прочитанный им самим роман, который мог ей тоже понравиться. Анжелина понимала, что на выбор подарков он тратит не меньше — а может, и больше — времени, чем на покупку всех прочих зимних запасов. Харлан сиял от удовольствия, видя, с какой радостью супруга рассматривает привезенные подарки.

Тут имелась одна тонкость. Ее подруги порой жаловались на отсутствие вкуса у своих мужей и их неспособность купить хоть что-то приличное на Рождество или к дню рождения, но Харлан всегда делал правильный выбор. Даже скромнейший из его презентов показывал, какое большое значение он придавал тому, чтобы ей угодить. За их долгую семейную жизнь Анжелина пришла к простому пониманию: муж много думал о ней, она всегда жила в его мыслях, и маленькие сувениры были всего лишь редким материальным воплощением ее глубокого и неизменного присутствия в его жизни.

Поэтому в день сезонной вылазки она, в свою очередь, готовила к возвращению Харлана вкусное жаркое и пекла пироги с персиками или яблоками, его любимые, не слишком сладкие, с хрустящей поджаристой корочкой. Они вместе ужинали, разговаривали, а позже занимались любовью, поскольку он относился к ней с тем же юношеским пылом.

Он по-прежнему обожал ее, даже когда она уже редко понимала, кто тот человек, что так ее любит.


В тот день дороги предательски обледенели, и Харлану пришлось тащиться в частную лечебницу на скорости, едва превышавшей скорость пешехода, причем пешехода преклонного возраста. Он испытал огромное облегчение при виде красно-кирпичного здания приюта, замаячившего наконец на фоне чистого голубого неба. На кустах и деревьях еще горели китайские фонарики, а слежавшийся снег покрывала сеть следов птиц и мелких млекопитающих. Со временем неотвратимость собственной смерти начала тяготить Харлана, и он вдруг обнаружил, что вождение машины дается ему уже не так легко. Ему не хотелось умереть раньше Анжелины. Разумеется, он не сомневался, что если такое случится, то их дочь позаботится о ней, поскольку Мариэль была доброй девочкой. Но Веттерс знал, что в редкие моменты прояснений его жена находит утешение в его повседневных визитах, и ему не хотелось усиливать ее смятение своим отсутствием. Он должен ездить осторожнее как ради нее, так и ради самого себя.

Стряхнув на крыльце снег с ботинок, Харлан вошел в приемную и поприветствовал Эвелин, хорошенькую темнокожую медсестру, которая дежурила в регистратуре с понедельника по четверг и каждую вторую субботу. Харлан на память знал расписание работы всех медсестер, и они, в свою очередь, могли сверять часы по времени его приезда или отъезда.

— Добрый день, мистер Веттерс. Как нынче идут ваши дела?

— По-прежнему сражаюсь за справедливое дело, мисс Эвелин, — как обычно, отвечал он. — Правда, сегодня на первом плане холод. Вы замерзли?

— Ужасно. Брр!

Харлан иногда задавался вопросом, не мерзнут ли темнокожие люди сильнее белокожих, но из вежливости никогда об этом не спрашивал. Он полагал, что это один из тех предметов, которым суждено остаться для него загадкой.

— Как моя старушка?

— Она провела тревожную ночь, мистер Веттерс, — сообщила Эвелин. — Клэнси посидел с ней немного и успокоил, но она плохо спала. Хотя когда я в последний раз к ней заходила, она дремала, значит, ей стало получше.

Клэнси работал только в ночные смены. Этот здоровяк неопределенной национальности обладал несоразмерно маленькой для своего тела головой и взирал на мир глубоко запавшими глазами. Впервые Харлан увидел Клэнси, когда тот в обычной одежде выходил из приюта, и старик в тот миг невольно испугался за свою жизнь. Клэнси выглядел как преступник, сбежавший из тюрьмы строгого режима, но, узнав его получше, Харлан обнаружил, что при грозной наружности у здоровяка добрейшая душа и безграничное терпение к престарелым подопечным, даже к тем, которые, подобно жене Харлана, часто пугались своих собственных супругов и детей. Близость Клэнси действовала как успокоительная таблетка, причем с минимальными негативными последствиями.

— Спасибо, что держите меня в курсе, — сказал Харлан. — Можно я пройду и посмотрю, как она там сейчас?

— Конечно, мистер Веттерс. Позже я принесу вам горячего чая с печеньем. Возможно, вам с женой захочется погреться и перекусить.

— Безусловно, мы были бы вам очень благодарны, — дрогнувшим голосом произнес Харлан.

От искреннего беспокойства этой молодой женщины у него защипало в горле, как обычно бывало, когда кто-то из персонала оказывал им подобные знаки внимания. Веттерс понимал, что оплачивает их услуги, но ценил то, что они не ограничивались служебными обязанностями. Он слышал, какие ужасные истории происходят порой даже в самых дорогих приютах, но никто здесь не дал ему ни малейшего повода для недовольства.

Старик быстро прошел по теплому коридору, стараясь не обращать внимания на боль в суставах и сырость в левом ботинке. Подметка слегка оторвалась. Раньше он этого не замечал. Хотя достаточно было бы пары стежков, чтобы пришить подошву. Веттерс жил экономно, главным образом по привычке, но также стремясь обеспечить оплату услуг в этом приюте, чтобы его жена смогла провести тут остаток своих дней. Он не истратил попусту ни цента из денег, взятых из таинственного самолета, хотя при мысли о них всегда противно сводило живот. Годы спустя он все еще ждал зловещей руки на своем плече, стука в дверь или голоса власти, облаченной в униформу, сообщавшего, что с ним хотят побеседовать об одном самолете…

В тот день он оказался единственным посетителем. По-видимому, состояние дорог удержало дома большинство людей, и сейчас Харлан видел, как одинокие пациенты дремали в креслах, смотрели телевизор или просто глазели в окна. Никто не вел даже тихих разговоров. Вокруг царила своего рода монастырская тишь. В одном крыле лечебницы, доступ в которое открывался с помощью набора определенных цифр на входной панели закрытой двери, жили наиболее беспокойные пациенты, склонные бродить по зданию в периоды замешательства или страха. Жена Веттерса находилась здесь уже пару лет, но по мере усиления болезни Паркинсона ее способность к блужданиям снизилась, и сейчас Анжелина не могла без посторонней помощи встать с кровати. Пожалуй, Харлан даже радовался тому, что она жила в открытых палатах: запертое крыло, при всех его удобствах, сильно смахивало на тюрьму.

Дверь в комнату его жены была незаперта. Прежде чем войти, Веттерс тихо постучал, несмотря на сообщение о том, что Анжелина спит. Сейчас, больше чем в прежние годы, он осознанно заботился о поддержании ее достоинства, ее права на уединение. Он понимал, какие душевные муки может вызвать внезапное вторжение в ее палату, особенно если она пребывает в том смутном состоянии, когда вовсе не узнавала его.

Войдя, Харлан увидел, что глаза жены закрыты и лицо обращено ко входу. Он с удивлением отметил, что в комнате слишком холодно. Здесь тщательно следили за обеспечением пациентам комфортной температуры — как зимой, так и летом. Большие окна держали закрытыми, и открывались они только специальными ключами, дабы помешать наиболее беспокойным пациентам высунуться наружу, повредив себе что-нибудь, или сбежать. Форточки иногда открывались для проветривания, но Харлан отметил, что сейчас они закрыты.

Он прошел в комнату, и дверь за ним с шумом захлопнулась. И только тогда Веттерс почувствовал чье-то постороннее присутствие. Он развернулся и увидел у стены вяло улыбающегося типа. Распухший багровый зоб на его горле походил на огромный, готовый прорваться кровяной пузырь.

— Присаживайтесь, мистер Веттерс, — сказал он. — Пора нам побеседовать.

Странно, но сейчас, когда худшее случилось, Харлан вдруг осознал, что не боится. Даже надеясь, что все как-то обойдется, в глубине души он знал: кто-то придет. Иногда в тех странных таинственных снах с преследованиями появлялся некий человек. Маячила его тучная фигура с ужасным выростом, искривившим раздутую шею. Такое обличье мог принять и искавший их мститель.

Однако Харлан не собирался ни в чем признаваться, пока его не припрут к стенке убедительными доказательствами. Он давно придумал, какую роль ему следует сыграть в таком случае: роль невинного простака. И долго репетировал ее. Сам толком не понимая почему, Харлан осознал, насколько важно, чтобы этот человек не обнаружил в мэнском лесу место аварии самолета, причем вовсе не из-за денег, которые забрали они с Полом. Те люди, которые искали самолет все эти годы — когда-то они с Полом пришли к пониманию их цели и лучше осознали возможные мотивы, уловив это из рассказов потрясенных проводников, — не имели никакого сходства меж собой: некоторые, как Дарина Флорес, были красивы, а другие, как этот толстяк, ужасно уродливы. Одни выглядели как бизнесмены или учителя, другие — как охотники и убийцы. Но все они имели нечто общее. Каждый из них, по мнению стариков, задумал нечто дьявольское. Если искатели хотели что-то забрать из того самолета (а Харлан постоянно вспоминал именные списки), то долг благонамеренных людей состоял в том, чтобы помешать их поискам. Так рассуждали Харлан и Пол, ища способ хоть как-то оправдать грех воровства.

Но они не были столь наивны, чтобы думать, будто кража сойдет им с рук, если они признаются в этом Дарине Флорес или ей подобным. А раскрытие правды о том, что им известно местонахождение самолета, наверняка лишит их покоя до конца дней. Даже признание самого факта существования рухнувшего самолета грозит им большой опасностью, поскольку оба читали те списки, и некоторые из имен еще всплывали в памяти Харлана. Он мог назвать их в случае необходимости. Не все, но многие. Достаточно, чтобы его пожелали убить.

Но этот тип приперся сюда, скорее всего, из-за денег. Его заинтересовали именно доллары. Вероятно, Харлан с Полом все-таки действовали не так осторожно, как планировали.

— Что вам нужно в палате моей жены? — спросил Веттерс. — Посторонним сюда входить не полагается. Только родственникам и друзьям.

Толстяк подошел к жене Харлана и погладил ее лицо и волосы. Пальцы скользнули к ее губам, и внезапно он нагло их раздвинул. Анжелина пробормотала что-то во сне и попыталась повернуть голову. Пара бледных пальцев влезла в ее рот, и Харлан увидел изогнутые сухожилия на руке мерзкого урода.

— Я велел вам сесть, мистер Веттерс. Если вы не хотите, чтобы я вырвал вашей жене язык.

Харлан опустился на стул.

— Кто вы такой? — спросил он.

— Меня зовут Брайтуэлл.

— Что вам от нас нужно?

— Полагаю, вы знаете.

— Ну и ну! Откуда мне знать? Я хочу, чтобы вы убрались отсюда, и тогда я постараюсь ответить на все ваши вопросы, но в итоге вы все равно убедитесь, что зря потратили время.

Брайтуэлл продолжал поглаживать волосы Анжелины, и на вылезшем из рукава пиджака запястье Харлан увидел татуировку в виде трезубца.

— Насколько я понимаю, ваша жена страдает от болезней Паркинсона и Альцгеймера?

— Верно.

— Должно быть, из-за этого у вас масса проблем. — В его голосе не прозвучало и намека на сочувствие.

— Скорее у нее, чем у меня.

— О, я ни за что не поверю, что вы говорите правду.

Брайтуэлл глянул на спящую женщину. Он вытащил пальцы из ее рта, обнюхал их, а потом облизал кончики своим необычным заостренным языком, напоминающим кусок сырой печенки. Другую руку толстяк положил на лоб Анжелины. Бормотание стало громче, как будто ее встревожило давление его руки. Но она не проснулась.

— Взгляните на нее: она едва осознает сама себя, и я подозреваю, что большую часть времени она не понимает также, кто вы такой. Той, кого вы любили, уже давно нет. Осталась лишь оболочка, бессмысленная обуза. Милосерднее для вас обоих было бы, если бы она… тихо скончалась.

— Ничего подобного, — возразил Харлан.

Брайтуэлл улыбнулся, и его жестокие темные глаза пристально взглянули на собеседника, казалось, проникая в сокровенные грешные мысли. И хотя губы толстяка даже не шевельнулись, в голове Харлана прозвучал шепот: «Лжец». Не в силах вынести взгляд собеседника, пристыженный Веттерс уставился в пол.

— Я мог бы вам помочь, — заявил Брайтуэлл. — Подушка на лицо, легкое давление на нос и рот. Никто ничего не узнает, а вы получите свободу.

— Прекратите говорить гадости, мистер. Не смейте больше об этом упоминать.

Брайтуэлл захихикал странным женским смехом, при этом изящно прикрыв рот свободной рукой.

— Я просто пошутил, мистер Веттерс. По правде говоря, кто-то мог бы и узнать, что она умерла при… гм… необычных обстоятельствах. Убивать-то легко, труднее остаться безнаказанным. Это справедливо для большинства преступлений, но особенно для убийства. А знаете почему?

Харлан сидел с опущенной головой, сосредоточенно разглядывая свои ботинки. Он боялся, что этот тип может опять заглянуть ему в глаза и увидеть потаенные мысли. Потом ему пришло в голову, что такую позу мог бы принять человек, в чем-то виновный, и он сам фактически признается в некоем преступлении, хотя пока никто ни в чем его не обвинял. Приведя эмоции в порядок, он заставил себя посмотреть на надоедливого урода.

— Нет, — ответил Харлан, — не знаю.

— Потому что убийство — это одно из немногих преступлений, которое редко совершается профессиональными преступниками, — пояснил Брайтуэлл. — Обычно убивают в приступе ярости или страсти, как правило, ничего не планируя. Случайные убийцы совершают ошибки, поскольку никогда не убивали прежде. У них нет никакого опыта. И поэтому их легко найти и легко покарать. Отсюда следует достойный усвоения урок: преступлениями любого рода лучше заниматься профессионалам.

Харлан ждал. Он старался дышать ровно. И с признательностью подумал о царящем в комнате холоде, благодаря которому испарина не выдала его волнения.

— На какие жертвы вы пошли ради нее, — продолжил Брайтуэлл, опять начиная поглаживать волосы Анжелины, — а себе даже не можете позволить новые ботинки.

— Мне нравятся те, что есть, — огрызнулся Харлан. — Отличные ботинки.

— Вы хотите, чтобы вас в них похоронили, мистер Веттерс? — спросил Брайтуэлл. — Неужели именно в этих ботинках вы будете лежать в гробу, когда вас придут оплакивать? Сомневаюсь. Полагаю, на такой случай в вашем шкафу уже заготовлена коробка с новой парой обуви. Вы по натуре предусмотрительны. Такого рода люди готовят все заранее, понемногу откладывая деньги и расписывая статьи расходов: на старость, на болезнь, на похороны.

Ладонь Брайтуэлла по-прежнему лежала на лбу Анжелины и, похоже, действовала благотворно. Спящая успокоилась, ее дыхание стало ровнее и глубже.

— А здесь мило, — заметил он. — Удобно. Чистенько. Держу пари, что и персонал добропорядочный. И платят им неплохо, верно?

— Думаю, неплохо.

— Никаких вороватых сиделок, крадущих из тумбочек мелочь или угощение, которое детишки приносят бабушке, — продолжал Брайтуэлл. — Никаких занудных психов, проскальзывающих по ночам в чужие палаты и трогающих пациентов, так или иначе побуждая их что-то вспомнить о старых добрых временах. Хотя трудно сказать наверняка! Мне не понравился вид того амбала Клэнси. Совсем не понравился. Есть в нем нечто порочное. Свой свояка видит издалека. В том, что касается отклонений, я всегда доверяю своей интуиции.

Харлан молчал. Он понял, что его дразнят. Лучше всего молчать, оставаясь равнодушным. Если он разозлится, то может выдать себя.

— Впрочем, невелика беда, верно? Ваша жена все одно ничего не вспомнит. Может, ей даже нравится… Опять же, вероятно, он не слишком злоупотребляет… И за недостаточностью улик оставим в покое старину Клэнси. Внешность, знаете ли, порой бывает чертовски обманчива.

Брайтуэлл усмехнулся и потрогал свой шейный вырост, пробежав пальцами по его морщинкам и трещинкам.

— Итак, возвращаясь к нашим делам, я, собственно, хотел сказать, что такой постоянный уход, должно быть, стоит немалых денег. А заработать такие деньги можно лишь упорным и долгим трудом. О-о-очень упорным трудом. Вы ведь уже на пенсии, мистер Веттерс?

— Да, на пенсии.

— Подозреваю, что вы откладывали понемногу на черный день. Как я и упомянул, вы предусмотрительны и бережливы.

— Верно, и не меняю своих привычек.

— А служили вы в здешнем лесничестве, не так ли?

Харлан счел бессмысленным спрашивать о том, откуда этот тип так много о нем узнал. Достаточно было того, что он уже здесь и, следовательно, навел кое-какие справки. Не стоило этому удивляться, и Харлан не удивился.

— Да, служил.

— Много ли платили лесникам?

— Более чем достаточно. В любом случае мне лично хватало.

— Я подробно изучил ваши счета, мистер Веттерс. Судя по всему, у вас там совсем не густо, прямо скажем.

— Мы никогда не доверяли банкам. Я держал все свои деньги дома.

— Все свои деньги? — Брайтуэлл вытаращил глаза в шутливом изумлении. — Ба, и сколько же вы накопили? Все — это может быть уж-а-асно много. Тысячи, даже десятки тысяч. Верно, мистер Веттерс? Десятки тысяч? Или же больше?

Харлан облизнул губы и сглотнул слюну, чтобы промочить горло. Ему не хотелось, чтобы срывающийся голос выдал его. Никакой слабости: он должен выглядеть совершенно невинным перед этим человеком.

— Нет, больше нам никогда не удавалось накопить. И на черный день нам удалось отложить, можно сказать, лишь продав дом моих родителей после кончины моей матушки.

Тень сомнения промелькнула на лице Брайтуэлла.

— Дом?

— Они жили в окрестностях Кале, — заявил Харлан. Он произнес название французского города нараспев, как обычно говорили в этом штате.[6] — Я был единственным ребенком, и дом перешел мне по наследству. К счастью — учитывая болезнь Анжелины.

— Поистине повезло.

Теперь Харлан смело встретил взгляд Брайтуэлла.

— Я с самого начала, даже не зная, чего ради вы сюда явились, предупредил вас, мистер, что вы все равно ничего у нас не найдете. И я был бы благодарен, если бы вы немедленно нас покинули. Мне надоело ваше навязчивое общество.

В этот момент Анжелина открыла глаза. Она взглянула на Брайтуэлла, и Харлан испугался, что она начнет кричать. Он молился, чтобы она не закричала, поскольку отлично знал, какой ужасной может быть реакция этого типа. Харлан не сомневался, что Брайтуэлл способен на убийство в случае необходимости. Он этого урода исходил запах смерти.

Но Анжелина не закричала: она заговорила, и от звука ее голоса на глаза Харлана навернулись слезы. Такого голоса он не слышал уже очень давно — мягкого, мелодичного, как в ее зрелые здоровые годы. И в то же время в нем проявился совсем другой, более низкий оттенок.

— Я знаю тебя, — заявила она, и Брайтуэлл удивленно уставился на миссис Веттерс. — Да, знаю, кто ты такой, — повторила она. — И я знаю твою потаенную лживую сущность. Хранитель душ, ловец заблудших, преследователь тайного ангела.

Теперь настал ее черед улыбаться, и улыбка эта показалась Харлану более жуткой, чем выражение лица Брайтуэлла. Глаза Анжелины сияли нездоровым блеском, и говорила она издевательским, почти триумфальным тоном.

— Ваши дни сочтены. Он идет за вами. Вы думали, что нашли его, но это он найдет вас. Убирайся отсюда. Прячься, пока не поздно. Забейся в нору, заройся в нее с головой, и возможно, он пройдет мимо. Возможно…

— Дрянь, — огрызнулся Брайтуэлл, но в его голосе не было уверенности. — Твой угасающий ум извергает пустые глупости.

— Старый мерзавец в темнице гниющей плоти, — продолжила Анжелина, словно не слышала его слов. — Жалкая бездушная тварь, крадущая ради развлечения чужие души. Спасайся, беги, хотя ничто тебе не поможет. Он найдет тебя. Найдет и уничтожит тебя, тебя и тебе подобных. Страшитесь его!

Дверь в палату открылась, и вошла медсестра Эвелин с чайным подносом, на котором стояли две чашки и тарелочка с печеньем. Она резко остановились при виде Брайтуэлла.

— Кто вы такой? — требовательно спросила она.

— Зовите охрану! — воскликнул Харлан, поднимаясь со стула. — Срочно!

Эвелин уронила поднос и выбежала. Через несколько секунд раздался звук тревожной сирены. Брайтуэлл повернулся к Харлану.

— Мы не закончили, — процедил он. — Я не верю тому, что ты сказал мне насчет денег. Я еще вернусь и, может быть, заберу то, что останется от твоей жены, унесу ее душу, когда покончу с тобой.

Он промчался мимо Харлана. Вслед ему покатился смех Анжелины, напоминавший перезвон колокольчиков. Здание мгновенно заперли на все замки, но нигде не смогли найти ни единого следа этого типа — впрочем, как и во всем остальном городе.

— Приезжала и полиция, — добавила Мариэль, — но мой отец заявил, что понятия не имеет, чего хотел тот человек. Сказал лишь, что просто вошел в комнату матери и увидел, что Брайтуэлл стоит, склонившись над ней. Полицейские попытались расспросить мою мать, но она уже замолчала и ни разу больше не заговорила. Вскоре после этого она умерла. Отец рассказал Полу о том, что произошло, и они стали ждать возвращения Брайтуэлла. Потом умер Пол, и отцу предстояло в одиночестве противостоять ему. Однако Брайтуэлл больше не появился.

— Почему вы решили рассказать об этом мне?

— Потому что после бегства того типа мать назвала отцу ваше имя. «В крайнем случае, — прошептала она, — сообщи детективу. Расскажи все Чарли Паркеру». И то же самое отец посоветовал мне, рассказав нам историю того самолета в лесу. Он хотел, чтобы вы узнал эту историю, мистер Паркер. Именно поэтому мы и пришли. И теперь вы знаете.

В баре играла музыка, слышались веселые людские голоса, все выпивали и закусывали, но мы не участвовали в их веселье. Мы отстранились от всех в нашем уголке, окутанные шелковистым покровом призраков покойных.

— Вы ведь знаете, кто был этот Брайтуэлл? — спросил Эрни. — Я сразу понял это по вашему лицу, когда вы услышали от нас его описание.

— Да, я встречался с ним.

— Он еще может вернуться, мистер Паркер? — спросила Мариэль.

— Нет, — ответил я.

— Похоже, вы чересчур уверены.

— Уверен, потому что сам убил его.

— Хорошо, — сказала Мариэль. — А как насчет той женщины? Вы знаете, что с ней стало?

— Понятия не имею, — признался я. — Авось кто-то позаботился и о ней тоже.

Глава 07

На юг, на юг; по автострадам разных штатов и по извилистым дорогам мимо столиц и городов, поселков и россыпей домишек, минуя реки и поля, к машине на уединенном темном дорожном участке, к женщине, выехавшей из дома, к женщине, которая — если бы она услышала рассказанную в тихом баре портового городка историю — вполне могла бы сказать: «Я знаю этих мерзавцев…»


Едва успев выехать из дома, Барбара Келли увидела тот красный внедорожник. Возле правого переднего колеса присела женщина, вероятно, лет на десять моложе самой Барбары, и с трудом орудовала гаечным ключом. Когда свет фар выхватил ее из темноты, она выглядела испуганной; может, и правда испугалась. Это был темный, довольно безлюдный участок дороги, им пользовались в основном местные жители домов тех узких улочек, что стекали к трассе Бегающих Оленей, словно ручьи. В такой вечер, когда небо затянули тучи, а из-за резкого ветра погода казалась холоднее, чем была на самом деле, машин на дороге оказалось гораздо меньше, чем обычно. В воскресные вечера обитатели этих краев и в лучшие времена склонялись к тихим домашним посиделкам, смиренно осознавая окончание выходных и неотвратимое приближение рабочей недели.

Местные улочки люди назвали, вдохновленные миром природы: Енотовая, улица Прыгающей Оленихи, переулок Бычьей Лягушки, — причем застройщики выбирали названия без всякой связи с обитателями окрестных лесов и полей. Барбаре никогда не приходилось встречать здесь олених, ни прыгающих, ни бегающих. Ничего она не слышала и о лягушках-быках и всего лишь раз в жизни видела енота — правда, сдохшего. Но, в сущности, это не имело особого значения. Она не обсуждала эту тему ни с соседями, ни с кем-либо еще. Жизнь приучила ее находить гармонию в необъяснимых явлениях. Благодаря такой привычке она легче справлялась и со своей работой.

Сейчас же перед ней стоял внедорожник со спущенным колесом, а рядом с ним мучилась молодая особа. Неподалеку топтался мальчик лет пяти-шести, в синих джинсах, черных ботинках и застегнутой до подбородка голубой ветровке.

Начался дождь. Первая капля громко щелкнула по ветровому стеклу, и уже через мгновение видимость ухудшилась до полной размытости, поскольку Келли еще не успела включить дворники. Она заметила, как съежился мальчик, спрятавшийся от ливня под деревом. Он натянул на голову капюшон ветровки, а женщина с неослабевающим упорством пыталась заменить колесо. Барбара восхитилась ее стойкостью, хотя видела, как неумело женщина орудует гаечным ключом. Сама Барбара справилась бы с такой проблемой гораздо лучше. Руки у нее, как говорится, росли из правильного места.

Она затормозила и тут же увидела, как домкрат выскользнул из-под машины и женщина отшатнулась назад от осевшего на спущенное колесо внедорожника. Чтобы не удариться головой об асфальт, она успела выставить назад руки и опереться на них. Барбаре показалось, что сквозь шум дождя и урчание мотора она услышала, как незнакомка выругалась. Мальчик бросился к ней. Его лицо искривилось, и Барбара догадалась, что он заплакал.

В обычных обстоятельствах Барбара спокойно продолжила бы путь. Она не имела склонности помогать ближним. Это было не в ее характере. Более того, в силу характера она склонялась к противоположным решениям. Ее жизнь до недавнего времени посвящалась постепенной гибели людей. Говоря юридическим языком, заключая контракты, Барбара мастерски пользовалась наличием написанных мелким шрифтом примечаний, которые обычно не замечались и позволяли кредиторам манипулировать должниками. С другой стороны, предполагалось, что реализуемые ею контракты доступны для изучения клиентов, хотя досконально их изучали лишь редкие умники. Кроме того, Барбара занималась особыми контрактами, которые предполагали словесное обсуждение, за исключением тех случаев, когда более выгодным считался иной подход. Иногда контракты затрагивали денежные или имущественные дела. В некоторые случаях в них участвовали заинтересованные лица. По большей части им обещали помощь и допускали, что поддержка может быть оказана в нужный момент. Каждый такой момент наносил ущерб душе человека, являясь очередным шагом на пути к вечным мукам.

Такая работа обогащала материально, но наносила большой моральный урон. Правда, иногда Келли увлекалась благотворительными акциями, как скромными, так и значительными, но исключительно под влиянием жалости. И сейчас, притормозив около женщины с ребенком, она ощутила жалость, смешанную с легким сексуальным возбуждением. Даже в измученном и промокшем состоянии молодая женщина выглядела красивой.

Всплеск неожиданного желания приятно поразил Барбару. Такого она не испытывала уже давно, с тех пор как обнаружила под мышкой странное затвердение. Оно даже не болело поначалу, и Барбара попросту не обратила внимания на пустяковую припухлость. По характеру Келли была не склонна к меланхолии. К тому времени, когда ей поставили диагноз «лимфома», оставшийся срок жизни уже исчислялся неделями, в лучшем случае месяцами. С осознанием диагноза пришел страх: страх боли, страх мучительного лечения, страх смерти.

И страх проклятия, поскольку никто лучше нее не понимал сущность заключаемых ею сделок. По ночам Барбара стала слышать тихие голоса. Они сеяли семена сомнения в ее душе. Они твердили о возможности искупления, даже для таких, как она. И вот жалость побудила ее притормозить около попавших в передрягу путников; но жаркая волна желания также поднялась из сокровенных глубин ее тела, и Барбара мысленно спорила с собой, пытаясь понять, что заставило ее остановиться — доброжелательность или корыстный интерес.

Келли опустила окно.

— Похоже, у вас проблемы? — спросила она.

Незнакомка уже поднялась на ноги. Из-за света фар и дождевой завесы она не смогла разглядеть, мужчина или женщина сидит за рулем подъехавшей машины, но сейчас явно испытала облегчение. Она шагнула вперед, струи дождя стекали по ее лицу. Тушь на ресницах размазалась. Одетая в темные платье и куртку, она выглядела как Мадонна после тягостных мучительных похорон — скорбящая, но ослепительно лучезарная в своей скорби. Мальчик стоял поодаль, дожидаясь, пока мама разберется в ситуации и пригласит его подойти. Нет, все не так просто: Барбара научилась отлично распознавать чужие реакции. Что-то в реакции мальчика выходило за рамки простого послушания или врожденной детской осторожности. Он подозрительно отнесся к самой Барбаре.

«Смышленый мальчонка, — подумала Келли. — Смышленый, чувствительный ребенок».

— Да вот сдулось проклятое колесо, — ответила женщина, — а домкрат оказался полным дерьмом. У вас, случайно, нет нормального домкрата?

— Нет, — солгала Барбара. — Тоже сломался пару месяцев назад, и я до сих пор не удосужилась починить его. Попадая в аварию, я предпочитаю дождаться помощи полицейского или просто звоню в автомастерскую.

— У меня нет телефона мастерской, и я не заметила тут поблизости никаких полицейских, как услужливых, так и равнодушных.

— Разве вы не слышали? Они растворяются в струях дождя.

Женщина вяло улыбнулась. Она уже промокла насквозь.

— И, вероятно, не они одни.

— Ну, по-моему, скоро вообще все попрячутся по домам, и вряд ли имеет смысл дожидаться в машине случайного спасителя, — заметила Барбара. — К тому же впереди поворот, где не раз бывали аварии. Люди мчатся сломя голову, особенно в плохую погоду. Если кто-то врежется в ваше авто, у вас появится гораздо больше проблем, чем спущенная шина.

Плечи незнакомки поникли.

— И что же, по-вашему, я могу сделать?

— Я живу здесь совсем неподалеку. Мой дом виден практически уже вон от той высокой сосны. Заедем ко мне, вы обсохнете, а когда кончится дождь, я позвоню моему соседу Рою. — Раз уж Келли соврала о своем сломанном домкрате, то едва ли сумеет помочь с заменой колеса. — Ему на роду написано вытаскивать красоток из беды. Он моментально заменит колесо. А вы с сыном сможете подождать, выпив горячего чая в уютной обстановке. Мальчик ведь ваш сын, верно?

Женщина ответила после странной паузы:

— О да, конечно. Это Уильям. Мы с его друзьями зовем его Билли.

«Интересная заминка», — подумала Барбара.

— Меня зовут Барбара, — сообщила она. — Барбара Келли.

— А меня — Каролина. Приятно познакомиться.

Женщины неловко — через открытое окно — обменялись рукопожатием. Каролина жестом подозвала мальчика:

— Иди сюда, Билли, поздоровайся с любезной дамой.

Мальчик неохотно — или так показалось Барбаре — приблизился к машине. Ребенок не отличался миловидностью. Барбаре он показался слишком бледным, возможно, даже больным. Если женщина действительно была его матерью, в чем уже возникли некоторые сомнения, то он мало походил на нее. Очевидно, в будущем этот мальчик станет весьма уродливым мужчиной, и что-то подсказывало Барбаре, что у него не так уж много друзей.

— Познакомься с Барбарой, — сказала ему Каролина. — Она хочет нам помочь.

Мальчик ничего не сказал. Он просто смотрел на Барбару темными глазами, напоминавшими изюмины в тестообразной массе пухлого лица.

— Ну, залезайте, — предложила она.

— Вы уверены, что мы не слишком затрудним вас?

— Ничуть не затрудните. Напротив, я стала бы переживать, если бы вы решили остаться здесь. Мне спокойнее осознавать, что вы будете в безопасности. Вам не нужно ничего взять из машины?

— Только сумочку, — откликнулась Каролина.

Она отошла, оставив Барбару с мальчиком вдвоем. В капюшоне и застегнутой на «молнию» ветровке он выглядел старше своих лет. Келли с тревогой подумала, что он напоминает какую-то живую куклу или странного карлика. Мальчик разглядывал ее злобным взглядом. Непоколебимая улыбка озаряла лицо Барбары. Дома у нее много всяких лекарств, и она легко усыпит ребенка.

И его мать тоже, если понадобится. Она уже предвкушала близость с Каролиной, и ее окатила теплая оживляющая волна вожделения.

С покаянием можно подождать.


По пути к дому Барбары женщины разговорились. Оказалось, что Каролина с Уильямом ехали в Род-Айленд навестить друзей в Провиденсе, но им помешала спущенная шина. Барбара попыталась выяснить, откуда они прибыли в такую глушь. Каролина пояснила, что просто сбилась с дороги, сделав где-то неверный поворот, и Барбара решила пока оставить эту тему.

— А вы бывали раньше в Провиденсе? — спросила Барбара.

— Да, пару раз в студенческие времена. Тогда я обожала романы Лавкрафта.[7]

— Неужели? А мне никогда не нравился Лавкрафт. На мой вкус он слишком истеричный и излишне напыщенный.

— Пожалуй, ваша критика отчасти справедлива, — согласилась Каролина. — Но, возможно, он избрал такой стиль, поскольку постиг истинную природу этой вселенной. Или думал, что постиг.

— Вы имеете в виду вечных зеленых демонов с мозгами, забитыми волшебной чепухой?

— Ха-ха! Не совсем, хотя кто знает… Нет, я имела в виду мрачность, равнодушие, отсутствие милосердия.

Слово «милосердие» полоснуло Барбару точно ножом. Она почти чувствовала, как зараженные лимфатические узлы откликнулись на этот словесный раздражитель мучительным контрапунктом к рожденной в ее лоне сладостной мелодии.

«Я становлюсь похожа на ходячую метафору», — подумала она.

— Веселенькая картина, — с усмешкой отозвалась Барбара, и женщина на соседнем сиденье рассмеялась.

— Для девушек это, возможно, казалось охлаждающим дождем.

Включив правый поворот, Барбара свернула на подъездную дорожку, ведущую к ее дому. Внутри горел свет, придавая дому теплый, гостеприимный вид.

— Вы ведь куда-то ехали, когда наткнулись на нас, — заметила Каролина. — Я даже не поинтересовалась. Надеюсь, мы не оторвали вас от важных дел.

«В церковь, — едва не вырвалось у Барбары. — Я ехала в церковь».

— Нет, — заверила она. — Ничего важного. Это может подождать.


Келли провела новых знакомых в гостиную. Принесла им полотенца, чтобы вытереться, и посоветовала сменить обувь. Гости последовали ее совету, хотя мальчик действовал с видимой неохотой. Он упорно не желал скидывать капюшон и расстегнуть «молнию» ветровки. В таком наряде он еще больше напоминал злобного гоблина. Барбара заметила, что у мальчика явный избыток веса. Быть может, из-за этого он и стеснялся. Снисходительно улыбнувшись ему, Каролина проследовала за хозяйкой в коридор, где повесила сохнуть свою куртку.

— Билли очень независимый ребенок, — пояснила она. — Порой я не могу понять, кто на самом деле распоряжается в нашем доме.

Барбара мельком глянула на безымянный палец гостьи. Та не носила обручального кольца. Каролина заметила ее взгляд и помахала левой рукой.

— По-прежнему свободна и одинока! — воскликнула она.

— А отец?

— Испарился, — бросила женщина. И хотя она произнесла это небрежно, резковатый тон явно показал, что дальнейшие вопросы на эту тему нежелательны. — А как вы? Замужем?

— Можно сказать, что мужа мне заменяет работа.

— Чем же вы занимаетесь?

— Консультирую. — Так Келли обычно отвечала на подобные вопросы.

— Звучит расплывчато.

— Даю рекомендации по контрактам и сделкам.

— Так вы юрист?

— Да, прошла юридическую подготовку.

— А я бросила учебу, — рассмеявшись, сообщила Каролина.

— К сожалению, — призналась Барбара, — работа у меня не особенно интересная.

— О, уверена, что вы лукавите. Вы производите впечатление очень яркой личности и вряд ли связались бы с тупой работой.

— Впечатление бывает обманчиво, — возразила Барбара.

— Какая скромность! Или, выйдя замуж за работу, вы изменяете ей с любовником?

Барбара мельком глянула на свое отражение в коридорном зеркале и отвернулась. Она не считала себя привлекательной. Прямые тусклые волосы, обычное простое лицо. Своих сексуальных партнеров Келли могла бы пересчитать по пальцам одной руки, да и той оказалось бы многовато.

— Нет, — сказала она. — Я вообще не склонна к подобным изменам.

Каролина насмешливо взглянула на нее:

— Вы предпочитаете женщин или мужчин?

Грубоватая прямота вопроса поразила Барбару.

— Почему вы спросили?

— Всего лишь смутное предчувствие. Без всяких задних мыслей.

Барбара помедлила пару секунд.

— Я предпочитаю женщин мужчинам, — призналась она. — На самом деле когда-то я встречалась с одним мужчиной. В молодости. Не впечатлило. Женщины обычно считали меня более привлекательной в сексуальном плане.

— Ну да, я тоже жила с женщинами. Мне предпочтительны мужчины, но в необузданной молодости я изрядно почудила. — Она подмигнула Барбаре.

«Господи Иисусе, — подумала Барбара. — Вот повезло-то. Она идеальна. Это звучит почти как…»

Подарок судьбы. Неожиданное, но такое уместное слово. Могли ли они догадаться о задуманном ею покаянии? Могли ли почувствовать те сомнения, что глодали ее? Не хотят ли они таким способом удержать ее рядом с собой, подкинув притаившемуся в паутине пауку подарочек в виде завернутой в шелка мухи? Идея не выходила за грань возможного. В конце концов, именно так они и действовали. Более того, так действовала она сама. Эти мысли встревожили Барбару. Ей захотелось ненадолго уединиться, чтобы обдумать ситуацию. Присутствие Каролины почему-то стало действовать подавляюще. Мальчик тоже оставался загадкой. Он проницательно следил за обеими женщинами немигающим взглядом глаз, темневших на унылом, бледном лице.

— Не хотите ли чем-нибудь согреться? — спросила Барбара. — Кофе или чай?

— Да, спасибо, чашечку кофе было бы чудесно.

— А чего хочется Уильяму, или Билли?

— О, не волнуйтесь, он обойдется. У него очень чувствительный желудок. В дороге он начал барахлить. Лучше ему пока ничего не давать.

Барбара прошла на кухню. До нее доносились тихие голоса новых знакомых, но через минуту-другую Каролина последовала за хозяйкой. Прислонившись к столу, она наблюдала, как Барбара, налив воды, включила кофеварку и из нее потекла тоненькая струйка. Присутствие гостьи начало раздражать Барбару. Возможно, она совершила ошибку, пригласив их, но с другой стороны, если этих двоих послали за ней, то почему они не приехали прямо в ее дом?

Если только Каролина не ехала именно сюда, когда спустилось колесо.

— У вас симпатичный дом, — заметила гостья.

— Благодарю вас. — Барбара осознала, что ее голос прозвучал резко. — То есть очень мило, что вы это отметили. Я сама выбирала дизайн.

— У вас превосходный вкус. Кстати, мои недавние слова вызваны сочувствием. Вы помните, я говорила о вашей сексуальности. Просто мне хотелось прояснить ситуацию, прежде чем мы продолжим общение.

— А мы будем продолжать? — спросила Барбара.

— Вам бы этого хотелось?

Барбара взглянула на кухонное окно. Следы дождя на стекле, словно помехи, искажающие телевизионный экран, настолько затемняли картинку, что хозяйка не могла уследить за тем, что происходит за спиной. Отчетливо была видна лишь женщина по имени Каролина, лицо которой отражалось в стекле, точно ущербная луна.

«Я правильно ее поняла, — подумала Барбара. — Я чувствую, что права».

Малейшие остатки желания или вожделения бесследно исчезли. Барбара осознала, что во всем виновата болезнь. Она ослабела больше, чем казалось. Прежде она с легкостью распознала бы такую ловушку, поскольку сама не раз расставляла их другим. Они следили за ней, ждали именно ее. Они узнали. Все узнали.

— Как вас зовут? — устало спросила Барбара.

— Я уже говорила вам: меня зовут Каролина.

— Нет, — возразила Барбара, — скажите ваше настоящее имя.

Отражение женского лица в окне исказилось, словно образ, выданный испорченным передатчиком. На несколько мгновений оно будто исчезло, оставив вместо себя пустую черноту.

— У меня много имен, — наконец произнесла гостья, и из мрака вновь выплыли освещенные изнутри очертания женского лица, хотя оно заметно изменилось. Несмотря на залитое дождем стекло, Барбара четко уловила перемену. Женщина стала еще прекраснее, однако внушала еще больший ужас.

— Но все-таки какое из них реальное? Какое точнее отражает вашу сущность?

— Дарина, — откликнулась женщина. — Можете называть меня Дариной.

Барбара вздрогнула. Ее ноги стали ватными, и она поспешно уперлась руками в кухонную раковину. Ей вдруг захотелось сполоснуть лицо холодной водой. На худой конец это поможет скрыть слезы, если она заплачет.

— Я слышала о вас, — тихо произнесла она. — Вас посылают за изменниками. Вы являетесь призрачной тенью в углу, кровью на стекле.

К отражению женщины в окне присоединилось другое, помельче. В кухню зашел ребенок.

— Зачем вы здесь? — спросила Барбара. — Вас послали в качестве искушения? Или возмездия?

— Ни то, ни другое.

— Тогда зачем?

— Вас уже соблазнили, и мы боимся, что вы уступили соблазну.

— Соблазнили? Чем же?

— Обещанием спасения души.

— Не понимаю, о чем вы… Кто этот мальчик? Он действительно ваш сын?

В тех историях, что Барбара слышала об этой женщине, не упоминалось о ребенке. Иногда, когда этого требовали обстоятельства, она брала помощников, но из своего проклятого рода. Много лет тому назад Барбара столкнулась с одним из них, жирным бесом в человеческом обличье с уродливо раздутой шеей, внешним проявлением духовной скверны. Его вид и исходящее от него зловоние впервые позволили ей понять истинную природу тех, кому она служила, и цену, которую ей в итоге придется заплатить.

Возможно, как раз в тот момент в ней проросли семена сомнения, а лимфома подкинула столь важный стимул, необходимый для начала противодействия, напомнив о грядущих более тяжких муках.

Но тот человек умер — по крайней мере так говорили те люди, которые, подобно Барбаре, шептались за спинами боссов, но никогда не заходили так далеко, как она, и никогда не собирались их предавать.

— Да, я родила его, — сказала Дарина, приближаясь к Барбаре сзади. — Но мой сын — нечто большее, чем обычный ребенок.

Она положила руку на плечо хозяйки дома, вынуждая развернуться и взглянуть ей в лицо. Глаза Дарины с одинаково темными радужкой и зрачком чернели двумя солнечными затмениями на фоне древней первородной белизны. Мальчик стоял рядом и взирал на Барбару немигающим взглядом. Ей вдруг привиделось в нем нечто знакомое. Затем рука гостьи переместилась с ее плеча к подмышке, слегка задев левую грудь. Женские пальцы нащупали распухшие лимфатические узлы, и Барбара почувствовала принизывающий тело холод.

— Неужели вы думали, что сможете скрыть это от нас? — спросила она.

— Я скрывала это от всех. Какая вам разница? — дерзко ответила Барбара и на мгновение поразилась собственной браваде.

Даже Дарина, похоже, удивилась, а мальчик сердито нахмурился. Пальцы гостьи сдавили плоть Барбары, и ее пронзила такая острая боль, какой она еще в жизни не испытывала. Словно этой женщине удалось сдавить одновременно все пораженные раком клетки и каждая из них выпустила свою острую иглу. Ноги Барбары подкосились, и она упала на пол, а женщина и мальчик стояли над ней. Слезы брызнули из глаз жертвы. Вспыхнувшая во всем теле острая боль постепенно сменилась ужасным приглушенным жаром.

— Разница в том, что мы другие, — сказала Дарина. — Мы могли помочь вам.

— Как? Как вы могли мне помочь? Я умираю. Неужели вам под силу излечить рак? — Она рассмеялась. — Вероятно, вы сможете оценить такого рода шутку: способность предотвратить боль и несчастье отбирается у тех, кто в ней нуждается.

— Излечить не смогли бы, — согласилась Дарина. — Но мы могли бы избавить вас от боли. Допустим, вы бы просто уснули, а когда проснулись бы, вся ваша боль могла бы исчезнуть. И вас ждал бы новый мир в качестве вознаграждения за то, что вы сделали для нас.

В черноте ее глаз Барбара увидела языки пламени, на нее дохнуло гарью женского дыхания и запахом горящей плоти. Ложь, все ложь: все вознаграждения раздают в этой жизни, а не в следующей, и они покупаются дорогой ценой. Ценой утраты душевного спокойствия. Ценой безграничного чувства вины. Ценой предательства незнакомых и знакомых, любимых и детей. Барбара понимала: в конечном итоге она искала тех, кого можно обмануть, склоняя к соглашениям, которые люди скрепляли своими именами, подписывались в отказе от будущего как в земном мире, так и в потустороннем.

— Но вместо этого, — продолжила Дарина, — вы начали сомневаться. Вы испугались и принялись искать выход. Я вас понимаю. Не могу потворствовать вам, но понять могу. Вы испытали страх и страдание, и вы искали средства для их облегчения. Но исповедь? Раскаяние? Предательское откровение? — Она обхватила ладонями лицо Барбары, пальцы вонзились той в подбородок. — И все ради чего? Ради обещания спасения? Поймите… Дайте-ка я открою вам тайну. Выслушайте правду. Спасения не существует. Нет никакого Бога. Бог есть обман. Бог есть имя, даваемое фальшивой надежде. Сущность, породившая бытие мира, давно исчезла. Во всей вселенной остались только мы.

— Нет, — возразила Барбара, — я вам не верю.

В ящике прикроватной тумбочки лежал пистолет, но у нее никогда не возникало причин его использовать. Келли попыталась прикинуть, как ей лучше добраться до оружия, но осознала, что вряд ли сумеет обмануть эту женщину. Что бы с ней ни собирались сделать, они сделают это здесь, в кухне. Взгляд Барбары метнулся в поисках потенциального оружия: ножи на магнитном держателе, кастрюли, висевшие на красивых крючках над столешницей…

За ее спиной кипел кофе. Плитка кофеварки начала перегреваться неделю назад. Барбара как раз собиралась отладить или заменить ее, когда та начала барахлить, да руки не дошли. Вместо этого она просто стала пить растворимый кофе, опасаясь, что стеклянный кофейник может треснуть, если она забудет вовремя выключить кофеварку.

— Мы являемся единственной надеждой на бессмертие, — заявила Дарина. — Смотрите внимательно, я вам докажу.

Но Барбаре совершенно не хотелось ни на что смотреть. Ключи от машины лежали на столике в коридоре. Если ей удастся добраться до авто, она найдет путь к спасению. Келли уже обратилась к тем, кто, возможно, поможет ей. Они могут спрятать ее, дать ей защиту. Возможно, они даже предоставят ей место для отдыха, кровать, чтобы умереть с миром, когда болезнь скажет свое последнее слово.

Святое убежище — вот верное слово. Ей нужно добраться до святой обители.

Когда Барбара встала, Дарина почувствовала угрозу, хотя не смогла определить ее источник. Она просто поняла, что загнанная в угол жертва готова к борьбе. Гостья быстро двинулась к ней, но намеченная жертва оказалась проворнее.

Барбара схватила кофейник и выплеснула его содержимое в лицо женщины.

Глава 08

От столика Фульчи донесся нестройный хор, исполнявший песенку «С днем рождения». Я подошел, чтобы присоединиться к поздравлению, и мы допели все вместе, встав вокруг блюда с горой кексов, утыканной горящими свечками. Братья Фульчи с гордостью улыбались матери, а миссис Фульчи лучилась любовью ко всему миру. Даже Дэйв Эванс проблеял пару слов, одновременно молясь, чтобы в тесто именинного угощения не попало ни крошки миндаля. Но вот потушили свечи, всем раздали десерт, и миссис Фульчи не умерла. Джеки Гарнер уже собирался уходить, захватив с собой пару кексов — для подружки и для матери. Я сделал мысленную заметку не забыть при первом удобном случае спросить его о здоровье матери и направился в наш закуток, где Мариэль Веттерс и Эрни Сколлей вели приглушенный разговор. Казалось, Мариэль пыталась убедить Эрни, что они верно поступили, поделившись со мной тайной, а Эрни неохотно соглашался.

— В общем, такова наша история, — заключила Мариэль Веттерс. — Что вы о ней думаете?

— Пока думаю, не пора ли нам заказать что-нибудь покрепче кофе? — произнес я. — Поскольку мне этого явно не хватает.

Эрни Сколлей согласился на глоток виски, а Мариэль одобрила бокал «Каберне Совиньон». Я заказал его же, хотя вино едва пригубил. Мне просто хотелось чем-то занять руки. К тому же мне не нравилось, что Эрни, как и в начале нашей встречи, еще держится очень напряженно. Пусть он не бог весть какой любитель выпивки, как сам признался, но сейчас, после рассказанной ими истории, явно чувствовал, что заслужил стаканчик за все свои усилия. И с первым же глотком его напряжение начало убывать.

Он откинулся к стене и отключился от разговора. Его размышления, вероятно, были о том, как он стоял возле закрытого гроба Пола.

— Каких действий вы хотите от меня? — поинтересовался я.

— Не знаю, — призналась Мариэль. — Мы осознали, что должны рассказать вам о случившемся: ведь мои родители оба упомянули о вас перед уходом.

— Почему ваш отец не пришел ко мне сам, как советовала ему жена? — спросил я.

— По его словам, он не думал, что от этого будет какая-то польза, и Пол Сколлей тоже его отговаривал. Они оба боялись из-за денег. Боялись, что если обратятся к вам, то вы сдадите их полиции. Но вам надлежало узнать об их деле. Отец дождался того момента, когда закон уже ничего не сможет ему сделать, и только тогда сообщил мне о вас. А самой мне хотелось узнать, что вы нам посоветуете. Мы боялись, что тот тип, Брайтуэлл, может вернуться, но если вы сказали правду, то у него нет шансов.

Моя рука невольно сжала бокал вина. Мариэль ошибалась. Меня предостерегали от убийства Брайтуэлла: его надо было взять живым, потому что существовали те, кто полагал, что в момент смерти оживлявшая его сущность, темный дух, поддерживавший жизнь в разлагающемся теле, мог отлететь и вселиться в другое существо. Умер только владелец тела: зараза осталась. Честно говоря, я считаю, что во всем мире недостаточно виски и вина, чтобы Эрни Сколлей и Мариэль Веттерс смогли с радостью воспринять мое сообщение. В любом случае, может, это все-таки неправда. В конце концов, просто глупо верить в подобную чертовщину…

— Нет, ни одного шанса, — уверенно произнес я.

Ну разве что половинка шанса. Возможно.

— А как вы вообще с ним столкнулись? — спросила Мариэль.

— Это было в ходе расследования одного дела несколько лет назад. Он показался мне… — Я помедлил, подыскивая наиболее точное слово, но, так и найдя его, сказал: — Необычным.

— Мой отец служил в Корее. Он думал, что сильнее, чем орды китайцев, несущихся с холма, его уже ничто не напугает. Но Брайтуэлл напугал.

— Да, такую роль он исполнял мастерски. Он внушал ужас. Терзал. Убивал.

— Тогда мир наш ничего не потерял.

— Уж точно не потерял ничего хорошего.

— А как он умер?

— Это не имеет значения. Вам достаточно знать, что он мертв.

Эрни Сколлей вернулся к нам, выплыв из своих мысленных блужданий. Его вдруг заинтересовал кончик собственного галстука, и он принялся теребить его между пальцами, словно пытаясь стереть какое-то пятнышко. Наконец сказал:

— А что будет, если полиция обнаружит то, что сделали Харлан и Пол?

Ага. Так вот что по-прежнему тревожило его.

— Мистер Сколлей, неужели вы еще переживаете из-за тех пачек долларов?

— Это важный вопрос, по крайней мере для такого человека, как я. Мне сроду не приходилось владеть такой уймой денег, и уж конечно у меня их нет и сейчас. И я опасаюсь, не могут ли заставить нас их выплачивать?

— Не исключено. Но послушайте, давайте говорить начистоту. Кражу совершили где-то в лесной глуши. Кто-то взял не свои деньги, но вы-то понятия не имели о происхождении тех средств, пока Харлан Веттерс не признался на смертном одре, верно? А ваш брат, мистер Сколлей, вообще не говорил вам о них, так ведь?

— Так, — подтвердил он, и я ему поверил. — Мой брат, правда, при случае не брезговал браконьерством, и я знал, что время от времени он провозит контрабандное спиртное и табачок. Я привык к тому, что у него в карманах то густо, то пусто, но предпочитал не спрашивать об источниках доходов.

Мариэль с удивлением смотрела на Сколлея:

— Пол занимался контрабандой?

Эрни нервно поерзал на стуле.

— Я не говорил, что он был профессиональным преступником или что-то вроде того, но порой его привлекали незаконные делишки.

На редкость удачное выражение. Эрни Сколлей начинал мне все больше нравиться.

— И мой отец знал о таких делишках Пола? — спросила Мариэль.

— Наверное. Он многое замечал.

— А сам он?..

— О, нет-нет. Только не Харлан. — Эрни перехватил мой взгляд и озорно ухмыльнулся, сразу вдруг скинув пару десятков лет. — Во всяком случае, насколько мне известно.

— У нас получился вечер откровений, — заметил я. — Что касается денег, то любое преступное деяние теряет силу, когда возможные виновные в нем лица покидают наш мир. Гражданский иск, скажем так, — это уже другое дело. Если бы вы захотели пойти в полицию и сообщить им все, что узнали, и кто-то впоследствии смог бы предъявить права на владение теми деньгами, то, возможно, могла бы быть предпринята попытка добиться возмещения из имущества покойных. Впрочем, я могу посоветоваться с юристом по этому поводу. Пока я лишь допускаю разные ситуации.

— А если мы будем хранить молчание? — спросила Мариэль.

— Тогда тот самолет останется в безвестности, пока кто-то еще не обнаружит его, при условии, что такое вообще случится. Кому о нем известно? Только вам двоим?

— Нет, — призналась Мариэль, покачав головой. — Мой брат тоже слышал историю отца. Ему известно разве что немного меньше, чем мне.

«Немного меньше» — интересное словосочетание.

— Что значит «меньше»?

— С Грейди у нас всегда хлопот хватало, — продолжила женщина. — У него проблемы с выпивкой и наркотиками. Но смерть отца ужасно потрясла его. Они вечно ссорились, и даже когда отец умирал, не преминули поцапаться. По-моему, Грейди злился на отца, а потом чувство вины за эти ссоры подействовало на него как холодный душ. Он вдруг понял, что ему трудно даже находиться с ним в одной комнате. Эту историю отец поведал нам с перерывами за два дня. Иногда он засыпал или становился рассеянным. Мог впасть в беспокойство или отчаяние, и нам приходилось успокаивать его, уговаривать отдохнуть, однако позже он упорно возвращался к рассказу. А Грейди не всегда торчал дома. Он гулял со старыми приятелями, оживляя воспоминания юности. Он не считал тех парней ровней себе, но порой с удовольствием развлекался в их компании. В результате его не оказалось дома, когда наш отец испустил последний вздох. Одному из друзей папы пришлось вытаскивать Грейди из бара, пока тело не остыло.

— А как по-вашему, он сможет держать язык за зубами?

Плечи Мариэль поникли.

— Я не могла даже сказать, явится ли он трезвым на похороны.

— А вы можете прояснить ему возможные последствия глупой откровенности? Кстати, ваш отец много отписал вам в завещании?

— Да почти ничего: дом, немного денег в банке. Большая часть его сбережений, — она помедлила на последнем слове, смиренно улыбнулась и продолжила, — ушла на уход за матерью.

— Кто получит дом?

— Все разделено поровну между нами. Несмотря на дурные пристрастия Грейди, отцу не хотелось обделять никого из детей. Я пытаюсь получить ссуду в банке, чтобы выкупить у брата половину дома. Он не хочет больше жить в этом округе и наверняка не останется в Фоллс-Энде. Там для него недостаточно баров, а его бывшие дружки в основном завели семьи, обросли заботами или укатили в Техас. Привлекательная новизна очередного приезда в Фоллс-Энд закончилась для него одновременно с кончиной отца.

— Может, вы хотите, чтобы я поговорил с вашим братом?

— Нет. Я понимаю, что вы можете быть вполне убедительны, но лучше мне самой побеседовать с ним. У нас с Грейди хорошие отношения. Его недовольство распространялось только на отца.

— Ладно, тогда обязательно убедите его в том, что если он проговорится, то поставит под удар ваш дом и в таком случае, может, вообще никто ничего не получит. А как у вас, мистер Сколлей? Завещал вам что-нибудь брат после смерти?

— Да, свой пикап, хотя и за него он еще до конца не расплатился. Жилье он всегда только снимал. Денежки у моего братца утекали сквозь пальцы, точно песок. Надо радоваться уже тому, что он умудрился сохранить достаточно лесных средств, чтобы облегчить себе схватку с болезнью, но к моменту смерти почти все его запасы исчерпались. Я догадывался, что так и будет. А те доллары, что они нашли в лесу, похоже, были какими-то грязными, и я рад, что теперь могу не беспокоиться из-за них. И вот еще что. Мне вовсе не хочется, чтобы кто-то узнал про тот самолет в лесу. В идеале лучше бы вы вообще забыли все, что мы вам рассказали.

Быть может, раз уж это дело так их тревожит, подобное решение действительно было лучшим. Мариэль поинтересовалась, сколько они должны мне за потраченное на них время, а я ответил, что всего лишь посидел в баре за кофе и винцом, слушая их историю. Едва ли стоит оценивать это время в денежном эквиваленте. Эрни Сколлей явно испытал облегчение. Вероятно, он не верил, что кто-то из горожан способен сделать что-то бесплатно. Он спросил Мариэль, не пора ли им уходить, и она сказала, что догонит его через несколько минут, он как раз успеет завести свой пикап. Сколлей помедлил, не торопясь покинуть нас, словно боялся новых откровений после его ухода.

— Ступайте, Эрни, — сказала Мариэль. — Мне нужно всего пару минут, чтобы поговорить с мистером Паркером об одном личном деле. Я не собираюсь говорить ничего лишнего.

Он кивнул, пожал мне руку и вышел из бара на вечернюю улицу.

— Что за личное дело? — спросил я.

— Достаточно личное. Насчет этого Брайтуэлла. Кто он такой на самом деле? Без всякой успокаивающей ерунды по поводу необычности и так далее. Я хочу знать правду.

— Можно сказать, что он принадлежал к некоей секте. Ее члены называли себя Поборниками. И знаком его принадлежности служил тот трезубец на запястье.

— Принадлежности к чему?

— К сообществу ему подобных.

— И во что же они верили?

— Верили в существование падших ангелов. Некоторые из них даже верили в то, что сами имели ангельское происхождение. Это нередкое заблуждение, хотя они рассуждали на эту тему на самом изысканном уровне.

— Неужели Брайтуэлл считал себя падшим ангелом?

— Увы.

Она обдумала сказанное.

— А что имела в виду моя мать, говоря о каком-то «тайном ангеле»?

Имелось два возможных объяснения. Первое восходило к легенде о великом изгнании восставших ангелов и их падении с небес на землю. Такой ангел мог раскаяться, и, хотя он верил, что нет никакой надежды на прощение за его проступок, продолжал расплачиваться за грех, сбежав от разгневанных отчаявшихся собратьев, навеки затерявшись в толпе беспорядочно расселившегося человечества.

Однако я поделился с Мариэль вторым объяснением:

— Брайтуэлл считал себя слугой демонов-близнецов, двух половинок единого существа. Их противники давно обнаружили одного из них и спрятали, запечатав в серебро, чтобы предотвратить его блуждания, но Брайтуэлл и второй ангельский близнец продолжали его искать. И всеми силами они упорно стремились найти и освободить его.

— Господи… И они нашли что искали?

— Да, Брайтуэлл думал, что нашел в итоге, но, достигнув цели этих поисков, умер.

— И та женщина, Дарина Флорес, исповедовала такую же веру?

— Если, как нам рассказали, она общалась с Брайтуэллом, когда он приехал в Фоллс-Энд, то это вполне вероятно.

— Но у нее не было знаковой татуировки, я спрашивала отца.

— Она могла быть в скрытом месте. Хотя до нынешнего вечера мне не приходилось слышать о Дарине Флорес.

Откинувшись на спинку стула, Мариэль пристально взглянула на меня:

— Почему Брайтуэлл так интересовался тем самолетом?

— Вы хотите, чтобы я это выяснил?

Она подумала над моим вопросом и облегченно вздохнула:

— Пожалуй, нет. Полагаю, вы правы, и Эрни тоже. Нам следует просто успокоиться и оставить этот самолет там, где он есть.

— Предугадывая ваш вопрос, могу сказать, что Брайтуэлла интересовали не деньги, вернее, они не были самоцелью. Если он и стремился найти тот самолет, то по какой-то иной причине. И если ваш отец правильно догадался насчет того пассажира в самолете, прикованного к креслу, то, возможно, именно этот пленник был объектом интереса Брайтуэлла; либо он, либо те бумаги, что видел ваш отец. То есть имели значение списки имен. Они могли быть своего рода официальным документом. Поэтому деньги являлись лишь средством достижения более важной цели Брайтуэлла. Он столкнулся с вашим отцом в доме престарелых, где лежала ваша мать, потому что Брайтуэл и, вероятно, та красотка Флорес заинтересовались необычно большими расходами. А к ним относилась оплата услуг по уходу за вашей матерью.

— Неужели вы думаете, что Брайтуэлл поверил лжи моего отца об источнике доходов?

— Даже если не поверил, у него не было возможности продолжать поиски. Он умер в том же году, вскоре после того, как заявился к вашему отцу.

И вновь Мариэль одарила меня подозрительным взглядом. Ей не откажешь в проницательности. Эрни Сколлея главным образом волнуют полиция и то обстоятельство, что кто-то может прийти к нему и потребовать деньги, которых у него не было, но тревога Мариэль Веттерс имела более серьезные причины.

— Вы назвали их Поборниками, то есть их много. И раз та женщина действовала не одна, то это подразумевает, что таких, как Брайтуэлл, может быть еще немало.

— Нет, — возразил я, — подобных ему никто не видел. Вы даже не представляете, насколько он был отвратительным. Что до Поборников — по-видимому, они выдохлись. Хотя эта красотка Флорес, возможно, отличается от остальных. И именно поэтому лучше вам с мистером Сколлеем хранить молчание. Если она еще ведет поиски, то лучше не привлекать ее внимание.

С парковки донеслись гудки. Эрни Сколлей занервничал.

— Вас призывают в дорогу, — заметил я.

— Эрни узнал про самолет раньше меня, — сказала Мариэль. — Брат рассказал ему эту историю перед самоубийством, но лишь когда я пришла к нему с окончанием, он осознал необходимость обратиться за советом. Теперь он успокоится. Он добрый старик, но не дурак. Я тоже обработаю братца. Его можно назвать идиотом, но при всем идиотизме он вполне осознает свои достоинства и недостатки. К тому же не захочет подвергать риску шальные деньги.

— И сами вы также не собираетесь больше откровенничать.

— Нет, — подтвердила она. — Так что дело только за вами.

— Я не обязан соблюдать конфиденциальность дела клиента, поскольку, строго говоря, вы даже и не клиенты. Но мне известно, каковы эти люди. И я не собираюсь подвергать риску ни мистера Сколлея, ни вашу семью.

Женщина понимающе кивнула как тому, что я сказал, так и подтексту, и встала.

— Один последний вопрос, мистер Паркер, — сказала она. — Вы верите в падших ангелов?

Мне не хотелось ей лгать.

— Да, кажется, уверовал.

Мариэль достала из сумочки листок бумаги. Он выглядел потрепанным, и его явно складывали и раскладывали множество раз. Она положила его возле моей правой руки.

— Что это? — поинтересовался я.

— Отец оставил ранец в самолете, но забрал из него один из списков имен. Сам не знал, почему… Мне кажется, счел это своего рода дополнительной гарантией безопасности. Если бы что-то случилось с ним или с Полом, то это могло бы обеспечить улику для нахождения виновных.

Расставшись со списком, Мариель положила руку мне на плечо.

— Только не упоминайте, пожалуйста, наши имена, — попросила она и удалилась.


На кухне своего дома в Коннектикуте Барбара Келли продолжала бороться за оставшуюся ей недолгую жизнь.

От боли выплеснувшегося в лицо кипящего кофе Дарина Флорес на мгновение онемела. А потом закричала, вскинув руки, словно хотела просто стереть обжигающую жидкость с лица. Оно уже начало отчаянно гореть, крик сменился диким визгом; Дарина отшатнулась к кухонному столу и, споткнувшись, повалилась на пол. В немом потрясении мальчик открыл рот; он буквально оцепенел. Барбара оттолкнула его в сторону с такой силой, что он ударился затылком об угол мраморной столешницы с ужасающим глухим звуком, заставившим Барбару лишь крепче стиснуть зубы. Она не оглянулась, даже когда ногти Дарины царапнули ее лодыжку. Едва не потеряв равновесие, Барбара, однако, сохранила самообладание; ее целеустремленный взгляд пробежался по коридору и столику с ключами от машины — к спасительной входной двери.

Подхватив ключи, она рывком распахнула дверь и вылетела под проливной дождь к машине, стоявшей на подъездной дорожке. Нажав на брелоке кнопку «открыть», увидела, как подмигнули ей фары. Машина гостеприимно мурлыкнула. Беглянка уже распахнула переднюю дверь, когда кто-то вдруг навалился на нее сзади: его ноги сомкнулись у нее на талии, а руки вцепились в волосы и глаза. Повернув голову налево, она увидела в непосредственной близости разъяренное лицо мальчика. В его разинутом рту белели отвратительные кроличьи зубы, которые мгновенно вгрызлись в щеку Барбары и, сомкнувшись, выдрали кусок плоти. Теперь уже завизжала Барбара. Она извернулась и, ухватившись за ветровку, попыталась сбросить ребенка со спины. Но он крепко держался, и его челюсти опять вгрызлись, на сей раз в шею.

Она с силой припечатала мелкого мерзавца к борту машины и почувствовала, что вышибла из него дух. Для верности еще разок стукнула его, резко откинув назад голову. Его нос хрустнул, ударившись об ее затылок, и мальчик выпустил свою добычу, однако из-за нападения она выронила ключи. Уродец свалился на землю, защищая рукой сломанный нос. Барбара развернулась к нему и прицельно ударила по ребрам. Господи, ее лицо заливала кровь! Она увидела в окне собственное отражение: на щеке зияла рваная рана размером с серебряный доллар.

Глянув на гравийную дорожку, женщина нашла ключи. Наклонившись, подняла их, но когда выпрямилась, за ее спиной уже маячила Дарина. Барбара не успела отскочить — лезвие ножа ужалило ее левую ногу, резанув по сухожилиям под коленом. Она резко осела, а Дарина, навалившись на нее всем телом, нанесла вторую резаную рану, лишив и правую ногу Барбары подвижности. Теперь уже пинали именно ее. Дарина, перевернув жертву на спину, заставила ее лицезреть тот урон, что Барбара нанесла ее внешности.

Отныне Дарину Флорес никто не назовет красоткой. Большая часть ее ошпаренного лица побагровела, левый глаз покраснел и распух; а судя по наклону головы, на этот глаз преследовательница ослепла.

«Так ей и надо», — корчась на жестком гравии, подумала Барбара, хотя саму ее терзала жгучая боль в раненых ногах.

— Что ты наделала?! — возмущенно промычала Дарина.

Двигалась только левая половина ее рта, и речь получалась неразборчивой, как у пьяной.

— Я достала тебя, подлая тварь! — крикнула Барбара. — И ты получила поделом!

Дарина вскинула свое изуродованное лицо к небесам, подставляя обваренную кожу под холодные дождевые струи. Рядом с ней появился мальчик. Из его распухшего носа текла кровь.

— И где же он, твой триединый бог? — ехидно спросила Дарина. — Почему он не спасает тебя? — Она глянула на мальчика. — Покажи ей, — велела она. — Покажи смысл истинного воскрешения.

Мальчик откинул капюшон, обнажив бугристую плешивую голову с клочками волос, похожую на голую скалу, местами поросшую лишайником. Он медленно расстегнул «молнию» куртки, продемонстрировав Барбаре шею, на которой уже проступила багровая опухоль.

— Нет! — вскрикнула Барбара. — Нет, нет…

Она выставила вперед руки, словно могла защититься от его приближения, но обездвиженную женщину тут же схватили и быстро втащили обратно в дом. Раскаты грома и шум дождя заглушили истошные крики жертвы, а изливающаяся из ран кровь мгновенно исчезала под дождем — так же бесследно, как ее надежда на спасение и близкий конец грешной жизни.

В отчаянии Барбара зашептала покаянную молитву.

Часть II

Манящий дух, подсвеченный луной,

Зачем влечешь меня к поляне той лесной?

Александр Поуп (1688–1744), «Элегия на память одной несчастной леди»

Глава 09

И вновь на север: на север от Нью-Йорка, на север от Бостона, на север от Портленда. К самым северным границам Мэна.

Они заблудились. Андреа Фостер поняла это, но ее мужу пока не хотелось признавать очевидное. И вообще лишь в крайних случаях он признавался в своих ошибках. Но она видела, что ему не совсем понятно, куда они забрели. Муж продолжал упорно пялиться в карту, словно аккуратно прорисованные очертания холмов и троп имели хоть какое-то отношение к беспорядочной реальности окружавшей их чащобы, и вдобавок тряс компас, надеясь, что сумеет найти связь между картой и прибором и тогда определит нужное направление. Тем не менее, отлично зная своего супруга, Андреа не стала спрашивать, есть ли у него идеи относительно их местонахождения или в какую сторону им дальше идти. В ответ он мог просто стиснуть зубы и помрачнеть, и тогда и так незадавшийся день явно стал бы еще хуже.

По крайней мере они не забыли захватить репеллент. Благодаря этому отпугивающему спрею насекомые держались от них на расстоянии, хотя, вероятно, ценой ущерба для клеток мозга путников. Впрочем, если дело дойдет до выбора между участью быть съеденной заживо в лесу прямо сейчас и снижением функционирования разума до стадии полного отупения, Андреа предпочла бы смерть мозга. Муж уверял ее, что в это время года с насекомыми в лесу не будет проблем, но проблемы были: главным образом вились назойливые мушки, но ей также пришлось отбиваться от осы, и это огорчало больше всего. Что могли делать осы в северном ноябрьском лесу? Выжившие особи явно пребывали в паршивом настроении. Андреа убила ту осу, прихлопнув ее своей шляпой, и для верности еще раздавила ботинком, но с того момента она видела и других осиных долгожительниц. Казалось, чем дальше супруги углублялись в лес, тем больше в нем становилось всяких насекомых. В баллончике еще плескался репеллент, но его оставалось пугающе мало. Андреа хотелось вернуться в цивилизованный мир до того, как закончится спрей.

К тому же было слишком тепло. Логика подсказывала, что в тени деревьев должно быть прохладнее, но в данном случае она не срабатывала. Андреа заметила, что время от времени начинает задыхаться. Жажда становилась все сильнее, и вода ее почему-то не утоляла. Вообще ей нравились длительные прогулки, но после этого случая она с удовольствием проведет пару дней в каком-нибудь приличном отеле, попивая вино, принимая ванны и почитывая книги. Как только закончится этот день и они вернутся в Фоллс-Энд, она поговорит с Крисом, предложит ему уехать отсюда немного раньше, чем планировали, чтобы отдохнуть в Квебеке или Монреале. Хватит с нее этой дикой первозданной природы, и она подозревала, что Крису в глубине души все это тоже изрядно надоело. Просто он слишком упрям, чтобы это признать, и чересчур строптив, чтобы поднять лапки кверху и констатировать тот факт, что если они еще и не влипли в паршивую историю, то ее запашок уже терзает обоняние.

Миссис Фостер с большой неохотой согласилась на эту прогулку. Аврал на работе вынудил Криса отменить свои летние отпускные планы. Поэтому она с дочерями отправилась на десять дней во Флориду к сестре и племянникам, жившим в Тампе, а бедный Крис трудился в Нью-Йорке. Таков недостаток владения собственным предприятием: если есть работа, то приходится ее делать, особенно в наши трудные времена. Однако Крис любил леса Мэна, говорил, что они напоминают ему о детстве, когда друзья его родителей каждое лето приглашали их на пару недель в свой лагерь в «Развилках». Для него это было ностальгическое путешествие, особенно потому, что в январе умерла его мать, и Андреа не могла отказать мужу в этом мероприятии. Ее совсем не привлекала идея блуждания по лесам во время охотничьего сезона, но муж заверил, что на сей раз все будет в порядке, тем более когда они облачены в такую стильную оранжевую экипировку, отлично отражавшую свет.

Андреа не считала, что оранжевый цвет ей идет. Оранжевый цвет вообще никому не подходит, кроме дорожных рабочих.

Она глянула на небо. И встревожилась, увидев гнетущие серые облака. Неровен час, еще и дождь пойдет, хотя, как она помнила, прогноз его не обещал.

— Вот же черт! — возмутился Крис. — Здесь рядом должен быть ручей. По его берегу мы наверняка вернемся в город.

Он пристально смотрел по сторонам, надеясь заметить серебристый проблеск и услышать журчание воды, но не увидел и не услышал ничего, даже пения птиц.

Андреа ужасно хотелось крикнуть ему: «Я не слышу журчания ручья. А ты слышишь? Нет, потому что здесь нет никакого треклятого ручья. Мы заблудились! И как долго, интересно, ты вел нас не в ту сторону? Неужели так трудно определить разницу между севером и югом, востоком и западом? Ты же бывалый турист. У тебя есть и компас, и карта. Давай, Тонто,[8] разберись!»

Крис оглянулся на жену с таким видом, словно ее громкие мысленные крики пробудили некую атавистическую часть его мозга и он все услышал.

— Но он должен быть здесь, Андреа, — сказал он. — Я шел все время на восток по компасу.

Его голос выдавал озадаченность, и сам он выглядел как растерянный мальчишка. Ее злость на него тут же растаяла.

— Покажи-ка мне, — попросила женщина.

Он передал ей компас, и его палец с аккуратно подпиленным ногтем уткнулся в нужное место на карте. Крис прав: по-видимому, они двигались на восток и, учитывая скорость их продвижения, уже должны были выйти к берегу Малого ручья. Андреа постучала по компасу, скорее машинально, чем осознанно.

И вдруг стрелка медленно развернулась на сто восемьдесят градусов.

— Что за черт?! — воскликнул Крис, забирая прибор у жены. — Быть такого не может!

Он сам постучал по компасу. Стрелка не шелохнулась.

— Неужели мы все это время тащились на запад? — спросила Андреа.

— Да нет, разумеется! Что я, восток от запада не отличу? Мы шли на восток. По-моему.

Впервые в его голосе прозвучала откровенная озабоченность. Они захватили с собой запас продуктов и набор лекарственных средств для оказания первой помощи, но не испытывали ни малейшего желания ночевать в лесу без приличного снаряжения. Им и в лучшие времена не нравилось ночевать на природе. Супруги предпочитали земные блага, и утомительная дневная прогулка окупалась предвкушением скромного вечера с горячим ужином в комфортной обстановке.

Андреа вновь посмотрела на небо, но еле разглядела его сквозь густые кроны. Деревья вокруг выглядели очень древними. Некоторые древесные великаны, должно быть, простояли здесь много веков, их толстенные стволы бугрились шишковидными наростами, и причудливо изогнутые ветви напоминали неверно сросшиеся сломанные конечности. Местами лесной подшерсток прорезали большие камни. В воздухе появилось странное зловоние, словно неподалеку кто-то варил протухшую требуху.

— Может, попробуешь забраться на дерево и сориентироваться? — предложила она и хихикнула.

— Бесполезно, — отозвался Крис. Он сердито глянул на жену, а она вновь хихикнула.

Андреа не понимала причин своего глупого смеха. Они заблудились. И хотя пока им вроде не грозит быть заваленными снегопадом и замерзнуть в лесу до смерти, но их мобильники не подавали признаков жизни, а скудное походное снаряжение оставляло желать лучшего: все-таки с приближением ночи заметно похолодает. К тому же никто не знал, что они отправились сюда. Утром, выехав из Рейнджли, супруги выписались из мотеля, просто на тот случай, если найдут на севере что-нибудь более удобное, и в итоге оставили свою машину на парковке в центре Фоллс-Энда. Возможно, лишь через несколько дней кто-то заметит, что ее никто не забирает. Андреа говорила Крису, что им лучше забронировать номер где-нибудь в Фоллс-Энде, но он ответил, что нет смысла суетиться заранее. К тому же туристов в городке совсем мало, а если они пораньше выйдут на прогулку, то вернутся еще засветло. Очередной досадный недостаток: Крис терпеть не мог заказывать что-то загодя, даже номер отеля в тихом местечке. Если они выезжали на ужин в новый город, муж таскал ее из ресторана в ресторан, в каждом изучая меню и выискивая идеальное заведение с идеальным, на его вкус, ассортиментом блюд. Бывали вечера, когда они так долго бродили, подвергая сомнению имеющиеся предложения, что в итоге понравившиеся им рестораны либо закрывались, либо в них не оставалось свободных мест к тому времени, когда Крис принимал решение. В результате эпопея заканчивалась в каком-нибудь захудалом баре поеданием гамбургеров, где мистер Фостер едва сдерживал эмоции из-за упущенных возможностей.

— А что это за вонь? — удивился Крис.

— Такое впечатление, что кто-то выварил в котелке требуху, а потом она испортилась, — высказалась Андреа.

— Тогда, может, где-то поблизости есть жилье.

— Здесь? Тут же не видно даже тропинок.

— А ты заметила, какие вокруг могучие деревья? Вполне возможно, что отсюда рукой подать до четырехполосной магистрали, но мы не узнаем об этом, пока не услышим шум проезжающего мимо грузовика.

Женщине хотелось сказать, что нет тут поблизости никакого шоссе. Ведь исчезли даже признаки походных маршрутов. Крис решил «исследовать» лесные глубины, и они заблудились, попав в какую-то жуткую глушь. Ей вспомнилась карикатура из одного журнала, изображавшая заблудившуюся в лесу семейку, отец которой с умным видом пялился в карту. Подпись гласила: «Не так важно, куда мы забрели; важнее то, кто в этом виноват».

— Если поблизости есть жилье, то там может быть и телефон, — продолжил Крис. — И в крайнем случае мы сможем выяснить, в какой стороне этот городок.

Андреа полагала, что он прав, хотя сомневалась в своем желании общаться с обитателями глухих дебрей Северного леса. Да и отшельник, облюбовавший безлюдное местечко, вряд ли обрадуется появлению в своем милом уединенном домике двух заплутавших горожан, пропахших потом и репеллентом.

— Смотри! — воскликнул Крис, показывая направо.

— Что там?

— Я кого-то видел.

Миссис Фостер глянула в указанном направлении, но ничего не заметила. Лишь ветви дерева шелестели, слегка покачиваясь. Странно. Вроде не чувствуется никакого ветра.

— Ты уверен?

— Там за деревьями стоял человек. Я уверен… Эй! Эй! Послушайте! Мы заблудились и нуждаемся в помощи! — Прищурив глаза, Крис затенил их, козырьком приложив ко лбу ладонь. — Вот козел! По-моему, он от нас убегает. Эй! Подождите!

Андреа так никого и не увидела, но присоединилась к призывам мужа, просто на тот случай, если того человека напугало появление одного незнакомца на его участке.

— Пожалуйста, помогите! — крикнула она. — Мы не хотим вас обидеть! Нам просто надо узнать, как вернуться на тропу!

Сложив карту, Крис сунул ее в рюкзак.

— Пошли, — велел он жене.

— Пошли куда?

— За ним.

— Что? Ты обезумел? Если он не желает помогать нам, это его право. Преследуя его, мы в лучшем случае зря потратим время.

— Господи, Андреа, ну должен же здесь действовать своеобразный кодекс лесной чести! Типа закона джунглей или морского права. Нельзя бросать людей без помощи, если они попали в беду. Нам же нужно всего лишь узнать, в какой стороне городок.

Андреа не приходилось слышать о кодексе лесной чести, и она почти была уверена, что ничего подобного не существует. А если и существует что-то вроде морского права, то наверняка далеко не все люди его придерживаются. Она не знала, встречаются ли в лесах разбойники типа пиратов, но выяснять это сейчас ей определенно не хотелось. Иногда люди в лесу пропадали бесследно. И, возможно, не всех их сожрали медведи…

— А что, если у него ружье? — спросила она.

— Но у меня-то нет никакого ружья. С чего бы ему стрелять в меня? Знаешь, милая, «Избавление»[9] — это всего лишь крутой триллер. К тому же действие там происходило на южной горной реке. А здесь все по-другому. Мы же просто гуляем по северному лесу в Мэне.

И Крис устремился вдогонку за мелькнувшим между деревьями человеком. Андреа последовала за ним. Выбора у нее не было. Не хватало еще потерять мужа в этой глуши. Мало того что они и без того заблудились, так еще и придется бродить тут в одиночестве. Муж быстро удалялся. Это вполне в духе Криса. Уж если он проникся какой-то идеей, то сломя голову мчится к ее реализации. Подобно большинству мужчин, как могла судить Андреа по своему опыту, он предпочитал не обсуждать иные варианты действий, если уж увидел свет в конце туннеля. При этом он обладал решимостью, которой ей порой недоставало.

— Погоди, Крис! — крикнула она.

— Мы можем потерять его!

— Ты можешь меня потерять!

Крис помедлил на гребне невысокого холма, вытянув назад левую руку, но продолжая при этом смотреть вперед.

— Ты его еще видишь?

— Нет… Хотя погоди, вот опять появился. Вон он, смотрит на нас.

— Где? — Прищурив глаза, женщина напряженно вглядывалась в лесной сумрак. — Я по-прежнему никого не вижу.

— По-моему, он махнул нам рукой. Он хочет, чтобы мы следовали за ним. Ну да, точно! Он показывает нам путь.

— Ты уверен?

— А какие еще у него могут быть намерения?

— Гм… завести нас в еще более жуткую глухомань?

— Чего ради?

Не ради чего, а потому, что среди людей порой попадаются негодяи. И он может заманивать нас в ловушку.

— Ну не знаю. Может, он хочет нас обокрасть.

— Ради этого ему не обязательно тащить нас за собой. Он мог бы разобраться с нами прямо здесь.

Крис рассуждал логично, но его жена по-прежнему испытывала тревогу.

— Тогда давай просто будем осторожнее, ладно?

— Я всегда осторожен.

— Ничего подобного. Вспомни, как мы зачали Даниэль!

Муж одарил Андреа лучезарной усмешкой, настолько покорившей ее в колледже, что она сразу запрыгнула к нему в постель, и сейчас женщина ответила ему игривой сексуальной улыбочкой, от которой у него обычно вставали волосы на загривке. Причем вставали у него, разумеется, не только волосы, и ими обоими на мгновение овладело общее желание: оказаться в постели с початой бутылочкой вина и смаковать его вкус, сливаясь в страстных поцелуях.

— Сегодня все будет в порядке, — успокоил Крис жену.

— Ладно, полагаюсь на тебя, — ответила Андреа. — Но обещай, что после возвращения мы надолго забудем о лесных прогулках!

— Обещаю.

Она протянула ему руку, и он мягко пожал ее. И тогда, стоя рядом с мужем, Андреа впервые увидела того человека. Возможно, из-за плохой видимости, усугубленной облачностью и лесными сумерками, ей показалось, будто он одет в какую-то мантию. Голову его покрывал капюшон, поэтому лицо разглядеть не удалось. Хотя человек явно манил их за собой. В этом ее муж не ошибся.

У Андреа вдруг скрутило живот, противно засосало под ложечкой. Она обладала хорошей интуицией на незнакомых людей, хотя Крис снисходительно улыбался, когда она об этом говорила. Люди устроены по-разному. Осознавая собственную силу, мужчины редко думают о собственной уязвимости. А слабым женщинам необходимо более чуткое восприятие подстерегающих их опасностей. И Андреа надеялась, что ей удалось воспитать это качество в дочерях. Этот человек представлял для них какую-то угрозу, в этом она не сомневалась. И лишь порадовалась, что девочки сейчас находятся у ее родителей в Олбани, а не здесь с ними, в лесу. Она собиралась предостеречь Криса, но он вдруг выпустил ее ладонь и опять устремился за странной фигурой, манившей их все глубже и глубже в лес.

И Андреа последовала за мужем.

Глава 10

Вчера я встречался в баре с Мариэль Веттерс и Эрни Сколлеем.

Этот ноябрь, похоже, вознамерился умереть плохой смертью. В начале месяца разразилась метель, предвещая долгую, холодную зиму, но больше никаких снегопадов не последовало. Более того, постепенно температура начала подниматься, а вскоре так потеплело, что по ночам в барах двери держали открытыми, дабы обеспечить хоть какой-то приток прохладного свежего воздуха. Сегодня наконец подул северный ветер, и дома в Скарборо из окна своего кабинета я наблюдал, как покачивается на наших болотах приглашенная ветром на танец высокая трава.

На столе передо мной лежал машинописный листок, который передала Мариэль. Он содержал всего семь имен: шесть мужских и одно женское. Напротив четырех из этих имен стояли денежные суммы в диапазоне от трех до сорока пяти тысяч долларов. Три других имени сопровождались словом «контракт», а за ними в двух случаях шло — «принят» и в одном — «отвергнут». Лишь одно имя показалось мне знакомым, и я проверил его по Интернету, где быстро отыскал данного субъекта. Арон Ньюман работал репортером в одной из нью-йоркских газет. Строча политические обозрения, он заимел, видимо, массу потрясающе полезных источников. Его популярность недавно пошла в гору благодаря ряду статей, обнародовавших связи одного женатого конгрессмена с парочкой девятнадцатилетних парней, которым он то ли платил, то ли зажимал плату за сексуальные услуги. Естественно, карьера конгрессмена отправилась псу под хвост, а его супруга еще подлила масла в огонь, не явившись на одну из его душещипательных пресс-конференций. Толпой легко управлять. Покажите ей кающегося грешника, прощенного супругой, и толпа тоже задумается о прощении, но покажите ей на трибуне одинокого кающегося грешника — и толпа начнет раздумывать, какой бы еще камень в него бросить. Напротив имени Ньюмена не значилось денежной суммы, но стояло четкое слово «принят».

Имя второго персонажа, Дэвиса Тейта, мне смутно о чем-то напоминало, а чудодейственный «Гугл» прояснил ситуацию. Тейт служил на радио замечательным диск-жокеем, широко известным в узких ультраправых кругах. Этот тип поливал грязью обычных консерваторов, которые отказывались без промедления ненавидеть любого, кто не походил на них по цвету кожи, вероисповеданию или сексуальной ориентации. Напротив фамилии Тейта написали букву «А» с тремя звездочками. Либо Дэвис Тейт считался отличным студентом, либо его куда-то приняли, причем приняли с необычным энтузиазмом.

Напротив одной из особ женского пола, Солин Эскотт, значился какой-то номер из двенадцати цифр. Но среди телефонных номеров такого не оказалось, а когда я попытался найти о нем информацию в Интернете, то ничего не получил, даже добавив к номеру имя и фамилию. Дальнейший поиск в Сети выдал горстку жительниц страны с именем Солин Эскотт, среди которых имелись банкирша, писательница и домохозяйка, погибшая в автомобильной аварии в октябре две тысячи первого года в Нью-Гемпшире, где-то севернее Милфорда.

Я вновь задумался над дюжиной цифр рядом с именем Солин Эскотт, которые, в отличие от всех прочих в этом списке, были напечатаны красным цветом и разделялись на две группы по шесть цифр. Первая группа заканчивалась цифрами «65», вторая — «01». Первая группа, как обнаружилось, соответствовала дате рождения Солин, а вторая — дате ее смерти, согласно некрологу, опубликованному в связи с ее кончиной. Но если судить по обнаруженной в том самолете газете, авария произошла в июле две тысячи первого, то есть за три месяца до смерти Солин Эскотт. Либо у кого-то, имеющего отношение к тому самолету, была прямая линия связи с Господом, либо смерть Солин Эскотт спланировали заранее.

Некролог также выдал имя супруга Солин Эскотт. После замужества она оставила девичью фамилию. А ее мужа звали Кеннет Чен; очевидно, друзья называли его Кенни. И такое имя в самолетном списке предшествовало имени Солин.

И напротив его фамилии также значилось слово «принят».

Еще час мне понадобился, чтобы приблизиться к возможному установлению очередной личности из списка, и опять-таки ниточка потянулась к Солин Эскотт. В окрестностях Ньюберипорта во время ограбления бензоколонки в Массачусетсе в марте две тысячи второго года убили некоего Брэндона Филиса. Причина его смерти вызывала недоумение. Согласно показаниям очевидца, Филис заливал бензин в свой «Мерседес», когда подкатил «Бьюик» с двумя парнями в масках, вооруженными пистолетами. Один из них взял на мушку заправщика и велел опустошить кассу, а другой заставил Филиса и женщину, Антонию Вигу, которая подкачивала шины своего минивэна, лечь на землю. Когда первый грабитель появился с наличными, второй прошелся мимо лежавших Филиса и Виги и выстрелил обоим в затылок. Грабители укатили, а засвеченный «Бьюик» позже обнаружили сгоревшим на обочине дороги номер 1. Как выяснилось, ранее этот автомобиль угнали из Бэк-Бэя, престижного района Бостона. В ограблении бензоколонки налетчики разжились лихой суммой в сто шестьдесят три доллара и исчезли вместе с ними бесследно.

Брэндон Филис был связан с Солин Эскотт через ее мужа, Кенни Чена. Филис, Эскотт и Чен трудились над созданием программного обеспечения для недавно возникшей корпорации, зарегистрированной как «Развитие Брэнкена», в которой каждый из них имел по одной трети акций. Холостяк Филис не обзавелся наследниками. После смерти его акции приобрела некая компания под названием «Инвестиции Прайора». А доля Солин Эскотт после смертельной аварии перешла к ее мужу.

Мне не приходилось слышать о компании «Инвестиции Прайора», хотя новые поиски в Интернете кое-что поведали о ее деятельности. Компания действовала крайне осторожно, заботясь о благополучии клиентов, предпочитавших вести свои дела самыми анонимными способами. Единственный раз кто-то совершил промашку, и этот Прайор засветился в новостях, когда совсем недавно, в две тысячи девятом году, всплыло «нечаянно» нарушенное эмбарго на новые денежные вложения в Бирме. Один из младших компаньонов Прайора поставил свою подпись на контракте с неким якобы иностранным филиалом, размещавшимся в дочерней рекламной компании в Панаме, но следы филиала в итоге привели обратно в Бостон, в контору Прайора. В результате расследования, проведенного Управлением по контролю за иностранными активами, Прайору присудили штраф в пятьдесят тысяч долларов, и в течение часа младшего компаньона равноценно наказали за его рискованный поступок. Гаррисон Прайор, генеральный директор головной компании, прокомментировал этот случай как «единичный» и «частное заблуждение», что бы это ни значило.

Фирма «Развитие Брэнкена» между тем специализировалась на защитных алгоритмах для оборонной и оружейной промышленности, став солидным игроком в данной сфере. В две тысячи четвертом году эта компания тихо прекратила свое существование, передав все права одному из подведомственных предприятий Министерства обороны, и Кенни Чен удалился на покой, по общему мнению, очень богатым человеком. В качестве посредника в этой сделке вновь всплыли «Инвестиции Прайора», поимев свой процент прибыли от продажи.

Неожиданный поворот этой истории скрывается в судьбе Кенни Чена. В две тысячи шестом году его нашли мертвым в собственном домашнем сейфе в окружении именных свидетельств на акции, разнообразных форм золотой валюты и двадцати тысяч наличных долларов. Сейф оказался большим, хотя недостаточно вместительным, чтобы предоставить Кенни Чену все удобства, поэтому, перед тем как засунуть его туда, пришлось сломать владельцу руки и ноги. Его тело обнаружили далеко не сразу, поэтому так и не удалось установить, то ли он сам задохнулся, то ли ему помогли, забив рот швейцарскими золотыми франками.

Итак, жена Кенни Чена погибла в автомобильной аварии, похоже спланированной заранее, а несколько месяцев спустя его партнера по бизнесу застрелили без видимой причины во время мелкого ограбления бензоколонки. Позднее сам Кенни Чен сорвал куш, продав накопленные им доли своей компании, после чего кто-то покончил с ним, сорвав скорее символический куш, поскольку ограбление не было очевидным мотивом. Мягко говоря, мистер Чен прожил интересную и наполненную событиями жизнь, пусть и относительно недолгую. Полиция сочла смерть Солин Эскотт несчастным случаем, расследование по делу убийства Брэндона Филиса прекратили за неимением достаточных улик, а кончина Кенни Чена осталась полнейшей тайной.

Я не смог найти связь между этими личностями и очередной парой имен в списке, хотя обнаружил некрологи на людей, которые могли оказаться этим самым звеном. Имея на руках лишь разрозненные фамилии, я не смогу продвинуться дальше в структурировании этого списка.

Со вчерашней встречи я никак не мог выбросить из головы Брайтуэлла. Брайтуэлл, убийца мужчин и женщин; собиратель и хранитель душ; странный тип, чей облик, запечатленный на фотографиях Второй мировой войны, едва ли отличался от внешнего вида человека, продолжавшего и через шестьдесят лет вершить свои убийственные дела. Этот тип имел поразительное сходство с неким персонажем на батальном полотне многовековой давности, где он сражался бок о бок с падшим ангелом. Я собственноручно убил его и однако в итоге засомневался, возможно ли вообще лишить жизни подобное ему существо с помощью обычной пули или ножа. К тому же меня не миновали досужие рассуждения о перерождении божьих тварей, о переселении душ, и я нашел свидетельства последствий мести, настигшей своих жертв через поколения. К Брайтуэллу и ему подобным неприменимы человеческие мерки. Эти создания происходили из другого мира.

Так что же привлекло Брайтуэлла в Фоллс-Энде и как он связан с этим списком?

После полудня я принялся расчищать письменный стол от других документов. Честно говоря, расчищать было особенно нечего. Моя рабочая деятельность в последние несколько месяцев несколько оживилась, но еще не достигла состояния завала. В прошлом году дело о пропавшей девочке, к которому я подключился благодаря моему адвокату Эйми Прайс, привлекло большое внимание, что вылилось в массу предложений подобного рода. Я отказался от всех, кроме одного. Хуан Лозано, испанский ученый и переводчик, женившийся на американке из северного мэнского городка Харден, поручил мне найти его жену. По его словам, они поссорились на почве секса, и она сбежала. В последние пару лет сексуальные отношения между ними практически прекратились, и Хуан обвинил супругу в том, что она завела роман на стороне. После бурной ссоры он вылетел из дома, хлопнув дверью, а когда вернулся, жены уже и след простыл. Лозано, как он сам заявил, просто хотел узнать, все ли с ней в порядке, и ничего больше. Я взял у него деньги, думая, что поиски будут недолгими: кредитные карточки миссис Лозано еще действовали, и изъятия со счетов делались в банкоматах федерального округа Колумбия, где этими банковскими картами пользовались всего за два дня до моей первой встречи с Лозано. Значит, Беатрис, его жена, жива и здорова, либо кто-то беспечно пользуется ее карточками.

Прилетев в округ Колумбия, я взял в аренду машину. Поиски Беатрис Лозано не заняли и дня. Она отсиживалась в мотеле под названием «Фонарщик», обосновавшись в городке неподалеку от Чесапикского залива. Причем помятую тачку, арендованную ею неделей раньше в некой фирме, неспособной составить конкуренцию таким солидным компаниям, как «Херц» и «Эйвис», она припарковала прямо возле мотеля. Когда я постучал в дверь номера, беглянка открыла мне, не удосужившись для безопасности накинуть дверную цепочку. В комнате царил полумрак, но, даже увидев женщину при свете дня, я не смог решить, дурнушка она или красотка. Голову облепили короткие жирные волосы, а бледное лицо покрыла россыпь прыщей. На руках и ногах я заметил свежие открытые ранки. Во время нашего разговора миссис Лозано нервно щипала левую руку, вгрызаясь в нее ногтями и создавая новые ранки. В глазах застыло безжизненное выражение, кожа век так потемнела, что казалось, будто женщину здорово избили.

— Неужели он послал вас найти меня? — спросила она, когда я представился.

— Если вы имеете в виду вашего мужа, то да, я искал вас по его заказу.

— И вы собираетесь доставить меня к нему?

— А вы этого хотите?

— Нет.

— Тогда не собираюсь.

— Но вы сообщите ему, где я нахожусь?

— Он нанял меня найти вас, чтобы выяснить, все ли у вас в порядке, — пояснил я. — Если желаете, я могу сообщить ему, что видел вас и что выглядите вы просто прекрасно. Разумеется, это будет ложь, но ради вас я могу покривить душой.

— Ложь? — нахмурившись, повторила Беатрис.

— Вы раздираете себе кожу. И либо у вас крутая бессонница, либо вам снятся сплошные кошмары. Вы переезжаете из мотеля в мотель, но вам плохо удается заметать следы из-за легкомысленного пользования кредитными карточками. Ваш муж, очевидно, поверхностно знаком с вашим гардеробом, но почти уверен, что вы сбежали едва ли не голышом, поскольку с вашей стороны это было поспешное решение. И сбежали вы в гордом одиночестве, поскольку в вашем номере стоит только один чемодан, а также не заметно никаких следов присутствия какого-то спутника или спутницы. И если бы вы сбежали с кем-то, то, по-моему, уделяли бы больше внимания своему внешнему виду. Не хотел вас обидеть, просто констатировал факт.

— Я и не обиделась. — Женщина умудрилась выдавить улыбку. — Вы рассуждаете как Шерлок Холмс.

— Любому частному детективу хочется походить на Шерлока Холмса во всем, за исключением, пожалуй, его скрытой склонности к гомосексуализму.

Мы по-прежнему стояли на пороге ее номера. Не лучшее место для обсуждения интимных подробностей личной жизни.

— Не возражаете, миссис Лозано, если мы посидим где-нибудь и поговорим? Совсем не обязательно в вашем номере, если вам не нравится вторжение в личные апартаменты или беспокоит присутствие здесь незнакомца. Мы можем найти тихую закусочную, кафе или бар, по вашему предпочтению. И если я внушаю вам опасения, то успокойтесь. Я не причиню вам никакого вреда, а если вы пожелаете вызвать полицию, то сможете сделать это в любое время, и я дождусь вместе с вами ее приезда. Могу также назвать вам фамилии пары копов в Мэне и Нью-Йорке, которые поручатся за меня. — Помедлив, я передумал и честно добавил: — Ну, возможно с Нью-Йорком я погорячился, а в Мэне действительно есть один такой. Впрочем, он может даже чертыхнуться, когда вы назовете мое имя.

— Нет, никакой полиции, — возразила женщина. Она отступила в глубину комнаты. — Мы можем поговорить прямо здесь.

Хотя на тумбе рядом с телевизором имелась табличка «Курение запрещено», комната пропахла куревом. Шкафа в номере не наблюдалось, его заменяла вешалка с тремя пустыми проволочными одежными плечиками. Две кровати разделяли коврик цвета горохового супа и единственная тумбочка, а возле одной из стен валялся оторванный плинтус. Открытый чемодан миссис Лозано стоял на полу справа от кровати. Он вмещал достойный жалости набор одежды, дешевые туалетные принадлежности и книжицу в мягком переплете. Она присела на край одной кровати, а я устроился на другой — напротив нее. Наши колени почти соприкасались.

— Почему вы сбежали, миссис Лозано? — спросил я.

Ее лицо сморщилось. Она заплакала.

— Неужели муж избивал вас?

Беатрис замотала головой:

— Нет, он хороший и добрый человек.

Я взял из контейнера на тумбочке бумажную салфетку и протянул женщине.

— Спасибо, — всхлипнула она.

— Миссис Лозано, вы любите мужа? — опять спросил я.

— Да, очень люблю. Потому-то и сбежала. Я хотела защитить его.

— От чего?

Женщина подавилась, словно слова, которые она хотела произнести, вызвали у нее приступ тошноты. Лишь с третьей попытки ей удалось произнести их.

— Я защищаю его от моего брата, — сообщила она.

— Почему? При чем тут ваш брат?

На сей раз ее тошнота нашла выход. Она зажала рукой рот, собрав в ладонь выплеснувшуюся рвоту.

— Он насилует меня, — призналась она. — Брат меня насилует.


В девичестве Беатрис Лозано носила фамилию Рид. Ее старшего брата звали Перри Рид. Он продавал подержанные автомобили людям, которые по наивности своей не ведали, что покупают; а вот кристаллический метамфетамин, опиумный наркотик, и контрабандные рецептурные лекарства из Канады покупали весьма осведомленные клиенты. Он также владел парой стриптиз-баров с танцовщицами, имевшими квалификацию проституток, как выяснялось при внимательном прочтении написанных мелким шрифтом дополнительных условий их трудовых договоров. Перри Рид, ловкий, внешне благообразный, но психопатически жестокий тип, начал насиловать сестру, когда ей исполнилось четырнадцать. Позднее она спокойно училась в колледже, но когда разменяла третий десяток, он опять принялся время от времени мучить ее и возобновил насилие с особой страстью вскоре после ее замужества. Перри заходил к ним домой, когда муж отсутствовал, хотя иногда вызывал ее в свое автомобильное агентство или в одну из своих квартир в Хардене и окрестностях, когда они были свободны от арендаторов. Беатрис покорно выполняла его прихоти, поскольку он пригрозил убить ее мужа, если она откажет брату или проговорится кому-то об их интимных отношениях. Когда муж обвинил ее в измене, в Беатрис словно что-то сломалось. Она сбежала, не в состоянии больше оставаться в Хардене и не смея рассказать мужу о кошмарном преследовании брата. Все это она поведала мне, постороннему человеку, в своем номере в мотеле «Фонарщик».

— Перри завел команду помощничков, — уныло добавила она, — таких же мерзких, как он сам. И заявил, что даже если он сам не прикончит Хуана, то это сделают они, а потом Алекс Уайлдер затащит меня в лес, где его дружки будут по очереди насиловать меня и после похоронят заживо. И я верю угрозам моего брата, мистер Паркер. Верю, потому что знаю его, как никто другой.

— Кто такой Алекс Уайлдер?

— Правая рука моего братца. У них общие интересы. Иногда Перри делится с ним даже мной. — Она судорожно всхлипнула. — Алекс ужасно груб и жесток.

Я выдал ей очередную салфетку. Женщина прочистила нос.

— Вы не собираетесь спрашивать меня, почему я так долго терпела?

— Нет.

Она пристально посмотрела на меня.

— Спасибо.

Мы поговорили еще немного, а потом я ушел и позвонил ее мужу. Сообщил ему, что его жена в безопасности, и попросил собрать для нее сумку с одеждой и отвезти в офис адвоката Эйми Прайс в Южном Фрипорте. Потом я звякнул Эйми и рассказал ей большую часть того, что услышал, не упоминая только имен и мест жительства.

— Она даст показания?

— Не знаю. Это ужасно, но ее братец наверняка заявит, что это происходило с обоюдного согласия. Ее слово против его.

— Я так не думаю. В подобных случаях решающими являются показания жертвы. Но пока это не играет никакой роли. Она нуждается в немедленной помощи. Я знаю некоторых полезных людей в округе Колумбия, если она захочет остаться там на какое-то время. Убеди ее поговорить с адвокатом. Что тебе известно об этом Перри Риде?

— Пока только слухи, но я намерен прояснить ситуацию.

В тот же вечер я отвез Беатрис Лозано к специалисту по сексуальным травмам в округе Принца Георга, и ее сразу приняли в приют для женщин, пострадавших от надругательств. Через неделю к ней заехал муж, и она рассказала ему, какие мучения терпела. Однако проблема с Перри Ридом оставалась актуальной, поскольку Беатрис Лозано отказалась дать показания против брата. А с ним надо было что-то делать.

Да, надо что-то делать. И два моих знакомых джентльмена как раз взялись за это дело, пока я беседовал в «Медведе» с Мариэль Веттерс и Эрни Сколлеем.

В общем, Перри Рид, по моим расчетам, должен попасть сегодня в вечерние новости.

Глава 11

Упершись ладонями в колени, Крис пытался отдышаться. В лесу по-прежнему было очень влажно и мерзко пахло. Вонь тухлятины ощущалась гораздо сильнее, к тому же Крис уже совершенно не понимал, в какую сторону они двигаются. Казалось, что они следовали за этим отшельником на северо-запад, хотя Крис мог ошибаться. Похоже, в тот день он только и делал, что ошибался. Странный отшельник вдруг исчез из виду, и насколько понимал Крис, они заблудились еще больше, если, конечно, такое возможно. Мушки стали более назойливыми, даже репеллент их уже не отпугивал, а в затылок его ужалила оса и теперь шею жгло огнем. Крис прибил тварь рукой, хотя это не доставило особого удовлетворения. Когда они с Андреа вернутся домой, он обязательно уточнит жизненный цикл осиного рода. Живые осы в ноябре представлялись ему дикой аномалией.

Солнце клонилось к закату, и свет пошел на убыль. Очертания деревьев стали менее четкими, словно на них набросили полупрозрачную вуаль. Крис совершенно потерял счет времени. Взглянув мельком на часы, он обнаружил, что те остановились. Усталые супруги еле тащились по темнеющему таинственному миру, и он стыдился признаться, что изрядно напуган.

Крис оглянулся. Андреа с трудом поспевала за ним. Не разделяя его увлечения лесными походами, она относилась к ним снисходительно. И терпела их потому, что мужа они радовали, ну и еще потому, что, таскаясь за ним по диким лесам, предвкушала наслаждение, которое ждет ее вечером. Может, к долготерпению жену приучила католическая вера. Андреа была религиозна и неизменно по воскресеньям отправлялась в церковь. Сам Крис много лет назад отказался от своей веры. В известном смысле давняя угроза скандала из-за жестокого обращения с ребенком обеспечила ему оправдание, позволившее жить свободнее. Уже в детстве он отказывался жертвовать выходными ради религиозных обрядов. Тем не менее порой на него накатывало острое чувство вины, а в трудные времена он смиренно возносил своеобразные молитвы о помощи. И сейчас, глядя на то, как жадно пьет воду из бутылки его жена, Крис вознес молитву об их благополучном возвращении в Фоллс-Энд или хотя бы в какой-то населенный пункт.

— Господи, не скажу, что готов вернуться в лоно церкви и что стану вести более праведную жизнь, но сейчас мы нуждаемся в помощи, — прошептал он. — Если не ради меня, то ради нее умоляю: помоги нам в целости и сохранности возвратиться в цивилизованный мир.

И словно в ответ на его мольбу их проводник, если, конечно, он таковым являлся, вновь появился между деревьями. Он поднял руку и помахал путникам, призывая следовать за ним.

— Постойте, куда мы идем? — крикнул ему Крис. — Скажите нам! Так больше не может продолжаться. Мы устали. Господи Боже мой!

Андреа присоединилась к мужу. Она отвернула воротник его куртки, увидела след осиного укуса и сочувственно присвистнула.

— Паршивая штука, — посочувствовала она.

Сбросив рюкзачок, женщина выудила из аптечки первой помощи флакончик с антисептиком и, стараясь не причинить мужу дополнительную боль, мягко нанесла лекарство на покрасневшее место.

— У тебя ведь нет аллергии на осиные укусы?

— Ты же знаешь, что нет. Меня и раньше кусали. Без особых болезненных последствий.

— Ну надо же. Похоже, тебя ужалила какая-то на редкость злющая оса, и место укуса, по-моему, распухает.

— Могу поклясться, что она впиявилась мне прямо в позвоночник.

— В чемодане у меня есть лоразепам,[10] — сказала Андреа. — Он должен помочь. Хотя, может, придется показаться врачу, если опухоль не спадет.

Вдалеке между двумя толстыми стволами маячила худосочная фигура, и Андреа заметила, что тот мужчина наблюдает за ними.

— Сколько мы уже тащимся за ним?

— Не знаю. У меня часы остановились.

— Совсем?

— Намертво.

— И мои тоже…

Они сравнили показания наручных часов. Часы Андреа остановились на пять минут позже, чем у ее мужа, хотя она обычно ставила их на пять минут вперед. То есть их часы остановились одновременно.

— Странно, — уныло заметил Крис.

— Здесь вообще все странно, — поддержала Андреа. — К тому же скоро стемнеет.

На слове «стемнеет» ее голос слегка дрогнул. Она старалась не выдать своего страха, но это ей плохо удалось.

— Мы можем пойти обратно, но какой от этого прок? — сказал Крис. — Просто вернемся туда, куда забрели раньше. Надо довериться ему.

— Почему?

— Потому что так поступают люди, когда у них нет выбора.

— Он задумал что-то плохое.

— Да брось ты, не начинай опять свои…

— Нет, я уверяю тебя! И могу поклясться, что этот тип водит нас кругами.

— Да? Откуда ты знаешь?

— Я не знаю, но чувствую.

Андреа заметила, что голова незнакомца слегка наклонилась, словно он услышал ее слова. Ей никак не удавалось разглядеть ничего, кроме темного силуэта. Даже когда еще было светло, она не могла разглядеть ни его одежду, ни очертания лица. Незнакомец напоминал ожившего темного призрака.

— Что он там теперь делает?

Жесты таинственного проводника изменились. Теперь он показывал направо, выставив палец в том направлении. И когда убедился, что путники увидели, куда он показал, то вскинул ту же руку и махнул им на прощание, а потом исчез за деревьями. Но удалился он явно не туда, куда направил их.

— Он уходит, — встревоженно произнес Крис. — Эй, почему вы уходите?

Но проводник больше не появился. Его темную фигуру поглотила лесная тьма.

— Ладно, давай хоть пойдем посмотрим, куда он нас направил, — предложил Крис. — Может, там дорога, какое-то жилье или даже поселок.

Вскинув на спину рюкзачок, Андреа последовала за мужем. Взгляд ее то и дело возвращался к темному провалу между деревьями, где исчез незнакомец. Женщине хотелось, чтобы отшельник ушел, но она сомневалась в его уходе. Чувствовала, что он поджидает их, следит за ними. Только когда ее муж заговорил, она осознала, что остановилась. Ей хотелось идти, но ноги отказывались подчиняться. Не так ли уязвимые животные застывают при встрече с хищником и не потому ли они погибают?

— Он ушел, — сказал Крис. — Если он и вел нас куда-то, то, пожалуй, мы почти у цели.

Андреа ощутила, как волосы у нее на затылке зашевелились. Тело пронзило странное покалывание. «Он не ушел, — хотелось ей сказать мужу. — Мы не видим его, но он по-прежнему где-то рядом. Он завел нас куда-то, но явно не туда, где нам хотелось бы оказаться».

Повеяло ветерком. Супруги почти обрадовались, но потом поморщились от принесенного зловония. Появились и птицы. Вороны. Андреа уже слышала их хриплое карканье.

«Интересно, — подумала она, — не трупы ли привлекли сюда ворон?»

— А запашок-то усилился, — с отвращением произнес Крис. — Такая вонь бывает от тех предприятий, что перерабатывают отходы. Ничего не поделаешь, даже бумажные фабрики распространяют мерзкое зловоние.

— Здесь, в лесу?

— А где, собственно, «здесь»? Мы понятия не имеем, где находимся. При наших блужданиях мы могли бы уже дойти до канадской границы, не осознавая этого. Пойдем.

Он протянул к ней руку, но Андреа, похоже, по-прежнему не могла пошевелиться.

— Нет, — сказала она, — я не хочу идти.

— Ладно, — согласился Крис. — Тогда постой пока, а я схожу погляжу, что там такое.

Он шагнул в сторону, но Андреа ухватилась за его рюкзак, пытаясь удержать мужа.

— Я не хочу оставаться здесь в одиночестве.

Он улыбнулся. Другой своей улыбкой — снисходительной, покровительственной. Так Крис улыбался, когда полагал, что жена не понимает каких-то элементарных вещей, отчего она вдруг ощущала себя девятилетним ребенком. Андреа называла ее «мужской улыбкой», поскольку обычно так улыбались только мужчины. Видимо, она встроена в их ДНК. Хотя на сей раз Андреа не рассердилась, просто расстроилась. Он так ничего и не понял.

Крис вернулся и неуклюже обнял ее.

— Ну давай мы только посмотрим, куда он нам показывал, а потом примем решение, ладно? — предложил он.

— Ладно, — еле слышно прошептала женщина, уткнувшись ему в грудь.

— Я люблю тебя. Ты же знаешь, верно?

— Знаю.

— Тебе следовало бы сказать, что ты тоже любишь меня.

— И это я тоже знаю.

Крис шутливо ткнул ее в бок:

— Выше нос, я куплю тебе выпить.

— Коктейль. С шампанским.

— С шампанским. Мы выпьем море шампанского.

Взявшись за руки, супруги направились вверх по склону.

Глава 12

Как и предсказывалось, сводка вечерних новостей содержала интересные сведения о Перри Риде и его деловой и личной деятельности. Вчера вечером без двадцати одиннадцать, когда я еще осмысливал информацию о самолетах и списках, полицейские вместе с парой агентов из Управления по борьбе с наркотиками задержали Генри Гиббона и Алекса Уайлдера, двух приспешников Рида, короля торговцев подержанными автомобилями на северо-востоке, когда те выезжали на своих тачках с парковки одного байкерского бара в десяти милях к востоку от Хардена. В ходе обыска их машин обнаружились чемоданы с оксиконтином[11] и героином, потянувшими в общей сложности на пятьдесят тысяч баксов. Однако эта находка удивила Гиббона и Уайлдера, и они заявили, что: а) не торгуют героином и б) чемоданы были пусты, когда они припарковали свои машины. Вдобавок в автомобиле Уайлдера обнаружили несколько флешек, содержавших множество файлов с детской порнографией, и мобильник, в сохраненных контактах которого значилось множество номеров поставщиков детей для занятий проституцией. Обе машины были зарегистрированы на имя Перри Рида из Хардена, штат Мэн.

Далее, в час ночи в Хардене, на парковке, принадлежавшей фирме Перри, вспыхнул пожар, и благодаря сильному ветру, а также тридцати галлонам этилового спирта в качестве ускорителя, уничтожил все его движимое и недвижимое имущество, а также прочие строения на этом участке, включая соседний стриптиз-бар.

В половине четвертого утра арестовали и самого Перри Рида. При обыске в его доме обнаружили большое количество дисков и флешек, вмещавших двадцать пять тысяч детских порноснимков, и мобильник с теми же подозрительными номерами, которые обнаружили в мобильнике Алекса Уайлдера. Вдобавок полиция нашла не имеющий лицензии хромированный револьвер с перламутровой рукояткой испанской фирмы «Лама», а оружие это, как покажет дальнейшее расследование, использовали в прошлом году для убийства двух человек в одной бруклинской квартире и, возможно, также для нанесения тяжелых увечий их подруге, которая из-за травмы головы до сих пор находится в хроническом вегетативном состоянии (то есть в состоянии овоща). Телефонные номера жертв также обнаружатся в мобильниках Уайлдера и Рида, а на самом оружии найдутся отпечатки Перри Рида, которые заранее, до тайного размещения в квартире, сняли с кофеварки в его офисе и перенесли на этот револьвер. Впрочем, об этой мелкой подробности не знали ни полицейские, ни тем более сам Перри Рид.

По слухам, один из следователей позднее заметил, что за всю свою службу еще не сталкивался с таким набором тяжких преступлений, какие умудрился совершить в одиночку Перри Рид. Чуть отстал от него Алекс Уайлдер, а Генри Гиббон с большим отрывом занимал третье место. Их арест произвели благодаря анонимному информатору, и такая удачная ночная вылазка порадовала всех, за исключением Перри Рида, который твердил о своей невиновности и требовал выяснить, кто поджег его автомобильную фирму и стриптиз-бар. Но поскольку Перри Риду грозило, по всей вероятности, пожизненное заключение, его требования никого особенно не волновали.

— Чертовски не повезло этому бедолаге Перри, — заметил я позднее тем же вечером, беседуя с Ангелом и Луисом в укромном уголке «Медведя», том самом, где вчера я общался с Мариэль и Эрни.

Приятели пили пиво «Мак Пойнт», поставляемое пивоварнями Белфаста, заставляя нервничать Дейва Эванса: он не мог взять в толк, чего ради они притащились в бар. Ангел и Луис приехали из Нью-Йорка, хотя нервничал Дейв Эванс не из-за этого. И не из-за их гомосексуальных наклонностей, кстати. Дейв вообще с радостью принимал в своем баре любого клиента, лишь бы не проливал пиво, не обижал персонал и не пытался стащить барный талисман в виде медвежьей головы.

Однако Луис убивал людей, и Ангел иногда помогал ему. И пусть приятели не рекламировали открыто столь редкие услуги, все же от них исходила аура смертельной угрозы, в силу чего наиболее восприимчивые горожане предпочитали держаться подальше. Порой я задавался вопросом, не становлюсь ли сам похож на них: именно они состряпали дело на Рида и его приспешников, но план разработал я. Философствующие моралисты сказали бы, что я уподобляюсь тем моральным уродам, с которыми пытаюсь бороться, но они бы даже не представляли, насколько ошибаются. Я представлял собой совершенно уникальный тип урода.

— Похоже, тюрьма давно плачет по этому парню, — заявил Луис, поразмыслив о судьбе Перри Рида.

— Да уж, он постарался ради этого, — согласился я. — Интересно, откуда взялось столько наркотиков?

— Мы позаимствовали их у байкеров, — ответил Ангел.

— Позаимствовали?

— Ну, скорее они открыли нам долгосрочный кредит.

— Наркотики, револьвер да вдобавок детская порнография, — озабоченно произнес я. — Некоторые могли бы счесть это перебором.

— А те, кто поумнее, сочли бы это обеспечением гарантий, — возразил Луис.

— Что ж, за такие гарантии я готов платить.

— Напомни мне, сколько нам еще причитается? — спросил Ангел.

— Ты хочешь еще пива?

— А то! Естественно, хочу.

— Тогда можешь считать это стопроцентной наградой, — сообщил я. — Я не мелочен. Не мой стиль.

Я заказал нам еще по кружке. Когда пиво принесли, я выпил за их здоровье и передал им пухлый коричневый конверт. Муж Беатрис Лозано доставил его сегодня днем ко мне домой. Он ничего не сказал, не поблагодарил, даже взглядом не намекнул на то, что все происшествия в Хардене могут иметь хоть какое-то отношение к тому, что случилось с его женой. Попросту вручил мне конверт и удалился.

— Я понимаю, что вы не нуждаетесь в этих деньгах, но как приятно, когда вас так высоко ценят, — заметил я.

— Деньги лучше иметь, даже если в них не нуждаешься, — философски изрек Ангел, сунув конверт в карман.

— Эйми Прайс сказала тебе что-нибудь?

— О том, что случилось с Ридом? Ничего.

— Смышленая дамочка. Ты не думаешь, что в итоге она от тебя избавится?

— Может быть. А может, и нет.

— Тут все вполне однозначно. Она сразила меня наповал, подобно тем странным законоведам, которые, по-видимому, озабочены строгим соблюдением норм права.

— Не столь озабочена, как ты можешь подумать, когда дело затрагивает ее интересы.

— Тогда, может, она не такая уж странная.

— Вот именно. А хочешь услышать нечто поистине странное?

— От тебя? Уж если ты считаешь что-то странным, то нам придется позвонить в редакцию «Нэшнл инкуайрер»,[12] предложив им сенсационный материальчик.

Я отхлебнул пива.

— Дело касается одного самолета…

Пока мы беспечно болтали в баре, Андреа Фостер готовилась к смерти. Кровь заливала ее рот, руки, волосы. И только отчасти это была ее кровь.

Женщина лежала неподвижно, оживляя в памяти события последних дней и часов своей жизни. Воспарив над собственным телом, она видела себя и своего мужа, видела, как они поднимаются по склону, двигаясь в направлении, указанном таинственным проводником. Вот они остановились. Андреа услышала удивленное восклицание Криса, а потом и сама потрясенно ахнула. Она увидела обезображенные образы богов: раздробленную статую Будды; покрытого кровью и грязью Ганешу; Мадонну, оплакивающую Христа, — благородные лики этих изваяний заменили кукольными головками. Увидела стоявший стеной лес. Увидела скрещенные тени: два креста с останками умерших на них людей, уже превратившихся в скелеты, и под каждым крестом — груды других скелетов. Она увидела висящих на ветвях мертвых птиц. Увидела, как Крис шевельнул губами, намереваясь что-то сказать в страшном отчаянии, но из его рта вдруг вывалился длинный язык, прорезанный каким-то острием с зазубринами. А потом Крис повалился на землю, и женщина увидела пронзившую его стрелу с ярко-желтым древком и красно-белым оперением. Муж судорожно дергался возле ее ног, и Андреа поддерживала его голову, пока глаза его не потускнели. Она не успела даже вскрикнуть, когда вдруг сзади до нее донеслись звуки быстро приближающихся шагов, и два удара по голове временно лишили ее не только чувств, но и ощущения боли.

Очнувшись, женщина осознала, что лежит, привалившись к бревну какого-то строения. В небе горела бледно-желтая луна: крыши не было, только едва различимые очертания высоких деревьев. Стену напротив покрывали страницы, вырванные из Библии и Корана, а также священных текстов на английском, хинди, арабском. Андреа видела символы и буквы как знакомых, так и незнакомых языков. Все эти страницы были обезображены порнографическими картинками. На бумаге темнели грязные пятна, недавние и очень старые, и она поняла, что это пятна крови.

Голова разрывалась от дикой боли, словно мозг распух и с ужасной силой давил изнутри на череп. Возможно, так и было. Вдруг именно так и бывает, когда получаешь сильный удар по голове? Андреа не могла пошевелить ногами. Не могла говорить. Ее душа находилась в ловушке, но скоро она освободится.

В дверном проеме появилась чья-то фигура. Всего лишь темный силуэт странного черного существа. Женщина даже не видела его лица, но череп незнакомца казался необычайно уродливым, как и сама его сущность. Что Андреа могла бы ему сказать, если бы к ней вернулся дар речи? Пощади меня? Прости?

Нет, при чем тут прощение! Они ни в чем не виноваты. Они не сделали ничего плохого. Просто заблудились и поэтому стали его добычей. Он заманил их в лесную глушь безмолвным обещанием безопасности и спасения, а потом напал; его стрела сразила ее мужа, а его кулаки и нож так же прикончили ее.

Крис… О, Крис.

Андреа попыталась нащупать на шее серебряный крестик, подарок от матери по случаю конфирмации, но его там не оказалось. Незнакомец забрал ее крестик, и она заметила, как тот поблескивает в лунном свете среди страниц на стене напротив, даже разглядела на нем капли крови.

Женщина ощущала приближение таинственного отшельника, и к извергаемым им смрадным миазмам добавлялось ее слабеющее дыхание. Андреа испустила последний вдох, ее тело содрогнулось. Смерть приближалась к ней вместе с торопившим ее незнакомцем.

Глава 13

В окрестностях Фоллс-Энда[13] не наблюдалось никаких водопадов, а если там и заканчивалось что-то существенное, то лишь преимущества цивилизации, отголоски амбиций и в конечном итоге следы общественной жизни. Отцы-основатели этого поселения благоразумно решили, что названия наподобие «Конец Цивилизации», «Конец Амбиций» или попросту «Тупик» могли бы резко замедлить прогресс в этих краях, поэтому пришлось подыскивать альтернативный вариант. Быстро обнаружили какую-то речушку, впадающую в озеро Пратер; сама речка брала начало на скалистом возвышении, известном под названием Холмы, и скатывалась оттуда так игриво, что налицо было сходство с настоящим водопадом. К тому же на тот момент не существовало канонического определения водопада, подкрепленного соответствующими параметрами. Так и появилось название Фоллс-Энд, что-то вроде «Последних Водопадов», без всяких топографических уточнений, способных вызвать претензии встревоженных французов, живущих на канадской границе.

Вышеупомянутая речушка больше не вливается в озеро Пратер. В начале прошлого века она попросту перестала журчать на окраинах этого городка. И одна любознательная экспедиция, сопровождаемая парой местных выпивох, воображавших себя местными краеведами, обнаружила, что с Холмов больше не спадает даже мелкого ручейка. Появилось несколько гипотез, пытавшихся объяснить исчезновение родника: сейсмическая активность, изменение русла, вызванное вырубками леса, и, как сказал один из тех выпивох, происки самого дьявола. Последнее предположение быстро отбросили, но позднее оно нашло отражение в названии местного феномена, известного как Дьявольские Холмы. Было замечено, что под определенным углом очертания некоторых скал имеют сходство с профилем некоего демонического персонажа. Впрочем, подготовленный и пристрастный наблюдатель не преминул бы отметить тот факт, что если взглянуть на эти скалы, слегка изменив угол зрения, то их очертания уже напоминают профиль кролика, а если еще чуток изменить ракурс, то и ассоциаций никаких не останется.

Соседство городка с Большим Северным лесом, известным своими отличными охотничьими угодьями, сделало Фоллс-Энд если не процветающим, то по крайней мере жизнеспособным местечком, что вполне устраивало большинство жителей, особенно тех из них, кто осознавал, с какими трудностями сталкиваются в их округе небольшие городки, имевшие менее выгодное соседство. В Фоллс-Энде круглый год работали несколько скромнейших мотелей, а чуть менее скромные охотничьи домики открывались в апреле и принимали гостей до начала декабря, предлагая как индивидуальные хижины, так и фирменные номера для охотников и ботаников, которым денежки жгли карманы. В городке имелась парочка ресторанов, один чудней другого. Горожане в них заглядывали только по особым случаям: свадьба, окончание учебного заведения, юбилей или выигрыш в лотерею.

Особую гордость Фоллс-Энда составляли два местных бара: один, названный «Таверной Лестера», находился на западной окраине, а другой, «Маринованная щука», расположился в центре узкой полосы складов и деловых контор, то есть в самом сердце Фоллс-Энда. Там же можно было отыскать банк, кофейню, аптеку, ателье таксидермиста, адвокатскую контору и популярный магазинчик «Приманка & Рыбка». В последнем предлагалось охотничье и рыболовное снаряжение, а также перышки — недавно изобретенный сопутствующий товар, снискавший популярность среди владельцев салонов: некоторые дамы полагали, что прически будут выглядеть гораздо привлекательней и экзотичнее, если их украсить этими пушистыми штучками. В результате в «Таверне Лестера» возникла основательная дискуссия, поскольку большинство людей из разных поселений, включая Фоллс-Энд, полагали, что перышки следует использовать по прямому назначению, то есть на конце удочки, и украшать они должны исключительно крючок, хотя по мнению Гарольда Бокуэра, владельца «Приманки & Рыбки», женские прически с перышками выглядят чертовски сексуально. Правда, он не рискнул бы упомянуть об этом при своей супруге, поскольку миссис Бонкуэр предпочитала перманент и подкрашивающие седину ополаскиватели. Вряд ли бы она стала украшать свою прическу перьями, и также маловероятно, что она отнеслась бы с благодушием к сексуальным фантазиям супруга.

В общем, можно сказать, что Фоллс-Энд не возглавлял список мест, непригодных для жизни. Грейди Веттерсу довелось пожить в паре куда более отвратных местечек, и поэтому он судил о родном городке с большим знанием дела, чем многие из его сверстников, включая Тедди Гэттла, друга детства, дружба с которым выдержала даже долгие периоды отсутствия Грейди. Поддерживая добрые отношения, Грейди и Тедди при очередной встрече просто возобновляли предшествующий расставанию разговор, не обращая внимания на то, что с того времени могли пройти долгие месяцы, а то и годы. Так уж повелось между ними с самого детства.

Тедди ничуть не обижало, что Грейди надолго уезжает из Фоллс-Энда. Грейди всегда имел другие интересы, и казалось естественным, что ему следует попытать счастья за пределами их маленького мирка. Тедди всегда с нетерпением ждал возвращения друга. Тот привозил уйму занятных историй о девицах Нью-Йорка, Чикаго и Сан-Франциско. Все эти города Тедди видел по телевизору, но у него никогда не возникало желания посетить их — его пугали огромные размеры и размах деятельности крупных центров. Он и в своем-то городке чувствовал себя несколько неуютно, потому и держался за свой привычный образ жизни в Фоллс-Энде, как пьяный держится за кровать, чувствуя головокружение. Тедди не мог даже представить, каково это — быть брошенным на произвол судьбы в лабиринтах больших городов. Он полагал, что там ему не выжить. Пусть уж лучше Грейди, подобно следопытам из прошлых веков, исследует джунгли мегаполисов, а Тедди останется в Фоллс-Энде при своих любимых лесах.

Что же привлекало его в попытках Грейди приобрести известность в мире небоскребов и подземок? Тедди не смог бы, да и не захотел бы ответить, поскольку не позволял себе задумываться над этим вопросом. Но, возможно, хотя и не факт, в глубине души Тедди радовался тому, что Грейди не осуществил свою детскую мечту стать знаменитым художником и что телки, которых друг трахал в дальних городах, оставались лишь героинями его забавных историй, а не являлись сюда во плоти, чтобы разжечь огонь тайной зависти в душе Тедди.

И вот Грейди и Тедди снова вместе, дымили сигаретами позади «Таверны Лестера», сидя на скамьях за столиками, поставленными там именно для этой цели. Черноту небес над ними прорезали булавочные уколы мерцающих звезд. Грейди рассказывал как-то, что в больших городах порой и звезд не увидишь, слишком ярко горят их собственные огни, и Тедди вдруг передернулся, представив такой ужас. Он любил здешние безоблачные ночи, любил отыскивать созвездия, любил находить дорогу в лесу по их расположению в небе. Он не видел никакого противоречия между своим страхом перед громадами мегаполисов и спокойной искренней любовью к безграничной Вселенной. Тедди смотрел на падающие с небес звезды, сгорающие в атмосфере, и, глядя на лучшего друга, думал, что Грейди Веттерс очень похож на одну из таких падающих звезд, и так же, как тем звездам, ему суждено без толку сгореть дотла.

Ленивый ветерок еле шевелил китайские фонарики, украшавшие, как ни странно, именно тылы, а не фасад бара, согласно особому распоряжению, которого Тедди не понимал, поскольку не мог представить, что местные власти, сочтя Фоллс-Энд достаточно красиво украшенным, не допускали возможности добавить новые огоньки на центральную улицу городка. Но именно благодаря фонарикам задний двор «Лестера» окутывала атмосфера своеобразной волшебной дымки. Иногда, возвращаясь в городок из лесного похода, выполнив обязанности проводника, поохотившись в одиночку или просто с удовольствием отдохнув от людей, Тедди мельком окидывал взглядом лестеровские фонарики, мерцающие в ветвях, и их вид внушал ему спокойствие и чувство родного тепла. Они ассоциировались у Тедди с домашним уютом.

Грейди не разделял нежной привязанности друга к заведению Лестера. Нет, конечно, по возвращении в городок он всегда с удовольствием проводил в баре первый вечер, добродушно болтая со знакомыми и подшучивая над старым Лестером, который питал к Грейди особую любовь. Лестер ведь и сам считал себя несостоявшимся художником. Его уродливые акварели висели на стенах бара и всегда предлагались на продажу, хотя Тедди не припоминал случая, чтобы кто-то принял предложение хозяина заведения, сколь бы низкую цену тот за них не просил. Эти картины менялись пару раз в году, дабы создать впечатление, будто кто-то способен оценить примитивное искусство и уникальное видение Лестера Лефоржа. Однако реальность заключалась в том, что его картины занимали так много места в гараже, что машину ему приходилось оставлять на подъездной дорожке. Грейди Веттерс в глазах Лестера символизировал успех: его работы выставлялись во второстепенных галереях, а в две тысячи третьем году он даже удостоился упоминания в пятничной публикации «Нью-Йорк таймс» как участник выставки «начинающих художников» где-то в Сохо. Лестер аккуратно вырезал эту статью, заламинировал, поместил на стену за барной стойкой и сделал приписку от руки: «Местный парень покоряет Большое Яблоко!» — так в народе прозвали Нью-Йорк.

Это было лучшее из того, чего смог достичь Грейди Веттерс в жизни. Теперь же Тедди казалось, что его друг — не начинающий, а скорее утопающий художник, постепенно втягиваемый в омут водоворотом собственных несбывшихся ожиданий. Его тянули на дно неспособность удержаться ни на одной работе, постоянные любовные интрижки с падшими женщинами, выпивка, травка и ненависть к отцу, которая не ослабла, даже когда старик отдал Богу душу, исполнив наконец самое безумное желание сына.

Все вокруг, включая Тедди Гэттла, считали, что Грейди Веттерс умнее своего лучшего друга. Но Тедди знал, что при всей задиристости Грейди и упрямстве старого Харлана, твердившего о полном равнодушии к единственному сыну, Грейди стало совсем худо, когда его старик умер. Несмотря ни на что, Веттерс-младший хотел произвести впечатление на своего отца, и любой успех, которого он достиг в жизни, был возможен именно благодаря этому желанию. Не будь отца, Грейди не стал бы ни к чему стремиться. В нем не было тех амбиций и самомнения, которые могли послужить достаточной мотивацией для достижения успеха в живописи.

«Ему суждено, — подумал Тедди, — жить с осознанием того, что его отец умер, не примирившись со своим единственным сыном, и как минимум пятьдесят процентов вины за это, а то и больше, лежит на совести Грейди».

Но боже, в каком же дерьмовом настроении пребывал Грейди в тот вечер! Кэтлин Кавер заявилась в «Лестер» со своим муженьком, в компании других супружеских пар. Кэтлин с Грейди славно порезвились в свое удовольствие пару лет назад, пока Дейви Кавер сражался с азиатами в местечке, название которого не смог воспроизвести даже он сам, и вряд ли сумел бы отыскать его на карте. Может, кто-то счел бы подлым и непатриотичным — трахать жену солдата, пока тот служит своей стране. Но солдат Дейви Кавер был самым зловредным клопом на заднице жизни. Даже президент Соединенных Штатов наверняка почувствовал бы себя обязанным трахнуть Кэтлин Кавер, отомстив таким способом ее мужу за то, что приходится проводить время в паршивой компании Дейви. Задира и, как это обычно бывает, трус Дейви Кавер обладал замашками скорпиона и превосходил умственными способностями разве что тех насекомых, что могли продолжать существовать на базовом уровне даже с оторванной головой. Он вступил в Национальную гвардию, мечтая обрести тот показной авторитет, который придавала парадная военная форма, и официальное одобрение собственной задиристости, подразумеваемой таким нарядом. Потом самолеты принялись врезаться в здания, и Штатам вдруг начали грозить войны со всеми странами, чьи земли изобиловали песчаными пустынями, за исключением разве что Австралии, и Дейви пришлось проститься со своей молодой, успевшей порадовать его всего лишь полгода женой и матерью Дейви-младшего, хотя факт их женитьбы не был связан с появлением на свет этого малыша. Подавляющее большинство обитателей Фоллс-Энда, включая некоторых родственников Дейви, испытали искреннее облегчение после его отъезда и с надеждой ждали появления его имени в похоронной колонке.

Как ни странно, Дэйви Кавер преуспел в армии, чему в немалой степени способствовало его назначение в тюремное подразделение. Большую часть военной службы он измывался над полуголыми пленниками, поочередно избивая их, мучая жаром или холодом и облегчаясь в их пищу. Ему настолько понравились армейские игры, что он развлекался на службе лишние девять месяцев и задержался бы еще дольше, однако его чрезмерный энтузиазм и рвение в делах, не предусмотренных контрактом, привлекли внимание совестливых вышестоящих офицеров. Благодаря их угрызениям совести, а еще больше — желанию защитить собственную репутацию, Дэйви Кавера быстренько уволили в запас.

К тому времени благоразумно скрываемый, но бурный роман Грейди Веттерса и Кэтлин Кавер продолжался почти год, и Грейди даже подумывал предложить Кэтлин сбежать с ним. Она могла бы взять с собой и Дэйви-младшего: он рос славным малышом, особенно без дурного влияния папаши. Но потом вернулся домой Дэйви Кавер, и Кэтлин бросила Грейди с той же легкостью, с какой запустила этого нытика в свою постель. А когда он начал настаивать на продолжении отношений, пригрозила, что расскажет мужу, как упорно Грейди приставал к ней в его отсутствие и однажды даже пытался изнасиловать на заднем дворе «Лестера». Вскоре после этого Грейди вновь уехал из Фоллс-Энда и не возвращался больше года. Он просто не понял, что произошло в итоге между ним и Кэтлин, и, судя по сегодняшнему настроению, все еще пребывал в недоумении.

Зато Тедди все отлично понимал: в некоторых делах он проявлял гораздо больше сообразительности, чем его друг. Тедди знал, что Фоллс-Энд вошел в плоть и кровь Кэтлин. И что она никогда не уедет отсюда, ведь бескрайний мир страшил ее почти так же, как самого Тедди. У Кэтлин с мужем имелось больше общих интересов, чем Грейди мог вообразить, а интрижка с Веттерсом просто помогла ей скоротать время до возвращения Дэйви. Грейди считал себя своего рода экзотическим подарком, разительно отличающимся от ее примитивного муженька, и, пожалуй, был прав. Но Кэтлин втайне как раз презирала его экзотичность, и Тедди подозревал, что самым счастливым моментом их интрижки она считала тот день, когда бросила Грейди и вновь забралась в постель к мужу. Будь у нее возможность, она заставила бы Веттерса поглядеть, как Дейви трахает ее, а сама бы улыбалась наблюдателю из-под волосатой, покрытой жарким потом страсти мужниной спины.

Именно поэтому сейчас друзья торчали позади «Лестера», покуривая и поплевывая. Грейди, упершись взглядом в стол, молча злился, а Тедди сидел с ним рядом, как обычно, дожидаясь, пока тот примет решение по поводу их дальнейших вечерних действий. Тедди уже подготовил почву для возможного отступления из бара и удаления из памяти друга Кэтлин Кавер: он рассказал Веттерсу о вечеринке у Дэррила Шиффа, а уж Дэррил умел устраивать славные вечеринки. Он прилично подрабатывал, занимаясь производством самогона, используя для этого пару пятигаллонных канистр из-под масла, две скороварки и хитроумное устройство очищения из пластиковых и медных трубочек. К тому же Дэррил добивался отличного качества: он выдерживал самогон в закопченных и обожженных дубовых бочках, обеспечивая натуральную карамелизацию сахара. Это придавало доморощенному напитку особый вкус и цвет, и как раз сегодня самогонщик предлагал на пробу партию, выдержанную больше года.

Значит, сегодня будет дармовая выпивка и вдобавок, если верить слухам, — заезжие куколки. Грейди нуждался в женской сговорчивости даже больше самого Тедди, который вечно шлялся по городу с содержимым штанов, напоминавшим, как иногда говорят, штат Флорида в миниатюре.

Грейди выпустил череду колечек дыма, стараясь, чтобы каждое последующее вписывалось в рассеивающуюся окружность предыдущего. Тедди прихлопнул какое-то насекомое на шее и вытер о брюки ладонь, испачканную останками, принадлежавшими, судя по виду, жирной комарихе. Если их сидение тут затянется, то утром под скамейкой найдут именно его истощенные останки, потому что прожорливые комарихи Мэна выпьют из Тедди всю кровь до капли. В этих северных краях зимующие комары встречались редко, и вообще им давно пора сдохнуть. Гэттл с интересом подумал, уж не связана ли такая живучесть насекомых с глобальным потеплением, но держал это предположение при себе: подобные высказывания в Фоллс-Энде сочли бы равносильными коммунистической идее.

— Долго мы еще будем торчать здесь, Грейди? — спросил он. — Я только что прихлопнул комариху размером с реактивный самолет.

— Тебе хочется посидеть в зале? — вяло откликнулся Грейди. — Вперед, можешь проваливать хоть сейчас.

— Нет, без тебя мне не хочется. А тебе самому? Ну, может, ты хочешь, чтобы я ушел?

— Ну, уж не настолько.

Тедди кивнул.

— Подозреваю, бессмысленно говорить тебе, что она того не достойна.

— Не достойна чего?

— Всех твоих мечтательных терзаний и досады.

— Ты когда-нибудь имел ее?

— Боже упаси! — с чувством воскликнул Тедди, и Грейди, казалось, понял смысл опасения приятеля, действительно осознав, что Кэтлин играла в другой лиге.

Впрочем, Тедди не согласился бы лечь в постель с Кэтлин Кавер, даже если бы сам Господь послал к нему архангела Михаила с хорошими рекомендациями и предписаниями. Появление этой женщины было настолько дурной новостью, что вслед за Кэтлин следовало бы послать пастора и письменное соболезнование от правительства. Короче, при случае Тедди предпочел бы общение с комарихами. По крайней мере с ними у него оставался шанс сохранить хоть какие-то живительные соки.

— Она потрясающа, — промямлил Грейди. — Просто великолепна.

Тедди не собирался спорить и просто пришлепнул еще пару кровопийц. Но одна все-таки взяла свое. Проклятье, так к утру можно и опухнуть! Да, бессмысленное кормление комаров тоже было выше его понимания.

— Как дела у твоей сестрицы? — меняя тему, спросил Тедди.

Он считал потрясающей, даже великолепной, как раз Мариэль Веттерс. Разумеется, не пытался приударить за ней, уж точно не в присутствии драгоценного дружка. И вообще парень сомневался, что Мариэль хотя бы просто обратит на него внимание. Тедди так долго общался с семейством Веттерсов, что считался уже почти родственником, но вовсе не давнее знакомство могло вызвать замешательство Мариэль. Гэттл не отличался привлекательностью: низкорослый толстячок, начавший лысеть едва ли не с достижением юношеской зрелости. Он с детства и по сей день жил в доме, оставленном ему матерью по завещанию наряду с пятьюстами двадцатью пятью долларами и «Олдсмобиль Катлас Суприм» четвертого поколения. Его гараж и двор заполняли беспорядочные груды запчастей мотоциклов и автомобилей, приобретенные как легальным, так и нелегальным путем. Когда требовалось, он выполнял обычные заказы и постоянно что-то ремонтировал в своем жилище. Тедди хорошо поднаторел в такой работе. Некоторые байкеры охотно пользовались его услугами, расплачиваясь наличными или травкой и наркотой; а порой, оставшись более чем довольными его работой, они подкидывали ему на сладкое подопечных шлюх. У Гэттла еще сохранились остатки травки; он приберегал ее для особого случая, но сейчас прикидывал, не попытаться ли увести Грейди из «Лестера», предложив раскурить дома по косячку.

— Да более-менее нормально, — ответил Грейди. — Хотя тоскует по нашему старику. Они всегда были близки.

— Есть какие-то новости насчет того, когда тебе еще что-нибудь перепадет?

Тедди знал, что Харлан Веттерс поровну поделил между детьми свое мирское благосостояние. Банковский счет был невелик, но дом мог чего-то стоить даже в наши трудные времена. Старые, беспорядочно разросшиеся постройки Веттерсов стояли на большом земельном участке, с трех сторон окруженном лесом, так что вряд ли кому-то взбредет в голову начать строиться по соседству. Кроме того, Харлан до самого конца поддерживал свое хозяйство в порядке.

— Мариэль поговорила в банке насчет ссуды под залог дома, чтобы выкупить у меня половину.

— И?

— Переговоры продолжаются, — коротко бросил Грейди, выразительно показав тоном, что ему не хочется продолжать эту тему.

Тедди глубоко затянулся, докурив сигарету практически до фильтра. Он слышал кое-что об этих переговорах. Его старый приятель Крейг Меззер собирался жениться на одной цыпочке, работающей в том банке, и она сообщила, что Роб Монтклер-младший, чей папочка управлял банком, вовсе не собирался помогать Грейди Веттерсу, а, напротив, делал все возможное, чтобы убедить банк не давать денег его сестре. Причина этой ненависти терялась в тумане учебы в средней школе, но такова уж жизнь в маленьких городах: мелкая ненависть обманчиво покоится в их почве, на самом деле укореняясь и давая ростки. Мариэль могла обратится за ссудой в другое место, но Тедди отлично знал, что ее сразу спросят, почему она не пошла в ближайший банк, и опять же кто-то из другого банка мог позвонить Робу Монтклеру-младшему или его предку, и вся история со ссудой зайдет в тупик.

— Ты же знаешь, Тедди, я ненавижу эту глухомань, — проворчал Грейди.

— Догадываюсь, — признался Гэттл.

Он не обижался. Грейди просто по-другому смотрел на Фоллс-Энд. С самого детства.

— Не представляю, как ты можешь здесь жить.

— И у меня нет ни малейшего желания куда-то уезжать.

— Но Тедди, ведь мир так велик.

— Не для таких, как я, — возразил Тедди, и от правдивости собственных слов ему вдруг стало до смерти тоскливо.

— А мне не терпится вернуться в мегаполис, — заявил Грейди, и Тедди понял, что разговор у них идет не на равных.

Грейди Веттерс не был главным центром его собственной вселенной, скорее он напоминал планету, вокруг которой вращались поклонники вроде Тедди. И такую перемену темы разговора друг Грейди Веттерса воспринял как лучшее, на что он мог надеяться: «Довольно уже страданий, скажи лучше, что ты думаешь обо мне?»

— И в какой же город? — спросил Тедди.

В его тоне проскользнула легкая обида, которую Грейди попросту не заметил.

— Да в любой большой город. Куда угодно, лишь бы подальше отсюда.

— Чего же ты тогда медлишь? Уезжай, куда хочешь, и дожидайся там своих денег.

— Мне позарез нужны бабки. Я на мели. Последние полгода спал как бомж, где придется.

Это было новостью для Тедди. Раньше он слышал лишь, что в целом художественная деятельность приносила Грейди приличный доход. Он продал несколько картин и имел заказы на будущее.

— Я думал, у тебя дела идут прилично. Ты же говорил мне, что кое-что продал.

— Но платят-то мало, Тедди. К тому же едва у меня появляются деньжата, как я умудряюсь тут же спустить их. Иногда даже еще до того, как получаю. Похоже, в последнее время я сильно подсел на наркоту.

Вот это Тедди понимал. Героин жутко пугал его самого. Травку можно покурить и бросить, но героин превращал человека в полное дерьмо, готовое, как говорится, питаться отбросами и согласное ради очередной дозы продать родную сестру за четвертак. Впрочем, если бы до этого дошло, Тедди с удовольствием заплатил бы за Мариэль Веттерс гораздо больше.

— Ладно, но сейчас ты ведь уже оклемался?

— М-да, стало получше, — проворчал Грейди.

Но он произнес это так вяло, что Тедди испугался за него.

— Ну да, мне лучше, чем раньше.

— Уже кое-что, — растерянно произнес Тедди, не зная, что еще сказать. — Послушай, я понимаю, что Фоллс-Энд — не для тебя, но по крайней мере здесь у тебя есть крыша над головой, кровать в теплом доме и готовые помочь люди. Если уж тебе надо дождаться появления денег, то лучше тут, чем на какой-то помойке. Все относительно, приятель.

— М-да, все относительно. Может, ты и прав, Тедди.

Он обхватил ладонью затылок друга и улыбнулся. В его взгляде сквозила такая жуткая печаль, что Тедди готов был пожертвовать самым дорогим, лишь бы избавить друга от грусти. Забыв все обиды и тут же простив эгоизм Грейди, он просто предложил:

— Тогда, может, заедем к Дэррилу? Здесь-то оставаться нет никакого проку.

— Конечно, почему бы нет. — Грейди выбросил окурок сигареты. — А у тебя есть травка? Я не в силах слушать бредятину Дэррила на ясную голову.

— Ну есть немного. Хотя мне не хотелось бы заявляться с ней к Дэррилу. Там она исчезнет еще до того, как я успею свернуть цигарку. Давай заедем ко мне, разомнемся пивком и покурим. А когда ты достаточно поглупеешь, присоединимся к той пьянке.

— Звучит заманчиво, — согласился Грейди.

Они допили пиво и удрали из «Лестера», обогнув бар сбоку, чтобы не видеть больше Кэтлин Кавер с ее задиристым петухом. По пути к пикапу Тедди комары успели еще больше покусать друзей, поэтому, зайдя в дом, Тедди отыскал флакончик каламина, пока Грейди ставил музыку — знаменитый в 70-х годах прошлого века альбом фолк-рок-группы «Кросби, Стиллз, Нэш и Янг» «Улица четырех дорог». Их музыка не звучала бы более расслабляющей, даже если бы на подпевках выступал сам Будда. А потом Тедди достал пакет с травкой, чертовски славной травкой, и они вовсе не поехали на вечеринку к Дэррилу Шиффу, а проболтали чуть ли не до рассвета. Грейди поведал другу много такого, о чем никогда не рассказывал прежде, включая историю про самолет, найденный его отцом и Полом Сколлеем в дебрях Северного леса.

— Ну класс! — выдыхая сладковатый дым, покачал головой Тедди. — Значит, у тебя есть шикарный выход.

Он проковылял в спальню, и Грейди услышал, как друг шарит по шкафам, вываливая на пол содержимое ящиков. Вскоре Тедди вернулся с какой-то визитной карточкой, счастливо ухмыляясь, словно держал в руке выигрышный лотерейный билет.

— Самолет, приятель. Ты расскажешь им о самолете…


В ту ночь на автоответчике Дарины Флорес появилось сообщение, и впервые за много лет сообщение приняли к сведению.

И началось…

Глава 14

Лежа в темной спальне, Дарина Флорес то погружалась в забытье, то выплывала из него. Противопоказанные ее натуре обезболивающие вызывали дрожь в ногах и лишали нормального сна. Сны, впрочем, были, но довольно странные. Она не назвала бы их ночными кошмарами, поскольку практически не ведала страха, но ее поражало ощущение падения, затягивания в бездонную пустоту. Испытывая незнакомую прежде боль, женщина остро чувствовала нехватку милосердной помощи. Дарина служила не имевшему жалости божеству, никому не дарившему утешения во времена страданий. Это был бог зеркальных отражений, бог формы без содержания, бог крови и слез. Охваченная страданием, она осознала, почему многие предпочитают верить в иного бога, уповать на него, пусть даже сама она видела в нем лишь существо, относившееся к страданиям с обычным для богов пренебрежением. Возможно, единственное подлинное отличие заключалось в том, что ее бог получал удовольствие от чужих мучений и терзаний; во всяком случае, он не был равнодушным.

Дарина привыкла считать, что легко переносит боль, но испытывала первобытный ужас перед обжигающим огнем, и болевая реакция на ожоги не соизмерялась с серьезностью повреждений. Даже от незначительного ожога — случайного легкого соприкосновения с пламенем свечи или догорающей спички — ее кожа покрывалась волдырями, а все тело сотрясала умопомрачительная дрожь. Психиатр мог бы заподозрить детскую травму, несчастный случай в юности, но она никогда не обращалась к психиатру. И любому специалисту по психическому здоровью пришлось бы углубиться во времена гораздо более ранние, чем обычные детские воспоминания, чтобы найти источник ее страха перед огнем.

Но сны этой страдалицы основывались на реальности: она пережила в свое время жуткое падение и обжигающую мощь огня, и где-то в глубине это горение по-прежнему продолжалось. Так покарал их иной бог, и она ненавидела его за это. Сейчас, однако, внутренняя глубинная боль обрела жесточайшее внешнее проявление, и его серьезность скрывали от нее лечебная повязка и запрет на использование зеркала.

Перед смертью Барбаре Келли удалось удивить Дарину. Кто мог предположить, что при всей своей слабости она окажется настолько сильной, что наконец начнет искать спасения у иного бога и, уповая на него, нанесет ощутимый вред женщине, посланной ее покарать?

«Теперь моя красота пропала, — подумала Дарина. — И временная слепота одного глаза, возможно, обернется последующей ущербностью зрения, ведь гуща из кофейника обожгла сам зрачок».

Дарине хотелось избавиться от собственного тела, подобно сбросившей кожу змее или пауку, оставлявшему старый сухой покров. Ей не хотелось жить в темнице уродливой телесной оболочки. В темном забытьи своих мучений она боялась, что это несчастье произошло с ней из-за нежелания признать то, что порочность ее духа отразилась и на внешности.

Выныривая из сна, Флорес всегда видела бодрствующего рядом с ней мальчика. Древние глаза на его бледном лице казались двумя грязными мутными озерцами. Он по-прежнему не произносил ни слова. В младенчестве он редко плакал, а чуть подрастя, так и не заговорил. Смотревшие его доктора предпочли для надежности сделать заключение, что причина его немоты не имеет ничего общего с физическим недостатком, признав, что умственные способности ребенка развиты гораздо выше средних для его возраста. Но особенно их встревожил странный зоб на шее мальчика, и они обсуждали возможность прооперировать его и удалить. Дарина колебалась. Эта опухоль была неотъемлемой частью ребенка. Ведь именно по этой примете она всегда узнавала его. С тех самых пор, когда он толкался в ее чреве, Дарину переполняло ощущение его присутствия, словно она сама окутывалась его объятиями. Он пребывал в ней больше как любовник, чем как развивающийся плод, а во втором и третьем триместрах беременности рос с такой быстротой, что стал почти подавлять ее естество, подобно раковой опухоли в животе. Роды принесли облегчение. Потом молодая мать глянула на то, что положили ей на руки, прикоснулась к его губам, ушам, детским ручкам… и ее пальцы замерли на его припухшем горле. Она заглянула в глаза младенца, и из их темной глубины на нее взглянул он — старое знакомое существо, возрожденное в новом теле.

И сейчас он сидел рядом, поглаживал ее руку, когда она стонала, корчась от боли на влажных от пота простынях. Покончив с Барбарой Келли, Дарина обратилась за помощью, но ближайший закабаленный ими врач жил в Нью-Йорке и не мог мгновенно прилететь. Как ни странно, поначалу боль показалась не такой сильной, как ожидалось. Дарина отнесла это на счет ярости, которую вызвала в ней посмевшая сопротивляться стерва. Но по мере того, как жизнь медленно покидала Келли, вытекая из ножевых ран, нанесенных убийственными пальцами, одновременно начала усиливаться жгучая боль на лице Дарины, и когда Келли наконец умерла, собственная пронзительная боль обрела пылающую живость.

Глубокие ожоги второй степени: таков поставленный диагноз.

«Чуть более сильный ожог вызвал бы серьезные повреждения нервных тканей, — подумала женщина. — Это могло бы по крайней мере притупить боль».

Рассматривалась также возможность пересадки кожи, но врач сообщил, что окончательное решение следует принять после заживления ран. Часть рубцов неизбежно останется, признал он, особенно вокруг поврежденного глаза, а процесс рубцевания вызовет значительную контрактуру века. Глазу досталось больше всего: ощущения в нем были такие, словно его прокалывали длинными, вонзающимися в мозг иголками.

Глаз помутнел и останется мутным даже после того, как снимут повязку. Кожа уже пошла волдырями. Дарине прописали мазь для глаза и антибиотики. Обо всем заботился мальчик, нанося целебную мазь на обожженные участки лица, и врач, приходивший ежедневно, похвалил его за старание, хотя предпочитал держаться подальше от этого ребенка, морщась от слабого неприятного запаха, который исходил от мальчика, как бы часто тот ни принимал душ и ни менял одежду. Хуже всего пахло изо рта: зловоние разложения. Дарина привыкла к запаху за время долгого общения, но он раздражал даже ее.

Впрочем, его ведь не назовешь обычным ребенком, главным образом потому, что на самом деле он действительно далеко не ребенок.

— Больно, — невнятно простонала Дарина.

Говорила она пока с трудом. Если пыталась произнести что-то более членораздельное, губы начинали кровоточить.

Существо, поселившееся в теле мальчика, захватив пальцами немного геля, мягко наложило средство на ее губы. Ребенок взял пластиковую бутылку с закрепленной на пробке соломинкой, вставил ее в неповрежденный уголок рта Дарины и, сжав бутылку, влил в рот немного воды. Сделав пару глотков, больная кивнула.

— Спасибо, — прошептала она.

Мальчик погладил ее по волосам. Из здорового глаза скатилась слеза. Лицо женщины опять загорелось адским пламенем.

— Стерва, — прошептала она. — Видишь, что эта стерва сделала со мной.

И мысленно прибавила: «Я обожжена, но она тоже сгорит, и ее боль будет мучительнее и дольше моей. Стерва, снедаемая пылающей мукой!»

Очередное обезболивающее следовало принять только через пару часов, поэтому, чтобы отвлечься, Флорес включила телевизор. Вместе они посмотрели несколько мультфильмов, комедийное представление и какой-то тупой боевик. На такие просмотры Дарина обычно не растрачивалась, но сейчас они действовали как снотворное. Ночь заканчивалась, вставало солнце. Женщина заметила, как луч света проник в щель между портьерами. Мальчик дал ей очередную таблетку, потом переоделся в пижаму и улегся на пол рядом с кроватью, чтобы видеть, как она уснет. Он подложил под голову подушку и натянул одеяло до пояса. Почувствовав, как начали слипаться глаза, Дарина приготовилась сменить реальную боль на боль воспоминаний.

Со своей лежанки на полу непостижимый в своей чужеродности мальчик пристально наблюдал за ней.


Сообщений накопилось много. Большинство несущественны. И тем не менее мальчик тщательно переписал каждое из них и вручил ей все, когда Дарина достаточно пришла в себя, чтобы осмыслить их содержание. Незначительные дела откладывались до лучших времен, а важные — перекладывались на других исполнителей. Дарине хотелось скорее выздороветь. Слишком много серьезных дел требовало решения.

Но при всей заботе мальчика и его внимании к телефонным сообщениям, некоторые контакты пока остались непросмотренными. Мальчик не имел доступа к ее старому автоответчику: тот действовал еще до его рождения, и у Дарины пока не было причины объяснять ребенку работу этого устройства. В любом случае на тот телефонный номер много лет не поступало никаких сообщений.

И поэтому сообщение, в котором ее спрашивали, интересуют ли ее еще новости о крушении самолета в Большом Северном лесу, оставалось непрослушанным несколько дней, тем самым дав противникам время.

Но лишь немного времени.

Глава 15

Я позвонил в тихий городок Грей детективу Гордону Уолшу, работавшему сейчас в полиции штата Мэн, в главном южном управлении по тяжким преступлениям. Я назвал бы Уолша своим ближайшим приятелем в полиции Мэна, но другом он мог бы считаться с большой натяжкой. Причислив Уолша к своим настоящим друзьям, я бы признал тем самым, что более одинок, нежели думал. Да и любой человек, числивший Уолша в настоящих друзьях, был еще более одинок, чем думал.

— Ты звонишь, чтобы признаться в преступлении? — спросил он.

— Я готов на все, чтобы помочь тебе пополнить твой безупречный список произведенных арестов. Есть что-то конкретное, в чем тебе хотелось получить от меня признание, или я просто должен подписать бланк и дать тебе возможность подробно заполнить его?

— Тебе даже не придется вписывать свое имя, оно уже там. Просто поставь на нем свой крестик, и мы допишем остальное.

— Надо подумать. Вероятно, если ты поможешь мне выяснить кое-что, это вдохновит меня на принятие верного решения. У тебя есть хорошие знакомые в управлении Нью-Гемпшира?

— Нет, но вместо друзей я обрету там врагов, если сведу тебя с ними. Ты же ходячая формула для отрицательной оценки дружбы.

Я ждал. Я умел ждать. Наконец Уолш издал вздох.

— Ну давай выкладывай, что надо.

— Кенни Чен. Убит в своем доме в Беннингтоне в две тысячи шестом году.

— Как он умер?

— Ему переломали конечности и засунули в собственный сейф.

— М-да, по-моему, я припоминаю это дело. В те дни был взлет популярности сейфов с раздвижными дверями. Ограбление?

— Ну разве что его лишили joie de vivre.[14] Кто бы его ни прикончил, всю наличность он оставил в сейфе вместе с владельцем.

— Насколько я понимаю, тебе известны и имена работавших по тому делу сыщиков?

— Нолти и Гальяс.

— Вот как. Хелен Нолти и Боб Гальяс. Нолти не захочет с тобой говорить. Она практикует крайнее вегетарианство и надеется на повышение по службе. А Гальяс уволился. Я мало его знал. Болтал он без умолку, пока не остановишь. И он не так снисходителен, как я. Хотя в общении нормален. Если ты выяснил что-то полезное…

— …то это пойдет прямо к нему, и он нашепчет сведения в исполненное сочувствия ухо, — закончил я. — А если у меня возникнут проблемы, то мне не следует упоминать его имя. Ну вот, теперь я у тебя в долгу.

— В должниках ты у меня давно, но можешь начать оплачивать долги прямо сейчас.

— Выкладывай.

— Перри Рид.

— Парень, торговавший тачками. Я слежу за новостями. А что с ним?

— Я слышал историю о том, что парочку байкеров из банды «Сарацины» недавно под дулом пистолета избавили от необходимости доставить наркоту. Вот ведь какое несчастье. Причем они почему-то решительно не пожелали подавать жалобу, но говорят, что один из грабанувших их парней мог иметь темную, а другой — белую или светлую кожу. Оба вели себя крайне вежливо. Говорили «пожалуйста» и «спасибо». Один из них даже использовал оборот «будьте добры, если не возражаете», да еще похвалил парня из «Сарацинов» за фирменные башмаки. Количество и описание вышеупомянутых наркотиков забавно совпадает с теми, что мы забрали у Перри Рида и его парней.

— Неужели Рид грабанул «Сарацинов»? По-моему, он мог бы вести себя поумнее.

— Рид не грабил «Сарацинов». И я полагаю, что он не стал бы также поджигать собственную автомобильную контору вместе со стриптиз-баром, несмотря на то, что мы нашли в его гараже канистру из-под этилового спирта. По-моему, Перри Рида подставили. Да, детская порнография сработала просто замечательно. Но описание, пусть даже поверхностное, тех двух вежливых грабителей «Сарацинов» наводит на мысль о твоем ближайшем окружении.

— А что, Перри Рид поставлял наркотики?

— Угу.

— И занимался сутенерством?

— Ага, да еще торговал телками. Его также подозревают в насилии, как законном, так и преступном: говорят, он и его приятели баловались с девочками, прежде чем передать их в дальнейшее пользование.

— И давно он занимался всем этим?

— Годы. Десятки лет.

— Ну, и теперь вы поимели его. В чем проблема?

— Ты понимаешь, в чем проблема. Я хочу упечь его в тюрьму, но за совершенные им преступления, а не за подставу.

— Ладно, могу лишь поделиться с тобой дошедшими до меня слухами.

— И какими же?

— Эти наркотики в любом случае предназначались Риду, но для их получения он всегда пользовался услугами посредников. Я также слышал, что если ты получишь судебный ордер на просмотр номеров, обнаруженных в тех мобильниках, то узнаешь, что Перри Рид и Алекс Уайлдер оба якшались с известными поставщиками малолетних девиц, в основном из Китая и Вьетнама, хотя не обходили вниманием аналогичный живой товар из Лаоса и с Таити.

— А как насчет оружия?

— Мне известно лишь то, что я прочел в газетах. Перламутровая рукоятка. Классная вещичка, конечно, пока ты не появляешься с ней на публике.

— Автомобильная фирма и стриптиз-бар?

— Ну, выглядит как поджог, хотя тут я не эксперт.

— А детское порно?

— Да ведь это его сфера, он славился известностью в узких кругах.

Уолш немного помолчал.

— И все-таки, мне кажется, кто-то мог иметь личный мотив, чтобы упечь Перри Рида в тюрягу до седых волос. Да и Алекса Уайлдера тоже.

Я решил подкинуть ему новые сведения: немного, но хватит для размышлений.

— Может, он насиловал не только перепуганных азиатских девочек.

В трубке появились посторонние звуки, и я понял, что Уолш начал записывать.

— В общем, могу предположить лишь одно: дело тут незаконное, но справедливое?

— А ты предпочел бы обратное?

Он громко хмыкнул. Вероятно, в этом смешке выразилось полученное Уолшем удовлетворение.

— Я передам Бобу Гальясу, чтобы ждал звонка.

— Спасибо.

— И то хлеб. Только запомни: меня не одурачила шуточка с бумажным бланком на твое имя. Если не я поимею тебя, то поимеет кто-то другой. Всего лишь вопрос времени. Да, и передай от меня привет своим приятелям.


Я оставил сообщение для Боба Гальяса, и через часок он откликнулся. За двадцать минут телефонного разговора, в ходе которого выяснилось, что он знал обо мне больше, чем мне хотелось бы, — видимо, в результате познавательной беседы с Уолшем, — Гальяс рассказал мне все, чем пожелал поделиться по делу об убийстве Кенни Чена.

Штормовой ветер вызвал срабатывание сигнализации в доме Чена, но охранной компании не удалось с ним связаться. Подружка Кенни числилась вторым обладателем ключей: он не звонил ей последние пять дней, и именно она обнаружила тело. Кто бы его ни убил, этот тип не поленился написать губной помадой комбинацию шифра на сейфе, наряду с именем Кенни Чена и датами его рождения и смерти.

— То есть вы полагаете причастность женщины? — спросил я.

— Его подружка хранила в ящике комода в его спальне кое-какие вещички и косметику, — сообщил Гильяс, — хотя цвет помады не совпадает. Поэтому если его убил не тот парень, что любит таскать в кармане помаду, то, да, мы предполагаем причастность женщины.

— А как насчет этой подружки?

— Синди Келлер. Она работала моделью. Снималась в Вегасе и вернулась только за день до того, как обнаружила тело. А он к тому времени уже пролежал там пару дней, поэтому она чиста.

— Похоже на то, что Кенни Чену круто не повезло на финише, — заметил я. — Сначала не стало его жены, потом делового партнера. В утешение бедняге остались только деньги, вырученные от продажи его компании. Думаю, что это все-таки лучше, чем горевать, оказавшись на мели.

— Ну, после убийства Филиса мы хорошенько проверили Кенни Чена, — рассмеявшись, сообщил Гальяс, — но, помимо косвенных улик ничто не связывало его с убийствами на той заправке. Да, возможно, его партнер препятствовал продаже компании, и то убийство, разумеется, удачно развязало руки Чену, но если именно он все спланировал, то спланировал отлично. Он выглядел настолько чистым, что светилось даже его дерьмо.

— А что его жена?

На сей раз Гальяс не рассмеялся.

— Она ехала на личную встречу в окрестностях Милфорда. Судя по аварии, машину занесло, она врезалась в деревья и загорелась.

— Были свидетели?

— Никого. Это случилось поздно вечером на тихом участке дороги.

— Насколько поздно?

— Примерно в половине третьего ночи.

— И что же ей понадобилось в половине третьего ночи на пригородной дороге Милфорда?

— Нам не удалось выяснить. Мы рассмотрели версию любовного свидания, но она так и осталась неподтвержденной. Если дамочка и спала с кем попало, то ловко это скрывала.

— Значит, все это осталось одной большой тайной с тройной головной болью?

— Ладно, скажу вам кое-что, мистер Паркер. Я подозревал то, что подозреваете вы, но в итоге нам посоветовали закрыть это дело. Причем совет спустился почти с небес, а там обретается «Оборона».

— Из-за того, что компания Чена перешла под крылышко Минобороны?

— Точно.

— А как насчет «Инвестиций Прайора»?

— Я встречался с этими людьми два раза. В первый раз — вскоре после смерти Чена, поскольку в сейфовой ячейке одного бостонского банка мы обнаружили пачку бумаг, имевших отношение к его делам с Прайором.

— Не в его домашнем сейфе?

— Нет.

— Странно.

— Да.

— Что-нибудь нарыли в этих документах?

— Я лично ничего особенного не заметил. Они выглядели вполне законными, но мои знания о бизнесе и инвестициях уместятся на почтовой марке.

— Поэтому вы отправились к Прайору?

— И наткнулся на каменную стену из двух функционеров. Нет, разумеется, они встретили меня очень радушно, но по делу ничего не сказали.

— А второй визит?

— Смерть Чена побудила нас вновь изучить убийство Филиса и по-новому взглянуть на аварию, в которой погибла жена Чена. И тогда, очевидно, опять всплыл Прайор.

— Что же случилось?

— Другие функционеры, результат тот же. Нас даже допустили к главной шишке, самому Гаррисону Прайору. Он оказался весьма велеречив, щеголял словами «трагедия» и «прискорбно», хотя мне не показалось, что он понимает их значение. Вот после той встречи к нам и спустилось обращение от Национальной безопасности, и на том все закончилось. В общем, нам не запрещали разбираться с другими серьезными преступлениями, но пришлось усвоить, что следует исчезнуть: либо временно, либо насовсем. Вы же служили в полиции. Вам преподали такой урок?

— Нет.

— Повезло. Вот почему Уолш и посоветовал мне поговорить с вами. Ну как, мы поговорили?

— Думаю, да.

— Хотелось бы спросить, почему вы заинтересовались этим делом?

— Пока не смогу ответить. Могу лишь гарантировать, что приглашу вас на пиво, а если обнаружу что-то интересное для вас, то обязательно поделюсь.

— Беру на заметку.

— Вот и славно. Спасибо, что нашли время поговорить.

— Какие разговоры? Сынок, я не сказал тебе ни слова.

И он повесил трубку.

Глава 16

Мог ли я забыть историю Мариэль Веттерс, предоставив возможность самолету в Большом Северном лесу окончательно погибнуть и погрузиться в землю, если, судя по достоверным свидетельским показаниям покойных Харлана Веттерса и Пола Сколлея, его останки так решительно скрывала сама природа? Возможно. Но я осознавал, что это дело не оставит меня в покое; и не просто потому, что меня изводило знание о том самолете, и не из-за моего любопытства о происхождении неполного списка имен, который Веттерс взял с места крушения, но потому, что в поисках того самолета участвовал Брайтуэлл. А это означало, что самолет принадлежал к особой части моей жизни и, вероятно, вскоре где-то обнаружится намек на игру с более крупными ставками. И в той игре мне вряд ли выпадет роль короля, хотя на роль пешки не соглашусь, пожалуй, я сам.

Ангел и Луис тоже оказались избраны для участия в этой игре, поскольку Брайтуэлл убил сводную сестру Луиса, и парня интересовало все, что имело отношение к Поборникам и к их наследству. Луис обладал безграничными способностями к мести.

Однако я знаком еще с одним человеком, лично заинтересованным в деле Брайтуэлла и Поборников, и этот человек знал больше остальных о гниющих, но не умирающих субъектах, а о переселении душ, быть может, знал даже больше, чем я предполагаю. Звали его Эпстайн. Он был раввином, скорбящим отцом и охотником за падшими ангелами.

Я позвонил в Нью-Йорк и договорился о встрече с ним на завтрашний вечер.

Выбранный кошерный ресторан находился на Стэнтон-стрит между кулинарией — чертовски популярной у мух, судя по множеству трупиков, размазанных по окну, — и пошивочным ателье, где вы вряд ли обнаружите хотя бы клочок ненавистной синтетической ткани. Когда я прибыл в ресторан, Эпстайн уже ждал меня: о его присутствии мне сообщил вид одного из его болванов, топтавшийся у дверей. Пусть он не носил ермолку, зато имел типичную внешность: молодой черноволосый еврей, накачанный протеинами. Вероятно, у него еще имелось оружие, о чем говорила засунутая в карман бушлата правая рука; впрочем, левая рука невинно оставалась на виду. Сам Эпстайн не носил оружия, его наверняка с избытком хватало у свиты, обеспечивавшей ему безопасность. Мое появление не удивило сурового амбала, но, скорее всего, потому, что двумя кварталами раньше я уже прошел мимо одного из его приятелей и он продолжал следить за мной, дабы убедиться в отсутствии «хвоста». Ангел, в свою очередь, тоже следил за ситуацией, заняв пост на квартал раньше, а Луис страховал его, маяча на другой стороне улицы. Таким образом, мы с Эпстайном обеспечивали занятость как минимум четырем парням, тем самым поддерживая вращение колес капитализма.

С моего последнего визита в ресторане, похоже, ничего не изменилось. Справа — длинная деревянная барная стойка, в ее нижних витринах обычно красовались пухлые сэндвичи и ассортимент затейливых «особых блюд» — приготовленный по-польски говяжий язык с изюмной подливкой, капустные голубцы, жаренная в белом вине куриная печенка. Правда, сейчас полки пустовали, а слева у стены разместилась стайка круглых столиков, на одном из которых в искусно украшенном серебряном подсвечнике мерцали огоньки свечного трио. Там и сидел рабби Эпстайн, также сохранивший былой облик. Он явно преждевременно постарел, и поэтому последние годы почти не наложили на него нового отпечатка. Разве что смерть сына добавила ему седых волос да несколько новых морщин. Этого довольно молодого еще мужчину убили те, кто разделял верования Брайтуэлла и ему подобных.

Эпстайн поднялся из-за стола и пожал мне руку. Его облачение — легкий черный шелковый костюм, белая рубашка и тщательно завязанный черный шелковый галстук — отличалось подчеркнутой элегантностью. Выдался очередной не по сезону теплый вечер, но кондиционеры в ресторане не работали. Если бы в такую жару я оделся подобно Эпстайну, то наверняка оставил бы на стульях лужи, а вот ладонь Эпстайна оказалась сухой, и на его лице не было даже намека на испарину. В противоположность этому моя рубашка под синей шерстяной спортивной курткой прилипла к спине.

Из недр ресторана появилась женщина, темноволосая, кареглазая и молчаливая: эту глухонемую мне уже представился случай видеть несколько лет назад во время нашей первой ресторанной встречи с Эпстайном. Она поставила перед каждым из нас по бокалу талой воды и розетки с несколькими веточками мяты, при этом глянула на меня с неким подобием интереса. Я проводил ее взглядом. Эта женщина носила широковатые для ее фигуры черные джинсы, затянутые ремнем на тонкой талии, и черный жакет. Волосы, заплетенные в косу, открывали смуглую шею, а на конце болтавшейся на спине косы пламенела красная лента. И так же, как в нашу предыдущую встречу, от нее исходил приятный гвоздично-коричный аромат.

Если Эпстайн и заметил направление моего взгляда, то не подал виду. Он увлеченно занялся мятой: покрошил ее в воду и теперь помешивал в бокале ложкой. На столе уже лежало столовое серебро. Скоро начнут поступать блюда. Именно так Эпстайн предпочитал вести свои дела.

Рабби выглядел расстроенным, казалось, даже несколько встревоженным.

— У вас все в порядке?

Эпстайн небрежно махнул рукой:

— Да так, всего лишь неуместный эпизод по пути сюда. Я зашел тут, на Стэнтон-стрит, в синагогу, а когда проходил мимо какого-то мужчины, не намного моложе меня, он вдруг обозвал меня «лицемерным выродком». Много лет я не слышал подобных определений. Меня встревожил как возраст произнесшего их человека, так и использование такого рода устаревших оскорблений. Эта реплика словно перенесла меня в давние времена.

Равви овладел собой и резко выпрямился, словно воспоминание об оскорблении стало тяжкой ношей, которую он желал сбросить с плеч.

— И тем не менее невежество имеет неограниченный срок реализации. Оно на редкость живуче, мистер Паркер. Итак, по-видимому, со времени нашей последней встречи дел у вас хватало с избытком. Я продолжаю с большим интересом следить за вашей занимательной карьерой.

Подозреваю, что все знания обо мне Эпстайн почерпнул не из газет. У нашего раввина имелись собственные источники информации, включая одного старшего агента ФБР по имени Росс из периферийного филиала в Нью-Йорке. В его обязанности входило также обновление файла с моим именем, который создали после смерти моей жены и ребенка. Слабонервный дохляк мог бы свихнуться; а я просто попытался понять, что же делать дальше.

— Хотелось бы мне, чтобы эти сведения вас обнадежили, — заметил я.

— О, я то и дело старался помочь вам, как вы знаете.

— Ваша помощь едва не отправила меня на тот свет.

— Зато подумайте, как изменился в результате ваш жизненный опыт.

— Из всех меняющих жизнь опытов я по-прежнему стараюсь избегать одного: смертельного.

— Насколько я понимаю, вы преуспели в таком старании. Вот же он — вы, целый и невредимый. И я жду ваших объяснений с большим любопытством, но сначала давайте поедим. Полагаю, Лиат уже приготовила для нас трапезу.

И хотя женщина не могла ничего слышать, не могла даже прочесть по губам, поскольку мой собеседник сидел спиной к кухне, но едва были произнесены эти слова, Лиат появилась в зале и направилась к нам с подносом, уставленным блюдами с фаршированными куриными шейками и капустой, ассортиментом сладких и жгучих перцев, тремя видами пирогов и двумя вазочками салата. Она отошла к соседнему столику, чтобы не смущать нас во время еды.

— Никакой рыбы, — заметил Эпстайн, постучав пальцем по виску. — Я запоминаю такие детали.

— Мои друзья думают, что я страдаю своеобразной рыбной фобией, — посетовал я.

— У каждого свои странности. Одна моя знакомая могла упасть в обморок, если при ней кто-то резал помидор. Мне так и не удалось выяснить, существует ли для такой странности медицинский термин. Ближайшее по смыслу попавшиеся на глаза определение звучало как «лаханофобия». По-моему, это связано с иррациональной боязнью овощей. — Он заговорщически подался вперед. — Признаюсь, при случае я сам пользуюсь таким оправданием, чтобы избежать блюд из брокколи.

Лиат вернулась с бутылкой белого совиньона «Гуз-Бей», налила каждому из нас по бокалу, не обделив и себя. Захватив свой бокал, она удалилась, присела на табурет у стойки и скрестила ноги. Потом положила на колени книжку — «Молодые люди и огонь» Нормана Маклина. Закуска ее, видимо, не интересовала. Впрочем, как и открытая книга, — глаза женщины смотрели на меня. Она исподтишка следила за моими губами, и я задумался о том, насколько важная роль отведена ей в сегодняшней игре Эпстайна.

Я попробовал вино. Приятный вкус.

— Кошерное? — Голос слегка выдал мое удивление.

— Вам простительно сомневаться в этом, поскольку вкус у него замечательный, но вы правы: вино доставили из Новой Зеландии.

За ужином мы поговорили о родственниках, мировых проблемах и о совершенно очевидном негативном влиянии темной материи, а потом Лиат убрала со стола и принесла нам кофе с отдельным молочником для меня. Я неизменно осознавал, что ее взгляд устремлен на мои губы, она уже перестала делать вид, будто не следит за мной. Эпстайн тоже, как я заметил, слегка развернулся в ее сторону, чтобы ей было легче следить за его губами.

— Итак, — перешел к делу равви, — что привело вас сюда?

— Брайтуэлл, — сказал я.

— Брайтуэлл… ушел, — отозвался Эпстайн, и мы оба ощутили неоднозначность этого глагола. Не умер, но «ушел».

Эпстайн, как никто другой, знал о происхождении Брайтуэлла.

— Надолго ли? — поинтересовался я.

— Хороший вопрос. Мы добились бы более устойчивого результата, если бы вы не застрелили его.

— Тем не менее его смерть выглядела убедительно.

— Несомненно. С тем же успехом можно прибить тапком одного таракана и считать, что они не выползут вновь. Но что сделано, то сделано. Кому же он еще доставил неприятности?

Я пересказал ему историю Мариэль Веттерс, опустив лишь имена участников и ссылки на их место жительства.

— Самолет? — задумчиво проговорил Эпстайн, когда я закончил. — Мне ничего не известно о самолете. Придется навести справки. Возможно, кто-то располагает более обширными сведениями по этой теме. Что еще вы нарыли?

Я сделал копию со списка имен, врученного мне Мариэль.

— Вот что забрал отец той женщины из самолета, — пояснил я, кладя перед собеседником список. — Это листок из пачки документов, найденных в ранце под креслом пилота. Остальные бумаги, по словам его дочери, остались в упавшем самолете.

Выудив из кармана очки в тонкой металлической оправе, Эпстайн аккуратно заправил дужки за уши. Он умел представляться более болезненным и слабым, чем был на самом деле, с помощью подслеповатого прищура глаз и оригинальной мимики. Эту роль равви разыгрывал даже перед теми, кого не могла обмануть его игра. Возможно, это уже просто вошло в привычку или он настолько сжился со старческим притворством, что не отличал его от реальности.

Эпстайн не принадлежал к тем людям, которые склонны показывать свое удивление. Он слишком много знал об этом мире и кое-что — о потусторонних сферах, понимая, что в них скрывается огромное множество тайн. Но сейчас его глаза за увеличительными линзами очков заметно расширились, а губы зашевелились, словно он повторял для себя эти имена как некую молитву.

— Говорят ли вам о чем-нибудь эти имена? — спросил я.

Я пока не рассказал ему о Кенни Чене и о судьбе его жены и партнера по бизнесу. И не потому, что не доверял Эпстайну, просто не считал нужным выдавать ему все, что узнал, не получив что-то взамен.

— Возможно, — отозвался равви. — К примеру, вот это.

Он показал мне список. Его палец, скользнув по листку, остановился в середине списка под именем Кэлвин Букхард.

— Он много лет тихо трудился на либеральном фронте. Сотрудничал с Американским союзом гражданских свобод, кинокомпанией «Прожектор» и Национальной ассоциацией содействия прогрессу цветного населения, а также с антидеспотическими движениями Южной и Центральной Америки. Имеющие совесть мужчины белой расы считали его жизнь руководством к действию.

— А мне в ходе поисков не удалось найти его имя.

— Но нашли бы, поискав статьи о «Книге Кэлвина». Мало людей знали его настоящее имя.

— Отчего такая секретность?

— Он обычно заявлял, что ради защиты, но также ему хотелось отделиться от своего семейного наследия. Его дед, Вильгельм Букхард, принадлежал к неонацистам самого ожесточенного толка: в юности поборник миротворцев, в дальнейшем он примкнул к сторонникам сегрегации, антисемитам и борцам с гомосексуалистами. Отец Кэлвина, Эдвард, став взрослым, отказался иметь дело со стариком, а Кэлвин пошел еще дальше, действуя как ярый сторонник того рода институтов, которые его дед с удовольствием предал бы огню. Так он пытался отчасти восстановить свое доброе имя.

— Тогда как же он попал в этот список?

— Подозреваю, что ответ кроется в способе его смерти: его нашли в здании многоэтажной автостоянки в Мехико, он был отравлен газом. Выяснилось, что в реальности Кэлвин оказался больше похож на своего деда, чем его отец: десятки лет он предавал своих друзей и их деятельность. Лидеры рабочего движения, борцы за гражданские права, юристы — до всех дотянулись руки врагов из-за предательств Кэлвина Букхарда.

— Не хотите ли вы сказать, что он отравился в припадке угрызений совести?

Эпстайн с медлительной аккуратностью положил кофейную ложечку на блюдце.

— Подозреваю, что под конец он испытывал угрызения, но не сам лишил себя жизни. Его привязали к сиденью в машине, причем лишили языка, всех зубов и кончиков пальцев. Он совершил ошибку, предавая не только ягнят, но и львов. Официально эти останки так и не идентифицировали, но неофициально…

Равви вновь вернулся к списку и тихо зашипел от отвращения.

— Дэвис Тейт, — процедил он.

— О нем я кое-что узнал, — признался я.

— Проповедник нетерпимости и клеветы, — продолжил Эпстайн. — Ярый человеконенавистник, но, как и большинству таких злопыхателей, ему не хватает логики и твердости характера. Будучи фанатичным преследователем исламистов, он также не доверяет евреям. Он ненавидит президента Соединенных Штатов за цвет кожи, но ему не хватает смелости признать себя расистом, поэтому он решил систематизировать свой расизм. Он называет себя христианином, но Христос явно отрекся бы от такого последователя. Его и ему подобных следовало бы привлечь к ответственности за публичное разжигание ненависти, но власти тогда больше беспокоились о демонстрации голых сисек во время Супербоула.[15] Страх и ненависть, мистер Паркер, обеспечивают отличные сборы. Они купили голоса на выборах.

Он глотнул вина, словно хотел смыть имя Тейта с языка.

— А теперь ваш черед, мистер Паркер. Могу лишь предположить, что вы сами немного покопались и нашли кое-что интересное для себя среди этих имен.

— Одна из женщин, Солин Эскотт, была женой человека по имени Кенни Чен, — начал я. — Цифры напротив ее имени соответствуют датам ее рождения и смерти. Она погибла в автомобильной аварии, но крушение того самолета произошло до, а не после ее смерти. Очевидно, ее смерть запланировали. Брэндон Фелис, чуть ниже в списке, был деловым партнером Кенни Чена. Его застрелил на автозаправке какой-то грабитель вскоре после смерти Эскотт. Видимой причины для его убийства не обнаружилось. Воры в масках спокойно забрали деньги.

— «Отказано», — прочитал Эпстайн слово, написанное напротив имени Фелиса. — А после этого слова еще стоит, я так понимаю, буква «у»?

— Да, похоже.

— И что бы она значила?

— Убрать, уничтожить? — предположил я.

— Возможно. Вероятно. А муженек дамы еще жив?

— Его забили в собственный сейф и оставили гнить в окружении собственных богатств.

— У вас есть какие-то комментарии?

— Быть может, Кенни Чен заключил какую-то сделку ради убийства его жены и партнера, но в итоге сделка укусила его самого.

— Верх справедливости. Вы сказали, что его жена погибла во время аварии?

— Аварию можно и подстроить, а там не нашлось никаких свидетелей. Вам что-нибудь известно о фирме «Инвестиции Прайора»?

— Вроде попадалось на глаза такое название, но не более того. А в чем дело?

— Фирма «Инвестиции Прайора» принимала горячее участие в продаже компании Кенни Чена. А после того, как полицейское расследование смерти Чена обеспокоило господина Прайора, дело пришлось свернуть. Похоже, у него большие связи в Министерстве обороны.

— Посмотрим, что мы сможем выяснить, — сказал Эпстайн.

Он аккуратно сложил копию списка и, положив ее в карман пиджака, поднялся из-за стола.

— Где вы остановились на ночь? — спросил он.

— Мой бывший коллега Уолтер Коул предложил переночевать у него.

— Я предпочел бы, чтобы вы остались здесь. Нам может понадобиться срочно связаться с вами, и будет проще, если вы останетесь с Лиат. Она живет тут наверху. Уверяю, вам будет вполне комфортно. Один из моих людей станет дежурить поблизости, просто на всякий случай. Насколько я понимаю, вы прибыли сюда не один.

Эпстайн был знаком с Ангелом и Луисом.

— Да, они дежурят на улице.

— Отпустите их на отдых. Они вам не понадобятся. Здесь вы в безопасности. Обещаю.

Я позвонил Ангелу с мобильника и сообщил о новых планах.

— Тебя устраивают такие перемены? — спросил он.

Я глянул на Лиат. Она продолжала следить за мной.

— Полагаю, они терпимы, — заявил я и отсоединился.

Квартира оказалась более чем комфортабельна. Она занимала два верхних этажа здания, а на остальных располагались склады. В интерьере чувствовалось влияние арабского стиля. Множество ковров и подушек, преобладающая красно-оранжевая палитра красиво подчеркивалась не центральной потолочной люстрой, а угловыми светильниками. Лиат проводила меня в гостевую комнату, смежную с уютной ванной. Я освежился, приняв душ. Когда же вернулся в спальню, свет на нижних этажах уже погас и в квартире воцарилась полная тишина.

Обвязавшись полотенцем, я расположился у окна и окинул взглядом окрестные улицы. Мимо проходили под ручку какие-то парочки. Я заметил спорившего с ребенком мужчину и женщину, пытавшуюся возражать им обоим. Из соседнего дома донеслись звуки музыки, смутно знакомый фортепианный этюд. Я думал, что там включили какую-то запись, пока пианист не ошибся; за ошибкой последовал легкий и нежный женский смех, ему вторил мужской голос. Музыка оборвалась. Я чувствовал себя здесь чужаком, несмотря на то, что знал этот квартал и сам город. Хотя не считал его своим. Никогда не считал. Я лишь заехал в относительно знакомый мне мир.

Вскоре после полуночи в комнату вошла Лиат. Она уже переоделась в кремовую ночную рубашку, не скрывавшую ее коленей, и распустила волосы по плечам. Я сидел в темноте. Включив светильник возле кровати, хозяйка подошла ко мне. Ее взгляд скользнул по шрамам моих старых ран, она коснулась пальцами каждого из них, словно подсчитывала ущерб, нанесенный моему телу. Закончив своеобразную ревизию, женщина приложила правую ладонь к моей щеке, и на ее лице отразилось глубокое искреннее сочувствие.

Когда она поцеловала меня, мою кожу увлажнили ее слезы, и их же соленый вкус я ощутил на губах. «Как же давно меня не целовали», — подумал я и решил принять этот скромный дар, этот эпизод с мимолетным проявлением нежности.

Лиат… лишь позднее я выяснил, что означает ее имя. Лиат в переводе с иврита означает «ты для меня».

Проснулся я в начале восьмого утра. Место на кровати рядом со мной опустело. Приняв душ, я оделся и спустился вниз. В квартире было тихо. Когда я вошел в кухню ресторана, то увидел среднего возраста повара, готовившего какие-то блюда. А в зале ресторана варила кофе официантка лет шестидесяти, она подавала кофе с рогаликами редким ранним клиентам. За тем столиком, где мы вчера ужинали с Эпстайном, теперь сидела пожилая пара, читая экземпляр «Форварда».

— А где Лиат? — поинтересовался я у женщины за стойкой.

Пожав плечами, она порылась в кармане передника и достала записку. Не от Лиат, а от Эпстайна. Записка гласила:

«В деле появились кое-какие подвижки. Пожалуйста, задержитесь еще на одну ночь.

Э.»

Я вышел из ресторана. Один из амбалов Эпстайна сидел за уличным столиком, попивая мятный чай. Мое появление абсолютно не привлекло его внимания, он даже не пытался следовать за мной. Я выпил кофе в булочной на Хьюстон-стрит, размышляя о Лиат. Интересно, где она сейчас может быть? И я пришел к выводу, что знаю ответ.

Полагаю, отправилась докладывать Эпстайну о моих ранах.

Утро я посвятил прогулке: порылся на полках книжных магазинов, заглянул в парочку умудрившихся выжить в этом городе музыкальных ателье — «Другая музыка» на углу Четвертой и Бродвея и «Классические записи» на Восемнадцатой Западной улице, — а потом мы, как и договаривались, встретились за ланчем с Ангелом и Луисом в «Адской кухне» в районе Брик-ярда.

— А тебя не узнать, — заметил Ангел.

— Неужели?

— Ага, выглядишь как налопавшийся сметаны кот; вернее, как задумчивый кот, заподозривший, что сметанка могла быть отравлена. Ты ночевал у той дамочки, у Лиат? Ну, и как она, игрива?

— Стара, — бросил я.

— Правда?

— И седа, как мир.

— Да ты врешь! Держу пари, что она крепкая бабенка.

— Более чем.

— Так и знал. Значит, она не имеет ничего общего с той стройной темноволосой красоткой, что потчевала вас винцом вчера вечером?

— Ни малейшего.

— Что ж, звучит весьма убедительно. Тогда, подозреваю, нам не удастся отпраздновать окончание твоей самой длинной тоскливой засухи со времен Пыльного котла.[16]

— Увы, — сказал я, — отпраздновать нам нечего. Вы уже заказали цыплячьи крылышки?

— А то.

— Постарайся не подавиться костями. Сомневаюсь, что мне захочется спасать тебя от удушья.

Губы Луиса дрогнули. Это могло означать улыбку.

— Для человека, который переспал с одной из богоизбранных, ты выглядишь не слишком счастливым, — заявил он.

— Смелое предположение.

— Хочешь сказать, что я ошибаюсь?

— Я ничего не хочу сказать.

— Ладно, приятель, давай, играй в скромника.

— Неужели ты имеешь в виду, что я пытаюсь отвертеться от идиотских вопросов, изображая скромника?

— Верно, так и есть.

— Чудесно. Тогда я предпочитаю быть скромным.

— В общем-то, неважно, спал ты с кем-то или не спал, потому что выглядишь ты по-прежнему не слишком радостным.

Луис попал в точку. И при всем желании я сам не смог бы объяснить причину своей неудовлетворенности. Я не узнал о Лиат почти ничего, за исключением запаха ее тела, изгиба спины и вкуса поцелуев, хотя чувствовал, что она буквально видит меня насквозь. И мое детективное фиаско не имело никакого отношения к ее немоте, равно как и к ее широко распахнутым глазам, тонким пальцам, касавшимся моих застарелых, глубочайших ран, ее взгляда, выискивавшего шрамы на моей душе, и я осознавал, что она и их запоминает, чтобы потом поделиться с кем-то своими открытиями.

— Я провел странную ночь, только и всего, — пояснил я.

— Бесполезно тратить на тебя пыл страстных красоток, — выразительно подытожил Ангел. — Пропащее дело.

Глава 17

На мой мобильник пришло сообщение от Эпстайна, он приглашал меня встретиться в «нашем обычном месте» в девять вечера. Я сомневался, удобно ли будет опять воспользоваться квартирой Лиат. Не то чтобы я так уж возражал против секса, мне просто не хотелось под предлогом секса опять подвергаться странному прощупыванию. Я позвонил Уолтеру Коулу, моему бывшему шефу и напарнику по службе в полиции Нью-Йорка, и сообщил, что, возможно, сегодня мне придется воспользоваться его любезным приглашением на ночь. Он, в свою очередь, сообщил, что на ночь они выгонят собаку на улицу, поэтому я смогу занять ее лежанку. По-моему, Уолтер все еще сердится на меня за то, что я назвал своего пса его именем, хотя песик был очень симпатичный.

И вновь на встречу меня сопровождали Ангел и Луис, и так же маячили поблизости парни Эпстайна. Когда я подошел к ресторану, у входа торчал все тот же суровый темноволосый страж, и он по-прежнему парился в теплой, не по погоде, куртке, крепко сжимая рукоятку спрятанного под ней пистолета. Разве что выглядел он еще более мрачным, чем вчера.

— Вам лучше бы приобрести более легкую и свободную одежду, — посоветовал я. — Или сменить пушку на более миниатюрную.

— Пошел к дьяволу, — процедил он, даже не взглянув на меня.

— Вас обучали языку в еврейской школе? Да, уровень образования падает.

— Отвянь, придурок, — буркнул он, не глядя на меня.

Его неразговорчивость соперничала с враждебностью. Ежели вам вздумается критиковать кого-то с пушкой или без пушки, то мудрее будет не маячить у критикуемого перед носом. Хотя я не рассматривал возможность удара в челюсть или по почкам. А опасался лишь, что он может сгоряча прострелить себе ногу. А еще больше опасался, что он может прострелить ногу мне.

— Неужели я чем-то вас огорчил? — поинтересовался я.

Парень не ответил, просто моргнул и нахмурился еще больше. Как ни странно, но мне показалось, что он едва сдерживает слезы.

— Вам надо бы последить за своими манерами, — порекомендовал я.

И тут же увидел, как парень стиснул зубы и заиграл желваками. Казалось, он готов наброситься на меня с кулаками или даже вытащить пушку, но ему удалось совладать с собой; он лишь с шумом выпустил воздух и выдавил:

— Рабби ждет вас.

— Спасибо. Приятно было поболтать. В другой раз, может, и не придется.

Я вошел в ресторан. Лиат еще не появилась. Зато за стойкой суетилась пожилая дама, вручившая мне утром записку, и Эпстайн сидел за тем же столиком. Когда я занял свое место напротив него, рабби поднял указательный палец, сделав знак женщине. Она принесла нам две чашки крепкого черного кофе по-восточному и два стаканчика с талой водой, а потом удалилась на кухню. Через минуту-другую до меня донесся звук захлопнувшейся где-то наверху двери. Видимо, сегодня у нас не будет никакого ужина с кошерным винцом.

— У меня такое впечатление, что я израсходовал лимит вашего гостеприимства, — сказал я.

— Ничего подобного, — возразил Эпстайн. — Если вы предпочитаете вино, то бутылочка охлаждается в ведерке за стойкой, а если голодны, то вам принесут закуски.

— Не стоит беспокоиться, я с удовольствием выпью кофе.

— О чем вы там говорили с Адивом?

— Просто обменялись любезностями.

Глаза Эпстайна блеснули.

— А вы знаете, что его имя в переводе с арабского и еврейского как раз и означает «любезный»? Более того — «приятный» и «благодарственный»!

— Что ж, оно ему на редкость подходит. Его вполне может ждать карьера любезного вышибалы в приятном ресторане.

— Он неровно дышит к Лиат, — коротко бросил Эпстайн.

Странно, парень ведь моложе, намного моложе Лиат. Такая разница очень мешает, когда вы молоды. Впрочем, если вы старше, возраст мешает куда сильнее.

— А какие чувства испытывает к нему она?

— Она не говорит, — отозвался рабби, позволив себе двусмысленный ответ.

— И где же сейчас Лиат?

— Занята. Она вскоре присоединится к нам. Сначала ей надо кое-что доделать.

— По вашему поручению?

Он кивнул.

— Она рассказала мне о ваших ранах.

Значит, больше у меня не осталось никаких тайн.

— Не знал, что вы владеете языком жестов.

— Мы с Лиат знакомы очень давно. И научились общаться всеми возможными способами.

— И что же она рассказала вам о моих ранах?

— Удивилась, что вы все еще живы.

— Ну об этом мне говорили не раз.

— Слишком много ран. Слишком много раз вы могли умереть, но не умерли. Интересно, что вас оберегает?

— Может, я бессмертный.

— Вы не первый человек, высказывающий такое предположение. Я и сам еще надеюсь, несмотря ни на что, победить старость. Однако нет, не думаю, что вы бессмертны. Когда-нибудь вы умрете: вопрос только в том, возродитесь ли вы к новой жизни.

— Как Брайтуэлл и ему подобные?

— Не думаете ли вы, что можете иметь с ними нечто общее?

— Нет.

Я пригубил кофе. Он оказался чересчур сладким на мой вкус. Но таков уж кофе по-восточному.

— И вы в этом, похоже, вполне уверены.

— Они мне не нравятся.

— Дело не в этом.

— Вы что, решили проверить меня?

— Назовем это более глубоким знакомством.

— Называйте как вам угодно. Я не понимаю, о чем вы толкуете.

— Вам снится, что вы падаете, сгорая?

— Нет, — ответил я, мысленно сказав «да».

— Не верю. Что же вам снится?

— Так вы опять пригласили меня сюда только затем, чтобы расспросить о моих снах?

— В них заключается правда или попытка понять суть правды.

Я сердито оттолкнул чашку кофе.

— Давайте оставим эту тему, рабби. Она не принесет нам никакой пользы.

Дверь за моей спиной открылась. Я оглянулся, ожидая увидеть того молодого брюнета с противоречивыми чувствами. Но вместо него появился объект его вожделений. На сей раз Лиат принарядилась в длинный шелковый пиджак цвета небесной голубизны и в синие джинсы. Волосы, как и прежде, были заплетены в косу. Она выглядела очень красивой, даже с пистолетом в руке.

Из кухни к нам направились еще двое молодых крепышей Эпстайна. Оба с пистолетами. Один из них прошелся по залу к окну и задернул шторы, лишив нас возможности лицезреть уличный пейзаж, а Лиат так же поступила с дверной шторой. Второй громила пристально следил за мной, пока Эпстайн выуживал у меня из кармана мобильник. Тот сразу зазвенел в его руке. Номер абонента не определился.

— Полагаю, заволновались ваши друзья? — сказал Эпстайн.

— В большом городе они обычно беспокоятся о моем здоровье.

— Ответьте им. Скажите, что все в порядке.

У парня, задернувшего оконные шторы, были светлые волосы и жидкая светлая бородка, что придавало ему весьма неудачное и неуместное сходство с нацистом. Его пистолет с глушителем нацелился прямо в мою голову.

— Ответьте же им, — повторил Эпстайн.

Я исполнил его распоряжение. Для подобных опасных ситуаций мы с Ангелом и Луисом давно договорились об использовании особых знаковых слов. Но я не стал их применять, а просто успокоил помощников, сказав, что у меня все хорошо. Если бы я вызвал их сюда, началось бы форменное кровопролитие, и ущерб был бы непоправимым. Лучше подождать, посмотреть, к чему клонят эти парни. Я полагал, что Эпстайн не желает мне смерти, и осознавал, что не сделал ничего такого, что могло бы настроить его против меня.

— Я думал, что могу доверять вам, — сказал я, закончив телефонный разговор.

— Вы просто озвучили мои мысли. Вы вооружены?

— Нет.

— Редкий случай. Уверены?

Я медленно поднялся из-за стола и, подняв руки, повернулся к стене. Уловив аромат духов Лиат, почувствовал, как ее руки скользят по моему телу.

— Как глупо. Почему-то мне казалось, что между нами возникли особые отношения, — заметил я.

Но она, разумеется, не ответила.

Когда Лиат отступила, я вернулся на стул. На сей раз женщина просто стояла, облокотившись на барную стойку, не бросая на меня скрытных пытливых взглядов. Лицо ее оставалось непроницаемым.

— Почему вы так себя ведете? — спросил я Эпстайна. — Вам же известно, чем я занимался. Мы сражались с вами на одной стороне. И раны появились у меня не в пьяной драке.

— Я пожертвовал сыном, — сказал Эпстайн.

— А я — женой и ребенком.

— Вы потеряли их раньше.

— Нет, их уничтожили по тем же причинам. Я знаю, кто виновен в их убийстве.

— Ничего вы не знаете. Не знаете даже самого себя. Первый вопрос в процессе познания человека — это какова его природа. Итак, мистер Паркер, какова ваша природа?

Мне хотелось наброситься на него за пренебрежение к смерти моей жены и дочери. Хотелось вцепиться ему в глотку, придушить и избивать до тех пор, пока его лицо не превратится в кровавую маску. Хотелось вставить по пистолету в пасть его громилам, его религиозным воинам, и посмотреть, как они будут дергаться. Врагов мне и так хватало с избытком; не хватало еще, чтобы те, кого я считал своими союзниками, повернули против меня свои пушки.

Я закрыл глаза и глубоко вздохнул. Когда открыл их снова, моя ярость начала ослабевать. Если они хотят меня спровоцировать, то я не оправдаю их ожиданий.

— Вы цитируете Марка Аврелия, — начал я. — Либо вы читали его «Размышления», либо начитались романов о серийных убийцах. За недостатком улик я готов предположить первое, и в таком случае вы можете припомнить, что он также предупреждал, что ежедневно на нашем пути могут встретиться жестокие и неблагодарные люди, и их деяния обусловлены неведением того, что есть добро и зло. Если вы хотите понять природу человека, говорил он, обратите внимание на то, чего он избегает и к чему стремится. По-моему, рабби, я вас переоценил. Под вашим внешним спокойствием и мудростью скрывается смущенный и испуганный человек.

— Это я и сам знаю, — ответил он. — И открыто признаю. Но вы, вы отказываетесь заглянуть поглубже в собственную душу из-за страха перед тем, что можете там обнаружить. Кто вы такой, мистер Паркер? Что вы собой представляете?

Я медленно встал. Парень с глушителем на пушке пристально следил за мной.

— Я человек, который убил того, кто забрал вашего сына, — сказал я и увидел, как мой собеседник вздрогнул. — Я сделал то, чего не смогли сделать ваши люди. И что же вы теперь собираетесь предпринять, рабби? Убить меня? Похоронить меня поглубже, наряду с теми другими, которых вам удалось обнаружить, с теми, кто считает себя падшими ангелами или восставшими демонами? Пусть я ошибался, пусть терпел неудачи, но я всегда стремился исправить нанесенный ими ущерб. У меня не осталось ничего, чтобы убедить вас в этом. Если вы думаете, будто я храню какие-то потусторонние тайны, то это глупейшая ошибка.

В течение каких-то мгновений в зале никто не шевелился, все словно онемели. Взгляд Лиат переметнулся с моего лица на лицо раввина. Он глянул на женщину, и я заметил, как он слегка ей кивнул. Тогда она извлекла из кармана листок бумаги и бросила его на стол передо мной.

— Что это? — спросил я.

— Список имен, — ответил Эпстайн. — Подобный тому, что вы передали мне вчера, но он появился из другого источника. И не так давно.

Я не шелохнулся и даже не притронулся к бумаге.

— Не желаете ли ознакомиться с ним?

— Нет. Я не хочу больше иметь с вами дело. Я собираюсь уйти отсюда, и если один из ваших амбалов решит пристрелить меня в спину, то пусть стреляет, но тогда все вы умрете, не дожив до рассвета. Ангел и Луис разорвут вас на части, и в течение следующих одиннадцати месяцев, рабби, всякий раз, когда кто-то из ваших чад будет читать кадиш, поминая ваше имя, они будут получать по почте частицу ваших мощей.

Эпстайн вскинул правую руку и медленно ее опустил. Дула пистолетов отвернулись от моей персоны, и я услышал, как тихо щелкнули снятые со взвода курки. Страх и гнев, видимо на время оживившие Эпстайна, покинули его, и он вновь обрел свое обычное, возможно притворное, спокойствие.

— Если вы пожелаете уйти, никто вас не будет задерживать, — сказал он. — Но сначала взгляните на список.

— Зачем?

Эпстайн печально улыбнулся:

— Потому что в нем есть и ваше имя.

Глава 18

Когда мне было семнадцать, мы с матерью после смерти отца жили в Мэне, в доме моего деда в Скарборо. Туда к нему захаживал в гости Лэмбтон Эверетт-четвертый, и они с дедом, сидя на скамейке во дворе, потягивали пиво, а в холодную погоду принимали и кое-что покрепче. В основном купажированный виски, главным образом потому, что предпочитали его односолодовому, а если даже и не предпочитали, то не могли позволить себе пить его постоянно и поэтому не видели смысла в том, чтобы обманываться, дразня свой вкус более дорогим зельем.

Жизнь Лэмбтона Эверетта-четвертого представляла собой длинную череду напастей, к коим относилось и то обстоятельство, что он не мог подобрать себе подходящую одежду. Отчасти потому, что тело его имело несуразные пропорции: из всех брюк, нормально сидящих на поясе, у него постоянно торчали носки, а рукава пиджаков подходящего размера заканчивались, едва прикрывая локти. Рубашки болтались на нем, как обвисшие паруса на мачтах, и любой костюм сидел на нем так, словно его случайно позаимствовали у покойника. Однако даже если бы его костюмы шились из прекрасной итальянской шерсти, а ткань для рубашек выткали из обожаемого королевскими особами шелка, Лэмбтон все равно выглядел бы тощим и помятым пугалом, которое, покачиваясь из стороны в сторону, блуждает по полям в поисках новых угодий. Будучи обладателем конусообразной головы, огромных ушей и рта с трагически опущенными уголками, он являл собой оригинальное страшилище во время Хэллоуина и гордился тем, что ему не надо наряжаться вурдалаком, чтобы напугать детишек.

Его появлению на свет вовсе не предшествовало три поколения Лэмбтонов Эвереттов: придуманное им числительное после фамилии он считал замаскированной шуткой, не понятой даже моим дедом. Цифра придавала Лэмбтону Эверетту определенный статус среди тех, кто знал его недостаточно хорошо, чтобы уличить в жульничестве, и позволяла его друзьям и соседям недоуменно покачивать головой, а также обсуждать эту крайне удачную тему в своих кругах.

Но мой дед знал Лэмбтона Эверетта-четвертого весьма давно. Он всегда любил его и считал вполне благонадежным при всех его причудах и недостатках. Этот чудак, казалось, сроду не помышлял о женитьбе и являл собой образец закоренелого холостяка. Женщины, похоже, мало его возбуждали, впрочем, как и мужчины. Некоторые уверяли, что Лэмбтону суждено умереть девственником. Дед мой, однако, полагал, что, вероятно, разочек этот парень все-таки решился на коитус, с тем чтобы вычеркнуть данный пункт из краткого списка деяний, которые счел необходимым совершить в этой жизни.

Но в итоге обнаружилось, что мой дед вовсе не знал Лэмбтона Эверетта-четвертого. Вернее, он знал только того Лэмбтона, каким тот предпочитал казаться миру, и это обличье не имело ничего общего с сущностью человека, носившего маску. Лэмбтон мало рассказывал моему деду о своем прошлом. Дед знал его лишь по пребыванию в Мэне, принимая этот факт без какой-либо затаенной обиды. Он всем сердцем чувствовал, что Лэмбтон — хороший человек, и этого ему вполне хватало.

Лэмбтон Эверетт был обнаружен мертвым в своем собственном доме в Уэллсе пасмурным декабрьским утром во вторник. Он не явился в понедельник на свою обычную утреннюю партию в боулинг и не реагировал на поступающие к нему телефонные сообщения. Два члена из его команды по боулингу заглянули к нему на следующий день вскоре после завтрака. Они безрезультатно давили кнопку дверного звонка, а потом обошли вокруг дома и, глянув в кухонное окно, увидели, что Лэмбтон лежит на полу с прижатой к груди рукой. На лице его застыла мучительная гримаса. Как позднее сообщил судебный следователь, старик умер быстро: от тяжелого, но короткого сердечного приступа.

Мой дед и еще трое мужчин вынесли его гроб из церкви после утреннего отпевания. Дед был очень удивлен, когда адвокат Лэмбтона сообщил, что покойный назначил его душеприказчиком. Адвокат также передал личное письмо усопшего, нацарапанное его неряшливым неразборчивым почерком. Оно оказалось коротким и вполне уместным: он извинялся за то, что возложил на деда обязанности душеприказчика, но обещал, что роль его будет необременительной. Указания Лэмбтона по распоряжению имуществом выглядели относительно простыми, в основном подразумевая распределение доходов от продажи дома и имущества среди нескольких благотворительных организаций. Десять процентов предназначались моему деду, чтобы он употребил их по собственному усмотрению, наряду с золотыми карманными часами, украшенными ониксом, которые принадлежали семье Лэмбтона уже три поколения. Деду также достался альбом с фотографиями и газетными вырезками из шкафа в спальне Лэмбтона, содержанием коего покойный просил поделиться только с теми, кто будет способен это понять.

В наши дни мужчинам и женщинам трудно хранить тайны, особенно относительно тех дел, что в какой-то момент просочились в средства массовой информации. Шустрый поиск в Интернете может пролить свет на самые сокровенные истории, и целое поколение людей уже привыкло с помощью элементарного щелчка мышки получать доступ к подобной информации. Но так было не всегда. Я представляю сейчас, как мой дед в тусклом свете зимнего дня сидел перед открытым альбомом за кухонным столом усопшего и чувствовал, что дух Лэмбтона витает где-то поблизости, пристально наблюдая за тем, как наконец срывается покров тайны с его страданий. Позднее дед рассказывал мне, что, рассматривая этот альбом, чувствовал себя хирургом, вскрывающим нарыв, выпускающим жидкий гной и очищающим рану от инфекции, чтобы Лэмбтону Эверетту-четвертому позволили упокоиться с миром, в чем было ему отказано при жизни.

Альбом открыл нам другого Лэмбтона Эверетта. Это был молодой человек с женой Джойс и сыном Джеймсом. Сам он выглядел вполне узнаваемо, по мнению деда. Долговязый парень, нескладный, однако, как ни странно, по-своему красивый, радостно улыбался рядом со своей прелестной миниатюрной женой и смеющимся ребенком. На последней общей фотографии его жене и сыну было, соответственно, двадцать девять и шесть лет. Лэмбтону тогда стукнуло тридцать два. Этот снимок, сделанный в городе Анкени, штат Айова, датировался четырнадцатым мая тысяча девятьсот шестьдесят пятого года. Спустя три дня Джойс и Джеймс Эверетт погибли.

Харман Трулав прожил на земле двадцать три года. Его уволили со скотобойни за чрезмерную жестокость по отношению к животным. Садистские наклонности этого типа бросались в глаза даже в профессии, где случайная жестокость считалась нормой среди ущербных мужчин с задержкой в умственном развитии, издевавшихся над животными, которые, вероятно, были смышленее своих убийц и определенно больше заслуживали право на жизнь. В отместку за увольнение Харман Трулав поджег свинарник, где в ожидании забоя содержались свиньи, и две сотни животных сгорели заживо, а после этого пустился в бега, прихватив лишь одну смену одежды, шестьдесят семь долларов да набор мясницких ножей. До Бондуранта его подбросил на попутке Роджер Мэдден, который соврал пассажиру, сказав, что дальше не поедет, просто чтобы избавиться от присутствия Хармана в своем грузовичке, поскольку, как он позже объяснил в полиции, «парень был ненормальный».

Трулав подкрепился супом в закусочной «Голодный филин», оставив четвертак в качестве чаевых, и пошел дальше. Он решил, что будет останавливаться на ночевку на закате солнца, что и сделал, когда достиг дома Джойс и Лэмбтона Эверетт и их сына Джеймса. Лэмбтон уехал в Кливленд на совещание по оценке страховых убытков, но его жена и сын были дома.

И они провели длинную ночь с Харманом Трулавом и его ножами.


На следующий день Лэмбтону сообщили в Кливленд о трагедии. Полиция схватила Хармана Трулава на северо-западной дороге. По его словам, он направлялся в Полк-Сити. Парень даже не потрудился сменить одежду, так и шел, заляпанный кровью. Он наследил в спальне Эвереттов, по всему дому и на садовой дорожке. Любопытно, что перед уходом он тщательно вымыл свои ножи.

Все это мой дед узнал из альбома Лэмбтона Эверетта, сидя за его кухонным столом. Позднее он вспоминал, как слегка касался пальцами лица той женщины и мальчика на фотографии, прикрывая рукой изображение Лэмбтона, словно представляя, что его приятель сейчас сидит перед ним, и стремился выразить ему свою печаль и сожаление, не забывая при этом, что Лэмбтон обычно избегал необязательных физических контактов. Даже его рукопожатие казалось настолько легким, будто вас коснулись крылышки бабочки. Раньше дед считал это одной из обычных причуд Лэмбтона, наподобие его отказа от любой мясной пищи и особой ненависти к запаху бекона или свинины. Теперь странности личности Лэмбтона наполнились новым содержимым, и каждая из них обретала ужасный смысл в контексте выпавших на его долю страданий.

— Да, друг мой, тебе следовало все мне рассказать, — громко произнес мой дед, прислушиваясь к тишине, и шторы за его спиной слегка всколыхнулись под прохладным зимним ветром, хотя за окном стояло полное безветрие. — Тебе следовало рассказать мне, и я бы смог тебя понять. И не упомянул бы об этом ни одной живой душе. Я сохранил бы твою тайну. Но тебе следовало все мне рассказать.

Его ужасно расстроила история страданий старого друга, но он радовался, что они закончились… вернее, почти закончились, потому как сама эта история продолжается, и нам предстоит перелистать еще несколько страниц. Не много, но достаточно.

Харман Трулав отказался признаться в преступлении. Он не пожелал говорить ни с полицейскими, ни с назначенным ему государственным защитником. Не ответил даже на вопрос о происхождении синяков на его лице и теле, появившихся вследствие усиленных стараний полицейских добиться признания. И хотя в суд удалось вызвать мало свидетелей, в виновности Хармана Трулава никто не сомневался. В ходе расследования открылись некоторые подробности прошлого Хармана, однако большая их часть осталась скрытой, в них посвятили только горстку людей. Годы физического насилия начинались с пребывания в материнском чреве, когда его отец, алкоголик, разнорабочий, кочующий с места на место, виновный в многочисленных надругательствах над женщинами, пытаясь спровоцировать выкидыш, частенько избивал беременную ногами по животу. Результатом побоев стала смерть матери, когда Харману исполнилось два года. Она якобы сама лишила себя жизни в ванне с теплой водой, хотя вызванный судебный следователь удивился, почему у женщины, вознамерившейся вскрыть себе вены бритвой, в легких оказалось полно воды. Все годы, проведенные в странствиях с отцом, мальчик постоянно терпел побои и в итоге начал заикаться. И когда наконец этот ужасный человек умер, захлебнувшись собственной блевотиной, валяясь без сознания, будучи мертвецки пьяным, двенадцатилетнего Хармана обнаружили рядом с ним. Его удерживала окоченевшая отцовская рука, вцепившаяся в запястье ребенка с такой силой, что пальцы трупа отпечатались на коже мальчика. Полицейским пришлось сломать пальцы мертвеца, чтобы освободить руку его сына. По общему согласию прокурор и защитник решили, что нет необходимости делиться с присяжными такой информацией, и ее предали гласности только после того, как Харман Трулав покинул эту землю.

Перед вынесением приговора Лэмбтон Эверетт попросил разрешения поговорить с судьей, суровым, но справедливым Кларенсом Пи Дугласом, который, несмотря на то что от пенсии его отделяли еще пара десятков лет, так вжился в свою многотрудную роль, что выглядел как человек, готовый бросить все хоть на следующий день, заявив о своих заслугах для получения пенсии и не планируя в дальнейшем ничего более утомительного, чем рыбалка, выпивка и чтение книг. Судью, казалось, не волновало, кого могут обидеть его решения или манеры, поскольку все предпринимаемые им действия согласовывались, насколько это возможно, с требованиями закона и правосудия.

Запись их разговора просочилась в местные газеты незадолго до неизбежной отставки Дугласа, поскольку Лэмбтон не просил судью сохранить разговор в тайне, а Дуглас, очевидно, осознал, что огласка ничем не грозит потерпевшему, скорее наоборот. Упомянутая статья стала одним из последних открытий альбома, хотя мой дед почувствовал, что ее поместили туда с некоторой неохотой. В отличие от других ее вырезали и наклеили кое-как, и от предыдущих вырезок она отделялась двумя пустыми страницами. Дед пришел к выводу, что статью эту добавили из желания полностью отразить судебное дело, хотя она и смущала Лэмбтона.

В тишине обитого дубовыми панелями кабинета Лэмбтон Эверетт попросил судью Дугласа сохранить Харману Трулаву жизнь, смягчив приговор, грозивший смертью через повешение в Форт-Мэдисон, государственной тюрьме штата. Он пояснил, что ему не хочется, чтобы «этого мальчика» казнили. Судья пребывал в изумлении. Он спросил Лэмбтона, почему тот полагает, что Хармана Трулава не следует наказать по всей строгости закона.

— Мне не надо напоминать вам, сэр, — сказал судья Дуглас, — что я еще не слышал о таком зверском преступлении, какое совершил Харман Трулав.

И Лэмбтон, которого посвятили далеко не во все подробности прошлой жизни Хармана, ответил:

— Да, ваша честь, его преступление находится на грани невероятной жестокости, но ведь сам мальчик не может быть так жесток. Он даже еще не начал жить той нормальной жизнью, какая выпала на долю всех нас. И будущее для него выглядело не намного лучше; именно это, по-моему, сводило его с ума. Бывает, люди усыновляют ребенка и так терзают его неокрепшую душу, что в итоге он теряет всякое сходство с человеком. Я присмотрелся к нему в зале суда и полагаю, что он страдает еще больше меня. Не поймите меня неправильно, ваша честь: я ненавижу его за то, что он совершил, и никогда не смогу простить, но мне не хочется, чтобы смерть парня лежала на моей совести. Изолируйте его от общества, посадите туда, где он больше не сможет никому причинить вреда, но только не убивайте. Ради моего спокойствия.

Судья Дуглас откинулся на спинку кожаного кресла, сложил руки на животе и подумал, что, вполне возможно, Лэмбтон Эверетт — самый необычный индивид, когда-либо входивший в его кабинет. Гораздо чаще он выслушивал кровожадные просьбы любителей жестокой расправы, готовых разорвать обвиняемых собственными руками, если закон не способен покарать преступника. Мало агнцев переступало порог зала суда, но еще меньше там бывало склонных к милосердию.

— Я понял вас, мистер Эверетт, — сказал судья. — Более того, я восхищен вашими чувствами. Возможно, в ваших словах есть доля справедливости, однако закон требует вынести этому преступнику смертный приговор. Предложи я иное, мое имя будут проклинать до того дня, пока не сведут в могилу меня самого. Если это поможет вам спать спокойнее, то скажу — его кровь будет не на ваших, а на моих руках. И подумайте еще вот о чем: если этот парень действительно так страдает, как вы полагаете, то не будет ли милосерднее раз и навсегда покончить с его страданиями?

Когда Лэмбтон Эверетт скользил взглядом по обстановке судейского кабинета, кожаной мебели и заставленными книгами стенным шкафам, Кларенс Дуглас заметил следы глубокого горя на его лице. Он не встречался с Лэмбтоном до этого судебного разбирательства, но был весьма сведущ в людских травмах и утратах.

«Каким же нужно быть человеком, — размышлял он, — чтобы просить за жизнь того, кто расчленил твою жену и ребенка? Не просто добрым, — решил он, — но человеком, вместившим в свою душу что-то от самого Христа». И Кларенс вдруг почувствовал себя неловко в присутствии этого страдальца.

— Мистер Эверетт, я могу сообщить парню, что вы просили сохранить ему жизнь. А если пожелаете, то могу также устроить вам свидание, и вы сможете сами поговорить с ним. Если у вас есть какие-то вопросы, то вы сможете задать их ему, и посмотрим, что он ответит.

— Вопросы? — удивился Лэмбтон, взглянув на судью. — Какие у меня могут быть к нему вопросы?

— Ну, скажем, вы могли бы спросить его, почему он решился на преступление, — предположил Кларенс. — Он так никому и не сказал, почему убил ваших близких. Он вообще ничего не говорил, за исключением одного слова «нет», когда его спрашивали, не он ли лишил жизни ваших жену и ребенка, несмотря на то, что нет никаких сомнений в том, что это его рук дело. Одно-единственное слово — вот и все, что смогли от него добиться. И скажу вам начистоту, мистер Эверетт: врачи и разнообразные психиатры также чертовски интересовались мотивами этого парня, но он до сих пор остался для них такой же непостижимой загадкой, какой впервые предстал перед ними в наручниках. Даже учитывая его прошлое, невозможно дать объяснение тому, что он совершил. Нам знакомы преступники, получившие более дурное воспитание, чем он, неизмеримо более извращенное, но никто из них не убивал невинную женщину и ее ребенка.

Он неловко поерзал в кресле, заметив открывшуюся во взгляде Лэмбтона Эверетта чудовищную глубину, и тогда пожалел, что вообще завел разговор об этом убийце, Хармане Трулаве; пожалел даже, что согласился принять Лэмбтона Эверетта у себя в кабинете.

— Не существует никаких объяснений, — медленно и задумчиво произнес Лэмбтон. — Их просто не может быть. Даже если он придумает какой-то ответ для меня, это не будет иметь никакого значения, никакого смысла ни в этом, ни в ином мире, поэтому я не хочу с ним говорить. Я не захочу даже взглянуть на него после нынешнего суда. Мне просто не хочется усугублять ни его, ни мои страдания. Не хочется усугублять страдания самого нашего мира. Полагаю, их и так в нем предостаточно. И они, увы, неизбывны.

— Сожалею, мистер Эверетт, — сказал Кларенс Дуглас. — Мне хотелось бы сделать для вас нечто большее, но я не представляю, чем могу вам помочь.

Итак, Лэмбтон вернулся в зал суда, присяжные огласили решение, судья Кларенс вынес приговор, и через некоторое время Харман Трулав испустил последний вздох.

Позже Лэмбтон Эверетт отправился путешествовать на северо-восток, держа путь к морским просторам, и осел наконец в Уэльсе. Никогда не упоминая о своем прошлом, он хранил его в сердце, в душе и в альбоме со старыми фотографиями и пожелтевшими газетными вырезками.

Мой дед вернулся к снимку семьи Лэмбтона. Да, парень на фото был узнаваемой версией того человека, которого знал дед, но годы усугубили нескладность его фигуры и несуразную длину конечностей. Деда поразило, что люди, иногда говоря о мужчинах и женщинах, сломленных горем утрат, подразумевают именно психологический или душевный надлом, но Лэмбтон Эверетт походил на человека, сломленного физически, словно его разобрали и, собирая обратно, что-то напутали, поэтому весь остаток жизни ему пришлось бороться с постигшими его физическими изъянами.

Отложив альбом, дед закрыл глаза, ощущая присутствие Лэмбтона Эверетта, почти слыша привычные запахи его курительного табака и одеколона «Олд Спайс».

— Теперь иди, — произнес дед. — Иди к ним. Они так давно тебя ждали.

Ему показалось, что шторы за его спиной опять всколыхнулись, и после легкого шевеления кто-то словно опять испустил последний вздох. Привычные запахи начали ослабевать, и кухня опустела, став безликой. Дед открыл глаза и услышал тихое тиканье.

— Вот оно что, — проговорил он.

На столе перед ним лежали карманные часы Лэмбтона Эверетта, те самые, которые перешли к нему по завещанию. Но дед не приносил их сюда из шкафа, где они лежали вместе с этим альбомом. Он оставил их на кровати Лэмбтона. И об этом он мог сказать с полной уверенностью, как о самом своем существовании в этом мире.

Опустив часы в карман, дед взял альбом под мышку и в тот же вечер на моих глазах сжег архив боли Лэмбтона, устроив погребальный костер за его домом. Когда я спросил, что он делает, дед поделился со мной историей Лэмбтона Эверетта, и вышло так, что этот рассказ словно предсказал мою собственную жизнь. Ведь так же, как Лэмбтону, мне пришлось увидеть расчлененные трупы моих жены и ребенка, и я тоже отправился в этот северный штат, где моя боль могла найти некое выражение.


А сейчас, сидя за темным столиком в квартале Нижнего Ист-сайда, я крепко сжимал в руке предложенный мне Эпстайном листок и вновь вспомнил Лэмбтона Эверетта. И та связь, что, по моим представлениям, связывала наши жизненные пути, вдруг оборвалась. Когда-то судья Дуглас задался вопросом, человек какого плана может просить сохранить жизнь того, кто забрал у него жену и ребенка. Праведник, решил он, человек, достойный спасения души.

Но какого склада человек способен забрать жизнь того, кто убил его жену и ребенка? Яростный мститель? Человек, исполненный гнева и охваченный горем? Лэмбтон Эверетт, очевидно, сломался физически, но лучшее в его душе осталось невредимым. Именно его тело приняло на себя всю силу удара судьбы, дабы его дух, его душа остались незапятнанными.

Я не такой, как Лэмбтон Эверетт. Я забрал много жизней. Я убивал снова и снова, в надежде облегчить собственную боль, но вместо этого, разжигая страсти, лишь усиливал ее. Неужели своими действиями я навлек на себя проклятие? Или был проклят изначально? Не потому ли мое имя включили в этот список?

— Лиат, налей-ка мистеру Паркеру бокал вина, — сказал Эпстайн. — И я, пожалуй, тоже выпью.

Список содержал восемь имен. В отличие от машинописного документа, врученного мне Мариэль Веттерс, этот распечатали на принтере. В этом списке также значилось имя Дэвиса Тейта, но остальных, кроме самого себя, я не знал. Фамилии не сопровождались никакими дополнительным словами или буквами, никакими цифрами, то есть возможными датами или числами. Просто список имен, правда, напечатанный не черными, а красными чернилами.

Лиат поставила на стол два бокала и наполнила их не белым, а красным вином. И оставила нам бутылку.

— Где вы раздобыли этот список? — спросил я Эпстайна.

— Какая-то женщина связалась с нами через посредника, юриста из нашей конторы, — пояснил Эпстайн. — Она заявила, что долгие годы занималась шантажом, взяточничеством и подкупом. Сказала, что ей известны сотни имен и что она предоставила нам пока лишь короткий пробный список. Сказала, что на ней лежит ответственность за разрушение семей, карьер, даже жизней.

— И кому же это было выгодно?

— Одной организации, не имевшей реально подтвержденного названия, хотя некоторые из подобных ей упоминали некое «Воинство Тьмы».

— И что же нам известно о нем?

— Нам?

Я осознавал, что меня окружают потенциальные убийцы и моя жизнь по-прежнему висит на волоске, но я не доставлю им удовольствия, признав правоту их сомнений в моей персоне.

— Ах, простите, неужели «мы» продолжаем вести опасную игру?

— Вы пока не объяснили, почему ваше имя стоит в этом списке, — заметил блондин.

— Извините, не расслышал вашего имени, — откликнулся я.

— Йонатан, — ответил парень.

— Что ж, Йонатан, я недостаточно знаю вас, чтобы послушно ответить на ваши вопросы. И также я мало вас знаю, чтобы переживать за то, что может случиться с вами по окончании этого вечера, поэтому, по-моему, вам лучше просто успокоиться и дать поговорить взрослым людям.

Мне показалось, что по губам Лиат скользнула улыбка, хотя она мгновенно исчезла и у меня не было шанса в этом убедиться. Йонатан возмущенно вспыхнул, лицо его приобрело цвет спелого помидора. Если бы не присутствие Эпстайна, он набросился бы на меня с кулаками. И хотя присутствие рабби являлось сдерживающим фактором, гневный блондин все же мог улучить момент и разделаться со мной. Я порадовался, что Лиат оставила на столе бутылку вина. Я еще не притронулся к наполненному бокалу, но бутылка стояла в удобной близости от моей правой руки. И если Йонатан или кто-то еще попытается наброситься на меня, то, по моим прикидкам, я успею размозжить кое-кому голову, прежде чем сдам позиции.

— Помолчи, — велел Эпстайн. Он сурово взглянул на Йонатана и вновь переключил внимание на меня. — Вопрос все равно остается: почему ваше имя попало в этот список?

— Понятия не имею, — ответил я.

— Он врет, — проворчал Йонатан. — Наверняка знает, да не хочет нам говорить.

У этого парня явно избыток тестостерона. Гормоны омрачили его разум.

— Убирайся, — грозно бросил ему Эпстайн.

— Но… — начал было Йонатан.

— Я уже просил тебя помолчать, ты не послушался. Выйди, составь компанию Адиву. Поразмышляете там на пару, успокоитесь.

Судя по виду, Йонатан собирался спорить с рабби, но хватило одного строгого взгляда Лиат, чтобы заставить его передумать. Парень направился к выходу с явной неохотой, при этом, проходя мимо, все-таки не преминул пихнуть меня локтем.

— В выходные вам надо бы заняться воспитанием персонала, — посоветовал я Эпстайну. — Вывести их из пустыни, потерять и начать все по-новой.

— Он слишком молод и горяч, — согласился Эпстайн. — Да все они еще юнцы. Но они встревожены, так же как и я. Вам удалось подобраться к нам слишком близко, мистер Паркер, а сейчас у нас возникли сомнения в вашей подлинной сущности.

Атмосфера сложилась крайне напряженная. Я ощущал это напряжение с каждым вздохом. Немного помолчав, попытался успокоиться. Учитывая ситуацию, это далось мне с огромным трудом.

— Помимо Тейта, кто те остальные, что занесены в этот список? — спросил я.

— Личности некоторых нам удалось установить: два человека являются членами Палаты представителей, соответственно из Канзаса и Техаса. Обоих убрали за серьезные преступления. Есть еще корпоративный юрист. Насчет остальных мы еще выясняем, но они кажутся, за неимением лучшего определения, нормальными людьми.

— А та женщина как-то пояснила, почему для начала предоставила вам сведения именно об этих людях?

— Наши юристы получили послание по электронной почте с какого-то временного адреса на «Яху». Там было указано, что трое из этого списка брали значительные взятки. Еще двое занимались шантажом: один — из-за скрытого гомосексуализма, другой — из-за серии романов с весьма юными женскими особами. К письму прикреплены документы, очевидно, подтверждающие обвинения.

— Значит, счет предъявлен пятерым. А что она приписала мне?

Я подметил фальшивый блеск в глазах Эпстайна. Он пытался скрыть его, но не смог.

— Она не упомянула обо мне, верно?

— Нет, — признал он. — Сначала нет.

— Но когда ваш юрист передал вам список, вы велели ему спросить ее обо мне?

— Да.

— И что же она сказала?

— Она не смогла подтвердить никаких связанных с вами контактов. Сказала, что не вносила вашего имени в список и у нее за вами ничего не числится.

— Тогда кто же добавил туда мое имя?

— Это неважно.

— А для меня важно, ведь из-за этого я оказался под прицелом. Вы понимаете. Кто же так заботится о моей смерти?

— Брайтуэлл, — заявил Эпстайн. — Она сказала, что вместо вас в списке стоял Брайтуэлл.

— Когда?

— Незадолго до того, как вы убили его.

Вот это уже кое-что. Мы подобрались к самой сути, к истинной причине сомнений Эпстайна во мне.

— Неужели вы думаете, что я убил Брайтуэлла, потому что знал, что он внесет мое имя в этот список?

— А разве не так?

— Не так. Я убил его, потому что он был чудовищем; и если бы я потерпел неудачу, то он убил бы меня.

Эпстайн недоверчиво покачал головой:

— Не думаю, что Брайтуэлл хотел убить вас. Подозреваю, он убедился, что вы с ним одного поля ягоды. Брайтуэлл полагал, что вы падший ангел, восставший против Бога. Вы забыли вашу собственную природу или восстали против нее, но вас еще могли убедить вновь примкнуть к своим. Он видел в вас потенциального союзника.

— Или врага.

— Вот это мы и пытаемся установить.

— Правда? Но ваши попытки напоминают какое-то пародийное судилище. Не хватает только петли, чтобы завершить суд Линча.

— Вы слишком драматизируете.

— А я так не думаю. В разбирательстве участвовало слишком много пушек, и ни одна из них не принадлежала мне.

— Осталось лишь еще несколько вопросов, мистер Паркер. Мы почти закончили.

Я кивнул. Что еще я мог сделать?

— Та женщина сказала о вас еще кое-то. Сказала, что ваше имя недавно вновь всплыло и что некоторые в ее организации считают вас важной персоной. Именно поэтому она решила послать нам этот именной список.

Эпстайн перегнулся через стол и завладел моими руками. Подушечки его указательных пальцев прижались к пульсирующим на моих запястьях точкам. Справа я почувствовал напряженное внимание Лиат. Меня словно проверяли на своеобразном живом детекторе лжи. Разница лишь в том, что этих людей не одурачишь.

— Они когда-нибудь делали вам какие-то предложения или пытались подкупить?

— Нет.

— Они угрожали вам?

— Люди уже лет десять угрожают мне, особенно Брайтуэлл и ему подобные.

— И как вы реагировали на их угрозы?

— Вам известно, как. На моих руках их кровь. И в отдельных случаях так же поступали вы.

— Вы вступили в «Воинство Тьмы»?

— Нет.

Слева до меня донеслось странное жужжание. Какая-то оса ползала по зеркалу над моей головой. Судя по заторможенности ее движений, она собиралась сдохнуть. В памяти всплыла другая встреча с Эпстайном, когда он рассказывал мне о паразитирующих осах, откладывающих личинки в пауках. Такой паук таскал в себе эти развивающиеся личинки, и они изменяли его поведение, заставляя переделать паутину так, что когда личинки наконец отделялись от его тела, то могли отдохнуть на этих спутанных участках, набираясь сил, пока поедали остатки выносившего их паукообразного. Эпстайн пояснил мне, что среди людей также бывают подобные существа — тайные попутчики души человека. Годами, даже десятилетиями он может не осознавать этих паразитов, пока они наконец не проявляют свою истинную натуру, поглощая разум и самосознание своего хозяина.

Я видел, что Эпстайн следит за этим умирающим насекомым, и догадался, что ему вспомнился тот же разговор.

— Я бы догадался, — сказал я. — Уж к этому времени наверняка догадался бы, что таскаю в себе каких-то паразитов.

— Вы уверены?

— Если они поселились во мне, то у них уже была масса возможностей проявиться, слишком много раз они могли бы изменить ход событий к своей выгоде. Если бы какая-то нечисть жила во мне, она обязательно вмешалась бы, чтобы спасти своих собратьев. Но ничто не отвращало мою руку и ничто не спасало их. Ничто.

И вновь взгляд Эпстайна переместился на Лиат. Я понял, что именно от ее реакции зависит, что будет со мной дальше. Оставшиеся стражи тоже следили за ней, и я заметил, как они, предвкушая развязку, положили пальцы на спусковые крючки. Со лба Эпстайна скатилась крошечная капля пота, словно слеза из скрытого третьего глаза.

Лиат кивнула, и я напрягся, ожидая, что сейчас получу пулю.

Вместо этого Эпстайн освободил мои руки и откинулся на спинку стула. Пистолеты исчезли вместе с оставшимися громилами. Мы остались втроем: Лиат, Эпстайн и я.

— Давайте выпьем, мистер Паркер, — предложил Эпстайн. — Проверка закончена.

Я глянул на свои руки. Они слегка дрожали. Усилием воли я унял дрожь.

— Идите вы к черту, — буркнул я и удалился, предоставив им возможность выпивать без меня.

Часть III

В гневе изнемогаю, горю, пламенею,

Циклоп слабоумный сердце пронзил мне.

Джон Гей (1685–1732), «Акид и Галатея»

Глава 19

Дарина Флорес отдыхала в кресле, у ее ног неподвижно сидел мальчик. Она гладила его жидкие волосенки, ощущая под пальцами странную холодную влажность детской головы. Сегодня женщина впервые поднялась с кровати после того злосчастного вечера, который сама теперь мысленно называла «инцидентом». Она настояла на уменьшении дозы обезболивающих, так как они вызывали отвратительное бредовое состояние, лишая ее способности к самоконтролю. Ей хотелось найти оптимальное соотношение между терпимой болью и ясностью сознания.

Утром врач опять навестил больную. Пока он снимал повязку с ее лица, Флорес пристально следила за ним, словно надеялась увидеть в его глазах свидетельство причиненного ей ущерба, но их выражение оставалось совершенно равнодушным. Худощавому доктору уже пошел шестой десяток, и он профессионально ухаживал за ногтями своих длинных и тонких пальцев. Эскулап прощупал лицо пациентки по-женски мягкими прикосновениями, хотя она знала, что он традиционной ориентации. Дарина знала о нем все и в основном по этой причине решила воспользоваться его медицинскими услугами. Одно из главных преимуществ досконального изучения личности заключалось в том, что такая осведомленность лишала человека возможности отклонить приглашение.

— Учитывая повреждения, заживление идет, как и ожидалось, хорошо, — сообщил врач. — Есть у вас сейчас какие-то жалобы на глаз?

— В нем по-прежнему полно колючих иголок, — ответила она.

— Вы продолжаете смазывать его лекарством? Это важно.

— А мое зрение?.. — У Флорес пересохло в горле, и она с трудом выговаривала слова.

Она даже решила, что у нее повреждены язык или голосовые связки, пока не вспомнила, что уже много дней произносила не больше пары слов в день. При повторной попытке речь стала даваться легче.

— А мое зрение восстановится?

— Да, надеюсь, со временем; хотя не могу гарантировать, что к поврежденному глазу вернется вся полнота зрения. — Врач произнес это так небрежно, что женщине с трудом удалось подавить желание ударить его. — Роговица также, вероятно, будет долго оставаться мутноватой. Мы могли бы изучить возможность пересадки здоровой роговицы. В наше время это относительно обычная процедура, в основном производящаяся амбулаторным путем. Главный вопрос — в обеспечении подходящей здоровой роговицы от недавно умершего человека.

— С этим проблем не будет, — заверила Дарина.

— Но я не имел в виду, — снисходительно улыбнувшись, пояснил врач, — что такая операция возможна в ближайшем будущем.

— Так же, как и я.

Улыбка врача растаяла, и Флорес заметила, что его пальцы слегка задрожали.

— Я еще не видела своего лица, — сказала она. — В комнате нет зеркал, а те, что в ванной, мой сын занавесил.

— Он выполнил мои указания, — пояснил врач.

— Почему? Неужели я стала так ужасно выглядеть?

Она отдала должное его выдержке. Он не отвел взгляд и никоим образом не выдал своего внутреннего состояния.

— Пока рано делать выводы. Кожа еще не восстановилась после ожогов. Когда они подживут, мы применим новые методы для вашего оздоровления. Иногда пациенты, которым разрешали смотреться в зеркало сразу после… подобных вашему несчастных случаев, впадали в отчаяние. И это справедливо для любой серьезной травмы или болезни. Первые дни и недели обычно самые трудные. Пациенты могут решить, что они не смогут поправиться, или у них пропадает воля к исцелению. В вашем случае, как я сказал, время залечит раны, а то, с чем не справится время, смогут исправить хирурги. У нас большой опыт и очень хорошие успехи в лечении ожоговых ран.

Врач похлопал Дарину по плечу ободряющим и многообещающим жестом, которым наверняка множество раз успокаивал своих больных, и она возненавидела его за это. Возненавидела за лживые обещания, за непроницаемое лицо и даже за мысли, которые он мог скрывать за своим покровительственным отношением. Он почувствовал, что зашел слишком далеко, поэтому повернулся к ней спиной и начал складывать свои инструменты и перевязочные материалы. Однако очевидная враждебность пациентки словно бросала ему вызов, и он невольно пытался утвердиться в своем превосходстве над ней.

— Впрочем, вам лучше было бы полежать в больнице, — сказал он. — Я предупреждал с самого начала: если бы вы прошли курс надлежащего лечения, я мог бы с большим оптимизмом говорить о вероятных сроках исцеления. А теперь мы лишь делаем то, что возможно в домашних условиях.

Рядом с ним вдруг появился мальчик. Доктор даже не слышал, как он вошел в комнату. Ему даже показалось, будто ребенок просто материализовался из темноты, соткавшись из темных атомов эфира сумрачной комнаты. В руке мальчик держал фотографию девушки лет шестнадцати или немного моложе. Судя по прическе и стилю одежды, снимок сделали давно. Он показал фотографию доктору, словно фокусник, внезапно извлекший с помощью ловкости рук выигрышную карту. Врач заметно побледнел.

— Не забывайте о своем поведении, доктор, — сказала Дарина. — Не забывайте, кто располагает свидетельствами о вашей последней кровавой операции. Если вы еще раз заговорите со мной таким тоном, то мы похороним вас рядом с той девицей и ее недоноском.

Ничего больше не сказав, доктор, не оглянувшись, покинул комнату.

И вот наконец Дарина, впервые с того дня, как та дрянная предательница ошпарила ее кипятком, встала с кровати. Она надела свободную, с широким воротом рубашку и теплые тренировочные брюки, хотя ноги ее оставались босыми. Едва ли такой наряд выглядел элегантно, но если бы Дарина выбрала рубашку с пуговицами, то не смогла бы легко снять ее через голову. Свободные штаны она также выбрала исключительно по причине удобства. По ее просьбе мальчик принес стакан бренди. Дарина посасывала его через соломинку, чтобы крепкий алкоголь не обжег поврежденные губы. Возможно, идея смешать алкоголь с болеутоляющими таблетками была не самой разумной, но Дарина, много дней мечтавшая сделать глоток чего-то покрепче, выпила совсем немного.

Мальчик устроился возле большой деревянной крепости и принялся играть с оловянными солдатиками. Среди них попадались пешие и конные рыцари, все в искусно раскрашенных мундирах. Флорес купила их ему в Праге, в киоске на Староместской площади. Продававший их мастер изготавливал также образцы средневекового оружия, латные рукавицы и шлемы, но ее внимание привлекли именно солдатики. Женщина выложила за них кучу денег: долларов шестьдесят или семьдесят в общей сложности. Мальчику в то время исполнился всего годик. Он жил под присмотром няни в Бостоне, и Дарина впервые оставила его после рождения, отправившись в Чехию, чтобы пройти по следам его предыдущей жизни. Она знала лишь, что в этой стране он провел завершающие дни и испустил последний вздох, пребывая в иной форме, перед началом новой жизни в другом обличье. У него стерлись воспоминания о тех днях, и поэтому он не мог вспомнить, от какой раны умер. Память могла вернуться с годами, но Дарина надеялась сама раскопать какие-нибудь сведения относительно произошедших там событий. Ей ничего не удалось обнаружить: их враги слишком хорошо замели следы.

Однако терпения ей хватало, и со временем мальчик будет отомщен.

Ее удивляло, как старая и новая сущности могут сочетаться внутри него. Сейчас он, как обычный ребенок, увлеченно играл с солдатиками, но тот же самый мальчик помог ей до смерти замучить Барбару Келли. В такие минуты верх брала его древняя натура, и он, казалось, с изумлением взирал на тот ущерб, что наносили его детские ручки.

Включив ноутбук, Флорес проверила почту и начала прослушивать сообщения, оставленные на разных телефонах. На основных номерах не обнаружилось ничего стоящего, и с некоторым удивлением она услышала сообщение, оставленное на одном из самых старых номеров, который использовался для совершенно исключительного и почти забытого дела.

Это сбивчивое поначалу послание произносил неразборчивый голос. Похоже, кто-то изрядно выпил, возможно, даже накурился марихуаны.

«Э-э… привет, есть тут одно сообщение для… гм-м… Дарины Флорес. Вы меня не знаете, но когда-то вы приезжали в Мэн, к нам в Фоллс-Энд, и спрашивали о самолете…»

Отставив стакан, женщина выслушала все сообщение. Никакого имени ей не оставили, только номер, но если звонивший не выбросил телефон после звонка ей, то установить имя владельца не составит труда. Флорес прокрутила сообщение еще разок, внимательно обдумывая каждое слово, отмечая неуверенность, выразительность и интонацию. Прежде на этот номер поступало множество дурацких бестолковых посланий. Разочарованные мужчины воображали, будто могут чем-то соблазнить ее; парочка записей звучала как пьяный бред; анонимные звонки от разъяренных женщин ограничивались тем, что ее обзывали стервой, шлюхой и прочими, еще более смачными, словечками. Она никому не ответила, но запомнила всех. Дарина обладала исключительной памятью на голоса, но не смогла вспомнить, чтобы хоть раз слышала последний голос.

В этом сообщении имелись особые детали, отрывочные сведения и описания, которые подсказали ей, что оно достойно внимания и что, быть может, очередная поездка не окажется пустой тратой времени. Этот голос не врал; кое-какие подробности мог знать только тот, кто действительно видел самолет, а одна подробность вообще заставила ее затаить дыхание.

Пассажир. Звонивший упомянул о пассажире.

Женщина встала с кресла и направилась в ванную. Тусклый ночник горел у выхода из туалета, далеко от большого зеркала, которое мальчик занавесил полотенцем. Войдя в ванную, Дарина включила яркий свет, потянулась к полотенцу и почувствовала, как ребенок взял ее за руку. Она глянула на него, и ее тронуло выражение озабоченности на его лице. Волнуется и нервничает.

— Не переживай, — сказала она. — Я хочу взглянуть.

Он убрал руку. Она сняла полотенце с зеркала. Несмотря на повязки, ужасающие повреждения лица были очевидны.

Дарина Флорес заплакала.

Глава 20

Уолтер Коул удобно устроился в кресле с кружкой пива в руке. Возле ног разлеглась собака. После нашей последней встречи он несколько располнел, и в шевелюре добавилось седых волос, но в нем еще можно было с легкостью узнать моего первого коллегу по детективной службе, чья семья утешала меня, когда я лишился своих родных. Его жена Ли, открыв дверь, встретила меня поцелуем и объятиями, напомнившими о том, что в их доме для меня всегда найдется местечко. Когда-то давно я отыскал их дочь, которая, подобно ребенку из волшебной сказки, заблудилась в лесу и попала в лапы чудовища. По-видимому, Ли считала, что с тех пор находится передо мной в неоплатном долгу. Сам же я полагал это скромной платой за то, что они поддерживали надежду в человеке, вынужденном увидеть безжалостно изуродованные тела его жены и дочери. Сейчас мы сидели лишь на пару с Уолтером и его зевающей собакой, от которой слегка попахивало попкорном.

Я пока не рассказывал ему об Эпстайне. Зато в качестве позднего ужина мы подкрепились остатками мясного рулета и запеченной картошкой. Уолтер составил мне компанию, хотя уже один раз поужинал, что наверняка объясняло его неожиданную прибавку в весе. Наведя порядок на кухне, мы взяли кофе и перебрались в гостиную.

— Так ты хочешь рассказать мне о чем-то? — спросил он.

— Отчасти…

— Ты сидишь, пожирая ковер таким сердитым взглядом, будто он только что попытался стащить твои туфли. Кто-то явно распалил твою ярость.

— Я ошибся в одном старом знакомом, или он ошибся во мне. Странное ощущение. Возможно, мы оба ошибались.

— Он еще жив, чтобы рассказать свою историю?

— А то.

— Тогда он должен быть благодарен.

— Et tu, Brute?[17]

— Это не осуждение, а простая констатация факта. Я храню газетные вырезки с твоими подвигами, но не хочу знать неофициальных деталей. Тогда я смогу сослаться на незнание, если кто-то начнет наезжать. Мне удалось примириться с твоим нынешним состоянием, даже если сам ты еще не обрел мир в душе.

— С моим состоянием, но не с моими делами?

— По-моему, это одно и то же, когда дело касается тебя. Брось, Чарли, мы слишком давно знакомы. Ты теперь мне как сын. Я осуждал тебя в прошлом, считая, что понял твои мотивы, но ошибся. И сейчас я на твоей стороне, без всяких вопросов.

Я отхлебнул кофе, отказавшись от пива, а Коул открыл себе бутылочку. Только с его помощью Бруклинская пивная компания держалась на плаву. Запасы пива в его домашнем холодильнике почти не оставляли места для обычной пищи.

И тогда я раскололся. Рассказал Уолтеру о Мариэль Веттерс, коснувшись истории затерянного в лесу самолета. Рассказал о Лиат, Эпстайне и нашей стычке в ресторане. Рассказал ему еще и о Брайтуэлле, потому что Уолтер видел женщину, пришедшую ко мне с просьбой найти ее пропавшую дочь, и эта просьба, в свою очередь, привела к Брайтуэллу и Поборникам.

— Я всегда говорил, что ты вращаешься в странной компании, — заявил друг, когда я выложил ему все.

— Спасибо за напоминание. Что бы я без тебя делал?

— Просаживал бы деньги в дорогих отелях Нью-Йорка. Ты уверен, что не хочешь пивка?

— Нет, меня вполне устраивает кофе.

— Может, чего покрепче?

— Нет, завязал.

Он кивнул.

— Ты собираешься вернуться к Эпстайну, верно? Тебя зацепили тот список и самолет. А еще больше тебя заинтересовал Брайтуэлл. Он притягивает тебя, точно мощный магнит.

— Верно.

— Не думаю, что у Брайтуэлла сложилось о тебе верное впечатление. Если ты у нас ангел, падший или какой другой, то я — Клеопатра. Такая фигня могла бы прокатить, если бы ты, подобно Ширли Маклейн, увлекся эзотерикой, но в ином случае от этой версии попахивает пьяным бредом. Однако если тебе понадобится подкрепление для разговора с богоизбранными, дай мне знать.

— Мне казалось, ты подписался под девизом: «Ничего не знаю, ничего никому не скажу».

— Я уже стар. Склероз, понимаешь: скажу что-то — и тут же забываю. В любом случае это сможет послужить предлогом, чтобы выбраться из дома не только ради посещения врача или торгового центра.

— А знаешь, ты мог бы служить отличной рекламой активного образа пенсионной жизни.

— Естественно, я стремлюсь попасть на разворот журнала, занимающегося изучением проблем престарелых граждан. Они обещали. Я вполне могу сойти за нашего оскароносного Бёрта Рейнолдса[18] из «Плейгёрл», пусть даже более крупного размера и, пожалуй, с излишней проседью в шевелюре… Ладно, пойдем покажу тебе твою лежанку. Раз ты не собираешься побаловаться со мной пивком, то чего ради мне тут с тобой глаза таращить.

Я уже засыпал, когда Эпстайн позвонил на мобильник. В нашем коротком обмене фразами прозвучало что-то вроде взаимных извинений.

Потом я крепко уснул.

Спал я без сновидений.

Глава 21

Мы встретились с ним на следующий день в итальянской бакалее «Николя», на углу Пятьдесят Четвертой улицы и Первой авеню. В этом квартале Манхэттена, известном как Саттон-плейс, на протяжении большей части его истории богатые и бедные жили бок о бок, многоквартирные дома мирно соседствовали с особняками героев светской хроники, с шумом предприятий, пивоварен и пристаней, обеспечивавших городской саундтрек, пока там же в своих студиях творили знаменитые художники вроде Макса Эрнста и Эрнста Фиене.[19] В конце тридцатых годов прошлого века началось строительство скоростной автомагистрали вдоль пролива Ист-Ривер, впоследствии ее назвали в честь Франклина Делано Рузвельта. Постепенно исчезали многоквартирные дома и верфи, уступая место многочисленным более изысканным и стильным постройкам. И все-таки сохранились еще отдельные напоминания о тех давних временах, когда апартаменты в Саттон-плейс занимали в основном актеры и режиссеры, когда здесь находила пристанище театральная братия, повлекшая за собой возникновение гей-сообщества. Говорят, в данную общину входило восемьдесят процентов населения этого небольшого квартала. В числе прочих там, как раз напротив гастрономии «Николя», жил и знаменитый Рок Хадсон[20] в доме номер 405. В те дни, если вы говорили шоферу такси доставить вас к «Пятой Четверке», он привозил вас прямо к этому дому.

Я сам выбрал заведение «Николя» для места нашей очередной встречи. Бывший военный, в свое время служивший во Вьетнаме, Ник владел бакалеей вместе со своим братом Фредди. Когда-то он гениально умел добывать все необходимое — продукты, оружие, выпивку — для поддержки продвижения американских военных в Юго-Восточной Азии, но в особенности старался как можно лучше обеспечить свое подразделение. Целые лагеря наших солдат выжили благодаря поисковым и снабженческим талантам Ника. Может, именно благодаря множеству подобных ему добытчиков Соединенные Штаты и выиграли ту военную кампанию.[21] В наши дни Ник отлично освоился с ролью владельца бакалеи в Нью-Йорке, где железная деловая хватка продолжала служить ему с тем же успехом.

В то утро за стойкой топтались и Ник, и Фредди, оба одетые в неофициальную униформу их заведения — клетчатые рубашки и синие джинсы, хотя по субботам Ник предпочитал облачаться в более строгую черную рубашку, отдавая дань памяти тем дням, когда он обрушивался на город после закрытия магазина. «Николя» считался в Нью-Йорке пережитком лучших времен, когда в каждом квартале имелись свои близко расположенные магазинчики и между владельцами и клиентами складывались личные связи. Если вы засиживались в «Николя» допоздна, то либо Ник, либо Фредди заботливо обеспечивали вас освежающим эспрессо. Ведь им еще предстояло жить и жить с вами. На ящике возле входной двери сидел Датчанин, один из старейших завсегдатаев их заведения; в левой руке он держал чашку кофе, а одеяло на его коленях скрывало в этот особый день правую руку вместе с зажатым в ней пистолетом.

Внешний вид бакалеи был обманчивым. Тесноватый передний зал, способный вместить лишь очередь из горстки клиентов, в глубине — пролет лестницы, ведущей в небольшое складское помещение, за которым, в свою очередь, находились недра здания, где размещался кабинет Ника и Фредди. На улицу смотрела пара витрин справа от входа; там же находилась и железная калитка, открывающая доступ на большой задний двор, весьма обширный для недвижимости в этом районе.

Эпстайн появился вскоре после меня в сопровождении Адива, потенциального обожателя Лиат, и более взрослого Йонатана, сильно разозлившего меня во время вчерашней вечерней конфронтации. Когда Адив и Йонатан попытались зайти за Эпстайном в зал «Николя», путь им преградил Уолтер Коул.

— Извините, парни, — сказал он, — пока все места забронированы.

Эпстайн глянул на Уолтера.

— Бывший полицейский, — бросил рабби, подчеркнув слово «бывший».

— Бывших полицейских не бывает.

— Вы гарантируете нам безопасность?

— Я всегда на страже закона. Как уже сказано, бывших полицейских не бывает.

— А здесь есть другой вход? — поинтересовался Адив.

— Дом по Пятьдесят Четвертой и через калитку направо, — пояснил Уолтер. — Если вы предпочитаете занять посты у каждой двери, то действуйте. А вот в бакалею, помимо нас четверых, никто не пройдет. — И он показал на Ника, Фредди и Датчанина. — Кроме того, эспрессо так взвинтило наши нервы, что мы нейтрализуем даже почтальона, если он попытается туда сунуться. Прогуляйтесь, мальчики. Проветрите легкие.

Поразмыслив над такими условиями, Эпстайн кивнул своим телохранителям, и они удалились. Адив направился на угол Пятьдесят Четвертой улицы, чтобы следить как за главным входом, так и за входом в жилую часть дома, а Йонатан занял пост около железной калитки на Первой авеню. Я провел Эпстайна в глубину зала, мы спустились по лестнице, миновали склады, коридор и вошли в просторную контору Ника, где могли побеседовать спокойно, без угрожающих пушек молодых гладковыбритых евреев.

По пути туда я невольно подумал о том, где сейчас могла быть Лиат. Она смутила меня. Я не спал с женщинами с тех пор, как меня покинула Рейчел, и теперь сомневался, нормально ли я закончил общение с Лиат. Осознавал только, что она возбудила меня и сама тоже изъявила желание, что радовало уже само по себе. Но вчера вечером в ресторане она не проявила особого желания повторить опыт нашего общения, а Эпстайн, очевидно, поручил ей пристально следить за моей реакцией на новый список, чтобы оценка моего поведения помогла ему задавать последующие вопросы. Спрашивать же у него, не спала ли она со мной только ради изучения моих ран, казалось глупым, к тому же ответ мог быть для меня далеко не лестным; вопрос о том, что могло бы случиться, если бы она после проверки моей личности не кивнула головой, мог нанести еще более серьезный ущерб моему восприятию всей этой ситуации.

Ник обеспечил нас подносом с отличным крепким итальянским кофе и свежей выпечкой. Эпстайн уже отдал должное тарталетке, когда в контору вошел Уолтер Коул и присел за угловой стол.

— Я думал, мы поговорим без свидетелей, — заметил рабби.

— Ваша ошибка, — бросил Уолтер.

— Насколько я понимаю, здесь мы должны быть на нейтральной территории.

— Нет, вы неправильно поняли то, насколько нейтральной должна быть территория, — возразил Уолтер.

Эпстайн обратился ко мне:

— А где ваши стражи Ангел и Луис?

— О, они поблизости, — заверил я рабби. — Более того, полагаю, сейчас они не дают скучать Адиву и Йонатану.

Эпстайн изо всех сил постарался не показать своего недовольства последней новостью.

Что ему, при всем старании, не удалось.


А на улице, едва солнце начало клониться к закату, Адив с Йонатаном вдруг почувствовали, что в ребра им упираются дула пистолетов. Они отчетливо видели друг друга, поэтому оба тут же осознали серьезность положения. Адив увидел высокого темнокожего человека с бритой головой и седеющей бородкой, напоминавшего ветхозаветного пророка. Этот «пророк» в тысячедолларовом костюме материализовался за спиной Йонатана из открывшихся вдруг дверей и что-то прошептал на ухо, положив левую руку ему на плечо, а правую — с пистолетом — сунув ему под мышку. Адив, чей отец зарабатывал портняжным делом, как раз успел оценить замечательный крой костюма, когда низкорослый и небритый белокожий тип, похожий на бродягу, рекламирующего услуги прачечной, пригрозил вывернуть наизнанку его внутренности, если тот шевельнется, и поэтому Адив стоял на редкость спокойно, пока незнакомец разоружал его. Луис подобным образом пообщался с Йонатаном, со сходными последствиями, хотя не поленился добавить:

— И не вздумай пользоваться приемчиками вашей дерьмовой крав-мага`.[22] Курок этой пушки легко срабатывает даже от легкого ветерка.

Перед входом в бакалею остановилась слегка помятая полноприводная тачка внушительных размеров с дымчатыми стеклами, за рулем которой сидел благообразный японец. За приоткрывшимися задними дверцами маячила физиономия второго японца, который помог Ангелу упаковать в машину Йонатана и Адива. Когда дверцы закрылись, телохранителей рабби заставили пригнуться и надежно связали им проводами руки за спиной. Из карманов у них извлекли мобильники и бумажники, наряду с какими-то мелкими монетами.

— Что вы собираетесь делать с рабби? — спросил Адив, и Ангела впечатлил тот факт, что парень больше беспокоится о боссе, чем о собственной безопасности.

— Ничего, — ответил он. — Мой друг остался возле магазина, чтобы обеспечить вашему рабби безопасность; вдобавок внутри тоже дежурит наш человек.

— И к чему это все? — спросил Йонатан.

— К тому, что не надо брать на пушку людей, играющих на вашей стороне, — пояснил Ангел и для убедительности больно ткнул Адива под ребра носком своего блестящего ковбойского сапога. — Да к тому же, когда ваши союзники любезно пытаются поговорить с вами, не надо посылать их к дьяволу только из-за того, что вы страдаете из-за их возможного общения с вашей дамой сердца, особенно если они тогда и знать не знали, что вы имеете на нее виды, — впрочем, как и она сама, надо заметить, поскольку пламенное чувство любви, вспыхнувшее в вашем сердце, пока сжигает только вас. Почему вы ведете себя как сопливый ребенок? Такой порядочный еврейский парень, как вы, мог бы сразу сообразить, что тупое молчание — далеко не лучший выход.

Йонатан стрельнул в Адива убийственным взглядом.

— Что? — обиделся тот. — Ведь это ты угрожал ему пушкой.

— Ну-ну, мальчики, — заметил Ангел, — взаимные обвинения не принесут вам пользы, хотя, признаюсь, сейчас забавно видеть вашу озабоченность.

— Наша главная забота — обеспечивать безопасность раввина, — заявил Йонатан, переходя на более высокий моральный уровень. — Мы должны быть там вместе с ним.

— Да, вы бы вполне могли быть с ним, если б среди бела дня не позволили застать вас врасплох и не торчали бы сейчас в джипе, несущемся в Джерси. Сам я не занимаюсь обеспечением личной безопасности как таковой, но на месте рабби подобрал бы себе более надежные кадры, если вы не возражаете против такого мнения. Впрочем, оно не изменится, даже если вы станете возражать.

— Что вы собираетесь с нами сделать? — спросил Адив недрогнувшим голосом.

Ангелу понравилась его смелость; поведение, конечно, оставляет желать лучшего, но парень весьма мужественен.

— Вы слышали о Пайн-Барренсе?[23]

— Нет.

— Огромные сосновые торфяники с разнообразными рептилиями, рыжими рысями и знаменитым дьяволом, хотя, признаюсь, возможно, нашего дьявола из Джерси вовсе не существует. Но даже если вас не будет подгонять сам дьявол, домой вам оттуда придется тащиться долго.

— Вы собираетесь бросить нас в тех диких краях?

— Могло быть и хуже: мы могли бы забросить вас в Кэмден.

— «Город, в котором нерьзя окоречь», — гордо, но на свой японский манер произнес шофер-японец, впервые вступив в разговор.

— Что-что? — удивленно переспросил Ангел.

— «Приснирся мне город, в котором нерьзя окоречь»,[24] — опять процитировал шофер. — Это девиз города Кэмдена. Так нас усири на гражданских курсах.

— Скорее уж, тот город «нельзя одолеть», — поправил Ангел. — Кто-то, вероятно, подправил классика, пока копы не видели. А вот околеть там можно запросто — это треклятое место настолько бесчеловечно, что там вооружены даже покойники. Лично я предпочел бы оказаться в каком-нибудь сосновом лесу.

— Но… — возмущенно начал Адив и тут же умолк, получив от Ангела очередной пинок.

— Дело-то решенное, — пояснил он. — Лучше помолчите. Во время езды меня обычно посещают самые гениальные идеи.


Мы попробовали эспрессо. Отличный, прекрасно заваренный кофе.

— Итак, давайте начнем сначала, — предложил я Эпстайну. — Скажите мне, что вам известно о приславшей этот список женщине.

— Ее звали Барбара Келли.

— Звали?

— Она умерла на прошлой неделе.

— Как?

— Многочисленные ножевые ранения, ее бичевали чем-то вроде ремня и частично ослепили. Убийца — или убийцы — подожгли дом Келли, пытаясь скрыть следы преступления. Пытая свою жертву, они действовали крайне осторожно. Никаких сломанных костей. Когда в кухне занялся огонь, она была еще жива, хотя, вероятно, лежала без сознания. Сработала установленная в доме сложная система аварийно-пожарной сигнализации. Сильный ливень сдерживал распространение огня. Тем не менее, когда прибыли пожарные, пламя уже охватило часть кухни и перекинулось в гостиную, хотя Келли как-то удалось переползти в коридор. Она получила сильные ожоги и умерла по дороге в больницу. Судмедэксперты выяснили, что раны ей нанесли до пожара.

— Вы узнали еще что-нибудь с тех пор?

— Она утверждала, что работала независимым консультантом. На ее банковском счету оказалась совсем незначительная сумма; похоже, она просто держалась на плаву. Ее доходы поступали из разных источников, в основном от малых предприятий. Можно было бы предположить, что она много работала за весьма скромное вознаграждение, едва покрывавшее ее выплаты за дом и жизненные расходы.

— Почему «было бы»?

— Мы поинтересовались этими компаниями, но несколько из тех, что удалось обнаружить, оказались не более чем названиями почтовых ящиков. Очевидно, у нее имелись другие источники дохода и другие счета.

— А что полиция обнаружила в ее доме?

— Бесследно пропал ноутбук, упомянутый в ее страховом полисе. Из ее стационарного компьютера удалили жесткий диск, а ее личные файлы, похоже, аккуратно почистили.

— Тупик.

— Мы еще занимаемся расследованием. Появились, правда, дополнительные сложности.

— Как обычно!

— Мы полагаем, что она предоставила сведения не только нам. Ее поразило онкологическое заболевание, и она чувствовала, что времени осталось мало. Хотела искупить грехи. И убедиться, что процесс пошел, что к ее сведениям отнеслись серьезно.

— Куда еще она могла послать информацию? В газеты? Окружному прокурору?

— Неужели вы не поняли? — спросил Эпстайн, покачав головой. — Вся суть этой конспирации сводилась к желанию приобрести влиятельную поддержку либо сейчас, либо в будущем. Из двух виденных нами списков мы узнали, что на этих людей работают свои политики и репортеры. Не думаете ли вы, что данные могли с тем же успехом просочиться в ряды полицейского начальства, законодателей и прокуроров? Она не могла отправить этот список по официальным каналам. И ей пришлось быть весьма осторожной в выборе.

— И поэтому она решила довериться вашим юристам?

— Она знала о нас, потому что мы были ее врагами.

— И она никак не намекнула на других адресатов?

— На адресата. Да, имелся еще один. Предоставив нам список, Келли предупредила, что мы должны действовать быстро, потому что, если мы будем медлить, то роль мстителя возьмет на себя менее щепетильный адресат, и благодаря ему она надеялась получить искупление.

Я догадался, кого она имела в виду. Так же, как и Эпстайн. Существовал лишь один человек, подходивший для такого дела, причем он обладал средствами и, что еще важнее, склонностью к тому, чего хотела от него эта женщина.

Он называл себя Коллектором, Собирателем Душ.

Глава 22

Этот конверт доставили с обычной почтой в юридическую контору Томаса Элдрича в Линне, штат Массачусетс. Местные жители называли Линн «городом греха», отчасти из-за высокого уровня преступности во времена промышленного бума, но главным образом из-за удобной англоязычной рифмы.[25] Тем не менее подобные шуточки имеют тенденцию входить в плоть и кровь не только горожан, но самих городов, и в итоге в конце XX века поступило предложение сменить название города Линн на Оушн-парк, Океанский парк, которое давало бы меньше простора для глупой деятельности доморощенных рифмоплетов. Предложение отклонили. Линн слишком давно назвали Линном, а изменение его названия могло быть равносильно признанию победы какого-нибудь школьного забияки, которого перевели в другую школу во избежание дальнейшего противостояния. К тому же любой школьник скажет вам, что чем больше вы протестуете против какого-то прозвища, тем чаще над вами будут издеваться, выкрикивая его.

Элдрич спокойно воспринимал соединение «Линна» с «грехом» — более того, находил его вполне уместным, поскольку сам Элдрич занимался грешными делами, основанными на грешной природе простых смертных. Хотя выступал он скорее в роли обвинителя, а не судьи, собирая сведения и выясняя подробности преступлений, подтверждая вину участников, и затем передавал результаты своему частному палачу для исполнения окончательного приговора. Элдрич понимал расхождение между концепциями закона, правосудия и справедливости. И, сообразно своему пониманию, не принимал эту данность безоговорочно: ему не хотелось дожидаться исполнения правосудия в мире ином, если можно было так же легко осуществить его в этом мире, способствуя уменьшению количества зла и страданий земного царства. Его причастность к тому, что сам он ненавидел, разве что изредка беспокоила его душу и наверняка не противоречила умонастроению того, кто орудовал карательным клинком в финале.

Но это письмо подкинуло Томасу трудную задачку. В качестве обратного адреса был указан номер несуществующего почтового ящика, а в конверте лежали всего пара листов бумаги. Один содержал список неких имен, а другой — анонимную пояснительную записку, которая гласила:

«Я совершила в жизни много ошибок, и мне стало страшно. Я исповедалась в своих грехах и стремлюсь получить искупление. Полагаю, что имена в этом списке могут заинтересовать вас и одного из ваших помощников. Надеюсь, вы поверите тому, что я предоставила вам пока только малую часть доступных мне сведений. Но я знаю Поборников. Знаю это „Воинство Тьмы“. И могу передать вам в руки ваших врагов, множество преступников. Если вы захотите узнать о них, то можете связаться со мной по приведенному ниже телефонному номеру, начиная с 19 ноября в течение суток после часа ночи. Если я не дождусь вашего отклика, то буду считать, что мои надежды не оправдались. Вы не единственный человек, способный воспользоваться этими сведениями во благо, и я поделилась ими не только с вами».

Записка заканчивалась номером мобильного телефона. Попробовав позвонить по нему, Элдрич обнаружил, что абонент недоступен. И номер по-прежнему не действовал ни 19 ноября, ни позднее. Это серьезно огорчило сотрудников конторы «Элдрич и Ко», поскольку осторожное следствие по установлению приведенных в списке личностей — а большинство из них прежде не привлекали внимания этой фирмы — показало, что некоторые из них действительно скомпрометировали себя и погубили свои души, тайно способствуя собственному осуждению. Дополнительные сведения, поступившие через несколько дней по почте от того же отправителя, подтвердили это мнение. Они продали свои души ради власти и богатства, ради денежных и сексуальных выгод, а иногда просто потакая своим тайным грешным пристрастиям. Второе письмо сулило открытие дальнейшей сокровенной информации после телефонного звонка; увы, телефон продолжал молчать.

Юридическая фирма «Элдрич и Ко» стремилась раздобыть те вожделенные сведения, как поступила бы любая приличная юридическая контора. Каждому понятна польза канцелярской работы с документами — ведь зафиксированные на бумаге сведения трудно уничтожить и невозможно опровергнуть факт их существования. Мэтр Элдрич частенько говаривал, что информация на экране компьютера не идет ни в какое сравнение с реально существующим документом. Он не доверял тому, что при падении не сопровождается шумом, но не принадлежал к последователям луддитов, крушивших пару веков тому назад новые изобретенные машины. Он просто-напросто по достоинству оценивал секретность и конфиденциальность, и успех миссии его фирмы основывался на ее способности не оставлять никаких следов своей деятельности. Деловые переговоры и сделки, проводимые через Интернет, оставляли след, который мог обнаружить даже малый ребенок. В связи с этим контора «Элдрич и Ко» не обзавелась никакими компьютерами и не признавала никаких заявлений или сообщений, поступивших по электронной почте или из других интернет-источников.

Даже к телефону в этой конторе подходили нечасто, а если и подходили, то звонившие получали помощь лишь в исключительных случаях. Если человек связывался с этим почтенным учреждением в надежде получить совет или помощь, ссылаясь на проблемы с законом, ему обычно отвечали, что в настоящее время фирма не имеет возможности открывать дела для новых клиентов, и лишь иногда Элдрич брался за самые таинственные случаи: спорные старинные завещания, осложненные тем, что некоторые или все заинтересованные стороны имели на тот момент уже свои собственные действующие завещания по случаю смерти; разделение наследства, в основном связанное с нежеланными и обычно не пользующимися спросом у покупателей домами и участками, зачастую отягченными, косвенно или напрямую, кровавыми преступлениями; и реже всего, предложения представительства рro bono publico,[26] поскольку они обычно подразумевали самые гнусные преступления, хотя в каждом случае ответчиков уже сочли виновными в законном суде, но контора «Элдрич и Ко» обычно бралась за дела с тщательно описанными заключениями для дальнейшего расследования обстоятельств обвинения. Собеседования проводились самим мистером Элдричем. Вид былой европейской утонченности ему придавали темные в тонкую светлую полоску брюки, сообразная с ними жилетка, черный пиджак и черный шелковый галстук; на всем лежал легкий налет пыли, словно ради этого разговора законовед восстал из векового летаргического сна.

Лишь изредка кто-то отмечал тот факт, что мистер Элдрич имел поразительное сходство с неким гробовщиком.

Томас Элдрич был виртуозным следователем. И особенно его интересовали дела, в которых остались неясные вопросы: вопросы мотивации и подозрения об участии в совершении преступлений других неизвестных мужчин и женщин, кои избежали пристального внимания закона. Он давно обнаружил, что эгоистичные интересы являлись отличным мотивом, а потенциальная возможность смягчения приговора или исключение нервозности официального допроса способствуют откровенности. Правда, приходилось порой раскапывать целую гору лжи, чтобы обнаружить единственный самородок правды, но это как раз отчасти и доставляло удовольствие мэтру Элдричу: регулярная проверка остроты собственных приемов во избежание физического старения и умственной лености. Старость весьма неприятна по своей сути. Мэтр не мог также допустить ослабления своих способностей. Элдрич наслаждался криминальными расследованиями, даже если они завершались, не принеся полезной информации. Они помогали ему поддерживать остроту ума.

Никто не добивался освобождения из камеры смертников или смягчения приговора, благодаря тому что мэтр Элдрич заинтересовался его делом, но, с другой стороны, он никогда и не давал конкретных обещаний. Более того, говорившие с ним обычно не могли точно вспомнить, почему они согласились с его доводами, когда мэтр Элдрич выкладывал им свою более чем нерадостную точку зрения, а в конечном счете они, казалось, забывали о нем совершенно — либо по своей собственной воле, либо в связи со смертью, санкционированной государством или вызванной иными причинами.

Но те, кто удостоился разговора с Элдричем — сообщники, заказчики, предатели, — зачастую доживали до того момента, когда они начинали жалеть о возникновении интереса этого старого законоведа к их существованию, хотя таким сожалениям, как и им самим, судьба отпускала краткую жизнь. Вскоре приходил посланник, сопровождаемый запахом табака и возмездия. Он мог быть вооружен револьвером или (чаще) ножом, и пока источник жизненной силы жертвы согревал его холодную кровь, глаза пристально изучали обстановку, выискивая небольшой памятный подарок по этому случаю, сувенир в честь исполненного приговора, поскольку коллекционирование неизменно является навязчивой идеей, а коллекцию всегда следует пополнять.

И поэтому, когда телефонный номер поставщика списка не дал никаких сведений, пришлось приложить усилия для установления личности его владельца. Не испытывая никакой любви к компьютерам, мистер Элдрич охотно нанимал для своих дел сторонних специалистов, осознавая, что их искусственные озарения не загрязняют его собственную среду обитания. Следы номера этого мобильного привели к большому магазину складского типа, работающему в окрестностях Уотербери, штат Коннектикут. Электронный поиск продаж данного магазина выявил дату и время покупки, но безымянной, оплаченной наличными. Видеозаписи камер слежения сохранились в цифровой форме, и их наличие легко подтверждалось инвентарной ведомостью магазина. Обнаружили изображение покупательницы: брюнетка лет пятидесяти, несколько мужеподобной внешности. Она как раз выходила из магазина, после чего пришлось изучить материалы наружных камер. Определились ее машина и номерной знак. А по этому номеру, в свою очередь, установили имя, адрес и номер карточки социального страхования владелицы, поскольку в Коннектикуте при выдаче водительских прав требуют предоставить карточку социального страхования. К несчастью, когда контора «Элдрич и Ко» получила все эти сведения, Барбара Келли уже умерла.

Однако, узнав имя, Коллектор мог начать свою работу.

У большинства курильщиков ослаблено обоняние, поскольку курение наносит вред обонятельным нервам в глубине носа, так же как вкусовым рецепторам, расположенным на языке, мягком нёбе, в верхней части пищевода и надгортаннике. Вкусовые почки, размещенные на языке, называются сосочками. Вид их под микроскопом напоминает сад экзотических растений и грибов.

В последние годы Коллектор стал замечать некоторое снижение своих вкусовых ощущений. Впрочем, он не расстроился, сочтя это несущественной потерей, поскольку питался обычно нарочито скудно. А вот ухудшение обоняния беспокоило его больше, но когда он бродил по руинам дома Барбары Келли, изучая ущерб, нанесенный огнем, дымом и водой, то с удовольствием отметил, что способен безошибочно различить среди противоречивых запахов свинское зловоние горелой человеческой плоти.

Войдя в обгоревшую кухню, он закурил сигарету. Его не волновало, что кто-то может заметить его присутствие. Полиция больше не утруждала себя охраной места преступления, удовольствовавшись символическим ленточным ограждением для удержания любопытных прохожих, понимая к тому же, что и сам дом огражден от соседей и шоссе деревьями. Повернув головку фонарика, Коллектор медленно и тщательно изучил каждую комнату, начав и закончив на кухне. Тщательно обыскал пропахшие дымом платья и пиджаки, ящики с нижним бельем и чулками, которые в конечном счете будут уничтожены, полотенца, лекарства и старые журналы — все осколки потерянной жизни. Ничего интересного не обнаружилось, однако он ни на что и не рассчитывал. И все-таки одной подробности никто не заметил.

Коллектор вышел из дома. Автомобиль хозяйки обнаружили сгоревшим в пятидесяти милях отсюда. Вторую машину — красный внедорожник со снятым номерами — нашли ближе к дому, также сгоревшей. По номеру шасси определили, что его украли в Ньюпорте двумя днями раньше. Любопытно. Это допускало предположение, что убийца Барбары Келли приехал в одной машине, а уехал в другой — вероятно, из-за поломки первой.

Никаких следов взлома — значит, женщина сама пригласила убийцу в дом. Возможно, к ней пришел кто-то знакомый. С другой стороны, она, должно быть, осознавала, что, посылая этот список, сильно рискует. Келли работала на весьма необычных нанимателей, крайне осторожных и подозрительных. И особенно искусно они выявляли предателей. Ей следовало остерегаться любых случайных гостей, будь то знакомые, коллеги или незнакомцы. В ходе расследования истории Келли обнаружилась ее сексуальная ориентация. Испуганные женщины склонны меньше опасаться других женщин — небольшая психологическая брешь в их защитных доспехах, которую, быть может, расширило лесбиянство Келли.

Итак, мы ищем женщину? Возможно. Но позднее ситуация осложнилась. В какой-то момент Келли выбежала к своей машине, но ее втащили обратно. Да, именно втащили: следы ее каблуков отпечатались на гравии.

Коллектор вернулся в кухню. Пожар уничтожил следы крови, но именно здесь жертву пытали и бросили умирать. Духовка и плита были электрическими. Жаль, газ мог быть гораздо более эффективным. За неимением лучшего в качестве горючего средства убийце пришлось воспользоваться содержимым бара. Грязно. По-дилетантски. В любом случае преступник планировал иное завершение.

Кухня выглядела поразительно аккуратно, особенно на фоне ущерба в остальной части дома. Мраморные столешницы, шкафы, отделанные полированной сталью, вся кухонная утварь спрятана за их дверцами. Коллектор попытался мысленно реконструировать образ жизни владелицы дома до пожара: чистота, стерильность, все по своим местам; уместная обстановка для женщины, так много скрывавшей о себе.

Он опустился на корточки возле раковины. Кофейник лежал на боку, его стекло потемнело, но не разбилось, а вот пластиковый ободок оплавился на кафельных плитках пола. Могли ли его сбросить пожарные? Возможно. Но тот факт, что он прилип к полу, допускает иное толкование. Коллектор огляделся. Рядом с плитой прямо над ящиком со столовым серебром на магнитном держателе висели более крупные ножи. И такое их расположение явно говорило о том, что их использовали для приготовления пищи.

Как можно сбежать? Как спастись, пусть даже на время? Коллектор закрыл глаза. Он обладал хорошим воображением, но что еще более важно, обладал тонко заточенным пониманием отношений между хищником и жертвой на любом уровне исходной ситуации.

Нельзя было бы схватиться за нож: слишком очевидная попытка, если только вы не занимались приготовлением пищи, а ее следов здесь не наблюдалось. Итак, что же делать? Каким могло быть обычное поведение, даже если кто-то заподозрил, что вы встревожены?

Можно предложить выпить. Вечер убийства выдался холодным и дождливым. Можно предложить выпивку — бренди или виски, — но вам лучше сохранять бдительность, а крепкие напитки притупляют реакцию. Тот, кто задумал причинить вам вред, мог отклонить предложение по той же причине. Тогда что-нибудь горячее: в данном случае кофе.

Вы идете на кухню. Возможно, вы еще ни о чем не подозреваете… но нет, пожалуй, уже догадались. Вы допустили ошибку, пригласив в дом потенциальную угрозу, но не показываете своего страха. Вы подавляете его, поскольку как только его распознают, против вас сразу предпримут действия. Вы ведете себя нормально, дожидаясь возможности напасть или защититься.

И вы улучили удобный момент.

Скажем, вы выплеснули содержимое кофейника, и оно, должно быть, достигло цели, потому что вы выиграли достаточно времени, чтобы добежать до машины, но недостаточно, чтобы успеть уехать. Обжигающий кофе, вероятно, в лицо. Неприятно. Возмутительно. Но вам еще не удалось сбежать. Значит, не один убийца, а двое или трое. Нет, только двое: если бы было трое, вам бы не позволили даже выбежать к машине.

«Элдрич и Ко» получила копию заключения судмедэксперта по делу Барбары Келли. Там говорилось, что, помимо многочисленных резаных ран на теле, обнаружена рваная рана на щеке, допускающая возможность укуса. Человеческая плоть печально известна как надежная материя для сохранения отметин укуса. И надежность сохранения этих отметин допускает их использование в качестве материала для анализа времени, прошедшего после укуса, состояния повреждений кожи под давлением укуса, реакции на него соседних тканей, размера раны и чистоты отметин. Затруднения возникли из-за того, что лицо Келли сильно обгорело, то есть отсутствовала возможность получения образцов ДНК по слюне или даже проведения корректного сравнения, основанного на изучении следов зубов, по которым мог быть найден подозреваемый. Интересным, однако, сочли сравнительно маленький размер укуса и отсутствие первых и вторых премоляров[27] как на нижней, так и на верхней челюстях.

Получалось, что незадолго до смерти Барбару Келли укусил ребенок.

Вероятность причастности женщины заметно увеличилась. Нет, конечно, возможно, что Келли впустила мужчину с ребенком, но почему бы не сделать следующий логический шаг и не обезоружить жертву совершенно невинным видом матери с ребенком?

Почему ребенок мог укусить женщину?

Потому что она угрожала или причинила боль его матери.

«Так вот, значит, как вы действовали, — подумал Коллектор. — Воспользовались чем-то на кухне, по всей вероятности кофейником, чтобы обезвредить на время мать, и выбежали из дома. А ребенок бросился за вами и задержал вас, что позволило пострадавшей прийти в себя и затащить вас обратно в дом. Разумный план. Он едва не сработал».

Коллектор подумал, что встреча с Барбарой Келли могла быть весьма интересной. Разумеется, его интерес подразумевал как личные, так и профессиональные аспекты. Если, как он полагал, на ней лежала вина за развращение столь многих душ, то ему пришлось бы навестить ее с карающим ножом, но его восхитила борьба, затеянная грешницей в конце жизни. Он знал многих людей, боровшихся за жизнь и питавших иллюзии, что они выживут в подобных обстоятельствах, но ему самому приходилось обрывать слишком много жизней, и он давно понял, что такая реакция является не правилом, а исключением. Большинство принимали смерть без сопротивления, оцепенев в непостижимом потрясении.

Он размышлял о том, что Келли могла рассказать убийцам перед концом. Это уже другой вопрос: никто не устоит перед пытками. Все раскалываются. И этого нечего стыдиться. Трудность для мучителя заключается в том, чтобы выяснить, правда ли то, что сказано под пыткой. Если долго бичевать человека, а потом попросить его сказать, что небеса розовеют, луна багровеет, что день — это ночь, а ночь — это день, то он будет готов подтвердить все, клянясь жизнью своих жены и детей. Искусство ранней стадии пытки заключается в причинении лишь достаточно ощутимой боли с переходом к вопросам, ответы на которые известны или легко проверяемы. Любому расследованию нужны отправные точки.

Так что же она могла им рассказать? В письме Келли обещала предоставить новые имена и обеспечить их более подробными сведениями, но люди, способные с такой изощренностью пытать жертву, а потом оставить ее в горящем доме, едва ли были на стороне ангелов, и, следовательно, вряд ли их интересовало установление личности тех, кто убивал по их приказу. Нет, их больше интересовало удерживание распространения такой информации. Вероятно, им хотелось узнать, с кем она связывалась и что уже успела передать. Так что же сообщила Келли под воздействием нестерпимой боли? Вероятно, убийцы теперь знали, что в конторе «Элдрич и Ко» имеется список имен. Они могли — неразумно — начать действовать против Элдрича либо постараться свести вред к минимуму иными средствами, обеспечив молчание тех, кто попал в тот конкретный список.

Тогда возникал дополнительный вопрос: с кем еще могла связаться эта женщина? Вряд ли она решилась довериться многим. На самом деле Коллектор смог припомнить только одного.

Но, с другой стороны, тот старый еврей мог сам позаботиться о себе.

Коллектор докурил сигарету и, тщательно затушив окурок в луже воды, сунул его в карман своего черного пальто. Пальто он носил почти постоянно, вне зависимости от погоды. Чрезмерную жару или холод переносил легко, и в любом случае человеку всегда нужны карманы: для сигарет, бумажника, зажигалки и для набора ножей. Он глянул в северном направлении, где Элдрич еще торчал в своем кабинете, изучая документы. Эта мысль доставила ему удовольствие, несмотря на воспоминание об утреннем споре, ведь Элдрич и Коллектор редко обменивались грубостями. В данном случае, прикинул он, спор возник из-за противоречия философий. Вопрос был в предположении, что предупредительные меры противоречат законным требованиям предъявить убедительные доказательства совершения преступления. В итоге, впрочем, могла потребоваться помощь ножа, поскольку за человеком с ножом всегда остается последнее слово.


Единственная офисная лампа заливала мягким светом письменный стол в кабинете Элдрича, когда он, оторвав взгляд от списка имен, глянул вдаль, словно почувствовал чьи-то мысли. Они с Коллектором жили душа в душу, что делало их сегодняшнее расхождение во взглядах еще более досадным. Папки разных размеров по большинству имен из этого списка лежали по правую руку. Все эти личности скомпрометировали себя, но заслуживали ли они смерти? Элдрич сомневался. Он одобрял последний приговор только в самых исключительных случаях, и, по его мнению, никто из этих персон не мог безоговорочно быть предоставлен заботам Коллектора. Но он также признавал, что, подобно заряженным пистолетам или острым клинкам, они имели потенциальную возможность нанести огромный вред, и, пусть спорно, но деяния некоторых из них уже тянули на серьезные прегрешения. Хотя оставался вопрос: является ли потенциальная возможность нанесения вреда, в большинстве случаев еще не реализованная, оправданием для лишения жизни? Для Элдрича ответ был отрицательным, а для Коллектора — положительным.

И вроде бы они достигли компромисса. Выбрали одно имя, человека, которого Элдрич считал самым мерзким. Коллектор мог поговорить с ним и решить, что делать дальше. Между тем оставалась проблема последнего имени, единственного имени, напечатанного красным чернилами.

— Чарли Паркер, — прошептал старый законовед, — что же вы натворили?

Глава 23

Дэвис Тейт, развалившись на обтянутой кожзаменителем барной скамье, высокая спинка которой обеспечивала относительное уединение, в четвертый раз прикинул свои рейтинги, надеясь найти повод для торжества или хотя бы для легкого оптимизма.

Его ставки зашкаливали: экономика по-прежнему нестабильна, президента связал по рукам и ногам его собственный компромиссный идеализм, консерваторы преуспевали в очернении профсоюзов, иммигрантов и учреждений социального обеспечения, сделав их козлами отпущения за алчность банкиров и акул Уолл-стрит и тем самым сумев убедить здравомыслящих людей в том, что беднейшие и слабейшие слои нации виноваты в большинстве ее болезней. Не переставало изумлять Тейта то, что большинство тех же самых индивидуумов — грязные бедняки, безработные, получатели пособий — слушали его программу, даже когда он осуждал тех — организаторов профсоюзов, излишне сочувствующих либералов, — кто главным образом и стремился им помочь. Озлобление, глупость и эгоизм, как он обнаружил, всегда победят любые разумные аргументы. Тейт иногда задавался вопросом, чем нынешнее поколение отличается от поколения его дедов с точки зрения выборов президента, и пришел к выводу, что предыдущие поколения хотели, чтобы их правители были умнее, чем они сами, а нынешние избиратели предпочитают, чтобы ими правили такие же тупицы, как они сами. Тейт хорошо изучил обывателей, поскольку зарабатывал на жизнь, потворствуя их базовым низменным инстинктам. Он осознавал, что они напуганы, и раздувал мерцающие языки пламени их страха.

И однако его рейтинги непоколебимо оставались на прежнем уровне. В некоторых штатах — в чертовом Канзасе и в Юте, где либерализм подразумевал наличие только одной жены, — аудитория его слушателей продолжала убывать. Невероятно, совершенно невероятно.

Допив пиво, Дэвис жестом заказал официантке новую бутылку.

— Что, черт побери, происходит? — спросил он. — То есть что им не нравится? Мое мнение, мой имидж — что именно?

Некоторые ответили бы, что у него гораздо более серьезные и многочисленные недостатки. Как ни странно, Тейт вполне мог проникнуться чувствами других людей. Он понимал, что не одарен высоким талантом и харизмой, но ему превосходно удавалось провоцировать бурное проявление эмоций. Он также соображал лучше, чем полагали его противники. Ему хватало ума, чтобы понимать большинство людей Америки, будь то либералы или консерваторы; просто ему хотелось найти с ними в жизни общий язык, и в целом он не желал зла никому, кто не приносил ощутимого вреда. Некоторых отличала фундаментальная порядочность и в придачу разумная толерантность. По этим причинам они не стоили внимания Тейта и ему подобных. Исполняя отведенную ему в жизни роль, он выявлял тех, кто едва сдерживался от переполнявших обид и злости, и направлял эти исходные чувства на политическое и общественное употребление.

«Там, где любовь, — молился он, — дай мне сеять ненависть. Там, где есть шанс прощения, — возродить обиду. Там, где есть вера, — сомнение. Там, где есть надежда, — отчаяние. А где есть свет…»[28]

Тьму.

Напротив него за столиком сидела его режиссер, Бекки Фиппс, поигрывая оливкой в своем грязном мартини; грязном — как в переносном смысле, так и в буквальном. Тейт не представлял, о чем она думала, заказывая коктейль в такой убогой дыре, как этот бар. Тейт побрезговал даже стаканами и хорошенько протер горлышко своей пивной бутылки, прежде чем выпить из нее. Тот факт, что эту дыру обычно посещали заурядные обыватели, еще не означал, что он обязан выпивать здесь, — разве что для поднятия своего рейтинга, но сейчас никто ему не рукоплескал.

Дэвиса также беспокоило, не голубой ли у них тут бармен. Он выглядел вполне мужественным — правда, слишком смуглым, на вкус Тейта, — и, казалось, слегка заигрывал с парочкой клиентов, выглядевших приманкой для педиков. Этот бар выбрала Бекки. Она сказала, что лучше им обсудить дела подальше от их обычных забегаловок. Пусть здесь меньше развлечений, зато также меньше ушей, желающих подслушать их разговор.

— Пока ситуация еще не критическая, но она может стать такой, если мы срочно не укрепим наши позиции, — заметила Фиппс. — Рекламодатели начали ворчать, но им предложили гарантии. Мы обещаем, и они слушают.

— Они ведь не урезали стоимость рекламы? — спросил Тейт, не сумевший скрыть легкую панику за небрежным тоном вопроса.

Это могло стать «смертельным поцелуем». Падение стоимости, даже временное, чревато опасными выводами: его могли воспринять как необратимое сокращение аудитории, подобное началу банковского краха.

— Нет, но я не хочу обманывать тебя: такая возможность обсуждалась.

— Давно ли мы начали терять рейтинг?

— Пару месяцев назад. На следующей неделе нам придется собрать фокус-группу, придумать, как разогнать тучки, представив нашу программу в невероятно безоблачном свете.

Тейт терпеть не мог, когда Бекки использовала дурацкий жаргон бизнес-школы. Судя по его опыту, так обычно говорили только те, кто понятия не имел, что лучше предпринять, а в случае с его режиссером это вызывало особую тревогу — ведь Фиппс скорее числилась режиссером, чем действительно режиссировала программы. Она отслеживала дела Тейта, направляла их, предлагала мишени для его разглагольствований, и между ними никогда не возникало разногласий. Он отлично понимал, как надо себя вести. Они с Бекки сотрудничали уже пять лет, и она вполне устраивала его, хотя из-за собственного тщеславия он неохотно признавал ее вклад в свой успех. С другой стороны, Барбара Келли, рекомендовавшая Бекки, также отвечала за обеспечение главных источников инвестиций и за его связь с целой сетью благосклонно настроенных к ним людей: рекламодателей, членов синдикатов, влиятельных дельцов и информаторов.

Но Барбара Келли умерла. И это настораживало.

— Если ты полагаешь, что это поможет… — вяло произнес Тейт.

Он постарался убрать из голоса львиную долю скептического отношения к ее предложению. Он жил в страхе падения, падения с пьедестала достигнутого высокого статуса.

Ему принесли третью бутылку пива. Оглянувшись на барную стойку, Дэвис заметил на себе пристальное внимание бармена. Этот клоун взял у официантки пустую бутылку, сунул палец в горлышко и небрежно отправил ее в мусорную корзину. Видя, что Тейт смотрит на него, он подмигнул ему, нагло облизав вынутый из бутылки палец.

— Нет, ты видела это? — возмущенно спросил Тейт.

— Что?

— Тот трахнутый бармен сунул палец в мою бутылку, а потом пососал его.

— Что, в эту бутылку?

— Нет, в пустую, которую я только что допил.

— Возможно, просто по привычке.

— И при этом еще подмигнул мне.

— Может, ты ему нравишься?

— Упаси господи! Неужели ты думаешь, что он совал палец и в эту тоже? — Тейт подозрительно пригляделся к бутылке. — Может, он пытается совать в бутылки не только пальцы…

— Могу дать салфетку, если хочешь.

— Это испортит вкус пива. Конечно, он мог бы стать еще хуже, если бы этот бармен засунул туда свой член.

— Ты слишком остро реагируешь.

— Да, он узнал меня. Я уверен, узнал. И он специально так сделал, думая, что я гомофоб.

— Ну, так ты и есть гомофоб.

— Не в этом дело. Я должен иметь возможность свободно выражать свое мнение, не опасаясь того, что какие-то придурочные бармены будут совать свои пальцы или еще какую-то дрянь в мое пиво. Может, он вообще больной.

— Ты же сказал, что он обсосал свой палец после того, как ты выпил из бутылки, а не наоборот. Если кто-то и может подхватить заразу, так это он.

— А ты что, эпидемиолог? И вообще, как это понимать? Ты подразумеваешь, что он может чем-то заразиться от меня?

— Возможно, паранойей.

— Да говорю же, он узнал меня.

— Ну, тогда считай, что все великолепно. — Ее саркастический тон отвлек мысли Тейта от пальцев с бутылками. — Если уж тебя узнаёт каждый бармен Нью-Йорка, то ты приобрел народную славу, и все твои проблемы легко разрешатся.

— Надеюсь, ты имеешь в виду «наши» проблемы?

— Разумеется, — согласилась Бекки, сделав глоток коктейля. — Я просто оговорилась.

Тейт с обиженным видом скрестил руки на груди и отвернулся от нее, но быстро проглотил обиду, опять поймав на себе игривый взгляд бармена. Бекки тихо выругалась. Она могла переломить гордость и сделать шаг к примирению. Обычно так и случалось. Иногда ей хотелось, чтобы Барбара Келли никогда не просила ее взять Тейта под свое крылышко. Казалось, что он стоял на пороге огромного успеха — по крайней мере, до недавнего времени, — но он был действительно жалким, вечно хнычущим козлом. Эти качества являлись неотъемлемой частью как его натуры, так и его деятельности. Невозможно полдня извергать желчь, вторые полдня придумывать новые объекты для ее извержения на будущее и при такой жизни не развратиться душой. Фиппс никогда не говорила об этом с Тейтом, но бывали времена, когда она, сидя в своей режиссерской кабине, приглушала звук, желая отдохнуть от его ядовитых тирад, а ей ведь приходилось соглашаться с большинством его изречений, иначе она не смогла бы заниматься этой работой. По крайней мере, Тейт являлся лишь частью ее обязанностей. В известном смысле режиссерская работа с ним воспринималась ею не намного серьезней, чем некая иллюстрация на обложке журнала.

— Ты чувствуешь запах дыма? — спросил Дэвис.

Слегка подняв голову, он по-крысиному поводил носом. Даже приподнял руки со столика, и они зависли перед его грудью, словно лапки.

— Какой дым, как от пожара? — уточнила она.

— Нет, табачный. — Он выглянул из-за высокой спинки скамьи, но поблизости никого не оказалось.

Они специально выбрали уединенный столик.

— Вонь такая, — морщась, продолжил Тейт, — будто в больнице проводят чистку в палате больных с раком легких.

Для человека, якобы ратующего за свободу, Тейт имел свои причуды и противоречия. Подобно многим из тех, кто открыто возражал против абортов, Тейт боролся за ту жизнь, что еще развивалась во чреве. Если, появившись на свет из того чрева, человек совершил преступление, то он становился справедливым объектом для травли. Также Тейт был необузданным сторонником непримиримой борьбы, если такая борьба подразумевала избиение какого-то придурка в месте, далеком от приличных баров и дорогих ресторанов, и избивали его такого сорта мужчины и женщины, которых сам Тейт втайне презирал, когда они снимали униформу. Но он также осторожно поддерживал некоторые формы контроля над вооружением, пусть даже механизм контроля ему лично позволял иметь собственное оружие, но запрещал иметь таковое людям, не принадлежащим к белой расе и не исповедующим христианство; и он решительно не одобрял тех, кто курил в его присутствии, равно как защищал небрежную охрану окружающей среды, которая в конечном счете наносила гораздо больший вред чистоте того воздуха, что он вдыхал порой во время пассивного курения.

Короче говоря, Бекки считала Дэвиса Тейта кретином, но именно поэтому он мог быть весьма полезен. Продолжалась вербовка людей, требующихся ему для обеспечения нормального уровня внимания, и их продолжали использовать с осмотрительной дипломатичностью. Они не могли быть тупыми, иначе не сумели бы исполнить предназначенную им роль в средствах массовой информации. Простейшим способом обеспечения их покладистости являлось воздействие на их самолюбие и окружение их людьми, подобными им самим. Ненависть, как и любовь, необходимо регулярно кормить и поить.

Тейт продолжал принюхиваться.

— Ты уверена, что не чувствуешь? — спросил он.

Бекки принюхалась. Она признала, что в воздухе витал похожий на табачный дым запах. Слабый, но малоприятный. Она даже почувствовала его вкус, как будто лизнула пальцы курильщика.

— Он застарелый, — сказала она. — Несет от чьей-то одежды.

Так же пахнут волосы и плоть курильщика, потому что такой запах приобретается только после того, как никотин пропитает весь ваш организм. Она почти слышала ток крови, переносящий эту никотиновую заразу.

Фиппс оглянулась через плечо. В глубине бара, где освещение казалось самым тусклым, она заметила сидящего в отсеке у стены человека с рюмкой бренди в руке. Он читал лежавшую перед ним газету, отбивая по столу какой-то ритм указательным пальцем другой руки. Ей не удалось разглядеть лица, но его растрепанные волосы лоснились от жира. Этот отвратительный грязнуля поразил ее, и не только потому, что запах табака явно исходил от него.

— Это несет от того парня в углу, — заметила она.

— Человеку с таким дурным запахом нет прощения, — заявил Тейт. — По крайней мере, он не переживет нас.

Дэвис не мог бы сказать с уверенностью, но ему показалось, что отбиваемый тем человеком ритм вдруг прервался, но уже через мгновение возобновился, и радиоведущий забыл о своих сомнениях.

— Не обращай внимания, — посоветовала Бекки. — Мы пришли сюда не за тем.

— Да, мы торчим здесь из-за проклятых вероломных рекламодателей и разжиревших администраторов радиостанций, не способных родить ни одной оригинальной идеи, — проворчал Тейт.

— Хотя нам приходится беспокоиться не только из-за рекламодателей и радиостанций, — возразила она. — Ты ведь осознаешь это? Озабочены и наши Спонсоры.

Глоток пива во рту Тейта приобрел противный вкус. И не просто из-за его подозрений о бармене, неуместных или любых других. Он всегда ощущал противный привкус, когда речь заходила о Спонсорах. Поначалу их существование не слишком раздражало его. Та особа, Келли, подкатила к нему, когда он работал на вторых ролях на радиостанции в окрестностях Сан-Антонио в Техасе, сотрудничая едва ли с дюжиной штатов, которым он имел право представлять свои программы. Келли пригласила Дэвиса выпить кофе в фойе отеля «Менгер» и поначалу не произвела на него приятного впечатления. При своей невзрачной внешности она еще и одевалась убого, и Тейт сразу заподозрил ее в лесбийских наклонностях. Он не имел ничего против лесбиянок, если они выглядели симпатично — такое отношение ближе всего подходило к когда-либо проявленному им свободомыслию, — но мужеподобные особи раздражали его. Обычно они выглядели изрядно сердитыми и, честно говоря, нагоняли на него ужас. Келли, однако, не выглядела уродиной: аккуратно подстриженные волосы доходили до плеч, и она не протестовала против деспотизма мужчин, демонстративно отказавшись от макияжа, юбок и высоких каблуков. Вряд ли кому-то из мужчин в баре или на улице захотелось бы взглянуть на нее во второй раз, а большинство даже не утомили бы себя и первым.

Но когда она начала говорить, Дэвис вдруг подался вперед, с удивлением ловя каждое ее слово. Мягкий и мелодичный голос совершенно не вязался с внешностью, однако на удивление подходил этой женщине, если рассматривать ее в роли матери, а не сексуально озабоченной особы. Она говорила о грядущих переменах и о том, что голоса таких, как он, должны быть услышаны, чтобы эти перемены стали необратимыми. Она сообщила о могущественных и влиятельных деятелях, заинтересованных в обеспечении данных перемен, об их поддержке избранных, в том числе и в виде денежных вложений. Дэвису Тейту не хотелось закончить карьеру на полной тараканов студии в Хидден-Вэлли, мотаясь оттуда в свою также полную тараканов комнатенку в Камелоте на дерьмовом хэтчбэке от «Конкорда». Он мог при желании стать крупным игроком в консорциуме радиоканалов. Ему лишь надо было довериться нужному руководству.

Возможно, Тейт был внушающим опасения злопыхателем, но он не был дураком. Даже в те времена он осознавал достаточно, понимая, что в лучшем случае большинство сказанного им не имеет серьезного значения, а в худшем — вообще является гнусной ложью, но он говорил все это так долго, что сам уже начал верить своим словам. Он также контролировал свое самомнение и не думал, что эта лесбиянка с севера прикатила в Сан-Антонио просто ради его словоблудия и ради безошибочной способности сваливать проблемы трудолюбивого белого населения американских христиан на ниггеров, латиноамериканцев, педиков и феминистов, хотя он и не переходил границ приличия, называя их поименно. Тут наверняка имелся какой-то подвох!

— Мы говорили о денежной ссуде? — спросил он.

На тот момент ему с трудом удавалось оплачивать аренду и машину, а средства на кредитной карте плачевно быстро иссякли. Слово «ссуда» сейчас имело для него ту же привлекательность, что и слово «ловушка».

— Нет, любые выданные деньги вы получите совершенно безвозмездно, — заявила Келли. — Считайте их вложением в вашу карьеру.

Она пролистала пачку бумаг, лежавших перед ней на столе, и вытащила четырехстраничный документ. Убористо отпечатанный текст показался Тейту вполне официальным.

— Вот исходная документация корпорации, в которую мы предлагаем внести ваше имя. Финансирование будет поступать от организаций под номерами пятьсот девять «а» и пятьсот один «це».

Тейт прочел документы. Он не был юристом, но тем не менее заметил, что с юридической точки зрения там имелась какая-то путаница. Он сумел также выполнить сложение и умножение и понял, что ему предлагалась сумма, во много раз превосходящая ту, что он зарабатывал в Сан-Антонио, с дальнейшими премиями, обещанными за увеличение популярности программ.

— Нам также хотелось бы отдать организацию под номером пятьсот один «це» под ваш непосредственный контроль, — добавила Келли. — Как вы, вероятно, догадались, любая такая организация свободна от уплаты налогов, и если ваш годовой доход в целом не будет превышать двадцать пять тысяч долларов, то вам не потребуется отправлять годовой отчет о доходах в налоговую службу. По роду деятельности вам придется частенько обеспечивать гостеприимство, и чем более гостеприимны вы будете, тем больше друзей приобретете. Это потребует некоторого разового поступления, которое мы готовы предоставить. Иногда вы можете даже пользоваться этими фондами, чтобы поставить людей в уязвимое положение для возможного давления или огласки.

— Вы подразумеваете их подготовку?

Келли одарила его тем взглядом, каким обычно смотрела на него учительница в третьем классе, когда ему не удавалось сложить простые числа, но замаскировала свое мнение снисходительной улыбкой.

— Вовсе нет, — возразила она. — Допустим, вы услышали, что руководитель местного профсоюза изменяет своей жене с уступчивыми официантками или даже, допустим, с теми самыми иммигрантами, чьи права он якобы призван защищать. Тогда вы могли бы прийти к выводу, что ваш моральный и общественный долг — разоблачить его поведение. В конце концов, ведь это лицемерие и эксплуатация. В таком случае поимка на крючок не будет рассматриваться как ловушка. Он не чувствовал себя обязанным сдерживать свои желания, и вы не вынуждали его к этому. С его стороны тут дело свободного выбора. Это крайне важно, мистер Тейт: в любом случае свобода выбора, правильного и ошибочного шага, является решающей. Иначе, в общем… — Келли широко улыбнулась. — Я бы осталась без работы.

У Тейта возникло тревожное ощущение, что он пропустил какой-то важный пункт, и запутанность правового документа в его руке только усилила подозрение, что где-то во множестве сносок, написанных мелким шрифтом, кроется подвох, способный потом содрать с него три шкуры.

— Простите, но в чем именно заключается ваша работа?

— Вот моя визитка. — Она показала Дэвису на карточку, положив ее рядом с его кофейной чашкой. — Я работаю консультантом.

— И что это означает?

— Что я даю консультации. Может ли быть проще?

— Но кому?

— Видите ли, мистер Тейт, в данном случае нам захотелось проконсультировать именно вас… Вы сообразительны, речисты и не относитесь свысока к вашим слушателям. Вы общаетесь с ними на равных, даже если они того не заслуживают. Создается впечатление, что вы один из них, но осознаете собственное более высокое положение. Вы должны быть выше их. Кто-то должен вести по жизни невежественных мужчин и женщин. Кто-то должен объяснять реальную ситуацию так, чтобы ее поняли обычные люди, или — в случае необходимости — подкорректировать природу той реальности так, чтобы она могла быть понята. Вы не являетесь единственным человеком в средствах массовой информации, получившим от нас такое предложение. Вы не одиноки. Я предлагаю вам шанс приобщиться к великой цели и заодно с максимальной выгодой использовать ваши дарования.

Тейт почти согласился. Ему хотелось счесть ее доводы убедительными, но он еще сомневался.

— И какова же моя выгода? — спросил он и с удивлением заметил, что Келли порадовал его вопрос.

— Финальная, — сказала она.

— Финальная?

— Я всегда жду такого вопроса. Он доказывает, что мы выбрали верного человека. Поскольку всегда должна быть выгода, верно? И всегда должно быть что-то напечатано мелким шрифтом, что может оправдать потом сдирание с вас трех шкур.

Тейт пристально смотрел на нее. Она использовала почти те же слова, что он мысленно произносил. Он попытался вспомнить, не произнес ли их случайно вслух, но уверенно помнил, что не произносил.

— Не изумляйтесь, мистер Тейт, — сказала женщина. — В вашем положении я бы подумала о тех же подвохах.

Она достала из портфеля очередной лист бумаги и положила перед ним. В центре страницы был напечатан один длинный абзац. Точно по центру изящным шрифтом отпечаталось его имя. Документ напоминал какой-то университетский свиток, в особенности потому, что текст, как Дэвису показалось, напечатан на латинском языке.

— Что это? — спросил он.

— Выгода, — ответила Келли. — Сейчас перед вами формальный договор, второстепенный по значению. Но это ваш личный контракт, ваше соглашение с нами.

— Почему здесь написано по-латински?

— Спонсоры крайне старомодны, а латынь является языком юриспруденции.

— Я не читаю на латыни.

— Позвольте тогда мне кратко изложить перевод.

Тейт заметил, что женщина даже не взглянула на страницу. Она выучила ее содержимое наизусть. Келли отбарабанила текст, показавшийся ему своеобразной присягой на верность, за исключением того, что присяга приносилась не стране, а частной организации.

— Excercitus Noctis?

— Да, «Воинство Тьмы». Притягательное название, вы так не думаете?

Тейту оно вовсе не показалось притягательным. Это скорее напомнило ему одно из тех антиглобалистских движений против засилья машин и за «возвращение улиц» пешеходам. «Такие страсти скорее по нраву лесбиянкам», — подумал он.

— И это все? Все, что я должен подписать?

— Ничего больше. И это не будет предано гласности, а ваше имя в нашей организации будет упомянуто только в этом документе. Фактически «Воинства Тьмы» не существует. Назовем это оригинальной шуткой. По существу, требуется лишь подходящая номенклатура, удовлетворяющая Спонсоров. И такой особый контракт является, по сути, лишь подтверждением для них. Мы не хотим, чтобы вы, взяв наши деньги, сбежали в Белиз.

Дэвис даже не представлял, где находится этот самый Белиз, но даже если бы знал, то вовсе не собирался сбегать. Он был честолюбив, и ему еще никогда не представлялась более интересная возможность продвижения в избранной им области.

— Гм, а кто такие ваши Спонсоры?

— Состоятельные, заинтересованные особы. Они озабочены тем направлением, в котором движется эта страна. На самом деле их тревожит то направление, в котором идет весь наш мир. Они хотят изменить ход мировых дел, пока не стало слишком поздно.

— И когда я смогу познакомиться с ними?

— Спонсоры предпочитают держать дистанцию. Предпочитают действовать осторожно, используя посредников.

— Типа вас.

— Вы догадливы.

Тейт вновь взглянул на лежавшие перед ним документы. Один составлен на непонятном ему языке, а другой — на языке, который ему следовало бы понять, но он не понял.

— Может, мне стоит показать их моему адвокату, — сказал он.

— Боюсь, это невозможно. Вам делают единовременное предложение. Если я уйду отсюда с неподписанными документами, то предложение автоматически аннулируется.

— Даже не знаю…

— Возможно, я смогу убедить вас в нашей bona fides,[29] — сказала Келли, протягивая собеседнику простой белый конверт.

Открыв его, Тейт обнаружил номера доступа к трем банковским счетам, включая организацию 501(с), о которой Келли вскользь упомянула как о нуждающейся в контроле. Она называлась «Американский союз равенства и свободы». В общей сложности на счетах лежало больше денег, чем он заработал за последний десяток лет.

Тейт подписал бумаги.

— И все эти деньги — мои? — уточнил он, не веря до конца своему счастью.

— Считайте их вашими личными средствами на случай войны, — предложила Келли.

— А с кем мы собираемся воевать? — спросил он.

— Ну вот, опять перешли на личности, — с восхищением воскликнула Келли. — Я обожаю ход ваших мыслей.

— Вопрос остался, — повторил Дэвис. — Так с кем же мы сражаемся?

— Со всеми, — ответила Келли. — Со всеми, кто не такие, как мы.

Спустя неделю его познакомили с Бекки Фиппс. А еще через год он стал восходящей звездой. В настоящее время эта звезда, казалось, начала блекнуть, и Бекки зловеще намекнула на Спонсоров. А Тейт знал, как склонны действовать недовольные Спонсоры. Он узнал об этом в самом начале. Келли не просто приводила пример, упоминая любвеобильного руководителя профсоюза: его звали Джордж Киз. Он обычно говорил, что его назвали в честь Джорджа Оруэлла. Никто не знал толком, правда ли это, но Киз определенно происходил из семьи социалистов. Его отец всю жизнь руководил каким-то профсоюзом, а мать продолжала активно участвовать в благотворительной организации «Планирование семьи». Его дед между тем основал в Калифорнии некий рабочий католический лагерь и был лично знаком с основательницей незатухающей волны против войны с применением химического оружия, Дороти Дэй, а уже она вписывалась в каждый раздел ненавистного Тейту списка: католики, анархисты, радикальные социалисты, даже антифранкисты, — и для Тейта это означало, что они были непостоянны даже в собственных заблуждениях, поскольку католикам, по его мнению, полагалось быть на стороне фашистов в Гражданской войне в Испании. Если сын унаследовал хоть одну десятую качеств своего деда, то он заслужил того, чтобы его стерли с лица земли, даже если не трахал исподтишка работниц мексиканской фабрики.

Оказалось совсем несложно подкупить одну подрабатывавшую официанткой шлюху, или наоборот — Тейт так толком и не понял, — подрабатывавшую шлюхой официантку, чтобы она пришла к Кизу с печальной историей о прошлом своей семьи в Мексике и о том, что ее кузины работают по рабскому соглашению на птицефермах в Техасе. Киз угостил ее выпивкой, потом его угостила шлюха, и так они продолжали обмениваться угощениями, после чего закончили встречу в доме Киза.

Что случилось там, Тейт не знал, да его это и не волновало, но он получил фотографии, запечатлевшие Киза с мексиканочкой. Дэвис поделился тем, что узнал, со своими слушателями и позаботился о том, чтобы эти фотографии появились в каждой газете штата, и при затратах в пять сотен долларов он ограничил активность профсоюза в штате Техас. Киз все отрицал, а позднее Тейт узнал от той шлюхи-официантки, что все его действия в доме ограничились тем, что он поиграл ей какой-то унылый джаз, поведал о своей умирающей матери, а потом разрыдался и вызвал ей такси. Впоследствии Келли связалась с Дэвисом лично, сообщив, что Спонсоры остались довольны и передали ему через Бекки солидную премию наличными. Официантка-шлюха отправилась обратно в Мексику по какому-то сфабрикованному обвинению иммиграционной службы и там тихо исчезла в пустыне где-то на севере, неподалеку от городка Сьюдад-Хуарес. Хотя однажды, когда Дэвис уже собирался приударить за выпившей лишнего Бекки, она поведала ему о том, что именно случилось с этой девицей в Мексике и как Спонсоры обычно прячут там концы. Рассказывая это, она мерзко ухмылялась, и любое желание к ней со стороны Тейта исчезло и не возвращалось больше никогда.

К сожалению, другие люди оказались не столь довольны деятельностью Тейта, а он еще не научился вести себя достаточно разумно, чтобы защититься от собственных пороков. Тейт и сам не пренебрегал иногда легкими интрижками. Он жил холостяком, но испытывал слабость к юным мулаткам, а особенно к цветным шлюхам от Дикки с улицы Долороза, пережитке тех дней, когда в Сан-Антонио квартал красных фонарей считался самым большим в штате, с минимальными расовыми ограничениями. Во всяком случае, в те вечера, когда Тейту не удавалось поиметь цветную шлюху, он не брезговал и смуглыми мексиканками, и благодаря таким похождениям стало известно, что Дэвис Тейт зачастил к Дикки. И когда он, появившись там однажды вечером, учуял запах дезинфицирующего мыла, которым у Дикки обеспечивали клиентов для гигиенических целей, то его сфотографировал из машины какой-то белый парень, а когда он выразил протест, дверца машины открылась и оттуда вышли три мексиканца. Дэвиса Тейта избили так, что он запомнил это на всю жизнь. Но запомнил он также номерной знак той машины и сделал звонок, пока еще ожидал помощи в муниципальной больнице Сан-Антонио. Барбара Келли заверила его, что об этом деле позаботятся, — и так и произошло.

Эта машина оказалась зарегистрирована на некоего Фрэнсиса «Фрэнки» Рассела, кузена Джорджа Киза, который вдобавок занимался благочестивыми делами: в основном подбором семейных пар. Спустя двадцать четыре часа тело Фрэнки Рассела обнаружили на восточном склоне провинциального каньона. Его кастрировали, и поэтому возникло предположение, что он разделял слабости своего кузена. И тогда вновь всплыла история о руководителе профсоюза, которому нравились легкодоступные эмигрантки, нелегальные или все прочие шлюхи. Убийство Рассела никак не связали с обнаруженными через три недели останками трех мексиканских рабочих с птицефермы, выловленными в озере Калаверас. Ведь их не кастрировали, а просто застрелили.

Как сказали сведущие в подобных делах люди, вероятно, действовала какая-то банда.

Но Дэвис Тейт знал о той банде наверняка, и он испугался, испугался до ужаса. Он не подписывался на убийства. Хотел лишь, чтобы его обидчикам отомстили, тоже избив их. В тот вечер, когда стало известно о трех трупах, вытащенных из озера Калаверас, Тейт напился до чертиков и, позвонив Барбаре Келли, начал ругаться, заявив, что вовсе не хотел, чтобы его обидчиков убивали, а хотел, чтобы их просто проучили. Келли ответила, что они как раз и получили урок, и тогда Тейт принялся орать, угрожать и лепетать о своей совести. Бросив трубку, он открыл очередную бутылку и, должно быть, в итоге заснул на полу, потому что сам себя не помнил, когда, открыв глаза, увидел перед собой красивую брюнетку.

— Мое имя Дарина Флорес, — сообщила она. — Меня прислала Барбара Келли.

— И что вы хотите?

— Хочу предупредить вас о важности сохранения верности делу. Хочу убедиться, что вы осознаете всю серьезность подписанного вами документа.

Встав рядом с ним на колени, она схватила его одной рукой за волосы, а другой — стиснула ему горло. Флорес обладала огромной, неженской силой.

— И я хочу сообщить вам кое-что о Спонсорах, и не только.

Она долго нашептывала ему на ухо, ее слова обретали зримые образы, и в ту ночь что-то умерло в душе Дэвиса Тейта.


И то воспоминание всплыло сейчас, когда он слушал слова Бекки. Она играла не на его стороне. Он давно догадался. Она представляла интересы Спонсоров и тех, кто, в свою очередь, использовал их.

— Что я должен сделать? — спросил он. — Как вернуть обратно наши рейтинги?

— Предположительно ты стал излишне щепетильным, недостаточно радикальным. Тебе необходимо раздуть один конфликт.

— Как?

— Завтра ты услышишь об исчезновении девочки из северной части Нью-Йорка. Ее зовут Пенни Мосс, ей пятнадцать лет. Тебе предоставят эксклюзивный материал: когда обнаружатся останки Пенни Мосс, тебя обеспечат доказательствами того, что ее убийцей стал некий новообращенный мусульманин, который решил примерно наказать ее за ношение неуместной одежды. Ты узнаешь обо всем раньше копов. Этот материал поступит к тебе анонимно. Мы подготовим представителей, готовых дать комментарии. Тебе предстоит стать эпицентром бури негодования.

Тейта едва не вырвало выпитым пивом. Он не возражал, когда срывали плоть с костей либералов, потому как, говоря о странных симпатиях к либералам — а Тейт разглагольствовал об этом больше других, — понимал, что они не склонны подкреплять свои возражения оружием, так же как не склонны взрывать дома в Оклахоме. Мусульмане же имели совсем другие пристрастия. Он мог бы с удовольствием искушать их с безопасной радиостанции только до тех пор, пока был всего лишь одним голосом среди многих, но он не хотел стать номинальным лидером антиисламских настроений. Дэвис владел приличными апартаментами в районе Мюррей-Хилл, а кварталы Мюррей-Хилл стали похожи на пакистанский Карачи или афганский Кабул. И он предпочитал бы ходить там по улицам, не подвергая опасности свою жизнь, и ему решительно не хотелось последствий, которые может вызвать такое его выступление в радиопрограмме.

— Но как я узнаю, что это правда?

— Мы позаботимся, чтобы это стало правдой.

Желание выпить еще пива окончательно покинуло Тейта. Если пойти по пути, предложенному Бекки, то ему понадобится чистая голова. Только еще одна деталь беспокоила его.

— А эта девица, Пенни Мосс, я ничего пока не слышал о ней. Когда она пропала?

Позже, уже готовясь умереть, он осознает, что знал ответ, догадался, прежде чем Бекки открыла рот и начала говорить, и сам мог бы при желании произнести эти слова вместе с ней.

— Сегодня вечером, — сообщила Бекки. — Она исчезнет сегодня вечером.

Глава 24

Не имея, в общем-то, особого выбора, Эпстайн сидел в глубине заведения «Николя», смирившись с отсутствием своих телохранителей. В теплом кабинете Ника витал аромат свежеиспеченного хлеба, и кофе у него варили отменный. Поначалу мне казалось, что рабби не заслужил нашего гостеприимства, учитывая характер вчерашней встречи, но вскоре я осознал то, что недооценил вчера из-за собственного гнева: масштаб страха Эпстайна, причем страха именно передо мной. Даже сейчас он оставался встревоженным, и не только из-за отсутствия своих защитников. Несмотря на все мои возмущенные протесты и спасительный кивок Лиат, я еще оставался угрожающей фигурой для старика. И присутствие в комнате Луиса тоже не успокаивало его в данной ситуации. Вид Луиса мог бы заставить нервничать даже мертвеца.

— У вас дрожат руки, — сказал я, проследив, как он пригубил кофе из чашки.

— Кофе крепковат.

— Да неужели? Я-то вообще мог бы шататься, как лунатик, из-за того арабского напитка, что вы подсунули мне вчера вечером, если бы выпил большую чашку, а кофе Ника почему-то для вас излишне крепок?

— Chacun а son goыt, — сказал он, пожав плечами.

Луис похлопал меня по плечу.

— Это по-французски, — пояснил он.

— Мерси, — ответил я.

— Это означает, — добавил Луис с расстановкой, словно объясняя суть туго соображающему ребенку, — что у каждого свой собственный вкус.

— А ты преуспел в языкознании?

Иногда я задумывался, не оказывает ли Ангел своего рода устойчивое влияние на Луиса. Эту потенциальную возможность я счел тревожной.

— Просто хотел помочь, — смущенно пожал плечами Луис и глянул на Уолтера Коула, словно хотел сказать: «Ну и что делать с этим типом?»

— Я вовсе не понял, что это был французский, — бросил Уолтер.

— Вот видишь, — сказал Луис. — Он не понял.

— Он никогда не заезжал восточнее Кейп-Мей, — заметил я. — Ближе всего к Франции он находился, когда гладил пуделя.

— И что бы это значило? — вновь оживился Уолтер. — К чему он так выразился?

— Да я просто перевел его фразочку, — проворчал Луис. — Мол, у каждого свой вкус.

— Я догадываюсь, — ответил Уолтер. — Французы ведь болтают кучу всякой чепухи, такая уж у них натура.

После этих слов Луис перестал отвечать ему и поэтому не заметил, как Уолтер подмигнул мне.

— Так что же теперь? — спросил Эпстайн.

— Вы говорите по-немецки, так ведь?

— Да, говорю.

— Господи, — проворчал Уолтер, — похоже, мы попали на остров Эллис.[30]

— Тогда вы понимаете что означает слово Seitensprung? — продолжил я.

— Да, — ответил Эпстайн. — Глупая выходка вроде смены партнера во время танца.

Поерзав в кресле, Уолтер похлопал Луиса по руке:

— Тебе не кажется, что немцы тоже болтают кучу чепухи?

— Я понимаю, босс, ты хочешь достать меня.

— Нет, такая же чепуха с любым другим языком….

Я старался не слушать их и сосредоточился на Эпстайне.

— Не знаю по какой причине и каким образом я попал в тот список, но у вас не было никаких причин полагать, что собираюсь вам вредить. Вот почему я пригласил вас сюда, и поэтому мы беседуем без ваших телохранителей. Если бы я хотел вашей смерти, то вы уже были бы мертвы, и здесь не было бы в качестве свидетелей этих двух парней. — Я перехватил взгляд Луиса. — Ну, одного из них уж точно не было бы.

— Я боялся, как уже объяснил вам вчера вечером, что в вашей внутренней природе могла таиться еще не проявившаяся инородная сущность, — повторил Эпстайн.

— И я сказал вам, что если бы во мне и дрыхло нечто демоническое, то к настоящему времени оно уже безусловно должно было пробудиться. Множество раз, если бы в меня внедрилось дремлющее зло, оно могло очнуться от своего оцепенения ради спасения себе подобных, однако не очнулось. И не очнулось именно потому, что его во мне нет.

Плечи Эпстайна поникли. Он выглядел постаревшим, старше своих и без того преклонных лет.

— Сейчас так много поставлено на карту, — со вздохом произнес он.

— Я понимаю.

— И если бы мы ошиблись в вас…

— То уже перенеслись бы в мир иной со всеми вашими соратниками. Какая же тогда мне выгода оставлять вас в живых?

Эпстайн ничего не ответил. Он прикрыл глаза. Мне показалось, что он молится. Когда он открыл глаза, то, очевидно, принял какое-то решение.

— Seitensprung, — уверенно произнес рабби, кивнув головой. — Мы не меняем партнеров в этом танце.

— Нет.

— Так что же дальше?

— Какие, по-вашему, мы можем предпринять шаги?

— Нам необходимо найти тот самолет, — сказал Эпстайн.

— Зачем? — спросил Луис.

— Там находится другой, более полный вариант такого списка, — пояснил я. — Барбару Келли убили те, на кого она работала, узнав о ее попытке раскаяться, о попытке спасти свою душу, открыв имеющиеся у нее сведения. Ее списки пропали, но в лесу список сохранился. Он, вероятно, более давний, чем тот, что имелся у Келли, но это несущественно. Он по-прежнему достоин сохранения и защиты.

— Но нам неизвестно, где находится тот самолет, — заметил Уолтер.

— Вы могли бы связаться с вашим другом, спецагентом Россом из ФБР, — предложил я Эпстайну. — А он мог бы изучить изображения со спутника, попытаться проследить изменения состояния того леса и, возможно, определить путь упавшего судна.

— Нет, — возразил Эпстайн.

— Вы не доверяете ему?

— Я полностью доверяю ему, но, как я говорил вчера, нам неизвестно, кто еще находится в тех списках. Возможно, зараза проникла и в ряды ФБР. Слишком велик риск, что такие наши действия их насторожат. — Он оперся на стол, сцепив пальцы. — Вы уверены, что дочь Веттерса не знает места падения самолета?

— Она сказала мне, что ее отец не стал сообщать им об этом.

— И вы ей поверили?

— Ее отец с другом сами заблудились, когда наткнулись на него. Может, конечно, он и упомянул перед смертью какие-то особые приметы того участка, но если и так, то она предпочла не делиться ими со мной.

— Вам придется опять встретиться с ней и выяснить все, что ей известно. Все. А мы пока постараемся проследить передвижения Барбары Келли и выяснить о ней все, что сможем. Возможно, перед смертью ей удалось спрятать тайную копию списка.

Мне не удалось скрыть скептического выражения. Быть может, Эпстайн прав насчет наличия второй копии списка, спрятанной где-то в надежном месте, но я почти уверен, что тогда она выдала бы его местонахождение под пытками.

— Мариэль Веттерс, — сказал я.

Эпстайн выглядел смущенным.

— Что? — недоуменно произнес он.

— Так зовут женщину, передавшую мне этот список. Ее отца звали Харлан, а его друга — Пол Сколлей. Они жили в городке Фоллс-Энд по соседству с тем самым Большим Северным лесом.

Лицо Эпстайна прояснилось.

— Почему вы решили рассказать мне об этом? — спросил он, хотя, по-моему, и сам знал ответ на свой вопрос.

— Потому что я доверяю вам.

— Даже после того, что произошло на вчерашней встрече?

— Возможно, именно после того, что произошло на вчерашней встрече. Тогда мне это, естественно, не понравилось, да и сейчас не хотелось бы повторения ситуации, но я понимаю, почему вы так поступили. Рабби, мы сражаемся на одной стороне.

— На стороне света, — добавил он.

— Вернее, она довольно светлая, — уточнил я. — Итак, я поговорю с Мариэль, да и с Эрни Сколлеем, просто на тот случай, если его брат о чем-то проболтался за все эти годы. Однако вам следует держать своих людей подальше от них.

— Их имена будет знать только Лиат.

— Ладно, ведь Лиат неразговорчива, верно?

— Верно, мистер Паркер. Лиат никому ничего не скажет. Она отлично хранит секреты.

Рабби глянул на Луиса и Уолтера. Видимо, ему хотелось сообщить мне еще кое-что.

— Все будет в порядке, — сказал я. — Что бы вы ни хотели сказать, можете спокойно говорить в их присутствии.

— Она рассказала мне только о ваших ранах, — понизив голос, произнес Эпстайн. — Ничего больше. И я не просил ее спать с вами, если вас это интересует. Она поступила так по своему собственному почину.

— Так и знал, что ты трахнулся! — раздался у меня за спиной голос Луиса. Он повернулся к Уолтеру и повторил: — Я догадался, что он вчера трахнулся.

— А вот я не знал, — прибавил Уолтер. — Никто мне ничего не говорит.

— Заткнитесь, вы оба, — бросил я.

— Возможно, вам будет также интересно узнать, что она поверила вам с самого начала, — продолжил Эпстайн. — Сомнения возникли у меня, а не у нее. Она в вас не сомневалась, но снисходительно отнеслась к стариковским страхам. И сказала, что поверила вам с того момента, как вы овладели ее телом.

— Черт побери…

— Я же просил вас помолчать.

— Итак, — заключил Эпстайн, поднимаясь и застегивая пиджак, — приступаем. Вы успеете сегодня поговорить с той дамой?

— Завтра, — сказал я. — Я предпочитаю поговорить с ней лично, с ней и со Сколлеем. По пути к ним, однако, мне хочется заскочить к одному юристу в Линн.

— К Элдричу, — уточнил Эпстайн. Это имя явно не вызвало у него приятных воспоминаний.

— В разговоре с ним я буду предельно осторожен, чтобы не сказать лишнего.

— Подозреваю, что при всех наших сведениях ему уже известно больше: ему и его помощнику.

— Враг моего врага… — начал я.

— Может быть также моим врагом, — своеобразно закончил Эпстайн. — У нас с ними разные цели.

— Иногда я думаю, что мы делаем одно дело. Возможно, мы даже разделяем некоторые из их методов.

Эпстайн предпочел дальше не спорить, и мы обменялись рукопожатием.

— На улице вас ждет машина, — сообщил я. — Луис проводит вас в Бруклин.

— А где мои молодые друзья?

— С ними все в порядке, — заверил я. — Ну, практически в порядке.

Через пару часов я планировал вылететь в Бостон. Луис и Ангел подъедут через день-другой со своими игрушками. А пока я вспоминал все, что рассказала мне Мариэль Веттерс, потому что одна деталь ее истории не давала мне покоя — и только потому, что она противоречила другой истории, услышанной мной много лет тому назад. Быть может, это ерунда и меня самого подвела память, или она подвела того человека, что поделился со мной давней историей, но если Мариэль действительно больше ничего не знает о местонахождении самолета, то я найду иные способы ограничить участок поиска.

Для этого будет достаточно просто поговорить о призраке с одним человеком.

Глава 25

Адив и Йонатан устало тащились в южном направлении по пустошам Пайн-Барренса, поросшим чахлыми хвойниками. Им казалось, что их много часов возили по пересеченной местности и в итоге высадили в лесу. Тип по имени Ангел показал направление, в котором им следовало идти, если они хотят добраться до Уинслоу или Хаммонтона, но они сомневались, стоит ли доверять ему, и, честно говоря, сам Ангел выглядел не слишком уверенным, показывая направление.

— Я недолюбливаю природу, — сообщил он телохранителям, держа их под прицелом пистолета, когда над их головами тревожно голосили птицы. — Слишком много деревьев. И среди них прячутся ленточные змеи, рыжие рыси и медведи.

— Даже медведи? — переспросил Адив.

— А еще ленточные змеи и рыжие рыси, — любезно повторил Ангел. — Но вам не стоит слишком бояться медведей.

— Почему это?

— Потому что они боятся вас еще больше.

— Правда? — недоверчиво спросил Йонатан.

— Полная, — заверил его Ангел и, немного помедлив, добавил: — Или, возможно, вас боятся пауки. Ну, счастливого пути.

Дверца машины закрылась, и Адив с Йонатаном остались одни, проводив взглядом брызнувшую из-под колес жидкую грязь, перемешанную с опавшими ветками. Сгущались сумерки, но по крайней мере они вышли на какую-то дорогу, пусть даже совершенно пустынную и без всяких признаков электрического света в обозримой дали.

— Я думал, они нас прикончат, — сказал Адив.

— Может, в будущем ты станешь более вежливым, — проворчал Йонатан.

— Может быть, — согласился Адив. — И ты, может быть, не станешь угрожать пистолетом кому не надо.

Они устало двигались по дороге. Вокруг стояла тишина.

— Скоро мы обязательно найдем какой-нибудь магазин или бензозаправку, — воодушевленно произнес Адив.

Йонатан не разделял уверенности попутчика. Казалось, их завезли в полную глухомань, и пока им в лучшем случае светило найти верное направление. Ему очень хотелось выбраться из леса до ночи. Он надеялся, что с рабби все в порядке. Одно дело, что они сами попались, как салаги, но если вдобавок что-то случится с рабби…

— По крайней мере, они оставили нам четвертаки для телефона, — сказал он.

Адив пошарил в кармане и вытащил четыре монетки. Он зажал их в кулаке и, поцеловав тыльную сторону руки, вновь раскрыл ладонь. Остановившись, пригляделся к монетам повнимательнее, прищурившись в тусклом свете.

— Что там? — спросил Йонатан.

— Козел, — тихо выругался Адив. Он перебросил монеты в руку Йонатана и заорал, переходя на иврит: — Ben zona! Ya chatichat chara! Ata zevel sheba’olam![31]

Он погрозил в сторону указанного им юго-восточного направления, а потом в сердцах всадил кулак в ладонь левой руки.

Йонатан перевернул монетки пальцем.

— Канадские четвертаки, — буркнул он. — Вот мерзавец!

Глава 26

Дэвису Тейту не удавалось избавиться от запаха табака, он даже чувствовал его привкус на языке. Ему казалось, что он окутан этой мерзостью и она уже проникла в него, несмотря на то, что тот человек в углу давно покинул бар. Они с Бекки не заметили, когда курильщик ушел, и лишь остатки бренди и газета — едва ли прочитанная — свидетельствовали о том, что там вообще кто-то сидел. Присутствие незнакомца сильно встревожило Тейта. Он даже не мог сказать, почему именно, не считая той кратковременной паузы в отбивающих ритм пальцах незнакомца в тот момент, когда Тейт пошутил насчет его смертности. Но он был уверен однако, что курильщик пристально следил за ними с Бекки. Тейт дошел до того, что направился к официантке, которая убирала тот пустой бокал из-под бренди и вытирала столик салфеткой, источавшей запах отбеливателя. Он видел, как озадаченно и неодобрительно наблюдает за ним Бекки, но в данном случае ее мнение оставило его равнодушным.

— Тот парень, — обратился Тейт к официантке, — он сидел за этим столом… Вы раньше видели его здесь?

Официантка лениво пожала плечами. Было такое ощущение, что она вот-вот уснет прямо здесь.

— Не помню, — бросила девушка. — Мы же в центре города. Половину из заходящих сюда людей я вижу в первый и последний раз.

— А он расплатился наличными или кредиткой?

— Вы что, коп?

— Нет, я веду радиопрограмму.

— Ну да! — Она оживилась. — На каком канале?

Дэвис сообщил ей название частного канала.

— Вы играете музыку?

— Нет, у нас разговорная программа.

— А-а, я не слушаю такую чепуху. Хотя Гектор слушает.

— Кто такой Гектор?

— Наш бармен.

Тейт невольно оглянулся через плечо туда, где Гектор переписывал на доске блюда дня. Несмотря на свое занятие, он улучил момент и опять подмигнул Тейту. Тот содрогнулся.

— А он знает меня?

— Понятия не имею, — ответила официантка. — А кто вы такой?

— Неважно. Просто ответьте на мой вопрос. Чем расплатился тот парень: наличными или кредиткой?

— Понятно, — задумчиво протянула официантка. — Если он заплатил по кредитке, то вы еще попросите показать чек. И тогда узнаете его имя, верно?

— Верно. У вас неплохие детективные способности.

— Нет, я не люблю копов, особенно тех, которые таскаются к нам. Вы уверены, что не связаны с копами?

— Неужели я похож на копа?

— Нет. Вы вообще ни на кого не похожи.

Тейт попытался оценить, не стоит ли ему оскорбиться, но передумал.

— Наличными, — медленно повторил он, надеясь, что в последний раз, — или кредиткой?

Официантка сморщила носик, провела карандашом по подбородку и с самым наглым и фальшивым видом притворилась, что не может вспомнить. Ему захотелось проткнуть ей щеку ее же карандашом. Но он вынул из кармана десять баксов и увидел, как ловко они исчезли в передничке девушки.

— Наличными, — наконец соизволила ответить она.

— И за что же вы взяли десять баксов? Могли бы просто сказать мне.

— Вы сделали ставку. Но проиграли.

— Благодарю за глупую игру.

— Всегда пожалуйста, — отозвалась официантка.

Она забрала поднос с бокалом из-под бренди и экземпляром «Вашингтон пост», оставленным незнакомцем. Когда женщина уже уходила, Тейт схватил ее за руку.

— Эй! — возмущенно воскликнул она.

— Еще только один вопрос, — сказал Тейт. — Гектор работает барменом?

— А при чем тут он?

— Он ведь гей, верно?

Официантка отрицательно покачала головой.

— Вы не шутите? — уточнил потрясенный Тейт.

— Вот еще, — бросила официантка. — Гектор — настоящий мачо.

Когда они с Бекки собирались уходить, Тейт продолжал думать о той девушке, Пенни Мосс. Неужели Бекки говорила на полном серьезе? Ведь получалось, что она знала о еще не совершенном преступлении, о похищении и убийстве девочки, но ради чего: ради разжигания вражды или для повышения его рейтинга? Или ради того и другого?

— Дэвис, вы участвуете в миссии, которая гораздо важнее вашей жизни, — сообщила ему Бекки.

Она заплатила за выпивку, услужливый бармен незаметно усмехнулся, взяв кредитку Фиппс, а выигравшая официантка, навалившись на барную стойку, что-то нашептывала проводившему операцию с кредиткой Гектору, причем по ее грубоватому непривлекательному лицу блуждала наглая улыбочка. Они не стали подзывать ее снова к столику, чтобы забрать карточку Бекки. Тейт не сомневался, что она пересказала бармену содержание их недавнего разговора. Оставалось надеяться, что Гектор не вообразит, будто Тейт им заинтересовался. У него и без того хватало проблем.

Официантка хихикнула в ответ на какую-то реплику Гектора и, заметив, что Тейт наблюдает за ней, ответила что-то, прикрыв рот рукой. «Настоящая стерва, — подумал Дэвис. — Только на такую работу ты и способна. Но улыбочка твоя увянет, когда ты увидишь чаевые». Он вовсе не собирался больше заходить в эту дыру с ее дурно пахнувшими посетителями и странной атмосферой, словно этот бар открывал портал в иной мир, где мужчины непристойно заигрывали друг с другом, да и женщины плутовали им под стать.

Тейт ненавидел Нью-Йорк. Ненавидел самодовольство этого мегаполиса, откровенную наглость беднейших горожан: даже получающие гроши бездельники, которым следовало стыдливо прятать глаза и опускать голову, на самом деле выглядели зараженными абсурдной городской уверенностью в своих особых привилегиях. Он как-то просил Бекки узнать, нельзя ли перенести трансляцию их передач в другое место — любое другое место. Ну, может, не совсем любое. Господи, он мог бы прекрасно обосноваться в Бостоне или Сан-Франциско. Но Бекки объяснила ему, что это невозможно, что у них заключен договор со студией в Нью-Йорке, и вдобавок если он уедет, то ей тоже придется уезжать, а она вовсе не хочет покидать такой славный город. Тейт в ответ заметил, что программа держится на его талантах, и, возможно, поэтому его желания имеют приоритет над ее удобствами. После этих слов Бекки одарила его странным взглядом, в равной степени сочетавшим жалость и едва ли не ненависть.

— Может, попробуешь поговорить об этом с Дариной? — предложила она. — Ты ведь не забыл Дарину?

Дэвис не забыл. Именно поэтому ему пришлось начать принимать снотворное.

— Конечно, — проворчал он, — я помню ее.

И он понял тогда, что ему придется оставаться именно там, где хотелось Бекки, Дарине и Спонсорам, а им хотелось, чтобы он торчал в этом дерьмовом городе, где они могли держать его под присмотром. Он заключил с ними договор, но оказался недостаточно сообразительным, чтобы изучить примечания, напечатанные мелким шрифтом. С другой стороны, какой был в этом смысл? Если бы он отказался, его карьера была бы погублена безвозвратно. Дэвис не сомневался, что они позаботились бы об этом. Он так и прозябал бы в глуши, никому неизвестный и бедный. А теперь он разжился деньгами и приобрел некоторое влияние. Снижение рейтинга казалось временным затруднением. Его можно остановить. Они, безусловно, позаботятся об этом. Они так много вложили в него, что не могут просто от него избавиться.

Или могут?

— Ты в порядке? — спросила Бекки, когда они направились к выходу. — Вид у тебя какой-то неважный.

Можно подумать, эту дрянь беспокоит его состояние.

— Мне не нравится эта мерзкая клоака, — буркнул Тейт.

— Это же самый обычный бар. Ты теряешь связь с корнями. В этом отчасти и заключаются твои проблемы.

— Нет, — возразил он с абсолютной уверенностью, — я имел в виду сам город. Мне чужды его обитатели. Они презирают меня.

Кто-то из клиентов за ближайшим к выходу столиком спешил сделать заказ.

— Эй, Гектор, я тут умираю от жажды!

И бармен охотно поспешил к нему, догнав по пути Бекки и Тейта. Последний почувствовал на себе взгляд бармена. Дэвис попытался обезоружить его равнодушием и увидел, как Гектор послал ему воздушный поцелуй.

— Признательность от всех ваших радиослушателей, — заявил он. — Заходите еще, я придумал для вас нечто особенное…

Дэвис не собирался задерживаться, чтобы услышать возможное дополнение, хотя тот жест, которым Гектор схватился за свою промежность, оставил ограниченное количество вариантов. Они уже подошли к двери, когда взгляд Тейта упал на газетную стойку. Все газеты там выглядели помятыми и грязными, многократно пролистанными, но экземпляр «Пост», оставленный незнакомцем, выгодно отличался чистотой и казался даже нечитанным. В верхней части первого листа черным фломастером была написана строчка. Она гласила:

«Привет, Дэвис».

Тейт схватил газету и сунул ее под нос бармену.

— Это вы настрочили? — возмущенно спросил он. Отбросив всякую осторожность, он перешел на крик.

— О чем вы? — Гектор выглядел искренне удивленным.

— Я спрашиваю, не вы ли написали эти слова на газете?

Опустив глаза, Гектор прочел надпись и слегка задумался.

— Нет, — ответил он. — Если бы это было мое послание, то оно гласило бы: «Привет, Дэвис, самый главный кретин среди гомофобов!» И еще я пририсовал бы ехидную рожицу.

Тейт швырнул газету на стойку бара. Он почувствовал усталость, смертельную усталость.

— Я не испытываю ненависти к геям, — тихо буркнул он.

— Правда? — спросил Гектор.

— Да, — ответил Тейт. — Он развернулся к выходу. — Я их всех ненавижу.

На углу они с Бекки распрощались. Тейт еще попытался обсудить надпись на газете, но она не захотела его слушать. На сегодня их дела закончены. Дэвис посмотрел ей вслед, оценив узкую черную юбку, обтягивающую ягодицы и бедра, высокую грудь, соблазнительно холмившуюся под синей блузкой. Привлекательная особа, надо отдать ей должное, но Тейт больше не испытывал к ней никакого влечения, она слишком пугала его.

И для этого имелась веская причина: номинально она числилась его режиссером, но он всегда подозревал, что в ее обязанности входит нечто гораздо более важное. Поначалу она, видимо, подчинялась Барбаре Келли, но за прошедшие годы Тейт видел, как другие стали подчиняться Бекки, в том числе и сама Келли. Бекки таскала с собой три мобильника и, даже сидя в режиссерском кресле, вечно прижимала к уху один из них. Однажды из любопытства после окончания записи передачи в арендованной студии Дэвис решил проследить за ней, не привлекая внимания и пытаясь слиться с толпой. Пройдя пару кварталов от студии, он заметил, как перед Бекки у тротуара остановился черный лимузин, и она исчезла в его недрах. На заднем сиденье он больше никого не увидел, и шофер не вылез, чтобы распахнуть перед ней дверцу, предпочтя остаться невидимым за дымчатыми стеклами.

Трижды Дэвис пытался следить за ней, и всякий раз, едва только студия скрывалась из виду, Бекки встречал один и тот же автомобиль.

«Какой там, к черту, режиссер», — подумал Тейт, но в каком-то смысле эта слежка подействовала на него на редкость успокаивающе. Увиденное подтвердило тот факт, что на него обратили внимание серьезные особы, и их богатство, которое помогло ему подняться, явно не иссякнет в обозримом будущем.

Со временем, может, даже у него самого появится личный лимузин.


И вот он вернулся в свой надежный дом, хотя еще ощущал на себе мерзкий запашок того бара — вонь курева и мускусный дух непристойной сексуальности. Дэвис терзался осознанием того, что может произойти с Пенни Мосс. Может, он отыщет ее с помощью «Гугла» или найдет на «Фейсбуке». Тогда можно послать ей сообщение. Должен же быть какой-то способ связаться с ней анонимно. Он мог завести временную учетную запись под вымышленным именем, но дождется ли того, что она примет его в друзья? И вообще сколько таких Пенни Мосс могло оказаться в этом городе?

Та же проблема возникала с возможным телефонным звонком: для начала куда он мог позвонить? Можно анонимно уведомить полицию, сообщив им все, что узнал: что должны похитить и убить некую девушку, Пенни Мосс, хотя он понятия не имел, где она живет. А кто планирует похищение и убийство, он не мог бы сказать, не выдав Бекки и самого себя. Тейт мог также потерять все, ради чего так упорно работал: деньги, власть, хорошую квартиру, даже свою жизнь, памятуя о том маленьком инциденте с Дариной Флорес. Они пошлют ее к нему, и этот визит наверняка закончится плачевно.

Поднимаясь на лифте, Дэвис разглядывал в зеркале свое отражение. Ему представился нынешний вечер. Он будет сидеть в темноте и спорить сам с собой о судьбе этой девочки, осознав в итоге, что совсем ничего не сможет сделать. Потом нальет себе выпить и притворится, что на самом-то деле ничего не случится. Что не похитят и не убьют завтра никакую девочку по имени Пенни Мосс, и никакой испачканный в ее крови нож не найдут в вещах какого-то мусульманского дуролома, предателя собственной веры, решившего прикинуться американским обывателем, хотя он втайне ненавидит все, что защищает эта страна. Бекки сообщила Дэвису, что тот парень далеко не безгрешен. Значит, они выбрали опасного для всех человека, и раз уж он привлек их внимание, то будут обеспечены яркие свидетельства его причастности ко всем видам порока. Они всегда стремились обеспечить видимость справедливости. А что касается Пенни Мосс… ну, может, они добьются цели, не убивая ее? Не обязательно же проливать ее кровь.

В общем, можно обойтись малыми жертвами.

Однако Тейт прочел правду в глазах Бекки и понял, что ему просто велели сделать последний шаг на пути к его собственному проклятию. Возможно, завершающий шаг. Он постепенно продвигался по этому пути, сначала медленно, но потом почувствовав, что зашагал увереннее и быстрее, когда извергаемый им сарказм нацелили на избранные мишени, когда его перестало волновать, верны ли хоть отчасти его откровения и не служит ли он просто раздуванию вражды между американцами, исключая возможность разумных дискуссий, хотя на каждом шагу уничтожались людские жизни, семьи или карьеры.

И первым шагом стало самоубийство Джорджа Киза, ведь именно на это решился упертый кретин. Его мать умерла через неделю после того, как его выгнали из профсоюза, и эти два несчастья добили его. Он повесился в спальне матери, в окружении ее вещей. И тогда обнаружилась странная подробность: Джордж Киз оказался геем, но так мучился от собственной гомосексуальности, что побоялся открыть этот факт, дабы защититься от обвинений в совращении мексиканской шлюхи-официантки. Нашлись люди, обвинявшие Тейта в случившемся, но в основном их удалось утихомирить. Дэвис Тейт отлично продвинулся по пути обретения статуса неприкасаемого.

И проклятого.

Маленькими шажками, постепенным приращением зла.

Дэвис вставил ключ в замок и открыл дверь в свою квартиру. В то же мгновение он уловил — увы, запоздало — зловоние курева; его реакцию замедлили выпитое пиво и прилипчивый запах табака, тянувшийся за ним от самого бара. Дэвис попытался проскользнуть в коридор, но удар в висок припечатал его голову к дверному косяку, а по шее скользнула холодная сталь, чью остроту он осознал, лишь когда почувствовал, как потекла кровь. И тут же пришло осознание боли.

— Пора поговорить, — произнес ему на ухо прокуренный голос. — Возможно, даже пора и умереть.

Глава 27

Уолтер Коул домчал меня до аэропорта, чтобы я успел на бостонский рейс авиакомпании «Дельта эйрлайнс». С тех пор как мы покинули «Николя», он вел себя относительно спокойно. Уолтер получил хорошее воспитание.

— Может, тебе хочется поделиться со мной своими мыслями? — спросил я.

— Я просто подзабыл, какую интересную жизнь ты ведешь, — сказал он, когда впереди показался международный аэропорт Ла Гуардиа.

— В хорошем смысле или на китайский манер?

— В обоих, по-моему. Я порадовался, выйдя в отставку, но порой становилось тошно до судорог, понимаешь? Читал о каком-то преступлении в газете или видел репортажи в новостях — и начинал вспоминать былую жизнь, преследования, гонки, ощущение собственной… даже не знаю…

— Целеустремленности?

— Точно, целеустремленности. Но потом Ли входила в комнату, обычно принося мне пиво, а себе — бокал вина. Мы начинали болтать о том о сем, или я помогал ей с обедом…

— Ты научился готовить?

— Боже, нет. Я попытался как-то приготовить рагу, но от него стошнило даже собаку, а ведь та собака, не моргнув, поедала и оленье дерьмо. Нет, я лишь немного помогал Ли да следил, чтобы не пустел ее бокал. Иногда нас навещал кто-то из детей, и тогда вечер затягивался до ночи, это было здорово. Просто здорово. Ты представляешь, сколько ужинов я пропустил, пока служил в полиции? Очень много; чертовски много. И сейчас я наверстываю упущенное время. Чувство удовлетворения является недооцененным, но ты способен понять его только на старости лет, а с пониманием приходит и сожаление о том, что ты так долго осознавал, чего тебе на самом деле не хватает.

— То есть ты хочешь сказать, что не захотел бы оказаться на моем месте? Ты прости меня, но не скажу, что я потрясен.

— Да, кстати, о размерах потрясения. Слушал я сегодня то, что ты говорил там в «Николя», и вновь почувствовал легкую дрожь охотничьего азарта, хотя к нему примешивался страх. Я слишком стар, слаб, и реакция уже не та. Теперь мне лучше прозябать там, куда я скатился. Мне не под силу действовать на равных с тобой. Я буду бесполезным. Но я боюсь за тебя, Чарли, и с годами все больше и больше. Раньше я думал, что тебе удастся остановиться, что ты поедешь в Мэн и станешь самым обычным детективом, занимающимся прозаичными преступлениями, но сегодня понял, что звезды уготовили тебе иную судьбу. И я думаю лишь, чем же она закончится, к чему приведет? Ведь ты тоже не молодеешь, так же как те два твоих безумных помощника. А приходится противостоять преступникам, которые, по-моему, действуют все более изощренно и ожесточенно. Ты слышишь, что я говорю?

— Да-да. — Я слышал и противостоял.

Мы подъехали к терминалу «Дельта». Вокруг толпились такси, люди прощались друг с другом. Сейчас, когда настало время уходить, мне захотелось остаться. Уолтер затормозил у бордюра и положил руку мне на плечо.

— Чарли, они в итоге достанут тебя. Со временем у них найдется тот, кто будет сильнее тебя, быстрее и безжалостнее, или их просто окажется слишком много, и даже Ангел и Луис уже не помогут тебе в той схватке. Тогда ты умрешь, Чарли: ты умрешь, и у твоей дочки останутся лишь смутные воспоминания об отце. Такова твоя судьба, и ничего тут не поделаешь, так ведь? Похоже, она тебе кем-то предписана.

Я в свой черед положил руку ему на левое плечо.

— Можно теперь я скажу тебе кое-что?

— Конечно, валяй.

— Возможно, тебе не понравится услышанное.

— Давай-давай, я выдержу, что бы ты ни сказал.

— Ты превращаешься в жалкого старикана.

— Убирайся из моего города, — ответил он. — Надеюсь, они убьют тебя медленно…

Глава 28

Грейди Веттерс открыл глаза и увидел скользящие по луне рваные облака. Он хотел вздремнуть полчасика, но бездарно проспал целый день. Впрочем, неважно: ведь его не ждала срочная работа в больнице или на тушении пожаров. У него вообще не было никакой работы.

Приподнявшись на подушке, он закурил сигарету, случайно сбросив на пол книгу в мягкой обложке, которую почитывал перед сном. Сморил его старый детский роман о приключениях Тарзана, с пожелтевшими краями страниц и иллюстрацией на обложке, сулившей много, но пока не вызвавшей особого интереса. Грейди обнаружил ее на книжной полке в гостиной Тедди Гаттла наряду с множеством других книг, которые не сочетались с представлениями о Тедди тех, кто не знал его так хорошо, как Грейди. Да и сам дом Тедди выглядел гораздо чище и опрятнее, чем ожидалось при виде его захламленного двора, даже кровать в гостевой комнате оказалась вполне удобной. Узнав, что Грейди поссорился с сестрой, Тедди любезно предложил другу пожить у себя. Грейди сомневался, что поступил бы так же, выпади ему шанс вернуть прошлое.

Голова раскалывалась, хотя не от последствий пьянства. В последнее время парня частенько донимала головная боль. Он отнес ее на счет стресса и слишком долгого пребывания в Фоллс-Энде. Этот городок всегда плохо действовал на него, с тех самых пор, как он впервые вернулся домой из Портленда после первого семестра в Мэнском художественном колледже. Маме тогда уже поставили диагноз болезни Альцгеймера, хотя на той стадии она проявлялась лишь в виде легкой расстыковки с окружающим миром, но Грейди понимал, что обязан вернуться домой и повидаться с ней. Тогда он еще испытывал даже слабую ностальгию по Фоллс-Энду, впервые в жизни уехав надолго. Но когда вернулся, опять начались ссоры с отцом, и он почувствовал, как городок начинает подавлять его своей изолированностью от мира и отсутствием амбиций. Да, эта полнейшая заурядность тяжким грузом давила на грудь. Точно так же, как обманчивая обложка книжонки Эдгара Райса Берроуза, зазывная радостная вывеска «Добро пожаловать в Фоллс-Энд — ворота Большого Северного леса!» при въезде в город, оставалась лишь красивой вывеской, не соответствующей реальности. В последний день перед возвращением в художественный колледж они с Тедди варварски подправили слоган, приписав слова «не стоит благодарности», подразумевая, что ее недостоин сам Фоллс-Энд. Им показалось, что такая надпись забавна, — по крайней мере, так думал Грейди. Тедди противоречиво относился к их затее, но принял в ней участие ради удовольствия друга. Позднее он сообщил, что уже через день вывеске вернули первоначальный вид, и тень подозрения за ее порчу много лет продолжала падать на Грейди и, удлиняясь, задевала и Тедди. У маленьких городов хорошая память.

Напротив кровати, где лежал Грейди, висела полка с фотографиями, медалями и призами, реликвиями времен обучения Тедди в средней школе. Тогда тот считался отличным боксером, и поговаривали даже, что пара южных колледжей предлагала ему стипендию, но Тедди не захотел покидать родной город. По правде говоря, ему не хотелось расставаться даже со средней школой. Тедди нравилось жить в коллективе, в окружении людей, которых, несмотря на разные взгляды, умственные или физические способности, объединяли общие узы любви к самому Фоллс-Энду. Школьные дни для него оставались самыми счастливыми в жизни, и ничто с тех пор не могло сравниться с ними.

Грейди пригляделся к фотографиям. Сам он присутствовал на многих из них наряду с Тедди, но улыбался в лучшем случае лишь на половине снимков. А Тедди улыбался везде.

Тедди Гаттл всегда вращался вокруг светила под названием Грейди Веттерс; или, если выразиться по-другому, Тедди представлял собой тень, отбрасываемую Грейди на землю. Он был реальностью, стоявшей на страже дерзких мечтаний Грейди.

Веттерс размышлял, не позвонить ли ему опять Мариэль. Он оставил ей на автоответчике туманное примирительное сообщение, но она не откликнулась, и он подумал, что сестра еще сердится на него. После недавней вечеринки у Дэррила Шиффа, того славного парня, который полагал, что неделя пропала зря, если в его доме прошла лишь одна пьянка, Грейди проснулся в каком-то оцепенелом похмельном состоянии. Само похмелье было весьма тяжким. Но его отягчало еще и то, что проснулся Грейди не один: рядом с ним спала какая-то девица, а Грейди не помнил, кто она такая, как она попала в его постель и вообще почему они спали вместе. Она не выглядела в полном смысле записной страхолюдиной, но в основном потому, что не так уж много места на ее коже позволяло оценить ее внешность из-за множества вытатуированных украшений. Среди них обнаружилось возмутительное множество мужских имен — насчитав двух Фрэнков, Грейди подумал, увековечила ли она дважды имя одного и того же парня, или двух разных, — а когда Грейди откинул простыню, то увидел на попке девицы татуировку дьявольского хвоста, чье начало терялось где-то между ее худосочными ягодицами. На спине под шеей зеленела гирлянда остролистого падуба с яркими красными ягодами. Тогда в памяти всплыло и имя девицы — Холли.[32] Теперь он вспомнил, что она даже отпустила шуточку по поводу этой татуировки, упомянув о двух парнях, запомнивших ее имя по татуировке на спине.

Ему вдруг захотелось принять душ.

Он встал, собираясь отлить и надеясь, что когда вернется, девушка просто исчезнет, но, выйдя из ванной, увидел в дверях спальни Мариэль, а обнаженная, покрытая татуировками девица, сначала попросив у нее сигаретку, поинтересовалась у Грейди, не жена ли ему Мариэль, поскольку при утвердительном ответе получилось бы, что Холли чертовски опростоволосилась, переспав с женатиком. А вскоре после этого разразился такой скандал, что ему пришлось свалить, и в то же утро он оказался на крыльце Тедди с потрепанным чемоданом, мольбертом и распиханными куда попало красками и кистями. Грейди понятия не имел, куда подевалась проворно одевшаяся Холли, но ее, видимо, позабавили их семейные разборки. Может, она даже добавит его имя к списку побед: куда-нибудь на подмышку или между пальцами ног, если там еще есть местечко.

Докурив сигарету, Грейди затушил окурок в пепельнице, украденной из бара в Бангоре, давно, когда в барах еще водились свои фирменные пепельницы. Добредя до кухни, он нашел на столе свежий хлеб, а в холодильнике — ветчину и сыр. Сделав себе сэндвич и налив стакан молока, парень жевал его стоя, запивая молоком. При желании он мог бы взять холодное пиво, но в последние годы как-то отвык от этого, и от количества пива, поглощенного им со времени возвращения в Фоллс-Энд, у него уже пошаливал желудок. Он предпочитал вино, но у Тедди имелась лишь одна бутылка — правда, размером с бочонок, — и пахло его винцо так, словно его сделали из дешевого одеколона и засушенных цветов.

И вновь Грейди показалось, что он попал в ту же ловушку, что в юности, когда всеми силами стремился уехать на юг, сбежав от родителей, сестры и оставив далеко позади всю эту тупиковую ветвь отшельнической жизни Фоллс-Энда. Ему хотелось поступить в художественную школу Бостона или Нью-Йорка, но вместо этого он обосновался в Портленде, где жила одна из его тетушек. Она предоставила Грейди комнату, и он устроился на лето подработать в одном прибыльном туристском заведении, подавая клиентам лобстеров, жареных цыплят и пиво в пластиковых стаканах. Питался он в том же ресторане, и помимо нескольких баксов, отдаваемых раз в неделю тетушке в качестве символической платы за жилье, и редких трат на пивные вечеринки в подвале кого-то из приятелей сохранял все заработанные деньги. Кроме того, благодаря его ловкости и расторопности ему предложили еще работенку в другом городском баре, принадлежавшем тому же владельцу, поэтому первый год в колледже прошел вполне обеспеченно.

В конечном счете этот Мэнский художественный колледж оказался верным выбором. В колледже студентам выдавали ключи от аудиторий, поэтому Грейди мог работать там в любое удобное для себя время, даже спать там же, если того требовало выполнение каких-то проектов. С самого начала его сочли хорошим студентом, подающим реальные надежды юным дарованием. И некоторые из них ему удалось оправдать. Возможно, он оправдал бы все, и в этом-то и заключалась загвоздка. Можно быть талантливым, но не иметь желания стать гением, а Грейди Веттерс если и хотел достичь величия, то только ради того, чтобы доказать своей семье и всем скептикам из Фоллс-Энда, как они ошибались на его счет. Но несоответствие между желаниями и способностями, между достижениями и реальностью, быстро стало ему очевидно, когда он покинул обнадеживающие пределы колледжа и попытался найти свой путь в обширном, развращенном мире искусства. Вот тогда-то и начались сложности, а теперь получалось, что лучшим и единственным независимым свидетельством художественного достижения Грейди стала его картина на стене бара Лестера.

Он побрел обратно в спальню. Возникло искушение скрутить косячок, но после него явно придет желание завалиться на диван и пялиться в «ящик», без конца переключая множество кабельных каналов. Решив отвлечься, Грейди вытащил масляные краски и продолжил работу над картиной, которую начал за день до того, как Мариэль вышвырнула его из своего дома. «Мой дом» — так она заявила, и в первый момент он хотел возразить ей, но потом осознал, что она права: здесь был ее дом. Не считая своего скоротечного замужества, сестра прожила в нем всю свою жизнь. Она любила этот дом, так же как любила их отца, в отличие от него самого, так же как любила Фоллс-Энд и окрестный лес, их треклятый лес. Вечно все сводится к нему. Лес служил единственной приманкой для приезда сюда туристов, являясь единственным источником благоденствия городка.

Он ненавидел этот лес.

Поэтому Грейди сразу перестал кричать на сестру. Он осознал, что не имеет значения, из-за чего ей отказали банки или как много может стоить их дом и какой может быть его доля. Он не собирался давить на нее с получением ссуды, которая, учитывая экономическую обстановку, могла подвергнуть опасности ее право владения. Он решил сказать сестре, чтобы она не волновалась, и планировал вернуться на следующий день и положить конец всем недоразумениям. Когда — или если — деньги появятся, Мариэль сможет выслать их ему. Ведь теперь он мог жить у Тедди, заниматься живописью и пытаться решать, что будет делать дальше. Имелись еще дома, где ему могли оказать гостеприимство, диваны и подвалы, где он мог переночевать. Он мог сработать несколько рекламных флаеров, предлагающих дизайнерские работы или настенные росписи. Да мог взяться за любые заказы.

Его старик умер. Так что какая теперь разница.

Замысел картины сложился быстро. На ней уже появились дом и его родители. По стилю картина чем-то напоминала «Американскую готику» Гранта Вуда,[33] за исключением того, что его пара выглядела счастливой, а не мрачно-суровой, и на заднем плане двое детей, мальчик и девочка, прижавшись лицом к окну их спальни, махали руками стоявшим внизу родителям. Грейди хотел подарить картину Мариэль в качестве извинения и как символ того, какие теплые чувства он на самом деле испытывал к ней, к матери и, конечно, к отцу.

— Он ходил на твою выставку! — выкрикнула Мариэль, пока татуированная девица натягивала джинсы, осознавая, что попала в эпицентр домашней бури и ей нет никакой выгоды дожидаться тут, чтобы выяснить, у кого снесет крышу.

— Какую? — Грейди уже пожалел, что так по-дурацки напился у Дэррила. Пожалел, что выкурил тот второй косяк. Пожалел, что даже не успел поговорить с этой сказочной татуированной леди. Это было важно, но голова его еще не прояснилась.

— Ходил на твою выставку, твою паршивую нью-йоркскую выставку, он ходил на нее, — повторила Мариэль, начиная плакать, и Грейди понял, что впервые после похорон видит ее слезы. — Он доехал на автобусе до Бангора, а оттуда полетел в Бостон и Нью-Йорк. Он сходил туда на первой же неделе. Не хотел появляться на открытии выставки, считая, что не впишется в антураж. Он думал, что ты будешь стыдиться его, ведь он жил в глуши на краю леса и не умел вести умных разговоров об искусстве и музыке, да и костюм у него был один-единственный. А позже он сходил на твою выставку, посмотрел на твои работы, увидел все твои достижения и испытал чувство гордости. Да, он гордился тобой, но не мог выразить этого, а ты не смог понять, потому что витал в облаках, а когда ты что-то не понимал, то просто злился. И все это вылилось в чудовищную неразбериху, все ваши отношения. Вы могли бы прекрасно понимать друг друга, но все потеряли из-за какой-то глупой гордости, из-за пьянства, наркотиков и… О господи, лучше просто уйди! Уходи, Грейди!

«Я не знал, — хотелось ему сказать, — я не знал». Но он не смог, поскольку незнание его не оправдывало. Тем более что такое оправдание было бы ложью. Он знал, что старик гордился им, или хотя бы догадывался, ведь множество раз отец пытался по-своему достучаться до него, но вечно получал отказ! А сейчас уже слишком поздно, извечные сожаления, когда уже ничего не исправить. Некоторые откровения посещают нас только в тот момент, когда мы слышим стук земли, падающей на крышку гроба: и в те мгновения мы осознаем то, что важно, в те мгновения нас переполняет раскаяние.

И тогда Грейди задумал написать картину для своей сестры и, возможно, для самого себя. Это будет первый такой подарок со времен их детства, и самый важный подарок. Он хотел написать красивую картину.

Грейди услышал, как возле дома затормозила машина, и лучи фар полоснули по дому, когда пикап Тедди заехал на подъездную дорожку. Грейди тихо выругался. Тедди имел золотое сердце и ради Грейди мог сделать все, что угодно, но с его появлением дом становился шумным: включалось радио или телевизор, стереоустановка обычно начинала извергать какие-то песни, исполнявшиеся в 60-х и 70-х годах прошлого века бородатыми парнями. Грейди полагал, что это связано с затянувшимся одиночеством его друга и с тем, что в этом одиночестве он чувствовал себя некомфортно. Сейчас с ним жил Грейди, и Тедди, радуясь его присутствию, старался проводить дома как можно больше времени. Порой он настаивал, чтобы Грейди смотрел с ним старые научно-фантастические фильмы, или предлагал покурить травку, слушая старые альбомы типа «Эбби-роуд», «Темная сторона луны» или «Живой Фрэмптон».[34]

Урчание мотора затихло. До Грейди донеслись звуки открывшихся и закрывшихся дверей пикапа и приближавшихся к дому шагов. Входную дверь они не запирали. Так уж привык Тедди. Ведь они находились в Фоллс-Энде, а в Фоллс-Энде никогда ничего плохого не случалось.

«Хлопали двери», — вдруг осознал Грейди: видимо, Тедди привез компанию. Вот черт, это означает, что все его скромные надежды поработать часок-другой мгновенно улетучатся. Он отложил кисть и вышел в гостиную.

Тедди стоял на полу на коленях, с опущенной головой и связанными за спиной руками. Он выглядел так, словно собрался играть в детскую игру «достань яблоко».[35]

— Ты в порядке, Тедди? — спросил Грейди, и друг, подняв голову, глянул на него.

Нос у парня был разбит, кровь заливала рот. Грейди толком не понял, но ему показалось, что в окровавленном рту Тедди явно недостает имевшихся еще недавно зубов.

— Прости меня, — еле слышно произнес Тедди. — Мне так жаль.

Из-за дивана выскочил странный мальчишка, словно в доме началась какая-то дурацкая затейливая игра, целью которой было напугать Грейди Веттерса, вернув ему нелепые страхи детства, что и сделал с большим успехом вид этого мальчишки. Опухший, с нездоровой бледностью онкологических больных и уже поредевшими тусклыми волосенками. Вокруг глаз темнели синяки, нос распух, а на шее вздулся уродливый багровый вырост. В других обстоятельствах Грейди мог бы пожалеть беднягу, если бы на лице мальчика не отражалось выражение пустоты и злорадства; именно такими Грейди всегда представлял лица палачей в концлагере, уничтоживших бесчисленное множество заключенных. В правой руке мальчик держал окровавленные щипцы. Левой рукой он бросил что-то в сторону Грейди, и у ног упали четыре выдернутых с корнями зуба.

Грейди уже подумал, не видит ли он кошмарный сон. Может, он еще спит и если заставит себя проснуться, то все это исчезнет? Он всегда видел очень яркие сны: такова уж участь художников. Однако вечерний воздух холодил его щеки, и он понял, что не спит.

В дверях за спиной Тедди появилась женщина. Ее лицо портило то, что на первый взгляд могло показаться розовым родимым пятном, но на самом деле уже через мгновение стало понятно, что оно обезображено ужасным пузырящимся ожогом. Левый глаз закрывала марлевая повязка. Все эти детали, однако, не шли ни в какое сравнение с тем, что в правой руке она держала пистолет, а в левой покачивались какие-то шнуры.

Она нацелила пистолет в затылок Тедди и нажала на курок. В ушах Грейди громыхнул выстрел, и друг замертво рухнул на пол.

Грейди развернулся и, влетев в спальню, захлопнул за собой дверь. Никакого замка там не было, поэтому он придвинул к двери кровать и бросился открывать окно. До него донесся звук поворачивающейся дверной ручки и проехавшейся по полу кровати, но он даже не оглянулся. Оконная рама залипла, но Веттерсу удалось открыть ее ударом кулака. Он уже поставил одну ногу на подоконник, когда что-то навалилось ему на спину и детская рука змеей обвилась вокруг его шеи. Грейди попытался забраться на окно и выпрыгнуть, но потерял равновесие из-за повисшего на нем мальчишки. Закачавшись на подоконнике, Грейди вцепился руками в раму, но тут в него впились более сильные руки, вынудив выпустить раму из рук. Почувствовав, что окончательно потерял равновесие, парень тяжело грохнулся на пол; мальчик ловко скатился с него, не желая быть придавленным телом Грейди. Перед ним появилась фигура женщины. Одним коленом она придавила грудь Грейди и, прижав его руки к полу, направила дуло пистолета ему в лицо.

— Не двигайся, — скомандовала она, и парень подчинился.

Он почувствовал острую боль в левом предплечье и увидел, что мальчик сделал ему укол каким-то старым металлическим шприцем.

Грейди попытался возразить, но женщина накрыла рукой его рот:

— Нет. Пока ничего не говори.

На Грейди вдруг навалилась огромная усталость, но он не уснул, а когда женщина начала задавать вопросы, он отвечал на них, и отвечал все, что знал.

Глава 29

В гостиной Дэвиса Тейта насильно пристегнули к массивному радиатору. Незваный гость еще до прихода хозяина повесил на трубу батареи наручники, поэтому сейчас свободной оставалась только левая рука Тейта. Удачно, что из-за теплой погоды отопление выключено, и температура в квартире приятно освежала. То, что Дэвис мог шутить в данной ситуации, удивило даже его самого, заставив предположить, что либо он смелее, чем думал, что казалось маловероятным, либо — что более вероятно — от страха у него поехала крыша.

Незнакомец из бара сидел на стуле рядом с Тейтом, поигрывая перед его носом своим китайским боевым ножом-бабочкой, и каждый промельк лезвия вызывал у Дэвиса невольное содрогание, предчувствие угрожающей ему в ближайшем будущем боли. Порез на шее перестал кровоточить, но вид покрасневшей рубашки вызывал тошнотворные позывы, как и бьющий в нос сильный запах курева, от которого начало щипать язык.

Да и незваный гость ужасал его. И не только из-за ножа в мускулистой руке, хотя оружие выглядело весьма впечатляюще. Весь облик незнакомца передавал ощущение неумолимого злоумышления, какого-то непостижимого садистского желания. Тейту вспомнился вечерок в клубе приграничного города Эль-Пасо, когда общий знакомый представил его компании парней, утверждавших, что они обожают его программу. Неописуемые персонажи с обгоревшей кожей и стеклянными глазами мертвых животных, которые то ли вернулись после конфликта в Афганистане, то ли им вскоре предстояло туда отправиться. К концу вечера все изрядно накачались выпивкой, и Тейт достаточно осмелел, чтобы задать вопрос о роде их занятий. Ему сообщили, что они специализируются на допросе пленных: они вызывали у людей ощущение, будто те тонут или захлебываются, морили их голодом, мучили холодом и всячески изводили, хотя — как ему особо пояснили — их действия были исключительно целенаправленны. Пытки проводились не ради удовольствия, и как только с их помощью добывались нужные сведения, пленных оставляли в покое.

Чаще всего.

— Хотя бывают другие парни, кровожадные отморозки, — заметил один из членов компании, Эван, как он представился Тейту. — Нам дают определенную задачу, и она заключается в извлечении информации. И наша работа заканчивается, едва мы убеждаемся, что цель достигнута. А хотите узнать, что реально ужасно? Когда пытками занимается садист, не заинтересованный в ваших откровениях. Для него пытка является самоцелью, поэтому неважно, что вы скажете и кого предадите, — мучения все равно не прекратятся, если только он не решит прикончить вас. А он этого не захочет, и не только из-за садистских наклонностей, а из-за своеобразной профессиональной гордости; так жонглер старается как можно дольше удерживать в воздухе свои шары. Проверка мастерства: чем громче и дольше вы кричите, тем вернее доказательство его таланта.

И Тейт вдруг подумал, не видит ли он сейчас перед собой в собственной квартире такого мастера. Помятый, грязноватый костюм незнакомца дополняла рубашка с пожелтевшим, как и его пальцы, воротничком. Волосы лоснились от жирного блеска. Военной выправкой там и не пахло; ничто не указывало на то, что его обучали методам пыток.

Но фанатизм проглядывал в этом типе со всей очевидностью. Тейту часто доводилось встречать фанатиков на своем жизненном пути, чтобы он научился безошибочно узнавать их. Суровые глаза полыхали огнем, праведным огнем. Все, что делал или мог еще сделать этот человек, согласно его собственному пониманию не будет безнравственным перед лицом Господа или преступлением против человечества. Он будет мучить, пытать или убивать, веруя, что имеет на это полное право.

Последняя надежда Тейта заключалась в произнесении этим человеком одного слова — «возможно».

«А возможно, даже пора и умереть».

То есть у него есть шанс остаться в живых…

— Что вам нужно? — спросил Дэвис, должно быть, уже в третий или в четвертый раз. — Пожалуйста, просто скажите мне, чего вы хотите.

Он вдруг осознал, что уже начал всхлипывать. Тейту надоело задавать этот вопрос, так же как пытаться выяснить имя незнакомца. После каждого вопроса гость просто резко взмахивал перед его носом ножом, словно отвечая: «Мое имя не имеет значения, а хочется мне зарезать тебя». На сей раз, однако, Тейт дождался другого ответа.

— Я хочу знать, сколько вы получили за свою душу.

За пожелтевшими зубами мелькнул грязно-белый простоквашный налет.

— За мою душу?

Скользящий проблеск стали. Вжик-вжик.

— Вы ведь считаете, что у вас есть душа? А есть ли у вас вера? По крайней мере, вы любите разглагольствовать о таких категориях в своей радиопрограмме. Вы много рассуждаете о Боге, а о христианах говорите так, словно вам известны душевные порывы всех и каждого. Похоже, вы превосходно понимаете разницу между праведной и грешной жизнью. Поэтому мне хочется узнать, как может продавший душу человек, не давясь словами, рассуждать о Боге. Что они предложили вам? И какие услуги от вас потребовали взамен?

Тейт попытался успокоиться, по-прежнему цепляясь за драгоценное «возможно». Какой ответ хочет услышать этот тип? Какой ответ поможет Тейту сохранить жизнь?

Внезапно гость рванулся к нему, и хотя Дэвис попытался оттолкнуть его, удержав на безопасной дистанции, нож полоснул по шее сбоку, и из-за правого уха опять потекла кровь.

— Не старайтесь угадать нужный ответ. Отвечайте не раздумывая.

Тейт закрыл глаза.

— Я достиг успеха. Достиг популярности. Получил деньги и приобрел влияние. Я был никто, а они сделали меня значимой фигурой.

— Кто? Кто сделал вас значимым?

— Я не знаю их имен.

— Ложь.

Вжик! Очередная рана, теперь пониже. Лезвие полоснуло по мочке уха. Тейт завизжал.

— Да не знаю я! Клянусь, что не знаю. Они просто говорили, что Спонсорам нравится моя работа. Они их так и называли — Спонсоры. Я никогда не встречался с ними, они не имели никаких контактов, со мной общались только их представители.

Дэвис еще пытался утаить их имена. Он боялся этого человека, боялся почти до смерти, но еще больше его ужасала Дарина Флорес и то отчаяние, которое он испытал, пока она говорила ему о том, что будет, если он прогневит тех, кто так заботился о его успехе. Но сейчас он услышал свистящий шепот незнакомца. Жилистая рука стиснула лицо Тейта, слова извергались ему в лицо вместе со зловонным дыханием курильщика.

— Мое призвание — коллекционировать, — сообщил он. — Я собираю души и отправляю обратно к их Создателю. На весы брошены ваша жизнь и ваша душа — где бы она ни пребывала. Достаточно перышка, чтобы весы склонились против жизни, а ложь тяжелее перышка! Вы поняли?

— Да, — выдавил Тейт.

Тон говорившего не оставлял места недопониманию.

— Тогда расскажите мне о Барбаре Келли.

Тейт понял, что лгать бессмысленно, нет никакого смысла что-то утаивать. Если этот человек знает о Келли, то может знать и обо всех остальных. Тейту не хотелось дождаться очередной раны, возможно смертельной, если его уличат во лжи, и поэтому он выложил Коллектору все, начав со своей первой встречи с Келли, продолжив знакомством с Бекки Фиппс и своей причастностью к разрушению карьеры и самоубийству Джорджа Киза, и закончив сегодняшней встречей в баре с целью обсуждения падения его рейтинга. Шмыгая носом, Дэвис пытался давить на жалость и в самозабвенном бесстыдстве пытался оправдаться, полагая, что ему удастся добиться снисхождения, если мучитель убедится в правдивости его истории.

Рассказывая, он ощущал, будто его призвали на исповедь, хотя таинство исповеди в основном принято у католиков, а они значили для него немногим больше, чем мусульмане, иудеи и атеисты в списке людей, к которым он испытывал особую ненависть. Тейт перечислил свои преступления. Взятые по отдельности, они казались несущественными, но, собранные воедино, приобретали неоспоримую тяжкую весомость вины; или он просто воспринимал чувства сидящего перед ним человека. Несмотря на то что выражение лица собеседника оставалось неизменным, все же Тейту казалось, что оно становится более мягким и ободряющим, по мере того как незнакомец выслушивает признания пронзенной совести, выплескивающей свою отравленную сущность, и вознаграждает за честность тем, что могло быть ошибочно принято за сострадание. Да, лицо Коллектора безусловно показывало, что душа Тейта по-прежнему тяжелее перышка на весах справедливости и не оправдала надежд, подвергшись испытанию.

Умолкнув, Дэвис привалился к стене и опустил голову. Мочка уха болела, а на языке появился солоновато-кислый вкус. В полутемной комнате воцарилась странная тишина. Казалось, затихли даже машины на улице, и у Тейта вдруг возникло ощущение необъятности вселенной с погасшими, поглощенными пустотой звездами, и он осознал себя мелким осколком хрупкой жизни, угасающей искрой, вылетевший из жизненного пламени.

— Что вы намерены сделать? — наконец спросил он, чувствуя, что осознание собственной ничтожности угрожает лишить его остатков мужества.

Вспыхнувшая спичка отдала свой огонек очередной сигарете. Тейт вдыхал отвратительный дым, тот запах, что первым предупредил его о присутствии незваного гостя, хотя такое определение теперь стало неуместным. Почему-то этот человек вдруг стал казаться ему неоспоримо призванным: сюда, в эту гостиную, в эту квартиру, на эту улицу, в этот город, в этот мир, в огромную таинственную вселенную угасающего света и далеких спиральных галактик, в то время как сам Дэвис Тейт являлся просто ошибкой природы, порочной сущностью, подобной мухе-однодневке, рожденной с одним крылом.

— Может, желаете сигарету? — спросил Коллектор.

— Нет.

— На вашем месте я не стал бы сейчас беспокоиться о здоровье и приобретении вредных привычек.

Тейт попытался не думать о том, что могли значить эти слова.

— Я спросил вас, что вы намерены со мной сделать, — мрачно произнес Дэвис.

— Я слышал. И размышляю над этим вопросом. Барбара Келли умерла, поэтому ее судьба уже решена.

— Вы убили ее?

— Нет, но я мог бы, если бы мне представилась такая возможность.

— Тогда кто убил ее?

— Те, с кем она связалась.

— За что?

— Она попыталась восстать против них. Ее измучили болезнь и страх, она испугалась за свою душу и вознамерилась расплатиться за свои грехи. Она полагала, что, выдав их тайны, сможет спастись. Но вернемся к Бекки Фиппс…

На столе рядом с гостем лежал мобильник Тейта. Зажав сигарету в зубах, Коллектор просмотрел список контактов, найдя нужное имя. Указательный палец надавил на кнопку вызова, и номер начал набираться. Тейт услышал тихие сигналы. После третьего гудка телефон вызываемого абонента ответил.

— Дэвис, — произнес голос Бекки Фиппс. «А она явно не обрадовалась, услышав мой звонок, — подумал Тейт. — Сука. Ей на все плевать». — Ты выбрал не лучшее время. Могу я перезвонить тебе позднее или завтра?

Незнакомец показал Тейту, что ему следует ответить. Пленник судорожно сглотнул. Он не понял, что именно надо сказать. Но в итоге решил быть честным.

— У меня тоже не лучшее время, Бекки. Кое-что случилось.

— Что еще?

Тейт глянул на Коллектора, тот одобрительно кивнул.

— У меня тут в квартире один гость. По-моему, он хочет поговорить с тобой.

Незнакомец глубоко затянулся сигаретой, прежде чем склонился к телефону.

— Привет, мисс Фиппс, — произнес он. — Не думаю, что мы имели удовольствие познакомиться, хотя уверен, что это произойдет в ближайшем будущем.

Фиппс помолчала пару секунд. А когда заговорила, ее тон заметно изменился. Она насторожилась, и ее голос слегка задрожал. Это заставило Тейта заподозрить, что она узнала гостя, несмотря на ее следующий вопрос.

— Кто говорит?

Гость поднес телефон поближе, так что его губы почти коснулись экранчика. Его лоб сосредоточенно нахмурился, а ноздри раздулись.

— Вы там не одна, мисс Фиппс?

— Я задала вам вопрос, — ответила Бекки, и дрожь в ее голосе стала более заметной, выдавая напускную храбрость. — Кто вы такой?

— Некий Коллектор, — раздался ответ. — Коллектор по призванию.

— И что вы коллекционируете?

— Долги. Раскаяния. Души. Вы тянете время, мисс Фиппс. Вам известно, кто я и каково мое призвание.

Бекки молчала, и Тейт понял, что Коллектор угадал: с ней там кто-то еще. И Дэвид предположил, что она ждет руководящих указаний.

— Это ведь вы сидели в баре? — наконец произнесла она. — Значит, Дэвис не зря тревожился. Мне казалось, что у него глупый мандраж, но он, похоже, был более чувствителен, чем я полагала.

Тейту не понравилось, что его режиссер говорила о нем в прошедшем времени.

— Вы даже не представляете, насколько он чувствителен, — согласился Коллектор. — Уж как он визжал, когда я пощекотал ему ухо… К счастью, в этих старых домах толстые стены. А вы будете визжать, мисс Фиппс, когда я приду за вами? Хотя это тоже неважно, так что не слишком переживайте. Я всегда ношу с собой затычки для ушей. И я действительно полагаю, что вы сейчас не одна. У меня тоже особая чувствительность. Так с кем же вы? Вероятно, с одним из ваших Спонсоров? Вручите-ка ему телефончик. Пусть подаст голос. Ведь вы общаетесь с мужчиной, не так ли? Я почти вижу фирменный ярлык его костюма. Не сомневайтесь, кто бы вы ни были, до вас я тоже доберусь, до вас и до ваших партнеров. Мне уже многое известно о ваших гнусных делишках.

Громко втянув в себя воздух, Фиппс заорала:

— Что ты рассказал ему, Дэвис?! Что ты рассказал ему о нас?! Держи язык за зубами. Лучше помалкивай, иначе клянусь, я клянусь, что мы…

Коллектор оборвал связь.

— Все это очень забавно, — заметил он.

— Вы предупредили ее, — сказал Тейт. — Теперь она знает о ваших намерениях. Зачем вам это понадобилось?

— Ее страх вытащит из подполья других, и тогда я доберусь и до них. А если они предпочтут затаиться… Что ж, тогда она выдаст мне их имена, когда я приду за ней.

— Но как вы ее найдете? Не спрячется ли она от вас? Не обеспечит ли себе защиту?

— Я нахожу вашу заботу божественно трогательной, — ухмыльнулся Коллектор. — Можно подумать, что вы скорее симпатизируете этой крикунье, а не только чувствуете себя обязанным ей за благополучие. Знаете ли, вам действительно следовало более внимательно изучить тот контракт. Тогда вы смогли бы выяснить, каковы ваши обязательства перед ними, и не позволили бы им одурачить вас. В сущности их сделки рассчитаны как раз на дураков.

— Я не умею читать по-латыни, — мрачно проворчал Тейт.

— Весьма прискорбно для вас. Ведь латынь подобна лингва франка[36] в законных сделках. И каким же надо быть идиотом, чтобы подписать контракт, написанный на непонятном языке?

— Они прекрасно умеют убеждать. Они заявили, что это разовая сделка. И если я откажусь, то найдутся другие, более понятливые кандидаты.

— Ну естественно, нам всегда хочется обскакать других.

— Они обещали, что у меня будет своя телепрограмма, что я смогу издавать книги. Не обязательно даже будет писать их, просто издаваться они будут под моим именем.

— Сбылись ли их обещания? — спросил Коллектор. Он выглядел почти благожелательным.

— Ничего подобного, — признался Тейт. — Они заявили, что у меня не киногеничная внешность, зато тембр голоса прекрасно подходит для радио. В общем, вы понимаете, мне сулили славу Раша Лимбо.[37]

Коллектор похлопал его по плечу. Это легкое проявление человечности увеличило надежду Тейта на то, что слово «возможно» уже не выглядит соломинкой, за которую хватается утопающий, а уподобилось натуральной лодке, способной спасти его из той ледяной бездны, что плескалось под самым подбородком.

— Ваша подружка Бекки обзавелась убежищем в Нью-Джерси. Туда она и отправится, и там я найду ее.

— Никакая она мне не подружка. Она мой режиссер.

— Любопытное различие. А у вас вообще есть друзья?

Тейт задумался.

— Немного, — признался он.

— Полагаю, трудно сохранить дружбу при вашем стиле работы.

— Почему? Из-за того, что я слишком занят?

— Нет, из-за того, что вы слишком отвратительны.

Тейту пришлось согласиться с его правотой.

— Итак, — произнес Коллектор, — что же мне теперь делать с вами?

— Вы можете отпустить меня, — предложил Тейт. — Я рассказал вам все, что знал.

— И вы позвоните в полицию?

— Нет, — возразил Тейт. — Ничего подобного.

— Почему я должен вам верить?

— Потому что я знаю, что вы вернетесь за мной, если я так поступлю.

Коллектора вроде бы впечатлило такое умозаключение.

— Возможно, вы умнее, чем я думал, — заметил он.

— Поумнеешь тут, — буркнул Дэвис. — Я могу еще кое-что рассказать, чтобы убедить вас отпустить меня.

— И что же?

— Они собираются похитить девушку, — сообщил Тейт. — Ее зовут Пенни Мосс. А обвинят во всем, что случится, одного тюрбаноголового неофита.

— Это я и сам знаю. Слышал вашу болтовню.

— Но вы же сидели в другом конце бара.

— У меня острый слух. Ну, и вдобавок, проходя мимо вашей кабинки, я прицепил на спинку скамьи дешевенький «жучок».

— Они причинят боль этой девушке? — вздохнув, спросил Тейт.

— Нет никакой девушки.

— Как это?

— Вас проверяли. Они заволновались после того, что случилось с Барбарой Келли. Раскаяние заразно. В ближайшее время они проведут еще много подобных проверок. Хотя, по-моему, вас сочли надежным кадром. Ведь до сих пор вы не проявляли признаков особой принципиальности. Едва ли вам могло вдруг теперь взбрести в голову начать обличать их. Но остается нерешенным срочный вопрос, мистер Тейт: какова же ваша судьба? Вы погрязли в скверне: развратный коррупционер, порождающий невежество и нетерпимость прозелит. Вы благоденствуете, сея страх, и с легкостью поставляете объекты для ненависти слабых и ожесточенных людей. Вы раздуваете пламя вражды, но оправдываетесь неведением, когда становится очевидным уродство последствий. Из-за вашего присутствия наш мир стал беднее и безнравственнее.

Коллектор встал. Он вытащил из недр пальто револьвер, старенький заслуженный «смит-вессон» 38-го калибра с потертой рукояткой и потускневшим металлическим стволом, однако неизменно крутой в плане смертоносности. Тейт открыл было рот, собираясь завизжать, даже заорать, но почему-то не издал ни звука. Он заполз в самый угол и закрыл лицо руками, словно это могло защитить его от будущего.

— Вы паникуете, мистер Тейт, — заметил Коллектор. — Не даете мне закончить. Слушайте дальше.

Дэвис попытался овладеть собой, но его сердце колотилось, уши ломило от бросившейся в голову крови; и тем не менее боль принесла ему радость, ведь он чувствовал ее, а значит, еще жил. Не отводя ладоней от лица, он взглянул в щелку между пальцами на судью, державшего его жизнь в суровой хватке.

— Несмотря на все ваши очевидные слабости и пороки, — продолжил Коллектор, — мне не хочется выносить вам последний приговор. Вы почти осуждены, но есть еще легкое сомнение: малая толика, крупица… Вы же верите в Бога, мистер Тейт? То, что вы говорили вашим слушателям, пусть лицемерно и ханжески, уходило корнями в своеобразную окаянную веру?

Тейт резко кивнул и сознательно или машинально сложил руки в молитвенном жесте.

— Да. Да, я верую. Верую в воскресшего Господа нашего Иисуса Христа. Я крестился, в двадцать шесть лет вновь родился во Христе.

— Гм-м-м-м. — Коллектор даже не попытался скрыть недоверие. — Я послушал ваши передачи и не думаю, что Христос, проведя часок в вашем обществе, узнал бы в вас одного из своих проповедников. Однако предоставим выбор ему, раз вы считаете себя верующим.

Коллектор извлек барабан и, высыпав на ладонь шесть пуль, аккуратно вставил обратно только половину.

— О господи, вы, должно быть, шутите, — сказал Тейт.

— Упоминаете имя Господа всуе? — жестко бросил Коллектор. — Вы уверены, что с этого следует начинать высочайшую проверку перед лицом Создателя?

— Нет, — промямлил Тейт. — Прости меня, Господи.

— Уверен, что в столь тяжелой и стрессовой ситуации божественное милосердие может коснуться вас.

— Умоляю, — сказал Тейт, — не надо… Это несправедливо.

— Неужели такой шанс слишком великодушен? — осведомился Коллектор. — Или слишком мелочен? — На лице его отразилось смятение. — Не многого ли вы просите? Но если настаиваете…

Он вытащил еще одну пулю, оставив в барабане только две, крутанул его и нацелил пистолет на Тейта.

— Если будет на то воля вашего бога, — сказал он. — Именно вашего, поскольку мне такой бог неведом.

Коллектор спустил курок.

Щелчок барабана, провернувшего пустую ячейку, прозвучал так громко, что какое-то мгновение Тейт был убежден, что услышал звук летящей в него пули. Он так сильно зажмурился, что ему с трудом удалось разлепить веки. И тогда он увидел, что Коллектор взирает на свой револьвер с озадаченным выражением.

— Странно, — произнес он.

Тейт вновь закрыл глаза, на сей раз приступая к некоей благодарственной молитве.

— Благодарю тебя, — забормотал он. — Благодарю тебя, Господи…

Закончив, он обнаружил, что ему в лоб опять нацелено дуло револьвера.

— Нет, — прошептал он. — Вы же сказали. Вы обещали

— Всегда следует убедиться в твердости произволения, — заметил Коллектор, нажимая на спусковой крючок. — Порой я замечаю, что внимание Господа рассеивается.

На сей раз Дэвис Тейт ничего не услышал, даже божественного вздоха, окутавшего вылетевшую пулю.

Глава 30

Приземлившись в Бостоне, я не сразу отправился в Портленд, а остановился в дешевом мотеле вблизи городка Согуса на шоссе 1 и плотно подкрепился отличным мясным стейком у Фрэнка Джуфрида в ресторане «Хиллтоп». В детстве, когда каждый год мы отправлялись в Мэн навестить дедушку, наше летнее путешествие всегда начиналось с того, что отец вел нас с мамой обедать в «Хиллтоп». Обычно мы садились за один и тот же столик или как можно ближе к нему. Оттуда открывался отличный вид на шоссе, и отец заказывал стейк размером с целую голову, со всеми возможными гарнирами, а мама добродушно ворчала, беспокоясь за его сердце.

Фрэнк умер в две тысячи четвертом году, и теперь «Хиллтопом» владела какая-то управляющая компания, но ресторан по-прежнему оставался популярным среди завсегдатаев, способных позволить себе приличный обед с мясом, не срывая банк. Я не заглядывал туда лет тридцать, с тех пор как мой отец свел счеты с жизнью. Слишком многое в ресторане напоминало мне о нем, но в последние годы я больше узнал об отце и о причинах его последнего поступка и сумел смириться с прошлым. Это означало, что прошлое потеряло привкус терзающей печали, и теперь я лишь радовался тому, что здесь у меня осталось так много приятных воспоминаний: и подсвеченный шестидесятифутовый гигантский кактус сагуаро, и стадо коров, сооруженных из стекловолокна. Я незаметно сунул старшей официантке десять баксов, чтобы в мое личное пользование предоставили наш старый семейный столик, и в память об отце заказал стейк из толстого края. Порция салата оказалась лишь немногим меньше, чем во времена моего детства, но поскольку тогда его поедала целая семья, то приходилось меньше выбрасывать. Выпив бокал вина, я рассеянно смотрел на проезжающие мимо машины и думал об Эпстайне, Лиат и о сокрытом в лесу самолете.

А еще думал о Коллекторе, поскольку мы с Эпстайном не обсудили один важный вопрос, хотя Луис затронул его, перед тем как Уолтер повез меня в аэропорт. Луис предположил, что если Коллектор располагал полным или частичным списком имен, то почти наверняка уже начал выбирать свои мишени. Из этого следовал нежелательный вывод: если он увидел в списке мое имя, то одной из его мишеней мог стать я! И только по этой причине необходимо было встретиться в Линне с законоведом Элдричем, с которым Коллектор связан не вполне понятными мне узами.

Закончив обед, я отказался от десерта, опасаясь несварения желудка, и опять направился в свой мотель. Едва успев включить свет в комнате, услышал звонок мобильного. Звонил Уолтер Коул. Умер Дэвис Тейт, тот самый ядовитый радиоведущий, чье имя значилось в списке. Согласно сведениям Уолтера, Тейт получил пулю в голову, хотя перед смертью ему нанесли несколько легких ножевых ран. В кармане его пиджака обнаружили бумажник с кредитками и парой сотен баксов, зато пропал мобильник, а рыжеватая полоса на его левом запястье, возможно, означала, что убийца позаимствовал и его часы. Кража часов, как выяснилось позднее — не самой дорогой фирмы «Тюдор», озадачила расследовавших убийство детективов. Почему оставили бумажник, но забрали часы? Я мог бы объяснить причину, так же как и Уолтер, но мы промолчали.

Человек, убивший Тейта, страстно коллекционировал подобные сувениры.

Значит, Коллектор только что добавил очередной трофей в свою кунсткамеру.


На следующий день с утра пораньше я выехал в Линн.

Если в последние годы фирма «Элдрич и Ко» загребала большие деньги, то явно не вкладывала их в свои офисы. Она по-прежнему занимала два верхних этажа унылого на вид здания, слишком невзрачного, чтобы заслужить прозвище бельма на глазу, но все-таки достаточно уродливого, чтобы соседние заведения имели весьма серьезные основания переехать подальше при первой возможности, при этом здания соседних заведений вовсе не являлись архитектурными жемчужинами. Справа от конторы Элдрича серел непривлекательный экстерьер бара «Тюлей», типичный пример крепостного стиля. А слева с ним соседствовало интернет-кафе, обслуживающее камбоджийцев и им же принадлежавшее, хотя раньше там находилось аналогичное интернет-кафе пакистанцев. Не слишком понятная вывеска приглашала это американское крыло партии «Аль-Каида» отведать местный кофе и выпечку и являлась скорее не рекламой, а предупреждением о необходимости федеративного надзора, учитывая нынешнее положение недоверия между США и Пакистаном. Помимо того, в этом районе Линна сосредоточились такие же унылые серо-зеленые кондоминиумы, сомнительной репутации салоны и этнические рестораны, запомнившиеся мне по предыдущим визитам.

Позолоченная надпись на верхних окнах конторы Элдрича, извещавшая о присутствии за ними правоведа, стала еще более облезлой и полинявшей, чем прежде, являя собой некое графическое отображение физического заката самого Элдрича. Нижний этаж здания по-прежнему пустовал, но его зарешеченные и грязные старые окна теперь сменили новые, с темными, наполовину отражающими свет стеклами. Проходя мимо, я постучал по ним пальцем. Материал оказался крепким и толстым.

Уличная дверь больше не открывалась простым поворотом ручки. Рядом с ней на стене поблескивало простенькое переговорное устройство. Признаков видеонаблюдения я не заметил, но поспорил бы на хорошие деньги, что за темными стеклами нижнего этажа прячется глазок видеокамеры, может, даже не одной. И словно подтверждая мою догадку, дверь пискнула еще до того, как я нажал кнопку домофона. Внутри здание сохранило обнадеживающую старомодность, с каждым вздохом я узнавал запахи старых ковров, слежавшейся пыли, сигаретного табака и медленно отслаивающихся бумажных обоев. Правая бледно-желтая стена взбиралась наверх вместе с узкой лестницей с истертыми за десятилетия ступенями. На первой лестничной площадке находилась дверь, отмеченная надписью «Ванная комната», и уже оттуда виднелось матовое стекло двери верхнего этажа с названием фирмы, написанным в том же стиле, что и позолоченная вывеска, украшавшая уличные окна.

Открыв дверь приемной, я почти с облегчением обнаружил на месте старую деревянную конторку, за ней — массивный деревянный письменный стол, а за ним — густые тени на веках и прочие косметические украшения секретарши Элдрича, таинственной дамы, которая если и имела фамилию, то предпочитала не сообщать ее незнакомцам, а если имела имя, то, вероятно, никому не дозволяла его использовать, даже знакомым, опасаясь, что в ином случае любой достаточно одинокий безумец попытается соблазнить старушку. Ее крашеные волосы в настоящее время покрылись некоей готической чернотой и бугрились на ее голове угольной шапкой. Рядом с ней в пепельнице лежала зажженная сигарета, чей дымок дрейфовал в скопище окурков, а вокруг на столе высились шаткие стопки бумаг. Войдя, я заметил, как она извлекла из старой зеленой электрической пишущей машинки два листа и, аккуратно удалив копирку, поместила исходные документы на вершины соответствующих ворохов. Затем секретарша подхватила сигарету, глубоко затянулась и мельком глянула на меня сквозь облачко выпущенного дыма. Если до нее и дошла служебная записка о запрете курения на рабочем месте, то подозреваю, что она сожгла ее.

— Рад видеть вас вновь, — сказал я.

— Неужели?

— Ну, видите ли, всегда приятно увидеть знакомое лицо.

— Неужели? — повторила она.

— Хотя, может, и не всегда, — уступил я.

— М-да.

Воцарилось неловкое молчание, однако все-таки менее неловкое, чем активные попытки продолжить разговор. Секретарша продолжала дымить сигаретой, взирая на меня через дымовую завесу. Она успела изрядно накурить тут, поэтому явно видела меня неотчетливо. И я подозревал, что как раз такая видимость ее устраивала больше.

— Я пришел повидать мэтра Элдрича, — сообщил я, опасаясь, что она окончательно скроется в дыму.

— Вам назначено?

— Нет.

— Он не принимает людей без назначения. Вам следовало позвонить заранее.

— Возможно, и следовало, но у вас ведь никогда не отвечают на телефонные звонки.

— У нас куча работы. Вы могли оставить сообщение.

— Вы не отвечаете на сообщения.

— Могли бы написать письмо. Вы же умеете писать?

— Так далеко вперед я не планирую, а дело срочное.

— Вечно у вас все срочное, — вздохнула она. — Имя?

— Чарли Паркер, — спокойно ответил я.

Она знала мое имя. В конце концов, именно она впустила меня еще до того, как могла бы узнать мое имя через домофон.

— У вас есть удостоверение личности?

— Надеюсь, вы шутите?

— А что, похоже, что здесь кто-то расположен шутить с вами?

— Ничуть. — Я передал ей свою лицензию.

— В последний раз была та же фотография, — заметила она.

— Потому что я остался тем же славным малым.

— М-да. — Испущенный ею громкий вздох, очевидно, выражал мнение о прискорбном недостатке амбициозного стремления с моей стороны.

Дама вернула мне лицензию. Потом лениво сняла трубку с бежевого телефона и набрала номер.

— Тот спец опять здесь, — сообщила она, хотя в последний раз я омрачил своим присутствием ее день несколько лет назад.

Выслушав ответ с другого конца местной линии, она положила трубку.

— Мэтр Элдрич сказал, что вы можете пройти.

— Благодарю.

— Я бы не впустила вас, будь на то моя воля, — прибавила она и принялась заправлять в пишущую машинку очередную пару листов, недовольно покачивая головой и стряхивая пепел на стол. — Ни за что бы не впустила.

Я поднялся на третий этаж, где находилась ничем не примечательная дверь. В ответ на мой стук надтреснутый голос предложил войти. Навстречу мне из-за стола поднялся Томас Элдрич, приветливо протянув сморщенную бледную руку. Наряд его, как обычно, состоял из черного пиджака, брюк в тонкую светлую полоску и подходящего жилета, из петлицы которого к одному из карманов тянулась золотая цепочка часов. Нижняя пуговица жилета обычно не застегивалась. В моде, как и во многих других отношениях, Элдрич строго придерживался собственных традиций.

— Мистер Паркер, — сказал он, — рад видеть вас, как всегда.

Я осторожно пожал его руку, опасаясь, как бы она не рассыпалась на части. Рукопожатие с ним напоминало прикосновение к дрожащим костям, обернутым рисовой бумагой.

Кабинет выглядел более захламленным, чем прежде, его уже начали переполнять кучи документов из нижнего секретарского логова. Номера и названия дел были написаны на замечательной медной пластине каждой папки таким же замечательным ровным почерком, несмотря на то что сами надписи потускнели от времени.

— Для конторы с ограниченной клиентурой вы накопили, похоже, множество дел, — заметил я.

Элдрич окинул взглядом свой кабинет, словно видел его впервые, или, возможно, просто попытался взглянуть на него со стороны.

— Скромные, согласующиеся с нашими принципами ручейки слились в целое юридическое озеро, — признал он. — Таково бремя законоведения. Мы не сбрасываем со счетов ничего, а некоторые из наших дел тянутся долгие годы. Зачастую даже, на мой взгляд, на протяжении всей жизни.

Мэтр печально покачал головой, очевидно рассматривая предрасположенность людей к долголетию как намеренную попытку осложнить ему существование.

— Полагаю, многие из ваших клиентов ныне уже умерли, — сказал я, стараясь как-то утешить старика.

Скрупулезно подправляя на столе стопку аккуратно сложенных папок, Элдрич постукивал по корешкам мизинцем левой руки. На этом пальце не хватало ногтя. Раньше я не замечал его отсутствия. Интересно, может, он отвалился недавно, подтверждая разрушительное одряхление Элдрича?

— О да, очень многие, — согласился он. — Действительно, очень многие мертвы, а прочие на пути в мир иной. Можно сказать, что мертвецы безымянны. Все мы вскоре вступим в их ряды, и со временем для каждого закроют именное досье. По-моему, огромное удовольствие — попасть в закрытое досье. Прошу вас, присаживайтесь.

Судя по чистому от пыли четырехугольнику на мягком кожаном сиденье, стул для посетителей перед столом только что освободили от папок. Очевидно, как раз перед тем, как мне предложили пройти в кабинет.

— Итак, — перешел к делу Элдрич, — что привело вас к нам, мистер Паркер? Уж не желаете ли, чтобы я подготовил ваше завещание? Неужели и вы почувствовали неотвратимость смерти?

Он посмеялся над собственной шуткой. Его смех напоминал скрежет углей, переворачиваемых кочергой в затухающем камине. Я не поддержал его.

— Благодарю вас, — ответил я, — но у меня свой адвокат.

— Да, разумеется, мисс Прайс из Южного Фрипорта. Должно быть, у нее хватает хлопот с вами. Вы ведь вечно пошаливаете, попадая в самые ужасные переделки.

Сморщив нос, он раскатисто произнес последнее слово, словно пробовал его на вкус. При хорошем освещении и настроении Элдрич походил бы на снисходительного добродушного деда, если бы все его поведение не являлось отлично продуманной игрой. Во время нашего общения его взгляд неизменно оставался настороженно суровым, и при всей очевидной нынешней телесной немощи ясные глаза юриста светились острым умом и отнюдь не дружелюбием.

— Переделки, — повторил я. — Но такое же замечание в равной мере можно отнести к вашему собственному помощнику.

Я намеренно использовал единственное число. Какое бы впечатление ни производила практическая деятельность Элдрича в вопросах традиционной законности, я полагал, что она направлена только на одну цель: создание фронта работ для человека, изредка упоминаемого под именем Кушиэль, но более широко известного как Коллектор. Юридическая контора «Элдрич и Ко» поставляет потенциальных жертв для своеобразного серийного убийцы. И в свете нашего разговора в настоящее время это касается очередных осужденных.

— Боюсь, не понимаю, о чем вы говорите, мистер Паркер, — сказал Элдрич. — Надеюсь, вы не подразумеваете, что вам известны какие-то наши преступные дела?

— Вы собирались разыскать меня со временем?

— Сомневаюсь, что вы могли быть излишне грубы в своих методах. Полагаю, что вы просто развлекаетесь, по-видимому бездоказательно предъявляя нам обвинения и подозревая в действиях, на которые вам самому не хватает храбрости. Если у вас есть претензии к линии поведения этого «помощника», то вам следует предъявить их ему самому.

— К нам поступали сведения на сей счет, но редко, — ответил я. — Такого человека трудно найти. Он предпочитает прятаться среди камней, выжидая удобного момента для нападения на неосмотрительных и безоружных.

— О, господин Кушиэль обычно прячется много глубже, — возразил Элдрич, теряя всю притворную доброжелательность.

В кабинете было чертовски прохладно, гораздо холоднее, чем тем утром на улице, хотя я не заметил никаких признаков кондиционера. Окно тоже не открывали, однако когда Элдрич говорил, изо рта у него вылетали облачка пара.

И так же, как я специально упомянул о его помощнике в единственном числе, точно так же и мэтр в данный момент нашего разговора упомянул одно его личное имя. Я знал происхождение столь оригинального имени.

В Каббале Кушиэль — что означает «Суровость Бога» — числился стражником ада.

Впервые я обратиться к Элдричу из-за того, что его помощник мог начать преследовать меня самого. И мне хотелось узнать, насколько я прав в данном случае. Между нами сложилось хрупкое подобие некоторого entente, хотя оно было далеко не cordiale.[38] Существование списка, скорее всего, осложнит наши отношения, раз Коллектор уже начал собирать по нему трофеи.

— И где же он сейчас? — поинтересовался я.

— Мир велик, — поступил ответ. — Трудится на благо человечества.

— Не большой ли он поклонник радиопередач?

— Наверняка не знаю, но сомневаюсь.

— Вы слышали о смерти Дэвиса Тейта?

— Я не знаю такого человека.

— Он слыл второстепенным шутником правого крыла. Кто-то прострелил ему голову.

— В наши дни каждый готов позлословить.

— Готовность некоторых индивидуумов излишне пылка. Обычно достаточно осуждающей рецензии в Интернете.

— Не понимаю, какое это имеет отношение ко мне.

— Полагаю, что вы, а следовательно, и ваш помощник могли иметь сообщение от одной женщины, Барбары Келли. И она обеспечила вас документом, небольшим списком имен.

— Понятия не имею, о чем вы говорите.

— Ваш помощник, возможно, начал, — продолжил я, оставив без внимания его замечание, — действовать согласно полученным сведениям. Более того, по-моему, он уже кое-чего добился в отношении Дэвиса Тейта. Вам необходимо посоветовать ему, чтобы он держался подальше от людей из того списка.

— Я не буду ничего ему «советовать», — раздраженно ответил Элдрич. — И вам не следует вмешиваться. Он действует так, как считает нужным, …разумеется, в рамках закона.

— И какого же именно закона? Хотелось бы мне посмотреть, в какой статье серийные убийства трактуются как законное деяние.

— Если вы пытаетесь подловить меня, мистер Паркер, то ваша попытка неуклюжа.

— А ваш помощник более чем неуклюж: он безумен. Если он продолжит действовать против личностей в том списке, то насторожит остальных и тех, кто руководит ими, выдав факт наличия такого списка. И тогда мы потеряем их ради удовлетворения жажды крови вашего помощника.

Элдрич в гневе сжал кулаки. Обнаружив при этом особую учтивость, свойственную его юридическому воспитанию.

— Я мог бы оспорить использование выражения «жажда крови», — сказал он, медленно и выразительно произнося каждую букву последних двух слов.

— Вы правы, — согласился я. — Оно подразумевает эмоциональное проявление, до которого ему далеко. Но лучше мы в другой раз проведем семантическую дискуссию по поводу наиболее точного определения его мании. В настоящее время ему лишь надо понять, что в этом деле гораздо более серьезные ставки, в коих заинтересованы и другие стороны.

Вцепившись пальцами в стол, Элдрич так сильно подался вперед, что его жилистая шея вытянулась, как у черепахи, вылезшей из панциря.

— Вы думаете, его волнуют заботы какого-то старого еврея, обосновавшегося в Нью-Йорке и бормочущего бесконечные молитвы о потерянном сыне? Мой помощник действует. Он посредник божественной воли. В его деяниях нет греха, ибо те, кого он выбирает, утратили свои души из-за собственной порочности. Он призван для великой жатвы, и он не захочет, не сможет остановиться. Досье должны быть закрыты, мистер Паркер. Дела должны быть закрыты!

Губы мэтра увлажнились, и обычно бескровное лицо вдруг живо порозовело. Видимо, он осознал, что переступил традиционные границы приличия. Его напряженность внезапно исчезла, и Элдрич откинулся на спинку кресла, убрав со стола руки. Он вытащил из кармана чистый белый платок, приложил его ко рту и с отвращением глянул на оставленные на нем следы. Платок окрасился кровью. Он поймал мой взгляд, поэтому быстро сложил и спрятал платок.

— Простите, — сказал он. — Неуместная горячность. Я передам ваше пожелание, хотя не могу обещать, что оно принесет пользу. Он ищет и находит, ищет и находит.

— Его деятельность в данном случае может быть рискованной и в другом смысле.

— В каком же?

— Он вынудит их действовать против него, хотя его трудно изловить. Вас найти гораздо легче.

— Ваши слова можно трактовать почти как угрозу.

— Лучше как предостережение.

— Пользуясь вашим же выражением, это вопрос семантики. У вас есть ко мне что-то еще?

— Могу ли я прояснить один последний вопрос? — спросил я.

— Не тяните.

Не глядя на меня, Элдрич принялся строчить что-то на странице желтого блокнота с изящной медной пластинкой. Мысленно он уже простился со мной. Я вывел его из себя. И видел кровь на его носовом платке. Ему хотелось, чтобы я скорее убрался подальше.

— Это касается присланного вам списка.

— Список, список… — Капля крови сорвалась с его губ и шлепнулась на бумагу. Он продолжал писать, смешав кровь с чернилами. — Говорю вам, я не знаю ни о каком списке.

— И я не удивился бы, если бы в нем встретилось мое имя, — продолжил я, игнорируя его отрицание.

Кончик пера замер, и Элдрич уставился на меня, как старый злобный бесенок.

— Встревожены, мистер Паркер?

— Скорее заинтересован, мэтр Элдрич.

Юрист скривил губы.

— Что ж, раз уж вы так убеждены в существовании такого документа и моем знании о нем, тогда давайте поразмыслим. Если бы в том списке появилось мое имя, я мог бы серьезно встревожиться по поводу того, как оправдать попадание в него. — Он нацелил на меня окрашенный кровью кончик пера. — Полагаю, вы встретите моего помощника скорее, чем ожидаете. Уверен, что вам с ним предстоит многое обсудить. Будь я на вашем месте, стал бы готовить защитную речь прямо сейчас.

— И возможно, — добавил он, видя, что я встал, собираясь уходить, — вам стоит всерьез подумать о завещании.


Выйдя из кабинета Элдрича и спустившись на один пролет, я увидел секретаршу. Она встревоженно смотрела вверх на лестницу, испуганная недавно услышанным криком. Несмотря на озабоченность, в губах она сжимала неизменную сигарету.

— Что вы там делали с ним? — спросила она.

— Слегка подверг опасности его кровяное давление, хотя меня удивило, что в нем вообще еще есть кровь.

— Он стар.

— Но не отзывчив.

Она дожидалась, пока я спущусь, чтобы подняться к шефу и проверить, все ли с ним в порядке.

— Вы добились желаемого, — бросила она и, практически зашипев от злости, пригрозила: — Вы исчезнете с лица земли, и когда в вашем доме проведут обыск, то при надлежащем внимании обнаружат и кое-какую пропажу — фотографии в рамке или пары запонок, унаследованных вами от отца. Исчезнет значимая для вас вещица, дорогая фамильная ценность, овеществленная память, и никто ее больше не найдет, потому что он добавит ее в свою коллекцию, а мы закроем ваше досье и сожжем папку с вашим именем, так же как сгорите и вы сами.

— Вам это грозит первой, — заметил я. — Ваше платье уже задымилось.

Одну ногу дама уже поставила на второю ступеньку лестницы, и на ее юбке появилось удобное углубление для упавшего сигаретного пепла, который прожигал ткань. Секретарша смахнула пепел рукой, но дырка уже испортила наряд. Все относительно, впрочем: испорченное платье изначально выглядело отвратительно.

— Нам еще предстоит поболтать вскоре, — пообещал я. — А пока берегите себя.

Она прошипела что-то непристойное, но к тому времени я уже миновал ее и быстро спускался к выходной двери. Вчера вечером я предусмотрительно извлек револьвер из запертой коробки, спрятанной под запасной шиной в моей машине, и оружие придало мне больше уверенности в себе. Перед выходом из конторы Элдрича я снял куртку и, накинув ее на правую руку, замаскировал пистолет. Возвращаясь к машине, я держал его наготове и незаметно оглянулся посреди улицы, чтобы убедиться в отсутствии «хвоста». Лишь выехав из Линна, я почувствовал себя хотя бы в относительной безопасности, осознавая ее временную условность. Встреча со старым законником лишила меня спокойствия, а уверенность и злобность угроз его секретарши дали мне необходимое подтверждение.

Коллектор располагал тем же списком, что и Эпстайн.

И в нем значилось мое имя.

Глава 31

Грейди Веттерс валялся без сознания на полу в гостиной Тедди Гаттла. Мальчик вкатил ему вторую, более сильную дозу успокоительного после того, как они закончили допрос, и он надолго лишился сознания. Дарина закрыла шторы и опустила жалюзи, а потом они с мальчиком подкрепились найденными в холодильнике продуктами. Вскоре мальчик задремал с открытым ртом, свернувшись на диване и подложив под щеку маленький кулачок. В таком состоянии он напоминал почти невинного ребенка.

Дарина не спала, пока еще не спала. Ожог продолжал болеть, но она, регулярно принимая ибупрофен, смотрела телевизор, приглушив громкость. Уже рассвело, но она не опасалась, что их обнаружат. И Веттерс, и его друг подтвердили, что днем в этот дом редко кто-то заходит, а недавняя ссора Веттерса с сестрой подразумевала, что и она вряд ли побеспокоит своего брата, пока он не принесет извинения за свое поведение.

Теперь история о том самолете в лесу стала известна Дарине — по крайней мере, настолько, насколько Харлан Веттерс захотел поделиться ею со своим сыном, но она не сомневалась, что дочери старик рассказал больше. Это выяснилось после того, как Грейди заявил, что отец считал его недостойным, не оправдавшим надежд отпрыском. Старик больше доверял его сестре Мариэль. Она ухаживала за больным отцом до самой смерти, и кто знает, о чем они говорили в его последние недели и месяцы? Дарина предпочла бы встретиться с ней как можно скорее, но осознавала, что мальчик нуждается в отдыхе. Боль ожогов ослабила и ее силы, да и в любом случае им лучше действовать под прикрытием темноты. При дневном свете изуродованное лицо привлечет внимание, а кое-кто в этом городке, возможно, еще помнит ее предыдущее появление в роли красивой журналистки.

Стараясь не разбудить мальчика, Дарина тихо прошла в ванную и изучила свое лицо в зеркале. Раны поблескивали под слоем мази, а поврежденный глаз напоминал молочную пенку в кровавой лужице. Ей нравилось быть красивой, ведь красота служила напоминанием о ее исходной природе; но ей уже не суждено стать красавицей — во всяком случае, в этой телесной оболочке. Шрамы останутся навсегда, даже если она согласится на пересадку кожи. Возможно, придется сбросить это обличье — так же, как пришлось мальчику, — и долгие годы блуждать в одиночестве, поджидая удобного случая для возрождения.

Со временем, все в свое время. Сначала важно разобраться с самолетом. Тот список должен вернуться в надежные руки.

Грейди Веттерс пошевелился и застонал, видимо замерзнув на полу возле холодного камина. Пытки им почти не понадобились. Наркотики сделали его более уступчивым, однако инстинктивно он еще пытался защищать сестру. Мальчику пришлось сломать Веттерсу щипцами пару пальцев, и тогда он выдал им все, что знал.

Хотя он мог утаить от них, что сестра рассказала о том самолете кому-то еще. Грейди Веттерс оказался достаточно глупым, чтобы выболтать эту историю Тедди Гаттлу, и тот, полагая, что действует в интересах друга, позвонил Дарине. Очевидно, Веттерсу не хотелось связываться именно с Дариной. Ему хватило ума понять, что это может привлечь ненужное внимание к нему самому и его сестре. Тедди Гаттл, к несчастью, оказался не настолько сообразительным, потому и умер. Мариэль Веттерс, согласно словам ее брата и его покойного дружка, была смышленее их обоих, но Грейди признался, что недавно его сестра рассуждала о возможности получения профессионального совета по поводу их ситуации. От брата помощи ждать не приходилось, и больше сестра к этой теме не возвращалась, но она обладала сильной волей и могла — как понимал Грейди — сделать что-то без его ведома, если считала, что поступает правильно. Если она получила консультацию, то обнаружение самолета становилось еще более срочным делом.

И также оставался вопрос о пассажире. Если Харлан Веттерс рассказал своим детям правду, то пассажир выжил после крушения, иначе его тело нашли бы прикованным наручниками к креслу. Дарина даже подумывала, не сам ли он спровоцировал крушение, избавившись от наручников еще в полете. На такое он вполне способен — и достаточно силен, чтобы выжить, если только не получил при падении смертельные травмы. Она верила, что он еще жив. Она узнала бы, если бы он не выжил, почувствовала бы его боль, когда он в агонии покидал бы земной мир; но с тех пор от него не поступило никаких сигналов, никакого сообщения. И Дарина не понимала причин такого молчания. Эта тайна, возможно, тоже откроется после нахождения самолета.

Сегодня вечером она поговорит с Мариэль Веттерс и выяснит все, что той известно. Они захватят с собой ее братца, поскольку Дарина отлично знала, что угроза жизни ближнего зачастую более действенна, чем угроза жизни собственной, особенно если интересующие вас люди связаны кровными или семейными узами. Грейди Веттерс ясно дал им понять, что любит свою сестру. Он даже начал писать для нее картину, которую никому из них не доведется увидеть завершенной.

Флорес вернулась в гостиную, по пути бросив взгляд на труп Тедди Гаттла. Тот начинал подванивать. Перетащив его в большую спальню, она закрыла туда дверь. Глупо было бы омрачать себе существование, пока они набираются сил.

Она проглотила еще пару таблеток ибупрофена, достала мобильник и набрала нужный номер. После установки соединения оставила короткое сообщение, подробно описав, где она находится и что ей удалось выяснить на данный момент. Затем сделала второй звонок. Она не знала этого леса, и ей могла потребоваться помощь в поисках и организации надежной защиты самолета. Абонент, которому она позвонила, не выразил радости, услышав ее голос, но люди редко радуются, когда им напоминают о наступлении сроков уплаты по счетам. Покончив с делами, Флорес закурила сигарету и, чтобы смыть неприятные воспоминания, переключила внимание на экран телевизора. Она ждала, когда мальчик проснется, чтобы самой немного забыться сном, заполненным видениями утраченной красоты и падающими с небес ангелами.


Бекки Фиппс сидела на полу в своем тайном убежище в Нью-Джерси. Дом этот, чуть лучше нищенской лачуги, почти без обстановки, имел, однако, телефон. Она выслушала оставленное ей Дариной Флорес сообщение и осознала, что та не встревожена новой угрозой. Она не знала, что Коллектор начал на них охоту.

К сожалению, Бекки вряд ли могла поправить ситуацию. Ей сломали челюсть, и она получила ножевые ранения спины и ног. Но сражалась она отчаянно, и рана на голове Коллектора еще кровоточит. Тем не менее она умирала, а он — нет. Хуже того, она рассказала ему многое из того, что он хотел узнать. Многое, но не все. Ее единственным утешением оставалось то, что если он начал охотиться на них, то они тоже начнут охоту на него. Эта мысль вызвала бы у нее улыбку, если бы она могла пошевелить губами.

— Дарина Флорес, — задумчиво произнес Коллектор. — Удачно, что мы услышали и ее голос, а со временем я добавлю к имени и ее образ. Насколько я понимаю, именно она убила Барбару Келли? Вам нет нужды говорить. Просто кивните. Вам даже достаточно шевельнуть веками.

Бекки медленно прикрыла глаза.

— Ей помогал какой-то ребенок, не так ли?

На сей раз Бекки не опустила веки. Коллектор опустился на колени перед ней, пригрозив ей ножом. Либо Бекки не знала о ребенке, либо даже угрозы ножа недоставало, чтобы заставить ее признаться в его существовании. Неважно — он сам выяснит правду в конце концов.

— И она забрала у Келли копию списка?

Веки опять опустились. Бекки не хотелось подтверждать этот факт. Хотелось лишь направить его по следу Дарины, ведь как раз Дарина способна убить его.

— А в самолете есть прежний вариант? Более старый, но опасный для вас, если попадет в чужие руки?

Глаза Бекки подтвердили сказанное.

— К примеру, в мои руки.

Очередное подтверждение.

За спиной Коллектора в окне Бекки увидела расплывчатые очертания прижатых к стеклу лиц. Порыв ветра распахнул дверь, и на пороге появились темные призраки. Подобно дыму, в дом повалили призрачные тени.

Замогильные призраки. Она считала их обитателями мифов, несмотря на то что узнала в жизни много не менее странных явлений. С другой стороны, живым трудно убедиться в реальности сущностей, доступных лишь взору умирающих.

— Меня смущает только одна вещь, Бекки, — признался Коллектор. — Кто такой упомянутый Дариной пассажир? Кто находился в том самолете? Один из вашей братии? Или один из Спонсоров? Не пора ли мне выяснить их имена?

Бекки удалось слегка повернуть голову. Этого, как и ребенка, она ему не выдаст.

— Неважно, — сказал Коллектор. — Я уверен, что со временем все прояснится.

Его лицо омрачилось, и бездушные замогильные призраки обступили его, ожидая, когда очередной человек пополнит их ряды. Глаза Бекки наполнились слезами. Она попыталась что-то сказать, ее язык слабо шевельнулся в поврежденном рту, подобно трепыханию пойманного в сачок мотылька.

— Молчите, молчите, Бекки, — успокоил Коллектор. — Говорить больше не о чем.

Кончиком лезвия он приподнял и снял с ее шеи простенькую золотую цепочку. Подарок матери, ее любимая драгоценность. Бекки увидела, как он опустил цепочку в карман своей шинели.

— Для моей коллекции, — пояснил он. — Тогда о вас не забудут.

Нож вновь угрожающе приблизился к лицу.

— Вы не оправдали надежд, — произнес Коллектор. — За совершенные грехи я выношу вам обвинительный приговор, мне придется забрать вашу жизнь и вашу душу. Прощайте, Бекки.

Медленно, почти нежно, он перерезал ей горло.

Глава 32

Рей Врэй поглощал завтрак, сидя в закусочной «Марси» на Дубовой улице в Портленде. Одновременно с яичницей он поглощал информацию, читая экземпляр «Портленд пресс геральд», любезно оставленный кем-то на соседнем столике, хотя в нем, к досаде Рея, не хватало спортивного раздела. Это означало, что ему придется обойтись тем, что освещал этот выпуск местной газеты, хотя, по большому счету, Рея Врэя вовсе не волновало то, что могло случиться в Портленде. Пусть он и родился в этом штате, но это вовсе не означало, что ему нравится этот городишко или у него имеется хоть какой-то интерес к местной деятельности. Рей родился в округе, а тамошние обитатели относились к Портленду с подозрением.

Впрочем, Рею нравилась закусочная «Марси». Кухня его устраивала, и на самом деле обстановка здесь отвечала самому взыскательному вкусу, да и музыкальное сопровождение подходящее — гоняли классический рок. Нравилось ему и то, что заведение рано открывалось и поздно закрывалось и что принимали только наличные. Все это более чем устраивало Рея Врэя, поскольку его кредитная история выглядела настолько ужасно, что порой он подумывал, не по его ли вине в экономике разразился кризис. Пусть денег у Рея было больше, чем в Греции, но какую бы сумму ни составляла его наличность, обычно вся она умещалась в кармане. Хорошо еще, что на сей раз он вышел сухим из воды.

Шла его первая неделя в Мэне, после того как он расплатился по своему «городскому счету» в Нью-Йорке: восемь месяцев отсидки в тюрьме Райкерс-Айленда за безобразную драку, спровоцированную ссорой с владельцем корейского ресторана, который полагал, что Рею следовало пожаловаться на качество еды на его тарелке до того, как он ее сожрал, а не после, и поэтому оспаривал право Рея не платить за съеденное. Спор перешел в крик, потом взялись за грудки; ненароком этот тщедушный кореец потерял равновесие и, падая, треснулся головой об угол стола, и тут же на Рея набросилась вся корейская орава. Следом притащились фараоны, а дальше с ним разбирались судьи штата Нью-Йорк. Приговор не слишком обеспокоил Рея — все равно он сидел на мели, и ему грозила перспектива клошара, — но в той корейской забегаловке правда кормили отвратительно, а слопал он все до крошки, потому что чертовски проголодался.

В итоге он вернулся в Мэн, когда охотничий сезон почти закончился, и ему не удалось найти никакой достойной внимания работы проводника. Потому-то и пришлось задержаться в Портленде, где его бывшая подружка имела жилье в районе улицы Конгресса. Она терпимо относилась к Рею, но ясно продемонстрировала границы своего терпения, не приглашая разделить с ней постель или задержаться у нее еще и на декабрь. Сама она усердно трудилась медсестрой в больнице Мэна, поэтому редко появлялась дома, что весьма устраивало жильца. Она перешла в разряд бывших подружек не без причины, и он отлично помнил, что произошло всего через пару дней после их знакомства.

И причина их расставания заключалась в том, что она его не возбуждала.

В настоящее время Рея раздражали неудачи с получением работы. Он больше не числился в штате лесничества, хотя не хуже других знал эти леса и у него по-прежнему имелись связи в охотничьих домиках и в магазинах. Он торчал в лесничестве, пока из-за взрывного характера, усугубленного пьянством, его попросту не вышвырнули вон, как обычно поступали с задиристыми пьяницами в любой сфере человеческой деятельности. Рей усвоил урок. Он перестал напиваться, но ему оказалось трудно очистится от былых грехов в таком штате, как Мэн, где всем известна подноготная друг друга и где дурная слава распространяется со скоростью губительной заразы. Не имело значения, что Рей изменился, почти поборол склонность решать споры кулаками и перешел с крепкой выпивки на пиво. Порочный виски ему заменил кофе, поэтому теперь его редко видели без пластикового стаканчика в руке, и жил он за счет дешевых дозаправок в автоматах компании «Старбакс». Одна из кофеен «Старбакс» находилась на перекрестке Дубовой и улицы Конгресса, и Рей намеревался отправиться туда после завтрака как раз для дозаправки. Там он обычно незаметно занимал местечко, немного выжидал, а потом подходил к стойке и заявлял, что желает выпить второй — скидочный — кофе. Никто ему никогда не возражал. Можно много критиковать «Старбаксы», но никто не мог обвинить их персонал в плохих манерах. Кроме того, Рея не интересовали продаваемые там утренние сэндвичи. За ту же цену он получал приличный завтрак у «Марси», потому-то и сидел пока там, досматривая даровой экземпляр «Портленд пресс геральд», пережевывая яичный тост и размышляя о том, что же именно должен сделать человек, чтобы поймать в этой жизни удачу за хвост.

Рей уже собирался отбросить газету, когда его внимание привлекла статья на нижней половине первой полосы. Он только сейчас дошел до первой страницы — во-первых, из-за небрежности предыдущего читателя, кое-как сложившего просмотренную газету, а во-вторых, из-за понимания того факта, что все сообщения в этом номере уже устарели. Его не особо волновала как последовательность, так и суть содержимого, не считая, конечно, тех способных озадачить глупцов случайностей, когда приходилось прочитывать вторую половину статьи до обнаружения ее начала. У Рея Врэя хватало недостатков — отсутствие дисциплины, плохие привычки, риск аутизма, таившийся в его способности поглощать и вспоминать сведения, — но глупость в их число не входила. Он попадал в разные передряги именно из-за излишней сообразительности, а не из-за ее нехватки. И злясь на весь мир за то, что так и не сумел найти в нем свое место, хватался за любую подворачивающуюся возможность и хладнокровно принимал неизбежные синяки и шишки.

Аккуратно приладив газету к бутылке кетчупа, Рей читал и перечитывал статью на первой полосе, при этом по лицу его расползалась довольная улыбка. Первая хорошая новость, полученная за долгое время. Он даже почувствовал, что эта новость может ознаменовать переворот в его судьбе.

Одному типу, Перри Риду, предъявили обвинение в хранении и распространении наркотиков самой опасной группы «А», в незаконном распространении детской порнографии, а кроме того, в Нью-Йорке велось следствие в связи с его возможным соучастием по меньшей мере в двух убийствах. К тому же по решению суда ему отказали в праве быть выпущенным под залог, и он оставался под надзором до начала судебного процесса. Более того, кто-то устроил поджог дерьмовой автомобильной фирмы Перри, да вдобавок одного из его стриптиз-баров. Такие события стоило отпраздновать.

И в честь этого Рей Врэй торжествующе поднял чашку кофе.

Иногда этот мир справедливо насаживал на кол крутых парней.


Итак, из-за чего же Рей Врэй возненавидел Перри Рида…

Из-за того, что продажа машины оказалась дерьмовым надувательством. Рей понял, что его развели, а сам Перри просто жил за счет таких разводов, и про его махинации знали даже чертовы белки, собирающие орешки в парке за автосалоном. «Мицубиси Галант» выпуска 2002 года выглядела так, словно ее пользовали в транспортных войсках в Ираке, мотор скрывался под толстенным слоем пыли, а салон провонял собачьим кормом, но продавцы автомобилей вовсе не выстраивались в очередь, наперебой предлагая кому-то вроде Рея Врэя купить в кредит их тачки. И если бы такой славный малый не смог сговориться с Перри Ридом, то остался бы при своем интересе, смирившись на всю оставшуюся жизнь с унылым бытием пассажира автобуса. Поэтому Рей упросил своего приятеля Эрика подвезти его до конторы Перри Рида в надежде, что там ему что-то обломится. Эрик высадил его возле того салона и поехал дальше в Монреаль по своим делам за отличной травкой, которую Рей планировал помочь ему реализовать. Недостатком плана могло стать то, что Врэю не удалось бы уговорить Перри Рида продать ему машину, и тогда его ожидала долгая дорога домой. Тогда он мог также упустить удачную сделку с Эриком, ведь при сбыте наркоты очень важно вовремя доставить товар из точки А в точку Б, а на велосипеде с пятью фунтами конопли в корзине Рей явно далеко не уехал бы. Обзаведение сносной тачкой, следовательно, являлось срочным делом, если он не хотел влачить нищенскую жизнь в обозримом будущем.

Перри Рид лично вышел обсудить сделку с Реем, что могло бы польстить ему, если бы Рид не был таким мерзким жирным мешком дерьма: карие глаза, каштановые волосы, желтая рубашка, коричневый костюм, коричневые туфли, коричневая сигара и мерзкая улыбочка продавца, предвкушающего удачную сделку. Пожав ему руку, Рей подавил желание тут же вытереть ладонь о свои джинсы. Он знал о репутации Перри Рида: этот мерзавец мог бы трахнуть замочную скважину, если бы в ней уже не торчал ключ, и все были в курсе, что когда-то он едва избежал суда по обвинению в незаконных сексуальных связях с подопечными, — просто срок давности по этим преступлениям вышел; с тех пор Рида и прозвали Извращенцем Перри. Но даже извращенец может быть полезным, и в отчаянные времена людям приходилось зажимать нос, общаясь с подонками вроде этого типа.

Перри Рид еще не встречал человека, который не удовлетворял бы его далеко не самым строгим критериям, ограничивавшимся способностью внести первый денежный взнос; хотя на какой-то момент Риду показалось, что именно Рей Врэй мог стать тем самым клиентом, который заставит даже его хорошенько подумать, стоит ли иметь с ним дело. Рей с трудом наскреб тысячу двести баксов, но Рид хотел задаток в три тысячи, с последующей ежемесячной выплатой трехсот девяноста девяти долларов в течение четырех лет. По подсчетам Рея, переплата составит около двадцати процентов, что было, по сути, грабительством, но он чертовски нуждался в машине.

Поэтому Рею пришлось достать имевшуюся у него на крайний случай заначку и выложить на стол еще триста баксов. Тогда Рид увеличил четырехлетнюю ежемесячную выплату до пятисот баксов, отчего Рей едва не зарыдал. Но сделку все же заключил и укатил из салона на тачке, которая чихала, хрипела и смердела, но худо-бедно двигалась. Рей прикинул, что своей долей от продажи травки он сумеет за несколько месяцев не только полностью расплатиться за машину, но и вложиться вместе с Эриком в оптовую торговлю. Однако он вовсе не имел намерения обманывать Перри Рида. Пусть сам Рид и выглядел как дерьмо, выжатое из полудохлой псины, однако имел репутацию человека, с которым опасно ссориться. Клиентов, обманувших Перри Рида, ожидали в лучшем случае переломанные кости.

В качестве премии Рид присовокуплял к сделке бесплатное посещение клиентами соседствующего с его салоном стриптиз-бара — который, как слышал Рей, тоже принадлежал ему, — да еще бесплатное пиво для приятного времяпрепровождения. Вообще говоря, Рей не особо жаловал стриптиз. Лет десять тому назад он как-то раз заглянул в одно подобное заведение, встретил там у барной стойки своего бывшего учителя географии и потом неделю предавался горьким воспоминаниям. Не сказать, что этот «Клуб 120» обещал приятное развлечение, снаружи напоминая нечто вроде блиндажа, где прятались немцы в день высадки союзных войск,[39] но бесплатное пиво оставалось бесплатным пивом, поэтому Рей, тормознув у бара, показал входной билет скучающей в дверях брюнетке и зашел внутрь. Слепому могло бы показаться, что он попал в вонючий сортир с мокрыми полами и стойким застарелым запашком мужской спермы, но Рей постарался не обращать внимания на такие недостатки, хотя это было нелегко. Не будучи по натуре привередливым, он все-таки с отвращением подумал о том, что завсегдатаи такого паршивого заведения, как «Клуб 120», видимо, не гнушались подлизыванием с пола расплескавшегося пива.

Причина, по которой бар получил свое название, стала очевидна Рею, когда он глянул на небольшую зеркальную сцену: сто двадцать лет составлял в сумме возраст двух танцовщиц, и они как раз вовсю старались возбудить посетителей, извиваясь вокруг железных шестов, хотя их телодвижения с трудом можно было бы обозначить как эротичные. Полдюжины случайных зрителей расположились вокруг сцены, стараясь не смотреть друг на друга и не прикасаться ни к чему, учитывая уровень местной гигиены. Рей занял стул возле барной стойки и заказал «Сэм Адамс», но бармен сообщил, что по его билету он может рассчитывать только на банку «PBR»[40] или «Миллера». Рей без особой радости согласился на «PBR». Ему никогда не нравилось пиво из жестянок.

— Это тебе Перри выдал? — спросил бармен, держа билет кончиками пальцев, словно опасался подхватить заразу.

— Ага.

— Ты купил у него тачку?

— «Мицубиси Галант».

— Две тысячи второго года?

— Вроде того.

— Вот черт! — Бармен плеснул в стакан изрядную порцию бурбона и выставил Рею вместе с банкой «PBR». — Виски за мой счет. Давай выпей и забудь о своих неприятностях.

Рей так и сделал. Он понимал, что сделка грабительская, но не имел особого выбора. Глядя на извивающихся плясуний, он вдруг подумал, часто ли моют эти шесты. Он лично не согласился бы прикоснуться к этим шестам без резиновых перчаток. Бармен вновь удостоил его вниманием.

— Если хочешь, могу устроить тебе сеанс с одной из тех дамочек в личном кабинете.

— Спасибо, не надо, — отказался Рей. — С бабушкой я уже общался.

Бармен попытался изобразить обиду за персонал, но ему явно не хватило искренности.

— Лучше им не слышать твоих слов. Иначе тебя могут вышвырнуть отсюда.

— Да у них же ноги еле дрыгаются, — с ухмылкой заметил Рей. — Того и гляди, рухнут на пол, если выпустят шесты из ручонок.

На сей раз бармен нахмурился.

— Ты хочешь еще выпить или как?

— Разве что даром, — ответил Рей.

— Тогда убирайся отсюда.

— С нашим удовольствием! — воскликнул Рей. — И передай своим сестренкам, что им пора подыскивать другую работенку.


Оказалось, что «Мицубиси» бегала довольно резво, лучше, чем ожидал Рей. Она без проблем довезла его до дома, и в выходные он над ней поработал: слегка почистил двигатель и избавился от запаха обивки в салоне. Врэй уже все подготовил, чтобы помочь Эрику в перевозке травки, когда узнал, что друга арестовали в Канаде конные полицейские, когда ему оставалось всего пять миль до границы, и обозримое будущее он, вероятно, проведет в Канаде вместе с травкой.

Поэтому Рей нашел временную сдельную работу, возил краденые товары и четыре месяца умудрялся в срок выплачивать деньги Перри Риду, но потом начал запаздывать. Когда ему принялись названивать люди Рида, он пытался не обращать на них внимания. Но звонки становились все назойливее, и Рей решил, что продолжать игнорировать их неразумно, если он хочет остаться в штате Мэн с целыми конечностями. Он сам позвонил в салон, рассчитывая поговорить с Ридом. Этот бугай должным образом взял трубочку, и они обсудили дело, как культурные люди. Рид сказал, что подыщет способ сделать выплаты более приемлемыми для Рея, хотя из-за этого срок погашения долга может растянуться еще на пару-тройку лет. Рид обещал подготовить новые документы, а Рею придется просто заехать и подписать их, чтобы все было по закону. Прикинув, что терять ему нечего, Рей приехал в салон, припарковался около основного выставочного зала и направился в контору, чтобы оставить свои инициалы на нуждавшихся в его подписи бумагах. Пока он дожидался Рида, к нему подошел какой-то парень в рабочем комбинезоне, сказал, что нужно передвинуть его машину, поскольку они ожидают новую партию тачек, и Рей спокойно отдал ему ключи.

Больше Рей свою машину не видел. Ее нагло изъяли за просрочку платежа.

Он попытался пробиться к Перри Риду, но ему сообщили, что мистера Рида нет на месте. Повышение голоса привело к тому, что четыре механика выкинули его на обочину дороги. Рей ошибался, полагая, что Перри Рида волновали продажи подержанных машин. Перри Рида интересовали только деньги, и чем больше обнаруживалось просрочек платежей, тем лучше шли его дела. Он запросто продавал одну и ту же машину по таким же грабительским ставкам тем, кто нуждался в колесах и не мог подыскать более приличного продавца.

Именно тогда Рей Врэй решил, что надо будет спалить салон Перри Рида вместе с тем дерьмовым стриптиз-баром, но отвлекся, подрядившись на клевую работенку в Нью-Йорке, с которой его тоже обманули. В итоге ему пришлось жевать противную корейскую еду в ресторане, где его и сцапали фараоны, а когда он вышел после отсидки и мог вновь подумать о мести Перри Риду, об этом мерзавце кто-то уже позаботился.

Отличная новость, ведь она избавила Рея от более крутых проблем по устройству большого пожара, хотя плохо то, что теперь он не испытает мстительного удовольствия от разработки и осуществления плана грандиозного поджога.

Дверь закусочной открылась, и в зал вошел приятель Рея, Джо Дал. Он заказал кофе и подсел за столик к Рею. Разменявший пятый десяток Джо Дал выделялся своими солидными габаритами, именно поэтому ему удавалось избежать неприятностей, щеголяя по Мэну в бейсболке. Нужно действительно быть крутым амбалом, чтобы носить бейсболку здесь, на севере, не опасаясь, что ее попытаются сдернуть, возможно даже заодно свернув и голову. Дал утверждал, что носит эту кепочку в память о покойной матушке, которая родилась в Стейтен-Айленде, но Рей знал, что это бред собачий. Дал носил эту дурацкую кепчонку из-за своего вспыльчивого нрава и только и ждал, что кто-то попытается сбить ее с его башки.

— Ты читал, как разделались с этим гадом? — спросил Рей.

— Ну, читал, — отозвался Джо.

— Хотел бы я пожать руку парню, который спалил его хозяйство. Первая хорошая новость за целую неделю.

— А я еще добавлю, — сказал Джо, когда ему принесли кофе. — Нашел тебе работенку.

— Ну да! Какую?

— Проводником.

— Охотники?

Джо опустил глаза. Он выглядел смущенным. Даже испуганным.

— Вроде того. Нам надо будет найти кое-что в Северном лесу.

— Кое-что? Не темни, что искать-то будем?

— По-моему, какой-то самолет…

Глава 33

По пути в Мэн я сделал еще один небольшой крюк: заехал в Бостон. И в Бикон-Хилл, престижном жилом районе, нашел головной офис компании «Инвестиции Прайора». Он располагался в относительно скромном на вид, но все равно чертовски дорогом здании, облицованном коричневым песчаником, поблизости от железнодорожного вокзала. Припарковавшись поблизости, я не заметил в здании никаких признаков деятельности, никто даже не входил туда, да и не выходил из его офисов. До сих пор Эпстайну не удалось ничего разузнать об этой компании, не считая одной незначительной подробности: название «Инвестиции Прайора» значилось в документах, связанных с организацией под номером 501(с), называемой «Американский союз равенства и свободы», а главным благотворителем ее фондов был ныне покойный Дэвис Тейт. Это была тонкая ниточка, но, несомненно, ниточка. Хотя еще не настало время, чтобы потянуть за нее и посмотреть, из какого клубка она тянется. Я выехал со стоянки в Бикон-Хилл и только проезжая мимо офисного здания «Прайора» увидел неприметные камеры слежения, установленные в стене. Их бдительные стеклянные глаза во всех подробностях видели то, что происходит на этой улице и ближайших переулках.

Встреча с Элдричем мало порадовала меня, но, с другой стороны, встречи с юристами редко проходили иначе. Я не имел страстного желания возобновлять знакомство с человеком, иногда именовавшим себя Кушиэлем, но в основном известным как Коллектор. Также мне не хотелось, чтобы он свободно разгуливал, удовлетворяя свою страсть к божественной справедливости, или к его собственной интерпретации оной, убивая всех поименованных в экземпляре его списка, особенно если там имелось и мое имя. Я недостаточно доверял Коллектору и вполне мог вообразить, что, сочтя мое поведение неподобающим, он посчитает нужным включить меня в свою личную проклятую коллекцию. В прошлом мы поддерживали отношения хрупкого союзничества, но я не имел иллюзий на его счет: по-моему, так же как Эпстайн, он встревожился по поводу моей внутренней природы, а Коллектор, склонный блюсти в таких делах принцип осторожности, мог просто на всякий случай согрешить против закона. Он хирургически вырезал испорченную материю.

Но, судя по всему, Коллектор ничего не знал о потерпевшем аварию в Большом Северном лесу самолете, и я считал важным сохранить тайну, не позволив даже намеку на его существование достичь ушей этого палача. Лучше уж пусть Эпстайн сохранит список, виденный Харланом Веттерсом, чем он попадет в руки Коллектора, поскольку Эпстайн по сути своей порядочный человек. Но я сомневался даже в рабби: я мало знал о его помощниках, кроме того, что эти молодцы любят размахивать пистолетами, чтобы убедиться в их способности к разумному самоограничению. По-видимому, Эпстайн оказывал на них обуздывающее влияние, но все же во многом и сам еще оставался темной лошадкой.

Казалось бы, все это очевидно, но знание личности ваших врагов является первым шагом на пути их поражения. Располагая именами, Эпстайн мог организовать отслеживание их деятельности и уничтожить этих людей в случае необходимости. Он мог также узнать, что среди его доверенных лиц имеются предатели, хотя их список неминуемо пополнился за то время, что прошло после крушения самолета. Кто знал, сколько еще народу добавилось в него с тех пор? И тем не менее получение тех списков может стать отправной точкой для дальнейших поисков. Но не оставалась ли порочная возможность того, что в некоторых случаях Эпстайн и его помощники предпочтут действовать как Коллектор, выводя из игры тех, кто представляется им наиболее опасным?

Размышляя на эту тему, я доехал до Скарборо. На волнах «Сириуса» выдавали альтернативную музыку: оригинальная аранжировка Бетховена, исполненная парой продвинутых торопыг, длилась в общей сложности около пяти минут, включая вступление диджея и даже мечтательные отклики слушателей, но у меня появилось непреодолимое желание сменить частоту, когда какой-то придурок затребовал Диаманду Галас,[41] а диджей с бешеным восторгом рассыпался в благодарностях.

На заре туманной юности, разменяв третий десяток, я общался с девицами, зазывающими к себе на кофеек, но подразумевающими при этом, что в дальнейшем вам светит больше, чем кофе, если вы не окажетесь извращенцем или наркоманом, и тогда осознал, что если мужчина действительно хочет понять женщину, то ему следует быстро ознакомиться с коллекцией ее звукозаписей. Если таковой не обнаружится вовсе, то лучше сразу закончить знакомство, поскольку только бездушная или не имеющего ничего в голове особа вообще не слушает музыку; если же она балдеет от той английской музыки «новой волны», что выдают группы типа энергичных «Смитс» или интеллектуально-замогильных «Кьюэ», то, вероятно, зациклена на своей несчастной судьбинушке, но она все-таки небезнадежна; если же девушка фанатеет от «гламурного металла» типа групп «Кисс», «Пойзон» и «Мотли Крю», то вы столкнетесь с дилеммой: либо остаться с ней на время постельных игр, либо сбежать до того, как вас заставили слушать кого-то из ее музыкальных кумиров; но если на полках девицы вы увидели Диаманду Галас, возможно, заодно с Нико, Лидией Ланч и Утой Лемпер для тихих интимных моментов, то пора извиняться и уносить ноги, пока она не подсыпала снотворного в ваш кофе, иначе, проснувшись, вы можете обнаружить себя закованным в цепи в подвале, а вышеупомянутая девица будет стоять над вами, потрясая кухонным ножом и наводящей ужас куклой, и выкрикивать имя какого-то парня, которого вы никогда не знали, но, очевидно, похожи на него внешне.

Поэтому, отказавшись от станции альтернативной музыки, я включил CD-плеер и послушал единственный альбом всегда приносящих успокоение «Уинтер Хауэрс», который звучал более гармонично и менее устрашающе. К приезду домой мое настроение улучшилось.

Припарковавшись около дома, я увидел пропущенный звонок от Эпстайна. И перезвонил ему с телефона в своем кабинете. Эпстайна взволновала смерть Дэвиса Тейта.

— Вы считаете, что это работа того типа, Коллектора? — спросил он.

— Узнав, что его застрелили, я подумал, что, вероятно, это дело рук вашей братии. Коллектор предпочитает работать с ножом.

— Что же помогло вам передумать?

— Вроде бы на теле Тейта обнаружили и ножевые раны. Вдобавок он утратил кусок мочки уха. Его убийца также прихватил наручные часы, но не тронул бумажник. Коллектор обожает забирать памятные сувениры у своих жертв. В этом смысле у него много общего с вами или с возделывающим благой сад серийным убийцей. Они добавляют ему уверенности в собственной добродетельности и особых полномочиях.

— Вы поговорили со старым законником?

— Поговорил. И у меня сложилось мнение, что Барбара Келли послала ему тот же список, что и вам.

— С вашим именем?

— Похоже на то. Его секретарша выразилась очень определенно насчет того, что мне предстоит испытать, когда черед дойдет до меня.

— Вы встревожены?

— Слегка. Меня устраивает моя нынешняя глотка, и не хотелось бы, чтобы в ней появились лишние дырки. Но я полагаю, у Коллектора возникнут насчет меня такие же сомнения, как у вас. И он не начнет действовать, пока не обретет уверенность.

— А пока он продолжит работать над остальными именами в том списке. И привлечет внимание их покровителей.

— Подозреваю, что именно на это он и надеется.

Голос Эпстайна на минуту стал приглушенным. По-видимому, он прикрыл трубку рукой, разговаривая с кем-то. Вернувшись на связь, он заговорил более встревоженно:

— У меня появилась версия насчет того самолета. Дата на газете из той кабины близка к дате исчезновения одного канадского дельца, Артура Уилдона.

Имя показалось мне знакомым, но я не мог вспомнить, в какой связи. Эпстайну пришлось просветить меня.

— В тысяча девятьсот девяносто девятом году похитили двойняшек Уилдона, восьмилетних Наташу и Элизабет, — напомнил он. — Требования похитителей выполнили, тайно заплатив выкуп: бросили его на пустынную дорогу, причем шоферу запретили там останавливаться, пригрозив в ином случае убить девочек. Местонахождение двойняшек потом сообщили в записке, оставленной на берегу реки Квебек, около приметного камня, окрашенного в черно-белый цвет. В записке утверждалось, что девочки находятся в окрестностях Сен-Софи в заброшенной лачуге, но когда туда заявилась спасательная команда, дом оказался пустым, по крайней мере таким он казался. Спустя пять минут после прибытия Артуру Уилдону позвонили. Звонивший мужчина выдал единственное указание: «Копайте». И они начали копать. В той лачуге был земляной пол. Девочек связали, забили кляпом рты и похоронили заживо в яме глубиной около трех футов. По оценке медэксперта, смерть наступила несколько дней тому назад. Вероятно, их убили буквально через несколько часов после похищения.

Я отстранил трубку от уха, словно ее близость причиняла мне боль. В памяти всплыла крышка люка, под которой в подземелье кричала девочка, но крики не волновали запершего ее там мужчину, и я вновь мысленно услышал тот ужас в голосе, когда она умоляла меня не оставлять ее одну в темноте. Девочке повезло, однако, потому что ее нашли. Но в большинстве случаев поиски безуспешны, или похищенных находят уже мертвыми.

Однако замешанный в том деле серийный насильник и убийца молодых женщин даже не собирался их освобождать. Похищение детей имело иные причины. Через Луиса я однажды познакомился со Стивеном Толлесом, которого одна солидная охранная фирма нанимала для ведения переговоров о заложниках. Толлес считался экспертом по «признакам жизни», и его вызывали для консультаций в сложных случаях, когда ни ФБР, ни полиция не могли ничего выяснить. Главная забота Толлеса состояла в обеспечении безопасного возвращения жертвы, и он на редкость ловко справлялся с этим делом. Преступников ловили другие, хотя Толлес в своих подробных докладах о жертвах зачастую обозначал ключевые улики, позволяющие выяснить личность соучастников: иногда полезными оказывались слабые запахи и звуки, еще более важными были отчеты о промелькнувших мимо домах, лесах и полях. От Толлеса я узнал, что случаи убийств при киднепинге сравнительно редки. Мотив киднепинга — жадность, и главная задача таких похитителей — получить выкуп и исчезнуть. Убийство грозит осложнениями, гарантируя, что родственники жертвы впоследствии прибегнут к помощи правоохранительных органов. Это крайне весомая причина, объясняющая, почему в большинстве случаев сообщения о похищении не появляются в новостях: ведь похитители, оговаривая условия передачи выкупа, требуют, чтобы никто, кроме родственников и нанятых переговорщиков, не знал о случившемся, и зачастую полицейские и агенты ФБР остаются в неведении.

Но если история, рассказанная Эпстайном, правдива, то преступники, виновные в похищении дочерей Артура Уилдона, — а действовал явно не один похититель, поскольку в одиночку трудно справиться с двумя девочками, — умышленно затребовали и забрали выкуп, осознавая, что нет никакой надежды на возвращение жертв живыми. Более того, по-видимому, преступники вообще не собирались возвращать их целыми и невредимыми, учитывая, что убийство произошло вскоре после похищения. Возможно, конечно, что им пришлось поменять план: допустим, одна из девочек или обе увидели лица похитителей, или им удалось заметить нечто такое, что безошибочно указывало на личность захватчика, и в таком случае похитителям просто пришлось пойти на убийство для обеспечения собственной защиты.

Но почему похоронили заживо? Двух детей постигла ужасная смерть, независимо от степени жестокости похитителей. Тут уже попахивает садизмом. Похоже, получение денег не являлось самоцелью или было вторичной мотивацией, и мне подумалось, что Артура Уилдона или кого-то из его близких родственников могли покарать за какой-то неизвестный нам проступок, тайно удушив его дочерей.

— Мистер Паркер, — подал голос Эпстайн, — вы еще на связи?

— Да-да, я слушаю. Простите, задумался.

— Может, в связи с новостями у вас возникли какие-то стоящие идеи?

— Я размышлял о том, каким мог быть главный мотив того похищения.

— Выкуп. Разве киднепинг не всегда совершается ради денег?

— Но почему убили девочек?

— Чтобы не осталось свидетелей?

— Или чтобы наказать Уилдона и его семью.

Глубоко вздохнув, Эпстайн печально произнес:

— Я знал его.

— Уилдона?

— Да. Не близко, но в чем-то наши интересы совпадали.

— А у вас в связи с этим не возникло никаких идей?

— Уилдон верил в существование падших ангелов, так же, как я, так же, как вы.

Я лично сомневался в оправданности такого именования, вопреки тому что мог наговорить Мариэль Веттерс. Большинство людей, говоря об ангелах, представляют себе нечто среднее между образом сказочной феи и небесного хранителя, но мне по-прежнему не хотелось называть таким именем тех личностей, земных или неземных, с которыми довелось столкнуться. В конце концов, никто из них не расправлял крылья.

До сих пор.

— Но он также полагал, что они развращают людей, — продолжил Эпстайн, — воздействуя на них угрозами, посулами, шантажом.

— Ради чего?

— О, вот тут наши с Уилдоном мнения расходились. Он рассуждал о конце времен, о последних днях мира — заумная смесь милленаризма и христианского апокалипсиса; а меня подобные рассуждения не привлекали, ни лично, ни профессионально.

— Так что же полагали вы сами, рабби? — спросил я. — Не пора ли вам довериться мне?

— Начистоту? — Из трубки донеслось глухое дребезжание его смеха. — Ну, я полагаю, что где-то на земле или в ее глубинах пребывает в ожидании некое существо. И таится оно уже целую вечность либо по собственной воле, либо — более вероятно — по чужой воле; пока оно нейтрализовано, возможно, даже пребывает в дремотном состоянии, однако оно чего-то дожидается. И самое ужасное, что все эти твари, созданные по его образу, стремятся его отыскать. И стремление их неизменно, они находятся в вечном поиске, и в процессе этих поисков готовят почву для его прихода. Таковы мои предположения, мистер Паркер, и должен признать, что они вполне могут служить доказательством моего безумия. Вы удовлетворены?

Ничего не ответив, я спросил:

— И они близки к его обнаружению?

— Ближе, чем когда-либо. В последние годы их стало появляться слишком много, слишком много искателей и убийц; они подобны муравьям, оживленным феромонами своей царицы. И вы, мистер Паркер, уже привлекли их внимание. Вы же понимаете, что это правда. Вы чувствуете их.

Я задумчиво поглядел в окно на темные силуэты деревьев, серебристые болотные протоки и на собственное бледное отражение, маячившее на их фоне.

— У Уилдона был личный самолет?

— Нет, но он был у Дугласа Ампелла. Ампелл пропал примерно в то же время, когда исчез Уилдон. Они были знакомы, и Уилдон время от времени пользовался самолетами Ампелла.

— А нет ли в диспетчерском архиве Ампелла записей о полете в июне две тысячи первого года?

— Ни единой.

— Тогда, если тот самолет принадлежал Ампеллу и Уилдон вылетел с ним, то куда они могли направляться?

— Думаю, они летели ко мне. Мы с ним связывались за несколько месяцев до его исчезновения. Он проверил множество самых разных слухов и был убежден в существовании неких учетных записей обо всех тех, кого они развратили. Он полагал, что близок к их обнаружению, и, похоже, действительно мог найти их. По-моему, те самые списки и были с ним в самолете, когда произошло крушение.

— И не только списки. Кто мог быть их пассажиром? Кого приковали наручниками к креслу в том самолете?

— Уилдон был одержим поисками виновных в убийстве его дочерей, — пояснил Эпстайн. — Из-за этого он потерял семью и бизнес, но не сомневался, что близко подобрался к ним. Возможно, в том самолете сидел человек, убивший дочерей Уилдона: человек или некто, обладающий нечеловеческим нутром. Вы должны найти тот самолет, мистер Паркер. Найдите самолет.

Глава 34

Дарина Флорес узнала о смерти Бекки Фиппс и Дэвиса Тейта незадолго до того, как они с мальчиком выехали к Мариэль Веттерс. Дарину обеспокоило, что Фиппс сразу не ответила на ее сообщение; они ведь так давно занимались поисками хоть какой-то путеводной нити к местонахождению того самолета, но Бекки почему-то не спешила с ответом. Дарина, обычно осторожная в таких делах, лишь в силу необходимости передала полученные сведения ограниченному кругу лиц, но поиски нуждались в подготовке.

Обдумывая план дальнейших действий, она получила подтверждение от Джо Дала, что он будет готов к выходу в любой удобный ей момент. Они давно приручили Дала: Флорес и ее агенты постарались, чтобы этот заядлый игрок настолько глубоко увяз в долгах, что вся его собственность практически перешла к ним.

И тогда ему разрешили оставить себе все: машину, дом, остатки былого бизнеса, все без исключения. Они лишь взяли расписку о его долге, которая ждала своего часа. Ждать пришлось недолго. Дал, закоренелый игрок, еще не излечился от своей пагубной страсти. Однажды вечером он попытался получить наличные под залог своего автомобиля, чтобы поиграть на скачках в Скарборо-Даунс, и тогда — после визита Дарины — Джо Дал навеки исцелился от азартных игр. С тех пор она держала его на коротком поводке, убедив в необходимости немедленного содействия в случае обнаружения ими важных сведений о самолете. В отличие от других, Дарина не бродила наугад по лесам, пытаясь обнаружить клочки сведений, которые рассеивались, подобно туману под лучами солнца. Она считала такой риск неразумным. Они могли привлечь внимание к объекту поиска, и Флорес полагала, что лучше дождаться появления надежной зацепки. По правде говоря, этот самолет с его тайнами представлял собой нечто вроде заведенного взрывного устройства, которое могло сработать в момент его обнаружения, но пока он оставался ненайденным, угроза взрыва была потенциальной, а не реальной, и даже сам список не имел особого значения, пока не попал в надлежащие руки. Больше ее беспокоил тот пассажир и его судьба. Он принадлежал к их роду и с тех пор не подавал о себе никаких вестей.


Очнувшись в сумерках, Грейди Веттерс обнаружил, что его связали синтетическими веревками, а рот заткнули кляпом, использовав для этого какой-то шарф. Сознание его еще было затуманено, но мысли начали проясняться, когда он заметил мальчика, наблюдавшего за ним с дивана, и женщину, чистившую пистолет за кухонным столом, а еще — несмотря на закрытую дверь спальни — до него донесся запах убитого Тедди Гаттла. Дарина поняла, что Веттерс взвешивает свои возможности. Она предпочитала как можно дольше поддерживать в нем жизнь, но если парень окажет серьезное сопротивление, то придется обойтись без него.

Вставив магазин в миниатюрный «кольт», Дарина приблизилась к Грейди. Он вжался в угол комнаты, промычав что-то неразборчивое. Дарину не интересовало, что он мог сказать, и она не стала извлекать кляп.

— Мы собираемся навестить Мариэль, — сообщила она. — Если будешь послушным, то останешься в живых. В ином случае вы с сестрой умрете. Ты понял?

Грейди не стал отвечать сразу. Он не был дураком: она могла бы подумать, что он не поверил ей. Но это не главное. Все это какая-то жуткая игра, и он будет играть свою роль, пока не появится иная возможность. Проще всего остаться в живых, будучи покладистым, то есть надо убедить их, что жизнь ему дорога и он не будет делать никаких глупостей, и тогда, как ему и сказали, они попадут в дом Мариэль. Если он умрет до того, как они попадут туда, то никак не сможет помочь сестре. Пока он жив, оставалась надежда.

Но на самом деле реальной надежды не могло быть. Ее отсутствие основывалось уже на самом существовании Дарины.

Шарф затруднял дыхание, но Грейди попытался вдохнуть поглубже и поморщился, словно опять уловив запах Тедди Гаттла.

— В качестве утешения могу лишь сказать, что он никоим образом не предавал тебя, — заявила Дарина. — Он думал, что помогает тебе. Если ты не пожелал воспользоваться знаниями о том самолете, чтобы разжиться деньгами, то он решил сделать это для твоего блага. По-моему, он тебя любил. — Она улыбнулась. — Должен был любить, поскольку умер ради тебя.

Грейди с ненавистью глянул на женщину. Мускулы его рук напряглись в попытке разорвать туго стянутые путы. Он сидел, подтянув колени к груди, и Дарина поняла, что он собирается с силами, чтобы наброситься на нее. Возможно, она ошибалась на его счет.

— Не будь идиотом, — бросила она, направив на него пистолет.

И парень сразу успокоился. Дарина держала его на мушке, а мальчик опять подошел к нему со шприцем в руке.

— На сей раз введи дозу поменьше, — предупредила она. — Просто чтобы лишить сил к сопротивлению.

Она дождалась, когда веки Грейди вновь закрылись, и тогда сделала еще два звонка. Сначала она позвонила в дом Мариэль Веттерс, чтобы убедиться в ее присутствии. Услышав в трубке голос женщины, Дарина оборвала связь.

Второй звонок она сделала менее охотно, и не просто потому, что предпочитала прежде всего связываться с Бекки Фиппс, но потому, что Спонсоры предпочитали не ввязываться в такие дела. Они считали крайне важным не иметь ни малейшей связи с кровавыми преступлениями. И, ради сохранения видимой непричастности, пользовались услугами компаний-посредников и уполномоченных представителей, а также иностранными банковскими счетами.

Но обычно Фиппс отвечала ей в течение часа — всегда, будь то день или ночь, — поэтому Дарине пришлось набрать номер известного ей Главного Спонсора. Дарина не боялась его — она вообще очень редко боялась того, что касалось обычных людей, хотя ее тревожила их способность к самоуничтожению, — но к этому Спонсору она привыкла относиться настороженно. Он настолько походил на нее саму и ей подобных, что она порой сомневалась, действительно ли он принадлежит к человеческому роду, хотя не могла заметить в нем никаких инородных признаков. Тем не менее она осознавала его странность, и ей никак не удавалось постичь, что скрывается под его внешней маской.

Он взял телефон после второго звонка. Этот номер знали лишь избранные, да и те пользовались им лишь исключительно серьезных ситуациях.

— Привет, Дарина, — сказал Спонсор. — Давно не общались, но я знаю, почему ты звонишь.

Тогда Дарина и узнала, как Бекки и Дэвис встретили смерть. Перед своим бегством Бекки оставила на мобильнике предостережение, но Дарина позвонила на ее домашний номер, предположив, что опасность могла рассосаться: небольшая ошибка со стороны Бекки, и вполне понятная, раз она сбежала, пытаясь спасти жизнь.

Коллектор никогда прежде не выступал против них так решительно. Разумеется, они знали, что он подозревает об их существовании, но Спонсоры имели надежное прикрытие и обеспечивали защиту деятельности Дарины и других сообщников. Теперь Дарина поняла, что Барбара Келли солгала ей перед смертью. Она призналась, что пыталась связаться с юридической конторой Элдрича и тем старым евреем, но заверила Дарину, что лишь пообещала им сведения, не успев передать их. Даже когда в наказание за собственную травму Дарина выдавила ей левый глаз, Келли по-прежнему утверждала, что сделала лишь первые неуверенные шаги к раскаянию.

Но Коллектор не вышел бы на Дэвиса Тейта без предательского списка. С другой стороны, Келли вряд ли удалось передать их врагам полный список. Эти сведения были ее единственным козырем. Она могла соблазнить их передачей части сведений, определенно не больше листа или пары листов: один мог отправится к этому еврею Эпстайну, а второй — к Коллектору и его боссу.

Поскольку Коллектор никогда не объявлял им открытую войну, удерживаемый собственной осторожностью и их мастерством, то и они также предпочитали держаться подальше от него. В основном он предпринимал мелкие крестовые походы, уничтожая порочных и осужденных, хотя в последние годы число его влиятельных жертв существенно возросло. Возможность борьбы с ним уже обсуждалась, но — подобно ее неуверенности в сущности Главного Спонсора — Коллектор представлял собой загадку. Какова его натура? Что побуждало его к действиям? Казалось, он постиг тайны, ведомые только Дарине и ее падшей братии, и разделял их склонность к защищающей тьме, но при этом сам оставался темной лошадкой. До сих пор преимущества выведения его из игры перевешивал риск вызвать бурную реакцию либо самого Коллектора, если он выживет после нападения, либо его союзников.

Еще до Дарины дошли слухи о некоем детективе, вставлявшем палки в колеса кое-кому из их круга, хотя его происки по-прежнему мало заботили ее. Себялюбие и развращенность стали проклятием ее рода, настолько серьезным проклятием, что многие из них забыли об истинной цели их пребывания на этой земле, их гнев лишился цели, и печальнее всего то, что в своем падении они лишились благодати. Даже Брайтуэлл увлекся собственными эгоистичными желаниями, стремясь объединить две половины того, кому он поклонялся, а ведь он считался лучшим и древнейшим из них. Когда же он временно выпал из бытия и его дух отделился от их воинства, она испытала ужасную, мучительную боль и, взывая к нему, приложила все силы для его возращения. Она ощущала его присутствие, и ей удалось сохранить их близость, когда той ночью она завлекла случайного прохожего и благодаря странному акту людского оплодотворения Брайтуэлл возродился в ней.

Но результат оправдал далеко не все ожидания. Слишком рано начали проявляться признаки его истинной природы, практически с тех пор, как он начал ходить, хотя у него, казалось, не сохранилось воспоминаний о том, как он лишился прежнего обличья, и с этим беспамятством соседствовала немота. Флорес полагала, что его сущности были нанесены тяжкие повреждения, но пока не могла найти способ пробить стену его немоты, чтобы он вновь во всей полноте обрел свою истинную природу.

И сейчас, разговаривая со Спонсором, она наблюдала за мальчиком. Вполне понятно, что голос собеседника звучал озабоченно. Напоследок он велел Дарине немедленно разобраться с теми, кто выступил против них. Смерть Бекки Фиппс стала решающей для начала войны с Коллектором, и теперь его судьба находилась в руках Дарины.

Но самолет стоял на первом месте: самолет, список и судьба пассажира. Сейчас она никак не могла позволить себе отвлечься. Дарине не требовался никакой список, чтобы вспомнить нужные ей имена. Она оспаривала необходимость его составления с самого начала, но человеческие пороки, видимо, нуждались в учете и подтверждении. Флорес подозревала, что таковы потребности смертных: даже худшие среди них вольно или невольно стремились к увековечиванию своих деяний. И потребность в письменном подтверждении отчасти поразила и ее род.

Поэтому Дарина начала действовать, отдав приказ уничтожить их врагов.


А пока Дарина тайно замышляла его уничтожение, Коллектор нанес визит в одну из церквей Коннектикута. Закончилась последняя служба, и остатки прихожан выходили на вечернюю улицу. Коллектор добродушно поглядывал на них: они просто поклонялись другой ипостаси того же Господа.

Когда паства удалилась, он увидел, как священник простился с ризничим в глубине церкви, и они разошлись. Ризничий уехал, а священник прошел по церковному двору, чтобы привычно открыть своим ключом калитку в стене: за ней в саду находился его дом.

Отперев калитку, священник заметил приближение Коллектора.

— Добрый вечер, — поздоровался он. — Чем я могу помочь вам?

Он говорил со слабым ирландским акцентом, смягчившимся за годы жизни в Соединенных Штатах. Горевший на стене фонарь освещал его лицо. Это был мужчина среднего возраста, сохранивший густую шевелюру без единого признака седины. И свет как раз подчеркивал неестественный оттенок его волос.

— Простите, что тревожу вас, отец, — сказал Коллектор, — но мне хотелось бы попасть на исповедь.

Священник глянул на часы.

— Я уже собирался идти ужинать. Исповедь проводится по утрам сразу после десятичасовой мессы. Если вы придете завтра с утра, я с удовольствием вас выслушаю.

— Дело крайне срочное, отец, — заметил Коллектор. — Я опасаюсь за одну душу.

Священник не обратил внимания на странную формулировку этого утверждения.

— Что ж, ладно, тогда я полагаю, нам лучше пройти в сад, — вздохнул он.

Он распахнул калитку, и Коллектор вступил в сад. Ухоженный участок расходился рядом концентрических окружностей мощеных дорожек, окаймленных кустами и зелеными изгородями, в зелень которых вносили приятное разнообразие цветущие зимние растения. Между двумя изящными самшитами темнела длинная каменная скамья. Священник присел с одного края и предложил Коллектору сесть рядом. Вытащив из кармана епитрахиль и поцеловав крест, святой отец соответствующим образом облачился. С закрытыми глазами он кратко прошептал привычные молитвы, а потом спросил Коллектора, когда тот исповедовался в последний раз.

— Очень давно, — ответил Коллектор.

— Несколько лет?

— Десятки лет.

Святой отец явно не обрадовался такому ответу. Вероятно, он подумал, что прихожанин испытал потребность избавиться от бремени совершенных за целую жизнь грехов, и ему придется до утра торчать на холодной скамье, выслушивая покаяния. Коллектор подозревал, что такое вступление не вполне традиционно, но не стал возражать.

— Приступайте, сын мой, — предложил священник. — Вы сказали, у вас есть очень серьезная причина для исповеди.

— Да, — признал Коллектор. — Убийство.

Глаза священника удивленно блеснули. Он выглядел встревоженным. Он не имел ни малейшего представления о личности собеседника, а оказался с ним наедине в саду возле собственного дома. И ему, похоже, предстоит узнать о смерти какого-то человека.

— Что вы имеете в виду? Случайную смерть или что-то более тяжкое?

— Более тяжкое, отец. Значительно более тяжкое.

— Гм-м… умышленное убийство?

— Такой вариант возможен. Пока не могу точно сказать. Это дело будущего.

Священник поежился, вдруг остро озаботившись собственной безопасностью. И попытался избавиться от незнакомца:

— Может быть, вам все-таки лучше прийти завтра утром, получив возможность еще раз хорошенько обдумать, в каких деяниях вы хотите признаться? — спросил он.

Коллектор выглядел озадаченным.

— Деяниях? — повторил он. — Я пока ничего не сделал. Хотя собираюсь сделать. Разве не могу я заблаговременно получить отпущение грехов? И у меня крайне мало времени. В ближайшие дни мне предстоит еще множество дел.

Священник встал.

— Либо вы дурачите меня, либо хотите поиздеваться, — заявил он. — В любом случае я не смогу помочь вам. Вам следует немедленно удалиться и серьезно подумать о своем поведении.

— Сядьте, святой отец, — тихо произнес Коллектор.

— Если вы не уйдете, я вызову полицию.

Священник не заметил, откуда появился клинок. Только что руки незнакомца были пусты, а уже через мгновение в них блеснула сталь, и Коллектор, поднявшись, решительно прижал лезвие к мягкой плоти шеи жертвы. Священник услышал, как скрипнули петли садовой калитки. Он перевел взгляд вправо, надеясь увидеть входящего человека, способного помочь ему, но вместо этого в сумрачный сад проскользнули лишь сгустившиеся тени. Не веря собственным глазам, священник узрел, как тени обрели формы призрачных фигур в шляпах и темных длинных одеяниях, струившихся подобно туманной дымке. Потом фигуры стали отчетливее, и он даже различил бледные черты под старыми фетровыми шляпами, разглядел зияющие черные провалы глаз и ртов в морщинистых, как старый подгнивший фрукт, лицах.

— Кто вы? — воскликнул священник, видя приближение призраков.

— Вы предали ее, — сурово заявил Коллектор.

Внимание священника разрывалось между угрожающим голосом незнакомца и попыткой поверить в то, что видели его глаза.

— Кого? Я не понимаю, о ком вы говорите.

— Барбару Келли. Вас прислали сюда следить за ней. Вы подружились с ней, и тогда она, испытав сомнения, поделилась с вами тем, что собиралась сделать.

Об этом ему сообщила Бекки Фиппс. Коллектору хотелось думать, что он сумел вдохновить ее на полное и искреннее признание.

— Нет, вы не понимаете…

— О нет, еще как понимаю, — возразил Коллектор. — Превосходно понимаю. Вы пошли на предательство ради денег: у вас не возникло ни малейшей мысли о более возвышенном мотиве. Вам просто хотелось шикарную машину, безоблачные вакации и побольше долларов в вашем бумажнике. Из-за какой глупой суетности вы погубили свою душу.

Священник едва слышал обвинения. Его ужасали окружавшие их фигуры; они маячили на соседних садовых дорожках, но ближе не подступали.

— Кто эти… тени?

— Когда-то они были такими же, как вы, грешниками. Хотя теперь лишились былого содержания. Потерянные души, каковой вскоре станет и ваша душа. Однако вы не присоединитесь к ним. Вероломный священник обречен на одиночество.

Священник умоляюще воздел руки.

— Пожалуйста, позвольте мне объясниться. Я был порядочным человеком, праведным пастырем… Я могу еще раскаяться и искупить содеянное…

Святой отец проявил редкое, но не спасительное проворство. Его взметнувшиеся руки попытались впиться в суровые глаза обвинителя, но Коллектор резко оттолкнул священника, одновременно полоснув ножом по его горлу. Из открывшейся небольшой раны, подобно вину из опрокинутого кубка, начала изливаться кровь. Святой отец рухнул на колени, а его грозный судья, склонившись, снял с грешных плеч епитрахиль и сунул ее в один из свои карманов. Потом закурил сигарету и извлек из-под пальто металлический контейнер.

— Вы не оправдали надежд, священник, — заключил Коллектор. — И лишились своей души.

Он сбрызнул горючей жидкостью голову и тело коленопреклоненного предателя и глубоко затянулся сигаретой.

— Пора на костер, — произнес он.

Бросив сигарету в святого отца, он удалился, не взглянув на вспыхнувшую фигуру.

Часть IV

Ангел Смерти лишь на ветер крылья простер

И дохнул им в лицо…1

«Поражение Сеннахериба», лорд Байрон (1788–1824)

Глава 35

Законовед Элдрич, повернув ключ, открыл дверь подвала. Свет включился автоматически. Некоторые электрические изобретения неизменно радовали его и значительно облегчали жизнь, ибо правда заключалась в том, что Элдрич боялся темноты.

Ведь он знал, что в ней скрывалось.

Держась одной рукой за деревянные перила, а другой — за холодную стену, он осторожно спустился по лестнице. Его внимание сосредоточилось на спуске, и мэтр медленно, обдумывая каждый шаг, продвигался вниз по ступенькам. Молодость Элдрича осталась в далеком прошлом; на самом деле он едва мог вспомнить те времена, когда не чувствовал себя стариком. Детство казалось сном, юность скрывалась в тумане, там жил другой человек, оставивший ему воспоминания об эпизодах любви и утрат, словно старые дагерротипы, подкрашенные чаем и выцветшие на солнце снимки.

Достигнув последней ступеньки, Томас невольно вздохнул с облегчением: очередные помехи преодолены без инцидентов, его хрупкие кости уцелели. Пять лет тому назад он споткнулся на тротуаре, упал и сломал бедро: первая серьезная травма или болезнь преклонных лет. Перелом повлек за собой обширные перемены, и теперь мэтр остро осознавал собственную уязвимость. Более всего прочего пострадала его самоуверенность.

Но больше боли и неудобства длительного периода выздоровления ему запомнились страхи перед анестезирующими препаратами, собственное отвращение к вынужденному погружению в пустоту и отчаянная борьба с той текучей субстанцией, что начинала проникать в его плоть, когда анестезиолог делал укол. Темнота, наполненная не только бесплотными тенями. Он помнил, с каким облегчением проснулся в палате для выздоравливающих и с какой благодарностью осознал, что почти не помнит того, что происходило, пока он спал. Разумеется, речь идет не о хирургической операции: это была отдельная, чисто физическая реальность, капитуляция тела, отданного в опытные руки хирурга. Нет, призрачные образы, вернувшиеся вместе с сознанием, принадлежали к совершенно иной сфере бытия. Хирург говорил пациенту, что тот будет спать без сновидений, но обманул. Сны, изобилующие памятными и забытыми событиями, неизменно посещали Элдрича, и снились они ему чаще, чем большинству людей, если вообще можно в полной мере назвать снами те переживания, что испытывал законовед, когда усталость побеждала его. И поэтому также он спал меньше большинства людей, предпочитая умеренную вялость сознания бессознательным пыткам ночи.

Он вырвался из небытия, ощущая боль в нижней части тела; сознание сильно притупилось от впрыскиваний, но тем не менее еще ужасало его. Медсестра с алебастровым личиком, спросив, как он себя чувствует, заверила, что операция прошла хорошо и вскоре он поправится, после чего Элдрич попытался улыбнуться, несмотря на то, что надерганные из воспоминаний нити еще пролезали в щелки из другого мира.

Руки — они остались в его памяти. Руки с загнутыми когтями тянулись к нему, когда закончилось действие анестезии, они пытались утащить его в свои владения; а над ними бесплотные тени, бездушные призраки, исполненные ярости за то, что сделали с ними Элдрич и его помощник. Тени отчаянно желали увидеть, как он понесет такое же, как они, наказание. Позднее, когда стало очевидно, что операция прошла совершенно успешно и больной находится вне опасности, хирург признался Элдричу, что когда он наложил последние стежки шва, возникло одно осложнение. И вот что именно поразило его: большинство пациентов легко выходили из наркоза после окончания его действия, но Элдрич, вместо того чтобы пробудиться, минуты две, казалось, наоборот, все больше погружался в сон, и врачи уже испугались, что он может впасть в кому. Но потом вдруг началось оживление, и частота сердечных сокращений так резко увеличилась, что теперь они уже подумали о возможной остановке сердца.

— Да уж, заставили вы нас поволноваться, — заметил хирург, похлопав Элдрича по плечу, отчего старый законник нервно напрягся, поскольку это прикосновение тревожно напомнило ему те когтистые руки.

Весь период выздоровления, как в больнице, так и дома, Коллектор дежурил около него, осознавая, что уязвимость Элдрича — сродни его собственной и их жизни взаимозависимы. Пробуждаясь, Элдрич обычно видел рассеянный свет лампы и напряженно сцепленные пальцы сидевшего у кровати Коллектора, страдавшего от временного отсутствия никотина, который, казалось, подпитывал его жизненные силы. Законовед так до конца и не понял, как Коллектор умудрялся в те первые послеоперационные дни быть настолько вездесущим — ведь эта клиника, будучи исключительно частной и исключительно дорогой, имела еще исключительно строгие правила относительно времени посещений. Но Элдрич по собственному опыту знал, что люди склонны избегать споров с Коллектором. От него, подобно сигаретному запаху и дыму, исходило и ощущение тревоги. Запах табака, такой распространенный и ненавязчивый, — с какой благод