Book: Порок



Порок

Илья Райх

Порок

Купить книгу "Порок" Райх Илья

Это первая книга из детективной серии под названием «Безумие». Каждая книга в серии – это новая история, где переплетены несколько жанров – закрученный детектив, любовная история, хоррор, вселяющий тревогу и страх, и немного мистики.


«Следователь Романов расследует серийное убийство трех женщин. Но преступник сам явился с повинной, сдался правосудию и рассказал, как предавал экзекуции несчастных жертв. На первый взгляд – все просто, преступление легко вписывается в классическую модель серии убийств. Но страж закона чувствует, что не все так однозначно, присутствуют какие-то скрытые силы, заинтересованные в гибели женщин, и он через призму личной жизни и потаенных пороков пытается понять истинный мотив преступления. Этому способствует его подследственный, искусный рассказчик, собеседник, который, пребывая в неволе, умудряется войти в доверие следователю, навязать свои правила игры и заключить с ним необычную сделку. Исповедь в обмен на заказчика преступления. В результате сделки следователь вынужден раскрыть перед преступником свой внутренний мир – мир мужчины: что чувствует представитель сильного пола в присутствии слабого пола, почему идеальное тело женщины не всегда становится предметом вожделения, а единственный путеводитель в удовлетворении инстинктов – порочные фантазии, проистекающие из прошлого. Но какую цель преследует преступник, заключая сделку, представитель правосудия понимает слишком поздно…»

Пролог

Послание адресат получил 16 сентября. Оно пришло не по почте, отсутствовали адреса отправления и доставки, хотя конверт с посланием был обнаружен в почтовом ящике. Получатель письма раскрыл конверт и вытащил оттуда лист бумаги, на котором компьютерным шрифтом был напечатан текст:

«Согласно истории, первые деньги в форме монет появились в малоазийском государстве Лидия в седьмом веке до нашей эры. В то время в нем жил преуспевающий купец по имени Скудари. Он первым в этой стране, и вообще в масштабе всего человечества, придумал золотые монеты. Купец не был отягощен скромностью и на одной из сторон монеты поместил свой профиль как символ собственного богатства и воплощения своей идеи в металле. Монеты охотно принимали в качестве оплаты товара другие купцы, их не смущало, что на монетах было изображено лицо конкурента. Одним словом, они подтверждали старую истину: «Деньги не пахнут». До царя Ардиса дошла блажь нескромного сюзерена, и он послал людей довести до купца, что только царь на этом свете может служить символом богатства, благополучия и власти, и тем самым заставить Скудари под страхом смерти отказаться от идеи чеканки собственных монет. Купец не сдавался, его дом был превращен в неприступную крепость, но и она пала, когда разгневанный царь прислал огромное войско. Скудари, его семья, жена, пятеро детей были взяты в плен. Царь вошел в развалины его дома, оглядел родственников купца и, остановив взгляд на нем, спросил:

– Готов ли ты, глупец, раскаяться?

– Что проку от моих раскаяний? – переспросил купец. Царь сделал вид, что не заметил дерзости купца, он и так зашел далеко.

– Пощажу тебя и твою семью!

Ответ не то, чтобы удивил царя, он его обескуражил:

– Что проку нам всем от твоей пощады, я разорен!

Царь приказал убить всех. Но купец напоследок попросил о последнем желании. Царь, несмотря на свой гнев, был преисполнен почтения перед несломленным купцом и выслушал Скудари.

Купец попросил царя не изымать монеты с его изображением из обращения. Царь, недолго думая, согласился, хотя следующими монетами, которые вошли в оборот, стали монеты с изображением Ардиса.

Перед казнью Скудари выкрикнул фразу: «С проклятьем!».

Да, в тот день человечество было проклято по-настоящему и навечно. Монеты стали прообразом того, что мы сегодня называем «деньги». Многие столетия люди ради них убивают друг друга, завоевывают государства, морят целые народы голодом.

Обращаюсь к вам, не следуйте примеру Скудари и не променяйте своих близких людей на личное состояние.

У вас пять дней, чтобы перечислить ранее оговоренную сумму. Иначе вас и ваших близких ждут большие неприятности. Эвфемизм в этом случае уместен».


Тот, кто держал в руках замысловатое послание, понимал, кто стоит за акцией вымогательства.

* * *

– Ах ты, сука! – закричала она во весь голос, когда вся масса грузного тела повалила ее на землю.

Но перед тем как упасть на холодную желтую траву, когда острые каблуки ее сапог наполовину впились в осеннюю рыхлую почву, она подумала, что напавший наглец испоганит ее новые, недавно купленные сапожки. Внезапно пришло осознание, что эти сапоги могут оказаться последней парой обуви в ее жизни, и она прониклась жалостью к самой себе. Он был тяжелее и лежал сверху, а это неоспоримое преимущество, особенно если под тобой – хрупкая женщина. Хотя сдаваться просто так, без боя она не желала и, собрав все силы, попыталась через плечо опрокинуть насильника. В сложившихся обстоятельствах у нее не было шансов.

Она потянулась к его лицу длинными ухоженными ногтями, но оно было в маске – шерстяной шапке с вырезанными глазницами. Неожиданно она замерла, – эти серые, судорожно подрагивающие глазки показались ей до боли знакомыми. Это почувствовал и напавший мужчина. Но реакция жертвы его не смутила, наоборот, задрав голову вверх, он с наслаждением содрал с себя наспех сделанную маску. Их взгляды встретились, женщина все же с удивлением, но без сожаления произнесла:

– Ты?

Он ничего не ответил, а медленно и осторожно поднес к ее лицу что-то похожее на марлевую повязку. Но оказывать первую медицинскую помощь напавший мужчина и не думал. Удивление женщины перешло в покорность, напомаженный рот и напудренный нос вдохнули легкий запах, который напомнил ей о детстве, когда она впервые попала в детскую больницу.

Она увидела себя в цветном невзрачном халатике, идущую вдоль белых стен, но каждая палата, в которую она заглядывала, была пустой и холодной. Сильная боль пронзила паховую область живота, тупой предмет медленно входил в ее нутро, уничтожая все на своем пути. Женщина хотела что-то сказать, выкрикнуть, – может, она и говорила, и кричала, но слышать саму себя была уже не в силах. Боль разрасталась, пожирая все тело. Удушье, пауза, снова удушье, но глаза еще могли уловить хаотичное движение звезд. Усилием воли она взглянула на темное небо, местами заволоченное хмурыми тучами, словно бездонный океан в предтечи бури.

Сквозь неимоверную боль жертва нападения старалась думать о том, – мысли служили неким подобием анестезии, – почему так получилось, что сегодня в океане жизни она умудрилась сесть на мелководье, и заслуживает ли она столь неблагодарной участи. Предпочла не отвечать на риторический вопрос, так как знала – молить о пощаде не будет ни при каких обстоятельствах. Боль усиливалась.

Чтобы как-то облегчить впечатление от удавки на шее, она собрала всю волю в кулак и уже через полусон вновь пересчитала звезды на скудном небе. Всего лишь пять сверкающих точек… К ее чести страх отступил, ведь она смирилась, а последнее мгновение решила потратить на оставшиеся звезды: три, две, одна…

Часть первая

Человек он порядочный, но без изюминки.

Фрэнсис Скотт Фицджеральд

Глава первая

На место преступления оперативно-следственная группа приехала через двадцать минут после того, как был получен звонок из опорного пункта полиции. Возле трупа женщины находилось пять человек, но делом был занят единственный из них – эксперт-криминалист, – он сидел на корточках и с важным видом изучал несчастную. В резиновых перчатках, как опытный хирург, он прощупывал шейные кровоподтеки.

Синий цвет шеи указывал на вероятную причину смерти – удушение. Подол коричневого драпового пальто был запрокинут на грудь. Порванные капроновые колготки, исцарапанные ноги со сгустками застывшей крови лишний раз подтверждали, что жертва умерла насильственной смертью. Что-то бело-серое, перепачканное землей, напоминающее нижнее белье, лежало в полуметре от трупа.

Когда криминалист ловким и одновременно осторожным движением рук перешел к внутреннему осмотру, разведя и так широко раскинутые ноги и, подняв при этом кусочек черной ткани, – все, что осталось от юбки, – небритый мужчина, стоявший в стороне от всех, с криком подбежал к нему:

– Не надо, не здесь, не здесь! – на его рдеющем и опухшем лице выступили слезы. Его замечания никто не услышал, наоборот, кто-то крикнул, чтобы увели посторонних.

– Я не посторонний. Я муж, – огрызнулся мужчина с опухшим лицом.

Несмотря на возражения, эксперт осмотрел рану в паховой области.

– Здесь на славу поработали ножом, – пробурчал он.

Закрыв краем пальто кровавую рану и одернув подол, криминалист поднялся и произнес:

– Вот теперь – все, остальное потом.

Его слова не были адресованы мужу покойной, сказал он их себе и своим коллегам. Снял перчатки, подошел к высокому, относительно стройному мужчине с черной кожаной папкой, который до этого момента четко и коротко давал указания остальным.

– Евгений, не зря сегодня подняли тебя, это к тебе, твой клиент, – обратился криминалист.

– Изнасилование?

– Скорее всего, но рана широкая и глубокая, поэтому можно предположить, что главной фабулой преступления было все же не изнасилование… – задумчиво ответил эксперт, но через мгновение, резко стряхнув с лица уныние, спросил: – Уже третья?

– Третья за неделю, а точнее – за шесть дней, – ответил Евгений. – Вполне возможно, что мы имеем дело с одним и тем же злодеем.

– Вскрытие покажет, – значимо произнес криминалист. – Скорее всего, не прошло и двенадцати часов с момента убийства. Трудно сказать, что было вначале: он ее удушил или изрезал влагалище, но он точно психопат… – После размышлений вслух криминалист пошел в сторону микроавтобуса синего цвета с продольной красной полосой на борту, на которой белым цветом значилось «Следственный комитет».

– Надеюсь, что будет одно дело! – крикнул вслед криминалисту Евгений.

– Пусть твои орлы не затопчут землю, я сейчас вернусь, надо внимательней рассмотреть почву вокруг жертвы, – прозвучало больше как наставление, чем просьба.

Евгений так и не заглянул в глаза жертвы, не любил он этого. За многие годы работы он так и не привык к холодным, леденящим взглядам трупов.

– Опять блондинка, – тихо произнес Евгений, и это единственное, что привлекло его в убитой женщине. Больше он к мертвой не подходил.

Хотя каждый следователь подтвердит вам, что на месте убийства самое любопытное и притягательное – последний взгляд умерщвленного человека. Им невозможно любоваться безгранично, как водой и огнем, но необъяснимый интерес к тому, чья душа только что отошла на тот свет, отрицать трудно.

Труп всегда вызывает интерес не только у любопытствующих зевак, но и у сотрудников правоохранительных органов, несмотря на то, что именно они по долгу службы постоянно сталкиваются с неживыми людьми, порой вызывающими и отвращение. Иногда на место убийства приезжают до нескольких десятков сотрудников МВД, Следственного комитета, прокуратуры и ФСБ. Более восьмидесяти процентов из них – только из-за любопытства.

Но было раннее утро, это стало причиной отсутствия как посторонних зевак, так и коллег Евгения. Он посмотрел на часы – было семь утра, уже начинало светать. Сентябрь в разгаре. Евгений поднял голову к небу и глубоко зевнул, вызвав у мужа несчастной раздражение.

Новоиспеченный вдовец по фамилии Муртазин, которому на вид было лет пятьдесят, постоянно оглядывался на Евгения, оскорбительно назвавшего его посторонним. Человек с черной папкой являлся для вдовца тем, кому в таких случаях в первую очередь хочется адресовать риторические вопросы: «Кто? Зачем? Как?». Сам Евгений так и не подошел к нему, потому что из первых выводов криминалиста уже следовало, что муж – не женоненавистник. А возможность поговорить предоставил коллеге Юрию, который уже полчаса как скрупулезно и тщательно допрашивал несчастного мужа.

Супруга звали Руслан, работал он энергетиком на заводе, детей у них не было, – общих, по крайней мере, – хотя в браке они с женой состояли не менее пятнадцати лет. Руслан был обычным неприметным мужчиной, единственное, что бросалось в глаза – это его неряшливость. Плащевая куртка без двух нижних пуговиц, черные ботинки, замазанные коричневой глиной, брюки двоились, троились из-за множества стрелок. Но сегодня это вызывало скорее жалость, нежели пренебрежение.

Его жена, Нина Викторовна, не смогла дойти до дома метров сто, она была найдена на отшибе извилистой дороги, соединяющей верхний край пологого берега с набережной реки. Каждый день, возвращаясь с работы, она спускалась по узкой асфальтированной тропке к своему дому. С этих небольших домиков, которые пестрили вдоль всего берега, начиналась центральная часть города, – они уходили наверх в гору и уже там терялись среди современных построек. Частный сектор распростерся у всего подножия возвышенности вдоль берега реки.

Район хоть и считался центром города, но по условиям проживания престижным не являлся. Здесь жили в основном люди с небольшим достатком, но были и такие, которые скупили несколько участков и строили себе громадные усадьбы. Главная достопримечательность – открывающийся вид на набережную, пригород и большой мост, переходящий в дорогу в аэропорт.

Муртазины жили весьма скромно, хотя по районным меркам у них был большой дом из добротного кирпича. То, что размер дома не соответствует финансовым возможностям хозяев, было видно невооруженным глазом. Рамы окон дома из разного материала, разных форм и цветов. Обшарпанная входная дверь привносила еще больше несуразности в экстерьер – она больше походила на обычную комнатную дверь, хотя и была из благородного дуба. Крыльцо отсутствовало совсем. Зато была баня, хоть и новая, но она точно копировала своего старшего брата: тот же кирпич, те же недоделки из-за отсутствия соответствующих материалов.

Как только опросили вдовца, Евгений напомнил, что скоро рассветет, и будут зеваки, поэтому надо поторопиться и упаковать все вещественные доказательства. Помимо разорванного нижнего белья к трупу прилагалась объемная тряпочная дамская сумка с вещами покойной, где лежал разряженный мобильный телефон, косметичка, пакет с овощами, паспорт и кошелек с двумя тысячами рублей и мелочью.

«Надо же, участковый даже не покусился», – подумал Евгений, когда уезжал с места преступления.

Участковый, живший через два дома от Муртазиных, первым обнаружил труп женщины. Около половины шестого утра, двигаясь наличной машине вверх по дороге, он неожиданно резко затормозил. За доли секунды до торможения решил бросить докуренную сигарету через боковое окно, но не успел, и окурок обжег руку. Слева от машины он увидел на земле нечто, напоминавшее силуэт человека.

Полицейский долго не решался выйти из автомобиля. Это был не страх от его предположения, ведь участковый был пожилым мужчиной, повидавшим многое. Причина была банальная, называющаяся отпуском, и жутко напрягающая. Он понимал, что если выйдет из машины, то первый день отпуска станет последним, а хуже всего будет то, что накроется поездка к родному брату в соседний город, куда он и направился в такую рань. Но, чувствуя боль в руке, которая, к удивлению, не утихала и послужила сигналом к действию, он все же решился выйти и направился оторопелой поступью к неожиданной «находке». Когда подошел к обезображенному телу, он понял, что иначе поступить никак было нельзя, и вновь ощутил себя блюстителем закона.



Глава вторая

Это было третье жестокое убийство женщины за последние шесть дней. В органах считали, что в городе завелся серийный убийца, совершающий преступления на сексуальной почве. Информацию о нем держали на замке. Но, когда отсутствует официальная версия, которую озвучивают через СМИ, слухи распространяются с небывалой скоростью.

Одни говорили, что в городе завелась секта, которая насилует всех подряд, в том числе и молодых мужчин. Другие строили иную версию, мол, обезумевший муж сначала приговорил к смерти неверную жену, а затем, когда окончательно съехал с катушек, объявил непримиримую войну всей женской половине человечества. Горожане судачили о десятках жертв по всему городу.

Но, как бы ни были страшны вымышленные истории, основанные на правдивых фактах о маньяке, народ не бурлил, нервозности на улице не наблюдалось, жители не верили, что тоже рано или поздно могут оказаться на месте жертв. Да, наших граждан невозможно удивить убийством или серией убийств. И дело не в статистике. В России, в отличие от других стран, наибольший процент убийств совершается по бытовым причинам, что говорит о низком культурном уровне населения и о том, что душегубство – привычный элемент бытия наших граждан. Нередко по телевизору, в криминальных хрониках звучит фраза: «Муж в состоянии сильного алкогольного опьянения убил собственную жену…».


В девяностые годы в одном из городов региона произошло массовое семейное убийство. В частном доме, во время новогодних праздников, сгорело несколько человек. Пять трупов – три женщины и двое мужчин. Эксперты-криминалисты установили, что все они, перед тем как превратиться в пепел, были зарублены топором.

Следователи никак не могли напасть на след убийцы или убийц. Забегая вперед, скажем, что душегубом оказался муж хозяйки дома. В гости к супругам приехала семья подруги и тесть. Муж хозяйки изрядно выпил и поругался с женой. На ее сторону встали все без исключения гости. Супругу ничего не оставалось, как принять вызов. Вот он и зарубил всех без разбора топором, а потом поджег дом. Убийцу посчитали погибшим, труп сгоревшего тестя приняли за его труп. На тот момент в России практика применения экспертизы ДНК была редкостью. О том, что мужчина здравствовал, никто не знал, так как после злодеяния он жил с бомжами.

Но город был не очень большим, – не более тридцати пяти тысяч жителей, – и многие знали друг друга если не по имени, то в лицо. Из-за отсутствия денег убийца решил продать на рынке свою меховую шапку, – когда-то он промышлял пошивом шапок. Головным убором, цена которого была сопоставима с двумя-тремя бутылками водки, заинтересовалась одна пожилая женщина. Она повертела в руке шапку, заглянула внутрь, прочитала нашивку и обомлела. Когда-то очень давно она лично, работая по найму швеей, пришила на тыльную часть шапки эту самую нашивку. Портниха опознала во владельце головного убора того, кого все считали погибшим в огне.

В отличие от нее, мужчина не узнал знакомую, что, вероятно, спасло ей жизнь. Так и не купив приглянувшуюся шапку, она прямиком отправилась в органы. Поначалу ей не поверили, но, в конце концов, сотрудники милиции пошли на рынок и повязали убийцу. Улик против преступника не было, но следователи и оперативники раскололи грешника в процессе длительных бесед, и он сознался во всем. До принятия моратория на смертную казнь это был последний из злодеев, расстрелянных на территории региона.

Это убийство, которое по численности жертв можно было отнести к понятию «серийных преступлений», получается, тоже имело бытовое происхождение.


Евгений Романов, как исполняющий обязанности руководителя отдела убийств регионального управления Следственного комитета, возглавил оперативно-следственную группу, когда в деле появилась вторая жертва. Поначалу дело расследовали районные следователи, которые ограничивались одним жестоким убийством с признаками насилия.

Первую жертву звали Ольга Владимировна Рахимова. Рахимова жила на улице Ленина, но в той ее части, где иногородний с трудом поверит, что находится на одной из центральных улиц города, – там она плавно переходит в овраг, и начинается спуск к железнодорожному вокзалу. Ольгу обнаружили утром, в палисаднике напротив собственного дома, очерченного по периметру кустарниками барбариса. Но причиной того, что жертва до самого утра пролежала у самого дома никем не замеченной, стали не жидкие опавшие ветви кустарников, а старая и неизлечимая проблема хронического отсутствия освещения в городских дворах. Мертвое тело нашел сотрудник коммунальной службы.

Отсутствие освещения тоже не гарантировало, что до утра жертву насилия никто бы не обнаружил. Вполне вероятно, что если кто-то и наткнулся бы в лунном свете на лежащую женщину, то сразу погасил мимолетное угрызение совести, что прошел мимо, прозаичной фразой – «она пьяна». Рядом с телом нашли небольшую дамскую сумочку с помадой, пудрой, небольшим зеркальцем и кошельком с мелочью. Как и у третьей жертвы, в сумочке обнаружили разряженный мобильный телефон. Проживала погибшая с мужем и семьей сына в малоэтажном каменном доме дореволюционной постройки, в отдельной квартире из трех комнат.

Потом в дело добавили второй эпизод, когда в городском парке, со схожими признаками насилия, нашли вторую жертву по фамилии Баумистрова, – бывшую жену самого известного в регионе предпринимателя Баумистрова Павла Сергеевича, который после развода уехал на постоянное место жительство в Москву. Но ни сумки, ни других личных вещей покойной, в том числе и мобильного телефона, на месте преступления обнаружено не было; впрочем, это никого не удивило. Если насильника мало интересовали личные вещи жертв, то любой прохожий мог запросто и без малейшего колебания покуситься на вещи покойной.

Еще в бытность женой местного олигарха дама прославилась тем, что фрахтовала самолет для однодневной поездки в Милан, Париж или Лондон с целью безудержного шопинга. Она тратила такие баснословные деньги на наряды и парфюмерию, что даже ее искушенные подруги, у которых мужья также имели возможность одевать их по последнему писку итальянских и французских дизайнеров, часто недоумевали по поводу пустых трат, которые носили характер демонстративной акции.

Если уже дома оказывалось, что женщине не нравится расцветка нижнего белья, только что купленного в модном бутике на Елисейских полях, то она тут же заказывала самолет и вылетала обратно в Париж, чтобы обменять столь необходимый аксессуар на другой, с более подходящей цветовой гаммой. Даже следователи и оперативники, зная из городских сплетен капризы жен олигархов, шутили, что и маньяк-убийца, который только в исключительных случаях покушается на вещи, не устоял перед безделушками бывшей жены олигарха и утащил с собой аксессуары жертвы в неизвестном направлении.

Две первые жертвы, как показало вскрытие, были умерщвлены после десяти часов вечера. Первую, по фамилии Рахимова, изрезали ножом, на ее теле насчитали около двадцати ножевых резано-колотых ранений в живот и грудь. Вторую, по фамилии Баумистрова, задушили руками, в крови ее обнаружили следы паров эфира для наркоза, активно применявшегося в хирургии в середине двадцатого века, в той концентрации, которая погружает в глубокий сон. Что было общего, так это то, что на половых органах у двух первых жертв была обнаружена силиконовая смазка презерватива.

Глава третья

Автомобиль без остановки проехал входные ворота городского кладбища и, не сбавляя оборотов, понесся по центральной дороге мира упокоенных.

«Надо было узнать в администрации, где хоронят, – размышлял Евгений. – Правда, для таких людей место тут одно».

Логика не подвела. Не проехав и ста метров, он увидел на обочине дороги череду из припаркованных представительских машин.

– Наверное, он здесь, – выходя из своей машины, тихим голосом произнес Евгений.

С обочины было не видно, где именно идет похоронная процессия. Евгений решил зондировать сектор слева, так как именно в нем покоились некогда самые известные люди города: генералы силовых структур, «генералы» промышленности, известные предприниматели, политики, чиновники, то есть те, которые и при жизни были далеки от простого люда, оставались далеки и сейчас. Учитывая, что ни одна могила в истории не стала символом архитектуры или подражания, за исключением мавзолеев вождей, все равно исполинские размеры надгробий VIP-персон удивляют и искушают любопытствующие взоры простых смертных.

Евгений особо не вчитывался в эпитафии на могильных плитах, – фамилии людей, о которых он мог знать только понаслышке, не вызывали в нем эмоций. Правда, пара имен заставила сожалеть – молодые офицеры, один «афганец», другой, как следовало из даты смерти, погиб во время второй военной кампании в Чечне.

«Как и в любом деле, главное – содержание, а не внешняя декоративная оболочка», – подумал он философски, но поспешил отогнать эти мысли, понимая, что находится в окружении могил и, как человек осторожный и боязливый, не пожелал вызвать гнев тех, кто лежит под каменными плитами. «Не хотел бы, чтобы о моем величии судили по размерам надгробия», – нескромно пробилось в его голове.

Новая мысль показалась ему более симпатичной, но она быстро улетучилась, как только взору Евгения открылась похоронная процессия. Подойдя ближе, он понял, что еще немного, и он мог бы не успеть – похороны подходили к концу, временный металлический памятник и ограду уже установили на землю. Фото на железном памятнике не оказалось, только надпись «Баумистрова Екатерина Павловна, 1963–2011». Фотография лежала отдельно. Удостоверившись, что попал по назначению, он осмотрел присутствующих.

Сама процессия была малочисленной, всего человек двадцать, и то, половина из них – работники похоронного бюро. Евгений молча поприветствовал всех, сделав кивок. Только трое из присутствующих, – пожилые женщины, – удостоили его обратным жестом. Девушка лет двадцати пяти-тридцати опухшими глазами смотрела на могилу и что-то бормотала. Рядом стоял мужчина в полурасстегнутом черном плаще, его одеяние было в унисон окружающей обстановке: черный костюм, темно-синяя рубашка, начищенные до блеска черные туфли. Но, если бы не столь печальное место и событие, то его прикид в аккурат подошел бы и для более радостного мероприятия.

«Он-то мне и нужен», – Евгений решил поближе подойти к импозантному мужчине. Осторожно, стараясь не привлечь внимания, он обошел скорбящих людей и уже, было, приблизился, но мужчина неожиданно тронулся с места и, развернувшись, пошел прочь. Евгений, которого приняли за полноценного участника похорон, готов был последовать за ним, но был остановлен одной из пожилых женщин.

– Вы опоздали, но вы еще можете проститься с покойной, подойдите к могиле и бросьте горсть земли, – заботливо обратилась она к нему.

Взгляд женщины растрогал.

Оглядываясь в сторону уходящего мужчины, но покорившись наставлению пожилой незнакомки, он бросил на могилу щепотку земли.

– Чтоб не скучала, – гордо произнесла женщина.

– Спасибо, мне надо идти, – произнес Евгений и с напускным печальным лицом быстрым шагом ретировался в сторону дороги.

«Вот дурак, упустил, только время потерял», – несясь вприпрыжку, думал он. Но, к счастью, он застал караван из представительских машин, готовый отправиться в путь.

Евгений быстро сообразил, в какой именно машине должен сидеть интересующий его персонаж. Постучался в окошко автомобиля, но вместо опущенного окна перед ним выросло два крепких парня. Следом открылось заднее окно:

– Вы ошиблись, пассажиров я не беру. Хотите добраться до города, тогда вам, скорее всего, в тот микроавтобус, только придется дождаться других. Алексей, проводи молодого человека.

Парень по имени Алексей жестом правой руки указал Евгению на автобус. Но Евгений не обратил на него внимания и просунул пальцы в окно с поднимающимся стеклом:

– Я из Следственного комитета. Вы Баумистров Павел?

– Сергеевич, – значимо продолжил мужчина, приоткрыв окно. – Алексей, будь вежлив, убери руки, – обратился он к своему телохранителю, успевшему схватить Евгения за плечо.

Выйдя из машины, Павел Сергеевич предложил Евгению поговорить по дороге и посадил его рядом на заднем сиденье. За руль автомобиля Евгения сел Алексей, который минутой ранее был готов растерзать настырного сотрудника Следственного комитета.

– Я уж думал, что за мной увязался неприкаянный покойник.

– Есть за что волноваться? – с выраженной иронией спросил Евгений.

– И с юмором у вас все в порядке. Слушаю вас! – с раздражением ответил собеседник, демонстративно повернув лицо в сторону окна. Евгений переборщил. Образовалась немая пауза, в результате которой он смог более внимательно разглядеть оппонента.

«Чем-то напоминает английского актера Гэри Олдмана, – думал Евгений. – Да, персонажи очень схожие, острый нос, колыхающиеся ноздри, подсушенное лицо в области щек, прическа… особенно, если учитывать густые и длинные бакенбарды. И что-то есть от тех лицемерных подонков, которых часто играл Олдман», – размышлял Евгений, но ход его мыслей был прерван новоявленным двойником кинозвезды.

– Говорите, я жду!

– Да, конечно, простите. Дело в отношении вашей жены веду я. То есть, простите, уголовное дело по расследованию убийства вашей жены поручили мне. Еще раз простите, бывшей жены… – Евгений закивал подбородком.

– Я это понял, что дальше? – произнес Павел Сергеевич, все наблюдая за скоростной панорамой серого пригорода.

– Мне не хотелось вызывать вас на допрос…

– Хотите сказать, что делаете мне одолжение?

– Нет, – Евгений собрался с мыслями. Он допустил одну из ошибок, которую не должен совершать следователь – садиться в машину к потенциальному свидетелю или подозреваемому.

«Сидел бы ты у меня в кабинете!» – обозлился про себя Евгений и сказал:

– Хорошо, завтра я жду вас у себя в кабинете, в девять утра, – Евгений демонстративно пожал плечами.

– Посмотрите на него, я еще и виноват, – уже смягченно-вежливым тоном произнес Павел Сергеевич. – Валяйте, готов ответить на любые ваши вопросы.

Перед тем как начать мнимый допрос, Евгений вкратце рассказал, что дело об убийстве бывшей жены Баумистрова будет вести он лично, и что по схожему сценарию убиты еще две женщины (он не сомневался, что третья жертва, убиенная сегодня ночью, как и предыдущие – результат действий одного и того же злодея).

– Да, я слышал, что помимо Кати убита еще какая-то женщина, но про другую я не в курсе. Мне пока ничего не сказали, – важно выговорил Павел Сергеевич.

Евгений назвал их фамилии и поинтересовался, знаком ли с ними собеседник.

– Вы думаете, что я знаком со всеми женщинами города?

– Наш разговор формальность, я ни в чем вас не подозреваю, но есть ли у вас доказательство, что вас не было в городе в момент убийства вашей бывшей жены? – произнес Евгений.

Павел Сергеевич открыл бардачок и, пошуровав в нем, протянул два билета на самолет. Первый подтверждал, что он прилетел из Москвы только вчера вечером, второй – что до вчерашнего полудня он был в заграничной командировке в Лондоне и пробыл там целую неделю.

– Я могу взять билеты? – спросил Евгений.

– Да, конечно, это я сохранил специально для вас, – с улыбкой проговорил Павел Сергеевич.


Помимо главной версии, что в городе орудует серийный убийца-насильник, Евгений должен был рассмотреть и другие вероятности. Одна из них заключалась в том, что именно Павел Сергеевич, возможно, был заинтересован в смерти своей жены. В 1998 году они развелись, Екатерине Павловне при разделе достался региональный банк «Южный», ее мужу – нефтехимический бизнес, его компания была известна на всю Россию своими давальческими операциями на нефтеперерабатывающих заводах в городе. В год он продавал нефтепродуктов на два миллиарда долларов. В том же году, после развода он перебрался в Москву и неплохо вложился в недвижимость, в отличие от бывшей жены, чей банк лопнул в разгар августовского кризиса через два месяца после развода. За одну неделю доллар вырос в разы, многие компании не смогли вернуть кредиты, взятые в валюте, и навсегда расстались со своим материальным благополучием, которое они приумножали с перестроечных времен. Особенно досталось представителям банковского сообщества, около половины банков разорились или сменили хозяина. Банк Екатерины Павловны также не стал исключением, все ее попытки спасти финансовое учреждение не увенчались успехом, она даже не смогла найти на него покупателя, чтобы хотя бы сохранить репутацию деловой женщины. Все закончилось месячным лечением в кардиоцентре.


– Да, Катя обвиняла меня, что я якобы знал о грядущем кризисе и только поэтому отдал ей банковский бизнес, а себе оставил нефтехимию и нефтепереработку.

– Нам известно, что она пыталась отсудить у вас после развода часть имущества, и последнюю попытку она делала два года назад… – Евгений не успел договорить, как строгий тон Павла Сергеевича перебил его.



– Молодой человек, если даже отбросить убийство еще двух несчастных, зачем мне что-то предпринимать, если все решилось в юридической плоскости?

Павел Сергеевич попросил остановить машину.

– Давайте выйдем.

Евгений не заметил, что они уже въехали в город и находились на одной из центральных улиц – Коммунистической.

– Оглянитесь вокруг, – обратился Павел Сергеевич к Евгению. – Видите эти три высотных здания? Так вот, все они принадлежат моей бывшей жене. Это только видимая часть айсберга, эти здания строил я сам, есть еще несколько помещений, от которых она получала ежемесячную ренту.

Его голос звучал патетически. Видно Павел Сергеевич гордился, что смог обеспечить бывшей супруге безбедную старость, которая теперь никогда не наступит. Да, здания были солидные, каждое этажей на десять, но экстерьер оставлял желать лучшего: обычные прямоугольные стеклянные башни серого оттенка, выросшие на фоне двухэтажных исторических зданий.

– Что скажете, господин следователь, этого разве недостаточно для одного человека? – не мог угомониться Павел Сергеевич, который для убедительности пафосным жестом указал на здания. – Имея хотя бы один этаж из стоящих перед вами зданий, вы работали бы?

– Насколько мне известно, она работала у вас, была вторым человеком в ваших многочисленных структурах и могла рассчитывать на свою долю, – отстаивал интересы покойной Евгений, подспудно отвечая на выпад против себя.

– Как видите, она все получила… к тому же, не путайте – я зарабатывал, а она считала, – после сказанных слов Павел Сергеевич протянул руку.

Евгений пожал руку и нарушил еще одно негласное правило поведения следователя: неэтично здороваться и прощаться за руку с подозреваемым или свидетелем.

– Мне надо ехать, ваша машина за моим кортежем. Прощайте, было приятно познакомиться. Звоните, телефон на визитке.

Глава четвертая

Вопрос денег для следователя, как и для любого представителя правоохранительной системы, вопрос щепетильный и острый. Это сейчас следователи получают приличное довольствие, намного большее, чем их коллеги в 90-х. Но, как считают многие в России, любая маломальская власть должна приносить материальные дивиденды, и люди в форме – не исключение.

Евгений пришел в органы по другой причине, можно сказать – случайно. Его, выпускника авиационного университета по специальности «робототехника», чуть не забрали в армию. Единственной тропой для отступления стало поступление на работу в структуры МВД, параллельно он стал студентом юридического факультета местного университета. Проработав два года в уголовном розыске, в районном ОВД и получив диплом юриста, он перешел на службу в прокуратуру. В статусе следователя прокуратуры расследовал экономические преступления и был вершителем судеб для чиновников среднего и низших звеньев. Иногда в его «сети» попадалась и крупная рыба, но очень редко.


Устав разгребать дела казнокрадов, Евгений неожиданно перешел в отдел убийств, где помимо всего курировал борьбу с бандитизмом и дослужился до исполняющего обязанности начальника отдела. Но уже полгода как его не утверждали на новой перспективной должности, хотя и итоги работы Евгения никто не ставил под сомнение. Отдел выдавал почти девяностопроцентный результат по раскрытию убийств. В прокуратуре он не дождался утверждения, немного позже следственные подразделения вывели из состава надзорного ведомства и пустили в свободное плавание. В период, когда на работе происходили структурные изменения, у него произошло знаменательное событие – он впервые влюбился. В тридцать три года.

Нельзя сказать, что он не испытывал аналогичные чувства до момента, когда встретил Татьяну. У него был брак, длившийся три года. Ты живешь с женщиной, ты в тепле, тебя принимают ее родственники, она обожает тебя. К тому же у жены – влиятельная мама. Да, теща была что надо, – властная, но в тоже время могла обаять хоть черта. Теща занимала не последнюю должность в администрации города. Он чувствовал повсюду руку влиятельной родственницы, которой принадлежала роль казначея в семье. Касательно жены, чувство такта не позволяло ему сбросить лицемерную маску: она говорит, что любит, а ты в ответ вынужден говорить то же самое, причем с таким рвением и усердием, что все окружающие только и повторяют избитую фразу вечного притворства: «Какая красивая пара!».


В один прекрасный день Евгений без объяснений бросил свою жену, собрал вещи и ушел. Поэтому сейчас он был более осторожен в выборе спутницы жизни, но не заметил, как прикипел к своей новой пассии и начинал скучать, если один раз в день не увидит ее или не услышит по телефону. Он забавлял Татьяну и главное – им было не скучно вместе.

Запаздывая утром, но только не в дни, когда вышестоящее руководство проводило расширенный разбор полетов, Евгений все меньше задавался вопросом: «Утвердят ли его на должности начальника отдела?». Стал более уравновешен, рассудителен, работа и коллеги казались ему совсем не важными в вопросе личного счастья. Как следователь, который неплохо логически выстраивает цепь преступлений и в какой-то мере любит свое дело, во всяком случае, производит такое впечатление, он все же осознавал, что без карьерного роста не может быть и речи о семейном благополучии. Да, в душе он готов был жениться, но публично не озвучивал своих серьезных намерений, чутье хорошего следователя подсказывало ему не торопиться: не отпугни свое счастье.


Татьяна была из тех женщин, которая всем видом намекала, что ценит свободу, хотя долгое одиночество было для нее состоянием невыносимым. Но ни в коем случае ее нельзя было причислить к охотницам за толстыми кошельками, и Евгений – тому подтверждение. Она была самоуверенной во всем, – в работе, в рассуждениях; причина ее эксцентричности, как считали многие, заключалась в ее зажигательной внешности, на которой нередко аккумулировался целый ворох цепких мужских взглядов.

Однажды из него, как из монотонного однообразия, она выцедила для себя томный взгляд черноволосого молодого человека. Это случилось на презентации ресторана, открытию которого в какой-то мере поспособствовала сама Татьяна, приложив усилия и навыки для превращения заброшенного подвального помещения в цивильное заведение. Она была дизайнером.

Один большой зал ресторана в подвале исторического здания напоминал амфитеатр. Посередине, как на авансцене, расположился бар, стены помещения были окрашены в вишневый цвет и увенчаны с каждой стороны небольшими подсвечниками. Не сказать, что зал тонул во мраке, но света явно не хватало. Диссонанс границы, где задуманный полумрак переходил во тьму, отсутствовал.

Это вызывало ряд неудобств, могло показаться, что снующие официанты игнорируют гостей, тонущих в темном царстве трапезы и мнимого веселья. Тяжесть обстановки усугубляла дубовая мебель. Все столы и стулья были из массивного дерева, что шло вразрез с задуманной концепцией – предполагалось заведение для молодых людей, которые решили расслабиться выпивкой после тяжелого трудового дня.

Позже Татьяна много раз будет объяснять Евгению, почему все, что было задумано ею первично, не дошло до потребителя и в первую очередь – до сорокалетнего хозяина заведения по имени Заир, у которого был свой взгляд на интерьер. Единственное, что удалось успеть сделать Татьяне без вмешательства хозяина, это были стены.

Когда презентация подходила к концу, после долгих раздумий Евгений решился подойти к коротко стриженной черной брюнетке, и это говорило об одном – он был пьян. Чрезмерный объем выпитого спиртного помог ему принять первый удар от подружек Татьяны. В тот момент он публично признался им, что ему понравилась их кареглазая подруга, но девушки вежливо подсказали ему, что сегодня они хотели отдохнуть от всего, в том числе и от мужчин. Татьяна, оценив его взглядом, промолчала, хотя напоследок одарила Евгения улыбкой: если постараешься и удивишь, я не против…

Евгений с обнадеживающим чувством ушел к своему столику. Выпив еще немного, он стал выжидать. Повод подойти нашелся. К девушкам подгребли двое молодых ребят, засев за их стол без приглашения. Евгений воспользовался моментом, вновь подошел к девушкам и во всеуслышание провозгласил: «Это мой стол и мои девушки!».

Дамы решили воспользоваться заступничеством Евгения и молча кивали в унисон сказанных им слов. Молодые люди с извинениями ретировались, хотя неизвестно, что их больше испугало – сентенции Евгения или двое его приятелей внушительных размеров, которые тоже последовали за ним мерной поступью. В благодарность Евгению удалось заполучить телефон Татьяны, которую он сопроводил в конце вечера до такси.

Глава пятая

На следующий день после похорон Екатерины Баумистровой, Евгений направился в городской морг, что на улице Тюльпанной. Его интересовали предварительные данные вскрытия третьей жертвы, Муртазиной Нины Викторовны. Вдруг окажется, что она не входит в «круг его интересов».

Он помнил как впервые, еще работая опером, попал в здание морга и узрел распрепарированный труп. После этого целую неделю он не мог употреблять в пищу мяса, а к едкому запаху формалина не смог привыкнуть и по сей день. Всегда прижимал локоть к лицу, когда проходил мимо холодных стен коллективного пристанища немых тел.

Евгений не оглядывался по сторонам, четко знал куда идти и к кому. В конце коридора он нырнул за железную дверь, за которой, посреди светлой комнаты, колдовал над трупом пожилого мужчины тучный человек.

– Приветствую, Руслан Рюрикович, все трудитесь! – громогласно заявил о себе Евгений.

– Тише, испугаешь покойника, они, как и деньги, любят тишину, – сделал ироничное замечание патологоанатом.

– Брось, Рюрикович, это же… – Евгений подошел с противоположной стороны анатомического стола и мимолетно взглянул на труп. Он показался ему неприметным, но профессиональный вопрос для уточнения у него все же возник:

– Это тот, которого заколбасила жена ударом в сердце?

– Не скажи, брат, вот один случай был у знакомых совсем недавно… – продолжал говорить о своем Рюрикович, не слыша вопроса Евгения.

– Не надо, все мы знаем, что ты, Руслан Рюрикович, знаешь много басен… – Евгений отошел от операционного стола и огляделся по сторонам.

– Боишься? Скажи честно, признайся, а? Следователь, а все еще не можешь привыкнуть… нет, так не пойдет, брат, – Рюрикович говорил и одновременно сделал еще один штрих на теле покойника, отрезав скальпелем полусантиметровый кусочек печени. Аналогичные действия патологоанатом проделывает, отбирая по маленькому кусочку от каждого органа умершего человека для гистологического исследования, чтобы определить причину смерти. Эту процедуру рано или поздно проходит каждый, перед тем как дают старт похоронной процессии, причем, независимо от причины смерти – была ли она насильственной или нет. Исключение лишь одно – гибель от старческой дряхлости, вскрытие в таких случаях не грозит. Можно сказать, людям есть к чему стремиться.

Комната, несмотря на изрезанный вдоль и поперек труп, оставляла радужное впечатление: была наполнена дневным светом, который беспрепятственно проникал во все углы операционной. Снежный кафель на стенах, белый цвет раковин, белый халат Рюриковича и его ироничный настрой создавали противоречивую картину.

Помимо трупа на анатомическом столе, еще две каталки с телами усопших под накрахмаленными простынями ожидали своей очереди к Рюриковичу. Странно, но, как казалось Евгению, все умершие утонули в безмятежной обстановке. А главный диссонанс окружающей картины – верхняя часть головы Рюриковича, не прикрытая хирургической маской: красное лицо с черными, выпученными, бегающими глазами.

– Ладно, пошли, докончу потом, – важно произнес Рюрикович.

Они вышли из операционной, направились вдоль холодного коридора и зашли в хранилище. Для Евгения запах формалина в операционной был сроднен аромату от кутюрье по сравнению со зловонием, которое он ощутил, как только они с коллегой переступили порог трупного зала. Сжатый смрад задушил Евгения. Идущий впереди Рюрикович, хорошо осведомленный о гипертрофированной чувствительности Евгения к запахам, обернулся и протянул лицевую повязку. В ответ Евгений покачал головой, привычно прижав нос к локтю.


Картина была жутковатой, и дело было не столько в трупах, которыми была заполнена комната, а в том, как они лежали. Полусумрачное помещение было пронизано многоярусными полками, на некоторых из них тела лежали навалом, причем лицом к лицу, независимо от пола и возраста. Это обстоятельство объясняется хронической нехваткой мест, а об отдельном месте в холодильной камере и речи быть не может. Места в холодильном хранилище на вес золота и доступны только людям с деньгами или связями.

Евгений без укора оглядывал полки с трупами, за многие годы работы следователем он уже привык к столь скабрезной обстановке. Но она подтолкнула его к сомнению в непоколебимой истине, что «на том свете все равны». По мнению Евгения, как только человек переступает границу мира иного, классовое неравенство приобретает как раз более четкие очертания. К увиденному сегодня в морге добавилось вспоминание вчерашней картины, когда он воззрел отдельную аллею исполинских могил известных людей, где нет места простым смертным.


Пройдя всю комнату насквозь, они подошли к одной единственной каталке в помещении, покрытой простыней. Рюрикович запрокинул край белой ткани и на бирке, обвязанной вокруг большого пальца, прочитал: «Муртазина».

– Смотри-ка, ее еще не успели переложить! – восторженно произнес Рюрикович.

– Зачем она мне? – недовольно произнес Евгений. – Мне нужна не она, а твое заключение.

– Но я хотел тебе показать все на теле, для убедительности, – Рюрикович еще одним движением руки полностью обнажил тело женщины.

– Лучше дай заключение и объясни мне на словах, если есть особенности, – Евгений больше не желал слушать Рюриковича и пулей вылетел из хранилища.

Разговор они продолжили в комнате отдыха, где Евгений имел возможность спокойно расспросить про все детали злодеяния. Из медицинского заключения следовало несколько важных выводов. Во-первых, в крови был обнаружен эфир для наркоза, как и в крови у Баумистровой. К тому же, Муртазина была убита тем же острым предметом, что и первая жертва по фамилии Рахимова. У обеих женщин – множественные раны на теле. По словам Рюриковича, удары были нанесены ножом из нержавеющей стали, с шириной лезвия не более трех с половиной сантиметров. Одна сторона всех нанесенных ран была рваная.

– Сейчас практически все охотничьи ножи с тыловой стороны имеют зазубрины, – объяснил последний факт сидящий за столом Рюрикович, мерно попивая чай с вареньем из стеклянной банки, сваренным женой. Евгений сидел на маленьком диване напротив и впитывал все, что говорил Рюрикович, от чая же категорически отказался.

Руслан Рюрикович рассказал, что Муртазина была убита в промежуток с одиннадцати до двенадцати часов, как первично и предположили следователи-криминалисты. Но что послужило точной причиной смерти, определить было невозможно – либо удушье, так как две пластины щитовидного хряща, образующие передний выступ гортани были сильно продавлены и смещены вместе с трахеей и пищеводом, либо кровопотеря из-за множественных ножевых ран, нанесенных в паховую область.

– Убийца, скорее всего, не додушил жертву и перенес внимание на паховую область. Такое ощущение, что он играл в ножички, – Рюрикович говорил без эмоций. – Но точно можно сказать, что она не скончалась от болевого шока, уровень эфира в крови предостаточный, чтобы не испытывать боль. Рост убийцы определить затруднительно, действовал он лежа.

– А что насчет эфира? Где его можно достать?

– Его не отпускают по рецептам и уже лет тридцать, не меньше, не применяют в качестве анестетика при операциях. Но в любой хирургической клинике можно найти на складах. Поэтому, имея связи в медицинских кругах, найти этот препарат не проблематично.

Эксперты легко определили, что убийца – правша, на это указывали раны, удары были нанесены под соответствующим углом. Не удалось установить, была ли женщина изнасилована, так как убийца искромсал половые органы, а силиконовая смазка презерватива, которая была обнаружена во влагалище предыдущих жертв, в этом случае отсутствовала, как отсутствовали и следы спермы.

Теперь, когда была составлена взаимосвязанная цепочка трех убийств, предположения, что за преступлениями могут стоять разные убийцы-насильники, полностью рассеялись.

– Рюрикович, я смотрю на тебя и думаю, что же не так… так ты же усы сбрил! – воскликнул Евгений.

– Я их сбрил два месяца назад, а ты только что заметил.

– Да, я всегда вижу тебя в маске, в городе встречу – не узнаю.

– Так чаще приезжай к нам, в чем проблемы, чаем напоим, варенье есть!

– Его у тебя уже нет! – Евгений, встав с дивана, кивнул на пустую вымазанную банку и протянул для прощания руку.

– Да, незаметно доел, но ничего, жена много наварила, для тебя не жалко, принесу еще, – сжимая руку, выговорил Руслан Рюрикович.

– Спасибо, Рюрикович, ты – профессионал с большой буквы, – Евгений направился к двери.

– После таких слов варенья точно не жалко, приходи! – крикнул вслед Евгению Рюрикович.

Евгений не лукавил, Руслан Рюрикович Бадыкман, – наполовину еврей, наполовину татарин, – действительно был большим мастером трупных дел. Он единственный работал на двух ставках – эксперта-криминалиста и патологоанатома, то есть, помимо вскрытия насильственно умерщвленных людей, он брался за вскрытие и тех людей, которые нашли более скучный и прозаический способ для встречи с Богом: болезни, старость и несчастные случаи.


После посещения столь печального места Евгений поехал на работу, в кабинет на Советской площади. Его главный начальник, Житомирский Александр Федорович, уже год, как возглавляющий региональное управление Следственного комитета, решил провести небольшое послеобеденное рабочее совещание. Обычно они проходили по утрам в кабинете патрона.

Кабинет грузного седоволосого Александра Федоровича, которому недавно перевалило за пятьдесят, располагался рядом с кабинетом Евгения, это совпадение многие посчитали неслучайным, а завистники приписали Евгению статус любимца начальника. Так оно, впрочем, и было.

За недостатки в работе Александр Федорович прилюдно Евгения не карал. Даже больше – по-отечески он заботился о нем и всегда был готов прийти на помощь, – дать необходимый совет, к примеру. Но, надо отдать должное Александру Федоровичу, его человеческое и теплое отношение к сотруднику никак не связывалось с быстрым продвижением того по службе, и наоборот, предвзятость к некоторым подчиненным не могла послужить препятствием для присвоения очередного ранга юстиции и получения должности. Независимо от симпатий и антипатий босса, у Евгения сложились нормальные рабочие отношения со всеми сотрудниками.

Помимо Евгения на оперативке присутствовал его коллега, начальник отдела № 2, в чью компетенцию входило расследование экономических и должностных преступлений, – Мурычев Вадим Ахметович, по прозвищу Мурка. Заместители Александра Федоровича – статная Кожемякина Антонина Николаевна и совсем молодой Калимуллин Айрат Асхатович, ему не было и тридцати лет.

Несмотря на свой молодой возраст, Айрат пришел в следственное управление сразу после окончания института права; благодаря своим амбициям, он добился многого. Этому немало способствовала и его внешность, – он выглядел намного старше своего возраста, в первую очередь из-за седины, заполонившей треть густоволосой головы. Серебряный отлив челки был его визитной карточкой, но в региональном управлении комитета его за глаза называли «Мальчиком».

Прозвище он получил от старших товарищей в первый год работы и в начале карьеры особо не обижался на свое «погоняло». Но, как только карьера резко пошла вверх, в один прекрасный день Мальчик, когда его назначили заместителем руководителя Следственного комитета, в приказном тоне объявил коллегам, чтоб они забыли прозвище, отныне для всех он – только Айрат Асхатович. Но наивно было полагать, что новоиспеченный начальник так легко сможет перевернуть страницу из прошлой жизни. Коллеги постарались, чтоб прозвище шло рядом с ним вверх по карьерной лестнице.

Мебель в кабинете патрона была обычной, неприметной, из фанерного светлого шпона. Помимо столов и стульев в углу за рабочим столом шефа стоял небольшой шкаф. Была еще и комната отдыха, но никто не знал про обстановку в ней, туда Александр Федорович заходил всегда один, даже приятелей предпочитал встречать в рабочем кабинете. Мало того, у него был только один ключ от комнаты, и уборщица, порывавшаяся навести там чистоту, всегда получала вежливый отказ.

Однажды Александр Федорович, в ответ на очередную назойливую просьбу об уборке, даже вскрикнул грозным командным голосом так, что бедная труженица вылетела в слезах, оставив ведро с водой в кабинете начальника, и потом долго не решалась зайти обратно, боясь гнева седоволосого руководителя. Это лишь подогревало слухи и домыслы – одни судачили, что там спальня со всеми причиндалами для сексуальных утех, другие шутили, что там комната пыток для сотрудников.

Других странностей за шефом не замечали. А еще он любил чесать большой красный нос. Орган обоняния выделялся на фоне других черт лица, хотя у Житомирского все было большим – рот, губы, уши. Утонченностью там и не пахло. Наоборот, утонченность на большом расплющенном лице мужчины – это уродство, и природа здесь сработала правильно, не позволив превратить внешность патрона в лицо диспропорционального гоблина. Хотя от гоблина у него что-то и было… наверное, гигантские кисти рук. Коллеги здесь тоже нашли место для шутки и объясняли привычку чесать нос необходимостью занять свои длинные руки с широкими ладонями.


Заслушав первые отчеты о деятельности своих подчиненных, Александр Федорович, сидевший во главе большого совещательного стола, дал слово Евгению. Все ждали от него доклада о маньяке-убийце. Но Евгений вначале решил доложить о двух делах, которые на днях завершили его подчиненные. Первое уголовное дело было в отношении торговцев оружием. Он рассказал, как группу из пяти человек сдал местный городской житель с многообещающим именем Гамлет.

Два года Гамлет предоставлял своим коллегам по бизнесу квартиру, где жил с семьей, под склад оружия. Периодически в домашнем арсенале хозяина числились автоматы Калашникова, пистолеты Макарова, глушители и патроны различного калибра. В основном преступная группа работала под заказ с доставкой на дом, минуя квартиру Гамлета. Но нередко попадался капризный покупатель, который отказывался приобретать оружие, частенько не устраивало качество орудий убийства, и против этого аргумента продавцы были бессильны. Ведь о низком качестве некогда самого надежного оружия в мире говорили повсюду, в массовой печати и на телевидении. Да и жаловаться на покупателя было некуда, лихие девяностые канули в прошлое.

Все остальное работало по правилам цивилизованного бизнеса. И Гамлету приходилось в основном складировать у себя нереализованную продукцию, от которой отказывались привередливые покупатели. Основу группы составляли выходцы с кавказских республик, откуда и шли караваны с оружием.

Евгений заявил, что расследование окончено, и сейчас все пятеро обвиняемых знакомятся с материалами уголовного дела, лишь один Гамлет избежал уголовного преследования. Закончив рассказ о первом деле, Евгений перешел ко второму, которое касалось убийства депутата городского совета из близлежащего города М., которое также было раскрыто.

Александр Федорович прервал его:

– Не выдержало сердце у датского принца, – иронично вымолвил он. – Дело депутата побыстрей передавайте в суд, там все понятно, убийца найден, организатор тоже, заказчик… Давай по существу, что там у тебя с тройным убийством?

Евгений поведал руководству о результатах экспертиз, о встрече с Баумистровым. И о трех основных версиях: первая и главная, что в городе завелся серийный маньяк-убийца; вторая, менее правдоподобная, что за убийством Екатерины Баумистровой может стоять ее бывший муж. Житомирский согласно кивнул, отметив, что вторую версию всегда надо держать в уме.

– Все-таки Баумистров – человек с возможностями, – со вздохом произнес патрон. – Внутри себя я уже задавался вопросом, по какой причине после десяти вечера и без сопровождения Баумистрова оказалась в «Ботаническом саду», на приличном расстоянии от дома.

– Причем она приехала не на своем транспорте, – ее автомобили, насколько мне известно, остались в паркинге. Может, конечно, на такси, – этот вопрос мы пробиваем, а может, и подвез кто-то.

– Только вопрос: «Кто?», – подхватил сомнения шефа Евгений, все остальные промолчали. Они знали, что шеф не любит, когда прерывают докладчика, все наводящие вопросы можно было задать в конце совещания.

– Две другие жертвы легко вписываются в модель классического серийного убийства, – продолжил Евгений. – Изнасиловали и убили неподалеку от места проживания.

Евгений, как и его начальник, действительно озаботился тем фактом, что именно Баумистрова оказалась в момент убийства не возле собственного дома, в отличие от двух других жертв. Да еще если добавить к сомнениям ее деловую деятельность, мужа, прибавить врагов из прошлого, – ведь банк лопнул, многие люди потеряли деньги, не говоря о завистниках…

– Хочешь сказать, что, может, кто-то из партнеров или вкладчиков банка отомстил за причиненные убытки? – перебил ход его мыслей Александр Федорович.

– Это третья версия, но навряд ли она имеет право на жизнь, – зачем тогда убивать двух других женщин?

– Поэтому не отвлекайся, докладывай по существу, – Александр Федорович нахмурил брови и перевел взгляд на Айрата Асхатовича, тот что-то шептал коллеге Антонине Николаевне. – Вы хотите что-то добавить, товарищ Калимуллин?

– Нет-нет, – поспешил успокоить шефа Айрат.

Образовалась пауза, Житомирский кивнул Евгению, чтобы он продолжил отчет.

– Психолог-криминалист составил приблизительный психологический портрет маньяка-насильника. Возраст от двадцати пяти до пятидесяти лет, четко планирует свои преступления, подтверждение тому – отсутствие свидетелей в момент совершения убийств, возможно, страдает бессонницей. Убивает четко через каждые два дня, получается, что у него короткий период остывания[1]. Имеем дело с сексуальным маньяком, а не просто насильником для удовлетворения похоти, – Евгений остановился, ему не понравился взгляд Александра Федоровича.

– Это кто у тебя психолог?

– Маша, ой… Мария Курочкина из отдела криминалистики.

– Это психолог из МГУ? – вопрошал Александр Федорович.

– Юридическое образование у нее тоже есть.

– А что она в Москве не осталась, если умная такая?

– Захотела быть ближе к маме.

– Что это – серийный маньяк, здесь и без ее выводов понятно, что тебе дает психологический портрет? Скажи мне?

– Исключить ее из следственной группы? – неуверенно произнес Евгений.

– Ладно, проехали, – махнул рукой Александр Федорович. – Кстати, Мария Курочкина переходит в твой отдел как штатный криминалист-психолог. Подключай ее более активно ко всем делам.

– Есть.

Житомирский окинул взглядом всех присутствующих и объявил, что совещание окончено, но Евгения попросил остаться.

– Все докладываешь только мне, одному и лично, больше никому, – Александр Федорович тяжело вздохнул. – Еще никто не сообщил об убийствах, а весь город уже заполнился слухами. Пока не найдем убийцу, информацию журналистам давать не будем.

– Есть, – Евгений встал.

Житомирский махнул рукой, сигнализируя, чтобы Евгений опустился обратно на стул.

– Вот еще что. Твое утверждение на должности будет полностью зависеть от этого дела, – чем быстрее раскроешь, тем больше шансов занять место начальника отдела. Но если затянешь процесс, то всех нас ждут неприятности, мне уже сверху намекали, что могут прислать спецов по серийным убийцам из Москвы или из Ростовской области.

– Я думаю, справимся собственными силами.

– У тебя большой опыт работы с серийными убийствами? – со скепсисом в голосе произнес Житомирский.

– Ну-у… – протянул Евгений.

– Ну и ну, – передразнил шеф. – Мне эти профи, как о них говорят, тут вообще не нужны. Так что иди и выполняй. И если что-то тебе нужно, – людей, технику, – сразу ко мне. И докладывай только мне, хоть ночью, неважно. Мне сейчас не до сна.

– Есть!

– И никакой суеты, все делать тихо и никому ни слова.

Глава шестая

После совещания у Житомирского Евгений провел собственное, с оперативно-следственной группой, созданной пару дней тому назад, когда были получены первые данные по убийце Екатерины Баумистровой. В группу вошли два непосредственных подчиненных Евгения Юра Куницын и Оскар Зарипов, им было лет по двадцать пять, в отдел они пришли после окончания юридического института. Три года работы – достаточный срок, чтобы можно было подключить ребят к расследованию серийных преступлений. Да и средний возраст других парней в отделе был в пределах двадцати пяти-тридцати лет.

В девяностые годы прошла смена поколений, большинство опытных следователей из-за развала органов правопорядка ушли на заслуженный отдых, а на их место пришли желторотые новобранцы. Произошла потеря преемственности, поэтому молодому поколению пришлось повышать квалификацию «методом тыка» на собственном опыте.

Да и Житомирский на удивление не настаивал на усилении следственной группы. Евгений до разговора с патроном думал, что он обязательно усилит группу какими-нибудь доморощенными оперативниками из регионального уголовного розыска или следователями из городского отдела комитета. Но произошло все иначе, было решено расследовать дело серийного убийцы собственными силами, хотя в случае неудачи перспектива приезда визитеров из другого региона никого не радовала.

Еще в группу вошла Мария Курочкина, как психолог, – в бытность студентом МГУ она как раз защищала диплом на тему: «Психологический портрет серийного убийцы», хотя в ее способностях Александр Федорович уже успел усомниться. Но Евгений всегда старался придерживаться равновесия: повсеместное применение точных наук он чередовал с гуманитарными знаниями. Впрочем, расследование преступлений в большей степени базируется на точных сведениях, криминалистических расчетах, – чего стоит одна только баллистика, где математика – основа основ. Но противоречивость в том, что показания свидетеля, даже ложные, подпадающие под статус прямой улики, будут котироваться выше любой косвенной улики – пусть даже самой точной криминалистической экспертизы.

Совещание проходило в кабинете Евгения. Начальнику отдела № 1 полагался просторный кабинет, он был не меньше, чем у Александра Федоровича. Поэтому мебель в собственном кабинете Евгений расположил аналогично убранству кабинета вышестоящего руководства. Только вот комнатой отдыха следователь был обделен.

Как только Евгений взял слово, в комнату ввалился молодой расхристанный мужчина: куртка, как и все под ней, включая серую рубашку – нараспашку, темно-синие джинсы, на ногах черные «тракторные» ботинки. Кто не имел знакомства с ворвавшимся мужчиной, и в мыслях не смог бы допустить, что перед ним – начальник отдела по раскрытию умышленных убийств Кировского ОВД города Владимир Данилин, – он, как и все присутствующие входил в следственную группу.

Полицейский громко извинился за опоздание, поздоровался со всеми за руки, Марии кивнул и рухнул на стул рядом с нею. Мария в ответ только прищурилась, – благодаря острому обонянию она первой уловила тяжелый запах перегара, идущий от соседа.

– Так! Все в сборе. Начнем! – важно и, делая вид, что не замечает кисло-недовольный взгляд Марии, произнес Евгений. Он-то прекрасно знал о наклонностях Вовчика – так сослуживцы звали Данилина.

Евгений рассказал о результатах экспертизы трупа последней жертвы и поделился сомнениями на счет Баумистровой, – одним словом, всем тем, что он выложил часом ранее Александру Федоровичу. Дальше он заслушал остальных.

– Маш! Можешь начинать! – обратился Евгений к Марии.

Маша, – как ее величали в управлении, – сразу отметила одну особенность: убийца пользовался презервативом, до этого момента ни один серийный маньяк не был замечен в столь щепетильном отношении к своему здоровью. Как показывал опыт, сексуальные маньяки готовы идти на любые риски, для них главное – не собственная безопасность в момент совершения преступления, а удовлетворение помыслов.

Также Мария решила ввести мужчин за столом в курс психологии и более подробно описать жертв маньяков.

– Больше всего насилию подвергаются женщины кожно-зрительного типа…

– Слушай, Маш, не грузи нас своей психологией, – недовольно прервал Вовчик. Он видел реакцию Марии на исходящее от него зловоние, в какой-то мере это и послужило причиной резкого парирования Вовчиком доводов коллеги. Мария хоть и была из субтильных и хрупких особ, но постоять за себя могла.

– Я вообще-то для некоторых Мария Георгиевна! – злобно процедила Мария.

– Слышь, Мария Георгиевна! Насмотрелась фильмов, так иди и вали, твою мать, в кино…! – Вовчик нецензурно выругался. – Пиши сценарии для дешевых сериалов, глядишь – повезет, станешь суперзвездой!

Вовчик любил покуражиться, этим он славился. Коллеги знали, что в нетрезвом виде он мог превратить любое небольшое совещание не в разбор уголовного дела, а в сугубо личное выяснение отношений. При одном условии – если там не присутствовало вышестоящее начальство.

– Не надо материться в присутствии женщин, а то так и по морде получить недолго! – встрял в конфликт кто-то из противоположного ряда, но кто бросил боевой клич, – Оскар или Юрий, – Вовчик понять не сумел, в этот момент он смотрел на Евгения.

– Кто сказал?! – он оглядел их обоих, кровь затряслась по жилам. – Кто сказал?!

В ответ тишина, никто из ребят не желал быть в контрах с оперативником, у которого за плечами свыше ста раскрытых «глухарей». Да и все знали нрав Вовчика – заехать по физиономии не стоило ему особого труда. Конфликт погасил Евгений, к статусу миротворца его подталкивали положение и право хозяина кабинета. Нет ничего хуже, когда в группе наступает разлад, в таком случае не жди скорой поимки преступника.

– Ладно, хватит, все хороши! – начал он гасить конфликт и в первую очередь посмотрел на Вовчика, безмолвно определив его главным зачинщиком ссоры. Вовчик не отпирался, он поднял руки вверх и произнес:

– Ладно, все! Я погорячился!

Дальше докладывал Юрий, он рассказал, что сейчас занимается расшифровкой звонков и анализом электронных адресов и страничек в социальных сетях жертв.

– Сегодня или завтра вам на стол ляжет информация по звонкам. А что касается Интернета, мы взломали ящики жертв, но там ничего примечательного не нашли, никаких угроз. Муртазина и Рахимова в основном вели переписку с подругами юности, а Екатерина Баумистрова вообще не имела своего аккаунта в сети, у нее только электронная почта, и то там только рабочая переписка.

– Хорошо, понял, особенно обрати внимание на звонки Баумистровой, – резюмировал отчет Юрия Евгений и перешел к Оскару.

Оскар должен был пробить по базе данных тех, кто раньше привлекался за аналогичные преступления, и тех, кто успел «откинуться» с зоны, хотя на практике серийным маньякам-убийцам дают в России пожизненные сроки заключения. Но главное – разузнать, были ли в прошлом схожие по почерку преступления. Нераскрытых преступлений по схожему сценарию Оскар за последние десять лет не обнаружил. Да, были насилия и убийства, но преступники понесли заслуженное наказание, были осуждены. Из нераскрытых в основном попадались убийства с одним эпизодом и без сходства оставленных улик.

В отличие от той же Ростовской области, где только в 90-е годы обезвредили и осудили несколько десятков серийных убийц во главе с одним из самых жестоких маниакальных душегубов за всю историю человечества – Андреем Чикатило (по оперативным данным на его счету – свыше шестидесяти жертв), в городе до сегодняшнего дня складывалась стабильная обстановка. Единичные случаи, подпадающие под определение «серийные убийства», не носили сексуального характера. И появление собственного Чикатило было бы исключением, а не закономерностью.

Но Евгений, осознающий собственную ответственность и понимая, что с каждой следующей жертвой градус общественного напряжения будет только нарастать, жестко приказал Оскару поднять все уголовные дела с изнасилованиями за последние двадцать лет, независимо – раскрыты они или нет. В следующем поручении он попросил Марию составить более подробный психологический портрет преступника, одним словом, дополнить тот, который она уже «нарисовала» и который на совещании у Житомирского встретили с усмешками. Мария охотно согласилась. И, назло рядом сидящему Вовчику, демонстративно щелкнула пальцами и громко провозгласила: «О’кей!». Евгений особо не надеялся, что работа психологов придаст новый импульс следствию – такие исследования он сравнивал с деятельностью экстрасенсов.

«Попытка не пытка», – повторял Евгений про себя пословицу, и напоследок попросил Вовчика, чтобы его коллеги усилили патрулирование Кировского района города, ведь убийства пока совершались в пределах только этой административной территории. Хотя и без поручения Евгения, как только убили Баумистрову, из регионального министерства пришла разнарядка, чтобы во всех районах города посты полиции усилили режим службы.

Вовчику он поручил навести справки: случались ли кражи, имели ли место факты пропажи наркотического эфира из больниц, складских помещений компаний, торгующих медсредствами. И пощекотать нелегальных торговцев рецептами и медикаментами, в том числе наркодилеров. Сам Евгений взял на себя родственников жертв, тем более что с одним из них он уже успел побеседовать.

– Кажется, в городе завелся первый за последние годы серийный убийца-насильник, – Евгений посмотрел на Марию и добавил: – Кто-то будет следующей жертвой…

Марию передернуло.

Глава седьмая

Татьяна проснулась раньше Евгения, была суббота. Она тихо поднялась с кровати и направилась в ванную. Посмотрев на себя в зеркало и убедившись, что необходим косметический ремонт лица, женщина включила душ. Татьяна старалась не шуметь, но Евгений уже проснулся и пребывал в томительном ожидании. Она вышла только через полчаса, опоясавшись махровым голубым полотенцем, которое вчера торжественно выдал ей Евгений.

Это была ее первая ночь у него. До сего момента они ночевали у нее, Татьяна считала, что первый секс с небезразличным ей мужчиной должен произойти на территории женщины, сигнализируя о доверии к нему.

Евгений многообещающим жестом подозвал Татьяну, хлопнув ладонью о кровать. Татьяна любила утренний секс и капитулировала сразу. Пролежав в постели еще два часа, у Татьяны, как у любой женщины, ночевавшей вне дома, неожиданно появились домашние дела. Уговаривать ее в таких случаях было бесполезно, ее безапелляционность граничила с эксцентричностью, что присуще многим творческим людям. Евгений не возражал, он был слишком понимающим, что присуще всем влюбленным людям. Они договорились встретиться вечером.


Татьяна к своим тридцати годам успела закончить два университета, выйти замуж и развестись, найти себя в работе. К ее полной биографии не хватало только детей, но это уже стояло в планах. К занятию дизайном ее подтолкнула подруга, которой был необходим ремонт в загородном доме. Со временем мимолетное увлечение интерьерами – от небольших загородных домов до громоздких анфилад – превратилось в профессию.

Что касается творческих планов, то в свои тридцать она рассуждала, как пятнадцатилетняя девушка, у которой вся жизнь впереди, и что занятие дизайном – ее судьба и предназначение, и что в конце ее ждет большой приз в виде всемирного признания. Да, она мечтала и успокаивала себя, что успех обязательно придет, только надо придумать свой оригинальный стиль и навязать его всему остальному миру.

В ее планах и грезах все сходилось, кроме одного: как город, где население хоть и свыше миллиона жителей, и в котором есть все атрибуты современной жизни, может стать родиной культового стиля дизайна? Да, город имел все, чтобы называться современным: Интернет-кафе, салоны одежды от мировых дизайнеров (правда, за их подлинность никто отвечал), рестораны с итальянскими, хотя и русскоговорящими поварами, пару небоскребов, множество дорогих автомобилей, – что приводило в удивление иностранцев, особенно немцев, которые в унисон выражали изумление, что дорогие немецкие автомобили на улицах города они встречают чаще, чем на родине.

Но для будущего Татьяны этого было мало, поэтому она часто выезжала в Москву, на выставки модных западных дизайнеров, пытаясь завязать необходимые знакомства, но переехать работать в столицу ей не хватало духу, там она боялась затеряться. В родном городе Татьяна слыла звездой дизайна, и всякие ляпы, – вроде интерьера того заведения, что стало местом ее знакомства с Евгением, – случались редко и не по ее воле.

На многих она производила впечатление деловой и хваткой женщины, но это только в момент диалога с заказчиками и поставщиками. В общении, среди многочисленных подруг она слыла веселой и зажигательной особой и часто выступала организатором девичьих посиделок. С мужчинами она держалась по-разному, в зависимости от симпатий. Они липли к ней, и внешность ее нередко вызывала у них внезапную страсть.

Короткая стрижка, полностью открывающая изящную шею, умело подчеркивала тонкие черты лица. Нос слишком правильной формы, о котором мечтают девочки-подростки. Ярко-карие глаза, небольшой ротик, окруженный немного припухлыми губами. Белая кожа, напоминающая кожуру зрелого персика. Многие женщины-завистницы, наблюдая, как их мужчины разглядывают Татьяну, тут же пытались найти в ней изъяны, которых объективно не было. Перебрав в уме все внешние достоинства, ревнивицы все-таки выдавали своим кавалерам: «А губы у нее деланные, после пластики».

Внешность хоть и привлекала, но и служила защитой от лишних посягательств, так как не каждый осмеливался подойти к ней близко. Но тех, кто был настойчив, она нередко одаривала лаской. Она никогда не пребывала в одиночестве. Длинные серьезные отношения сменялись чередой мимолетных встреч. К первым можно отнести и брак в двадцать два года с одногруппником из нефтяного университета.


Ее избранником стал парень по имени Петр, его исполинский рост был выше двух метров. С ним Татьяна выглядела Дюймовочкой, хотя и ее рост для многих мужчин казался немного завышенным и, когда она надевала шпильки, он достигал 180 сантиметров. Брак продержался четыре года, правда в последний год они успели разойтись и сойтись аж двенадцать раз. Это был год отчаянных попыток спасти семью, особенно переживали родители. Не сказать, что они вмешивались в дела детей, в основном ограничивались чтением нотаций только своему чаду. Родители Петра всем сердцем любили Таню, а родители Татьяны – Петю.

Сами супруги погрязли в выяснениях отношений, доходящих до абсурда, делили в разгар конфликта общие нажитые вещи: от столового набора до подаренной родителями Петра квартиры. Правда, дарение было относительным, Татьяну в собственники двухкомнатной квартиры никто вписывать не собирался, но и она относилась к материальным благам на тот момент как к чему-то второстепенному. В разгар очередного конфликта Петр со всей горячностью и долей инфантильности заявил: «Это моя квартира, а ты делай, что хочешь. Хочешь – уходи».

Татьяна тут же собрала вещи и ушла. Несмотря на все уговоры Петра, она так и не вернулась к нему.

Параллельно уволившись с работы из строительного треста, где она за четыре года дослужилась до начальника отдела сметной документации, Татьяна погрузилась в новое увлечение – дизайн. Год становления как специалиста она перенесла с достоинством. Получив развод, который Петр не давал полгода, она целый год скиталась по съемным квартирам.

Познакомилась с юношей, с которым у нее завязался роман. Юноша был совсем молод, всего шестнадцать лет. Но это не смущало Татьяну, наоборот – впервые ни к чему не обязывающие отношения сделали ее счастливой женщиной. Впервые она почувствовала, что секс для нее – не повседневное обязательство, а удовольствие, притом, что Антона (так звали ее тайного сожителя) нельзя было причислить к знатокам Кама Сутры.

Его непосредственность не раздражала и не вызывала отторжения, хотя изредка она ловила себя на мысли, что редкие выходки Антона ничем не отличаются от спесивых поступков ее инфантильного мужа. Объяснение – свобода, в любой момент она могла попросить его уйти или вовсе отказать в теплом приеме, ведь она была уверена, что если на следующий день позвонит ему и предложит встретиться – Антон не откажет. Он гармонично вписался в ее новую жизнь и не требовал пространства для совместного проживания.

Так она провела первый год после развода. На его исходе она встретила молодого человека по имени Иван, об Антоне на время пришлось забыть. Здесь было все намного серьезнее, Татьяна влюбилась. А влюбляться было во что.

Иван был старше ее на восемь лет, импозантный, с хриплым голосом, всегда в дорогом костюме, по меркам города весьма богат – владелец строительной компании. Он выделялся среди тех, с кем Татьяне приходилось иметь дело: полуанархическая творческая среда, куда с уверенностью можно отнести дизайнеров, страдающих раздолбайством, облаченных в мнимую личину либерализма.

И тут появляется мужчина, который одет не как все, обещает и держит слово, галантен и торопится оплатить любой счет.

Поначалу Татьяна не злоупотребляла отношением к себе, и все подарки принимала с угрызениями совести, счета в ресторане предлагала оплатить поровну. «Давай я тоже добавлю» или «Сегодня моя очередь платить по счету», – говорила Таня, когда они вдвоем посещали дорогие рестораны. Но с каждым разом ее порыв заплатить угасал, ее встречные предложения приняли формальный характер, да и деньги в кошельке Татьяны не залеживались.

Щедрость Ивана к Татьяне повысило уровень ее самооценки. Человек быстро привыкает к хорошему, и Татьяна не была исключением. Затем все, что делал Иван, принималось как должное, особенно удивился бы он, если бы услышал, что Татьяна произнесла на очередных посиделках с подругами. После рассказа о том, что ее возлюбленный преподнес ей в подарок автомобиль, попутно приняв поздравления подруг, она цинично произнесла: «Пусть дарит, покуда деньги есть». Внедорожник стоимостью в 70 тысяч долларов удивил всех, но за вечер ни Татьяна, ни ее подруги ни разу не подняли бокал за дарителя, а главным героем вечера стала сама Татьяна.

Когда гости разошлись, Татьяна, как человек творческий и умевший анализировать собственное поведение, поймала себя на мысли, что ее отношение к Ване приобрело меркантильный характер. Да, у нее были чувства к нему, но полюбила бы она его, если бы он не был так обеспечен и легок на щедрые поступки? На этот вопрос она не смогла ответить.

«Какая я неблагодарная дура, я сегодня даже ни разу не вспомнила о нем, Ваня такого отношения не заслуживает», – думала она перед сном, лежа в постели. Ей хотелось отмыться, очиститься, поэтому она представила Ивана – как он дома укладывает свою дочь спать, добавила в картину подступающей ненависти жену в пеньюаре, ожидающую его на семейном ложе, и мысли о благодарности мгновенно выветрились.

«Я ничего не требую, мне надо немного тепла, чтобы он обнял меня и был здесь со мной, – простонала засыпающая Татьяна. – Но мне ничего не нужно… только тепла». Но при воспоминании о подаренном автомобиле ее ненависть улетучилась, как и сам Ваня, она представила, как завтра сядет в теплый салон внедорожника…

Она лукавила. Апофеозом их отношений стала попытка суицида жены Ивана, когда он вознамерился полностью связать себя только с одной женщиной. После двухнедельных ухаживаний за больной женой в частной клинике Иван не то, чтобы отказался от своих намерений, он просто каждый раз, видя Татьяну, начинал беседу с того, что необходимо немного подождать, все скоро уляжется, и он последует первоначальному плану. Татьяна в ответ только укоризненно молчала. С каждой новой встречей с Татьяной радости он испытывал все меньше. То же самое чувствовала Татьяна, – попытка суицида жены Ивана убедила ее, что счастье на чужих костях не построить.

Если частота ваших встреч пошла по нисходящей кривой, то рано или поздно отношениям наступает конец. Самое печальное, – как думала Татьяна, – что Иван не удосужился на последний разговор, а просто канул в лету, сказав, что позвонит. Больше они не виделись.

Татьяна нелегко пережила расставание, но в ее жизни после двухгодичного отсутствия вновь появился Антон. Параллельно она завела еще двоих юношей. Одному из них было восемнадцать лет, другому – двадцать. Причина, почему именно мужчины младше по возрасту составляли основу постельного рациона Татьяны, крылась не только в физиологическом аспекте.

Учитывая привлекательную внешность Татьяны, более взрослые мужчины в силу своей неуверенности побаивались ее, чаще их внимание ограничивалось взглядом с тяжелым выдохом в конце. Этим пользовались юнцы, для которых подход к Татьяне и возможный отрицательный ответ никак не влиял на их самооценку. Нередко молодые люди получали то, за чем пришли, ведь всем женщинам присуща снисходительность, особенно когда речь идет о менее опытных и зрелых.

Вся ее личная жизнь была поделена на циклы, – легкие, ни к чему не обязывающие отношения, где на первом месте стоял секс, сменялись бурными романами. Чувствуя, что в личной жизни могут настать перемены – пришло время родить ребенка – она решила обзавестись собственным жильем и купила в ипотеку однокомнатную квартиру. Вопрос только: от кого? Слишком молодые ухажеры, может, и вызывали в ней симпатии, но растить ребенка одна она явно не желала.

Ответа ждать пришлось недолго. Появился Евгений. Не сказать, что он появился в ее жизни для одной миссии – быть отцом ее ребенка и тем более – благоверным мужем. Люди верят в любовь с первого взгляда, но это не значит, что она – на всю жизнь. Первое свидание, как и последующие, было классическим – букеты цветов, рестораны, небольшие подарки, в роли дарителя всегда выступал Евгений.

Современный мир славится практичностью, но нельзя утверждать, что после развода Евгений не искал серьезных отношений. Да, он упивался свободой и постепенно превратился в одинокого селадона, по типу героев из детективных сериалов – вокруг множество женщин для удовлетворения либидо, но дальше постели дела как-то не идут.

Как и все, Евгений в глубине души мечтал встретить ту единственную… и, кажется, Татьяна подходила под требования «женщины на всю жизнь». Хотя публично он все отрицал и пытался внушить каждому, независимо кто перед ним – товарищ по службе или разведенная особа, что ему чужды серьезные отношения, что он не верит в любовь, одним словом, представлял себя ковбоем из далекого Техаса, живущим по законам прерий. То же самое он попытался внушить Татьяне на первом свидании, что никогда больше не свяжет себя брачными узами. Татьяне честь и хвала, она с достоинством выдержала словесную тираду о свободе, но и ретираду пока не готовила, причина тому – в ней заиграл спортивный интерес.

«Что ж, мальчик, посмотрим, что ты мне скажешь через месяц?» – поразмыслила она. Мысли были лишены злорадства, но спортивная злость все же присутствовала.

Глава восьмая

Днем, после того как Татьяна покинула его жилище, Евгений съездил на работу, созвонился с Юрием и Оскаром, – у них пока ничего конкретного не было. Юрий обещал завтра доложить о первых результатах расшифровки телефонных звонков жертв.

После просмотра сводки происшествий Евгений ничего интересного для себя не обнаружил. Прошедшая ночь прошла в целом по городу спокойно, без умышленных убийств. Насильник умерщвлял своих жертв строго через два дня, но двух суток с момента последнего убийства еще не прошло. «Завтра утром все прояснится, имеем ли мы дело с расчетливым убийцей или в его действиях больше совпадений», – размышлял Евгений.


Вечер ожидал быть многообещающим. Евгений направился к Татьяне, по пути купил пару бутылок красного вина, немного фруктов и конфет. Типичный джентльменский набор. Сам не замечая, он вел себя в квартире Татьяны довольно раскованно, чересчур по-хозяйски. Помыл фрукты, открыл бутылку и ожидал Татьяну, которая, после того как открыла входную дверь Евгению, убежала обратно в ванную, лишь крикнув фразу, которую каждый мужчина слышит от любой из женщин постоянно: «Я сейчас».

Хотя ждать пришлось долго, больше получаса, но в масштабе многолетней жизни человека это – мгновение. Евгений наслаждался минутами приятного ожидания. Считывать их под легкий трепет сердца он научился после того, как встретил Татьяну.

Татьяна вышла из ванны, она стояла перед ним в черном вечернем платье. Оно обтягивало Татьяну, ее упругую фигуру – фитнес она посещала регулярно.

– Это еще не все, – Татьяна интригующе повернулась спиной.

Евгений, увидев на спине вырез, обомлел.

– Обалдеть, ты в нем уже выходила в свет? – ревниво пробормотал Евгений.

Мужчина всегда должен проявлять толику ревности, если предмет общественного внимания – женские прелести. Его смутил вырез, опускающийся от лопаток до пояса, слегка обнажающий линию, разделяющую ягодицы.

– Пока нет, но собираюсь, – поддразнивала она Евгения, крутясь от восторга.

– Оно мне нравится, но…

– Тебя смутила моя спина? – Татьяна подошла и, взяв Евгения за руку, закружила его. Как окажется потом, обычный вечер на двоих будет самым приятным воспоминанием в отношениях с Татьяной, где оба чувствовали себя непринужденно, легкомысленно и в момент взаимной влюбленности еще не были отягощены взаимными обязательствами. Они уже успели изучить друг друга, но каждый пока не собирался раскрываться полностью.

Они сели на кухне. Евгений, пока ждал хозяйку, успел накрыть стол из того, что принес с собой, расставил приборы и тарелки. Первую бутылку вина выпили незаметно, откупорили вторую, незаметно пиршество перенеслось в комнату, на большую кровать с набалдашниками по углам.

Одежда была разбросана по полу, в том числе и платье Татьяны, непритворно взбудоражившее Евгения. Но для себя он отметил, что вещь, имевшая культовый подтекст, вне тела хозяйки утратила свою магию и превратилась в обычный элемент гардероба.

Евгений целовал Татьяну, плечи, розовые соски, опускался до живота, но потом вновь поднимался и, в конце концов, решился на переход границы. Ему нравился безволосый лобок Татьяны, единственное, что напоминало о половых признаках – узкая, еле заметная волосяная дорожка, пробежавшая от половых губ. Только в постели с Татьяной Евгений получал удовольствие не от животного инстинкта обладания, а от женского благоухающего тела, которое он готов был целовать часами. Пахнет цветами, кожа гладка и эластична…

«Все-таки, какое у нее тело», – восхищался он и, осознавая, что он обладатель, как ему казалось в тот момент, целомудренного тела, его одолевала гордыня.

А Татьяна, в свою очередь, получала удовольствие от нежных ласк Евгения, в ней играла усталость от животного секса с юнцами. Хотя время от времени она ловила себя на мысли, что, может быть, лучше, когда есть возможность удовлетворения в различных ипостасях. Но это были только мысли.


Утром зазвонил телефон Евгения. Первой проснулась Татьяна, она раздраженно пробурчала:

– Почему он звонит так рано? – фраза прозвучала как укор, а не вопрос. Евгений, зная, сколько времени уделяет сну Татьяна, – а это не менее десяти часов в сутки, – включая неприкосновенные утренние часы выходных, бросился успокаивать ее:

– Прости, это меня, с работы. У меня работа, – ты знаешь, чем я занимаюсь.

Татьяна не желала слышать оправданий, зарывшись под подушку, она лишь недовольно вновь пробурчала:

– Один раз можно просто выключить телефон? – раздраженный голос подсказывал, что она окончательно проснулась. Евгений ответил, но не Татьяне.

– Я слушаю, – с напряжением на лице выговорил Евгений, словно ожидая плохие вести. – Да… да… да… сейчас приеду, где-то через полчаса, – стоявший во время телефонного разговора нагой Евгений проворно оделся и, игнорируя взгляд проснувшейся Татьяны, ринулся в ванную комнату.

На выходе из ванны его ждала Татьяна, которая с фразой «Прости!» повисла на нем, охватив руками его голову.

– Ты не при чем, – тактично отреагировал Евгений на старания Татьяны.

– Я дура, я виновата, но ты пойми, я просто хотела, чтобы мы побыли хотя бы сегодня утром вместе. Это же немного, то, о чем я прошу? – Татьяна с умилением взглянула на Евгения.

Она не лукавила, ей нравилось просыпаться с мужчиной по утрам, особенно в дни, когда никуда не надо спешить. Ей нравился утренний секс с привкусом похмелья. К нему она пристрастилась не сразу, а только когда в ее жизни появился Антон, который в силу своего юного возраста был сверхактивен, особенно по утрам.

– Прости, мне надо спешить. Помнишь, я говорил, что в городе завелся серийный убийца-маньяк? Так вот, кажется, его нашли, – Евгений особо не распространялся о работе, но помнил, что пару дней назад на одном из свиданий с Татьяной он рассказал ей о злосчастной череде убийств. И, к его чести, сделал он это не по причине, чтобы произвести впечатление, а из чувства заботы.

– Тебе дадут звезду? – с иронией прошептала на ухо Татьяна.

– Скорее, нет, ведь он сам нашелся.

– Как это?

– Пришел с повинной, – облегченно выдохнул Евгений.

Татьяна не собиралась отпускать Евгения, она все еще висела на нем. Незаметно опустила руки, а в следующее мгновение он услышал шелест рук Татьяны об его кожаный ремень и металлический лязг расстегивающихся джинсов. Ничего не оставалось, как сдаться на милость возлюбленной.

– Ты же знаешь, я люблю делать это по утрам, – продолжала томно шептать Татьяна. – Где моя утренняя игрушка? – она нащупала, что искала.

Евгений сделал ответный ход, распахнув халат Татьяны. Все слилось, но, в отличие от предшествующего вечера и ночи, они решили проделать акт соития стоя. Евгений дрожал, Татьяна, как опытная женщина, незамедлительно взяла инициативу в собственные руки.

– У меня что-то не так, я волнуюсь, – оправдывался Евгений.

Татьяна не собиралась сдаваться, понимая, что в таких случаях каждое слово дорого, она успокоила партнера:

– Не волнуйся, не думай о работе.

– Лучше ляжем на кровать!

– Если тебе так будет лучше, давай! – в такие минуты Татьяна была готова на все…

Через пятнадцать минут Евгений стоял в прихожей. Татьяна в белой футболке рядом. Он неожиданно произнес:

– Я буду по тебе скучать!

– И я! – произнесла Татьяна вслед.

– Ты не поняла, я буду скучать всю оставшуюся жизнь, когда ты уйдешь от меня.

– Не поняла? – последняя фраза резанула по ее самолюбию.

– Рано или поздно ты должна будешь покинуть меня, мою жизнь, – философски начал Евгений, к тому же голос отдавал непритворными отголосками романтизма и страданий. Но для Татьяны в этой фразе было мало философского, а тем более – романтического. Она хоть и принадлежала к творческому цеху, но в личной жизни предпочитала оперировать конкретными величинами:

– Ты поясни, что значит: «я должна покинуть твою жизнь»?

– Это значит, что я… никогда… э-э-э… не женюсь, – неожиданно для себя выпалил Евгений.

– Я не собираюсь за тебя замуж, – Татьяна говорила спокойно, она не смотрела на Евгения, давая понять, что его время нахождения в ее доме истекло. Евгений, как человек понятливый и чувствительный, внутренне проклинал себя за сказанное. Но было поздно, Татьяна взвелась, у нее все кипело, внешне это проявлялось только напряженным взглядом в пол.

– Я не тебя имел в виду, я в общем, – тихо выговорил Евгений, завязывая на корточках шнурки кроссовок.

Хотелось уйти, провалиться от злых глаз Татьяны, но его держало одно обстоятельство – что бы он ни говорил, он обожал Татьяну, и как никогда понял это сейчас, потому что испугался. Ему стало не по себе от одной только мысли, что он никогда не сможет зайти к ней, как желанный мужчина. Страх одиночества затмил страх потери свободы.

Он встал и хотел извиниться, но его извинениям не нашлось пространства. Татьяна открыла дверь, тем самым четко указывая на выход. Он отступил и молча переступил порог квартиры.

– И напоследок. Помнишь первое свидание? Ты тоже начал с каких-то там нелепиц, вроде сегодняшних, что не женишься, что любишь быть свободным. Я промолчала тогда, но меня это взбесило – я что, шла к тебе на встречу, чтобы выйти замуж?! – Перед тем как захлопнуть дверь она произнесла: – Ты все испортил!


По дороге в отдел внутренних дел Кировского района города он корил себя за недостойное поведение. Мужчину, боящегося своих чувств, всегда одолевают муки страха перед будущим. Евгений подсознательно рушил связь с Татьяной, совершая поступки, за которые он тут же был готов извиниться. Ко всему прочему он был озабочен, что его эрекция впервые в жизни дала серьезную осечку, – аналогичное, возможно, происходило и раньше, но с женщинами, которые отдавались ему ради удовольствия или в момент душевных терзаний. Он принимал их в жертву, но как охотник на охоте не проявлял излишнего благоговения.

Нет, он не грубил, был ласков, нежен, иногда жёсток, если желали женщины, мог проигнорировать их, если вдруг заедало ружье или выстреливало холостыми патронами. Но здесь все иначе, – Евгений любил всем сердцем, и получил неожиданную оплеуху по своему самолюбию. Ничто так не ранит душу мужчины, как беспомощность в глазах любимой женщины. Евгений попытался разобраться в себе, признал, что в первый раз, когда любовался телом Татьяны, он именно любовался и восхищался, у него, как у влюбленного человека все звериные помыслы, включая похотливость, ушли на второй план. Но почему, ведь он еще молод?

Он вспомнил поговорку «Любовь зла…». Он желал Татьяну, и сейчас, сидя за рулем на автопилоте, ее запах он чувствовал как никогда. Но будет ли в следующий раз все без сбоев – ответа он дать не мог. Он попытался разобраться, но уже не в чувствах к Татьяне, а в своих сексуальных предпочтениях.

Вспомнил, что каждый раз, когда прикасался к ней, чувствовал тепло и ни капли – похотливого сладострастия. Больше похоти он испытывал к другим женщинам, где мысль была одна: удовлетворение под любым подлогом или предлогом. Но эта формула не работала с Татьяной, даже несмотря на ее старания – более развязной и распутной в постели женщины Евгений еще не встречал. Имея внешность недотроги, она могла дать фору любой из дам Евгения, которых он содержал для похотливых утех. Что вызывало у последнего ревность, так как он понимал – чтобы достичь совершенства в любом деле, нужно немало времени, и мастерство оттачивается в реальных боевых условиях или на учениях, максимально приближенных к боевым.

Евгений подумывал, как противостоять главному противоречию, когда неожиданно приходит любовь: похоть – величина, обратно пропорциональная чувствам. Он знал рецепт противостояния, как миллионы мужчин на свете. В следующее мгновение он испытал чувство стыда от собственного разоблачения и прибавил скорости – им овладело стремление поскорей добраться до полицейского участка.

Евгений неторопливо подошел к крыльцу ОВД, и как только переступил порог силового ведомства, все мысли разом улетучились: обстановка в отделе полиции никак не содействует разгулу образа похотливого самца, хотя и моралью там далеко не пахнет. Но перед тем как скрыться за дверью, одна назойливая мысль все же встряхнула его воображение. Он мысленно предвкусил новую картину, в ней была Татьяна и – море похоти и соблазнов. Что-то похожее он пытался представить сегодня утром…

Глава девятая

Поднявшись на второй этаж, он зашел в кабинет убойного отдела, где его ждал извечный скандалист Вовчик. В кабинете было пусто, но за спиной послышался знакомый голос:

– Проходи дальше, никак не можешь привыкнуть, что это – сквозной кабинет.

Евгений повернулся и протянул руку для приветствия:

– Привет, рад тебя видеть.

– У меня заняты руки, – Вовчик держал электрический чайник и пару чайных кружек. – Готовился встретить тебя, – на весь отдел один чайник и два стакана, ходим, таскаем их по кругу.

– Это из-за отсутствия женщин в отделе, – важно, но с иронией ответил Евгений.

– Может, ты и прав… наверное, надо последовать твоему примеру? – ответил Вовчик и вопросительно посмотрел коллеге в глаза.

Евгений понял, на что двусмысленно намекает Вовчик – ведь в отделе и близко не пахло женщинами, пока к нему не перевели Марию. Но ничего не ответил. О Татьяне также говорить не желал, он отличался от многих мужчин тем, что никогда особо не обсуждал с коллегами свои похождения, считал это низким занятием, за что коллеги прозвали его «Джентльмен».

Да к тому же после сегодняшнего утра разговор о личных взаимоотношениях был весьма неуместен. Впрочем, в мыслях Евгения Татьяна периодически воскрешала если не в образе святой, то в обличии непорочной праведницы. Раздумья затмевали всю реальность, включая коллегу и преподнесенного судьбой сдавшегося убийцу. Проще говоря, если Евгений был бы последней надеждой мира в поимке нацистского преступника по фамилии Гитлер, он приступил бы к розыску только после благословения Татьяны. Это заметил и Вовчик и, заметив рассеянность Евгения, он тактично спросил:

– Ты сегодня не в себе, может, что-то случилось? Нужна помощь?

– Нет, Вовчик! Все нормально, спасибо! – сухо отреагировал Евгений.

Вовчик был из тех людей, которым можно доверить тайну, в этом Евгений убедился, когда они вместе два года работали в уголовном розыске. И если они и не стали близкими друзьями, то их можно было охарактеризовать как близкие товарищи или коллеги. Словом, работа в какой-то мере была цементирующим звеном в их личных отношениях, и они неплохо понимали друг друга. Что подтвердилось и сегодня. Вовчик, несмотря на свой неугомонный нрав, зачастую переходящий в беспардонность из-за чрезмерно принятого на грудь спиртного, вовремя остановился, когда по лицу Евгения прочитал, что обсуждение личных вопросов не входит в повестку дня.

– Где? – отвлеченно спросил Евгений.

Вовчик, который уже успел сесть за стол, налить чаю и комфортно расположиться на единственном стуле с подлокотниками, поднял левую руку вверх и указал:

– Там!

– А где конвоир?

– Пойдем, – махом руки он пригласил Евгения. Вовчик приоткрыл дверь кабинета, конвоир стоял у двери, справа за столом спиной к окну сидел оперативник, он поднял голову, и при виде непосредственного начальника чуть было не встал. Вовчик остановил его, поднеся указательный палец к губам, он прошептал: «Тихо!».

Они не зашли в кабинет.

Тот, кем больше всего интересовался Евгений, никак не отреагировал. Он сидел спиной и ни разу не обернулся. Следователь только разглядел лысую побритую голову, черное полупальто, синие джинсы и лежащий рядом на полу черный пакет с личными вещами. Необходимый атрибут для тех, кто приходит с повинной.

– Не будем мешать, – сказал Вовчик и прикрыл дверь.

– Ты точно уверен, что это он? – сидя за столом с кружкой чая в руке, поинтересовался Евгений.

– Можешь сейчас же приступить к допросу и не пытать меня, – ответил Вовчик.

– Ладно, допьем чай.

– Выпьешь сто грамм? – ожидаемо спросил Вовчик.

– Нет, что-то не тянет, – пробурчал Евгений. – Ты наливай себе, не обращай на меня внимания.

– Один не могу, – ответил Вовчик без особой уверенности. – Я с ним уже побеседовал, – по первым показаниям кажется, это он убил трех женщин… ну, процентов на девяносто.

– А что там делает твой опер? – поинтересовался Евгений.

– Тренируется. Работает только два месяца, пусть поучится вести допросы.

– Видно, что зеленый, чуть не встал при виде начальства, – важным голосом произнес Евгений, но тут же реабилитировался: – Мы были такими же, и в первое время трепетали перед любым, кто выше по званию и должности.

Вовчик кивнул и перешел к делу:

– Я расспросил и с первых показаний понял, что это наш клиент. К примеру, откуда ему знать, что насиловали в презервативе?

– Ладно, пошли, сейчас все проясним, – Евгений сделал последний глоток. – Только студента выйти попроси.

– Он со мной дежурит сегодня, пусть сидит и работает, – что-что, а держать в узде своих подчиненных Вовчик умел.

Но Евгений не был готов к уроку профмастерства и возразил:

– Давай потом, а? Сейчас подъедет Маша…

– Это та доска, лечившая меня… – завелся Вовчик.

– Вовчик, не кипятись, мы же работаем одной командой!

– Ее не пущу, пусть сидит в коридоре, – сказал коллега.

– Я сам ее вызвал, пусть изучит объект, – может, он блефует, как все психические недоноски.

– Ладно, делай, что хочешь, – сдался Вовчик. – Но разобрались бы и без твоей умной Маши.

– Спасибо!

Даже если это и был убийца, а не очередной шизофреник, готовый взять на себя все убийства на свете, – а таких за последние дни побывало в ОВД не менее пяти, – в любом случае, человек с повинной до последнего вселяет сомнения в умы следователей, независимо от точности изложения фактов преступления. Уголовное дело в таких случаях строится на одном фундаменте – чистосердечном признании, хрупкость которого рано или поздно прочувствует каждый доморощенный следователь.

Хуже всего, когда дело в таких случаях разваливается в суде, где человек с повинной отказывается от своих показаний. И вторит окружающим, что он оговорил себя под физическим воздействием. Поэтому многое зависит от качества и количества косвенных улик, – таких, как отпечатки пальцев, анализ ДНК, баллистика… всего и не перечислишь. Немаловажен и мотив.

Евгений сел напротив подозреваемого, спиной к окну, на рабочее место Вовчика. Хозяин кабинета устроился сбоку от стола. Человек с повинной сидел у второго стола, приставленного торцом к месту начальника отдела. Он был без наручников. Мужчина лет тридцати пяти, со сверкающей бритой головой, с обычным непримечательным лицом, если опустить голубой проникающий цвет глаз.

– Приступим, – утвердительным тоном произнес Евгений. – Твое дело вести буду я. Меня зовут Евгений Андреевич Романов.

Евгений посмотрел на своего подследственного, тот только кивнул в знак согласия. Дальше, как и полагается в таких случаях, Евгений зачитал права подозреваемому и спросил, будет ли у него адвокат; если нет, то тогда защитника предоставят за счет государства.

– Мне не нужен адвокат, тем более – за счет государства, – заговорил мужчина.

В его голосе отсутствовал какой-либо протест, он был спокойным и уравновешенным. Учитывая такое начало разговора, со стороны могло показаться, что речь идет о мелком хулиганстве, а не тройном убийстве.

– Хорошо, но в любом случае в конце допроса к нам зайдет адвокат и для соблюдения формальностей распишется под показаниями. Итак, начнем… тебя зовут Воинов Александр Викторович, 1976 года рождения. Ты пришел с повинной? – Подозреваемый лишь кивнул лысой головой.

– Я так понял, что ты отказываешься писать показания на бумаге? Тогда с твоих слов я наберу их на компьютере, затем ты распишешься.

Мужчина снова только кивнул в знак одобрения. Евгений развернул ноутбук, который всегда возил с собой. Также установил перед подозреваемым диктофон и предупредил, что будет идти запись допроса. В ответ был вновь сухой кивок, поэтому Евгений решил сразу установить свои правила:

– Говори «да», а не кивай, хорошо?

Образовалась пауза, Воинов ничего не ответил и опять кивнул.

– Я надеюсь, ты понимаешь русский язык? – с напускной улыбкой обратился Евгений к Воинову.

– Вы же хотите получить признательные показания? – вопросом на вопрос ответил Воинов.

Воинов не смотрел на оппонентов, его взор был устремлен за спину Евгения, а на Вовчика с начала допроса он не удосужился взглянуть даже мельком. Единственным доказательством присутствия окружающих для него служил голос Евгения, который пока выдерживал миролюбивый тон. Было ли игнорирование выбранной стратегией на допросе – сказать было трудно. Но ради чего? Поэтому несговорчивость человека с повинной сотрудники органов восприняли как каприз.

– Поэтому у меня несколько маленьких условий.

Но эту фразу они уже приняли как личный вызов. Евгений был в легком замешательстве, и только ироничная улыбка на лице скрывала накипающий гнев. Но на помощь пришел Вовчик:

– У нас есть правила: мы задаем вопросы, а ты отвечаешь! Тебе все ясно? – Вовчик и Евгений переглянулись. Но упреждающий выпад Вовчика не произвел на Воинова должного впечатления. Он вновь промолчал, лишь покачал головой.

– Я не услышал ответа. Не надо усложнять, я выкладываю вам все, как было, но прошу только одного – чтобы меня не донимали на допросах без особой нужды. Я хочу побыстрее приступить непосредственно к допросу, а не тратиться на формальности. Много ли это для человека, который облегчил ваши трудовые будни? – он говорил медленно, без акцентов, без протеста и просьбы. Да, это был голос человека, который не просит и не умоляет. Но и велеречивостью там не пахло.

– Хорошо, – сдался Евгений.

– Не надо делать одолжения! – встрял, как полагается закоренелому оперативнику, Вовчик, – в его поведении было мало учтивости. – Понятно?

Воинов не удосужил оперативника взглядом, что покоробило самолюбие полицейского пуще прежнего. Хозяин кабинета соскочил со стула и, схватив ворот полупальто подозреваемого, свирепым голосом произнес:

– Смотри в глаза, чучело! – и потянул Воинова вверх. Объекту рукоприкладства надо отдать должное – он не шелохнулся, как будто его приклеили к стулу. Вовчик покраснел, он был взбешен, что его игнорируют в собственном кабинете. Вмешался конвоир, он встал между ними, но это только усугубило дальнейшие события – одним объектом нападок в кабинете разъяренного оперативника стало больше. Вовчик закричал на него что-то невнятно, но конвоир не отступил. По званию и должности он был на порядок ниже, но смелости ему было не занимать. Он продолжал стоять.

– Слышь, бегом вышел за дверь! Тебе не понятно, недоносок?! – скомандовал Вовчик и рукой оттолкнул сержанта. Сержант не отступил, а, наоборот, в ответ толкнул Вовчика, который, оторопев от поступка младшего по званию, разъярился еще больше. Глаза налились кровью, как у быка, он весь пылал, разрываясь между двумя ослушниками, и метался, не зная, за кого приняться первым.

Вовчик убрал руки от Воинова и переключился на сержанта. Евгений заметил, что за все время конфликта лицо подозреваемого ни разу не дрогнуло, оно даже не выразило какого-либо участия к строптивому оперативнику.

«Настоящий хладнокровный убийца», – начал убеждать себя Евгений.

Вовчик зашел за спину Воинова, сержант немного отступил к кабинетной двери. Они были одного возраста, одного телосложения, но сержант выглядел атлетичнее – форменная рубашка местами рельефно обтягивала части его тела: развитые мышцы предплечья, накачанную грудь и крепкий пресс. На его фоне старший по званию выглядел рыхлым.

– Ты ослушался приказа, сержант! – с ненавистью закричал Вовчик.

Сержант сжал кулаки, было видно, что еще один шаг, и он ударит старшего по званию. В этот момент Вовчик встал, как вкопанный, его лицо оставалось пунцовым, но глаза озадаченно рассматривали сержанта. Он вспомнил, причем вовремя для себя, что перед ним стоит многократный республиканский чемпион по рукопашному бою среди структур МВД, сержант Гордеев. Перспектива физического конфликта с профессионалом по кулачному бою особо не прельщала. Вовчик отступил:

– Ты что, новенький в отделе?

– Перевелся три дня назад с изолятора на Толстого, – сердито выговорил сержант.

– Может, вы оба выйдете, а я начну работать? – не выдержал Евгений, – до него дошло, что до его приезда Вовчик уже успел принять на грудь.

Евгений встал, подошел к Вовчику, они оба вышли. Через пару минут Евгений зашел один и готов был продолжить допрос. Но мешало присутствие конвоира.

– Сержант, встаньте за дверь! – неожиданно скомандовал Евгений.

– Но подозреваемый без наручников, – уверенно произнес сержант.

– Выполняйте приказ, – еще более жестко скомандовал Евгений.

Сержант ретировался, но был остановлен:

– Товарищ сержант, доложите по форме старшему по званию! – Евгения прорвало, он уже лет десять не отдавал приказов согласно уставному распорядку. Сержант остановился:

– Есть. Разрешите идти?

– Да, идите.

– Тогда приступим? – обратился он к Воинову. – Прошу прощения, – непроизвольно вырвалось у Евгения.

– Все нормально, – медленно махнул рукой Воинов.

– Чтобы ты понял, я извиняюсь… – Воинов перебил Евгения и сам закончил его мысль.

– Я понял вас, вы извиняетесь не за своего коллегу, а за время, которое мы потеряли, – подозреваемый попал в точку, что стало еще одним поводом более внимательно присмотреться к его персоне. Евгений не подал виду и лишь ухмыльнулся. На что Воинов тут же отреагировал и опять в самое темечко:

– Вас смутило слово «мы», – меня, будь я на вашем месте, тоже смутило бы данное местоимение, но это – издержки вашей профессии. Не было бы таких, как я, не было бы и вас! – Воинов говорил четко, интонации не менял.

Все его поведение стало вызывать у Евгения неподдельный интерес. Это был тот случай, когда допрос из нудной бумажной волокиты превращается в психологическое противостояние нервов и слов между хорошим и плохим парнем. В такие моменты каждый квалифицированный следователь начинает прикипать к своей неблагодарной профессии, а хорошо проведенный допрос в таких случаях дает лишний повод возгордиться собою.

Словно по заказу, как только Вовчик покинул собственный кабинет, туда тихо зашла Мария. Устроившись рядом с Евгением и положив перед собой листок бумаги и ручку, она буравила глазами человека, явившегося с повинной. Это был первый сексуальный маньяк-убийца, увиденный ею, – ранее она сталкивалась с этой породой людей лишь в учебниках. Евгений не представил их друг другу.

Глава десятая

Показания Воинова:

– В тот день, 23 сентября, я с утра решил прогуляться по городу, болела голова, я ощущал чувство внутреннего смрада, нервозности. Я помню, как мне пришла на память фраза одного преступника, которому в последний момент смертную казнь заменили каторжными работами: «Чувство глубочайшего омерзения мелькнуло на миг в тонких чертах молодого человека».

– Фраза вызывает удивление, если она принадлежит смертнику… но она уместна, если ее произнес подобный тебе человек.

– Почему – подобный? Если вам интересно, то автор данной фразы не убил ни одного человека, он был очень известен, известен и сейчас.

– Что же это за смертник, если никого не смог отправить на тот свет? Таких я не встречал в современной истории, – Евгения позабавило собственное объяснение, он отодвинул ноутбук, давая понять, что готов немного подискутировать.

– Человек, оставивший эту фразу в истории, жил очень, очень давно, и его нельзя причислить к современному миру, – Воинов говорил отрешенно. – Вам даже не интересно, как его зовут?

– Не говори, что это был какой-нибудь Робин Гуд или вроде него, – Евгений улыбался, его улыбка не была лишена снисхождения.

– Этот человек написал много чего интересного, жаль, что из всего, что он написал, я запомнил только одну фразу. Наверное, по причине того, что немногие из его произведений, которые попадались мне в руки, я начинал читать по множеству раз, но дальше первых страниц дело не шло. Они отдавали мрачностью, хотя он писал правдиво, а правды все всегда стараются избежать… – Воинов замолчал, сделался угрюмым, как будто он сам был живым воплощением неизвестного автора.

Евгений записал объяснения Воинова, хотя ему они показались неуместным фактом перевода разговора на отвлеченные темы. Впрочем, этим грешат многие подозреваемые, обвиняемые и свидетели. При том Евгений не был силен в литературе, философии, – максимум, что он читал, так это детективы, и то с трудом мог вспомнить их авторов, как и название книг. Поэтому он сразу подправил оппонента и попросил говорить только о фактах касательно преступления:

– Говори по существу, меня сейчас больше интересует твоя персона, чем этот загадочный писатель или как там его… смертник.

– Я и говорю по существу! – парировал Воинов.

– Хорошо, говори, я все запишу, – отступил Евгений.

– Немного погуляв, зашел в магазин… не помню, в какой именно и где, но там продавались хозяйственные товары и, предчувствуя что-то непреодолимое, поневоле купил нож с большим лезвием, из нержавейки. Наверное, холодный блеск лезвия за витриной заворожил меня. Держа его в руке, я почувствовал, что голова звенит меньше, чем утром.

– Купил орудие убийства? И где он сейчас, ты принес?

– Все по порядку, не торопитесь, я все выложу.

– Хорошо! – согласился Евгений.

– Потом я погулял по центральным улицам. Где-то приблизительно в семь часов вечера я встретил женщину лет пятидесяти, она шла по тротуару…

– Какой улицы?

– Имени Ленина, она шла в направлении Революционной, шла не очень быстро. Я пошел за ней. Мне понравились ее ноги в капроновых колготках. Она была аккуратно одета. Я шел за ней в такт, в шаге от нее. У нее были светлые волосы…

– Это не твоя будущая жертва?

– Нет. Я ее потерял из виду на пересечении Ленина и Революционной.

– Хочешь сказать, что если бы пошел за ней дальше, то выбор пал бы на нее?

– Нет!

– Нет?

– Нет! – утвердительно произнес Воинов. – У меня не было мыслей кого-то убивать.

– Неужто? – изумился Евгений.

– Вы все иронизируете, – в голосе читалась категоричность.

Образовалась пауза. Евгений более внимательно оглядел Воинова. Что-то его отличало от других, кто считал и считает, что решение проблемы через смерть человека – ключ к беззаботной и счастливой жизни. Да, он четко и подробно описывал свои злодеяния. Был рассудителен, не путался в ответах, думал на шаг вперед, был лишен суетливости, а вкрадчивость в отношениях со следователем – чем грешили многие на его месте – отсутствовала. Он был общителен, но в любой момент мог стать замкнутым, закрыться, и тогда его местонахождение на допросе, где многие теряют рассудок, можно было бы охарактеризовать одним определением: «номинальное присутствие». В моменты отрешенности визуально Воинов производил впечатление человека непокорного. И что-то отличало его от других. Только – что? Евгений пока никак не мог уловить или поймать эту отличительную особенность.

Воинов опустил глаза, всем видом игнорируя цепкий взгляд Евгения. Он неожиданно ушел в себя и не реагировал на новые расспросы следователя.

– Слушай, ты должен понять, если ты попал сюда, то должен играть по нашим правилам, игнорировать следователя – плохой для тебя знак, – Воинов не реагировал. – У нас есть инструменты давления, причем в рамках закона, – Воинов продолжал молчать, хотя по его лицу гуляла едва заметная ухмылка. Допрос перешел в монолог.

– Ты же знаешь, как относятся к насильникам в зонах, в следственных изоляторах. Ты подумай! – Евгений не сбавлял оборотов.

Путь нахрапа и перспектива насилия в следственном изоляторе – основной метод и аргумент для развязывания языка у несговорчивых и упертых подозреваемых. Но Воинов молчал. Запрокинув ногу на ногу, он не поднимал глаз. У Евгения были моменты, когда ему подолгу не удавалось вытянуть показания из подозреваемых, свидетелей, всех тех, кто был не обделен по жизни общением с правоохранительной системой. Полгода тому назад ему пришлось вести допрос обдолбанного наркомана. Чтобы получить первые внятные показания, пришлось потратить целых пять дней. У подследственного началась тяжелая ломка. В изоляторе временного содержания опасались его смерти и приняли всевозможные медицинские меры. Даже сварили горячий бульон и поставили для него койку в помещении для прогулок под открытым небом. Наркоман под воздействием героина зарезал ножом спящего родного брата, а затем прилег рядом с трупом и уснул, так он и проспал до утра, пока не прибыли оперативники уголовного розыска.

Неожиданно Воинов продолжил свои показания:

– Затем я увязался за другой особой, ей было лет сорок. Она шла в обратную сторону. У меня прошла голова, я стал чувствовать себя намного лучше. Свежий воздух, а кругом одни жен-щи-ны, жен-щи-ны, – Воинов произносил слово «женщины» по-собственнически.

– Хочу поинтересоваться, твое молчание – это был уход в нирвану?

– Это был хороший вечер, один из тех, который запомнится на всю жизнь, – продолжил Воинов, игнорируя вопрос Евгения.

– Еще бы, – под нос произнес Евгений.

– У нее, как и у первой особы, были аппетитные ноги в капроновых колготках, – Евгений почувствовал, что между строк, которые он успевал записывать, причем, не теряя ни одной запятой, он читает скрытые эмоции человека, присущие каждому из нас.

– В отличие от первой, я осмелился подойти к ней. Догнал ее и, когда поравнялся с ней, тихо шепнул на ушко.

– Что?

– Точно не помню, но говорил ей о ногах. Какой-то комплимент. Они действительно были у нее прелестными… на тот момент.

– Что значит – на тот момент?

– Вы же нормальный человек, у вас наверняка есть женщины. Если нет, то можете предположить, что каждая часть тела женщины имеет свое качество в зависимости от времени. Я не имею виду банальный возраст… – фраза оборвалась, Воинов поднял взгляд на Евгения и ждал реакции, но Евгений промолчал.

– Я слушаю, продолжай, – только сказал Евгений.

– Есть фраза, которую произносит каждый мужчина: «Поиметь всех женщин на земле!». Отличная несбыточная мечта каждого самца. И знаете, она чаще приходит на ум, когда ты чувствуешь свою беспомощность… а когда ты беспомощен? Оказавшись в одиночестве на улице, особенно в солнечную, осеннюю погоду. Тебя переполняет желание, ты замечаешь, что вожделение распирает твое нутро и виною тому – женщины, снующие повсюду. Они все рядом, ходят вокруг тебя, у каждой свой путь, но – отличный от твоего. Возникает желание подойти к одной из них, но они отошьют тебя, потому что рабочий день, им некогда или вы ей вовсе неинтересны. Ваше желание подогревают их деловые костюмы, капроновые колготки, в которых каждая более-менее пара ног смотрится аппетитно. Хочется многих, потому что ты лицезреешь только ноги и не обращаешь внимания на остальные части тела, на них лучше не смотреть, особенно на лица. Еще не придумали маску, аналогичную капрону для ног. В этом и заключался мой комплимент в адрес женщин. Ноги в капроновых чулках – что может быть лучше на улице для мужских глаз?

– Ну, тут ты Америки не открыл…

– Я не об этом, Евгений Андреевич, если вы о женском туалете, – впервые Воинов назвал следователя по имени и отчеству. Это отметил про себя и Евгений, что дало ему повод немного расслабиться и принять показания как полноценный рассказ. Рассказчик-убийца или убийца-рассказчик. Вот в чьих душах живут настоящие писатели.

– Так вот, продолжаю. Улица, ноги. И тут наступает момент истины, ловишь себя на мысли – возникает неимоверное желание залезть под юбку. Ты цепляешься глазами за их ноги и мыслями поднимаешь подол юбки, причем не до того места, где святая святых, а только на сантиметр или десять, не более. Этого тебе достаточно, больше и не надо. Эффект недоступности, когда скоротечная любовная мизансцена в обычной драме возбуждает больше, чем порнографический или эротический фильм. Думаю, вы смотрите порнофильмы?

Нельзя сказать, что вопрос застал Евгения врасплох, но головой он покачал неуверенно. Воинов не стал заострять внимание на вопросе:

– Иду дальше. Эта дама, ну, которую я догнал, шарахнулась от моих слов, хотя нецензурно я не бранился. Она прибавила шаг. У меня не было желания бежать за ней. Я опять пошел в другую сторону, в сторону улицы Революционной. Моя голова была обременена сексуальными фантазиями. И тут как подарок – около кинотеатра, на гранитовой тумбе сидит юная особа. Я бы не сказал, что она была под стать моим фантазиям, ведь на тот момент мое сознание заволокли женщины намного старше. Она сидела в коротенькой юбке. Мне хотелось общения.

– Человеческого? – съехидничал Евгений.

– Можно и так сказать. Я походил на женщину, которая потеряла всякую надежду на удовлетворение своих низменных чувств и радуется малейшему вниманию со стороны мужчин. Я перекинулся с ней несколькими дежурными фразами. Она оказалось милой на общение. Рассказала о себе, она училась в университете, приехала из сельской местности. Жила у тетки на квартире. О себе рассказывать было не о чем, – не буду же говорить, что я плотник, и что больше пятнадцати лет я работаю на одном предприятии.

– Ей повезло, что была не в твоем вкусе?

– Нет. Она была привлекательна, но я не герой романа Набокова. Но и отрицать, что главная ее особенность – юный возраст как главный признак красоты – было нельзя.

– Главный признак красоты, – повторил с изумлением Евгений. – Говоришь, как поэт.

– Обычная нетель. Но минут через десять к ней подошли ее друзья, подруга с двумя парнями. Один из них повел себя неадекватно.

– Что значит в твоем понимании неадекватно?

– Он подошел ко мне и изъявил желание, чтоб я удалился, мотивируя тем, что я лишний. Он не грубил, не матерился, но меня это задело. В тот момент я почувствовал, как в кармане моего пальто упирается в бедро нож. Мне повезло, что я купил нож с ножнами. Моему недоброжелателю повезло еще больше – я почувствовал, как смрад опять подступает к голове, – еще секунды и меня бы вырвало на молодого человека. В поисках спасения окинул взглядом по сторонам и увидел ту первую женщину, которую сопроводил до Революционной, благодаря которой в тот день я почувствовал облегчение. Она отвлекла меня от одиночества. Я ринулся за ней, она шла в обратном направлении. На этот раз я решился подойти к ней. Что самое удивительное, я не видел спереди ее лица, а только сбоку.

– В профиль?

– Да, в профиль. Лицо не имело значения. Все остальное в ней устраивало меня. Я догнал ее, когда она пересекла улицу Пушкина и вступила на аллею около медицинского университета. Подступив к ней со спины, я собирался окликнуть ее, но неожиданно перед нами нарисовался мужчина. Он подошел к ней, поцеловал ее в щеку, успел что-то сказать, прежде чем я нарушил их идиллию. Они повернулись ко мне, пауза, грузный мужчина спросил: «В чем дело?». Я ничего не ответил и, повернувшись, быстро ретировался. Хотя успел рассмотреть – обычная женщина, но с улыбкой, макияжа не так уж и много. Милое лицо.

– Когда говорят, что у женщины милое лицо, значит, пытаются выдать желаемое за действительное, – этой фразой Евгений невзначай подыграл Воинову и с чувством вины посмотрел в сторону Марии. Она что-то усердно записывала и на последнюю реплику Евгения не отреагировала никак. До сего момента ее никто из присутствующих в комнате особо не замечал, Воинов ни разу не удостоил ее вниманием, как и прежде – Вовчика.

– Нет, у меня не было сожаления, что я шел за ней, – продолжил Воинов, тем самым как бы возражая Евгению. – Уже темнело, и с приходом сумерек у меня, как и днем, разболелась голова. Женщины были единственным моим лекарством, но и они иссякли. Выпив бутылку пива, я пошел вниз по улице Ленина, к частному сектору. Там присел на скамейку возле какого-то пятиэтажного дома. Было плохо, мне хотелось разговора, смрад снова душил меня, голова была тяжелой, но спасение пришло неожиданно.

Евгений опустил руки на клавиши в ожидании дальнейших показаний.

– Оно пришло с неба.

– Что?

– Снисхождение пришло с дождем.

– Поэзия насильника. Все больше убеждаюсь, что в тебе умер поэт, – в голосе Евгения присутствовала ирония, но она была уже не столь категорична, как в начале допроса.

– Как пошел дождь, на меня напало озарение, ведь я увидел проходящую мимо даму. Было уже часов одиннадцать ночи, стемнело. Вопреки известной пословице ко мне пришло одновременно два счастья: дождь и женщина. Я пошел за ней и не стал ждать. Но я хотел просто поговорить, понимаете… я подошел к ней сзади и сказал: «Доброй ночи». Она не поняла меня и оттолкнула возгласом: «Пьянь!». Мимо меня пронеслись все сегодняшние женщины, их силуэты, лица, я был в отчаянии, хотя хладнокровия не терял. Когда на тебя наваливается сразу несколько невзгод одновременно, то невольно произносишь фразу: «Да что же это такое». Но вслух я ее не произнес. Это означало, что в душе я опустил руки, чего не скажешь в действительности.

– И, в конце концов, ты поднял руку на женщину?

Настала пауза, но приблизительно через полминуты Воинов задумчивым взглядом вымолвил:

– Да. Она уже убежала, но я догнал ее. Сзади повалил на землю, перевернул.

Пауза.

– Она закричала. Дождь с грозой помогли мне… как они были кстати…

Пауза.

– Я зажал ей рот, но она укусила мою руку. Повинуясь воле инстинкта, я сунул другую руку под юбку, но она заорала еще сильней.

Пауза.

– Я возбудился. Крик женщины не мог остановить меня. Дождь подпевал мне. Но неожиданно она смогла ударить меня ногой в пах, на доли секунды я сжался и тут – еще одно спасение, и оно, наверное, тоже свыше, – Воинов замер, глаза его блеснули.

– И что это было?

– Я увидел блеск лезвия моего ножа на земле, он выпал у меня из кармана. Я незамедлительно взял его, она кричала, и мне ничего не оставалось, как ударить ее. Удар по груди, еще удар по той же точке. Она завопила, но вопль резко перешел в хриплый стон. Она сжала губы, потом я заметил, что она прикусила их до крови. Но я не чувствовал ее боли, она, может, и вызвала во мне сострадание, но мне хотелось удовлетвориться. Я порвал ей юбку, нижнее белье, все это благодаря ножу… До сего момента я с холодным оружием был на «вы». Вошел в нее…

Пауза.

– И?

– Что и?

– Ты сказал, что вошел в… – Евгений замешкался, он подбирал слова.

– Хотите спросить: в презервативе или нет? Да, в презервативе.

Евгений облегченно выдохнул.

– А почему в презервативе? – впервые вмешалась в разговор Мария.

Воинов осклабился и посмотрел в сторону Марии.

Мария отвела взгляд, смотреть преступнику в глаза она еще не научилась.

– Это наш психолог-криминалист, – вмешался Евгений.

– Она из тех, кто будет интересоваться, насиловал ли меня в детстве отец, – по лицу Воинова пробежало омерзение. – Я чистоплотен, не люблю грязь, антисанитарию… Вас удовлетворит такой ответ?

– Удовлетворит, – сказал за Марию Евгений. – Что дальше?

– Дальше! Я еще не успел вынуть свой член из ее влагалища, как вдруг неожиданно она застонала… я не придал этому значения, хотя она тоже женщина, и простое удовлетворение ей не чуждо.

– Ты подумал, что ей приятно? – с сарказмом выговорил Евгений.

– Да, но потом понял, что ошибся. Она собралась с духом и испустила такой вопль, что я оторопел, и тут до меня дошло, что кругом – жилые дома, и меня могут засечь. При этом я не успел испытать удовлетворения, оргазма, все могло провалиться. Не помню: испугался ли я в этот момент? Но в помутнении я нанес несколько ножевых ударов в грудь. Меня одолевало желание, что, пока я рядом, она не произнесет ни слова, не будет стонать, кричать. Она не помешает мне. Я старался не попадать по животу, так как не терял надежды закончить свое дело. Но кто-то в этот момент из ближней пятиэтажки выглянул в окно и что-то крикнул. Тогда я понял, что на сегодня хватит. Но какое-то время я продолжал сжимать в руке нож и ждал того, кто решится помешать мне в половой трапезе. Я ждал минут пять-десять, но из подъезда никто не выходил. Мне стало обидно, моя жертва уснула навечно и все понапрасну. Но злость не утихала, она сидела во мне, я нагнулся к ней, присел на колени и ударил ей по животу, по паху. Он уже был не нужен мне.

– Ты не мог остановиться?

– Нет, почему же. Я не могу сказать, что удары по бездыханному телу доставили мне удовольствие, ведь уже, так скажем, обратной связи не было. Если бы только убийство входило в мои планы – вполне возможно, бесчисленные удары ножом создали бы для меня иллюзию, что она не мертва, а только спит, и я бы с удовольствием снова и снова проникал бы в нее. Но я не чертов онанист, чтобы уйти в иллюзорный мир, и некрофилом себя назвать не могу.

– Где все-таки нож?

– Я не помню, куда его дел, но воспользовался им еще один раз.

– Какой рукой бил по жертве?

– Правой! – после паузы сказал Воинов.

– И бил как – сидя, стоя?

– На коленях, лежа…

– Тот же нож ты использовал, когда убил третью жертву?

Воинов проигнорировал вопрос, но и Евгений на удивление не переспросил.

– Я был в тумане, не помню, как дошел до дома. Хотелось спать. Я проспал целые сутки. И только на следующий день пришел в себя. Но чувство неудовлетворенности не давало мне покоя.

– Как ты попал на территорию «Ботанического сада»?

– Я живу рядом с парком, на улице Кувыкина. И всегда гуляю там, когда есть время. Около десяти вечера направился туда. Что произошло со мной два дня назад, довлело надо мною.

– Хорошо сказал – что произошло со мной! – в голосе Евгения не звучало упрека.

Воинов сделал вид, что ничего не слышал, на мелкие выпады Евгения он отвечал напускным безразличием. Если отбросить язвительные перепалки, то для людей, стоящих по разные стороны баррикад, сложился неплохой контакт. Для следователя Евгения все шло как по маслу.

– В тот день я вышел именно на охоту, меня подтолкнула моя неудовлетворенность. И мне удалось испытать долгожданный оргазм. И женщина была хоть куда. От нее пахло цветами. Кожа идеальна, лет 40–45.

– Ей было почти что сорок восемь, – тихо произнес Евгений. Уточнение вырвалось само собой, его подсознание впервые за время допроса решило призвать к ответу совесть Воинова. Его не обескуражило, что аналогичных мыслей у него до сего момента не возникало. Со временем почти каждый страж закона превращается в циника, которого меньше всего заботит человеческая сущность арестантов, как и сущность собственного «я».

– Привлекательная дама, – продолжил Воинов.

– Да, она была красивой женщиной, – согласился Евгений, но был одернут неодобрительным взглядом Марии.

– Я не сказал, что она была красива, я сказал, что она была привлекательна, – поправил Воинов.

– Но как ты мог разглядеть ее, что она привлекательна, было уже около одиннадцати и темно?

– Я находил ее привлекательной, когда она попала в поле моего зрения, возле входа в парк. Она показалась мне очень ухоженной… хотя красивая или привлекательная женщина обязана быть ухоженной.

– Хорошая интерпретация. Никогда бы не подумал, что буду дискутировать о красоте с раскаявшимся убийцей, отправившим на тот свет трех женщин, – с досадой произнес Евгений, но в то же время его тон местами был наполнен восторженностью.

– Я не раскаялся, а пришел с повинной, – ответил Воинов.

– Но ты знаешь, кого ты убил?

– В каком смысле?

– Знаешь имя второй жертвы?

– Нет, жертвы не представлялись мне, и мне без разницы, как зовут их, – со смешком на лице произнес Воинов.

– Ты убил бывшую жену известного человека.

– Мне без разницы, главное, что я ее выбрал.

– Ты не боишься мести?

– Это риторический вопрос, но я точно не нахожусь под властью имени, кто бы за ним не скрывался, – он посмотрел на Евгения. – В отличие от вас, которые живут по правилам системы.

– Ты убил бывшую жену Баумистрова Павла Сергеевича.

– Это имя мне точно ни о чем не говорит.

– Он человек с возможностями и может достать тебя за колючей проволокой.

– За что? За то, что убил бывшую жену? Не смешите, – с пафосом в голосе произнес Воинов.

– Такие люди не прощают нанесенных обид.

– Возможно. Но ответьте на вопрос: вы были женаты?

Евгению не понравился вопрос, но он ответил:

– Был женат.

– А сейчас разведены?

– Допустим.

– И, как разведенный человек, вы избегаете общения с бывшей женой, как с прокаженной.

– Не понял?

– Вы и ваша супруга носите клеймо, оно отпечаталось на ее и на вашем лице, как печать пережитой неблагополучной истории. И каждый раз при ее виде у вас возникают сомнения в вашей состоятельности как мужчины, то же самое чувствует она, и ее так же терзают сомнения и боль при встрече с вами. И только смерть одной из сторон может успокоить ваши на пару с бывшей женой души. Так что этот, как его там…

– Павел Сергеевич…

– Да, этот известный человек должен быть благодарен мне за то, что помог ему обрести чистую память о бывшей супруге.

– Но не думаю, что он так думает.

– Это его проблемы.

– Его? – усмехнулся Евгений.

– Да, его, – утвердительно ответил Воинов.

Евгений решил немного осадить оппонента и зайти с другой стороны. Он знал, что у Екатерины Баумистровой не было детей, но задал еще один провоцирующий вопрос.

– Ты убил не только бывшую жену олигарха, но и лишил матери их общего ребенка…

– Я понял, о чем вы. Но вы блефуете, на ее молочном и нежном теле я не обнаружил следов девятимесячного надругательства.

– Давай по существу, – Евгений поспешил перевести диалог в форму допроса.

– Хорошо. Я встретил ее у входа в парк. Выждал паузу, мне было необходимо удостовериться, что она одна. Когда выяснил, что она действительно одна, я подкараулил ее. Набросился сзади, повалил на землю и усыпил ее раствором эфира. Правда, пожалел, что использовал эфир. Он рассеял ароматный запах ее тела. Больше таких женщин я не встречал… я даже сожалел потом, что удушил ее руками.

– Зачем удушил, она же была без сознания?

– Нет, она проснулась, я растерялся и ничего не придумал, кроме, – как и в первом случае, – убить ее. Все, как сейчас помню, произошло спонтанно и по инерции.

– Ты ее изнасиловал?

– Да! – без колебаний ответил Воинов.

– В презервативе?

– Да!

– Куда его выкинул?

– Как и в первый раз, я донес его до дома.

– Шел, как с флагом?

– Можно сказать и так, он у меня болтался на члене, я забыл его снять, как и в первый раз.

Мария отвлеклась от своих записей и с укором посмотрела на Евгения. Но, заметив, что до ее мнения никому нет дела, молча уткнулась в свой блокнот.

– Куда его спрятал, когда пришел домой?

– Спустил в унитаз.

– Мне кажется странным, что ты пришел с повинной, взял пакет с личными вещами, но не взял орудия убийства и другие улики, с помощью чего совершены три акта насилия? Ты понял, о чем я? – Евгений натянул ухмылку. Злую ухмылку, когда человека гнетут сомнения насчет заранее заготовленного ответа. Он следовал еще одному негласному своду правил следователя: никогда не верить ни подозреваемым, ни обвиняемым, ни свидетелям. Вера в правосудие – вещь легко заразная и неблагодарная.

– Также мне непонятно, откуда у тебя взялся презерватив? Ты всегда их носишь с собой?

– Не всегда, но второе убийство было запланировано.

– Хорошо, тогда, согласно твоим объяснениям, первое убийство произошло стихийно. Откуда у тебя в первом эпизоде в кармане оказались средства контрацепции? Поясни? Может, жертва их дала, в целях предохранения?

– Я не помню, как они попали мне в карман, когда я насиловал первую женщину. Как и в покупке ножа, сработало интуитивное предвосхищение событий.

– Но все же странно. Тебе не кажется?

– Это ваше право думать, размышлять, ставить все под сомнение.

– Хорошо, дальше.

– Я просто наслаждался женщинами, хотя смерть второй жертвы огорчила меня.

– Не мог забыть запах?

– Да, не мог!

– Вы сказали, что повалили ее на землю, подойдя сзади слева или справа? – неожиданно спросила Мария.

– Да, сзади слева. Повалил ее на спину, она сопротивлялась, но я поднес к лицу тряпку, намоченную эфиром. Она уснула.

– Где взяли эфир? – подхватила она следующий вопрос.

– Купил с рук, но не скажу – у кого.

– Хорошо, так и запишем. Что дальше? И подробней, – вернулся к допросу Евгений.

– Я поднял у нее подол юбки, точнее – задрал, и был приятно удивлен…

– Чему?

– На ней были чулки. Я заволновался, все же не каждый день перед тобой раздвигают ноги женщины в чулках. И неважно, насилие это или по обоюдному согласию сторон. Сколько раз перед вами женщины обнажали ноги, облаченные в капроновые чулочки, а, господин следователь? Думаю, вам хватит пальцев одной руки! – Воинов остановился, посмотрел на Евгения, но тут же увел взгляд за его спину. Он опять взял паузу. Было видно, что он вновь переживает минуты сладострастия, погрузившись в воспоминания.

– Дальше! – без доли смущения произнес Евгений.

– Дальше, – со вздохом продолжил Воинов. – Дальше я содрал с нее трусы и вошел в нее. Дальше я уже говорил вам.

– Жертва проснулась, когда ты еще совершал акт насилия?

– Кажется, да. Точно не помню, у меня все помутнело от оргазма. Помню, что она закричала, тогда я и стал ее душить.

– Какого цвета были ее колготки и нижнее белье?

– Чулки!

Евгений кивнул.

– Они были черного цвета, из капрона. Трусы не помню – какого, не запомнил… они чертовски благоухали, как и ее тело, – Воинов ответил четко и утвердительно.

– Ты еще долго находился возле трупа?

– Не помню. Я сидел возле нее и любовался, точнее, ловил аромат с ее умерщвленного тела. Удивительно, в тот момент я остался, чтобы не разочароваться в себе.

– Поясни, что значит – не разочароваться в себе?

– Я ждал, когда ее тело начнет тлеть, чтобы благоухание сменилось холодным мерзким зловоньем, чтобы сожаление, что убил ее, не преследовало меня. Таких благоухающих особ я не встречал. А гладкость кожи я ощутил сполна. До сих пор с содроганием вспоминаю ее. Было видно, что часть жизни она угробила на посещение салонов красоты. А белье, как я говорил, было самое изысканное среди умерщвленных мною женщин. Две другие, как вам известно, Евгений Андреевич, носили трусы, больше походившие на панталоны. Классовость проявляется во всем.

– Не понял? – изумился Евгений.

– Она – исключение! Таких женщин в мире немного, ведь любой скажет вам, что постоянное благоухание интимных мест и великолепное нижнее белье и есть фундамент и основа для всех остальных атрибутов ухоженной женщины: косметика на лице, стильная верхняя одежда. Но если у них непорядок там, внутри, то все, что видим снаружи, какое бы блестящее это ни было, это все же подпадает под определение «декорация».

После сказанного он демонстративно посмотрел на Марию – она явно не подпадала под его восторженные характеристики. Локоны обесцвеченных волос были расчесаны, но в них не было порядка, создавалось впечатление, что она помыла волосы наспех, перед самым выходом из дома. То же самое можно было сказать про косметику на лице – суетливые сгустки туши неравномерно покрывали ресницы. Щеки напудрены, но не настолько, чтобы сбить бледный природный оттенок лица. Одним словом, она представилась публике в роли ленивой художницы, у которой день пропорционален одному замаху кисти, что явно недостаточно для завершения картины. Процесс работы с косметикой для нее превратился в ежедневную тягостную необходимость, а не в сакральное явление, – как, может быть, она и желала, чтобы чаще чувствовать в себе женщину.

Взгляд убийцы, определивший для нее роль «гадкого утенка», произвел на Марию впечатление, сродни оскорбительной пощечине. И, для сохранения собственного достоинства, ей пришлось дать ответ:

– Я впервые вижу убийцу с претензиями к своей жертве! – громко сказала она. Евгений засмеялся, хотя до этого задумчиво молчал, ведь с подачи Воинова он не мог не вспомнить Татьяну и ее телесные прелести, следом появились смешанные чувства, что человек с повинной прав. Поэтому, не беря пауз, он попросил рассказать о третьей жертве, ассоциации были ни к чему.

Воинов так же подробно, насколько запечатлела его память, изложил следователю подробности экзекуции третьей жертвы. Если качество второй жертвы вызвало в нем восхищение и сожаление, то третья дама особо не взбудоражила его воображения, напротив – он испытал один только гнев. Отсюда и причина столь жестокого обращения с ней.

– Внешне она была более-менее ухоженной, но, когда залез ей под юбку, то разочаровался, – объяснял он следователю, почему не оставил ни одного живого места в паховой области.

– Руками на тыльной стороне бедер обеих ее ног я обнаружил на колготках протертые насквозь небольшие отверстия. Мне стало не по себе, и меня чуть не вырвало на нее. Вы понимаете, Евгений Андреевич, мое разочарование, – взгляды их сошлись, Воинов говорил эмоционально, полно, но одновременно его тело оставалось без движений, руки были опущены. Евгений в итоге смог уловить особенность в поведении Воинова, мучившую с самого начала допроса. Да, человек с повинной позволял себе только мимику, мимические пассы утверждающе дополняли его речь. Причем любое движение ртом было плавным, четким и напрочь гасило суетливость допроса.

– В ней я искал образ второй жертвы, но поздно осознал, что эта женщина даже не подпадает под наше определение «декорация».

– Мне понравилось, как ты сказал под «наше определение», – с издевкой в голосе произнес Евгений.

– А вы со мной не согласны или у вас свое мнение насчет красивых женщин? Тогда, может, поделитесь?

– Не здесь, не сейчас и не тебе! – Евгений говорил сухо и спокойно, без иронии, давая понять, что диспут закрыт.

– Понимаю, вам не о чем рассуждать.

Евгений ничего не ответил, он отвернулся в сторону и ждал дальнейших показаний.

– Моему раздражению не было предела. И ничего не оставалось, как от досады раскромсать ножом ее пах. Здесь я поживился! Мне нравилось входить и выходить ножом, я чувствовал, как разрушаю каждую ее клеточку, кровь брызгала, я представил себя в роли хирурга, дающего шанс обреченному больному и вычищающего скальпелем гнилую нечисть. Но, как бывает в таких случаях, хирург слишком поздно обнаружил разъедающую опухоль без надежды на выздоровление.

В третьем эпизоде Воинов нашел в своих поступках гуманный момент:

– Я укокошил ее, когда она еще спала. Чтобы не повторить прокола, как в предыдущий раз, я подстраховался и увеличил дозу эфира в разы. Так что она не чувствовала боли, но… – Воинов сделал паузу. – Но я бы не отказался посмотреть на ее страдания…

После сказанного он вновь демонстративно взглянул на Марию, та в ответ не менее показательно отвернулась, сделав кислое лицо и давая понять, что ей омерзительно все, о чем говорит Воинов, как и он сам. Она возненавидела его.

– Во мне играла обида, – тихо сказал Воинов.

– Хорошо, на сегодня хватит! – скомандовал довольный собой Евгений.

Через пару минут распечатанные листы бумаги с первыми показаниями лежали на столе перед первоисточником. Воинов не вчитывался в собственные показания и быстро расписался на каждом листке, как и просил Евгений.

– И не станешь читать? – удивился Евгений.

– Я не думаю, что приписали лишнее. Это не из-за слепой веры к вершителям закона, просто маломальские расхождения вызовут у ваших коллег сомнения, подлинный я убийца или нет. Так ведь, господин Романов? – расписавшись, Воинов кинул листы на стол. Это был самоуверенный жест. Евгений возмутился:

– Это что?

– Это моя подпись, я всегда расписываюсь одной буквой.

Каждый лист был подписан одной латинской буквой – «V».

– Напиши полностью свою фамилию.

– Нет! – с ухмылкой произнес Воинов.

– Почему?

– Вы думаете, что я, придя с повинной, откажусь от своих слов?

Евгений ничего не ответил, суетливо собрал показания, позвал конвоира. Но, перед тем как увести Воинова в камеру, он поинтересовался у Марии, есть ли у нее вопросы к пришедшему с повинной. Она неуверенно помотала головой.

Вместе с конвоиром в кабинет забежал «коридорный»[2]адвокат, неприметный мужчина предпенсионного возраста; не вчитываясь в показания, он расписался под показаниями Воинова и быстро удалился.

Уже когда на Воинова надевали наручники, Евгений вновь поинтересовался уликами:

– Ты все же так и не сказал, где у тебя нож?

– Не все сразу. Мы с вами будем долго говорить.

– Не надейся, что удастся растянуть дело, я его закончу быстро, если ты и вправду тот, кого мы ищем.

– Вы не поняли, Евгений Андреевич, независимо от дела у нас с вами будет долгий разговор.

– Хм…

Последнее, что увидел Воинов, так это надменный взгляд Евгения в ответ на его реплику.

Глава одиннадцатая

Евгений выехал из ОВД. Он не помнил, сколько раз по дороге домой набирал номер телефона Татьяны. Пять, десять или вовсе – двадцать раз. Она не отвечала. Только когда он въехал на территорию двора, телефон зазвонил: «Татьяна!». Волнение и легкая дрожь немного поубавили его порыв. Переведя дыхание, он произнес:

– Чего телефон не берешь?

– А я спала, проспала весь день, – полусонным голосом ответила Татьяна.

– Хотел извиниться за сегодняшнее, я был неправ, – пересилив самолюбие, перешел к извинениям Евгений. Его раскаяния были наполнены нотками искренности.

– Ладно, просто я хочу тебе сказать, не надо портить отношения на пустом месте, – спокойным голосом произнесла Татьяна. Видно, сонное состояние вселило в нее толику снисхождения.

Образовалась пауза.

– Ты где? – спросила она.

Евгений вновь пустился в душевные излияния:

– Представляешь, я очень сильно переживал, – он не успел договорить. Татьяна воспользовалась моментом, чувства стеба ей было не занимать, но прибегала она к нему в очень редких случаях:

– По числу звонков было заметно, – но в голосе не читалось иронии.

– Из-за переживаний впервые в своей карьере ощутил желание пренебречь работой, и тому виною – ты, – он решил до конца пронести знамя страдальца перед глазами Татьяны. – Вместо того чтобы допросить с пристрастием серийного убийцу, у меня возникло страстное желание увидеть тебя, и я постарался побыстрее окончить допрос.

Татьяну не смутило неуместное сравнение:

– Оно того стоило?!

– Да! Стоило! Я хочу тебя увидеть!

– Приезжай, если хочешь, – голос Татьяны все еще звучал ровно.

– Что прикупить в продуктовом?

– Что хочешь, – с полным отсутствием эмоций выговорила Татьяна.

Ее голос не смущал Евгения, он был готов на все. Напряжение ушло, и постепенно рассудок вернулся. По дороге, имея привычку следователя мысленно воспроизводить ситуацию, он про себя несколько раз прокрутил разговор с Татьяной. Фраза: «Оно того стоило?!» разъедала самолюбие. Если даже придать словам форму вопроса, а не установления факта, то все равно она отдавала высокомерием.

«Оно того стоило?! – несколько раз проговорил про себя Евгений. – Имея такое алиби, ей никак нельзя предъявить обвинение в предвзятости», – на свой профессиональный лад размышлял он. И немного успокоился, когда перед ним замаячил продуктовый магазин. Ничего не оставалось, как заглотить уничижительную беседу, где все фразы имели двойной смысл, и отправиться за покупками.


Евгений не любил ходить с пустыми руками, что отличало его от многих мужчин. В том числе и за щедрость женщины проявляли к нему благосклонность. Теперь все его старания в этом вопросе были акцентированы на одной особе. Поэтому даже в небольшом продуктовом магазине выбирать приходилось все самое лучшее. Как он стал исполнять обязанности начальника отдела, его финансовое состояние стало более стабильным и позволило ему чувствовать себя с дамами намного уверенней.

Купив все необходимое – как всегда две бутылки красного вина (одной никогда не хватало), немного фруктов, овощей (Татьяна очень любила классический зеленый салат из огурцов и помидоров), курицу гриль, чтобы не тратить вечер на приготовление пищи, он уже было направился к автомобилю, как вдруг зазвонил телефон. Завидев на мониторе мобильного телефона знакомые инициалы «ЖАФ», он мысленно простонал: «Только не это!» – звонил его шеф Александр Житомирский.

– Да, Александр Федорович!

– Привет, ну, как? Говорят, тебе сегодня оперативники представили маньяка?

– Ну да, так точно!

– Что скажешь? Он или очередной шизофреник?

– Александр Федорович, пока трудно сказать…

– Как, ты что, не беседовал с ним? – возмутился шеф.

– Конечно, беседовал! Но пока не хочется бежать впереди паровоза, завтра доложу обо всем по порядку.

– Я сейчас на работе, можешь заехать ко мне и все доложить.

Этого Евгений и боялся больше всего.

– На девяносто процентов это он, – решил успокоить шефа Евгений.

– Тогда ладно, жду тебя в понедельник, оперативка будет после обеда, с утра можешь с ним поработать. Пока. Отдыхай. Стой… а куда его определил?

– В изолятор на Шафиева.

– На Шафиева. Хорошо, до завтра. Пока.

Евгений выдохнул, ехать на работу он не желал, удалось отболтаться. Сам он на девяносто процентов еще не был уверен, что Воинов именно тот тип, который изуверствовал над женщинами. По первым сегодняшним показаниям он мог дать не более семидесяти процентов, ведь пока следствие не обладало даже косвенными уликами. Их только предстояло добыть. К лукавству перед начальством он прибегал очень редко. Но сегодня был исключительный момент.

«Оно того стоило», – промелькнуло вновь в его голове.

«Она того стоила!» – повторил Евгений.


Татьяна, на удивление Евгения, встретила его в радужном настроении. Она даже не вспомнила об утреннем разговоре, из-за которого произошел конфликт. Первым делом они утолили голод. За ужином съели полкурицы, зеленый салат, приготовленный наспех. Да, оба любили вкусно поесть, особенно Татьяна, которая при первой возможности старалась затащить Евгения в ресторан французской или итальянской кухни, где она открывала для себя новые лакомства.

Он стал замечать, что половина его жалования уходит на посещение заведений, где рацион по большей части состоял из заморских деликатесов: устриц, креветок, лобстеров, омаров и всяких других морских тварей, которые хоть и популярны в России, но являются слишком дорогим удовольствием для кармана среднестатистического жителя. Евгений всегда сам расплачивался за счета в ресторане, и это доставляло ему удовольствие. Но иногда напрягался и мысленно считал в кошельке деньги – хватит ли ему сегодня заплатить по счету, и если да, то как он завтра на остатки сдачи сможет протянуть целый день? Татьяна, если читала на озадаченном лице Евгения выставленный счет, то тихо и неуверенно добавляла: «Может, добавить?», но до дела ее слова никогда не доходили.

Что касается кухонных традиций самой Татьяны, то она не производила впечатления хозяйки, стремящейся завоевать сердце мужчины через желудок. Евгению так пока не удалось раскусить, умеет ли она готовить или нет. За все время знакомства она пару раз угостила его яичным омлетом, один раз испекла пирог из яблок, известный всему миру как «шарлотка», и всегда строгала зеленые салаты, для чего необязательно обладать особыми кулинарными навыками. Скорее всего, у нее в роду не было китайцев, для которых существует бог кухни Цао Чунь, покровитель домохозяек, усердствующих днем и ночью в обители яств. Но Евгений, как любой влюбленный, не замечал недостатков Татьяны. В их взаимоотношениях скорее всего путь Евгения проходил к сердцу Татьяны через ее желудок.

Уже вечером, растянувшись на кровати перед телевизором, они неожиданно заговорили о прошлой жизни. Каждый знал о предыдущих браках друг друга. Но чем они заполонили пустоту личной жизни после брака до их встречи – на этот счет оба могли строить только предположения друг о друге. Но, к чести обоих, никто конкретных банальных вопросов до сегодняшнего вечера: «С кем ты до меня?» не задавал. Хотя тема личных отношений подспудно волновала каждого:

– А почему ты ушел от жены?

– Не любил, – сухо ответил Евгений, поворачиваясь к Татьяне. Она лежала ничком, обхватив руками подушку.

– Но ты ведь женился и прожил три года?

– Ну и что? – По голосу Татьяна поняла, что о бывшей жене Евгений говорить не хочет, и тогда решила затронуть более отвлеченные темы. Но вдруг Евгений продолжил:

– Она сейчас вышла замуж и родила ребенка, и я рад, что в конце концов она добилась личного счастья, – Евгений поймал недоуменный взгляд Татьяны и решил объяснить, что значит для ее бывшей жены слово «счастье»:

– Она все три года совместной жизни хотела одного – ребенка…

– Никогда не объясняй женщине, что значит для нее ребенок… – оборвала Татьяна.

Евгений не придал замечанию Татьяны внимания и, перевернувшись с бока на спину, продолжил разговор:

– Я был рад, когда узнал, что у нее появился ребенок… – он не знал, что сказать дальше. Больше о бывшей супруге говорить было нечего. Его волновало настоящее, и он решился на ответный ход, задав вопрос, на который ни одна нормальная женщина не ответит правдиво.

– А у тебя сколько было мужчин после развода?

Вопрос лишний раз подтвердил истину: как только женщина пытается заговорить с противоположным полом о личном, мужчина переведет его из плоскости чувственных отношений в сексуальную.

– Немного! – она не лукавила, если учесть ее тридцатилетний возраст.

Не сказать, чтобы Евгений был любопытен, надо отдать ему должное, что нюх ищейки и привычка допросов с пристрастием пока никак не отражались на его отношениях с внешним миром. Но, как и у любого мужчины, который испытывает чувство, Евгений хотел получить немного ревностного страдания и спросил:

– А сколько было самому старшему мужчине из твоих романов?

– Не помню… но помню, что он был старше тебя, – ответом Татьяна надеялась угомонить порыв Евгения. Но он не сдавался. Даже наблюдая, как Татьяна теряет интерес к разговору – она подняла голову и, взяв в руки пульт от телевизора, включила громкость. Евгений горел желанием продолжить.

– А сколько было самому младшему?

Воцарилась тишина.

Татьяна сделала вид, что не услышала вопроса, ее взгляд был устремлен в телевизор, что висел на стене.

– Ты не слышишь? – повторил он.

– Что?

– Вопроса!

– А, вопроса… ты хочешь знать правду?

– Да, только правду, – голосом судьи произнес Евгений.

– Хорошо, самому младшему был двадцать один год. Тебя устроит такой ответ? – Татьяна взглянула на Евгения честными глазами.

Евгений понимал, что Татьяне неприятен разговор, но ответ его внутренне взбудоражил: в нем заиграла ревность к неизвестному молодому человеку, которая граничила с легким возбуждением. Он неожиданно нагнулся к лежащей на животе Татьяне и поцеловал за ухо, она же с напускным вниманием лицезрела картинки в телевизоре. Но, когда Евгений всем своим поведением показал, что вопросов в этот вечер больше ждать не стоит, она расслабилась и, перевернувшись на спину, обхватила голову Евгения руками:

– К чему пустые вопросы?

Евгений лишь покачал головой и выговорил:

– В ванну не пойдем.

В доказательство, что все прошло на уровне, была фраза Татьяны: «Ты меня чуть не проткнул». Ее лицо выражало восторг, но перед тем как уйти под душ, она все же высказала замечание: «Мне показалось, что ты был где-то далеко». Она не стала ждать ответа и ушла в ванную. Евгений смутился, покрылся румянцем…


Уже позже, лежа на простынях в кровати и обняв Татьяну со спины, Евгений раздумывал и недоумевал: «Я с ней около двух месяцев, за это время невозможно привыкнуть к телу, да еще к такому! И почему так рано необходима помощь?». Он знал, где искать ответ, это было его тайной.

У каждого свои тайны.

Глава двенадцатая

Как только стало известно, что убийца сдался в руки правосудия, Баумистров Павел Сергеевич покинул Каширское шоссе, где он проживал в собственном доме, и выехал в родные пенаты. Из города У. в столицу он вернулся недавно, ровно двенадцать часов назад, но весть о сдавшемся убийце заставила его развернуться на сто восемьдесят градусов и прилететь обратно. Баумистров вылетел утренним рейсом и, учитывая, что время в его родном городе опережало московское на два часа (хоть в чем-то провинция опережает мегаполис), он, как человек деловой и прагматичный, не потерял ни минуты. Выходя из аэропорта, заметил, что в городе стоит свежая и безоблачная погода, в отличие от ненастья сутками раньше, когда он вылетал в Москву. Осень облачилась в бабье лето, время ностальгии и романтизма, хотя у нашего героя настроение было явно не в такт погоде.


Его встречали. Алексей, тот самый, что чуть не сошелся с Евгением в рукопашной на кладбище, открыл заднюю дверь автомобиля. Поздоровавшись с Павлом Сергеевичем, он спросил:

– Куда едем? – Баумистров ничего не ответил, молча сел на заднее сиденье автомобиля. Позже он все же дал указание: «На старую квартиру».

К двери никто не подходил. Павел Сергеевич не сдавался – такие люди никогда не сдаются – звонил, не переставая. Это была квартира, в которой он прожил три года с бывшей женой Екатериной Павловной, и которую он оставил ей после развода. Его усилия были вознаграждены, за дверью послышались шаги, впрочем, он ни на йоту не сомневался, что в квартире кто-то есть. Дверь открыла черноволосая девушка с заспанными глазами, на ней был короткий шелковый халат голубого цвета. Тот минимум, если вдруг за дверью стоит почтальон или слесарь.

– А, это ты, – без удивления произнесла девушка, – ну проходи, я сейчас, – она быстро ретировалась в ванную, подтягивая лацканы халата.

Павел Сергеевич вошел. Он прошелся по квартире, заглянул в каждую из пяти комнат. Короткая экскурсия вызвала щемящие сердце воспоминания.

Это была его первая большая квартира, купленная в 1995 году, когда он стал лицом российского нефтедавальческого бизнеса. Но сейчас его сердце щемила не ностальгия о молодом преуспевающем предпринимателе, с которым хотели иметь дело многие нынешние магнаты нефтяного сектора России, а память о Кате, с которой он прожил полных шесть лет. Если бы она была жива и невредима, он никогда бы не решился переступить порог их некогда общей квартиры. Екатерина до конца своих дней не могла простить ему предательства, что он бросил ее и уехал в другой город. Он поймал себя на мысли, что именно ее отсутствие на земном шаре делает его воспоминания о ней трогательными и, может быть, чистыми. Но ностальгия улетучилась, как только перед ним вырос образ Жанны.

– Кофе будешь? – спросила она.

– Да, если можно, – ответил он, расположившись на кухне, на софе перед столом со стеклянной столешницей.

Жанна стояла спиной и заряжала кофемолку. Павел Сергеевич осмотрел ее сверху вниз. «В свои двадцать семь лет она стала еще краше, чем тогда, когда увидел ее в первый раз, в тринадцатилетнем возрасте», – думал он.

– А ты все цветешь, – заговорил он, когда умолк звук кофемолки. – Твоя родная тетя гордилась бы тобой.

– Баумистров, это что за приколы? – резко отреагировала она и на мгновение повернулась к нему лицом.

Павел Сергеевич, несмотря на резкость Жанны, продолжил разговор. Чувство, что он хозяин квартиры, вновь вселилось в него:

– Я не шучу! Ты же знаешь, я не люблю шутки. Твою резкость я пропущу на первый раз, в память… – он не договорил.

– В память о наших с тобой отношениях! – злобно пресекла Жанна.

– Нет, в память о Кате. А что касается всего, что осталось после нее, это все твое, я не буду возражать, ты – единственная ее наследница. Эта квартира, недвижимость – все твое… – он опять не успел договорить.

– Ты думаешь, что мне нужно ее наследство? Ошибаешься! – она выключила кофеварку и подошла к противоположному краю стола. – Все эти дни после того, как все случилось, я проклинала себя, что в один прекрасный день я оказалась с тобой в постели. Моя тетя не заслуживала столь горькой участи. Я предала ее. А она… она… она простила меня.

На лице Жанны выступили слезы.

– Она оставила меня в городе, помогала, чем могла. Но ее общение со мной происходили только в плоскости решения моих студенческих и финансовых проблем. Она отдалилась, она больше не являлась мне подругой. Все эти годы я переживала за свой поступок.

Образовалась пауза. Жанна задыхалась. Она сказала бы еще, но не могла, не хватало воздуха.

Павел Сергеевич был невозмутим. Наоборот, когда она умолкла, он через мгновение оживился. Кистью левой руки, играючи, как по роялю, он постучал по столу.

– Может, меня и убедили бы твои слова, но ты не говоришь правду, – он вскочил и накинул на себя черное пальто, которое успел снять перед тем, как получил приглашение на кофе.

– Ты не будешь кофе? – Жанна растерялась, она не ожидала, что Павел Сергеевич так быстро и так просто покинет ее.

– Нет! Просто дел еще много, – он подошел к ней вплотную, задрал перед ее лицом руки, демонстративно надел на них черные перчатки. Затем левая рука медленно вошла за лиф халата и, обнажив розовый сосок груди, закрутила его. Жанна слегка надкусила от боли губу, но молчала, Павел Сергеевич прошептал на ухо:

– Ты все же играешь! Как и в первый раз, вот так, в перчатках я дотронулся до тебя. Я тогда извинился, что забыл их снять. Но ты возражала, подыграла мне, сказав, что кожа перчаток возбуждает тебя.

Жанна не шелохнулась, но на лице появилось напряжение.

– Да, я называла тебя клевым, мне нравился твой стиль, твои манеры, твоя щедрость, – тихо ответила она с прищуренными глазами.

– Но скажи мне правду!

Последняя фраза вывела ее из терпения, она отпрянула и заорала:

– Перестань меня в чем-то винить и подозревать!

– Тогда скажи, зачем ты вышла из ванны без нижнего белья? – в голосе Павла Сергеевича читалась категоричность, а на лице сияла ухмылка. Жанна начинала осознавать, что сейчас перед ней стоит жесткий безжалостный человек, который рано или поздно добивается ответов на свои вопросы.

– Ты причастна к убийству Кати? – резко крикнул он ей в лицо и, придав руке некоторое усилие, прижал сосок.

Горячая боль подступила к сердцу.

– Нет! Еще раз нет! – закричала она в ярости, подрагивая всем телом. В отличие от других особ, которые подпадают под определение «красивые, привлекательные, эффектные», Жанна в истеричном состоянии привлекательности не теряла. Наоборот, ее черты лица, пухлые от природы губы, большие карие глаза и маленький нос от ярости становились еще более четкими и правильными. Можно сказать, что она в такие моменты походила на чарующую ведьму из фильмов ужасов.

– Ты знаешь, что нашли убийцу Кати? – он надавил еще сильней.

– Как? – растерянно промолвила она.

Боль на мгновение отступила.

– Как! Он пришел с повинной. И ты не знала?

– Нет!

Павел Сергеевич все наступал, он отпустил грудь, но, схватив за плечи, резко встряхнул:

– И ты хочешь сказать, что не участвовала во всем этом и не предполагала, что Катю могут убить?

– Нет! И как я могла предположить, что ее могут убить? – закричала она и следом спросила: – Кто убийца?

– Человек по фамилии Воинов. Эта фамилия о чем-нибудь говорит тебе? Это он убил Екатерину, как и двух других женщин, – теперь он сжимал её плечи.

– А причем тут другие? – вопрошала она, мотая головой. – Я ничего не знаю, ты сошел с ума, как ты можешь подозревать меня в чем-то?

Жанна сопротивлялась, ей удалось выбраться из клещей Павла Сергеевича.

– Может, ты ее убил, а все валишь на других, а?! У тебя ведь больше причин, чтобы она не жила. Не так ли, Баумистров? – она замерла в ожидании пощечины, посмотрела в его свирепые глаза. На удивление, в следующую секунду свирепость сменилась безразличием.

– Хорошо. Ты ничего не знаешь. Тогда ответь на один вопрос: где сейчас Игорь?

– Не знаю! – она сжалась, она желала, чтобы он поскорее ушел. Хотя понимала, что сейчас не время для конфликта с Павлом Сергеевичем.

– Я правда не знаю.

– Хорошо, скажи ему, чтобы он мне позвонил! – произнес Павел Сергеевич и направился к выходу. – Или предупреди меня, как он явится к тебе.

Ее раздирало противоречие. В совсем другой ситуации она отреагировала бы резче, сказав ему: «Что, неожиданно проснулись отцовские чувства к Игорю?», но не сегодня. Она побежала к выходу и смогла на доли секунды придавить в себе гордость и ненависть:

– Павел, ты сделал мне больно! – успела крикнуть она на площадке у кабины лифта. – У меня останутся синяки от твоих рук.

– Извини, – только успел произнести Павел Сергеевич, перед тем как лифт закрыл двери и умчал его вниз.

Она вошла в квартиру. Недолго думая, набрала в мобильном телефоне номер и произнесла:

– Игорь! Тебя ищет отец!

Глава тринадцатая

С утра в понедельник Евгений приехал в изолятор временного содержания, куда поместили Воинова. В комнате для допроса было светло, лучи солнца проступали сквозь небольшое тонированное окно, но основной свет обеспечивался за счет настенной лампы с колпаком, который с трудом подходил под определение абажура. Допрос происходил сидя, для этого пара столов из светлого шпона были соединены между собой внешними сторонами, с внутренних сторон располагались заключенный и следователь. Стулья представляли собой железный остов с набитой на железо фанерой.

На столе перед Евгением лежали вчерашние показания Воинова. За дверью послышалось топанье и кроткий стук в дверь.

– Да, войдите, – приподнявшись со стула, крикнул Евгений.

– Разрешите, – голова в фуражке просунулась в проем, но затем так же неожиданно исчезла за дверью. Через долю секунды сотрудник изолятора стоял в комнате позади арестанта в наручниках.

– Евгений Андреевич, снять наручники?

– Да, конечно.

– Я за дверью, – конвоир быстро ретировался.

– Садись, – предложил Евгений Воинову.

Сам он обосновался напротив.

– Какие у тебя претензии по поводу содержания?

– Никаких. Я думал, что будет хуже.

– Ты на счет условий?

– Да! Здесь можно обитать.

– Это лучшее заведение в городе! – иронично заявил Евгений. Он не лукавил.


В период следственных действий подследственного помещали в изолятор временного содержания (ИВС) управления внутренних дел города, что на улице Шафиева. Это был не типичный для российской действительности изолятор. В середине двухтысячных годов здесь произвели капитальный ремонт, и он больше напоминал лечебницу, нежели место для потенциального надругательства над физическим и душевным состоянием задержанных. Здесь отсутствовали классические атрибуты мест лишения свободы – нары, ядовитая зелено-синяя окраска стен, баланда и зловоние.

Изолятор временного содержания стал показательным местом, где нудные, критические нарекания европейских правозащитников по правам человека реально воплотились в улучшенные условия для будущих зеков. Во всяком случае, этому отвечал интерьер изолятора: белоснежная плитка на стенах коридора; светлый линолеум в камерах; привинченные к полу, аккуратные деревянные кровати и стол, на который подается горячая пища три раза в день. Причем, по внутреннему распорядку, в период приема пищи подследственного никто не имел право побеспокоить, даже следователи, что вызывало немало нареканий в адрес администрации изолятора. И можно строить предположения, как потом работники следствия вымещали накопившую злость.

Для подследственного было большой удачей, если его помещали в городской изолятор на максимальный срок – до 15 дней. Потому что потом, если было решение суда об аресте, его переводили до начала процесса в изолятор, что по улице Толстого. Одним словом, ИВС можно было окрестить островком европейской цивилизации, где хотя бы соблюдаются нормы содержания людей, для которых несвобода ассоциировалась с каторгой.

Евгений взял у Воинова отпечатки пальцев и слюну на пробу, срезал ногти. Также с Воинова сняли всю одежду, включая нижнее белье. Взамен ему выдали робу.

Евгений заметил, что верхняя одежда подозреваемого – черное полупальто – сидит на нем как-то неказисто. Чего-то не хватало в комбинации «человек-пальто».

Одежду Воинов менял, сидя на стуле. У Евгения возникло желание подсказать, что переодеваться удобней стоя, но он не стал заострять внимание подследственного, так как в этот момент Воинов снял с себя исподнее и предстал перед ним «в чем мать родила». Евгений целенаправленно увел взгляд в монитор ноутбука и терпеливо ждал, когда обнаженный силуэт Воинова перестанет маячить перед его глазами.

Воинов надел полосатую робу, встал во весь рост, брюки от тюремных кутюрье были ему в самый раз.

– Мне хотелось бы поменять камеру, другими словами, могли бы вы организовать одиночку, хотя бы временно? – обратился Воинов к Евгению.

Евгения не удивила просьба Воинова:

– Боишься, что не доживешь до суда?

– В моей камере два наркомана, они не спят ночью, вечно говорят, что-то доказывают друг другу. Мне хочется покоя. Мне есть, что предложить.

– Что? – непритворно заинтересовался Евгений.

– Нож, орудие убийства! – ответил Воинов.

– Ты же сказал, что не помнишь, где он. А сейчас вспомнил?

– Да.

– Надо поговорить с администрацией заведения.

– У них есть одна пустая камера.

– Хорошо! Поговорю! А где нож?

– Он у меня дома.

– Готов огорчить тебя, сегодня суд дал санкцию на обыск твоей квартиры и криминалисты уже вот-вот выедут в твое логово, – довольным голосом произнес Евгений. – Так что получу твой нож задарма.

– А если они не найдут его?

– Ты уверен? Наших следователей-криминалистов хлебом не корми, дай возможность взломать какой-нибудь тайник или что-то в этом роде.

– Хорошо, отложим разговор на вечер. И вот еще… пусть, по возможности, не взламывают дверь, а возьмут ключ в моих личных вещах.

– Хорошо! Это мы сделаем без проблем. Конвойный!

В этот момент вместо конвойного в комнату вбежала Мария и, подойдя к Евгению, тихо промолвила:

– Мне надо поговорить.

– Если ты нашла меня здесь, значит, очень срочно?

– Ну, как сказать, просто я ехала мимо в офис.

Сегодня она выглядела куда лучше, чем вчера. Волосы аккуратно уложены в две косички, косметика не выглядела вульгарным излишеством и, главное, в отличие от встречи в Кировском ОВД, Мария была не в синей форменной одежде следователя. Она не смотрелась теперь столь субтильной, плечи костюма не утяжеляли ее хрупкое тело. Облаченная в обтягивающую серую юбку из искусственного шелка с подолом чуть выше колен, в такого же цвета прозрачную блузку, корсаж которой был усеян цветочками, она смотрелась намного женственней.

Подследственный по достоинству оценил изменившийся облик девушки-интеллектуала, хотя, чтобы замкнуть образ, ей не хватало очков. Но она не носила их, предпочитая линзы.

– Вы сегодня прелестны! – провозгласил Воинов, когда на него, стоящего лицом к стене, конвоир надевал наручники.

– Спасибо! – выстрелило из ее уст.

Она смутилась от своей же учтивости, прикрыв ладонью рот, умиляющим взглядом посмотрела на Евгения, который самодовольно улыбался. Евгений не нашел в поведении Марии ничего предосудительного, наоборот, посчитал изменение облика Марии забавным. А Воинов, выходя из комнаты, демонстративно подмигнул Марии, но на этот раз она контролировала свое поведение и нарочито отвернулась. Она, как прилежная студентка, старалась не допускать двух ошибок подряд.

– Что тебе, Маша дорогая? – игриво произнес Евгений.

Мария поделилась с ним своим виденьем личности Воинова.

Она начала с того, что вначале представила Евгению метод системно-векторного мышления двух ученых-психологов Юрия Бурлана и Виктора Толкачева[3]. Как считала Мария, методы ученых отвечают требованиям всего прогрессивного человечества. Она всегда старалась постигать новое, непризнанное коллегами, в этом она находила, как ей казалось, что-то неизведанное доселе. Евгений терпеливо слушал, но после пятнадцатиминутного спича Марии про коллег-психологов не выдержал и произнес:

– Маш, можно покороче, а?!

– Тебе не интересно?

– Мне очень интересно, но ты пойми, следствие – дело не абстрактное, а конкретное, все твои домыслы о психологической стороне дела, может, и актуальны… но зачем они мне, если убийца сейчас сидит за решеткой? Вот если твои выкладки помогли бы поймать преступника, я, наверное, молился бы на тебя и твоих ученых каждый день. Понимаешь?

– Ты как Вовчик из Кировского, – обиделась Мария.

– Может, оно и так, ведь я не знаю ни одного уголовного дела, которое было раскрыто с помощью знатоков-психологов.

– Хорошо, но ты можешь выслушать еще минут десять?

– Ну, конечно, могу!

Мария вновь принялась изливать свои познания в психологии, она охарактеризовала Воинова как типичного представителя «анального вектора». Здесь Евгений немного оживился и попросил пояснить. На что Мария отреагировала с иронией:

– Что, знакомое слово? Так вот, у него архетип такой… ну, анальный, – поймав удивленный взгляд Евгения, Мария поспешила перейти к дополнительным объяснениям:

– Насильники в основном бывают двух архетипов – анального и обонятельного. Так вот, имея в виду, что Воинов уже показал, что подошел ко второй своей жертве слева сзади, он, вероятнее всего, анальный…

– Чего? – с кислым лицом выговорил Евгений. – Я не понял, был какой-то вектор, теперь ты говоришь – архетип…

– Ученые различают восемь векторов мышления. Верхние: звуковой, зрительный, оральный, обонятельный. И нижние: анальный, кожный, мышечный, уретральный. Так вот, один или несколько векторов создают архетип человека. Он может включать один вектор, а может совмещать два, верхний и нижний. Сейчас понял?

– Да, понял!

– Я же вначале говорила, но ты все пропустил мимо ушей. Ладно, иду дальше! Я лучше сяду.

Она села на стол Евгения. Он не смог отказаться от соблазна и периодически, пока Мария распиналась с объяснениями, машинально опускал взгляд на ее обнаженные колени.

Не сказать, что Евгений был в восторге от ее нижних конечностей. Он представил, что под капроном телесного цвета бледные худые ноги, ведь на них и косметику нельзя наложить, чтобы скрыть бледность…

Но Мария была совсем другого мнения, она считала их стройными и привлекательными. И подтверждением тому ей служили глаза Евгения.

– Иду дальше, из людей, у которых анальный архетип, при серьезных отклонениях могут получиться садисты, у них эрогенная зона в области прямой кишки. Например, Воинов в детстве мог подолгу сидеть в туалете, и в такие моменты отец или мать кричали на него, а то и хлеще – могли надавать тумаков, чтобы он не задерживался в уборной. Отсюда все его ощущения, связанные с анальным отверстием, – если он насильник, то в первую очередь он получает удовольствие от воздействия на анальную поверхность жертвы. Ты понял? Среди них нередко встречаются мужчины с гомосексуальными наклонностями.

Евгений немного призадумался и сразу же задал вопрос:

– Но он же душил?

– Да, получается, что у него совмещенный архетип – обонятельно-анальный, люди с обонятельным вектором тяготеют к удушению. Еще одна особенность: они не имеют запаха.

– Успела принюхаться? – вставил Евгений.

– Да, успела, – фамильярно ответила Мария. – Вообще, обонятельный тип людей – это смотрители за миром, чистильщики. Яркий пример – многие лидеры государств, они имеют обонятельный вектор.

– Что, президент государства и есть первый насильник?

– Нет, люди с такими векторами или архетипами превращаются в насильников с явными отклонениями в случае, если у них нет самореализации. А президент – величина уж очень реализованная, – самодовольно запела Мария.

– А ты какой тип?

– Кожно-зрительный архетип, нам характерны узкие кости, высокий рост, мы кокетливы, у нас большие глаза и мы не созданы для семьи, у нас роль вдохновителя. Типичный пример – медсестра на фронте. Одним словом, мы созданы воодушевлять вас, мужчин, – кокетливо подергав косичку, словно подтверждая правоту собственных слов, провозгласила Мария. – Но это не все… в основном и насилуют нас, с нашим архетипом.

– Но погоди, а как же эти женщины? Они же явно не похожи на тебя, они были в теле, за исключением, может быть, Баумистровой.

– То-то и оно! – сделала щелчок пальцами Мария и соскочила со стола, явно поймав кураж. – Девушки с моим типажом всегда находят приключения и всегда неосознанно пройдут там, где опасно. Они пройдут через парк без освещения, нежели обойдут. Это – типичный пример Баумистровой.

– Ладно, убедила, с этого момента я сторонник… э-э-этого, как его там… Бу-у-у…

– Бурлана! И не забудь второго, Толкачева! – с воодушевлением в голосе произнесла Мария.

Евгений не лукавил, он и впрямь всерьез прислушался к доводам Марии, ее колени под конец беседы показались даже ничего, как и она сама. Несмотря на то, что преступник здесь и за решеткой, что-то подсказывало ему, что ликбез, прочитанный Марией, надо принять к сведению.

Единственное, что он еще спросил, есть ли на планете человек, имеющий все восемь векторов. Мария, недолго думая, произнесла:

– Владимир Ульянов.

– Я так и думал! И тут Ленин впереди планеты всей, – в ответ произнес Евгений.

Глава четырнадцатая

Жанна приехала к себе на работу. Поднявшись на лифте на третий этаж многоэтажного делового центра на проспекте Октября, она влетела в собственный кабинет. Секретарь, девушка лет двадцати, ринулась за ней:

– Жанна Александровна, вам чай, кофе?

– Кофе, без молока, добавь немного бальзама, – твердым голосом скомандовала она.


Жанна издавала собственный глянцевый журнал, пару рекламных газет и предпринимала первые попытки для освоения Интернет-пространства: она вела новостной ресурс о городе, где периодически появлялись скандальные новости о личностях из местного бомонда. Жанна была типичным представителем гламурной жизни, ей завидовали, особенно те, с кем она училась в школе в маленьком провинциальном городе Н., что неподалеку от регионального центра. Ее взлет для школьных подруг из родного города был сопоставим с полетом в космос.

Надо было отдать ей должное, Жанна не забывала подруг в маленьком городе и периодически приглашала их в столицу региона для посещения гламурных посиделок. Так она демонстрировала свою успешность, а подруги не переставали притворно восхищаться ею.

Иногда она собирала всех ребят из класса, – не жалея денег, отправляла в родной город за ними два микроавтобуса, плюс ко всему уже в городе их ждал дорогой банкет. В такие минуты она отдыхала, расцветала и забавлялась, так как знала, что все до единого мальчика в классе были влюблены в нее. Зачастую она закатывала такие вечеринки, когда ей не хватало мужского внимания.


Успешные бизнесмены, несмотря на желание обладать Жанной, сторонились ее. Они считали, что она до сих пор не утратила связи с Павлом Сергеевичем, а он у них пользовался негласным авторитетом. Но были и те, которые на свой страх и риск пытались завладеть ее сердцем. Но ее амбициозность часто становилась непреодолимым барьером для мужчин. Она позволяла за собой ухаживать, любила, когда ее по-настоящему ублажали в постели. Она являлась типичным представителем новой волны, подзабыла родительское наставление о незыблемой морали – о роли целомудрия женщины в обществе, и быстро освоила новые формы капиталистического строительства, когда секс может приносить неплохие дивиденды.

Оказавшись в миллионном городе под опекой тети, она без колебаний сбросила все предрассудки маленького городка. За то, что она смогла обнажить свои пороки и без сожаления поддаться искушению «цивилизованного» мира, она благодарила и боготворила свою родственницу, ставшую для нее ключом в мир соблазнов. Екатерина Павловна, не имея собственных детей, смогла дать ей образование, связи, купила квартиру. Она научила ее главному – правильно обходиться с мужчинами, чтобы они валялись у ее ног, а не наоборот, как нередко случается в стране, где на одного мужчину приходится более одной женщины. Ученица перещеголяла свою патронессу – как результат, сразу после развода та нашла Жанну и бывшего мужа обнаженными в собственной квартире, на еще теплом супружеском ложе.

«Твоя племянница далеко пойдет, если сможет правильно воспользоваться своей внешностью», – предрекал Павел Сергеевич Екатерине, когда она еще ходила у него в законных супругах. Талант прорицателя не подвел Павла Сергеевича, после скоротечных сношений он профинансировал ей покупку ряда местных медийных активов. Под них он купил большой офис, чтобы уменьшить затраты на содержание.


Потеряв расположение тети, Жанна приобрела еще более состоятельного и влиятельного человека в качестве покровителя. Она выиграла от отношений с Павлом Сергеевичем, но сейчас, когда не стало единственной тети, родной сестры матери, до нее дошло, что самый большой кусок материального благополучия может пройти мимо нее, помахав ей ручкой. Сейчас главный вопрос, стоявший перед ней: «Оставила ли тетя завещание?». Если его нет, то отлично, ведь она и ее родители – единственные наследники, согласно закону.

Вопрос о завещании не давал ей покоя с тех пор, как только она попала в немилость родственницы. Она знала, что в последние годы Екатерина Павловна уединилась от многих и от многого. Она перестала посещать светские рауты, личная жизнь ее была покрыта тайной завесой, даже близкие подруги как ни пытались, так и не смогли заглянуть за нее.

Беспокойство Жанны усложнялось еще одним обстоятельством – в последнее время большую часть прибыли от бизнеса тетя перечисляла на счета детских домов и, вполне возможно, что именно сирот покойница определила в завещании в качестве наследников. Эта версия имела право на жизнь, так как в тот злополучный день, когда тетя Катя застукала их в постели с Павлом Сергеевичем, она в ярости пообещала своей неверной племяннице, что ей не видать наследства, и что она перепишет все кому угодно, но только не ей. Если все и впрямь так, то это конец ее мечтам обладания множеством офисных зданий по всему городу.


Жанна, запершись в кабинете, пребывала в тягостном расположении духа. Она не отвечала на звонки, никого не принимала. Успела накричать на секретаршу за то, что та позвонила ей из приемной и предупредила, что весь коллектив в сборе и ждет ее в совещательной комнате, – все, как просила ее сделать Жанна.

Она раздумывала, что сказать Игорю, предупредить его или нет, что отец ищет его. Но больше она думала о человеке по фамилии Воинов, с которым никак не была знакома. Удивительно, но и ненависти к нему она не испытывала. Ввиду того, что сегодня ей будет не до работы, а издательский бизнес требует каждодневной отдачи, она переадресовала все свои вопросы заместителю по имени Искандер, – молодому человеку с гомосексуальными наклонностями. Он смущался своего имени, ведь оно переводилось с греческого как «защитник». Защитник и гомосексуалист в одном лице – греческие боги ужаснулись бы. Сам носитель столь мужского имени зачастую пребывал в замешательстве, когда ему напоминали о греческих корнях имени, особенно в минуты, когда коллеги выражали в его адрес недовольство и нарекание.

Часто этим человеком была сама Жанна. Вот и сегодня, если не жестко, то твердо в совещательной комнате она заявила:

– Защитник-Искандер! Ты проведешь оперативку, завтра у нас сдача номера. Так что дерзай, – и удалилась в собственный кабинет.

Жанна набрала номер с городского телефона и произнесла:

– Это опять я. Надо встретиться… Не можешь? Ты думаешь, он тебя там не достанет? Ну, как хочешь… Тогда жду звонка… – на том конце трубки пошел гудок.

Глава пятнадцатая

Совещание у Житомирского прошло под сольное исполнение Евгения. Если бы это был не орган правосудия, а храм искусства с театральными представлениями, то Евгений не раз сорвал бы аплодисменты коллег, которые в тот день выступали в роли зрителей. Все понимали, что солист фальшивит – убийца пришел с повинной – но главное: преступление практически раскрыто, и все сидящие в комнате у начальника Следственного комитета понимали, что подробности дела рано или поздно забудутся, останется лишь статистика раскрываемости, которая и служит показателем эффективности работы правоохранителей. И все стражи порядка грешили этим. Система правосудия в России как нигде в мире зависит от цифр, здесь закон диалектического материализма о переходе количественных изменений в качественные работает четко и бесперебойно.

В тот день Евгений удостоился двух сюрпризов. Один из них очень приятный – в конце совещания Житомирский озвучил собственный приказ об утверждении Евгения на пост начальника отдела убийств. Омрачило настроение Евгения лишь то, что криминалисты вхолостую съездили на квартиру Воинова. Независимо от точных показаний Воинова, а это было пока главным и единственным доказательством его причастности к убийствам, больше никаких улик приобщить к делу пока не удалось. Экспертиза одежды была не готова, орудие убийства не нашлось. Как и обещал Воинов, криминалисты и сопровождающий их Вовчик не обнаружили особых зацепок по делу в его квартире.

Уже вечером, сидя в ИВС, Евгений спросил Воинова, блефовал ли он, когда говорил о ноже. В ответ Воинов лишь спросил: «В силе ли сделка?». После недолгих раздумий Евгений пообещал, что администрация изолятора предоставит ему отдельную камеру.

– Можете сейчас же ехать на квартиру, там найдете на кухонном столе улики, которые помогут завершить дело.

– Там ничего нет!

– Езжайте, господин следователь, не теряйте время, мне нет резона врать вам, – уверенно произнес Воинов. – Так где мой новый номер?

Было уже девять вечера, когда Евгений подошел к порогу квартиры Воинова. Пломба была сорвана. Он понял, что Воинов не блефовал: кто-то успел переступить порог квартиры после того, как там побывали криминалисты.

«А может, кто-то за дверью?» – мелькнула мысль. Он замер. Затаил дыхание. За дверью что-то резко скрежетнуло. Показалось? Подергал железную рукоятку двери и, удостоверившись, что дверь заперта, просунул ключ в замочную скважину. Замок щелкнул, тяжелая железная дверь под легким действием руки открыла его взору прихожую. В эту минуту он пожалел, что так и не изжил привычку ходить без оружия.

Было темно, но Евгений, пользуясь подсветкой мобильного телефона, медленно переступил порог и первым делом нащупал на стене выключатель. Умиротворяющий свет, шедший от одинокой лампочки под потолком, подействовал благотворно. Евгений немного расслабился, перевел дыхание.

Стоя в прохожей и осветив комнату, справа наощупь разыскал второй выключатель. На сей раз свет не зажегся, Евгений замер, отчетливо понимая, что если кто-то и притаился в квартире в кромешном мраке, то он – легкая добыча. В очередной раз он дал себе слово, что отныне будет носить пистолет.

«Если, конечно, сзади, из кухни или еще хуже, спереди, не огреют чем-нибудь тяжелым, и напоследок не поиграют на мне в ножички, – перебирал собственные несуразные мысли Евгений. – Как я мог купиться на признания беспредельщика, наивно полагая, что он просто так все выкатит? Здесь, возможно, какая-нибудь засада маньяков-насильников».

Ему стало смешно, но этого было достаточно, чтобы в панике не вылететь из квартиры. Эмоциональная передышка позволила перебороть страх, ворваться на кухню и первым движением руки включить свет. Первое, что он почувствовал, как легкий сквозняк ударил по лицу. Евгений подскочил к кухонному окну: обе деревянные рамы были немного приоткрыты, пару минут назад, если не меньше, неизвестный предпочел выйти на улицу через оконный проем. Воинов жил на втором этаже, что облегчило задачу для таинственного посетителя, да и расстояние от окон до крыши карниза крыльца подъезда составляло всего один шаг. Евгений осмотрел из открытого окна небольшую панораму: крыльцо, деревья, гнущиеся под шумным осенним ветром, еле освещенную дворовую дорогу. Прикрыв окно, Евгений уже расслабленно и спокойно прошел в комнату, убедился, что лампочка под потолком в ней цела и невредима, а только немного откручена от гнезда патрона. Сомнения о тайном посетителе рассеялись окончательно.


Небольшая однокомнатная квартира, в центре находился миниатюрный журнальный столик светлого цвета, напротив – тряпичный диван, который, возможно, раскладывался и служил местом для ночлега. Пол квартиры был выкрашен в коричневый цвет. Стены, как, впрочем, и полы навевали своей невзрачностью тоску: комната и кухня были покрыты обоями желтого цвета с графическими прямоугольниками.

Ни телевизора, ни компьютера, ни телефона в квартире не было. Из бытовой техники – только небольшая холодильная камера на кухне. Помимо камеры там стоял стол для приема пищи. На нем, как и обещал Воинов, Евгений нашел столь важные улики – нож и стеклянный пузырь с прозрачной жидкостью.

Он осторожно, надев резиновые перчатки, взял в руки нож. Добротный нож, длиной не более двадцати пяти – тридцати сантиметров. Острый клинок лезвия из нержавеющей стали и острые зазубрины говорили о том, что таким ножом можно одним ударом серьезно ранить любого вепря, а у человека, существа более нежного и нетерпимого к боли, шансы выжить, как показала практика, и вовсе близки к нулю. Деревянная кольцеобразная рукоятка делала его удобным.

Затем Евгений открыл банку и, не успев поднести содержимое к носу, почувствовал легкое головокружение и туман в глазах. Резкий звонок телефона привел его в чувство. Звонил коллега Юрий. Через пятнадцать минут он уже был в квартире Воинова. Юрий принес приятные новости для шефа о первых данных криминалистической экспертизы – на полупальто и джинсах, снятых непосредственно с Воинова на допросе, были обнаружены фрагменты ДНК двух жертв: Рахимовой и Муртазиной.

Евгений в ответ поделился подробностями пребывания в квартире Воинова и показал находки. Но главное, он со смаком изложил свою, немного приукрашенную версию о чуть было не пойманном сообщнике Воинова. Перед Юрием он так искренне сокрушался, что вызвал у подчиненного неподдельное сочувствие: «Не стоит расстраиваться, преступники сами идут к вам в руки».

Евгений с мнимой строгостью посмотрел на Юрия, но потом засмеялся так, что соседи в знак протеста постучали по батареям – время было поздним. Юрий поддержал истерический гогот непосредственного начальника, но остановился первым, ведь сегодня он не подвергся испытаниям, выпавшим на долю Евгения, продолжавшего выдавать судорожные смешки еще какое-то время.

– Пусть криминалисты снимут все отпечатки заново и тщательней. Этот Воинов – непростой орешек, он начинает мне нравиться. Чувствую, что дело непростое, и одним наскоком раскрыть все его многоходовки вряд ли удастся.

Забегая вперед, скажем, что криминалисты не обнаружили новых следов в квартире Воинова, незваный посетитель сработал чисто.

Юрий не понял, что именно имел в виду Евгений, когда выразил почтение убийце, и молча, со скепсисом принял слова шефа, что дело непростое. Показания Воинова и новые косвенные улики, подтверждающие, что насиловал и убивал именно он – этого достаточно для предъявления обвинения и передачи дела в суд. Но единственное, что может затормозить завершение дела, это появление сообщника. Что крайне нежелательно, учитывая резонанс дела. Да и тот, кто проник в квартиру и оставил улики на столе, мог оказаться и вовсе не сообщником, а просто человеком со стороны, который просто оказал услугу Воинову по договоренности: за определенную плату принес вещи в нужный момент и в нужное место.

Перед тем как уйти, Евгений еще раз окинул взглядом невзрачную обстановку в квартире и, как благодарный за прочитанный по психологии курс ученик, отметил одну особенность:

– Тебе ничего не кажется странным? – спросил он у Юрия.

– Не понял?

– В квартире стерильная чистота, – Евгений отодвинул кухонную дверь и провел ладонью руки по полу вдоль плинтуса. – Ни одной пылинки. Можешь взглянуть на унитаз и раковину – и там все блестит, как в операционной.

Юрий не стал заглядывать в уборную, безоговорочно поверив на слово. Неведение Юрия только подзадорило Евгения, и он, как учитель на уроке, задал еще один наводящий вопрос своему подопечному:

– Какое обстоятельство можно объяснить через данную особенность?

Вопрос и форма изложения оказались слишком академичными для Юрия, поэтому в ответ он лишь покачал головой.

– Это объясняет одно – почему он использовал презерватив, когда насиловал! Злодей, возможно, и не врал, когда объяснял на допросе, что он слишком чистоплотен.

– Но это только предположения! – заметил Юрий.

Евгений ничего не возразил. Иногда нет необходимости реагировать на возражения подчиненных.

– Я ухожу, а ты останься, найди понятых и вызывай криминалистов, – произнес Евгений.

Глава шестнадцатая

Евгений проснулся рано, в шесть утра. Ему не спалось. Причина столь раннего пробуждения – мысли о Татьяне, он соскучился. За вчерашний день они только успели обменяться новостями по телефону. Он оповестил ее о своем утверждении на новую должность, она о новом объекте – местный олигарх заказал ей интерьер офиса.

Ему захотелось услышать ее голос, но он понимал, что будить ее утром – не самая удачная затея. По воле желания его мысли неожиданно материализовались – прозвучал звонок телефона. Когда он услышал хриплый голос Татьяны, им завладело смешанное чувство эйфории и удивления. Она попросила его заехать в аптеку за противогриппозным препаратом. Евгений так резво принялся за исполнение просьбы, что забыл позавтракать и побриться. Сломя голову, он спустился по лестнице подъезда дома, перебирая в уме круглосуточные аптеки.


После посещения больной возлюбленной, в восемь утра Евгений приехал в свой кабинет на Советской площади. Настроение было приподнятое. В девять часов он провел маленькое совещание со своим отделом. Все без исключения отметили повышенное настроение руководителя отдела. И все как один находили объяснение в одном – вчерашнее утверждение Евгения. Они ошибались, истина таилась в душе Евгения – день начался со свидания с Татьяной. Именно в такие минуты Евгений начинал понимать своих женатых сослуживцев, у которых из-за семейных передряг время от времени страдал рабочий процесс.

«Главное счастье мужчины – личные отношения с любимой женщиной», – думал он, человек, который еще полгода назад боялся завязывать серьезные отношения, так как считал, что свобода для мужчины – это корень, от которого прорастает вся сущность мужского начала: сила, мужественность, независимость, непокорность. Но сейчас находил другое продолжение своей заурядной философии: зачем мужчине все эти качества, если их некому продемонстрировать?

Логика присутствовала в его рассуждениях, особенно в части «демонстрации» качеств мужчины перед единственной, но с одной оговоркой – мужчина все принимает через призму еще одного своего свойства, с которым рождается из чрева матери – тщеславия. Но в случае с Татьяной он чувствовал, что готов пожертвовать многим, даже тщеславием. Скажи она ему поменять профессию или уволиться, чтобы ухаживать за ней, лечить ее – он сделал бы это, не раздумывая.

Вместе с тем он начинал бояться ее желаний, себя, своих скрытых благочестивых помыслов в отношении возлюбленной. Сегодня, стоя у кассы в аптеке, он почувствовал, что готов потратить все деньги на лекарства, он покупал все без исключения дорогое и, по совету фармацевтов, «самое качественное и эффективное». Лекарств, что он приволок к Татьяне, хватило бы на пять ангин. Лежал бы в его кошельке миллион, он потратил бы его полностью на лечение возлюбленной. Это и есть самозабвенная любовь.


На совещании с подчиненными первым делом разобрали дело Воинова, по нему Евгений снял ряд задач со своих людей, так у Юрия отпала необходимость заниматься расшифровкой телефонных звонков жертв, а Оскар мог больше не коротать время в архиве в поисках аналогий из прошлого. В конце совещания Евгений рассказал о поручении Житомирского, связанном с недавним происшествием в соседнем городе Б., что в двадцати километрах от региональной столицы.

Там двадцатилетний недоносок изнасиловал и убил семилетнюю девочку. Главный следователь приказал, чтобы от отдела откомандировали сотрудника для поездки в соседний город с целью контроля расследования убийства девочки. Как выразился сам Евгений: «местным коллегам может понадобиться консультационная помощь».

Педофил задушил малолетку после того, как вдоволь надругался над беспомощной девочкой. Ее искали всем городом около двух недель, нашли в лесу, в овраге у ручья под насыпью, покрытой пожелтевшими листьями. Картина была безумной: красочный лес с первыми пожелтевшими листьями, ручей, подпевающий лесному ветру и труп девочки. Каждый оперативник, осмотревший место преступления, прочувствовал нелепость произошедшего – природа под действием зверства человека утратила девственную красоту.

Центральный аппарат в таких случаях не вмешивается в деятельность нижестоящих структур, ведь дело «обычное». Но Житомирский, – хотя и воспитывающий двух внучек, но вовсе не из-за трепетного отношения к детям, – поручил Евгению взять дело на личный контроль. Само уголовное дело было раскрыто, насильник сидел в местном изоляторе.

Житомирский как всегда решил перестраховаться, он, как и любой чиновник, боялся шума, скандала в СМИ и негодования жителей маленького городка, которые могли учинить самосуд над насильником. Его опасения были обоснованы, они имели исторические корни. Житомирскому, как и любому представителю правоохранительной системы, инциденты в городе Б. резали слух больше, чем происшествия в каком-нибудь другом городе республики.


История берет начало в 2004 году. Тогда ряд молодых людей ввязался в небольшую потасовку на улице с сотрудниками милиции (с 2011 года в стране милицию переименовали в полицию, – авт.). В результате в город ввели республиканский ОМОН и провели масштабную зачистку города. Из тридцати пяти тысяч жителей задержали от пятисот до одной тысячи человек. Это была самая масштабная зачистка в современной России, – Кавказ не в счет, там происходят боевые действия.

В результате действий силовиков правозащитники насчитали свыше трехсот пострадавших от милицейского произвола в мирном городе. Затем под давлением правозащитников и общественности против сотрудников милиции возбудили ряд уголовных дел, нашли «стрелочников», но ни один высокопоставленный сотрудник МВД или прокуратуры, ответственный за введение ОМОНа в город, наказания не понес. Из верхов привлекли к суду только главу местной милиции, выполнявшего распоряжения сверху.


Поэтому Житомирский, памятуя о событиях семилетней давности, настоятельно просил Евгения, чтобы дело об убийстве девочки быстро, без препятствий дошло до суда. «А то, глядишь, народ там неспокойный, если что неладное заподозрит, опять выйдет на улицу, а потом как всегда будут виноватых искать», – наставлял Житомирский Евгения в кабинете часом ранее.

Евгений обвел взглядом семерых сотрудников отдела и на одном из них остановился. На Марате Куташеве. Он приходился двоюродным племянником региональному прокурору, про его родственные связи ходили слухи, что он чуть ли не прокурорский незаконнорожденный сын. Слухи грели Марату душу, он наслаждался ими, правда, за его спиной говорили о нем без восхищения. Все бы ничего, но он категорически не желал работать.

В отделе убийств люди живут работой без выходных и праздничных дней. Марат приходил к девяти утра и уходил ровно в шесть часов вечера. Евгений из-за связей подчиненного закрывал глаза на нахлебника и особо на него не наседал. Евгений терпеливо ждал, когда родственника прокурора переведут на другое место работы, как полгода назад обещал Житомирский, когда против воли Евгения Куташева перевели в его отдел.

До этого Куташев, после окончания юридического факультета, успел поработать в отделе № 2. Там он также вел праздный образ жизни, но причиной перевода стал конфликт с одним из сотрудников отдела, который вмазал Куташеву за оскорбление женщины – коллеги, – тот обозвал ее «малообразованной челядью». Окровавленный нос не послужил причиной уголовного преследования сотрудника, защитившего честь коллеги, но послужил основанием для увольнения. Отдел восстал и потребовал перевода Куташева, – так он и оказался в отделе убийств.

Сам он на каждом углу рассказывал, что его перевели в другой отдел по личной просьбе, так как он считал расследование экономических преступлений и коррупционной деятельности слишком муторной и бумажной работой. К расследованию убийств его душа тоже не нашла особого расположения. Со временем Марат превратился на службе в главного изгоя. Непомерная гордыня, подозрительность, что коллеги только и ждут того, как бы при удобном случае унизить его человеческое достоинство (хотя унижать там было уже нечего), заискивание, особенно перед вышестоящим руководством. А главное – он был стукачом, хотя сам себя он называл гордо: информатором.

Внешность Марата была под стать его характеру – ничего приметного, обычный молодой человек заурядного вида. Но те, кто удосужился держать в руке фотографии маленького десятилетнего Марата, непритворно восхищались мальчишеской красотой. Трудно было поверить, что из милого мальчугана с улыбкой на лице вырастет «мальчиш-плохиш». Место, где когда-то красовались завивающиеся кудри, облюбовали короткие русые волосы, переходящие на лбу в прямую челку. Благородный прямой нос, – но и тот тонул среди других неприметных черт лица.

Почему произошла такая метаморфоза, никто точно не знал. Но, по одной из легенд, в пятнадцатилетием возрасте Куташев переболел менингитом. Этим обстоятельством можно было объяснить и его нездоровое поведение, наполненное эксцентричностью. Коллектив тоже особо с ним не заигрывал, все без исключения избегали его компании. Он это чувствовал и также не делал шагов навстречу.

Поэтому, недолго думая, для инспекционной поездки в город Б. Евгений выбрал именно Куташева. Он понимал, что поездка носит формальный характер, и был уверен, что Марат легко справится из-за отсутствия задачи как таковой.

Марату не понравилась как сама идея, так и манера изложения приказа Евгением. За словами шефа подспудно выслеживался стёб, чего стоила одна только ухмылка Евгения, когда он говорил о задаче, которую предстояло решить «опытному Марату».

– Не успели утвердить, а уже выросли крылья! – произнес кто-то за спиной Евгения, когда он выходил из собственного кабинета после совещания.

Он со зловещей улыбкой повернулся к подчиненным, никто из них пока еще не успел покинуть его кабинет. Евгений не сомневался, кто именно произнес нелицеприятные слова, но, как следователь, работающий с уликами, он не мог огульно порицать того, чьи уста не смогли удержать комментария. Ведь он ничего не видел и еле расслышал неприятный эпитет в свой адрес.

– Товарищ Куташев, – с ударением на фамилии произнес Евгений. – Вам дополнительное поручение. Заедете на обратном пути к коллегам в Орджоникидзевский район и там проконтролируете ход расследования убийства слесаря ЖЭКа. Если не читаете сводки, я напомню, что пятидесятилетнего мужика укокошила его жена, семидесятилетняя бабушка. И знаете – чем? – Марат ничего не ответил. – Кувалдой! Размозжила ему голову за неверность. Вот такая любовь! Как в песне поется у Глюкозы! А? – Евгений самодовольно заулыбался.

Коллеги, не успевшие выйти из кабинета, хихикали и переговаривались, обсуждая метафоры начальника, один лишь Марат Куташев пребывал в молчаливом гневном напряжении. Ему не раз приходилось переносить издевательства коллег, но нападки от непосредственного начальника Марат испытал впервые. Внутри он кипел, жаждал мести, нет ничего унизительней, когда следователя центрального аппарата отправляют дорасследовать или контролировать ход бытового убийства, которое уже раскрыто. По его мнению, Евгений нарушил табу, которое гласит: нельзя при коллегах унижать своих, то есть приближенных к руководству людей.

Он без толики сомнения считал себя избранным, так как именно он, Марат Куташев, единственный из всех сотрудников в кабинете имел прямой доступ к главному прокурору региона. Марат возненавидел Евгения, возненавидел коллег, возненавидел свою фамилию, он всегда в глубине души стыдился ее и горел желанием поменять. Но как такое сделаешь при живом отце?

Всю дорогу в город Б. он обдумывал план мести: что именно предпринять, чтобы Евгения не только лишили должности начальника отдела, но и уволили с позором. Марат представил, как Евгений ползает перед ним на коленях, умоляет, целует ему руки на глазах сотрудников отдела, – кто был свидетелем сегодняшнего унижения, – и просит о прощении.


Евгений вместе с Юрием выехал в направлении ИВС. На выходе из здания управления он наткнулся на Житомирского.

Евгений попросил Юрия подождать его в машине.

– Ну, как дела? Как дело Воинова?

– Сегодня и завтра едем по местам боевой славы на эксперименты. Затем осталось собрать пару справок.

– Ладно, ты поработал на славу, сам закончи дело и отправляй в суд, – начал делать наставления Александр Федорович. В эти минуты он был похож на заботливого отца.

– Мы еще не получили ответа на запрос по нему из психоневрологического диспансера, есть предположение, что Воинов окажется неадекватным, и тогда ему светит только больничка.

– Это врачам решать, ты выполни свою работу. И все тут.

– Понял, Александр Федорович, – громко отрапортовал Евгений.

– Ты не паясничай, – парировал Александр Федорович и уже было ушел, но, повернувшись к Евгению, рукой подозвал его.

– Ты поручение по городу Б. выполнять начал?

– Да, конечно.

– Точно?

– Да, не волнуйтесь, сегодня человека отправил, – успокоил Евгений.

– Ладно, надеюсь, отнесешься к этому не формально, а серьезно.

– Обижаете, Александр Федорович! Все как сказали, выполним, – вновь отрапортовал Евгений, но без фамильярности.

– А кого отправил?

Евгений замялся и неуверенно произнес:

– Куташева.

– Я же просил не формально, а, Евгений! Ты же взрослый человек. Иди, свободен, – Александр Федорович раздосадовано махнул рукой и скрылся за дверью управления.


Александр Федорович не зря проявил беспокойство. Марат, как только приехал к коллегам в город Б., сразу накачал их своими доводами и советами. Один из них гласил, что у насильника девочки могли быть подельники. Местные следователи скептически отнеслись к версии Марата. Но он настоял на своем и первым делом поручил более подробно проанализировать звонки мобильного телефона убийцы и самой жертвы.

Коллеги поддались и в присутствии следователя из вышестоящей структуры расшифровали звонки. Процедура анализа звонков убийцы ни к чему новому не привела. А вот анализ исходящих звонков семилетней жертвы выявил один странный звонок именно в тот период времени, после которого девочку больше никто живой не видел. Длительность звонка была не более пяти секунд, номер не был записан в ее телефоне.

Марат сам позвонил по неизвестному телефону, на том конце ему ответил мужской голос. Следователь представился и пригласил человека по имени Эрнест на беседу, в отдел Следственного комитета по городу Б. Новый подозреваемый не упирался, не требовал повестки и тут же явился в отдел. И здесь началось, Марат лично с «пристрастием» допрашивал нового подозреваемого, но тот отрицал любую связь с двадцатилетним педофилом. По логике Марата, арестованный насильник позвонил с телефона девочки, чтобы пригласить его на групповую оргию.

Марат пошел настолько далеко, что приказал задержать Эрнеста на целые сутки. Но сам ближе к вечеру, памятуя об еще одной задаче Евгения, покинул город, дав наставления коллегам, чтобы те к утру «раскололи» подельника. Но те после полуночи отпустили беднягу. Эрнест объяснил им, что в тот день, когда исчезла девочка, ему кто-то действительно позвонил на телефон. Он по воле судьбы оказался последним, с кем говорила девочка. Следователи установили, что девочка по ошибке набрала его номер телефона за несколько минут до похищения.

Глава семнадцатая

За последующие несколько дней Воинов в окружении представителей оперативно-следственной группы объехал места собственных злодеяний. Точно указанные им места преступлений, особо не различающиеся с реальными координатами, позволяли не сомневаться в подлинности его показаний. Также он точно указал, в какой очередности провел экзекуцию жертв.

Евгений отметил для себя, что Воинов чувствовал себя на экспериментах непринужденно и расслабленно. На каждый вопрос он давал четкий ответ, без запинок и оговорок. Впрочем, следователи особо не мучили его каверзными вопросами, их последние сомнения развеялись после проведения ДНК-экспертизы. Позже следователи получили также заключения от наркологического и психоневрологического диспансеров. Если первый отрицал любую связь с Воиновым, то вторая структура сыграла немалую роль в становлении личности Воинова.

Из заключения следовало, что Александр Воинов в прошлом страдал рекуррентной шизофренией с признаками эпилепсии. Состоит на учете, но с двадцатилетнего возраста наблюдается ярко выраженная ремиссия. С тех пор ежегодно один раз в год он регулярно проходит профилактическую госпитализацию в психиатрической больнице.

Прочитав заключение до конца, Евгений усмехнулся. Неожиданный поворот мог поставить жирную точку в расследовании уголовного дела, теперь слово было за людьми в белых халатах. Справка из диспансера не очень удивила Евгения, за свой срок службы он получал их немало. Преступникам, имевшим богатый опыт наблюдения и лечения в клинике для душевнобольных, нередко удавалось променять тюремную камеру на палату в лечебнице. Но здесь следователя со стажем смутило другое – на допросе Воинов ни разу не дал повода для сомнений насчет своей вменяемости.


– Считаешь, что переиграл нас? Думаешь, избежишь наказания, отлежавшись на лечении? Вот в чем причина твоего уверенного поведения!

– Пришел ответ из диспансера? – довольным голосом спросил Воинов.

– Ты не лечился в психушке, а жил там, – твердым голосом констатировал Евгений.

В комнату допроса неожиданно вбежала заместитель Житомирского Антонина Николаевна Кожемяка:

– Ой, – ахнула она, завидев Евгения, – а мне сказали, что здесь свободно.

– Антонина Николаевна, я сейчас ухожу и освобожу комнату, немного подождите, – вежливо произнес Евгений.

– Я подожду за дверью, у меня тут тоже запланирован допрос с одним из арестантов, – она повернулась и удалилась из комнаты.

Евгений проводил ее взглядом, пока она не исчезла за дверью. Он смотрел на икры и на пятую точку. Она не носила юбок выше колена. Этой привычкой она напоминала великую итальянскую актрису Софи Лорен, у которой практически не было ни одной публичной эротической фотографии, что давало повод разыграться фантазиям мужской половины: какая она (Антонина Николаевна) под тонкой розовой блузкой и черной юбкой, что были на ней сегодня? Но сегодня его смутило присутствие Воинова, автоматически из памяти выстрелили подробные показания подследственного в первый день. Он отпрянул, но было поздно, Воинов тут же зацепился за его цепкий взгляд на Антонину Николаевну.

– Вопрос можно? – спросил Воинов.

– Можно.

– Сколько лет вы уже работаете в органах?

– Следователем я работаю девять лет, а что?

– Девять лет томительных ожиданий!

– Что? – Евгений сделал недоуменный взгляд.

– Я видел, с каким скрытым наслаждением вы смотрели на свою коллегу, она вам точно нравится.

– Обсуждать с убийцей свои желания я не собираюсь.

– Хорошая оговорка «свои желания».

– Не переходи черту, а то…

– Что?

Евгений немного замешкался, он подбирал слова для изложения грозной сентенции, но ничего не приходило на ум.

Воинов решил продолжить начатую им тему:

– Все эти годы вы изнемогали из-за своих желаний. Фантазировали… можно только догадываться, какой вы прошли путь.

– Какой еще путь? – возмутился Евгений.

– Притворство вам не к лицу. Если позволите, не побоитесь, я закончу свою мысль.

Евгению ничего не оставалось, как кивнуть в знак согласия.

– За девять лет ваши фантасмагории с каждым разом становились все лучше и безупречней…

– Слушай, я не желаю выслушивать бред, тем более от насильника, – Евгений говорил категоричным тоном, но сказать, что он нервничал, было нельзя. Ведь в этой комнате был только один хозяин.

– Вам не свойственно стремление к совершенству?

Последний вопрос немного рассмешил Евгения, он смягчился.

– Вы готовы и дальше заниматься самоудовлетворением, но в какой-то момент вы желаете натурализоваться и найти ключи к ее телу. Так?

– Бред! – крикнул Евгений.

– По вашей реакции я могу сделать вывод, что я прав.

Евгений ничего не ответил, он поднял подбородок и надменно посмотрел на Воинова. Всем видом он демонстрировал, что ему все равно, что говорит арестант. Но Воинов был другого мнения и вновь заговорил о былой теме.

– Но вам мешают ваши же предрассудки, боязнь коллег, которые окрестят вас геронтофилом, как только узнают о вашей связи с женщиной намного старше вас.

– Бред! – повторил Евгений.

– Бред? Я скажу вам, что такое бред! Это когда вы насилуете старушку, а все в один голос о вас вопрошают: «Что же такого он в ней нашел?», но без ноток осуждения вашего поступка, а только сожаление. А когда насилуют несовершеннолетнюю девочку, никому и в голову не приходит мысль задаться аналогичным вопросом, всем все понятно и ясно, ведь во всех нас живут скрытые педофилы, не так ли, господин следователь?

– Хочешь оправдать свои убийства тем, что в жизни есть подонки хуже, чем ты…

В этот момент в комнату заглянула Антонина Николаевна с вопрошаемым взглядом.

– Все, заканчиваем! – Евгений встал, подозвал конвоира, чтобы тот увел арестанта.

– Нет! Я убил и не прошу снисхождения, тем более оправдания, если есть возможность переписать историю, я ничего бы не менял. Просто хочу сказать вам, Евгений Андреевич, не бойтесь своих желаний, – Воинов, уже стоя у стены, обернулся на Евгения, а затем на его старшую по званию и должности коллегу.

Лицо насильника расплылось от ухмылки, которую Евгений не мог оставить без ответа:

– Ты меня не удивил своей философией.

Воинов смолчал, его увели в камеру.

Евгений на какое-то время остался один на один с Антониной Николаевной, он стушевался перед ней и на все ее простые вопросы о погоде, рабочем настроении отвечал неохотно.

– Ты болен? – поинтересовалась она.

– Нет, все нормально, – ответил Евгений и отвел взгляд.

– У тебя щеки красные, давление?

– Нет, все нормально, мне надо идти, – перед ним открылась дверь, это конвоир привел на допрос очередного арестанта.

Евгений вышел. Воинов попал в точку, Антонина Николаевна нравилась Евгению, как и он сам вызывал у нее симпатии к себе.


Заместитель главы СК была высокой женщиной, ростом сто семьдесят сантиметров, что для далеко не худой, но и не толстой женщины очень хорошо, – она сохранила талию, которая вверх-вниз плавно переходила в округлые формы. Но главное, она так и не выработала командного голоса, что редкость для женщин, находившихся на службе. Ее женственность обескураживала многих коллег, но их игривость она пресекала незамедлительно – ей было достаточно взглянуть на оппонента властным взором.

Антонина Николаевна каждый год собиралась на пенсию – недавно ей исполнилось пятьдесят три года, но многие мужчины искренне не желали, чтобы она уходила, без стеснения сокрушались, если вдруг она начинала причитать о своей нелегкой трудовой судьбе и единственном спасении – выходе на заслуженный отдых. Причина ее успеха – в ней был скрыт эталон женской силы. Как только она входила в кабинет, все мужчины, независимо от должности и звания, вставали, и фактор службы здесь был вторичен, она своим присутствием всегда вселяла в мужчин обязанности, о которых они могли и не ведать до встречи с ней.

На нее мечтали походить молодые сотрудницы комитета. Она всегда была ухоженной, ровесницы-завистницы связывали это с ее службой и сравнивали подругу с отставным полковником, который может много выпить, но многолетняя привычка быть утром на построении в хорошей форме служит отличным стимулом для каждодневного марафета.

Глава восемнадцатая

Евгений ушел с работы в шесть вечера, была пятница, они с Татьяной договорились пойти в театр оперы и балета, что располагается на улице Ленина. Билеты были куплены около недели назад и, несмотря на простуду, Татьяна решила не откладывать приобщение к искусству на потом, пообещала Евгению, что, наевшись таблеток, она обязательно придет на спектакль.

Театр оперы и балета славился тем, что руководство региона любило проводить там торжественные мероприятия по случаю национальных праздников. Но еще большую известность театр получил благодаря имени известнейшего балетмейстера Рудольфа Нуриева. Более полувека назад выдающийся танцор делал первые шаги на подмостках именно этого театра.

Спектакль начинался в семь часов вечера. Евгений подъехал за пятнадцать минут до начала представления под громким названием «Египетская ночь». Стоял у крыльца театра и немного нервничал. Татьяна опаздывала и на звонки не отвечала. Она подъехала за минуту до начала спектакля, тяжело пыхтя, подбежала к Евгению и произнесла:

– Пошли, чего стоишь!

Они спустились в гардеробную и проворно сняли верхнюю одежду.

Татьяна была одета в черно-серую юбку и в черную сетчатую блузку, усеянную лепестками и бутонами бледно-голубых цветов. Ноги были обуты в туфли на двенадцатисантиметровых шпильках, так что немного сутулившемуся Евгению пришлось расправить плечи.

Евгений надел черный костюм с еле заметными проборами, Татьяна сразу нацелилась на комплимент. Она никогда не видела его в деловой одежде, даже на работу синий штатский костюм он надевал только ради больших мероприятий. И в театре, учитывая факт неприятия строгих форм одежды, Евгений терпеливо выносил неудобства и терпел только ради комплимента Татьяны: «Слушай, а тебе чаще надо носить костюмы, ты в них такой солидный».

У них был пятый ряд, по центру. Места хорошие, для завсегдатаев театральных подмостков, но Евгений с трудом мог зачислить себя в ряды таковых. Татьяна, как он думал, совсем иной случай, она каждый день живет «в искусстве, с искусством, под искусством…». Последние слова, сказанные про себя, резанули его оголенную душу, и он тут же заменил их: «над искусством».

Татьяна сидела от него по правую руку, Евгений с трудом понимал, что творилось на сцене, – из всех актеров и актрис, поочередно затягивающих свои партии – спектакль был оперной постановкой – он только в одной из них смог идентифицировать знакомую героиню – Клеопатру. Его ждало разочарование, он ожидал увидеть главную героиню оперы с внешностью, сопоставимой с образом Клеопатры, когда в роли была Элизабет Тейлор.

Именно с ней во всем мире, и Евгений не исключение, ассоциируют императрицу Египта после того, как она в 1963 году сыграла роль Клеопатры в оскароносном одноименном фильме. Местная же Клеопатра была намного тучнее, черты лица, может, когда-то и отличались утонченностью и своеобразием, но на заплывшем и изрисованном толстым слоем грима лице разглядеть их было весьма непросто.

Но пела она четко и красиво, контральто солистки был наполнен густым тембром. В уме Евгения образ Элизабет Тейлор был мгновенно замещен на образ Монсеррат Кабалье, известнейшей испанской оперной певицы. Но сравнивая их – Монсеррат Кабалье и неизвестную солистку из местного театра, Евгений на удивление нашел ряд совпадений: продолговатая форма лица, конституция тела, движение руками.

Внезапно его мысли прервал опустившийся на сцену занавес. Это был первый антракт, – как выяснилось потом, далеко не последний, в течение представления их было целых три, что для человека, несведущего в театральном искусстве, кажется весьма странным. До Евгения задуманное режиссером дошло не сразу, он мучительно ждал конца спектакля и каждый раз, когда опускался занавес, судорожно хлопал в ладоши в надежде на финал. Он в зале был белой вороной и никак не мог разобрать, что происходит на сцене, в текстах либретто он тоже был бессилен.

Шло последнее действие, Евгений не выдержал и, повернув голову к Татьяне, тихо ей прошептал: «Я тебя люблю». Татьяна оторопела, она не знала, куда смотреть – на Евгения или на сцену, – там в разгаре была финальная сцена: Клеопатра решила покончить жизнь самоубийством.

Евгений обхватил руку Татьяны, чтобы она не упала в обморок от его неожиданного признания. В ответ она прижала руку Евгения, но взглядом устремилась на сцену. Он не ждал ответного признания. Да и смерть, хоть и на сцене, величественней любой любви. Когда разворачивались последние аккорды финальной сцены, освещенные лампами рампы, Евгений успел уловить, как одинокая Клеопатра с возгласом смятения валится на декоративный пандус. Зал замирает. Евгений впервые за весь спектакль испытал чувство близости к происходящему на сцене. Зал резко зааплодировал, Евгений немного опечалился и томно посмотрел на Татьяну. Она безудержно поддерживала зал овациями и, взглянув на Евгения, произнесла:

– Влюбленному человеку это не могло не понравиться!

По дороге домой они успели заехать в маленький ресторанчик, там он сознался, что душевная суета, которая вырвалась во время просмотра спектакля, связана только с одним состоянием – носить в себе «признание в любви» превратилось в невыносимую пытку. Это был не единственный сюрприз за сегодняшний вечер. Ночевать поехали к Татьяне. Уже распластавшись на кровати в полуобнаженном виде, он в проем, что разделял их, положил маленькую бархатистую шкатулку. Татьяна, заметив лежащий инородный предмет, задергалась в предвкушении. Евгений поспешил успокоить:

– Не бойся подарка, он тебя ни к чему не обязывает.

После сказанных слов Татьяна увлеченно и волнительно – ее интуиция подсказывала, что там перстень – открыла крышку шкатулки. Отблеск камня поразил воображение, это был первый настоящий бриллиант в ее жизни. До сего момента она была одарена золотыми цепочками, кольцами с жемчугом, топазом, а бриллиант упорно не хотел идти ей в руки. Кольцо из белого золота с мириадами хаотичных вспышек она надела на палец правой руки, – место, где обычно окольцовывают свободу. Татьяна удовлетворенно протянула руку, обнажив перед светом лампы кольцо с активным точечным проблеском, больше напоминающим слезу младенца.

Она настолько увлеклась подарком, что забыла о дарителе. Евгений радовался с нею, за себя, но ждал если не благодарности, то толики внимания, осознания, что это он – причина столь неудержимого романа с камнем. Татьяна опомнилась, когда увидела, что Евгений, чего-то ожидающий, отрешенно смотрит в потолок. Она потянулась к нему и судорожно расцеловала его. Евгений засиял. Прошло немного времени, прежде чем в Татьяне улеглись страсти по драгоценному камню, она сняла его и положила на тумбу.

После похода в ванну, лежа в постели и закутавшись в одеяло, Татьяна тихо промолвила: «Прости, я тебя не предупредила, у меня сегодня начались месячные». В любых близких взаимоотношениях временная преграда в постели из-за природных катаклизмов в самой женщине не является чем-то неординарным. Неожиданная новость не обескуражила Евгения, наоборот, он для себя отметил, что после этих слов Татьяны ему стало как-то легче. Он обнял лежащую на боку Татьяну сзади и призадумался. В нем, после вселившегося спокойствия, стало проступать беспокойство. Что же с ним происходит невероятное, когда отказ от секса с любимой вызывает больше позитивных эмоций, нежели сам процесс? Он знал ответ на вопрос, но облегчения от этого не чувствовал, ведь завтра наступит новый день и ему вновь придется доказывать профпригодность в постели.

Часть вторая

Я сослан к музе на галеры

Леонид Губанов

Глава первая

С утра Евгений уехал домой, он обещал маме, что в субботу провезет ее по магазинам. Мать проживала одна в двухкомнатной хрущевке. Отец Евгения бросил их, когда ему было всего два года, с тех пор он своего папу не видел. Поэтому с детства Евгений приобщился к работе руками, ведь всю мужскую работу по дому он взял на себя.

У Евгения был еще брат, старше его на восемнадцать лет, – он жил в Казани, рано женился, стал отцом четверых детей, и времени для общения у старшего отпрыска со своей родоначальной семьей практически не было. Иногда, ради приличия, он звонил матери и справлялся о здоровье пенсионерки. Евгений имел мало общего с братом, помнил его в основном по фотографиям, как и отца. Брат периодически приглашал погостить его в Казань, но из-за постоянной загруженности на работе Евгений никак не мог покинуть родной город, отпуска за последние пять лет превратились в формальность, так как через день по привычке он ездил на работу. А приезд брата Евгения в родной город и вообразить было невозможно, шутка ли – четверо детей и ревнивая жена в придачу.


К вечеру, когда долг перед мамой был выполнен, Евгений освободился. Перед тем, как ехать за Татьяной – они наметили поход в ночной клуб – Евгений решил забежать домой и немного набраться сил перед ночным кутежом.

Настроение было приподнятым. Прильнув к неубранной постели и закрыв глаза, он провалился в нирвану, внезапно перед ним в одно мгновение промелькнула пора детства. Он необъяснимо испугался, предпринял попытку открыть глаза и – не преуспел в бесполезных усилиях проснуться.

Он дремал и отчетливо видел себя со стороны, как делал первые шаги, первое сентября, когда пошел в школу и где по-ребячески влюбился в одноклассницу по имени Даша. Она была первой настоящей блондинкой в жизни Евгения. Как полагается подростку, он много раз влюблялся в нее и столько же раз готовил для себя ретираду, когда душа вскипала чувствами к другой однокласснице. Даша так никогда и не узнала, что ее сосед по парте в начальных классах был первым тайным воздыхателем в ее жизни. Евгений, как застенчивый ребенок, ни разу не обмолвился о своих чувствах.

В первые годы после окончания школы чувства к блондинке перешли в легкую платоническую любовь. Однажды, после окончания института, Евгений неожиданно встретил ее. К его приятному удивлению Даша не утратила обворожительности, повзрослев и успев выйти замуж, выглядела еще лучше, чем прежде. Рождение ребенка пошло только на пользу, она удачно проскочила период превращения девушки в мамашу.

Дальше Евгению снились женщины, с которыми его мало что связывало как с личностями, а во главу угла первостепенно ставились вопросы удовлетворения похотливых наклонностей, не считая будущей жены, которая олицетворяла величие любви. Следом после жены явилась женщина лет сорока – ему было всего лишь двенадцать лет, когда они с одноклассником в дождливый осенний вечер залезли на дерево и наблюдали, как за окном балкона на первом этаже многоэтажки она готовилась ко сну. Комната была как на ладони, с хорошим освещением, без штор. Воспоминание о сорокалетней женщине, устроившей сеанс стриптиза, откровенно, без стеснения снимающей с себя одежду, въелось в память Евгения на всю жизнь.

До сих пор он отчетливо помнил, во что она была одета в тот вечер: плиссированная юбка, коричневый деловой пиджак и белая блузка. Деловой вид усиливали очки в толстой оправе. Женщина в строгом костюме! Что может быть лучше для стриптиза!

Неожиданно в сон-воспоминание врезались показания Воинова о снующих на улице женщинах. Аналогия пришлась не по душе, Евгений очнулся, посмотрел на часы, времени вздремнуть было еще предостаточно. Он вновь погрузился в детство, и опять перед ним предстала картина хмурой осени в образе деловой женщины. Она сняла очки – сердце забилось в предвкушении; пиджак, юбку… Пульс сердца все сильней отстукивал по вискам. Взяв паузу – в ней больше нуждались подростки за окном – она повернулась к софе и легким движением рук расправила постель. Следом она медленно сняла капроновые колготки, – таких полуобнаженных женщин на пляже пруд пруди, но ожидание щекотало души тинэйджеров.

Она не была красавицей, но и серой мышью назвать ее было нельзя. Имея плотную фигуру, незнакомка за стеклом могла претендовать на роль объекта похоти не только в глазах голодных подростков, но и мужчин ее возраста. Евгений, дрожащий не из-за холода ненастной погоды, а от невиданного предвкушения, возбудился, паховую область приятно распирало. Дальше – больше, она медленно поместила большой палец правой руки за край белых трусов, Евгений обомлел, – еще чуть-чуть и он упадет в обморок вместе с полувековым деревом. Но незнакомка спасла его, как будто чувствуя присутствие за окном сторонних наблюдателей, она отдернула руку вверх, передумав оголяться совсем. Сказка перед сном откладывалась, но надолго ли?

Ответ пришел сразу. Следующим мановением руки она оголила большую белую грудь. Евгений вытер лоб, он весь промок (дождь минут пять, как перестал идти), но покидать с товарищем, который сидел на соседнем дереве, представление они не собирались и терпеливо, как благодарные зрители, ожидали апофеоза вечера. Но он не наступил, их постигло разочарование, неожиданно опустился занавес в виде длинной ночной рубашки в крапинку. И только потом она сняла последнюю деталь одежды на своем теле, но зреть уже было нечего. Но это был еще не конец спектакля, она поднесла только что снятое белье к носу и, осторожно понюхав срединную уплотненную часть и не поморщившись, бросила его на стул к одинокому бюстгальтеру.

После столь откровенного жеста до Евгения дошло, что это не розыгрыш, она и впрямь не подозревает, что за окном балкона с непомерным воодушевлением переносят тяготы ненастной осени двое подростков. Но почему она делала все так красиво, с чувством собственного достоинства и без излишней патетики? Для себя!

Много лет спустя Евгений разгадал загадку. Перебирая в памяти те умопомрачительные минуты, Евгений вспомнил, что в комнате в противоположном углу стояло большое трехстворчатое зеркало, и искусительница постоянно устремляла взор на свое отражение, пытаясь разглядеть свои формы и движения. Этот небольшой фильм она показала самой себе, в полном величии естества! А Евгений с товарищем просто оказались случайными свидетелями. Женщина с первого этажа так и не узнала, что стала для двух подростков первым соприкосновением с тайной стороной жизни противоположного пола.

Когда Евгений переступил порог дома, то ощутил невероятный страх, – он до сих пор отчетливо помнил, как кожа покрылась мурашками не от переживаний увиденного, а оттого, что их мог кто-то заметить и призвать к ответу. Утром на следующий день, завтракая на кухне перед школой, он не мог смотреть в глаза матери – его одолевал стыд.


Евгений открыл глаза, настало время подъема, нужно было выдвигаться в клуб. Но сонное состояние не отступало и, в полудреме, он вновь очутился перед балконом незнакомки. Свет на удивление ярко горел в комнате, недолго думая, Евгений перелез через край балкона, – он был открыт. Он очутился в центре комнаты и взглядом искал женщину. Но ничего указывающего на ее присутствие не нашел. Подошел к трельяжу и сквозь пыльный покров зеркала увидел отражение пожилой женщины, медленно качающейся на кресле-качалке. Он не мог повернуть голову, невидимая сила держала ее на невидимой цепи. Женщина в очках, в черной шляпе и укутанная в бежевую шаль. Лицо в морщинах, над губами топорщились черные усики, она курила трубку, но запаха табака Евгений не ощущал. Нет, это не она, не та самая, которой он грезил всю юность.

«Не может быть!» – пронзило его. Евгений в отражении увидел себя, нынешнего, взрослого. Его постигло разочарование, он резко повернулся и подошел к креслу, движением руки сорвал с нее шляпу, очки. Перед ним в кресле сидел Воинов и, злорадно улыбнувшись, произнес:

– Ты знаешь главную ошибку людей?

Евгений в ответ помотал головой.

– Все люди стараются возвратиться к истокам!

После услышанных слов Евгений окончательно проснулся.

Глава вторая

До ночного клуба они добрались на такси. На фейс-контроле у охранников заведения внешний вид Евгения вызвал множество вопросов, но на помощь к нему пришел его бывший сослуживец по МВД. Он работал начальником службы безопасности клуба, его распоряжения было достаточно, чтобы Евгений прошел через турникет заведения в тряпочных кроссовках.

Было многолюдно, Татьяна не сходила с танцпола. Евгений, у которого настроение было слегка подпорчено из-за конфликта с привратниками, глушил виски со льдом. И не отводил взгляда от Татьяны, непринужденно веселившейся в кругу незнакомых танцующих людей. Что-что, а она, в отличие от многих, развлекаться умела. Ее не могло сковать ни отсутствие компании на танцполе, ни множество мужских глаз, жадно поедавших ее тело и расчленявших на части: кому-то больше нравилась ее попа, кому-то трясучие груди, кому-то вся фигура целиком вместе с ярким личиком.

Они сидели за стойкой бара, единственное место, которое было свободным, и с которого для Евгения просматривался весь танцпол. Было шумно, Евгений тихо сидел и пил, как вдруг к нему подбежала Татьяна, подхватила свою сумочку, крикнула сквозь шумовой поток кислотной музыки, что скоро подойдет и поторопилась к выходу из зала. Евгения озаботил резкий, неожиданный порыв Татьяны. Нет, она и до этого момента выходила с сумкой в дамскую комнату, но сейчас Евгений напрягся, его поглотила необъяснимая тревога.

Через десять минут он вышел за ней, метнувшись по сторонам, обошел все этажи клуба, но ни в ресторане, ни в зале караоке, ни в других комнатах отдыха ее не обнаружил. «Может, в женской уборной», – успокоил он себя и вернулся за стойку бара. Прошло еще минут двадцать, Татьяны все не было.

Евгений прошелся еще раз по этажам клуба и заглянул в кальянный зал, куда в первый раз не подумал зайти. В общей комнате было накурено, дым висел повсюду, на рассеянных по комнате пуфиках лежали полупьяные посетители и вальяжно вбирали аромат фруктового табака. Татьяны было не видно. Остались неизведанными еще три отдельных номера кальянной, стоящих в один ряд сбоку от общего зала. Называть их полноценными «отдельными номерами» были невозможно, каждый больше напоминал большую кровать с натянутыми к потолку полотняными занавесами, которые играли роль стен. Идентифицировать, кто именно под сводами гардин было невозможно, только оборванные силуэты людей хаотично перемещались по периметру «номера». Евгений нервничал, спиртное немного сглаживало давление нервного пресса.

«Может, она вышла на улицу и с кем-то говорит?» – обнадеживающе замелькало в голове.

Он хотел уйти, но остановился, душа заныла с удвоенной силой. Его разрывало, одна половина настоятельно желала продолжить поиски, а другая, наоборот – подсказывала, что лучше убраться прочь. Но в нем проснулась третья, мужская, эгоистичная сила, требующая жертв для удовлетворения собственного «я». Еще полсекунды назад он не решился бы в наглую и беспардонно заглянуть за занавес каждого номера, но, поборов в себе нерешительность, Евгений подошел к первому из них.

Он прислушался, раздавались несколько отрывистых голосов, разбавленных подозрительной тишиной, он уже был готов просунуть голову и извиниться, если там не найдет исчезнувшую пассию, как вдруг из соседнего номера выскочила Татьяна. От неожиданности она отпрянула от Евгения, вид ее был слегка растрепанный, но глаза горели. Они не успели ничего сказать друг другу, как следом из номера, откуда вышла Татьяна, пулей вылетел молодой человек. Блондин двадцати двух-двадцати пяти лет, ростом выше, чем Евгений, с широкими плечами. Одним словом, что-то среднее между Антиноем и Нарциссом.

– Татьяна, постой, не уходи, посиди с нами немного, – молодой человек, не обращая внимания на Евгения, собственнически схватил ее за руку. Татьяна задергалась, но он руку не отпустил. Евгений сжал кулаки, внутри все вскипело, еще немного и он ударил бы незнакомца, но, завидев размазанную помаду на лице молодого человека, он разжал кулаки, им овладело бессилие. Сквозь полумрак кальянной Евгений перевел ненавистно-свирепый взгляд на лицо растерянной Татьяны, там картина была аналогичной: на умеренно пухлых губках все еще пылал костер из остатков ярко-красной помады.

Евгений развернулся и ушел; последнее, что он увидел, как Татьяна строит мимические пассы своему знакомому, так и не отпустившему ее руку. Вслед он услышал, как звала его Татьяна, но он оглох, весь обмяк, комок подступил к горлу, ноги несли прочь из сумасбродного заведения. Он выбежал за двери клуба…


Татьяна пыталась связаться с ним по телефону, но Евгений не отвечал, вначале она звонила через каждые пять минут, ввиду того, что еще надеялась застать Евгения в клубе, затем, когда покинула его, сделала еще пару попыток, но Евгений ушел в глубокий нокаут. Он заперся в своей однокомнатной квартире и ни на кого не реагировал. Лежал на полу, на ковре, тупо уставившись в потолок, ни о чем не желал думать. Так, в состоянии полудремы он пролежал до утра.

Утром заглянул в телефон, помимо того, что насчитал в нем не менее десяти пропущенных звонков, он также получил от возлюбленной из прошлой жизни – так ему казалось утром, когда эмоции в его истерзанной душе улеглись – сообщение: «Ты не так все понял!». Евгений брезгливо отбросил телефон и пошел в ванную комнату. Под каскадом теплого душа он немного пришел в себя. После он позавтракал, хотя кусочки копченой колбасы с белой булкой шли в расход без особого аппетита. Затем включил телевизор и весь день провалялся на кровати.

Евгения, словно чувствуя его подавленное состояние, никто не беспокоил. За весь вечер он сделал единственный звонок – своей маме. Вечером, в шесть часов он уснул. Проснулся около девяти, встал, опять принял ванну и вновь лег перед телевизором. Ничего не хотелось – ни Интернета, ни книг, ни фильмов, которые он скачивал из сети. Взор упал на тумбу у кровати. На ней лежала книга – малый сборник сочинений Александра Сергеевича Пушкина. Он иногда почитывал великого русского писателя, с тех пор как встретил Татьяну.

Как и в период, когда предпринимались первые шаги по завоеванию сердца Татьяны, он открыл книгу на романе «Евгений Онегин». И зачитал первые попавшиеся ему на глаза пару строк: «Но я другому отдана; Я буду век ему верна». Он усмехнулся, закрыл классика, произнеся про себя по памяти еще одну строку из романа: «Ужель та самая Татьяна?». Он постарался переубедить самого себя, что «Татьяна – девушка так себе, ну да, смазливая мордашка, неплохая фигура, в голове, может, что-то и есть, не сказать, что много…». Он мысленно уничижал ее.

Ход мыслей внезапно прервался, когда по телевизору в новостях на одном из местных каналов показали сюжет о маньяке Воинове, это был первый официальный репортаж о серийном убийце. Его величество главный сыщик республики Александр Федорович Житомирский объявил на канале, что маньяк-убийца задержан органами правопорядка, особо поблагодарил сотрудников уголовного розыска МВД и собственный отдел убийств. Евгения не впечатлило выступление шефа, ведь он один из немногих твердо знал, что особых заслуг в поимке Воинова ни у кого из них нет. И что раскрытие преступления – это чистой воды везение, когда убийца сам решил сдаться органам.

Пиарщики Следственного комитета постарались и правильно расставили акценты в передаче, ведь Александр Федорович произнес фразу «убийца задержан», которую в юридическом смысле можно интерпретировать по-разному, в том числе использовать, когда суд выдает санкцию на задержание на два месяца на период следственных действий. Последнее, что сказал Житомирский, что население города может спать спокойно.

Это было второе явление патрона с комментариями в телеэфире, – особо он не светился, так, иногда давал интервью надоедливым журналистам из печатных СМИ. Видеоинтервью принципиально не любил по причине того, что он всегда терялся при виде камеры, напрочь забывал отрепетированные слова, – отсюда напряженный, явно солдафонский образ в телеэфире.

Евгений немного приободрился. Он посидел в Интернете, нашел ряд новостей, аналогичных тому, что он увидел в «ящике». Информационные агентства почти слово в слово повторяли высказывания Житомирского, больше ничего нового. К нему невольно вернулись думы о Татьяне, первая мысль была полна сарказма: «Вот сука, виновата, и даже не звонит!».

Он уснул только под утро.


На следующий день Евгений поехал на работу, немного повозился с бумагами. В управление заехал Вовчик, с початой бутылкой, – по-другому он не умел. После первой они выпили вторую, выставленную Евгением из рабочих запасников для непредвиденных случаев. Вовчик был навеселе, Евгений же, наоборот – все мрачнел, но наполненную хмарью душу не открывал, да и товарищ не настаивал. Несмотря на все недостатки Вовчика, у него было немало плюсов: он легко отходил от любого конфликта, что характеризовало его как человека незлопамятного, он был легок в общении и никогда, в отличие от многих других, в душу не лез. Евгений оставил машину на приколе у входа в управление. До дома его подвез Вовчик, который обладал значительно большим опытом вождения в нетрезвом виде, чем Евгений.

Как Евгений ни сопротивлялся мыслям о Татьяне, но они все равно пробивались сквозь гранитные препоны ненависти. Он понимал, что не забыл ее, по-прежнему любит, и что чувство к ней сильнее гордости. Он решился на звонок и набрал номер ее телефона. Татьяна ответила, голос ее на удивление был спокойным и ровным. «Как будто ничего не произошло!» – раздраженно подумал Евгений. Они обменялись приветствиями.

– Как дела? – растерянно спросил Евгений.

– Ау тебя? – ответила она вопросом на вопрос.

– Как видишь, нормально.

– Ты куда делся, я тебя обыскалась повсюду, – подвела она Евгения к злободневной теме.

– Поехал домой! Это у тебя надо спросить, почему я так поступил.

– Извини, не знаю, что ты там подумал, но в тот вечер именно ты был неправ, – неожиданно для Евгения выпалила Татьяна.

«Вот сука! – второй раз за день выругался про себя Евгений. – Сама знает, что виновата, а пытается во всем обвинить меня».

– Это я был неправ, когда застал тебя целующейся с каким-то чуваком? – спросил Евгений.

– Я ни с кем тогда не целовалась, тем более при тебе, пить надо меньше! – с легкостью в голосе ответила Татьяна.

– А как понимать, что на твоем и его лице была размазана твоя помада?! – не удержался от обвинений Евгений, его голос истерично дрожал.

– Прекрати истерику! – послышалось взамен. – Помада размазалась, так как я курила кальян… – она не успела договорить.

– А на этом чудике откуда она взялась? – Евгений завелся, хотя отчетливо понимал, что расспросы не красят его, и он выглядит мелочным идиотом на фоне хладнокровной Татьяны.

– Я не знаю, он просто мой знакомый, может, измазался, когда курил после меня, – Татьяниной изворотливости можно было только позавидовать.

Евгений молчал, он был в замешательстве, отпечаток профессии на его личности в очередной раз сыграл с ним злую шутку: у Татьяны, если следовать духу закона, имелось железное алиби.

– Ты знаешь, что я люблю тебя, и я не хочу тебя терять, – дрожащим голосом начал говорить Евгений. – Но я не верю твоим словам, твоему объяснению.

– Ты сам себе противоречишь – если любишь, то должен доверять, если нет, значит, это не любовь, а только иллюзия, – голос Татьяны звучал самодовольно. Несмотря на тривиальность фразы, возразить ей было невозможно.

Голос Евгения немного поник, он пожалел, что позвонил Татьяне. Вместо извинений и раскаяния, помимо унижения он получил еще и дидактический подзатыльник и окончательно сдался:

– Хорошо, я буду стараться доверять тебе, – выдавил из себя Евгений.

Как он желал послать ее подальше, но не мог. Он стал свидетелем личной метаморфозы – как его ненависть к женщине в одночасье трансформировалась в неудержимую любовь.

– Можно я к тебе приеду? – трепетно бросил Евгений.

– Нет, я сегодня устала и хочу выспаться! – холодно произнесла Татьяна, роль Снежной королевы сегодня удалась ей.

– Я соскучился, хочу тебя увидеть! – просил Евгений.

– Нет! Не сегодня, созвонимся завтра! Пока! – Татьяна безапелляционно бросила трубку.

Евгений сидел на полу, прислонившись к кровати, так его не унижала еще ни одна женщина. Он был сражен. Но постепенно ярость и злость вновь затмили его сознание, толкнув на отчаянный шаг. Он написал Татьяне сообщение: «Я люблю тебя и готов все тебе простить, но ты не готова принимать меня таким, какой я есть. Поэтому, прости, нам надо расстаться, у нас ничего не получается». Ответа не последовало. Евгений знал, что завтра будет сожалеть о разорванных отношениях, но выбора у него не было. Любовь – это не только чувства, но и унизительный самообман.

Глава третья

Прошло семь дней с тех пор, как Евгений расстался с Татьяной, но она, как назло, не выходила у него из головы. Он горел желанием услышать ее голос, но не решался позвонить – рука не поднималась. Он был подавлен, измотан думами бессонной ночи, а каждый прожитый день казался вечностью. Утром было легче, но только в мгновение, когда, открыв глаза, ты чувствуешь себя новым человеком, когда подсознание и память дремлют и не спешат оповещать тебя, что с прошлого вечера все осталось без изменений.

Знакомые, близкие коллеги выслушивали рассуждения Евгения про любовь, про чувства, про надежду, но помочь ничем не могли. Одиночество разъедало, Евгений пытался уйти в работу, покидал рабочий кабинет глубокой ночью, но это вызывало только отторжение у коллег, для них уход с работы раньше шефа был сродни капитуляции перед сложностями повседневной работы. Они ошибались. Евгению было все равно. Это было его страдание, и он никого не хотел вовлекать в него.

Телефон предательски молчал, но Евгений терпел. Татьяна не показывала признаков сострадания. «Но страдала ли она?» – думал Евгений. Ему хотелось верить, что он ей не безразличен.

Он начал много ходить пешком, путь на работу и с работы теперь не проходил без длительной прогулки, в эти минуты он глубоко дышал, заряжался энергией, но главное в прогулках – есть время все взвесить. Особенно он любил гулять под покровом звездного неба – увековеченного символа романтики. Когда прогулка затягивалась, в голову Евгения просачивались, как вода сквозь землю, невероятные мысли: он жаждал героической смерти во имя Татьяны. Дух страдальческого романтизма стал его составной частью, волнение до слез приносил просмотр каждой любовной драмы, начиная от оскароносного голливудского «Английского пациента» до отечественного фильма семидесятых годов «Москва слезам не верит», – тоже, впрочем, не обделенного «Оскаром».

Он не узнавал себя – из циника, играющего судьбами людей, он превратился в терпеливого и сострадательного человека. Стал мягче, добрее и восприимчивее к людям, даже к подследственным, с которыми раньше особо не церемонился и мог развязать без всякой надобности нешуточный террор. Теперь Евгений созерцал окружающий мир иными глазами: он перестал быть инопланетянином на планете чувств, при этом надеясь, что все это сон. Но что случилось, то случилось, а возвращаться в исходное состояние было поздно.

Внешне он выглядел так же, как и до сильных переживаний. Ухаживать за собой никогда не забывал, даже наоборот, обновил весь гардероб – с уходом Татьяны из его жизни у него появился профицит карманного бюджета. Евгений смеялся над собой, напоминая себе женщин, которых через множество лет совместной жизни бросают мужчины, променяв на более молодых. Но никто не мог упрекнуть его в том, что он стал жалок. Он остался мужчиной, и главное тому доказательство – он не превратился в лютого женоненавистника, как случалось со многими в схожей ситуации.


– Вы, Евгений Андреевич, темнее тучи!

– Все нормально, лучше беспокойся о себе, – отвечал Евгений, у которого вид был более чем потрепанный после очередной бессонной ночи.

– У меня все хорошо, в течение последующих лет вашими молитвами и усилиями мне обеспечена беззаботная жизнь.

– Считаешь, что беззаботно проживешь на зоне? Ну да, вообще-то у тебя появился шанс отлежать свой срок в «санатории».

Евгений с Воиновым беседовали в комнате допроса ИВС. Евгений приехал, чтобы уладить некоторые формальности перевода Воинова в психиатрическую больницу под наблюдение врачей. Воинов пребывал в хорошем расположении духа, сегодня он выспался, грузного соседа по камере, подселенного к нему два дня назад, перевели обратно в изолятор на Толстого, в менее комфортное место для подследственных. Этот мужчина лет пятидесяти, в прошлом священник, вел себя спокойно, даже тихо, но ночью в нем просыпался демон. Он испускал такой храп, что ни Воинов, ни даже узники в соседних камерах две ночи не могли уснуть. Пришлось вмешаться надзирателю – по требованию недавно коронованного вора в законе Николы Демского. Он находился в камере через одну от Воинова, и ему также не удавалось ощутить покой. Как посчитали многие в СИЗО, именно этот вор в законе, используя свои возможности, отправил храпуна в менее комфортный изолятор.

– Можно вопрос? – спросил Воинов.

– Да, конечно!

– У вас проблемы?

– Ты первый подследственный, спросивший меня о проблемах! – заулыбался Евгений. – У меня нет никаких проблем!

Воинов не отставал, к тому же он был расслаблен. Новость, что его отправят на психиатрическую экспертизу, а не в изолятор на Толстого, где бы он томился в ожидании суда, видно, прибавила ему настроения.

– Вас что-то гнетет? Кто-то из ваших близких неизлечимо болен? – не отставал Воинов, развалившись на стуле, запрокинув одну ногу на колено другой.

– Нет.

– Вас понизили по службе?

– Нет! – Евгений заулыбался еще больше.

– Вы потеряли или задолжали крупную сумму денег?

– Нет! Что бы ты ни спросил, ответ будет отрицательным! – Евгения забавляла игра с подследственным, он и вправду впервые отвечал на вопросы арестанта.

– Вас бросила девушка?

– Нет, – Евгений ответил тихо, медленно покачивая головой.

– Хорошо, я перефразирую вопрос, вы бросили ее?

– Если бы! – вылетело из уст Евгения.

– Значит, девушка! – как и в прошлой беседе, зацепился за ответ Воинов.

– Это опять твои домыслы.

– Она вам лжет? Если да, – только потому, что хочет сохранить с вами отношения.

– Ложь – это путь в никуда, – спокойно ответил Евгений. – Банальное выражение, но верное.

– Согласен. Ни одна адекватная женщина не сознается в измене…

– Все стараешься вывести меня из равновесия своими измышлениями? – прервал Евгений Воинова.

– Но как же! Следователь – и не может доказать измену любимой! Грош цена вам, господин Романов, куда девался ваш нюх ищейки?! – выкрикнул Воинов.

– Разговор на сегодня завершен! Конвоир! – невозмутимость на лице Евгения сменилась судорожным подергиванием и частым сглатыванием слюны.

– Я попал в точку! – довольным голосом произнес Воинов.

Вместе с конвоиром в комнату залетел Марат, он приехал к Евгению. После унизительной поездки Марата в Б., Житомирский попросил Евгения чаще привлекать Марата к серьезной работе. Поручить расследовать уголовное дело одному Марату у Евгения и в мыслях не возникало – все завалит; приставить его к опытному следователю на попечение Евгений также не решался – рано или поздно вспыхнет конфликт. И в этих обстоятельствах ничего не оставалось, кроме как привлечь Марата к делу по Воинову, ведь оно уже практически было завершено. Источник просьбы Евгению был известен, он исходил от первого лица прокуратуры.

Марат сегодня выглядел как всегда напыщенным. Он был в классических черных брюках, в черном кардигане на пуговицах, а вокруг шеи намотал цветной, в крупную клеточку шарф. И как всегда на лбу – прямая челочка. Если этот прикид полностью перенести на другого человека, даже с сохранением прически, то наверняка он смотрелся бы как минимум элегантно. Но Марат был исключением, это тот случай, когда все не к лицу. Хотя в зеркальном отражении он находил себя импозантным и всегда удивлялся: почему он не пользуется популярностью у женщин?

– Да, я забыл про тебя, можешь пока побеседовать с подследственным, перед тобой убийца трех женщин, серийный маньяк и просто слишком любопытный человек, – Евгений не мстил, но сардоническую улыбку на лицо все же напустил. – Я пока выйду, у меня вопрос к начальнику изолятора.

Евгений попросил конвоира надеть наручники на Воинова, после чего удалился за дверь, за ним последовал и конвоир.

Марат сел за стол на место Евгения, Воинов сидел на прежнем месте, напротив.

– Ну что, чучело, убил, изнасиловал невинных женщин, что не давали по жизни? – Марат был в своем стиле. Для пущей убедительности он облокотился на спинку стула и запрокинул голову назад, источая надменность.

– Вы – первый человек, беспричинно оскорбивший меня за время моего пребывания… – Воинов не договорил.

– В местах не столь отдаленных, – поддразнивая, произнес Марат.

Он и ранее любил издеваться над подследственными, а уж такую возможность не мог упустить: нет свидетелей, да и кто станет на сторону насильника? Марат морально подготовил себя к оправданию своих будущих действий.

Воинов сидел спокойно и молчал, смотрел на пол перед собой.

– Смотри на меня, чучело! Я такой же следователь, как Романов, я вхожу в следственную группу по изобличению твоего гнусного существования! – Марат говорил страстно и с удовлетворением. Но чего-то ему для полной убедительности не хватало. К тому же Воинов поднял глаза, и ухмылка перекосила его лицо. Но это было еще не все, что мог противопоставить несвободный человек свободному, наделенному определенной властью:

– Мне следователь Романов рассказал, что у него на работе есть одна паршивая овца… правда, он не указал, как зовут эту скотину. Вы не знаете, кто это?

Марат промолчал, но кровь постепенно начинала пульсировать по лицу. Знакомое и уже ставшее родным чувство злости и гнева переполняли его эго. Он не мог упустить тот редкий шанс, когда он, в конце концов, может воздать своему обидчику сполна.

– Но Евгений Андреевич, – продолжил подследственный, – намеком указал, что эта овца, которая портит жизнь коллегам на работе, любит носить цветастые шарфики. И он спрашивал у меня, к чему бы это? Не знаешь? А я знаю! – голос становился все интригующим, это Воинов умел.

Марат опять промолчал, но, резко встав, на пол шага приблизился к Воинову, наручники на том внушали ему чувство безопасности. Марат схватился за цепь наручников и резко вздернул наверх:

– Что, больно, быдло тюремное? А? – теперь уже у Марата перекосилось лицо от самодовольной усмешки.

Воинов не шелохнулся, расслабил руки, боль была терпимой. Марат продолжал негодующе вздергивать вверх руки Воинова и ожидал мольбы о милосердии. Воинов молчал и ждал, как взрослый ждет, пока дитя не натешится новой игрушкой вдоволь. Лицо ничего не выражало: ни боли, ни страдания, он просто молчал, слегка сжав губы, и ждал момента.

– А как тебе это? – Воинов одним движением рук перехватил два пальца, указательный и средний на правой кисти Марата, и резко согнул их.

– Ах ты, сука! Я же тебя урою, козел! – заорал Марат, корчась от боли.

Воинов привстал со стула и увеличил рычаг давления на пальцы, Марат без сопротивления чуть было не повалился на спину, но арестант снизил давление. В эту минуту в комнату ворвался Евгений, за его спиной с резиновой дубинкой в руке маячил конвоир. Вырвавшись из-за спины Евгения, он сделал замах, но Евгений успел оттолкнуть Воинова.

– К стене лицом! – заорал конвоир и прижал Воинова к стене.

Марат встал, он был бледен, гнев перемежался со страхом и он что-то непонятно бормотал. Евгений одернул его, что привело коллегу в чувство:

– Ты живой? Может, врача?

Марат лишь покачал головой, но, видя, что Евгений не удовлетворился ответом, тихо пробурчал:

– Со мной все нормально.

– Ты уверен?

– Да! – Марат пришел в себя.

Воинова увели в камеру. Евгений двойственно отнесся к происшествию – с одной стороны, он стал свидетелем, как убийца трех женщин накинулся на его подчиненного, с другой – не сомневался, что именно Марат своими выходками спровоцировал конфликт. И это сомнение вновь разбередило проблему присутствия Марата в отделе: от него срочно надо избавляться.

Он подошел к Марату:

– Слушай, мне необходимо поговорить с тобой.

– Да, конечно, Евгений Андреевич, – Марат был единственный в отделе, который называл Евгения по имени и отчеству. Так повелось сразу, как только он перешел в первый отдел, и начальника это устраивало – с такими, как Марат, Евгений всегда держал дистанцию.

– Может, ты все-таки напишешь заявление об уходе? – Марат знал, что ему когда-нибудь зададут этот вопрос, и морально был готов к нему:

– Я знаю отношение к себе в вашем отделе и не только. Но заявление я писать не буду, как бы все вы этого ни желали. У вас кишка тонка уволить меня, – патетическим голосом произнес Марат.

– Хорошо, я тебя понял. Напишешь рапорт о случившемся, – Евгений не стал делать внушений, но, выходя из комнаты допроса, кинул на Марата неодобрительный взгляд: – Я пока никуда не уезжаю, так что жду рапорт прямо сейчас. Вечно ты влипнешь куда-нибудь!

Прошло минут тридцать, Евгений сидел в своей машине за воротами изолятора. К вечеру заметно похолодало – если днем температура доходила до десяти градусов тепла, то к вечеру она опускалась за нулевую отметку. Стояла сухая осень. Евгений ушел в романтические переживания, перед ним вновь возник образ непокорной Татьяны. Он вздохнул, взял в руки телефон, набрал в контактах имя Татьяны и сбросил его – так он проделывал по нескольку раз в день, с тех пор, как она испарилась из бытия Евгения, превратившись для него в икону молчаливого поклонения. Ход мыслей был нарушен скрежетом раздвигающихся створок ворот изолятора. Из-за них вальяжно и неспешно, что не могло не вызвать у Евгения некую раздраженность, тяжелой поступью шагал «его величество» Марат.

Через спущенное стекло он передал Евгению листок бумаги – рапорт об инциденте.

– Это что, шутка?! – резким тоном произнес Евгений. Лист бумаги с двух сторон был чист.

– Я передумал подавать рапорт! – Марат больше ничего не сказал, демонстративно резко развернулся и ушел обратно за ворота.

– Вот идиот, сижу, жду его, придурка! – выругался Евгений и завел автомобиль.

Глава четвертая

Он подъехал к первому перекрестку. Эмоции улеглись, но мысль об инциденте не выходила из головы, даже вечные страдания о Татьяне отошли на второй план. Внезапно возникла идея вернуться в изолятор. Зачем? Уже вечер, дела на сегодня закончены. Куташев? Его мне не хватало, разбираться с его проблемами, тем более он отказался писать рапорт.

Зажегся зеленый свет, и Евгений без колебаний продавил педаль газа, взяв курс домой. Добираться пришлось ему около получаса, всему виною пробки, на которые с каждым годом приходилось тратить все больше времени. Шутка ли – в городе, согласно статистике за последние пять лет, количество легковых автомобилей увеличилось почти в три раза. Он оставил машину у подъезда, пешком поднялся на третий этаж, зашел в квартиру.


Поздно вечером Евгения внезапно осенило. Недолго думая, он захлопнул дверь квартиры и бегом спустился вниз. Уже отъезжая от подъезда, он спохватился – а закрыл ли он квартиру на замок? Но было поздно, он выехал со двора и вновь направился в сторону изолятора. В голове у Евгения вертелась фамилия Ложкин. «Ложкин, Ложкин, как я сразу не догадался?» – сокрушался Евгений. Михаил Ложкин был дежурным в изоляторе, но все бы ничего, если бы не одна особенность – Марат и Михаил были одногруппниками по университету. И как-то Марат хвалился перед коллегами, что именно он выступил в качестве протеже при устройстве Ложкина на работу в изолятор. «Долг платежом красен», – пробурчал Евгений, набирая скорость и сигналя автомобилям.

* * *

Время – десять часов вечера. Время отбоя. Как только его объявили, через две минуты в камеру Воинова зашел конвой. Он указал Воинову на выход.

У самого входа в камерный блок Воинов увидел Куташева, от вечернего вояжа не стоило ждать ничего хорошего. Куташев, подойдя к Воинову, показал ему средний палец руки и сладострастно произнес:

– Готовься, тебя опустят… ведь так поступают с насильниками на зоне.

– Ты копаешь яму под себя, – стоя у стены лицом, успел выговорить Воинов. Через мгновение он оказался в камере, где коротал время тридцатилетний вор в законе – Никола Демский.

– К нам прислали на ночь девочку, – встав с нижнего яруса, с мерзкой улыбкой на лице произнес Никола.

Вор атлетичного телосложения был одет в темно-синюю майку и черные джинсы.

Воинов стоял у двери, одно место было свободным, он медленно пошел к нему. Со второго яруса на пол спрыгнул еще один представитель блатного мира. Это был мужик лет тридцати пяти, до пояса голый, торс был усеян черными волосами. Также крепкого телосложения, но, в отличие от подтянутой спортивной фигуры Николы Демского, у него выпячивался круглый арбузный живот. Это был городской авторитет по кличке Глыба, – с внушительным ростом в два метра. Он подошел к умывальнику, умыл лицо и недовольно пробурчал:

– Опять выспался, что… делать ночью?

– Как что? – возразил вор. – Не видишь, нам девочку прислали из соседнего номера.

– Это тот, кто грохнул трех баб? – задался вопросом Глыба и, вытерев руки о серое полотенце, бросил его в лицо Воинова.

Воинов, услышав нелицеприятную характеристику, остановился, молча снял с лица тряпку и повесил обратно на крючок мойки. Глыба открыл дверцу туалета. В городском изоляторе, в отличие от других аналогичных заведений, в том числе и от тюрем, места для оправления были обнесены метровыми от пола стенами и дверью-калиткой, чтобы человека в сидячем положении не было видно. На арестантском жаргоне подобные места называют «дальнягами», от слова «даль», и расположены они у самого входа в камеру. Глыба опустился на корточки и, запрокинув голову, неодобрительно посмотрел на Воинова:

– Че зыришь, голову отверни, – с отвращением проговорил Глыба.

Воинов послушался и, повернув голову, увидел третьего арестанта, шестидесятилетнего мужика с седой головой. По комплекции он был на порядок уже остальных, небольшого роста, с сухим лицом и насаженным острым носом. Но держался уверенно. Морщинистое лицо придавало мужественности, – исключительный случай, когда возраст к лицу. Сокамерники обращались к нему – Палыч. Судя по всему, у молодых авторитетов новой волны пожилой мужчина пользовался безграничным авторитетом.

Причина в том, что в прошлом Палыч – известный цеховик; еще во времена СССР, когда предпринимательство было уголовно наказуемым занятием, организовал подпольный швейный цех. Его портные выпускали добротную качественную одежду под марками различных мировых брендов. Поддельная одежда имела успех и у партийной номенклатуры, ему удавалось долго надувать их: все они думали, что приобретают одежду, привезенную контрабандой из Франции и Италии. На самом деле все производилось в подвальных помещениях ЖЭКов.

Его разоблачили и засадили на восемь лет. Когда он вышел, в стране гремела перестройка, и необходимость прятаться по подвалам отпала. Он развил бурную деятельность, но от привычки преступать закон не избавился. В девяностые его подтянули вновь, теперь уже за контрабанду сигарет, но он отделался условным сроком. Сейчас же Палыч подозревался в мошенничестве, одна из его компаний не вернула кредит банку, после разбирательства там запахло махинациями, оказалось, что кредит ушел на «липовую» компанию, – было выдано не меньше пятисот миллионов рублей.

Воинов почувствовал вонь, но запах исходил не от Глыбы, все еще сидевшего на «толчке», а от зажженного куска бумаги в руке Палыча. Так узники стараются приглушить запах, исходящий из «дальняги». Воинов предпринял вторую попытку продвинуться к кровати, но голос Глыбы остановил его:

– Ты куда, шнырь колотый?

Воинов повернулся, перед ним вырос двухметровый амбал, затягивающий веревку на спортивных штанах.

– Ты куда? – с ухмылкой повторил Глыба.

– На койку! – спокойно ответил Воинов.

– Там все занято! – утвердительно заявил Глыба, повернувшись к умывальнику. Он сызнова бросил полотенце на голову Воинова и прошел внутрь камеры, демонстративно захватив грудью плечо новичка.

– Твое место на полу, спи там… хотя спать тебе не придется, петух опущенный, ха-ха, – произнес Глыба, когда поднимался на второй ярус кровати.

Воинов обратно отошел к двери, прислонившись к ней. Потом, свернувшись клубочком, лег на пол, что вызвало удивление у сокамерников:

– Ты че, спать пришел сюда? А кто развлекать нас будет, мы че, зря тебя выписали из камеры? Э, шнырь? Поди сюда! – Никола Демский сидел на нижнем ярусе, облокотившись на подушку, одна нога болталась на полу.

– Я вас не трогаю, – Воинов немного замешкался, осторожно подбирая слова, так как контингент был специфичный, потом продолжил: – Пожалуйста, не трогайте меня, возникло какое-то недоразумение, меня сюда отправили по ошибке, – Воинов старался изъясняться тактично.

В комнате от силы пять на два с половиной метра, человек даже с незаурядными физическими данными не имел возможности полноценно оказать сопротивление нескольким людям. В его же случае составить физическую конкуренцию двум крепким ребятам – сопоставимо с фантастическим перевоплощением в человека-паука.

Это понимали и сокамерники, поэтому для них нахождение насильника Воинова в камере было сродни игре кошки с мышкой: пока не наиграются, он не будет принесен в жертву. Но время поджимало, первым, кто изъявил желание поиграться с Воиновым, стал Глыба. Он неторопливо спустился и медленно, с натянутой улыбкой палача, направился к лежащему на полу Воинову.

Воинов привстал, он старался соблюдать хоть какие-нибудь меры безопасности.

* * *

Евгений нервно давил на педаль. Все раздражало – водители, снующие в разные стороны, красный свет светофоров, пешеходы, идущие под зеленый свет. Только он нажимал на газ, как перед ним вставала очередная преграда. Когда-то он любил ездить по проспекту Октября, эта была продолжительная безостановочная дорога длиною в десять километров. Главное – был простор, и то, что ты разгоняешься на старенькой «Ладе», тебя особо не волновало. Сейчас все наоборот: много суеты без движений, куча бесповоротных машин на дороге, и езда не доставляет удовольствия, хотя бы и за рулем комфортной иномарки.

Раздраженный Евгений подъехал к перекрестку на остановке Спортивной и пристроился по средней полосе за черным тонированным джипом. Но автомобиль с тонировкой не двигался, как оказалось – впереди авария. Евгений вышел из машины, прошел шагов двадцать, перед ним открылась панорама ДТП – разбитый автомобиль «Шевроле-Нива», на отечественное авто водрузился «КамАЗ», наехавший ему на капот передним колесом. Водитель и пассажир легковушки остались живы, причем столкновение было почти лобовым, и то, что обошлось без жертв, было непостижимо.

Евгений, как представитель органов, подошел к водителю легкового автомобиля и спросил: «Все живы?», водитель лишь кивнул. Евгений, уже сидя в машине, вызвал патруль, параллельно он позвонил Юрию и попросил его по возможности приехать в изолятор. На повороте с проспекта на улицу Шафиева Евгения остановил гаишник. Пришлось притормозить, засунул руку в карман, но не обнаружил в нем удостоверения, как и документов на свой автомобиль – перед уходом он, видимо, оставил их дома – поэтому ничего не оставалось, как дать газу и за пару секунд доскочить до следующего перекрестка.

Горел красный свет светофора. Сзади Евгений услышал знакомый вой сирен: «Вот уроды!». Пришлось нарушить правила еще раз, машина Евгения ринулась через перекресток. Вой сирены позади перемежался с тормозным скрежетом и сигналами автомобилей. «Вот черт, этого мне еще не хватало!» – вновь выругался Евгений. Он оглянулся назад и чуть было не поплатился, едва не сбив пожилую женщину, переходившую дорогу. Евгений притормозил и ушел на полметра вправо. Для него все обошлось, если не считать реакцию женщины, которая после того, как пришла в себя, первым делом окатила его нецензурной бранью.

Выйдя из машины у здания изолятора, он позвонил и представился в микрофон, документов с него не потребовали, каждый дежурный знал его в лицо. Евгений набрался терпения в ожидании, когда тяжелые железные створки ворот обнажат двухэтажное белое здание. Монотонный скрежет ворот не раздражал его, за несколько лет работы Евгений привык к нему. Но на территорию ИВС вступить он не успел. Как только раскрылись ворота, чья-то тяжелая рука одернула его за плечо. Он машинально повернулся и в этот момент ощутил плотное прикосновение к подбородку.

* * *

– Сиди, не вставай! – приказал Глыба. – Рот, жопа чистые?

Воинов кивнул. Он сидел на корточках. Глыба снял штаны и, повернув голову к Палычу, сказал ему:

– Не осуждай, Палыч, мне, может, «пятерку» придется оттоптать. Первый раз я это попробовал на малолетке, когда с пацанами одного стукача опустили. Так что, может, сегодня у меня вечер воспоминаний, – философски объяснил Глыба перед старшим товарищем свои похотливые намерения.

– Это твое дело, – ответил Палыч и демонстративно отвернулся.

Глыба вынул свой аппарат, он оказался таким же волосатым, как и верхняя часть тела. Первое, что успел почувствовать Воинов, это кисло-едкий запах мочи.

– Ну, заглатывай! – почти нежным голосом произнес Глыба. – Только не откуси, а то сразу твою милую харю начищу.

Воинов расслабился, взял в правую руку член и направил его в рот. Глыба в предвкушении закрыл глаза. Вдруг раздался дикий вопль, затем тупой хруст и непрестанный рев. Сокамерники соскочили со своих мест. Глыба руками держал свой некогда могучий член, но сейчас боялся взглянуть на него, ведь там колыхался один корень, без вершка. Он истекал кровью, напольный линолеум принял ярко-красную окраску. Воинов, как ни в чем не бывало, облокотившись на дверь камеры, продолжал сидеть на корточках. Рукой он вытер губы, во рту он что-то держал.

К нему подлетел Никола Демский с возгласом:

– Ты что творишь, петух! – и с широким замахом тыльной стороны руки ударил Воинова. Удар скользнул по щеке. Воинов привстал.

Вора от палача, специализирующегося на половых органах, оторвал Палыч, который оказался самым рассудительным в сложившейся ситуации.

Он предостерег вора:

– Отойди от него, с ним не все в порядке! Ты видел, что он сделал?!

Воинов встал и, демонстративно выплюнув кусок мяса изо рта на ладонь руки, с омерзением произнес:

– Это за то, что поднял руку, – он говорил вору.

Потом швырнул головку члена в унитаз и смыл его, – это означало одно, что Глыба навечно лишился главной части мужского достоинства.

Вор не был бы вором в законе, если бы не постоял за честь товарища и, прежде всего, за себя. Он вновь бросился на Воинова, но Палыч опять успел остановить его:

– Ты видел его глаза, они пусты, он опасен! – пытался внушить Палыч Николе, держа его обеими руками за плечевой пояс.

Тем временем Глыба упал на пол, он уже не кричал, разум помутнел, и жизнь его, которая в основном протекала между двумя понятиями – свободой и заключением, как никогда была близка к завершению из-за чрезмерной потери крови.


Евгений рухнул, но сознания не лишился. Он, еще лежа на земле, огляделся, сверху красовались две головы в фуражках с кокардами. Хмурые, наглые лица под фуражками никак не вписывались в живописное темно-синее небо, которое так полюбил Евгений в последнее время. Да и настроение после полученного удара было далеко от романтичного. Евгений поднялся, голова немного кружилась.

– Ты, чайник, б…дь, совсем нюх потерял, разъездился! – заорал на Евгения тот, кто был постарше, в звании майора. – Мудак долбанный! – он потянулся к Евгению рукой, но не успел. Майор рухнул, так же как и Евгений полминуты назад. Перед Евгением нарисовался Юрий, он поглаживал левой рукой правый кулак:

– Ты в норме? – важно спросил Юрий, еще бы – он только что спас своего начальника от акта насилия.

– Да, все хорошо, сзади тебя еще один мент, – ответил Евгений и кивнул Юрию, словно давая санкцию на уничтожение второго гаишника.

Юрий обернулся, второй гаишник протянул руку к кобуре, но только успел расстегнуть ее и ругнуться:

– Вы, суки, совсем по беспределу пошли, на кого руку подняли… – через мгновение он уже лежал на земле, а Юрий почесывал вторую руку.

– Ты хорошо бьешь с обеих рук! – восхитился Евгений и подошел к лежащему майору, тот что-то бормотал. Евгений поднял его с земли, Юрий, в свою очередь, помог подняться второму гаишнику. Обоих привели в чувство. Юрий показал удостоверение сотрудника Следственного комитета и представил им своего начальника.

– Замни конфликт и спроси, что случилось на перекрестке, – крикнул Юрию Евгений.

– Что? Не понял?

– Они знают, – и скрылся за воротами.

* * *

Переступив со второй попытки порог изолятора, Евгений удостоверился, что его подозрения были не напрасными: во дворе изолятора уже дежурила машина скорой помощи. «Вот дурак, знал ведь!» – сокрушался Евгений. Он забежал в здание, навстречу выкатили Глыбу.

Евгений бросился к каталке и, завидев страдальческое лицо незнакомца, почувствовал облегчение. Но сердце вновь забилось усиленно, когда он узрел, как конвоир сопровождал в комнату допроса Воинова.

«Значит не его, а он?» – подумал Евгений и, мотая головой, проронил:

– Мне еще этого не хватало…

Глыбу спасли, но со дня той трагедии его невозможно было назвать полноценным мужчиной. Что сделал Воинов, причем хладнокровно, случается на практике очень редко. Это дало дополнительный повод для скорейшего определения его психического состояния. Хотя, учитывая силу сжатия челюстей человека, аналогичное может проделать любой желающий – это то же самое, что откусить толстый кусок сырого мяса с большим количеством жил. Средняя сила сжатия челюстей у людей колеблется от пятнадцати до ста килограмм. Главная опасность в таких случаях – не потеря полового члена, а потеря крови.

Воинов все отрицал, утверждал, что ничего не делал, ничего не видел и никто к нему с актом мужеложства не приставал. Следователи, – а расследование поручили группе Евгения, – смогли воссоздать картину произошедшего вплоть до мелочей, помог им в этом Палыч, который отказался что-либо подписывать и все рассказал в устной форме. Обоснование тому, что он человек сидевший, законы неписаные уважает и писать доносов не станет. Палыч, как человек осторожный, опытный, повидавший многое, был единственным, кто разглядел в Воинове сочетание покорности и одновременно решительной жестокости.

«Спящий дьявол, которого не стоит беспокоить», – говорил он следователям. У Юрия и Оскара опасения Палыча вызывали только насмешку. Евгений, напротив, не выражал сарказма, до него уже давно дошло, что перед ним хладнокровный и расчетливый убийца. Иногда он задумывался: «Так почему Воинов все же сдался?» И этот вопрос он будет задавать для себя тем чаще, чем ближе будет узнавать Воинова. Поэтому он повторно попросил Марию, чтобы она до психиатрической экспертизы успела еще раз допросить Воинова в изоляторе. Впервые в практике Евгений отнесся к работе криминалиста-психолога серьезно.

Вор в законе Никола Демский не давал показаний, как и Воинов, но злобу затаил. На последнем допросе он обронил Евгению многозначительную фразу: «Слышь, начальник, земля ведь круглая… и знаешь, где это больше всего ощущает человек? В зоне».

Да, Воинову грозила новая опасность, его пока не торопились переводить в психлечебницу из-за разбирательства по новому делу. Евгений был справедливым следователем и даже убийце трех женщин он желал законного возмездия. Да и с годами ненависть к преступникам притупляется, так как в отношении законник – преступник изначально нет ничего личного.

Дело по нанесению увечий Глыбе закрыли, этому немало поспособствовал родственник Куташева Марата – всесильный прокурор. Самому Марату пришлось уйти из органов, его пристроили в коммерческий банк на должность юриста. Но его выходка имела далеко идущие последствия не только для него одного.

Глава пятая

Александр Федорович приехал к главному прокурору региона. Предвидя непростой разговор с коллегой, он не желал встречаться с ним на его территории, в здании прокуратуры. Была и другая причина: полтора года назад Александр Федорович был его подчиненным и имел статус первого заместителя прокурора.

Но как только у надзорного ведомства, по решению федеральных властей, решили изъять следственные функции, Житомирский вместе с созданным Следственным комитетом ушел в свободное плавание. И сейчас он имел равный статус с недавним своим непосредственным руководителем, что вызывало у последнего немалый дискомфорт, когда противоречия между двумя ведомствами выливались в нешуточные дебаты на совещаниях с участием всех правоохранительных структур. Прокурор, как и его подчиненные, очень ревностно относился к новым функциям Следственного комитета и по инерции продолжал считать следователей своими подчиненными. Да и форма у обеих структур осталась одинаковой – синего цвета, и звания имели одинаковые ранги.

Но прокурор умел уговаривать, намекнув по телефону Житомирскому, что есть интересные факты деятельности Романова, которые ему будет удобно изложить только в собственном кабинете.


Александр Федорович сидел в автомобиле перед крыльцом прокуратуры, его взгляд устремился на высотное здание – один из символов прихода в город рыночной экономики. Это был небоскреб из зеркального стекла с расположенными внутри офисами банков и инвестиционных компаний, отражавший зависть конкурентов, которым респектабельный офис в центре города был далеко не по карману. Седую голову Александра Федоровича особо не интересовали рыночные перипетии, его волновали две противоположные личности – подследственный Воинов и подчиненный Романов; и если по первому было все ясно, то в отношении второго он строил только догадки.

В душе свербело, а предчувствие никогда не подводило его. Сегодня он приехал на служебном автомобиле без водителя. Иногда в сухую погоду он лично садился за руль.

Вождение действовало успокаивающе, переключало на отвлеченные темы, но сегодня терапия не помогла.

– Здравствуй, Александр Федорович, – поприветствовал его прокурор за рабочим столом, не поднимаясь с кресла.

Житомирского не смутило холодное приветствие коллеги, он был готов к этому.

– Здравствуйте, Радислав Генрович, – Житомирский опустился на стул.

Прокурор обладал внушительным видом. Это был крепкий, коренастый мужчина со светлыми волосами, аккуратно зачесанными назад. Черты лица четкие, при гневе трансформирующиеся в хищный образ коршуна. В отличие от Александра Федоровича, прокурор имел чересчур импозантный вид, вот почему четыре года назад на должность прокурора был назначен не Житомирский, а презентабельный Радислав Генрович.

Оба обладали одинаковым багажом знаний и опыта и начинали путь в правоохранительной системе с работы следователей в районных отделах прокуратуры. То, что выбрали коллегу, а не его, не могло не угнетать Житомирского, хотя недовольства он не показывал, ведь Радислав – его старый товарищ по службе. Рука об руку они несколько лет проработали в городской прокуратуре.

Но, как только Житомирский стал главой регионального управления Следственного комитета, прокурор не находил себе места, когда его бывший подчиненный игнорировал или опротестовывал решения надзорного ведомства. И наезды в виде словесных упреков за упущения в работе следователей носили постоянный характер. Но о личностном неприятии речи не шло.


– Как дела? – спросил прокурор.

– Радислав, давай сразу к делу, – в отсутствии свидетелей они всегда общались на «ты».

– Хорошо, пойдем в комнату отдыха, кое-что покажу.

Небольшая комната отдыха больше походила на спальню. Там стояла широкая кровать, где при желании можно было уместиться вдвоем, напротив нее тумба с телевизором и приставкой DVD и два небольших кресла. На них и разместились служители закона. Прокурор включил запись. На ней был запечатлен инцидент Евгения с гаишниками.

Как только видео закончилось, Житомирский раздраженно отреагировал, что зачинщики драки – гаишники, а со стороны его ребят – самооборона. Прокурор согласился, но все же отметил, что должен произвести проверку и дать юридическую оценку конфликту. Житомирский, как старый лис, предчувствовал, что это еще не все, о чем коллега хотел оповестить его.

Радислав Генрович не спешил и предложил пропустить по рюмке коньяка, для этого они вернулись обратно в кабинет. Житомирский предупредил, что он за рулем и попросил налить ему только «капельку». Когда прокурор разливал по рюмкам коньяк, его движения сочетали вальяжность и скрытую утонченность: дорогой напиток, золотые запонки, обручальное кольцо с бриллиантом – женат он был уже в третий раз, на женщине в два раз моложе его. Одним словом, своими манерами держаться он умышленно подчеркивал свое превосходство над Александром Федоровичем, которого он всегда считал неотесанным крестьянским мужиком.

Налив по «капельке» дорогого французского напитка, – не меньше пятидесяти грамм, – и пригубив, прокурор сел на свое рабочее место и продолжил начатый разговор. Рассказал предысторию конфликта, как на проспекте Октября Евгений несколько раз нарушил ПДД, и вот почему разъяренные гаишники так осерчали на Евгения, что приложились к нему физической силой. Житомирский молчал, но, когда прокурор закончил, он решился напомнить коллеге, куда торопился Евгений. Он предполагал реакцию прокурора, но удержаться не мог:

– Если бы не твой племянник Марат, то конфликта, который столь сильно заинтересовал тебя, вовсе не случилось бы.

– Да! Заметь, ты перешел на личное! – отметил прокурор. – Мой племянник за все заплатил сполна.

– Сполна! – Александр Федорович уже не скрывал раздраженности.

– Ладно, я знаю, что он оболтус, никчемный… но такой у меня родственник! Если бы ты был на моем месте, ты поступил бы так же. Или я не прав? А?

– Ладно, ты же меня не за этим приглашал. Говори, что надо.

– Вот то-то и оно, узнаю старого безотказного Федорыча! – воскликнул прокурор.

Прокурора интересовала личность Воинова. Без наводящих вопросов и околотемных бесед он попросил Житомирского, чтобы тот позаботился о Воинове и отправил его не в психиатрическую больницу, а в изолятор на Толстого. До Житомирского тут же дошло, что за просьбой стоит какая-то услуга.

– Это зачем тебе он понадобился? – поинтересовался Александр Федорович.

– Так надо, не для меня. Буду с тобой честен, сам понимаешь – для кого. Это личная моя просьба, – эту фразу прокурор произнес патетически и повелительно.

Житомирский задумчиво молчал, он осознавал, что Воинов, если попадет хотя бы на одну ночь в изолятор на Толстого, живым оттуда не выйдет. А это преступление. Житомирский тянул с ответом, поэтому Радислав Генрович с надвигающимся на лицо взглядом коршуна напомнил бывшему заместителю, что именно он, старый товарищ по службе, рекомендовал его на должность главы регионального управления СК.

– Нет, я не забыл! Всегда помнить буду! – не скрывая раздражительности, ответил Александр Федорович. – Получается, в обмен на отказ от показаний против Марата, ты пообещал блатным выдать им Воинова?

Прокурор осторожно кивнул.

Житомирский все прикидывал и не терял надежды, что ему удастся остановить незаконный умысел прокурора. Хотя сделать это было невозможно. Он не понаслышке знал о несгибаемой решительности и воле своего бывшего шефа. Этими качествами прокурора он восхищался, наверное, в силу недоразвитости тех же свойств у него самого.

– Это надо сделать, – тихим голосом наседал прокурор.

Со стороны могло показаться, что прокурор сдался от неуступчивости оппонента. Но Житомирский знал его чересчур хорошо, праздновать победу было преждевременно. Тихий голос прокурора означал одно: у Александра Федоровича нет выбора. Да, он мог отказать, но в одночасье превратился бы в личного врага влиятельного надзирателя над всеми силовыми ведомствами республики. Такая перспектива со временем могла стоить карьеры, чего пока так не желал Житомирский, хотя и пенсионный возраст был на подходе. Но преждевременный уход на пенсию в любом случае не стоил жизни одного насильника. Он согласился:

– Ладно, умеешь убеждать, – выговорил после недолгой паузы Александр Федорович. – Но тогда – никакой проверки в отношении моих орлов.

– Ну, давай выпьем! Насильника ждет законное наказание, хотя это и не суд Божий, – Радислав Генрович налил себе еще рюмку и поднес ко рту:

– Сегодня вечером придет автозак к изолятору, в него и погрузишь… – выпив, он немного скорчил лицо и спросил: – Чего не пьешь?

В ответ Александр Федорович лишь помотал головой. Руль тут был не при чем – коньяк не шел в горло.

Глава шестая

Воинов, по новому приказу начальника ИВС, на допросах должен был сидеть в наручниках. Перед ним маячил Евгений. В отличие от многих сослуживцев, он никогда не предпринимал особых мер безопасности, даже если перед ним на допросе сидели отмороженные убийцы. Он вообще вел себя раскованно с любым подследственным, зачастую приближался к ним на опасное расстояние и поворачивался спиною, когда, например, руки убийц не были заключены в наручники и держали шариковую ручку, что тоже вполне себе инструмент для нанесения смертельных увечий.

Причина столь рискованного поведения не в физических данных Евгения, хотя он был сложен неплохо, а в человеческом отношении к подследственному. Но человеколюбие он питал не ко всем своим «клиентам». Его отношение в какой-то мере зависело от личности подследственного, а не от тяжести преступления.

Этим грешат многие следователи. Евгений мог испытывать неприятие к безобидному женоненавистнику, угробившему в бытовом конфликте свою жену, а к насильнику вроде Воинова он мог выказывать если не почтение, то немного уважения. Не зря считают, что в органах и в преступном мире действуют люди со схожим характером. Просто одним повезло больше других.

– Может, попросить снять наручники? – спросил Евгений, подсаживаясь на стул напротив.

– Все нормально, начальник, – ответил Воинов. – Когда меня переведут в лечебницу?

– Завтра утром или сегодня вечером, посмотрим. Боишься остаться здесь? – Евгений говорил без колкостей и сарказма.

Воинов покачал головой:

– За себя не боюсь, не хочу усложнять жизнь вам, господин следователь.

– Какое благородство, мне мог бы позавидовать сам лейтенант Коломбо[4], – теперь Евгений говорил с иронией. – Если ты так печешься обо мне, то скажи, кто доставил в квартиру нож и эфир? Вот тогда ты точно поможешь поставить точку в твоем деле.

– Эти вещественные улики лежали на столе, ваши криминалисты слепы. Здесь нет интриги! – Воинов растянул губы в улыбке.

– А я думаю совсем по-другому, у тебя есть сообщник.

– Как оппонент вы всегда думаете «по-другому»!

– Другого ответа я не ожидал.

– Можно вопрос?

– Опять на тему гнусных измышлений о мастурбации?

– А чего вы так боитесь, я в вашей власти.

– Хорошо, спрашивай.

– Мне интересно, схожи ли мы с вами в отношениях с женщинами?

– Будь уверен, мне чуждо насилие.

– Кажется, ее зовут Татьяна? – Воинов развалился на стуле, он чувствовал себя очень непринужденно.

– Здесь ты меня не удивил, видимо, подслушал мои телефонные разговоры, – Евгений не проявил интереса к вопросу, ведь говорить пришлось бы о себе, что для следователя недопустимо. – Ты убийца, и что бы ты ни пел, твои аргументы не имеют смысла.

Воинов с безразличным лицом пропустил колкость.

– Она в вас не видит порядочного человека. Или априори в органах не могут работать порядочные люди, – подследственный предпринял новую попытку, подкрепленную ухмылкой.

– Давай закроем тему, сейчас придет конвой, и мы с тобой расстанемся на какое-то время, я подписал все бумаги, сегодня тебя переведут в лечебницу. И главное – я удостоверился, что ты жив и здоров.

Но у Воинова на сей счет было иное мнение:

– Свыше девяноста процентов дел в суде заканчиваются обвинительным приговором, восемьдесят процентов возбужденных уголовных дел доходит до суда, безумная статистика…

– Ты это к чему?

– К чему? Вы яркий представитель этой системы победителей, у вас карьера на подъеме. Вы и ваши коллеги привыкли выигрывать, но тут вас постигает маленькое разочарование – ваша дама не играет по вашим правилам, она лжет, но вы, как следователь, не можете поставить столь необходимую точку, поймать ее с тем, с кем она вам изменяет.

– Очередные фантазии.

Воинов вытянул голову и вопрошал со смеющимся взглядом:

– Фантазии?! Вы ни разу не пропустили ее звонок, вы всегда брали трубку. Ваш голос таял. Помню, во время следственного эксперимента в Ботаническом саду вы объявили пятиминутный перерыв после того, как вам позвонила ваша возлюбленная. Это говорит очень о многом.

– А если я скажу, что это моя обычная знакомая, которая нуждалась в срочной помощи?

Воинов не слышал Евгения:

– Помощь? Это вам нужна помощь. Ваши страдания на лице. Не правда ли, Евгений Андреевич? А телефон-то молчит!

– Мне ничего не остается, как позвать конвой, чтобы не слушать весь этот бред, – Евгений встал, подошел к двери и хотел уже постучать в дверь.

– Счастлив тот, кто знает скрытые причины.

Евгений повернулся к Воинову.

– Что? – Евгений задумчиво прищурил глаза.

– Это перевод с латыни, но кому принадлежит фраза, я не знаю.

Наступила пауза, Евгений молча сел обратно на стул.

Помимо мыслей о Татьяне и бессмысленном, как ему казалось, разговоре, его голова была занята думами о встрече Житомирского с прокурором, о результатах которой он строил только догадки. Житомирский обещал приехать в ИВС на Шафиева. За безразличием Евгения скрывались переживания, он знал, что если прокурор будет первым, кто расскажет Житомирскому об инциденте с хозяевами дорог, то ему предстоящая встреча с шефом не сулит ничего хорошо. Статус любимца ему не поможет. Житомирский строго карал тех, кто утаивал конфликты с коллегами из других силовых структур.

«Ладно, что будет, то будет, все равно не уволит», – успокаивал себя Евгений.

И тут ему невольно захотелось забыться и продолжить слушать бредни Воинова. Это было единственным исключением из правил до сего момента, когда он дал разрешение на вхождение не просто подследственного, а убийцы в свою личную жизнь. Подумать только, убийца трех женщин читает нравоучения и раскладывает его жизнь по полкам! Именно противоречивость момента забавляла его эго в минуты ожидания.

«Да, в жизни иногда встречаются и такие парадоксы», – отметил он про себя.

– Родители ругают детей за то, что они теряют драгоценное время, когда развлекаются компьютерными играми или рыщут по Интернету, хотя сами частенько предаются искушению виртуальности, закрывшись в комнате или ванне. Вы поняли, о чем я?

Евгений задумчиво кивнул.

– Все проходят через одно и то же испытание, половая жизнь находится между двумя мирами – отягощенной реальностью и виртуальным миром, где возможно все, – Воинов попросил воды, пересохло в горле.

Евгений налил воды в железную кружку и подал ее в руки подследственного. Воинов жадно отпил и, поставив полупустую чашку на стол, продолжил:

– Именно мастурбация – главная причина неурядиц половой жизни партнеров, а не половое бессилие мужчин с наступлением возраста, как считают многие. И вы тому подтверждение, для вас объект влечения – возрастные женщины, а не Татьяна, хотя ради нее вы готовы на многое, даже на прощение.

Евгений промолчал.

– Но у нее есть заморочки, ведь она тоже человек. Но она все же старается жить реальностью и время от времени воплощает свои фантазии в жизнь.

– Чушь какая-то! – возмутился Евгений, он нервничал и хотел было напуститься на Воинова с угрожающей тирадой, чтобы не забывался. Но не успел, в этот момент в кабинет ворвался Житомирский, и Евгений по его лицу определил, что гневную тираду, скорее всего, придется выслушать ему самому. Он быстро распорядился, чтобы конвойный увел Воинова обратно в камеру. Последнее, что Евгений увидел на лице Воинова, так это довольную ухмылку.

Евгений приготовился к словесной порке. Патрон был не в духе, присел на стул. Евгений предложил воды, Александр Федорович кивнул. Воды налил в ту же металлическую кружку, от которой только что отпил Воинов. Умысла забыть сполоснуть кружку не было.

Как и опасался Евгений, Житомирский первым делом спросил, почему он не доложил о конфликте с гаишниками. Евгений начал что-то объяснять, но патрон прервал, махнул рукой, встал и пригласил на улицу на перекур.

– А, ты не куришь?! – ответил сам себе Александр Федорович, доставая сигарету из пачки.

– Могу постоять, – тихо ответил Евгений и поковылял за старшим по званию товарищем.

Во дворе изолятора Александр Федорович изложил подчиненному в полном объеме весь разговор с прокурором, опустив только личностные моменты.

– По существу, от тебя зависит судьба Воинова, – резюмировал Александр Федорович.

Евгений призадумался. После сегодняшнего разговора он сам желал его придушить, раздавить, растерзать.

– Приказывайте, что делать дальше, – ответил Евгений. – Я только ваш подчиненный.

– Сам знаешь, мы люди подневольные, но ответ однозначный…

Евгений не расслышал, что сказал шеф и сказал ли вообще что-то конкретное относительно судьбы Воинова.

– Не понял, Александр Федорович? – переспросил он.

– Нет!

– Что «нет»?

– Не выдадим, пусть катится в лечебницу, а там уж врачи как решат. Мне только не хватало перед пенсией быть замешанным в темном деле.

Напряжение в разговоре спало. Несмотря, что солнце уже ушло за горизонт многоэтажек, опоясывающих изолятор со всех сторон, на улице было светло.

Александр Федорович докурил сигарету и предупредил Евгения, что он лично отвечает за безопасность насильника.

– Очень дорого обходится нам этот маньяк! – полушутливым тоном крикнул Евгений Александру Федоровичу, когда перед тем заскрипели створки ворот изолятора. Он надеялся, что шеф поймет шутку, но в ответ Житомирский лишь махнул рукой, дав понять, что пока не до шуток: мало кто осмеливался идти наперекор прокурору.

Глава седьмая

Вечером того же дня к городскому изолятору пришел автозак. Евгений выдал конвою распоряжение о переводе Воинова в психиатрическую больницу, что на улице Владивостокской. Евгений проводил Воинова только взглядом из окна комнаты охраны и почувствовал на душе облегчение, когда автозак пересек ворота ИВС.

Он ехал в направлении дома, когда на экране телефона отразился входящий звонок от Татьяны. Сердце забилось. Евгений настолько разволновался, что съехал на обочину. Он не ответил, после еще минут пять сидел в раздумьях и мысленно подбирал слова: готовил речь.

«Даже актер театра меньше времени репетирует роль», – приговорил себя Евгений и набрал номер возлюбленной.

Татьяна вела себя дружелюбно, расспрашивала о делах, настроении, весь набор приличных слов перед тем, как подойти к делу: в конце разговора она попросила о помощи. Ей нужно было срочно десять тысяч рублей на какие-то непредвиденные расходы, обещала вернуть в течение месяца.

Евгений не огорчился по поводу звонка, напротив, он пребывал в эйфории: подумать только – сегодня увидит свою возлюбленную! Другими вопросами он уже не задавался. Они договорились встретиться у нее на квартире через пару часов.

Евгений заехал к себе на квартиру, принял душ, смыл запах изолятора, надушился туалетной водой, причесался, надел чистое белье, напялил новые голубые джинсы и синий джемпер. Все мероприятия по уходу за собой он проделывал напротив зеркала в прихожей. С момента звонка все тело волнительно знобило. Евгений трепетал в ожидании. Вышел из квартиры, проехал до ближайшего банкомата. Снял деньги, заехал в магазин и, как всегда, накупил уйму продуктов: пару бутылок красного вина, сыр трех видов, фрукты и, конечно же, любимые Татьяной овощи.


К дому Татьяны, – она жила в четырнадцатиэтажке на улице Коммунистической, – он подъехал раньше, чем они договаривались. После телефонного звонка прошел только час, но ждать он больше не мог. Евгений позвонил в домофон. Он сделал три продолжительных звонка, но ответом ему было молчание. Неожиданно перед ним отворилась дверь подъезда, оттуда вышел молодой человек. Завидев Евгения с двумя пакетами на руках, молодой человек попридержал дверь. В ответ Евгений поблагодарил его, мимолетно они встретились взглядами, незнакомец немного ухмылялся.

«Неужто от Татьяны?» – автоматически подумалось ему. Сердце зачастило. Пока поднимался на лифте, невольно вспомнил Воинова, его последнюю фразу насчет Татьяны и, конечно же, перед глазами стояла довольная ухмылка подследственного, чем-то походившая на ухмылку юноши в дверях подъезда.

Лифт добрался до шестого этажа, где жила Татьяна. Он вышел и минут десять простоял перед дверью. Что уже пора звонить в дверь, ему напомнили груженые пакеты – руки ныли от перегрузки. Позвонил, в ответ тишина, он успокоился, все сомнения улетучились в миг. Пошарил по карманам в поисках телефона, но тут услышал глухой звук отпирающегося замка. Его разрывало от противоречий – он ревностно желал Татьяну и одновременно ненавидел ее.

Перед ним в коротком хлопковом халате с мудреным орнаментом стояла Татьяна. Голова ее была обмотана полотенцем. Она услужливо пригласила Евгения, помогла разгрузить пакеты и проводила в комнату. Единственное, что ее смутило, так это приход Евгения раньше времени.

Гость прошел в комнату, кровать была немного помята, желто-серое покрывало было накинуто наспех, как и сам халат, который явно не желал обвиваться вокруг талии и вечно распахивался. Предложив ему сесть на край двухместной кровати и включив телевизор, Татьяна удалилась в ванну, объяснив, что надо посушить волосы.

Евгений, как ищейка, все пять минут относительного одиночества шнырял взглядом по квартире: он искал улики и желал пролить на свет правду: неужто его возлюбленная – самая неудержимая сучка на свете? Он не мог ей предъявить окончательного обвинения, ведь обладал только косвенными уликами недавнего присутствия незнакомца в квартире: халат Татьяны, под которым нет нижнего белья, хотя и раньше она непринужденно рассекала в нем по квартире; плохо заправленная постель, но, может, она торопилась с утра на работу; приняла ванну, но эту процедуру она с завидным постоянством проделывала по нескольку раз на день; долго не открывала дверь, – может, спала или была в ванне?

Евгений решился на дополнительные поиски. Зашел на кухню, его взгляд поймал на полу пустую бутылку дешевого красного вина чилийского производства. Следом открыл холодильник, на полке двери стояла початая бутылка вина той же марки. Нашел фужеры, пять штук, все они лежали перевернутыми около раковины, сушились на полотенце. Провел рукой внутри каждого фужера, ему показалось, что только у двух фужеров внутренние поверхности как-то отдают влажностью. Тарелки, которые сушились рядом, он исследовать не стал.

Переборов стыдливое чувство и брезгливость, он залез в помойный мешок, что находился в шкафу под раковиной. Вытащил его наружу из пластикового ведра и заглянул внутрь. Мусора практически не было. Вот оно! Он нашел использованный презерватив! Но радоваться находке или нет, он не знал. Его сдавливала ненависть, он был унижен, уничтожен…


Он зашел обратно в комнату, Татьяна крикнула ему через дверь ванны, что скоро выйдет. Евгений стоял на перепутье, ему хотелось уйти, но как объяснить свой уход? Надо просто тихо собраться и хлопнуть дверью, а презерватив демонстративно положить на кровать. «Да, с такой фурией унижение станет привычным делом», – думал он.

Пересилив себя, он остался, ведь джентльмены не имеют привычки копаться в помойных ведрах возлюбленных. Как влюбленный наивный мальчишка, он не мог поверить, что именно с юношей, встретившимся ему на пороге подъезда, Татьяна до его прихода совершила акт соития. И недавняя история в ночном клубе только подтверждала самые страшные его предположения. Он попытался отогнать от себя навязчивые рассуждения, но ничего не выходило: «Он никак не лучше, этот сопляк! Что у него есть, – только член… Дошел до ручки, что начал лазить по помойным ведрам, так меня никто не унижал», – эти мысли окончательно добили бы его, если бы из ванны не вышла Татьяна. Мысли осыпались с головы, как листья с деревьев в осеннее унынье, когда Татьяна, все в том же халате, предложила выпить вина и немного расслабиться перед телевизором. Переключая каналы, Татьяна наткнулась на фильм «Красотка». Она спросила Евгения, не будет ли он возражать, если они посмотрят фильм, который каждый знал наизусть. Евгений кивнул.

Он засомневался в своих догадках, и через полчаса его настроение уже было приподнятым. Они выпили вина, лежали ничком на кровати и смотрели фильм. Евгений вел себя сдержанно, как человек, дорожащий отношением возлюбленной, был почтителен и услужлив. При первой же необходимости говорил ей «Лежи, я сам принесу» – и бежал на кухню за очередной порцией лакомств. Время подходило к девяти часам вечера, Евгений нервничал и строил догадки, оставит ли его Татьяна на ночь. О чем он только мог мечтать! Как он желал оказаться на этой же постели, но только под пуховым одеялом и в объятиях возлюбленной. Неверность померкла и отошла на второй план. В надежде на возврат былого, он с легкостью расстался с деньгами и уже считал их безвозмездной материальной помощью, – ведь он никогда не примет обратно эти деньги.


Фильм закончился, Евгений и Татьяна охмелели, они выпили все привезенное им вино, съели все овощи, перепробовали весь сыр и окончательно насытились. Дальше было то, чего так боялся Евгений. Татьяна, выждав паузу, объявила Евгению, что ей завтра рано вставать, и будет лучше, если сегодня он поедет спать к себе домой.

Евгений не сопротивлялся, он быстро согласился с доводами Татьяны, лишь бы она была рядом, если не сегодня, то завтра, если не завтра, то послезавтра, если не послезавтра, то в следующей жизни. Не смея возразить, тихо оделся. Лицо Татьяны излучало благоговение, она действительно была непритворно рада видеть Евгения, но одновременно она по-прежнему выражала непокорность.

Они не поцеловались, Татьяна постаралась обойтись без поползновений, осознавая, как тяжело потом будет остановить мужчину. Евгений тоже сдержался, хотя и горел желанием, уже не помня в который раз за вечер. Причина – он боялся всего, на что Татьяна может отреагировать негативно, ему казалось, что услужливостью он подает сигнал возлюбленной, что он изменился и готов ради нее на все. Но нужно ли было это Татьяне, вот в чем вопрос! Впрочем, от трепетных ухаживаний женщины отказываются в самую последнюю очередь.

* * *

Автозак подъехал к психиатрической больнице. Автомобиль с арестантом так и не заехал на территорию лечебницы, простояв у ворот минут десять, он развернулся. Воинов не проявил беспокойства, когда понял, что его везут обратно. Когда время, потраченное на обратный путь, увеличилось вдвое, до него дошло, что его привезли в изолятор, что по улице Толстого.


Это было мрачное заведение, типичная тюрьма, где каждый арестант терялся в толпе себе подобных. Отсюда для многих начинался путь очищения, часть арестантов сидели после оглашения приговора суда, ожидая этапа, другая, наоборот – пребывала в ожидании заседаний Фемиды с надеждой на беспристрастный судебный процесс. О том, что в этом заведении, как сказали бы многие, обитают «отбросы общества», говорило многое: суровые лица надзирателей, мрачные фасады корпусов, хотя и покрашены они были в бело-серый цвет, решетки, напоминающие вьющуюся паутину, человеческие руки, торчащие из них. Да, мятежная обреченность объединяет завсегдатаев этого заведения, как и тех, кто попал сюда впервые.

Как только человек ступает ногой на холодный бетонный пол изолятора, первое, что он ощущает, это спертый запах – дух сотен тысяч, миллионов арестантов, прошедших через холодные камеры. Вонь испускает сам изолятор, его ядовитые сине-зеленые стены, обшарпанный пол, железные лестницы. Со временем даже самый брезгливый человек невольно привыкает ко всему, насквозь пропитывается атмосферой тюремной жизни и сам становится невольным носителем антисанитарии. К этому его подталкивают условия содержания.


Воинова поместили в камеру, где половина ее обитателей ожидали суда по тяжким преступлениям. В помещение, где от силы могло разместиться не более четырех человек, администрация впихнула восемь арестантов. В камере квадратной формы по углам, вдоль стены были расставлены двухъярусные нары, напротив интерьер был также скуден – один умывальник и одна «дальняга», которая, в отличие от изолятора на Шафиева, была открыта.

Впрочем, здесь было все не так и все по-другому. Единственное, что было позитивным, так это телевизор на большом металлическом столе по центру камеры, за которым заключенные принимали пищу, играли в нарды.

Но Воинову было не привыкать, он по жизни довольствовался малым, – что говорить, если у него дома следователи не обнаружили ни телевизора, ни аудиоприставки, ни телефона. Он стоял на пороге камеры с матрасом в руках, часть заключенных уставилась на него, внимательно осматривая, другая выразила полную апатию к новому сокамернику и продолжала заниматься незамысловатыми делами – кто-то смотрел телевизор, кто-то играл в нарды или читал газету. Те же развлечения, которыми злоупотребляют люди, находясь на свободе.

Воинов был готов к тому, что для него места в камере не найдется, спали на нарах по очереди – ночью те, кто имел статус в блатном мире, днем те, кто всю ночь томился в ожидании и без интереса был вынужден кемарить перед телевизором. Были и такие, кто лежал на матрасах на полу под нарами. Ничего не сказав присутствующим, он расстелил матрас на пороге камеры и уже было прилег, как вдруг к нему подкрался один сокамерник и прошепелявил:

– Братан, ты че лешишь? Вштавай, у нас швоих так не вштречают, так ведь, музики? – ему никто не ответил, но и никто не возразил.

Небольшого роста мужчина в черных брюках и майке без рукавов осторожно за руки поднял Воинова. Он, излучая почтение, подвел Воинова к нарам, которые были ближе к дверям камеры.

– Лозись, это мое мешто, пошпи, там узе ночь на швободе, – казалось, что у услужливого сокамерника дефект речи на все буквы русского алфавита. Воинов лег на нижний ярус, закрыл глаза, но не спал. Он отдавал себе отчет, что его нахождение здесь – это череда злосчастных событий, и не испытывал иллюзий на счет гостеприимства, готовясь к худшему.

* * *

Евгений поехал домой с двойным чувством. Он увидел Татьяну и безумно был рад, но с другой стороны его душила ненависть. Чем сильнее в нем просыпалось чувство любви, тем отчетливее перед ним представал образ юноши, покинувшего постель его возлюбленной перед его носом.

Чтобы подавить в себе душевную боль, он стал подшучивать над собой: «Да, произошла смена караула! Пост сдал, пост принял!». Но дальше тема злорадства над самим собою никуда не шла, как и сама Татьяна, которую кто-то невидимой силой удерживал в верхних строчках хит-парада под названием «Головные боли Евгения Романова».

Для того чтобы как-то отвлечься, Евгений включил магнитолу и поставил диск Eminem. Он никогда не был поклонником американского исполнителя, но последний альбом «Recovery» покорил его. Он не понимал английского языка, хотя и учил его в школе, но для него всегда важнее была музыка, а не слова. Евгению нравилась песня «Not Afraid», ее восторженный ритм, наполненный надеждой.

Сперва он не знал, как переводится название полюбившейся композиции. Уже после того, как у него начались проблемы с Татьяной, он открыл словарь английского языка и перевел: песня называлась «Не боюсь». Перевод подсказал ему, что не зря именно эта композиция стала гимном его страданий. Теперь ни одна дорога на колесах не обходилась без музыки Eminem.


Он не помнил, как доехал до своего дома, голова была хмельной и требовала продолжения банкета.

«Может, переспать с кем-нибудь?» – подумал он.

Не выходя из машины, он позвонил женщинам, тем самым, которые служили для него отдушиной в моменты одиночества. Но ни одна из пяти женщин, с кем он время от времени состоял в половых отношениях до встречи с Татьяной, не ответила ему на телефонный звонок.

Евгений переутомился. Он четко осознавал, что всему виною Татьяна, которая не отпускала его, требуя от него новых жертв. Выдержит ли он? Он лег спать, но думы не покинули его и ночью. Он вспомнил Воинова, его философию, насколько он прав и проницателен.

Все проблемы, скованность в постели с Татьяной – это есть результат действия не только чувств, но и слишком далеко зашедших увлечений. Женщина всегда чувствует, рядом ты или нет, витаешь в облаках в поисках третьего или пыхтишь ради того, чтобы доставить удовольствие, пренебрегая тем, что акт соития – это обоюдоострый процесс, где оба партнера обязаны в равной степени желать друг друга.


Рассуждая с самим собою и все дальше отдаляясь ото сна, он не заметил, как непослушное тело потребовало удовлетворения. Евгений решил принять ванну. Наполнив ее горячей водой, он расслабился. Невольно промотал эпизод с юношей, повстречавшимся ему на пороге подъезда. Но что-то удержало его от неудержимой фантазии. Тогда он переключился на эпизод в ночном клубе и сразу ощутил прилив сил. Призывы к мастурбации, которые беспокоили его все меньше с тех пор, как он встретил Татьяну, вновь дали о себе знать.

Он не стал долго философствовать и принялся осторожно и нежно трогать крайнюю плоть члена. Дальше участил столь знакомые ему движения и попытался представить очередную фантасмагорию. Евгений с ревностью вспомнил молодого человека из клуба, ставшего причиной размолвки. Привлекательный незнакомец только одним своим присутствием мог бы разозлить любого мужчину, даже если просто заговорил бы с его спутницей. Евгений возбудился, немного поубавил движений, не желая банально закончить процесс. Остановился, перевел дыхание.

Представил, как Татьяну ублажает этот рослый юноша, все происходит там, в прокуренной кальянной, под натиском интимного света ламп. Они не одни, два других приятеля в роли наблюдателей, только и ждут приглашения к участию к оргии. Четко обрисовал окружающую картину, естественно, старался ничего не менять, Татьяна, как и в тот злосчастный вечер, была в черных обтягивающих джинсах, в черной блузке с открытыми плечами. Он представил, как двое приятелей красавца целуют ей спину, снимают блузку… Но что-то он пропустил… да, конечно, картина не отдает действительностью! Надо срочно исправить: рослый блондин целует взасос Татьяну, помада на губах…

Она лежит на боку, блондин спереди от нее, двое сзади. Они предпринимают попытку полностью обнажить ее, но Татьяна возражает: «Нет, не надо, я сегодня не одна, меня ждут». Но сопротивляться нет сил, она стонет, теряется в забытье, подсознательно требуя ласок. Сломив легкое сопротивление, они начинают снимать с Татьяны последнюю одежду, но…

Евгений не успел дофантазировать, разрядка наступила раньше. Он не помнил, сколько времени пролежал в ванне.

* * *

Глаза Воинова были сомкнуты, но он отчетливо видел перед собой тени. Тени шептались, соединялись, расходились, потом вновь соединялись и шептались. Ему не мерещилось, для сна он был слишком возбужден и был бы рад осознать, что страдает манией преследования, да понимал, что кругом одна реальность. Поэтому ничего другого не оставалось, как взять себя в руки, ведь главное – постараться выжить, когда кругом неведомое и где-то притаилась опасность.

Немного приоткрыв глаза, Воинов увидел, как услужливый мужичок шептался возле умывальника с черноволосым арестантом в синих трико и футболке. Он что-то тихо нашептывал собеседнику. Слушая коротыша, черноволосый кивал, оглядывая камеру, несколько раз скользнул взглядом по Воинову, потом махом руки подозвал еще одного сокамерника. Что-то большое, как горилла с дерева, опустилось со второго яруса нар, что в противоположном углу.

Этот исполин напомнил Воинову Глыбу, но было одно большое отличие. Рост, широкие плечи, выпячивающийся живот были один в один, но голова этого чудища была непомерно маленькой – настоящий брахиозавр. Гигантский человек был до пояса гол, весь торс опутан татуировками, причем они были настолько искусно наколоты, что какой-либо музей вполне мог позавидовать носителю коллекции.

Все трое перешептывались, мысленно Воинов перебирал планы по спасению, ведь сомнений уже не возникало, что заговор зреет против него. Эта троица больше других походила на тех, с кем он имел дело в следственном изоляторе на Шафиева.

Неожиданно кто-то выключил телевизор, вслед кто-то взбунтовался, возгласы недовольства заполнили всю камеру.

– Эй, хватит мудить, на самом интересном месте! – выкрикнул арестант, сидящий за столом.

– Все! Кина не будет, все по нарам! – произнес черноволосый в синих трико и, подойдя к торцу стола, локтями облокотился на телевизор.

– Марчо, телевизор брали на рыло! – возмутился еще один рядом сидевший арестант.

Марчо подошел к ним со спины, пригнулся, вежливо обнял и обоим что-то шепнул на ухо. Те молча кивнули в ответ и разлеглись кто куда. Остальные два арестанта, сидевшие напротив, также пошли спать. Марчо предложил им занять верхнее место на нарах:

– Можете занять верхний ярус! – сказал он благосклонно. – Только не нижний.

– Спасибо, Марчо! – прозвучало в ответ.

До Воинова дошло, кто в камере главный. Он лежал неподвижно и делал вид, что спит. Троица села за стол, Марчо сидел спиной, коротыш преподнес ему железную кружку. Это был чифирь. Как отпил Марчо, кружку пригубил «брахиозавр» и уже потом коротыш. Субординация соблюдалась во всем.

В камере стоял полумрак, лишь над дверью камеры светил ночник. Было тихо, кто-то уже успел захрапеть, кто-то ворочался на полу, пытаясь найти удобное для сна положение.


Воинов почувствовал жажду, он открыл глаза и принял сидячее положение. Марчо обернулся и украдкой взглянул на Воинова.

Сверху со второго яруса неожиданно спустился белокурый молодой человек в ярком спортивном костюме. Желто-красно-белая палитра костюма резанула по глазам, Воинов немного отпрянул назад. Опомнившись и вспомнив, зачем встал, он спросил блондина: где можно испить воды? Тот ничего не ответил и пошел к умывальнику.

Дальше наступил полный мрак – неожиданно погас ночник. Наступила пауза. Воинов почувствовал, что кто-то сквозь мрак крадется к нему. В следующее мгновение перед глазами вспыхнула яркая вспышка, высветив лицо блондина: это было сухое и безучастное лицо, без каких-либо эмоций. Он протянул Воинову кружку с водой, в другой руке он держал зажигалку. Воинов жадно отпил, но через долю секунды почувствовал неладное: все вокруг закружилось, ноги стали ватными, не прошло и полминуты, как он вовсе перестал чувствовать свое тело. В какой-то момент голова перестала кружиться, Воинов нашел силы и сфокусировался на огне зажигалки. Но в следующее мгновение и он резко погас.

* * *

Евгений толком не спал, ворочался, в последнее время его редко посещали сны. Он протер глаза, сон отступил без боя. Быстро встал и прямиком пошел на кухню. Отпил холодной воды. Было четыре ночи, а спать уже не хотелось, нервное перевозбуждение от встречи с Татьяной давало о себе знать.

Он желал скорейшего наступления утра: завтра сможет позвонить Татьяне. При этой мысли он почувствовал, что впервые за последний месяц ночь не наполнена страданиями, наоборот – лунный свет томил Евгения приятным ожиданием: у него появилась надежда, что они смогут быть вместе и никто, в том числе плюгавый юнец, не станет преградой в их отношениях. Присутствие Татьяны в его жизни очень дорого обходилось нервной системе, и состояние Евгения можно охарактеризовать одним словом: напряжение.


Он сидел за столом на кухне с налитой кружкой чая, но чего-то ему не хватало. Встав и открыв холодильник, взглядом нашел запечатанную бутылку виски. В последнее время Евгений предпочитал виски, водка – универсальный напиток сотрудников всей правоохранительной системы – приелась. Налив в фарфоровую кружку грамм сто заморского зелья, он опять уселся за кухонный стол. Потом опять встал, подошел к кухонному шкафчику, что висел над раковиной, и среди прочей посуды отыскал хрустальный бокал. Перелив туда содержимое кружки, он немного отпил.

«Иногда надо любить и себя», – подумал он.

Его внезапно охватила злость, от томительного ожидания ничего не осталось. Он припомнил, что причина звонка Татьяны – ее финансовая несостоятельность.

«Да, я нужен ей только из-за денег, – накручивал он себя. – А трахаться она будет с другими? Нет, так не пойдет! Я не мальчик на побегушках!» – сказал он вслух самому себе и отпил последний глоток.

Но уснуть до утра так и не смог.

* * *

Стук и лязг алюминиевой посуды в камере разбудил все левое крыло изолятора.

– Открывай, зараза, галстук повесили! – кричали арестанты в камере. Надзиратели ворвались в камеру с возгласом:

– Всем лежать, всем на пол!

Все повиновались, но у тех, кто еще дремал, сон отгоняли резиновыми дубинками. Часть арестантов, спящих на нарах, удержались на своих местах. Было темно, надзиратели светили фонарями. Затем вошел дежурный по смене.

Человек в фуражке с кокардой спросил:

– Где?

Надзиратель кивнул в сторону нар, где ночью отрубился Воинов. Дежурный подошел к нижнему ярусу. Он осветил обездвиженное тело в полосатой робе, лежащее на боку лицом к стене. Головы не видно, она была под подушкой. Офицер осторожно поднял край подушки и, пытаясь разглядеть лицо, спросил у надзирателя:

– Как зовут?

– Воинов, – ответил надзиратель.

– Воинов, говоришь? – удивился дежурный.

В этот момент он окончательно распознал личность покойного, который уже три часа спал вечным сном с открытыми глазами и ртом.

– Это же Марчо! Марсель Шанхаев, по кличке Шанкр!

– А где тогда Воинов? Он был единственный в робе в этой камере! – нервно завизжал надзиратель.

– Это ты у меня спрашиваешь? – твердым голосом спросил дежурный офицер.

Надзиратель подошел к соседним нарам, где обычно на нижнем ярусе спал Марчо. На его месте, на животе и с задранными за голову руками лежал Воинов. На нем, к удивлению надзирателя, были синие трико и футболка – те, что он видел в последний раз на живом Марчо.

Глава восьмая

Евгений прибыл на место убийства рано утром, в камере на тот момент уже работали криминалисты. Сокамерников развели по разным местам, их поочередно вызывал для дачи показаний заместитель начальника изолятора по оперативной работе Расуль Махмудов. Около сорока лет, плотного телосложения, бывший спецназовец, с Евгением у него сложились неплохие рабочие отношения.

При встрече утром они не стали винить друг друга в попустительстве и отправились на совместный осмотр места происшествия. Труп еще лежал на койке, работа криминалистов была в разгаре.

Расуль представил Евгению покойного:

– Марсель Шанхаев, по кличке Шанкр, хотя все его по жизни звали Марчо.

– Это же троюродный брат Николы Демского, – кивая на труп, произнес Евгений. – Вот так дела!

– Твой Воинов объявил войну всему преступному миру! – с иронией произнес Расуль.

– Ты думаешь, это сделал он? Он сознался?

– Нет! Кто же в таком сознается? А у тебя сомнения?

– Он пришел с повинной после того, как убил трех женщин, зачем ему все отрицать теперь? Одним трупом больше, одним меньше, теперь ему все равно, – Евгений говорил и оглядывал камеру.

– Хочешь сказать, что это не он?

Евгений ничего не ответил.

Он подошел к краю стола, где стоял телевизор. На противоположном крае от телевизора он обратил внимание на два электрических чайника и стоящие рядом металлические кружки.

– Соберите все кружки, только осторожно, не вылейте содержимое, если там что-то есть, хоть одна капля. То же самое касается воды в чайниках. Проверьте их содержимое на снотворное. Также распорядитесь, чтобы у каждого в камере взяли кровь на анализы.

– Зачем? – с недоумением в глазах спросил Расуль.

Два криминалиста, скрупулезно осматривающие место происшествия, наоборот, одобряюще кивнули.


Евгений сидел в комнате для допросов, перед ним, как и в прошлый раз, непринужденно расположился Воинов. Но сейчас они находились не в столь комфортном заведении, здесь и комната допроса была на уровне камеры – холодные сине-зеленые стены, бетонный пол и, конечно, напряжение. По лицу Воинова невозможно было сказать, что несколько часов назад он был в шаге от смерти. Для него все закончилось благополучно, и ночь он проспал, видя сны. Он выглядел посвежевшим, этому способствовала новая роба.

– Блатные от тебя не отстанут, пока не прибьют! Даже если признают невменяемым, они нахлобучат тебя в лечебке. Так что ты попал! Не завидую тебе, – Евгений просто констатировал факты, в его голосе не было угрозы или предупреждения.

Воинов ничего не ответил, он молчал и ждал вопросов по существу, которые не заставили себя долго ждать. Евгений попросил подробно описать время с момента, как только он переступил порог камеры и до самого убийства Марчо, погибшего, вероятнее всего, от асфиксии. Воинов говорил – Евгений стучал по клавишам ноутбука, все показания уместились на полстраницы печатного текста.


Воинов рассказал, как попал в камеру, что ни с кем из сокамерников не говорил, кроме коротыша. Что никого не убивал и всю ночь проспал, как убитый. Ни словом не обмолвился о блондине.

Воинов для себя, сопоставив череду событий, пришел к выводу, что его спаситель – блондин в ярком спортивном костюме. Блондин усыпил его, – в поднесенной кружке воды было снотворное. А утром после убийства белокурый парень, который не обмолвился с ним ни словом, уже предстал перед сокамерниками в черном спортивном костюме, благодаря которому ночью он мог легко слиться с темнотой и выполнить свою миссию: спасти его от мести блатных.

Но кто его подослал – Воинов мог только догадываться.

Евгений тоже строил догадки. Да, Воинов мог задушить Марчо, но интуиция следователя подсказывала, что подследственный не виновен.

«Мистика какая-то, целая цепь злосчастных событий», – начинал думать Евгений.

Евгений четко осознавал две вещи: что во всем этом упорядоченном хаосе главной жертвой должен был предстать именно Воинов, а не авторитет Марчо, и что в деле обязательно всплывет снотворное. Иначе убить Марчо бесшумно в присутствии сокамерников было бы невозможно, как и перенести тело Марчо на спальное место Воинова. И тот, кто решил умертвить Воинова, допустил роковую ошибку, приняв в темноте Марчо за Воинова.

Версия имела право на жизнь и была наиболее правдоподобной, иначе зачем Воинову надо было надевать одежду Марчо и занимать его место для ночлега? Евгений склонялся к мысли, что Воинов подлил снотворное в чашки сокамерников, но откуда он его взял? На зоне можно купить все, но времени для налаживания связей у него не было.

А если это вовсе не Воинов, и все следующие действия проделал кто-то другой и без его ведома или с ним, неважно? Или вовсе это – перст Божий? Напрашивался вывод – тот, кто спутал карты, и есть союзник Воинова.

«А может, это тот самый, кто пронес к нему на квартиру столь необходимые улики: эфир и нож? – думал Евгений. – Странное дело, чем дальше продвигается следствие, тем больше вопросов. Не уголовное дело, а научное изыскание».

Он не стал мучить Воинова дополнительными вопросами, ведь пока еще толком не допрошены другие сокамерники и не получены данные по экспертизе. Но, первым делом, необходимо обезопасить подследственного.


Вечером они вместе с Воиновым ехали в автозаке, Евгений решил лично перевезти подследственного на постоянное место дислокации в ИВС на Шафиева. Водитель и надзиратель ехали в кабине автомобиля. Евгений сидел напротив Воинова, их разделял железный стол.

Прозвучал телефонный звонок. Звонила Татьяна. Чтобы не привлекать внимания Воинова, Евгений ответил, что перезвонит минут через двадцать. Воинов тут же воспользовался:

– Я вам мешаю?

– Что?

– Я – причина, по которой вы не можете поговорить со своей девушкой?

– С чего это ты взял, что это она?

– Я же говорил вам, что вы сразу меняетесь, ваш голос тает от нежности.

– А может, это мама? Или тебе этого не понять? – решил уколоть Евгений. Воинов не смутился, наоборот, он продолжил методично гнуть свою линию:

– Хорошо, я предлагаю вам сделку.

– Сделку? – прищурился Евгений от удивления.

– Вы сегодня предложите приехать к ней после работы с таким намеком, что останетесь у нее на ночь. И если она вам не откажет, то я сдаю вам человека, который принес в мою квартиру эфир и нож. Идет?

– Хочешь поиграть судьбой другого человека?

– Нет! Просто даю вам шанс. Докажите, что вы профессионал, в отличие от ваших коллег, которые целыми днями только рисуются и изображают из себя ковбоев. Сидя у вас на допросах, я много наслышался от них, что следователь убойного отдела живет работой, он ищейка, что главное в его жизни поиск тех, кто переступил закон, а уже потом все остальное: семья, женщины…

– Но это так! – умиленно произнес Евгений.

– Тем более! Тогда вы точно должны рискнуть. Личное взамен служебному! Соглашайтесь! – Воинов безотрывно смотрел на Евгения, понимая, что искушение – удел мгновения. Евгений увел взгляд в сторону и неуверенно выговорил:

– Нож и эфир, говоришь?

Евгений ощутил себя подлецом, но со странным чувством удовлетворенности и самодовольства. Что это? Месть Татьяне? Евгений проникся необъяснимым желанием, чтобы Татьяна была не просто объектом спора, но и узнала о пари. Женщины обожают подлецов!

Воинов кивнул, а затем задрал подбородок, провоцируя Евгения высокомерным взглядом – чем не Мефистофель!

– Хорошо! Согласен! – выдохнул Евгений.

– Тогда приступим прямо сейчас! – Воинов говорил, словно победитель.

Евгений включил на телефоне режим громкой связи, набрал номер и положил телефон на металлический стол. Он волновался, но в настоящий момент его меньше всего интересовал неизвестный соучастник Воинова, который мог оказаться обычным курьером, почтальоном или просто соседом Воинова, принесшим вещи в квартиру в обговоренное время.

Правда, после ночного убийства Марчо он был уверен, что у Воинова на свободе наверняка есть сообщник или сообщники. И спор с Воиновым – это еще и ключ к разоблачению таинственного покровителя. Тем более, Евгений не горел желанием доказывать Воинову, насильнику, мерзавцу и аморальному типу, что тот ничего не смыслит в женщинах, ведь, несмотря на все уколы и провокации, Воинов – обычный подследственный, и таких, как он, через руки Евгения прошли сотни.

И главная интрига не в том, откажет ли Татьяна в ночном свидании, хотя ее постельное ложе не перестало притягивать Евгения, а в самом процессе спора, где он мог вновь почувствовать себя циничным следователем и, прежде всего, мужчиной. Он помнил, что до встречи с Татьяной общение с женщинами превращалось для него в легкую игру без тягостных переживаний. Отсюда Евгений вынес для себя вопрос: сможет ли он вернуть себя в беззаботное прошлое или его порыв – обыденная кичливость?

– Привет, это я.

– Я узнала.

– Что делаешь?

– Да так, по мелочи, весь день трудилась, что-то устала я сегодня.

После этих слов Евгений немного растерялся, подспудно все шло против него. Он понял намек, Татьяна обрубила сразу, с плеча. Он взял себя в руки, внушая себе, что он подлый игрок, который поставил на скакуна по имени Татьяна.

– Мне надо с тобой поговорить, – решил он выправить ситуацию.

– Давай не сегодня, – отрезала Татьяна.

К Евгению подступил жар, он понимал, что причина не в проигранном пари, а в отвергнутых чувствах. И придуманная им игра, где якобы торжествует подлость, всего лишь маска, а реальность, от которой он не в силах пока уйти, это его любовь к Татьяне, ожившая от первых ее слов в телефонной трубке. Душа дрогнула, и какова была ее амплитуда, можно было судить по перекошенному лицу Евгения. Он не желал больше продолжать разговор.

– Алло, ты куда пропал? Алло, я тебя не слышу.

Евгений хотел отключиться, но удержался, едва завидел довольное лицо Воинова. Он был на перепутье: продолжить разговор или съездить по харе сидящему напротив. Он выбрал первый вариант, в глазах Татьяны он решил остаться джентльменом.

– Ладно, отдыхай, позвоню завтра. Пока, – тихо произнес Евгений.

– Пока, целую тебя, – голос Татьяны был, как всегда, преисполнен нежности. И от этого становилось еще тяжелей.

Как только прекратился разговор, автозак подъехал к конечному пункту. Евгений встал, он не замечал Воинова, подошел к выходу. Дверь отворилась, в камеру на колесах запрыгнул конвоир, но Евгений жестом остановил его и, повернувшись к Воинову, резким замахом руки ударил его по лицу. Параллельно он выговорил пару матерных ругательных слов.

Удар получился сильным, Воинов, который к тому моменту находился в сидячем положении, ударился затылком о металлическую стену автозака и немного накренился вбок, его удержали наручники. Надзиратель с безучастным лицом в конфликт не лез и молча ждал дальнейших действий Евгения, но следователь не собирался кулачное выяснение отношений превращать в полноценную сатисфакцию. Уж слишком разные были у них весовые категории.

Евгений молча покинул автозак. Воинов, вытирая разбитую губу тыльной стороной руки, крикнул ему вслед:

– Вам не идет мат, и когда вы, Евгений Андреевич, говорите по фене, то становитесь смешным! – Воинов попал в точку – что действительно не шло Евгению, так это употреблять блатной жаргон.

Это был второй человек, который отметил несостоятельность брутальной лексики Евгения. Первым была Татьяна.

Глава девятая

Утром болела голова – пребывая в полном одиночестве вечером дома, он решил немного выпить из початой бутылки виски, но, как всегда бывает в таких случаях, не заметил, как опустошил всю бутылку. Евгений отметил, что прием спиртного в одиночестве превратился для него в обыденное занятие. Он принял душ, но окончательно проснулся только после чашки кофе.

Первым делом поехал в изолятор на Толстого. Там он узнал, что этапировавшие Воинова в СИЗО на Толстого отделались строгим выговором.

«Значит, прокурору удалось замять происшествие», – подумал Евгений.

Но была и другая новость, более приятная, она подтвердила подозрения Евгения – у всех сокамерников в крови был обнаружен клофелин – снотворное, популярное в девяностые годы у проституток и бомбил. Заезжих коммерсантов, снимавших проституток в затрапезных гостиницах, ночные бабочки опаивали клофелином и затем, когда клиент проваливался в мир сновидений, уносили все ценности. В обычных лечебных целях клофелин имеет гипотензивное действие, но, если увеличить дозу в десятки раз, то он «намертво» усыпляет человека.

Поначалу Евгений допросил четверых арестантов, коротавших время у телевизора, которым покойный Марчо не позволил досмотреть очередную серию второсортного сериала. Взяв с них объяснительные и немного покопавшись в их уголовной биографии, Евгений засомневался, что кто-то среди них способен на убийство. Это были типичные по воровским понятиям «мужики».

Евгений сообразил, что тот, кто подсыпал клофелин в электрический чайник, после того, как завершил задуманное, тоже употребил клофелин, чтобы снять с себя подозрения. О том, что Воинов не виновен, говорило еще одно обстоятельство – у него обнаружили самую большую концентрацию клофелина в крови, – как и у Марчо, – то есть, Воинов должен был спать так же глубоко, как и умерщвленный. Должен быть кто-то еще, кто помог избежать смерти Воинову.

Минимальное содержание снотворного было у двоих – коротыша и «брахиозавра». Это обстоятельство уверило, что именно эти двое – и есть ключ к разгадке. С каждым разом Евгений все более настойчиво работал на допросах с коротышом. Результата ждать долго не пришлось, у того не выдержали нервы. В итоге он заключил сделку со следствием, поэтому по делу пошел только свидетелем.


Тугодум «брахиозавр» слепо верил в воровские понятия, и теперь помимо суда за групповое изнасилование ему грозило теперь не менее восьми лет за убийство. Коротыш также ждал своего суда за попытку сбыта пистолета и пары «лимонок», но за это он мог получить от силы два года. Он попытался торгануться и на это, но Евгений был непреклонен.

Единственное, что пообещал следователь, это похлопотать перед администрацией колонии, чтобы его взяли под свою опеку, так как в любом случае коротышу грозила опасность как за предательство воровских понятий, так и за ошибочное убийство Марчо. Помимо того, что Марчо приходился дальним родственником Николе Демскому, он был правой рукой вора в его преступной группировке, и это двойное обстоятельство сделало судьбу его убийц незавидной.

Заглядывая вперед, скажем, что коротыша через год нашли повешенным в колонии в Читинской области, где он отбывал наказание. Евгений не смог сдержать слова, хотя он действительно замолвил словечко за подследственного перед сотрудниками ФСИН, и те в ответ обещали помочь. Но все осталось на словах. Та же участь постигла «брахиозавра» – в Пермской зоне, куда его отправили отбывать пятнадцать лет, его труп нашли с перерезанными венами.

Коротыш рассказал Евгению, что убить Воинова их попросил Марчо, получивший разнарядку от вора в законе, мстившего за унижение Глыбы. В обмен обещалась беззаботная жизнь в местах отбытия наказания. После того, как они допили чифир, Марчо пошел спать, он лег на свое место – на нижний ярус. Коротыш и «брахиозавр» разместились на полу, на матрасе, но неожиданно уснули.

«У меня нашали шмыкатыия глажа, я хотел у подельника шпрошить, не шпит ли он, а он уше захрапел», – объяснял неожиданно нагрянувший сон коротыш. Коротыш на допросе не сомневался, что кто-то вечером смог подлить снотворного, так как они уснули сразу после допитого чифиря. Затем кто-то ночью толкнул их, потрепал, было приблизительно три-четыре часа утра. Они подумали, что их разбудил Марчо. Потом подкрались к спящему, как им казалось, Воинову.

Первым делом они засунули в рот приговоренному арестанту кляп, затем «брахиозавр» всем телом лег на него и своими длинными и крепкими руками повязал объект казни, распяв его на кровати. Коротыш отвечал непосредственно за казнь, за умерщвление. Средством казни служила обычная подушка, которую коротыш плотно прижал к лицу спящего арестанта, – в ответ было только судорожное, беспомощное брыкание. Когда порученное дело было доведено до логического завершения, они легли спать.

Евгений имел практически полное представление о картине убийства. Единственное, кого осталось определить, так это клофелинщика и того, кто разбудил тюремных киллеров. «Может, все проделал Воинов, причем один?» – периодически возникал вопрос.


Евгений разгадал загадку. В ходе следствия он обратил внимание на одну деталь. В камере на момент происшествия, согласно внутренним документам, находилось восемь человек, включая Воинова. Но многие сокамерники указывали, что на момент убийства в камере было на одного человека больше.

По их показаниям, днем, за двенадцать часов до трагедии, к ним подселили мужчину лет тридцати, со светлыми волосами, его завели в камеру до перевода к ним Воинова. Загадочный арестант был молчалив, ни с кем не разговаривал, только сказал пару слов Марчо. Все допрошенные отметили, что светловолосый незнакомец вел себя уверенно, но не нагло, и он был слишком ухожен для заключенного – «прическа была свежей, как будто только что из парикмахерской, зачесанная назад», – говорили они.

По приказу Марчо ему предоставили верхний ярус нар. Никто не знал, как зовут его, он не представился. Но дальше было еще интересней, Евгений запросил внутренние документы прибытия и отбытия заключенных, но во всех записях он не нашел чего-либо, хоть как-то указывающего на таинственного блондина. Евгений решил запросить видеоматериалы, но служба безопасности изолятора отказала ему. Тогда он поставил вопрос ребром и пригрозил сотрудникам СИЗО обыском. Хотя в его угрозе сотрудники изолятора не могли не уловить иронии, но все же доложили о недружественных намерениях Евгения вышестоящему руководству.

Там наверху приняли вызов коллег из Следственного комитета с полной серьезностью, ведь в сухом докладе подчиненных иронией не пахло. Это был пятый день после убийства Марчо. В этот день, как только он оказался в изоляторе, Евгения в вежливой форме попросили пройти к начальнику СИЗО. Евгений догадывался о мотивах встречи, и предчувствие не подвело его – разговор был непростым.


Кабинет главного надзирателя находился в административном здании на территории изолятора. В комнате за рабочим столом сидел круглолицый мужчина, он был одет по-граждански, костюм серого цвета только отражал неприметность лица. Оно лоснилось, как и лысина на макушке. Редкие светлые брови и еле заметные ресницы дополняли и так невзрачный облик незнакомца. Он сидел за столом начальника СИЗО, сам хозяин кабинета отсутствовал, рядом за соседним столом расположился Расуль. Он улыбнулся и встал, когда Евгений вошел в кабинет, представил его незнакомцу. Им оказался заместитель начальника ГУФСИН по региону – Алексей Борисович Путаев.

Расуль налил всем чая, разговор вначале вошел в русло доброжелательной беседы. Вспомнили общих знакомых по службе. Путаев успел пару раз положительно отозваться о шефе Евгения, Житомирском. После, когда все немного расслабились, Алексей Борисович задал вопрос:

– Евгений… по имени я могу вас называть? – в голосе появилась суетливость.

– Вы уже назвали! – с иронией ответил Евгений и тут же поправился: – Конечно, нет вопросов!

– Мы хотим, чтобы ты прекратил свои розыскные действия по поводу… как там его… – он посмотрел на Расуля.

– Загадочного девятого арестанта, – четко выговорил Расуль.

– Да, девятого арестанта, – самодовольно заулыбался Путаев.

– Как прекратить, идет дело… – начал было Евгений, но договорить не успел.

– Понимаешь, дело нас самих… тьфу ты, оговорил себя сам, – истерически засмеялся Путаев. – Я хочу сказать, что это внутреннее дело нашей службы, вот мы им и займемся. Хорошо?

– Но давайте тогда объединим усилия, я готов содействовать вашему расследованию, – не отступал Евгений.

– Нет, ты не понял, ты расследуешь убийство Марчо, но к нам не лезешь, – чиновник повысил голос.

– Но этот блондин – ключ ко всей разгадке, – гнул свою линию Евгений, хотя и менее уверенно.

– Евгений, не затрудняй себе жизнь в изоляторе, – вмешался Расуль и добавил: – Хорошо, блин, сказал! Слышали, а? – он взглянул на собеседников, ожидая их реакции восхищения от двусмысленной фразы. Но оба промолчали и не обратили внимания на афоризм Расуля.

– Но что я скажу шефу? – все еще пытался возражать Евгений.

– С ним все оговорено! – твердо сказал Путаев и поднялся со стула. – Мне пора. Надеюсь, мы обо всем договорились.

Вслед мистеру «Бесцветность» Евгений все же крикнул:

– А как насчет того, что ваши надзиратели, несмотря на запрет, привезли психически больного преступника в общую камеру?

Путаев ничего ответил, он лишь притворно улыбнулся и пожал плечами.


Через час Евгений сидел в кабинете у Житомирского и докладывал об итогах расследования убийства Марчо. Более подробно изложил суть разговора с Путаевым и попытался убедить патрона, чтобы он усилил давление на федеральную службу исполнения наказаний, дабы они не препятствовали установлению личности загадочного блондина, который, возможно, и помог избежать смерти Воинову. Евгений намекнул шефу, что у Воинова на свободе могут быть влиятельные сообщники, – те, кто смогли купить сотрудников тюрьмы и их вышестоящее начальство, и тем самым обеспечить его безопасность, подослав загадочного блондина. Для пущей убедительности Евгений связал блондина с эпизодом, когда в квартире Воинова были обнаружены нож и эфир, – ведь кто-то доставил их туда?

– Не исключено, что это звенья одной цепи.

Выводы Евгения не произвели на Житомирского должного действия:

– С надзирателями ругаться не будем, больше не копай, мы и так с прокурором по разные стороны, нам еще этого не хватало! – ответил раздраженно Александр Федорович. – Даже если кого-то найдешь, то как ты докажешь его причастность к делу по Марчо? Ему и соучастие не пришьешь, даже если установишь – кто он.

– Блондин мне интересен, он может знать многое по делу об убийстве.

– Это только предположения!

Евгений решил подойти к разгадке личности блондина с другой стороны и попытался возродить версию о причастности Баумистрова к убийству бывшей жены:

– Ведь именно такой человек как Баумистров и обладает всеми ресурсами, чтобы организовать столь хитрую комбинацию по защите Воинова.

– Но зачем? Где связь? И как связывать убийство двух других жертв Воинова с Баумистровым? – возражал Житомирский на эфемерные предположения подчиненного. – Ну, ладно, иди и работай, и так дел невпроворот, а ты все гоняешься за каким-то призрачным блондином. Дело Воинова раскрыто и больше никаких версий, – с категоричностью в голосе отрезал Александр Федорович.

Евгений встал и готов был направиться к выходу, как патрон оповестил его приятной новостью:

– Кстати, прокурор отказался расследовать твой инцидент с гаишниками, хотя о причинах столь благородного поступка можно только догадываться, особенно после того, как мы отказались выполнять его просьбу, – голос Александра Федоровича злорадствовал.

– Спасибо, понял.

– Убили авторитета, а не честного человека, поэтому не стоит нам особо раскручивать дело Марчо.

Евгений медленно опустился на стул.

– Что еще? – предчувствуя просьбу, раздраженно выговорил Житомирский.

– Александр Федорович, – Евгений взял паузу. – Можно вопрос?

Житомирский осторожно кивнул.

– Может, не к месту, но у меня возникли сомнения на счет диагноза Воинова…

– Не понял? – удивился Житомирский.

– Воинова еще в детстве, помимо шизофрении, определили как эпилептика. Но по поведению Воинова я бы не сказал, что этот человек может страдать каким-нибудь психическим отклонением.

Александр Федорович молчал, сморщил лоб, было видно, что доводы Евгения не оставили его равнодушным. Потом вздрогнул, сделав недоуменное лицо, а Евгений про себя отметил, что в таком ошарашенном виде патрон больше походит на шизофреника, чем Воинов.

– Что ты сказал? Повтори.

Евгений повторил, Александр Федорович ответил вопросом на вопрос:

– А от меня что надо?

– Там, куда отправляют Воинова на экспертизу, главным врачом числится Станиславский. Мне хотелось бы уточнить у него подробности и детали диагноза нашего подследственного.

– Ну, а я причем? – недоумевал Александр Федорович.

– Вы же сами говорили, что знакомы с ним и очень давно.

– Я говорил такое? – удивился шеф. – Нет, я не отрицаю факт знакомства с Марком Ефимовичем. Раз уж я тебе говорил о нем, то не буду скрывать, что меня с ним связывает многое. А когда я успел?

– Примерно год тому назад, когда зашел разговор о помощи одной моей родственнице, ее сына хотели забрать в армию.

– И что дальше? Он помог?

– Мы не стали к нему обращаться, сами понимаете, иметь запись в биографии о психушке себе дороже, лучше отслужить.

– И?

– Он отслужил!

– Помощь, значит, не понадобилась. Ладно, черт с армией, ты скажи, что теперь надо от меня или там от Станиславского?

– Мне необходима грамотная консультация. И я думаю, что Станиславский – один из немногих, кто сможет пролить свет на тайну столь необыкновенной метаморфозы Воинова, когда он удачно превратился из шизофреника в довольно неглупого человека.

– Что значит неглупого?

– Он неплохой психолог и разбирается в людях.

– Ладно, не хочу больше ничего слышать, разбирайся сам. А дело завершай и поскорее передай Воинова врачам, – Александр Федорович встал и посмотрел на Евгения, показывая, что время аудиенции вышло. – Так и быть, Станиславскому позвоню, чтобы тебя принял как своего, – впервые за весь разговор лицо Александра Федоровича осветилось улыбкой.

Глава десятая

Было семь часов вечера, когда Евгению позвонила Татьяна. Он вздрогнул. Все эти дни, с того самого разговора, когда она ему отказала в аудиенции, они больше не разговаривали, он не звонил ей, хотя мучился и порывался услышать ее голос. В душе у Евгения ничего не поменялось: мысленно он ругал Татьяну каждый день, ненавидел, хотел мщения, с каждым днем отомстить он хотел все больше – возненавидел не только саму Татьяну, но и ее родителей, подружек, с которыми практически не был знаком.

Особенно приступы гнева усиливались ночью, после принятого на грудь спиртного. Но с первыми лучами солнца негатив рассасывался, Евгений превращался из разгневанного на весь мир вурдалака в любящее и нежное существо. Только любовь способна творить такое с человеком!

– Привет! – как всегда ее голос демонстрировал доброжелательность.

– А, привет! – не менее доброжелательно ответил Евгений, до ночи еще было далеко.

– Ты куда пропал?

– Работал, в последнее время очень много работы. Вот и сейчас сижу в кабинете, разгребаю документы.

– Давай встретимся, поужинаем?

– Хорошо, давай, только когда?

– Ну, давай сегодня, – голос Татьяны стал трепетным.

– Я позвоню тебе через полчаса.

– Я буду ждать! До встречи! – проворковала Татьяна.

– Хорошо, пока!


Евгений ждал Татьяну недолго, она задержалась на пятнадцать минут. Они встретились в ее любимом ресторане «Крыжовник», это был первый ресторан в городе с поваром-иностранцем – французом алжирского происхождения. Как следствие, здесь преобладала французская кухня. Все было в буржуазном стиле, близко расположенные столы, яркий свет, умеренный цвет окружающего антуража, бледно-зеленые скатерти.

Выпили по бокалу французского красного вина, съели по салату из морепродуктов и заказали по пасте, одним словом, решили по карте меню покинуть Францию и перебраться ненадолго в Италию. Паста понравилась, особенно Татьяне, которая охала и ахала. Ела она красиво, ее движения столовыми приборами напоминали Евгению руки дирижера, что развеивало миф о том, что настоящими гурманами могут быть только мужчины или что женщины не способны быть дирижерами оркестров. Ее замах правой руки вилкой вниз, когда она захватывала кусок прессованных макарон с мясом, напоминала первую долю такта, второй взмах наверх и зажатые в трубочку губы точно копировали вторую долю такта. Евгений, как истинный меломан, наслаждался «музыкальной партией» Татьяны.

Евгений пребывал в двух ипостасях: в качестве искушенного зрителя, ведь Италия всегда славилась своей классической музыкой и не менее известной пастой, а также в качестве оркестра, который вынужден подыгрывать дирижеру. Когда было покончено с пастой, они «переместились» в Шри-Ланку, заказав черного цейлонского чая. Но чаем всласть насладиться никто не успел. Зазвонил телефон Татьяны, она, недолго подумав, все же ответила. Евгений услышал голос на том конце. Мужчина был резким и требовательным:

– Ты где, скоро будешь?

– Я перезвоню! – Татьяна сбросила звонок и уверенным взглядом посмотрела в глаза Евгению. – Расскажи, а вы посадили того убийцу? Не помню, сколько он там убил, – жеманно и одновременно вкрадчиво обратилась она к Евгению.

– Кто звонил? – Евгений не слышал Татьяну, он побагровел, стал напряженным и вопрос задал довольно громко.

– Ты опять за свое?

– Я слышал, что сказал тебе твой знакомый…

– Это был отец! Чтоб ты знал! Хочешь опять все испортить?!

– Испортить? У меня есть слух, Татьяна! У твоего отца, получается, инфантильный голос?

– Не трогай моих родителей, – процедила Татьяна.

Евгений не знал, что ответить, заканчивать вечер на конфликтной ноте он не хотел, в его планы входило окончательное примирение и возможность соединить судьбы. Но все к черту:

– Поехали по домам!

– Поехали! – без раздумий поддержала Татьяна.


Евгений был зол на себя, на Татьяну и на того, кому принадлежал столь уверенный голос. Евгений попросил счет, Татьяна поднялась со стула и молча удалилась. В его голову приходили несуразные мысли: «Может, она сама заплатит за свою половину счета? Ушла…, показала задницу, звезда, как будто ей все должны!» – думал он.

Но это были только эмоции, как только принесли счет, Евгений тихо расплатился и вышел на улицу. На крыльце под сводами темно-синего неба стояла Татьяна в черном пальто, ей оно шло и усиливало непокорный образ. Евгений вздохнул, заглотил комок холодного воздуха – зима была не за горами. При виде невозмутимой Татьяны романтические мысли о перемене времени года улетучились, как и хмель Евгения от вина.

Он осознал, что Татьяна сильнее его. В эти минуты безмолвия Евгений был полностью подвластен ей. Мысли, блуждавшие в голове еще пару минут назад, когда его взбесил ее самоуверенный уход, испарились, и теперь Евгения мучила напряженная тишина, он невольно думал, что во всем виноват лишь он один.

Молча сели в машину Евгения, за всю дорогу он обмолвился лишь одной фразой – «Тебе куда?». В ответ сухо и без эмоций – «Домой».

Всю дорогу Евгений переживал и корил себя, хотя умом понимал, что иначе поступить не мог. Так не должно быть, так неправильно, когда один любит, ухаживает, тратит деньги на ужины, подарки, а другой все получает на халяву, в том числе самый главный приз – доступ к телу. Что именно так, он не сомневался, в голове без похотливой суеты играли образы ее любовников, терзавшие душу.

Сейчас как никогда он нуждался в трепетной любви и взаимности сидящей рядом дамы. Душевные колебания чуть не стоили ему наезда на пешехода на перекрестке, когда, задумавшись, он проехал на красный свет. Вторую оплошность он совершил, обгоняя грузовик – выехав на встречную полосу, чуть было не столкнулся лоб в лоб с мчавшейся легковушкой. После чего Татьяна укоризненно спросила: «Что, хочешь убить нас обоих?». В ответ он покачал головой, но подумал: «А почему бы и нет, зато хоть умрем вместе!».

Он заехал во двор ее дома, они оба вышли из машины. «Я тебя провожу!» – бросил он и побежал на другую сторону автомобиля, чтобы как настоящий джентльмен открыть перед ней дверь. Татьяна успела покинуть автомобиль до того, как он добежал до двери, ее проворность намекала – в свою квартиру она желает войти одна.

– Ладно, пока, сама дойду, до квартиры провожать не надо.

– Погоди! – попытался остановить ее Евгений. – Я соскучился по тебе, если честно, и хотел бы остаться у тебя. Я не хотел тебя обидеть, прости.

– Ладно, хорошо, но ты должен измениться, ведь не может быть так, что каждый телефонный звонок будит в тебе ярость и недоверие.

– Я постараюсь, буду меняться в лучшую сторону, – как пионер обещал Евгений.

– Ладно, спокойной ночи, – Татьяна сделала шаг навстречу Евгению, поцеловала его в губы. И скрылась за дверью.

Евгений ехал домой в печали, сокрушался, что не смог уладить отношений с Татьяной, смаковал ее сладкий поцелуй и слова надежды: «Если она так сказала, значит, я ей не безразличен». Но с другой стороны он осознавал, что влип по уши, бесповоротно, и что еще чуть-чуть – и он окончательно свихнется: «Подумать только, один поцелуй, и я уже счастлив… меня так еще никто не обламывал в жизни. Вот стерва!».


Уже дома он ощутил, что значит быть отвергнутым. Душа требовала тепла, успокоительных слов, и в момент страданий в поисках отдушины он позвонил своей старой знакомой. Ее звали Анна. После десяти минут уговоров она все же приехала, взяв с Евгения обещание, что секса не будет.

«Спать останусь, но никаких домогательств!» – в ультимативной форме заявила она. Она была чуть младше Татьяны, из тех девушек, которым немного не хватает женского обаяния. Нет, она не была угловатой, наоборот, ее фигуру можно было назвать идеальной. Тому виною – многолетние занятия акробатикой.

Нижняя часть тела, начиная от пятой точки, в силу своей мышечной рельефности, могла быть воспетой поэтом-песенником. Верхняя часть тела тоже была ничего, хотя увеличить грудь не помешало бы, о чем тайно и мечтала Анна, но лечь под нож не решалась. Что было в ней невыносимо, так это импульсивность, переходящая в резкость на грани истерики. Но в этот вечер она на удивление излучала спокойствие.

Это автоматически порождало домыслы. Удивительно, к Анне он всегда испытывал сладострастье. Несмотря на то, что они были знакомы достаточно долго, утехам предавались крайне редко, это и являлось причиной столь похотливой одержимости Евгения к ней. Для него она больше играла роль друга-гейши, нежели роль бесплатной куртизанки. И это следствие той далекой симпатии, которую они взаимно испытали друг к другу, когда познакомились на вечеринке у общего друга.

В тот вечер по молчаливому согласию они легли вместе, и ночь была наполнена неистовой страстью. Утром Анна списала свою распущенность перед первым встречным на чрезмерный объем выпитого спиртного. И произнесла банальную фразу, которую каждый мужчина на свете слышит помногу раз: «А так я не такая!».


Сегодня ночью они также легли вместе, Евгений пристроился сзади и обнял Анну. Перед тем как лечь, Евгений рассказал немного подробностей из своей личной жизни, не зря он видел в ней в первую очередь друга. Анна выслушала и дала убийственный совет: «Беги от нее, ты для нее ничего не значишь». Евгений не придал значения ее словам, звучащим как приговор, списав категоричную реакцию на скрытую ревность.

Без намеков к соитию они пролежали около пятнадцати минут, продолжая разговор о личном, но потом начались поползновения. Первым, и неудивительно, начал испускать легко определяемые сигналы Евгений. Он встал и пошел в ванну, вернулся в комнату без нижнего белья. В свете луны Евгений задержался у окна. И не зря.

«У тебя красивый торс!» – прозвучало одобрительно.

Он подошел к кровати, демонстративно сдернул одеяло с тела Анны и с самодовольной улыбкой созерцал обнаженное тело – она тоже не теряла времени зря. Все произошло, как и в первый раз, без лишних слов, беззвучный язык соития они знали наизусть.

Анна ушла около четырех утра, вызвала такси и уехала. Евгений, на удивление, не хотел, чтобы она оставила его одного посреди ночи. Но Анна была непреклонна и только одарила Евгения, уже стоя на пороге, символичным поцелуем в лоб.

Евгений пролежал в полудремоте до утра. Это был первый секс после встречи с Татьяной, когда он не испытал никаких угрызений, наоборот, почувствовал необъяснимую легкость, тот случай, когда тело лечит душу. Несколько раз прогнал перед собой эпизоды совокупления с Анной, с облегчением констатировав, что все прошло по маслу, без сбоев, и что они оба получили неимоверное удовольствие. За исключением одного момента. Перед тем, как войти в таинственное лоно, его внезапно передернуло, сквозь расслабленное сознание вместо лежащей под ним Анны зрительно предстала Татьяна. Образ любимой быстро исчез, она не успела помешать ему.

Впервые в своей практике общения с женщинами Евгений искренне желал, чтобы Анна осталась на ночлег, – до нее, за исключением Татьяны, ни одна из женщин не удостаивалась аналогичного предложения. Но он четко осознавал, что Анна – не Татьяна, и что предложение имеет инерционную природу, что в свою очередь прочувствовала и Анна, отказавшая ему в обычном человеческом тепле на постсексуальном ложе, и тем более не желавшая исполнять роль суррогата. Евгений понял ее, но еще лучше стал понимать себя: за что он полюбил Татьяну так сильно…


Спать оставалось три часа, но сон предательски отступил.

Он дремал, – как и в прошлый раз, пришли воспоминания. Что это, проявление сентиментальности или попытка разобраться в себе? Четкого ответа он не знал.

Часть третья

Все мы мечтаем о дьяволе в человеческом обличье

От автора

Глава первая

Новый рабочий день Евгений начал с визита в офис издательской группы «Контур жизни», который располагался на проспекте Октября в многоэтажном офисном центре. Здание было увенчано по краям двумя высотками – эта «лепнина» служила еще одним символом капитализма в городе. Евгений не успел выйти из машины, как к нему подскочил охранник.

– Здесь запрещено парковаться, – важно заявил седоволосый мужик в черной форме и указал пальцем на знак «Стоянка запрещена». Евгений был не в настроении, он вяло отреагировал на человека в форме, лишь обронив фразу:

– Мне некогда!

Он, не желая замечать никого и ничего, пошел в направлении крыльца здания. Охранник успел протиснуться вперед Евгения и уже на правах привратника заблокировал турникет:

– Я не пущу!

– Ты откуда такой наглый?! – вспылил Евгений, открыв перед носом нахала удостоверение сотрудника Следственного комитета.

Охранник немного растерялся, но сдаваться не собирался и выпалил:

– Это ничего не меняет!

Евгений вспыхнул, гневаться по пустякам – не его стихия, но другого выхода не было:

– Урод, сейчас пойдем к твоему начальству, с которого я возьму объяснения за твое неадекватное поведение… – Евгений редко грубил людям, старательно выполнявших инструкции начальства. – Иначе устроим маски-шоу. Показывай дорогу…

Охранник не ожидал такого поворота событий, но, задумавшись, все же сдался и открыл турникет.

Евгений на взводе продолжил гневную тираду:

– И что? Думаешь, впустил меня, и все закончилось? – не отпускал он привратника. А тот, напротив, готов был на все, лишь бы от него поскорей отстали.

Спасение пришло неожиданно, во входную дверь вошла привлекательная особа. Она вежливо поздоровалась с охранником и уперлась в спину Евгения. Девушка попросила уступить ей дорогу, он молча покорился. Евгений узнал даму – это была она, владелица издательского бизнеса, по чью душу он и приехал. Евгений замолк, не выясняя больше отношений, тихо пошел к лифту. Они оба вышли из кабины на третьем этаже, и, следуя за ней, он выкрикнул:

– Клементьева Жанна? – она остановилась и обернулась.

– Да, а в чем дело?

– Сейчас! – Евгений замешкался, не стал еще раз испытывать судьбу и сразу решил продемонстрировать свои властные полномочия. Пошарив по карманам кожаной куртки, вынул удостоверение, наспех спрятанное после встречи с охранником, и показал его Жанне, объяснив, что хотел бы обсудить пару вопросов касательно смерти ее тети.

– Пройдемте в кабинет, – Жанна повернулась и уверенно зашагала в направлении своих рабочих апартаментов.

Евгений пытался разглядеть ее сзади, но не успел, она вихрем пролетела через приемную и скрылась в кабинете. Евгений остался за дверью, захлопнувшейся перед его носом. Такой прыти от нее он не ожидал и, как следует джентльмену, постучался в дверь. В ответ тишина. Ничего не оставалось, как войти без приглашения. В светлой, просторной комнате полуовальной формы с черным столом по центру Евгений никого не обнаружил, но и пройти дальше порога не решился. Справа от стола стоял шкаф, он был в метре от стены. Вдруг за шкафом открылась дверь – вход в комнату отдыха. Перед ним предстала Жанна, уже без темно-синего пальто, через которое Евгений пытался разглядеть в спешке ее фигуру. Серый костюм с юбкой, прикрывающей колени, действовал отрезвляюще и соответствовал деловой обстановке кабинета. Уверенная, властная, самодостаточная женщина в стильных очках в оправе из белого золота стояла перед Евгением. Она предложила сесть и, позвонив по мобильному телефону секретарю, поинтересовалась, на рабочем месте ли та. Через долю секунды девушка примерно двадцати лет от роду смиренно получала первые распоряжения от босса. Евгений молча слушал и ждал, когда очередь дойдет до него.

– Хотите кофе или чаю? – предложила Жанна гостю.

– Если только чаю, – скромно ответил Евгений.

– С молоком, лимоном, черный или зеленый? – мигом перечислила секретарь.

– На ваше усмотрение.

– Но все же с чем – с молоком, лимоном, черный или зеленый? – опять повторила девушка.

– Лучше скажите какой, а то не отстанет, – иронично заметила Жанна, подправив очки в области переносицы указательным пальцем.

– Ну, хорошо… с лимоном, черный.

Получив ответ, назойливая девушка удалилась из кабинета.

– Это вы ее так выдрессировали?

– Да, в нее долго и много пришлось вкладывать, будущий ее работодатель – ведь она не захочет сидеть всю жизнь в приемной – должен быть благодарным, что я воспитала такой кадр.

Жанна сидела напротив, за рабочим столом. Ее волосы были собраны в хвостик, губы окрашены в розовый цвет.

Обычно она пользовалась ярко-красной помадой, подчеркивая линию губ, что делало припухлость более изящной. Менее насыщенный розовый оттенок губ не остановил Евгения, он невольно смотрел на них в течение всего разговора.

– Позвольте поинтересоваться, Евгений… к вам можно обращаться по имени?

– Конечно, – таким дамам Евгений обычно не отказывал.

– Так вот, чем заинтересовала привлекательного молодого следователя бедная, одинокая особа… – это я о себе – целыми днями и ночами пропадающая на работе?

– Меня интересует ваша покойная тетя, Баумистрова Екатерина Павловна.

– Понятно, – Жанна не удивилась. – Я к вашим услугам, господин… – она сделала паузу: – Простите, не запомнила вашей фамилии, как, впрочем, и отчества, но это ведь неважно, вы же разрешили мне называть вас по имени, – тон девушки играл от кокетливо-ранимого до слегка напыщенного.

– Романов, моя фамилия Романов, – задергался Евгений. В этот момент в кабинет вошла секретарь с чашкой чая и чашкой кофе.

Жанна предпочитала по утрам черный молотый кофе.

– Я могу задать вам несколько вопросов? Все-таки я пришел без приглашения и без повестки, поэтому вы можете отказать мне, но я буду вынужден вас пригласить офици… – он не договорил.

– Нет, зачем, как можно отказать такому молодому человеку, как вы? Не каждый день ко мне приходят с допросом привлекательные мужчинки, – Жанна сделала ударение на последнее слово.

Евгений смутился и был вынужден защищаться натянутой улыбкой.

Первым делом он поинтересовался: знакома ли она с Александром Воиновым? Она твердо сказала «нет» и добавила, что впервые услышала о нем, когда он сдался правосудию. Евгений ожидал такого ответа и перешел к персоне Баумистрова Павла Сергеевича.

– Я слышал, что именно Павел Сергеевич купил вам медийный бизнес?

Евгений неплохо подготовился к беседе с Жанной, он навел справки и многие люди, знакомые с ситуацией на рынке СМИ, четко и без колебаний подсказали ему, откуда растут ноги благосостояния Жанны. Но на компрометирующую связь с Павлом Сергеевичем он намекать не стал – беседа не носила формы допроса, поэтому в любой момент она могла выставить его за дверь.

– Нет, это деньги моей покойной тети, это она помогла мне купить бизнес, зарегистрировала фирму на мое имя, перевела туда деньги, а уже затем я в качестве директора совершила ряд покупок, в том числе приобрела часть третьего этажа здания, где мы и беседуем.

Она говорила спокойно, присутствие Евгения не вызывало в ней раздражения.

Проверить достоверность ее слов было невозможно, деньги на счет фирмы были положены наличными. Затем он поинтересовался наследством тети, Жанна и тут не проявила особых эмоций, лишь сказав, что не знает, было ли завещание на наследство, и поведала, что в последнее время они не общались. Тетя Катя, по ее словам, в последние годы вела замкнутый образ жизни, ни с кем не поддерживала отношений, и изменения в ее характере произошли по причине развода с Павлом Сергеевичем.

– Она очень переживала развод.

– Это он ее бросил, а не она его?

– В нашей стране бросают женщин, а не мужчин, тем более такого, как Павел Сергеевич, бросить невозможно, – без сомнений произнесла Жанна, подправляя хвостик на затылке.

– Тогда такой еще вопрос… вы знаете Игоря, сына от первого брака Павла Сергеевича? – после этого вопроса Евгений впервые пригубил чашку чая. Она стояла на подносе, на рабочем столе. Жанна за весь разговор так и не притронулась к своему кофе. Ответила она не сразу, выждала паузу, медленным движением руки сняла очки и положила их на стол. В этот момент их взоры сошлись, она разглядела на дне его глаз скрытую страсть, – что-что, а читать мужской взгляд она умела. Евгений увел взгляд в сторону, на стену, составленную из стеклопакетов, и притворно прищурил глаза, делая вид, что увидел нечто интересное и необычное на улице за стенами офиса. Жанна, державшаяся весьма кротко до сего момента, решила не отпускать взгляд смутившегося молодого человека. Она встала со стула и подошла к окну, обернувшись, как и Евгений, лицом к улице. Перед ним открылась повторная возможность рассмотреть ее. Жанну можно было с уверенностью окрестить девушкой «в теле»: сверху узкая талия плавно переходящая в округлую попку, снизу узкие голени, перетекающие в бедра овальной формы.

– Вы что-то там увидели? Мне стало интересно, что вы могли там увидеть, поэтому я тоже решила понаблюдать за улицей, – Жанна говорила безмятежно, как будто перед ним не следователь, а старый знакомый.

– Нет, я там ничего не видел, вам показалось, – попытался оправдаться Евгений. Он говорил ей в спину.

– Ваш взгляд явно что-то поймал, он был намного более интригующим, нежели когда вы смотрели на меня. Так что не врите! – она не оборачивалась, но это было не все, на что была способна Жанна. – Сейчас вы испепеляете взглядом мой зад?

– Нет, я не смотрю! – непроизвольно, как школьник, начал отрицать очевидное Евгений.

– Вот видите, вы подтвердили мои предположения, вас даже не интересует моя попа, для вас интереснее что-то другое… наверное, пейзаж улицы.

– Да нет, у вас очень красивая фигура, – неуверенно произнес Евгений.

Жанна сняла матерчатую заколку и распустила волосы: начала с плавных движений головы, а в апофеозе резко и эффектно дернула ею. Столь неоднозначное движение у женщины по счастливой случайности могут наблюдать только самые близкие ей мужчины. Процесс смены прически для женщины – один из самых интимных. Так что Евгению повезло вдвойне или даже втройне. В первый день знакомства ему удалось лицезреть все составные части успеха Жанны – почему перед ней так трепещут мужчины.

Евгений молчал, он был приятно ошарашен, и смутно помнил, как Жанна повернулась обратно, села за свой стол и объявила, что время его вышло, сославшись на рабочую текучку, – сегодня сдача очередного номера журнала и газеты в печать. Евгений опомнился только в коридоре и поймал себя на мысли, что впервые увидел особу, которая помогла ему, хотя и на время, забыть Татьяну. Это был не сон, в руках он крутил подтверждение встречи с новой знакомой – визитку Жанны. И кто первый получил дивиденды от его знакомства с ней, так это оскорбленный охранник. Подойдя к турникету, Евгений извинился за свое поведение. Охранник одобрительно кивнул.

Глава вторая

После встречи с Жанной Евгений проехал до ИВС на Шафиева. Он не помнил из своей практики, чтобы вокруг убийцы, ожидающего наказания, возник новый круговорот событий, по инерции продолжающего писать кровавую историю. Иногда Евгений забывал, кто сидит перед ним, отчасти это была заслуга самого Воинова, – уж слишком неординарные поступки он совершал. Чем дальше продвигалось расследование, тем сильнее допрос в их отношениях обретал форму беседы, юридический аспект постепенно сходил на второй план. Этому немало способствовало то, что следствие поставило основные точки в деле.

Евгений вошел в камеру Воинова. Он попросил надзирателя выйти за дверь, но, перед тем как скрыться, тот потянулся к Воинову, чтобы надеть наручники, но Евгений остановил коллегу.

– Я вас должен благодарить? – начал разговор Воинов, стоящий лицом к стене.

– Можешь обернуться, – ответил Евгений, присаживаясь на матрас на нижнем ярусе арестантской кровати.

Воинов присел на свое место, напротив. Он был в полосатой робе, свежевыбрит, в общем, выглядел неплохо.

– Тебя на днях переведут в психушку, надеюсь, там ты будешь в полной безопасности, – произнес Евгений.

– Да. Евгений Андреевич, кстати, я не поблагодарил вас за то, что объективно расследовали дело. Спасибо.

Евгений промолчал.

– По взгляду вижу, что вы хотели что-то сказать, Евгений Андреевич, ведь что-то привело вас сюда? – Воинов не провоцировал, его голос был доброжелательным.

– Нет, ничего! – Евгений соскочил с места и направился к двери, но вопрос Воинова остановил его.

– Вы пришли ко мне в камеру, чтобы доказать себе, что вы можете совладать со мною и без наручников?

Евгений развернулся и, посмотрев в глаза Воинову, ухмыльнулся.

– Евгений Андреевич, не имею ничего против вас, и что вы ударили меня, это все в прошлом. Моя вина в том, что я спровоцировал вас. И каждый поступил бы так же. Но мне кажется, что причина вашего визита тоже не в этом?

Евгений присел обратно. Он почесал пальцами правой руки нос, улыбнулся и произнес:

– Наверное, я сегодня напьюсь!

Воинов не отреагировал – он не улыбнулся в ответ.

– Есть желание задать вам несколько вопросов, – Воинов посмотрел на Евгения. – Я хочу вам дать шанс, чтобы вы больше не чувствовали себя ущербным и признали в себе порочные влечения.

Евгений не удивился прыти и нахальству Воинова – за этим он и пришел.

– Вы читали роман Набокова «Лолита»? – задал вопрос Воинов.

Евгений кивнул, хотя и слукавил – он много слышал о романе русско-американского писателя, но так ни разу и не открыл его.

– Так вот, главный герой романа, взрослый и состоявшийся мужчина по имени Гумберт, который всяческими усилиями и ухищрениями развращал четырнадцатилетнюю девочку Лолиту, плод его фантазий и прообраз вожделения многих современных педофилов, – Воинов встал, медленно подошел к решетчатому окну, поднял голову и говорил в него. – Если вспомнить причину, почему Гумберт увлекся ею, как сказано в романе и как вспоминает герой, так это его первая неудавшаяся попытка совокупления в тринадцатилетнем возрасте с ровесницей по имени Аннабелла. Это желание он пронес через всю жизнь и удовлетворил его, встретив Лолиту. Я вас не утомил?

Он обернулся и посмотрел на Евгения, который внимательно слушал.

– В вашем случае все противоположно. Вы, видно, когда-то вкусили в детстве или в юности похотливый образ зрелой женщины…

– Ничего нового от тебя я не услышал, та же история? – раздраженно ответил Евгений.

– А хотите узнать о Татьяне, в чем причина ее поведения?

Евгений ничего не ответил, ведь в комнате для допроса или в камере изолятора прерогативой говорить «да» обладает только одно лицо.

– Может, у нее появилась обида, может, она сохнет по другому человеку, но, чтобы женщина отказывала мужчине, с которым у нее сложились серьезные отношения, надо очень постараться и совершить очень непристойный поступок. Но вы не подонок, во всяком случае, не последний из их числа. Скорее всего, присутствуют обстоятельства, о которых вы не в силах догадаться.

– И что же это может быть? Моя страшная внешность? – с иронией отметил Евгений.

– Не знаю, с эстетической точки зрения, отбросив все подводные камни, вы идеальны не только для нее, но и для другой женщины.

Последняя фраза Воинова вызвала у Евгения притворный истерический смех.

Это было не последним дифирамбом в адрес следователя, касательно внешних достоинств: «Вылитый красавец, если устранить пару рудиментов». Под ними подследственный понимал немного выпячивающий живот – как он предположил, это следствие конституции предков – и небольшую сутулость, причину которой он не рискнул объяснить за счет генетики.

Воинов отметил округлость и упитанность лица, что немаловажно для солидности. Да и женщины любят холеных мужчин. Карие глаза отсвечивали черным оттенком. Брови эбеновые и густые, внешние концы их немного закруглялись в форме крючка. Черные волосы на голове, – если достигали трех сантиметров, то начинали немного виться. Но эксперименты с патлами канули в далекое прошлое, если теперь Евгений и отращивал волосы, то до длинноволосого панка или «металлиста» ему было очень далеко.

Обособленно стоял нос, небольшого размера, но картошкой, – в юности, стоя перед зеркалом, Евгений часто корил судьбу за неприглядный, как ему казалось, орган дыхания. И однажды, когда он после окончания университета решился на визит к косметологу, тому пришлось приложить немало усилий, чтобы отговорить от необдуманного поступка – сделать из картошки более стоящее блюдо. Острый тонкий нос – не залог красоты. Портрет следователя Воинов нарисовал без фанатизма, не преувеличивая и не преуменьшая внешние достоинства. Евгений без ненависти и гнева выслушал подследственного, поведение Воинова легло в его понятия дозволенного как-то незаметно.

Глава третья

Что сказал Воинов, было правдой, даже не частичной, а полной. Евгений вечером, коротая время перед телевизором, переварил все услышанное в свой адрес. Он поймал себя на мысли, что с каждой новой встречей образ убийцы все таял, а перед ним представал другой Воинов, хорошо знающий природу людей. Да, Воинов был прав, что его влечет к возрастным особам и одна из причин – давнишнее наблюдение с приятелем за переодевающейся женщиной бальзаковского возраста. Она так и не обнажила свой лобок, эта неудача стала предметом долгого сокрушенного обсуждения с приятелем.

Как и героя Гумберта, его постигла неудача. Но, в отличие от героя набоковского романа, следователь Романов придерживался явно противоположных предпочтений. Хотя девушек намного моложе себя он тоже не упускал, они всегда составляли большую часть его постельного рациона.

После того случая, с тем же приятелем, вдвоём, они захаживали в гости к одноклассницам, вернее сказать, они ходили к их матерям, которые, по их мнению, входили в разряд привлекательных женщин. Сами одноклассницы их не интересовали. Проходя мимо спальни родителей девочек, они старались ненароком заглянуть туда, в надежде увидеть обнаженное тело возрастной женщины. Если какая-либо особа сидела в домашнем халате, то четыре сверлящих детских глаза прожигали его насквозь, ни одно движение халата не проходило без цепкого взгляда будущих самцов, глазами жадно поедающих брошенную им кость в виде обнаженного бедра или кусочка груди.

А что творилось с ним ночью, знал только Евгений, – перед тем как уснуть, он прогонял сотни раз картинку новой порции эротического багажа в надежде на сон – там его желания могли найти свое продолжение. Но иногда его подростковые грезы по женщинам в возрасте находили свое отражение в реальной жизни. Однажды к маме Евгения, когда он уже учился в старших классах, приехала погостить их дальняя родственница – тетя Тамара, – как называл ее Евгений. Эта женщина всегда ассоциировалась у Евгения с тягостным, глубоко спрятанным томящимся вожделением. Именно приезд родственницы в большей степени окончательно сформировал в нем подспудную тягу к женщинам намного старше его.

Ее заселили в комнату Евгения, где имелась вторая кровать для гостей. Кровати разделяло полшага, и все три ночи над Евгением властвовала бессонница: он мечтал и представлял, как посреди ночи невзначай переползает под одеяло к знойной тете. Тамара была разведенной женщиной, но она никогда не испытывала дефицита общения с мужчинами. Они толпами крутились вокруг нее в надежде на благосклонность. Для Евгения она на всю жизнь осталась эталоном «женщины в теле». Она и сейчас в свои пятьдесят с лишним лет, по мнению Евгения, оставалась аппетитной особой. Но в тот раз, когда она посетила дом Романовых, ей не было и сорока.

В первую ночь Тамара легла спать в белом шелковом пеньюаре, подол которого опускался до самых пяток. Ночной наряд ей дала мать Евгения, хозяйка считала, что для нее самой он слишком вульгарен, а для родственницы в самый раз, тем самым подтверждая статус Тамары как притягивающей особы. Уже в первую ночь Евгений долго искал для себя достойный повод, чтобы осуществить тайные желания. В тот момент он в первый раз сожалел о своем юном возрасте, был бы чуть постарше – тетя Тамара взглянула бы на него совсем другими глазами. Во вторую ночь он уже приготовился пойти штурмом на кровать тихо сопящей и изредка вздыхающей во сне родственницы. Но в ту ночь не спала мама Евгения, она часто поднималась из-за бессонницы и шла на кухню за очередной порцией валерьянки.

Начиная с первой ночи, он перебирал очередность осязания ее интимных мест. «Вначале я должен насладиться ее ногами, потрогать ее попу, затем поцеловать главную ее тайну – лобок и забраться под него, и чем глубже, тем лучше и приятней будет ей», – грезил по ночам Евгений.

Дело доходило до споров с самим собой, что сделать в первую очередь, что во вторую, третью – неопытность давала возможность мыслям разгуляться. И вот настала последняя ночь, завтра утром тетя уезжала домой. Свой последний шанс упускать Евгений не хотел, но в полночь неожиданно уснул, – сказалось недосыпание предыдущих ночей. Потом проснулся, вспомнил сон, якобы он проспал дальнюю поездку, опоздав на поезд. Поднял голову, огляделся, в открытые окна спальни через легкие тюлевые шторы дул легкий летний ветер. Небо чистое и была полная луна, которая с пол-оборота завела Евгения на подвиги.

Чтобы оттянуть первое знакомство в ночи, Евгений поспешил в туалет, там он и решился на вылазку. Вернувшись в постель и прислушиваясь к поверхностному сну матери, он принялся считать до ста, чтобы потом, как и задумал, залезть в лоно горящего тела родственницы. Настал последний десяток счета, на счете «девяносто девять» тетя Тамара, вздохнув сквозь сон, неожиданно соскочила с постели, двинулась в сторону окна и легким движением руки прикрыла одну из фрамуг. Она предстала обнаженной, ошибочно предполагая, что мрак ночи в любом случае прикроет любопытные и жадные глаза юноши, если он не спит. А может, наоборот, чувствуя еженощное горячее дыхание соседа по комнате, она тоже, как и он, не желала упускать шанса последней ночи. Уже сейчас, по прошествии множества лет, Евгений убедил себя, что внезапный вояж к окну тети Тамары служил сигналом к сладострастному общению.

Евгений, лежащий ногами к окну, жадно въедался глазами в силуэт, он воочию наблюдал, как лунный свет нежно освещает тело, тьма ночи озарилась светом дня, обнажив натурный характер картины, отдающий глубиной недосказанного и неотвратимого.

Евгений, как художник, замирал перед каждым замахом кисти, определяющим самые важные точки тела, формы которого явились бы эталоном женского превосходства над временем на панорамных картинах художников эпохи Возрождения. И сейчас, вспоминая тот миг, он четко мог спроецировать в памяти каждый контур. Так Евгений отдавал дань красоте слабого пола, игнорируя самый главный недуг женской природы – фактор времени.

От неожиданного подарка судьбы он и не заметил, как продолжил счет, остановился, когда она уже легла обратно под тонкое махровое одеяло. Досчитал до трехсот, но счет стал неким продолжением эха его сердцебиения. Это подзадорило Евгения, не теряя времени, он резко соскочил с постели. Неприступная крепость пала. Тетя Тамара удивилась и отпрянула, когда жесткий член Евгения сквозь его обтягивающие трусы вонзился ей в бедро. Такой прыти она явно не ожидала от юного родственника и на любые поползновения Евгения умиленно нашептывала ему в ухо: «Сейчас по попе постучу, веди себя прилично». Он рыскал руками, она не сопротивлялась, но зайти под лобок, как задумывал Евгений, она все же не дала. Поэтому всю ночь Евгений работал только руками и с наступлением рассвета онемевшие руки уже не слушались его неугомонной души. Фаллос стоял, колол ее бедра, поясницу, живот. Но все оставалось без ответа, вместо первоначальных вздохов сквозь сон, он под утро слышал тихое ровное сопение, изредка прерывающееся глубоким вздохом. Она была расслаблена, так как не совершила ничего криминального, предосудительного, лежа рядом с распоясавшимся подростком. Для ее обнаженного тела тычки и похотливые ласки Евгения были сродни тантрическому массажу, чем она иногда занималась со своими мужчинами. Это один из редких случаев, когда лежишь с лицом мужского пола, а он взамен ласок ничего не требует. Евгений уснул под утро, когда Тамара выставила ему свою спину, сигнализируя, что пора заканчивать с блудными движениями. Немного по инерции пощупав руками пятую точку, Евгений сдался и уснул, вдыхая аромат спины объекта похоти.

Утром его кто-то усиленно потрепал по плечу со словами: «Пора вставать!». Евгений встрепенулся и растерянно сонными глазами посмотрел по сторонам. От страха быть пойманным с поличным сонливое состояние улетучилось в одно мгновение. Перед ним в рабочем костюме стояла мать. Она уже уходила на работу и попросила, чтобы он закрыл за ней дверь. Евгений осмотрелся, приподнял голову со вздохом облегчения и опрокинулся на кровать – он лежал в собственной постели. Куда подевалась тетя Тамара, он так и не решился спросить. В это утро он держался от матери на расстоянии, и во второй раз в жизни она не смогла одарить сына утренним поцелуем. Но ничего предосудительного в поведении сына она не заметила, списав его холодность на недосып.

Как только за матерью закрылась дверь, Евгений вошел обратно в спальню. Плашмя упал на кровать, где еще пару часов назад теплилось тело желанной родственницы. Его нос учуял ее запах, в углу, рядом с подушкой на покрывале лежал шелковый пеньюар – доказательство ее побывки. Память просквозило – все, что произошло ночью, было сном, может, и необычным, но все же сном…

Глава четвертая

Марк Ефимович приходил на работу ранним утром, в семь часов. Закрывал за собой кабинет, уходил в комнату отдыха и там работал с бумагами ровно до восьми часов. Просматривал истории больных, которые на его взгляд имели научный интерес. Шутка ли, к своим пятидесяти пяти годам Станиславский имел несколько научных степеней, в том числе доктора наук по психоневрологии. Он имел статус члена-корреспондента местной академии наук, сотни опубликованных монографий, был автором нескольких книг по психологии, неврологии, психиатрии. Его приглашали в телевизионные передачи, газетчики несколько раз в год брали у него интервью. Одним словом, он был значимой фигурой во врачебной среде.

Сегодня он отменил утреннюю оперативку, которую ежедневно проводил в восемь часов утра. Он ждал посетителя. Но привычке возиться с бумагами изменить никак не мог. Удобно устроившись в крутящемся кожаном кресле, он просматривал истории болезней пациентов психлечебницы. Когда он работал за столом в комнате отдыха, то в руке всегда держал алюминиевую кружку. Но не отпивал из нее, если кто-то из сотрудников или посетителей был поблизости. И всегда прятал сосуд под стол, если кто-то без санкций забегал в безмятежный уголок отдыха, когда он забывал закрыть на ключ рабочий кабинет.

В кружке был самый настоящий чифирь, напиток зеков. Крепости пойла, которое поглощал Станиславский, мог позавидовать самый отъявленный рецидивист – в кружке объемом в четверть литра девяносто процентов занимала душистая заварка черного чая. Правда, он пил напиток, процедив через ситечко, но все же не каждый здоровый человек мог бы выдержать ежедневные дозы такого крепкого отрезвляющего питья. А он в течение 25 лет проделывал это каждое утро. Смакование чифиря было его тайной и неким ритуалом. Он пил его только утром и в комнате отдыха. В эти моменты он в полной мере ощущал романтику собственного одиночества.

Да, он действительно был одинок, ни разу не состоял в официальных браках, о неофициальных история умалчивала. Не сказать, что одиночество не тяготило его, временами он впадал в хорошо скрываемую депрессию. Но быстро выходил из штопора, погружаясь в работу с утренней кружкой любимого напитка. Сегодня настроение у него было немного тревожным, Станиславский предполагал, о ком заведет речь утренний посетитель. И был во всеоружии, он успел глазами пробежать по истории болезни Воинова, которую и так знал наизусть, пока не постучали в дверь комнаты отдыха.

– Секунду, я сейчас выйду! – он закрыл историю болезни пациента Воинова и изначально настроился на критический разговор с посетителем, который уже ждал Станиславского в его же кабинете. Это немного и вывело врача-психоневролога из равновесия: «Ничего себе, бесцеремонный тип, зашел в кабинет без приглашения, вот уж точно – мусор[5]».

Накинув на себя белый накрахмаленный халат, он вышел в кабинет. Перед ним стоял мужчина средних лет в черной кожаной куртке, в синих джинсах и в белых кроссовках. В руке он крутил ключи от автомобиля.

– Извините, я стучал несколько раз, но никто не откликался, – выговорил молодой человек. – Мне санитарка подсказала, что вы можете быть в комнате отдыха.

– Я вообще-то всегда закрываю кабинет, видно, сегодня забыл, – сухо ответил Станиславский.

Ему, как человеку властному – а психиатрическая больница не место для слабовольных, помимо сотни человек персонала, главный врач ответственен и за сотни пациентов – не мог не понравиться оправдательный тон посетителя. И он вежливо пригласил его сесть на стул. Сам доктор присел во вращающееся кресло за рабочим столом, которое сильно возвышалось, да так, что Станиславский упирался о край столешницы коленями. И Евгений, имеющий примерно одинаковый рост с собеседником, даже приосаниваясь, все равно оказывался ниже на полголовы. Во время разговора он ловил внутренние порывы встать, ведь смотреть исподлобья снизу вверх было непривычно. Да и стул, на котором он сидел, оказался слишком низким, приходилось скрещивать ноги.

– Чем могу быть полезен? – сходу начал Станиславский.

– У меня чисто профессиональный вопрос, вы уже поняли, о ком пойдет речь, да и Александр Федорович предупредил вас…

– Нет, не знаю, о ком пойдет речь, Александр Федорович просто сказал, что придет его сотрудник, которому необходима консультация, – Станиславский держался весьма уверенно. – Но для начала мне хотелось бы услышать ваше имя и должность. Этого требует этикет. Меня, к примеру, зовут Марком Ефимовичем Станиславским, я главный врач вот этого заведения, – он важным взором оглянул кабинет.

– Да, конечно, простите, что не представился…

– Ничего, – Марк Ефимович улыбнулся.

– Евгений Андреевич Романов, начальник отдела по раскрытию убийств республиканского Следственного комитета, также в моей компетенции расследования и в отношении организованной преступности, – Евгений протянул удостоверение личности.

Но Станиславский, не вчитываясь в удостоверение, небрежно отмахнулся:

– Верю! Чем могу быть полезен?

– Меня интересует Воинов. Вы уже в курсе, что он скоро опять поступит в ваше заведение, – Евгений, словно дразня, демонстративно дернул подбородком.

Станиславский проглотил выпад Евгения, ни одна из черт его угловатого лица не дрогнула.

– Слышал, что его возвращают сюда и знаю о его подвигах, – Станиславский откинулся на кресло и призадумался, но к разговору вернулся быстро. – Хотите знать мое мнение?

– Хотелось бы! – Евгений немного расслабился.

– Зная его как пациента уже более двадцати лет, могу предположить, что он не истинный убийца.

– Хотите сказать, что под следствием находится невиновный человек? – раздраженно выпалил Евгений.

Станиславский ответил не сразу, он, как человек науки, брал паузы на обдумывание ответов, посторонний человек мог ошибочно принять заторможенность главного врача за растерянность. Но Евгений не обольщался, он сразу понял – светило науки далеко не из простых и не из пугливых.

– Видите ли, я не утверждаю, что он не убивал, просто мои знания и многолетние наблюдения за Александром дают мне право говорить – он не убийца, эта какая-то нелепая ошибка…

Евгений не принял доводы врача всерьез, он пересказал ему факты из доказательной базы, собранной следователями. Как на эксперименте Воинов поэтапно указал, как убивал своих жертв, как на его одежде обнаружены фрагменты ДНК двух жертв, про нож и пузырек с эфиром, найденные на квартире убийцы.

– Кстати, случайно он не в вашем заведении разжился эфиром для наркоза? – закончил тираду Евгений.

Марк Ефимович в ответ лишь ощерился, угловатое лицо вдруг заострилось и стало неприятным.

Впалые щеки, лысина на голове, острый нос с большими ноздрями – полный комплект типичного ученого мужа. Но не все в Станиславском было ужасно с точки зрения эстетики. Несмотря на худощавость, его рост составлял метр восемьдесят, держался он подтянуто. Самая главная его изюминка – манера говорить, он неброско для собеседника жестикулировал руками, что придавало ему обаяния. И еще он немного картавил, тем самым в глазах любого оппонента больше походил все же на интеллигента-ученого, чем на карьериста-выскочку.

Его авторитет в самом заведении для душевнобольных был непререкаем. Уважение базировалось на беспрекословном подчинении, четко и на корню он пресекал любые рабочие возражения, если они не соответствовали нормам субординации. Но где он давал разгуляться либерализму и где царил демократический принцип взаимодействий и полное отсутствие субординации, так это в деятельности его аспирантов, ординаторов и просто любого ученого, который решил посвятить жизнь науке. С ними он вел себя по-свойски, потому что по-настоящему уважал их, сам любил науку и все свободное время посвящал исследованию самого сложного механизма на свете – человеческого организма, его самой темной стороны – психического поведения.

Его работы ограничивались не только психиатрией, неврологией и психологией, Марк Ефимович жадно складывал и упаковывал на полки знаний научные познания из других областей медицины. К примеру, он живо увлекался урологией и два года исследовал больных шизофренией, у которых были поражены органы мочевыделения. Исследовал показания больных, что они чувствовали, когда просыпались ночью из-за мочеиспускательных позывов, что первое им приходило на ум, когда шли в уборную, какие сновидения видели до ночного похода на горшок и после? Ему было интересно все. Он мог дать фору любому гастроэнтерологу и четко, по пунктикам рассказать механизм выделения желудочного сока и его состав при гастрите или язвенной болезни.

Да, он пребывал в науке, а психиатрия для него была самой настоящей жизнью. Еще он любил смотреть спортивные передачи, болел за местный хоккейный клуб и нередко в кругу таких же ученых мужей посещал игры клуба. Многие из ученой среды принимали его за сумасшедшего и за спиной шепотом сочувствовали, что, мол, проработай всю жизнь как Марк Ефимович, в психушке с больными, тогда точно с выходом на пенсию отправят не в дом престарелых, а оставят за былые заслуги на попечении в родном заведении. Другими словами, завистники перефразировали классическую поговорку злопыхателей: «С кем поведешься, у того и наберешься».

На сплетни и слухи Марк Ефимович никак не реагировал, просто в ответ, когда до него доходили очередные высказывания недоброжелателей, говорил, поднимая вверх указательный палец: «Миром движет зависть» и добавлял: «Зависть более сильный двигатель прогресса, чем труд, ум и ненависть». В эти минуты он становился похожим на памятник самому себе, и собеседникам хотелось пририсовать к образу Станиславского если не божественный нимб, то хотя бы кафедру.

Евгений запросил историю болезни Воинова и не стал, как принято у интеллигентных людей, тактично намекать на врачебную тайну, осознавая, что доступ к документам рано или поздно получит, поэтому не стоит обременять себя лишними любезностями.

В ответ Марк Ефимович лишь кивнул и попросил пройти с ним в архив больницы. Они вышли из кабинета, прошли вдоль коридорных ободранных стен, вышли на улицу и, немного прошагав по внутреннему двору, вошли через металлическую дверь в двухэтажный корпус. За маленьким холлом последовал прямой длинный коридор, но, перед тем как оказаться в нем, они прошли через еще одни металлические двери, их открыли работники лечебницы. Двое грузных мужчин в серых длинных фуфайках и в шапках-ушанках вежливо кивнули Марку Ефимовичу, можно сказать, почти что откланялись. Прошли дальше, деревянные двери между отделениями можно было посчитать по пальцам, внутри корпусов преобладали металлические двери с ковкой, одну из таких открыл мужчина в таком же наряде, как и предшественники, но без ушанки. Евгений не мог не отшутиться, когда привратник, завидев главного врача, встал по стойке «смирно», словно солдат на построении.

– У вас тут почти военное положение! И режим, смотрю я, такой же, как в обычной зоне!

Марк Ефимович ничего не ответил, он шел, не замечая колкостей спутника, который постоянно отставал на полшага. Евгению множество раз по долгу службы приходилось посещать клинику для душевнобольных, тот самый закрытый корпус, куда должны были упечь Воинова, где ждали своей участи другие преступники, надеющиеся на заключение врачей о невменяемости, и где режим не особо отличался от обычной тюрьмы.

Но здесь, в лечебнице, режим если не строгий, то полу-строгий. Его тронуло другое, гнетущая атмосфера внутри больницы напомнила тюрьму: обшарпанные стены, зияющий дырами бесцветный линолеум, желтые потолки и такой же зловонный запах, который так же сильно давит на психику. Попадающиеся навстречу мужчины-санитары в фуфайках или в белых халатах напоминали ему надзирателей, чьи лица выражали услужливую ухмылку при виде шефа, а глаза подозрительно провожали Евгения до тех пор, пока эстафету недоверия не принимали очередные привратники в ушанках у дверей отделений психлечебницы. Неприятный режущий запах усиливался, когда они пересекали отделения с более тяжелыми больными. Он не стеснялся зажимать нос и рот и бегом пробирался сквозь ряды клиентов лечебницы. В одном из таких отделений к нему подошел худощавый старичок, с жидким чубом волос набекрень. Он шел на Евгения с протянутой рукой. Тот отпрянул, но старик и не думал обходить его, воткнувшись дряхлой кистью в грудь Евгения, простонал:

– Дай мне! Дай!

Евгений вывернулся и пошел дальше, старик пытался пойти следом, но угнаться за быстрым шагом молодого человека был не в силах. Станиславский остановился, наблюдая за побегом Евгения и, когда тот приблизился к нему, предложил вымыть руки:

– Здесь можете сполоснуть, – он открыл перед ним дверь туалета.

– Ничего, потерплю, – ответил Евгений, засунув руки в карманы джинсов.

– Всегда после больных необходимо мыть руки, – настоял Станиславский.

– Вы ко всем относитесь с такой заботой? – выпалил Евгений.

– Нет, просто ваши глаза излучали отвращение!

Евгений демонстративно зашел в туалет и брезгливо включил кран. На выходе он наткнулся на полную женщину в белом халате. Ее издерганное лицо было неким символом всего того, что происходило вокруг. Марк Ефимович поздоровался с дамой очень вежливо:

– Здравствуй, Фая, как дела?

– Ничего, Марк Ефимович, работаем, – со страдальческим выдохом произнесла Фая.

Эскулап протянул ей в руки две пачки сигарет и с улыбкой на лице произнес напутствие:

– Раздавай по одной, не все сразу!

– Хорошо, Марк Ефимович.

Усталая Фая даже не взглянула на Евгения; передвигая свои тяжелые икры, она с обреченным вздохом, держа в руке намоченный поролон, поковыляла в туалет.

– Это наша санитарка, ей я дал то, что просил у вас старик.

– Сигареты? Он просил у меня сигареты? – удивился Евгений. – Но я не курю.

– Для пациентов нашего заведения сигареты и мыло на вес золота, это своего рода местная валюта, – важно произнес Станиславский.

– Да, не хотел бы стать подобным овощем, чтобы потом за валюту принимать сигареты и паршивое мыло.

Станиславский внезапно остановился, повернулся к Евгению, его взгляд выражал презрение.

– Молодой человек, в этом заведении есть правила. Одно из них – не обзывать больных. За пределами клиники можете делать что угодно, унижать кого угодно. А здесь вам необходимо соблюдать правила, понятно? – у Станиславского прорезался густой голос.

– А если я не буду, что тогда… – Евгений не успел договорить.

– Тогда пошли вон, обратную дорогу найдете, надеюсь, запомнили! – Станиславский развернулся и пошел дальше один. По его решимости Евгений понял, что он не шутит и, представив, как он будет пробираться один обратно через сумасшедших, заставил себя подавить собственное самолюбие.

«Вот черт, влип на пустом месте!» – самокритично произнес Евгений и вприпрыжку побежал за главным врачом:

– Марк Ефимович! Марк Ефимович! Прошу простить меня! Каюсь! – Евгений подбежал как нашкодивший школьник к учителю, демонстрируя невинность.

– Хорошо! Пойдемте дальше! – важно, но без всяких нравоучений ответил Станиславский и махнул рукой, приглашая Евгения в дальнейший путь.

Они оказались в учебном корпусе, где занимаются студенты медицинского университета. Здесь Евгений впервые сделал полный вдох и расслабился, неприятные запахи улетучились, местами даже пахло женским парфюмом, а от подозрительных санитаров и след простыл. Они не задержались на этаже и спустились вниз. Открылся просторный холл с большой металлической дверью. Они зашли внутрь. В темной комнате, прямо у входа, под бликом света лампы сидела женщина в белом халате и очках с черной оправой. Она встала при виде Марка Ефимовича, поздоровалась, оценивающим взглядом осмотрела Евгения.

– Гузель Фаритовна, можно вас на минуточку.

Станиславский отвел ее в сторону, за угол стеллажей, пронизывающих комнату снизу вверх. Здесь находился архив больницы.

Евгению сразу понравилась эта обаятельная женщина. Внешне она выглядела лет на сорок. Очки, возможно, служили скорее декорацией, нежели инструментом для улучшения зрения.

Евгений, как и любой мужчина, повстречавший симпатичную особу, начал строить догадки: свободна она или нет? Помимо приглянувшейся внешности – черных волос, собранных в хвостик, темно-карих глаз, аккуратного носа, рта и приятной располагающей улыбки, в ней чувствовалась некая ранимость. Эта изюминка делала ее непохожей на таких существ, как Жанна, ведь с возрастом в женщине угасают актерские способности.

– Вам хватит одного часа, чтобы изучить дело Воинова? – спросил Станиславский.

Евгений кивнул.

– Тогда я приду за вами ровно через час.

Марк Ефимович удалился, через пять минут история болезни Воинова в развернутом виде лежала перед Евгением. Гузель Фаритовна уступила ему свой стол и ушла в другой конец большой комнаты, изредка из-за стеллажей доносился еле уловимый шелест бумаг, напоминавший Евгению о присутствии приглянувшейся женщины. Еще один признак присутствия – шлейф нежного запаха духов, невидимой дымкой доходящий до его органов обоняния. Еще чуть-чуть, и фантазии Евгения разыгрались бы по полной программе. Но, посмотрев на часы телефона и вспомнив, что уже через сорок пять минут за ним, как за подследственным, придет Станиславский, он отогнал радужные переживания и принялся скрупулезно изучать дело Воинова.

Из объемной истории болезни он выяснил, что главным домом для Воинова с малых лет стало детское отделение психиатрической больницы. Первый раз Воинов попал в больницу в пятилетием возрасте после смерти матери и с тех пор жил в детском интернате для умственно отсталых детей. Диагноз – аутизм по синдрому Аспергера. С тех пор и до шестнадцати лет он время от времени курсировал между этими двумя заведениями. В одиннадцатилетнем возрасте у Воинова развилась рекуррентная шизофрения и эпилепсия. Когда наступило совершеннолетие, он окончательно покинул псевдоотчий дом-интернат и практически все время жил и лечился в психбольнице.

Пролистав большую часть страниц истории болезни, Евгений отметил ряд особенностей. Из выписок следовало, что в детском возрасте Воинов проводил в больнице около восьми месяцев в году, остальное время ему удавалось провести в интернате. В шестнадцать лет его перевели в хроническое отделение, но все проявления заболеваний у него приняли регрессивный характер. Когда ему пошел третий десяток, он выглядел как психически здоровый человек: приступы эпилепсии его больше не беспокоили, признаки аутизма практически исчезли, как и симптомы шизофрении.

В двадцатилетием возрасте он переехал жить в однокомнатную квартиру по улице Кувыкина, – в ту самую, в которую недавно наведался Евгений. Восстановив в памяти неприметное жилье и свое удивление, когда он не обнаружил ни пылинки в скупо обставленной квартире, он связал эту особенность с применением презерватива при преступлении – из-за стремления к чистоте, которая показалась ему патологической, безжизненной, – Евгений понял, откуда у Воинова сверхтяга к стерильности. Просто человек первую половину жизни прожил в лечебных и полулечебных заведениях.

В этот момент к нему подошла Гузель Фаритовна. Она приблизилась сбоку, из-за стопки исчерченных бумаг.

Евгений замешкался и немного отпрянул назад, почувствовав легкую дрожь, пробежавшую по телу. Чтобы совладать с собой, он решился на академический вопрос:

– Гузель Фаритовна, а вы не подскажете, аутизм излечивается?

– В мире всего несколько случаев, когда психотерапевтам удалось практически излечить больных детей от аутизма, а точнее – лишить больного большинства признаков, характерных для данного заболевания.

Она продолжала стоять рядом, поэтому Евгений, чтобы еще глубже запрятать внутреннее напряжение, решил продолжить в том же духе и спросить что-нибудь этакое, на что Гузель Фаритовна наверняка ответит с важностью всезнающего профессора. Но он ошибся.

– А как протекает шизофрения?

– Смотря какой вид, могу сказать из своей практики, что всех их объединяет слабоволие и дефицит силы, хотя они очень дееспособны в умственном отношении.

– А эпилепсия?

– Спросите лучше у Марка Ефимовича, он лучше знает, я сейчас не практикую, и мне уже давно это не интересно. Меня больше занимают административные вопросы.

Она удалилась в угол с небольшой пачкой документов, и только шелест бумаг вновь напоминал Евгению о присутствии в комнате женщины.

Последнее, что дочитал Евгений в истории болезни – с двадцатилетнего возраста больной трансформировался в полноценного человека, устроился на работу, освоил профессию плотника, жил один, без семьи. Но раз в год наведывался на обследование и для прохождения поддерживающей терапии. Ежегодно, согласно отчетам врачей, он проводил в клинике не более месяца.

Из анамнеза пятилетней давности, подписанного неким Савельевым Н. К., следовало, что Воинов не асоциален, неопасен для общества, может вести полноценный образ жизни.

Евгений перечитал последнюю строку: «неопасен для общества» и ухмыльнулся.

– Да, напишут врачи, а ты потом разгребай все дерьмо! – пробурчал он.

– Вы что-то сказали?

Евгений обернулся, перед ним неожиданно появилась Гузель Фаритовна.

– Нет! Это я так, про себя, – оправдался Евгений за невнятное мычание.

– Да ладно, ругаете нашего брата! – она обошла стол с лицевой стороны и села на стул напротив. – Думаете, Марк Ефимович не переживает о том, что случилось?

– Это ничто по сравнению с тем, что кто-то понес неисполнимую утрату, потерял жену, мать, дочь. И это намного важнее всех переживаний, вместе взятых. Вот, посмотрите, – он указал на строки, которые прочитал последними, и перевернул историю болезни к глазам бывшего врача. Она демонстративно увела безразличный взгляд в сторону, на что Евгений отреагировал:

– Сейчас бы спросить этого, как там…

– Савельева!

– Да! Этого Савельева, что он думал пять лет назад, когда определил убийцу и насильника как безобидного человека.

– Ладно вам, гнете из себя борца за справедливость. У вас люди мрут как во время допросов, так и в следственном изоляторе, вы же с ними обращаетесь, как с быдлом, – ее рот искривился, выражая полное неприятие.

Евгений растерялся. От дамы, которую пять минут назад Евгений назвал бы полным воплощением женственности, теперь несло холодом. Может, в глубине души она и оставалась желанной – он надеялся в конце беседы заполучить телефон для продолжения общения, но теперь объект скрытого желания обрел форму нереальной мечты. Гузель Фаритовна, несмотря на притягательную женственность, оказалась жестким человеком, – тут Евгений невольно вновь сравнил ее с Жанной, но теперь он находил одни сходства.

Ход мыслей был прерван появлением Марка Ефимовича.

– Ну что, все успели изучить? – спросил он у следователя.

– Да, практически успел.

– Хорошо, надеюсь, у вас на сегодня больше нет к нам вопросов.

– Они непременно появятся, как только Воинов вернется к вам.

– Ну, не сомневаюсь, даже предвещаю, что вы будете не согласны с решением консилиума авторитетных (это слово он произнес с ударением) врачей, вы не оставите его в покое.

– Хотите, скажу честно, почему я здесь? – Евгений встал со стула, сидеть у него не было желания, он рвался в бой.

– Не верите, что Воинов невменяем! – из уст Станиславского это звучало как вызов.

– Да! Не верю, что человек, хорошо излагающий свои мысли, может быть душевнобольным. Тем более – больным аутизмом и шизофренией.

Марк Ефимович и Гузель Фаритовна улыбнулись друг другу.

– Я что-то не то сказал? – смутился Евгений.

– Аутизм, тем более синдром Аспергера – именно та форма, которая вызывает повышение интеллекта. Что касается шизофрении…

– Я уже пыталась объяснить, что такое шизофрения, и что один из симптомов болезни – избыточные умственные способности… – Гузель Фаритовна не успела договорить, Станиславский прервал ее.

– Да, совершенно верно, на простом языке шизофрения может иметь несколько причин возникновения, как и разновидностей, но больные с таким заболеванием нередко страдают избытком ума. Многие открытия на планете сделаны шизофрениками. И, если вам интересно, я могу вам прочитать целую лекцию на счет способностей шизофреников.

Главный эскулап заведения для душевнобольных говорил воодушевленно, наука была его коньком.

Евгений сделал вывод, что Гузель Фаритовна нравится не только ему, но ничего удивительного в этом не находил. Да, женщина с достоинствами априори не может быть достоянием только одного мужчины.

– Нет, спасибо, как-нибудь в другой раз, – сухо ответил Евгений.

– Вот еще, – Марка Ефимовича понесло. – Воинов страдает, как вы поняли из истории болезни, эпилепсией. Она имеет неврологическую природу, но со временем больной может превратиться в эпилептоидного психопата, иными словами – страдать расстройством личности. Они впадают в сумрачные состояния, что сродни аффектным состояниям, – не помнят и не понимают, что делают.

– Доктор, я намек понял, вы уже готовите следствие к столь необходимому для вас и для Воинова заключению?

– Вы не поняли! – Станиславский протянул Евгению небольшую, прошитую белыми нитками стопку бумаг.

Это была еще одна история болезни, но уже не Воинова. Евгений пренебрежительно отмахнулся рукой. Тогда Марк Ефимович сам развернул ее и зачитал:

– Пациент Нугманшин Р. М., – поочередно поглядывая то в историю болезни, то на Евгения, Станиславский воодушевленно принялся за изложение новой истории.

– Этот человек изнасиловал свою трехмесячную дочь, ввел свой пенис во влагалище дочери. Так вот, он у нас пролежал три месяца, и консилиум врачей признал его вменяемым. Хотя, по-вашему, нормальный человек способен ли на такое?

– Может, у Воинова история болезни намного толще, но он совершил не менее аморальное преступление, чем этот, как его там… – ответил Евгений. – Поэтому, как изъясняются в среде юристов, главное – неотвратимость наказания.

– Скажу честно, мне небезразлична судьба Воинова, но решать, вменяем ли он, будет консилиум врачей, для которых юридическая сторона преступления вторична. Хотя у вас будет шанс посадить его в тюрьму, как и пациента Нугманшина, которого я считаю также ненормальным и психически больным, как и Воинова. Но мое мнение ничего не значит, консилиум врачей – независимая структура.

– Надеюсь на это. Спасибо, что рассказали к чему мне и моей следственной группе готовиться. Выйдет после вашей терапии этот Воинов на свободу и наделает еще больше дел. И с кого спросить? Вот ваш сотрудник Савельев, – где он сейчас? – видно, до сих пор прохлаждается с больными в своем отделении, а Воинов, которого он охарактеризовал…

– Понял, к чему вы клоните, – прервал Станиславский. – Вы правы, Савельев сейчас на самом деле прохлаждается… – Станиславский сделал паузу. – На том свете! Три года назад его сбило машиной, водитель скрылся с места преступления, его так и не нашли.

Евгений промолчал. Станиславский на правах хозяина прервал недолгую паузу.

– Гузель Фаритовна, проводите нашего гостя до выхода.

– Хорошо, как скажете.

Они шли тем же путем, – те же, не внушающие доверия лица санитаров, только теперь в их глазах Евгений наблюдал больше любопытства, нежели подозрения. Они подошли к хроническому отделению, там было не так людно, как в первый раз. Евгений вздохнул, бежать от психопата с протянутой рукой, да на глазах у дамы, в его планы явно не входило. Но, как назло, неугомонный старик, заприметив издалека в другом конце коридора знакомый силуэт, бросился к нему навстречу. Евгений сбавил шаг и ломал голову, как увернуться от назойливого больного, но решил ничего экстраординарного не предпринимать, ведь диспансер имел мало общего с реальным миром, как и его обитатели.

Старик осторожно подошел, Евгений притормозил, в это мгновение его спутница ушла вперед, ведь ей было неизвестно о скоротечных взаимоотношениях Евгения с пожилым пациентом. Заскорузлый и морщинистый старикан в потертой пижаме, чем-то напоминающей тюремную робу, резко прильнул к уху Евгения. Маневр был настолько неожиданным, что Евгений не успел отреагировать, только прелый запах старой кожи заставил Евгения попятиться на пару шагов в сторону. Он успел расслышать, что выговорил старик:

– Не ходи сюда, здесь пахнет смертью.

Евгений замер, но, поймав взгляд впереди идущей брюнетки, расправил плечи и твердой поступью пошел вперед.

Когда они подошли к проходной главного корпуса, он робким голосом спросил номер телефона. Она ответила, что лучше ей звонить на рабочий номер, так как она замужем. Ему вежливо отказали, но унывать причин не было – сердце по-прежнему принадлежало Татьяне.

Перед тем как пройти через турникет проходной, Гузель Фаритовна подсластила пилюлю:

– Будут вопросы, звоните, всегда готова помочь.

Евгений тут же зацепился на внезапное приглашение к диалогу:

– У меня непременно будут вопросы, они уже назрели.

Евгений вышел на свежий воздух. Последнее, что ассоциировалось у него с заведением душевнобольных, так это улыбка архивного администратора. Это было неплохим завершением неудачно начавшегося, если принимать в расчет физиономию Станиславского, путешествия по таинственным закоулкам мира иных.

Глава пятая

Утром Мария по просьбе Евгения направилась в ИВС на Шафиева, перед ней стояла задача выяснить перипетии жизни Воинова из уст самого подследственного и представить следствию психологический портрет насильника. Мария всегда очень щепетильно и трепетно относилась к заданиям вышестоящего руководства, но в этом случае она была дополнительно ведома профессиональным интересом. Она впервые могла наедине поговорить с сексуальным маньяком, что для психолога-криминалиста – редкая удача. Пришла она на встречу не в синей форме следователя, а в джинсах в обтяжку, тоненьком пуловере сиреневого цвета и в туфлях на шпильках, собрав волосы в две косички.

Воинов сидел в наручниках, тут же рядом у двери стоял конвоир.

Мария первоначально выяснила, что отец бросил Воинова с матерью, когда ему было три года, мать вела распутный образ жизни и умерла под действием неумеренных доз суррогатного алкоголя. С отцом Воинов больше не встречался, тот умер, когда Воинову было десять лет. С пяти лет Воинов жил под опекой детских психиатров. Родителей он помнил смутно.

Мария пыталась разузнать, надругались ли над ним в детстве ближайшие родственники, вопросы задавала опосредовано, тактично, избегая острых углов.

– Может, они и били еще меня, – с улыбкой отвечал Воинов.

К собеседнице подследственный был настроен дружелюбно. Он соглашался со многими наводящими вопросами Марии, отвечал «может быть», ведь многого в силу маленького возраста не запомнил, не помнил даже позитивные моменты.

– У вас есть обида или ненависть к матери?

– Если она была жива, я простил бы ее.

– Мне хочется спросить… – она волновалась и немного запиналась.

– Не волнуйтесь, я отвечу даже на самые неудобные вопросы, – успокоил ее Воинов. – Я так понимаю, что вы здесь невольно, по приказу Евгения Андреевича.

Воинов снисходительно улыбнулся.

– Давайте, чтобы вы не чувствовали себя неудобно, я попрошу конвоира выйти из комнаты, он постоит за дверью, – вкрадчивым голосом произнесла Мария.

– Он мне не мешает!

– Дальше будут вопросы, на которые вам будет трудно отвечать в присутствии посторонних, – решила настоять на своем Мария.

По лицу конвоира она прочитала, что он не разделяет ее намерения выставить его за дверь.

– Приказ вышестоящего начальства, чтобы я находился с подследственным в комнате допроса, – произнес конвоир.

Мария отреагировала на его возражение жестко:

– Как старший по званию я приказываю вам выйти за дверь, подследственный находится под юрисдикцией следственной группы.

Мария сама удивилась своей твердости и возгордилась собой, что придало ей уверенности. Конвоир исчез, от дрожи не осталось и следа.

Но Воинов поддел ее:

– Признайтесь, это вы чувствовали себя неуверенно в присутствии надзирателя?

Он усмехнулся и повторил:

– Мне он никак не мешал!

– Мне показалось наоборот, что вас смущает присутствие посторонних лиц, ведь вопросы касаются вашей личной жизни, – Мария решила перейти в контрнаступление.

– Давайте вернем его!

– Нет! Своих приказов я не отменяю! – воодушевленно отрезала она.

– Хорошо, вам видней, – Воинов откинулся на спинку стула.

– Мне хотелось выяснить, что для вас было первично – убийство или все-таки важнее было получить сексуальное удовлетворение при убийстве?

– Уже говорил, убийство я совершил ради сексуального насилия. Их совершал в помутнении, точно не помню эти минуты, было какое-то отступление от собственного «я». Но могу сказать, что не испытал оргазма из-за убийства.

– Но третью жертву, как вы показали, вы убили осознанно, когда разочаровались в ней?

– Может быть. Когда я ее кромсал, мною управляла ненависть.

– Возможно, вас одолевало желание сломить сопротивление? От этого, может быть, вы и получали наслаждение? Чувство господства и власти над жертвой доставляло вам удовольствие?

– Может быть. Но после первой жертвы у меня не было полного удовлетворения, хотя я и сломил ее, поэтому однозначного ответа дать на этот вопрос не могу.

Каждый ответ Воинова Мария старательно записывала в свой блокнот. Воинов поинтересовался, стенографирует ли она допрос, на что Мария ответила, что допрос носит неформальный характер и имеет форму беседы.

– Рисуете психологический портрет? – произнес он. – Вы профессиональный психолог?

– Да!

– И следователь?

– У меня два высших образования, дипломы психолога и юриста, – гордо ответила Мария. – Скажите, а почему вы решили использовать эфир для наркоза?

– После первого случая я понял, что чем тише будет вести себя жертва, тем легче будет с ней совладать.

– Можно ли сказать, что вы применили эфир для ослабления защитных рефлексов у несчастных женщин?

– Да, конечно.

– Хорошо, пойдем дальше. Вы сказали, что не смогли получить удовлетворения после первого случая. То есть не получили никакого удовлетворения, ни эмоционального, ни полового?

– Нет! Мне как-то стало не по себе. Все же я убил в первый раз.

Воинов произнес фразу спокойно без эмоций.

– Угрызения совести?

– Нет, на счет моральной стороны все было нормально. А вот эмоциональное состояние желало оставлять лучшего, я изнемогал. Меня одолевало ощущение недоделанности.

При допросе Воинова Мария, как человек, стремящийся к новым познаниям, применила методику, описанную в книгах о криминалистической психологии. Суть методики такова, что следователь не дает опомниться подследственному во время допроса и сыплет градом вопросов. Но паузы между вопросами с каждым разом все увеличивались.

– То есть вы после первого убийства не получили эмоциональной разрядки?

– Нет, поэтому мне хотелось все исправить и найти вторую жертву.

– Но после того, как вы убили вторую жертву, вы испытали угрызения совести?

– Да, она мне понравилась, была, как ухоженная кукла. Но если бы в ней присутствовал эстетический изъян, не думаю, что я испытал бы сожаление.

– У вас не было желания унести ее с собой, прихватить труп?

– Не помню, но точно могу сказать: сожалел, что убил ее слишком рано. Если бы была возможность вернуть ситуацию назад, то я поиграл бы с ней подольше.

– Что вы понимаете под словом «поиграл»?

Мария вошла в кураж, но и подследственный не делал никаких попыток остановить ее, все с большей охотой отвечая на вопросы. Как думала Мария, это происходит потому, что Воинову вновь представилась возможность сполна мысленно ощутить вкус убийств, что характерно для всех отмороженных маньяков. Стараясь уловить все, что помимо слов выдавал Воинов, Мария наблюдала за его физиономией и старательно фиксировала в памяти, как и в блокноте, самые незначительные наблюдения.

– Ну, мне хотелось продлить процесс жертвоприношения. Я понимаю, что такая ухоженная женщина как Баумистрова никогда в реальной жизни не посмотрела бы в мою сторону.

– Вас возбудила ее недоступность?

– Может быть. Но это не значит, что я выбрал ее в качестве жертвы по причине недоступности. Она оказалась случайно рядом со мной, если бы не она, то завалил бы другую заблудшую овцу. Она покорила меня только тогда, когда оказалась подо мной, под моим телом, и только тогда я сумел разглядеть ее получше.

– Вы на первом допросе говорили, что восхищались ее нижним бельем. Унесли что-нибудь с собой с места преступления?

– Кажется, нет!

– Вы умышленно не взяли с места преступления ее вещи или у вас все же возникло желание снять с нее, к примеру, чулки?

– Сейчас трудно ответить. Сидя здесь, в четырех стенах, ты только и думаешь… – он неожиданно запнулся.

– О чем? – тут же впилась в него взглядом Мария.

Но Воинов замолчал, погрузился в тишину. Для нее это не стало чем-то неожиданным, она помнила, как Воинов и раньше, при первом допросе, без объяснений мог устраниться от окружающей действительности. Мария молчала в надежде услышать ответ. О чем думал насильник, так и осталось загадкой. Она поправила косичку и прервала молчание:

– Хорошо! – констатировала она.

Убедившись, что подследственный отреагировал на последнее слово – он поднял на нее взгляд – задала следующий вопрос:

– Можно ли сказать, что в Екатерине Баумистровой вы увидели прообраз женщины из прошлой жизни? Ранее вы сказали, что такая женщина ни при каких обстоятельствах не посмотрела бы в вашу сторону. Похожа ли она на тех, кто отверг вас как мужчину?

– Интересный вопрос, Мария… я должен на него отвечать? – с ухмылкой спросил Воинов.

Их взгляды сошлись, и на ее лице он прочитал возмущение.

– Георгиевна! Прошу соблюдать субординацию! – жестко отреагировала она.

– Субординацию?

– Да! – в ее голосе прозвучала твердость.

Мария приосанилась, отбросила на стол блокнот, показывая, что не трепещет, не испытывает страха перед насильником и убийцей трех женщин. Она, может, и есть та, которая должна отомстить за убиенных! И вообще, от имени слабого пола призвать Воинова к ответу! Фантазии разыгрались всерьез. Мысленно Мария перевоплотилась в хищную женщину-кошку. Но видел ли и чувствовал ли Воинов ее имперсонацию? Нет!

Подтверждением тому была ухмылка Воинова, излучающая сарказм.

– Субординацию? Поясните, какую именно субординацию я должен соблюсти? – Воинов фамильярничал.

– Я – следователь, вы – подследственный. Если вы не помните, что я сказала конвоиру, могу повторить еще раз, кто тут главный и кто принимает решения!

Она старалась смотреть ему в лицо, но не получалось. Он был более сильным, более матерым и ловким в области словесности, а бессловесность и вовсе была его стихией.

– В вас, Машенька, играет не субординация, а надменность.

– Перестаньте! А то…

– Что? Договаривайте, милая моя! – Воинов загоготал. – Но у меня есть к вам вопрос. Позволите?

Мария немного растерялась. Она пыталась найти слова, чтобы поставить его на место, но ничего не приходило в голову.

– Хорошо, спрашивайте, – сдалась она.

– Сколько раз вы грезили, представляя, как унижают вас?

– Не поняла? – неуверенно произнесла Мария.

Воинов все чувствовал, по жизни он был более искусным психологом, чем Мария. Это начинала осознавать и Мария, которая уже желала побыстрее закончить допрос.

– Другими словами, у вас же есть несбыточная мечта иметь возможность побыть шлюхой, но без моральных последствий?

– Чушь какая!

– Сейчас вами движут эмоции, – Воинов немного откашлялся, но сделал это неестественно. Он продолжил, ощущая робость Марии:

– Спросите у женщин, хотят ли они переспать одновременно с двумя или с тремя мужчинами?

– Если вы намекаете на меня, то мне этого не надо! – оживилась Мария.

– Хорошо, абстрагируемся от вас. Недавно, когда я еще не был облачен в тюремную робу, мне попалась статья в одном журнале. Так вот, из ста анонимно опрошенных женщин девяносто пять ответили, что хотели бы хоть раз в жизни испытать групповой секс с несколькими мужчинами, но при условии, что эти мужчины, удостоенные их ласок, умрут, как только выйдут из спальни.

– Но, может, я вхожу в те пять процентов? – нашла выход из положения Мария.

– Да, возможно, но они не отрицали, а просто затруднились ответить на вопрос.

Воинов говорил спокойно. На некоторое время пауза вновь повисла между ними как символ временного перемирия.

– Поэтому вы лукавите…

– Но это личное, я не желаю обсуждать вопросы секса с насильником и убийцей… – Мария хотела встать, но неведомое притяжение притянуло ее к фанерному стулу.

– Да, я знаю… я – убийца-насильник, подонок, чудовище, как вам угодно, – Воинов, опершись локтями о край стола, опустил голову и испепеляющим взглядом посмотрел на Марию. Она отпрянула, мурашки пробежали по коже, возникло неимоверное желание закричать, чтобы кто-то услышал, но, вспомнив, что сама же выставила конвоира за дверь, подавила крик. Страх вселился в нее, она боялась шелохнуться, но самое странное, что Воинов не излучал ни капли смертоносного ужаса, он только позволил ей заглянуть в свои глаза.

– Но я не об этом, – он замолк, как искусный рассказчик, делающий паузу перед самым интересным и важным:

– Однажды я случайно попал в гости. Несколько человек сидели за столом. Напротив меня – хозяева, красивая семейная пара, муж с женой, им было лет по сорок. Всего было человек десять, я всех их видел в первый и последний раз. Так вот, внезапно вспыхнула ссора между хозяевами. Муж ладонью нанес по лицу супруги несильный удар. Над столом нависло напряжение. Кажется, после такого любая женщина соскочит с места и убежит прочь со слезами на глазах. Но хозяйка дома оказалась не такой. Я посмотрел ей в глаза и прочитал там непокорность.

Она продолжала пить чай, как ни в чем не бывало. Передо мною сидела сильная женщина, у которой не дрогнул ни один мускул. Этой женщине подвластно все, она могла бы проснуться утром в постели с парой-тройкой молодых мужчин и без стыда и сожаления взглянуть им в глаза.

– Возвысили ее, словно королеву! – Мария засмеялась. – Согласно легендам, под утро из спален императрицы Екатерины Великой выходило по несколько любовников…

– Если до конца следовать тривиальным легендам, то их всех ждала смерть, – мужчин казнили, чего желали многие женщины, давшие положительный ответ в ходе опроса. Названная тобой женщина, когда-то правящая миром, сейчас, в наше время, слилась бы с безликой толпой.

– И я, по-вашему, и есть часть серой толпы?

– Да! – утвердительно ответил Воинов.

Марию бросило в жар от очередного унижения. Но, чтобы сохранить лицо перед убийцей, она решила довести разговор до логического конца.

– Не очень убедительно, – робко сказала она.

– Вы насчет себя?

– Пусть будет так.

– Не обидитесь? – Воинов убрал локти с края стола и откинулся назад. Он начал говорить медленно, четко, выражая эмоции мимикой лица. В это мгновение все черты Воинова выражали утверждение.

– Давайте, уж если начали, – вздохнула Мария.

– Посмотрите на себя, как девушка вы неказисты, на вас мало обращают внимание молодые люди. Ваша природная некрасивость – ваш душевный изъян, вы переживаете, даже в порывах безысходности думаете лечь под нож хирурга.

– Насчет пластики вы уж совсем загнули, – Мария старалась держаться спокойно, отдавая себе отчет, что излишние эмоциональные порывы здесь не помогут.

– Просто у вас нет денег на хорошего хирурга. Но вы нашли выход, вы поступили на юридический факультет, чтобы стать служителем закона, – Воинов перевел дыхание, в горле у него немного пересохло. – Когда учились на психолога, вы открыли для себя очень многое.

– И что же я, по-вашему, получила благодаря учебе? – спросила Мария.

– Курс психологии помог вам понять, из чего состоит мужчина.

– Но что же я могла извлечь из этого?

– Вы стали следователем. Вы надели форму, – это символ власти, и он сильно притягивает мужчин.

– Форму! Но это бред! – пыталась возразить Мария с усмешкой на лице, которая перешла в истерический смех.

– Поэтому не вздумай менять работу, а то лишишься и того малочисленного внимания. Ты – яркое воплощение женщины с декоративной вывеской, как и моя третья жертва, которая под юбкой носила рваные колготки.

Мария покраснела, даже толстый слой пудры не смог прикрыть румянца, все больше пожиравшего ее лицо.

Она уже не придавала значения, что Воинов в очередной раз назвал ее на «ты».

– Но есть один плюс в твоей природе, ты вызываешь возбуждение у таких подонков, как я.

Она невольно преисполнилась к нему уважением, которое выразилось кивком в знак согласия.

– Вы хотите меня изнасиловать? Значит, я вам интересна, несмотря на то, что вы наговорили мне много неприятного, – подстрекающим тоном произнесла она.

– Нет!

– Вы сами себе противоречите, – торжествующе объявила Мария, как будто выиграла важный спор.

– Вот видишь, ты даже готова понравиться аморальному насильнику, лишь бы он покусился на тебя.

Мария в гневе соскочила со стула. Мерзости, которые наговорил Воинов, отошли на второй план: нет ничего хуже, чем быть отвергнутой. Заметавшись по комнате, сделала порыв дать пощечину, но, приблизившись к подследственному, тут же отпрянула, сохранив чуточку рассудка. Ей ничего не оставалось, как выбежать из комнаты.

Тут же в помещение забежал надзиратель с резиновой дубинкой в руке. Но не пустил ее в ход, так как застал сидящего на стуле Воинова с улыбкой до ушей.

Глава шестая

Воинова поместили в лечебницу, в отделение судебной экспертизы. Врачи не торопились подтверждать или опровергать его вменяемость. Времени для вынесения вердикта у них было предостаточно, иными словами оно попросту не ограничено – подследственный может находиться под наблюдением врачей годами, если психиатры не могут прийти к единому мнению. Евгений не посещал Воинова. Да и нужды особой в этом не было, ведь судьба серийного убийцы полностью перешла в руки людей в белых халатах, которые, вполне возможно, порекомендуют принудительное лечение. И если суд узаконит вердикт врачей, через некоторое время Воинов сможет выйти на свободу. А затем, после очередной серии убийств, он со спокойной совестью может опять прийти с повинной, и вновь его наказание ограничат принудительным лечением. Новые жертвы насилия, новая реакция общественности, рапорты правоохранителей об успешном задержании очередного маньяка, – хотя мало кто вспомнит, что за личиной нового убийцы скрывается физиономия неизлечимого рецидивиста Воинова.

Нельзя не отметить, что Евгений испытывал неподдельное влечение к личности Воинова. За время общения он, представляя карательную машину, не только не смог унизить его, как поступал с другими непокорными арестантами, а наоборот – Воинов чувствовал себя на допросах более непринужденно, чем Евгений.

Серая повседневность – безрадостное детство без родителей, интернат для умалишенных, психлечебница, работа плотником, маленькая квартира, где практически отсутствовали предметы первой необходимости – все это говорило о неотвратимой ущербности личности серийного маньяка. И убийство несчастных женщин обретало какую-то значимость среди всей этой доминирующей унылой повседневности. В противовес Воинову жизнь Евгения складывалась намного благоприятней и успешней: любящая мать, образование, работа следователя, женщины, у которых он имел успех, любовь… Если сейчас он и отвергнут Татьяной, которую вожделел каждый день, но он все же испытал это необъяснимое чувство влечения сполна. Сравнивая себя и оппонента, Евгений в глубине души чувствовал, что он все же проиграл Воинову, изначально обладавшему более низкой весовой категорией.

Это и было скрытой причиной того, что месяц спустя после их последней встречи в ИВС на Шафиева Евгений явился в камеру-палату закрытого корпуса психлечебницы.

Эта была маленькая серая комнатушка с кроватью, со столом у стены и одним стулом. Ближе к двери, в нише стены висела железная пожелтевшая раковина с краном. Воинов был одет в синий хлопчатобумажный пиджак и того же цвета брюки.

Они сидели друг против друга, – Евгений на стуле, Воинов на кровати.

– Ты можешь избежать наказания, тем более что твой старый знакомый, Марк Ефимович, вообще не верит в твою виновность.

– Вы уже успели с ним познакомиться?

– Да. Он защищал тебя.

– И прямо сказал, что я невиновен? – Воинов поинтересовался без удивления.

– Да, он ясно и четко дал понять, что такая прелесть, как ты, просто априори не может выступить в роли убийцы. Так что поздравляю, у тебя появился первый адвокат.

– За другого человека мне трудно говорить…

– И еще я здесь из-за твоего оскорбительного отношения к Марии Георгиевне.

– К кому? – так же без удивления произнес Воинов.

– Не прикидывайся.

– Я знаю субтильную девушку по имени Маша, Машенька, – с усмешкой выговорил Воинов.

– Так вот, она рассказала, что ты ее…

Евгений не успел договорить, неожиданный саркастический смех Воинова прервал его речь.

– Скажите еще, что она чуть не стала моей очередной жертвой!

– Как насчет того, чтобы вновь вернуться в изолятор на Толстого? Там тебя встретят с почестями. Блатные только и ждут, чтоб тебя е…ть.

– Я уже говорил, вам не идет материться, – Воинов говорил спокойно, но уже без смеха. – Я уже побывал там, и все мы знаем, чем это закончилось.

– Да, ты на самом деле отморозок.

– Хотите, чтобы я извинился? Тогда приведите ее сюда, ко мне, – Воинов говорил как охотник, зазывающий свою жертву в западню.

– Тон мне очень знаком.

– Господин следователь, ваши глаза полны ненависти, – Воинов улыбался в лицо Евгению, – такое ощущение…

– Да, могу убить! Застрелить, как собаку! – Евгений соскочил со стула.

Воинов прыснул:

– Не смеши, ты не похож на человека, который носит пистолет. Он у тебя за семью замками в сейфе на работе. Когда ты его последний раз наводил на людей? Максимум, что ты можешь сделать, так это дать пощечину и то, если у оппонента повязаны руки!

Впервые Воинов обратился к нему на «ты».

Евгений снова пожалел, что пренебрегает табельным оружием. Хотя бравада с оружием в руках только развеселила бы преступника.

– Значит, ты тоже чувствуешь, что перешел черту?

– Вы забыли?! Как только я убил, для меня перестали существовать границы морали. А что касается Машеньки… можете передать, что я жду и не дождусь момента оказаться в ее компании и порассуждать на счет ее женской несостоятельности.

Евгений ничего не ответил, он тихо встал, направился к двери. Перед тем, как надзиратель открыл снаружи дверь, Воинов окрикнул:

– Я вам не сказал, в чем главная проблема Татьяны?

Евгений недоуменно посмотрел на подследственного.

– Помню, месяц назад вы еще хотели знать, в чем причина столь странного поведения вашей возлюбленной.

Евгений ничего не сказал, повернулся и ступил за порог тюремной палаты.

– Она живет сексом!

– Что? – Евгений обернулся и, не поняв последней фразы, сморщил лоб.

– Она, как и мужчины, живет сексом, – повторил Воинов.

Евгений вышел.


Евгений не упустил возможности зайти к еще одному оппоненту – к Станиславскому. Марк Ефимович заседал в кабинете и вел прием сотрудников по личным вопросам. Он это делал только по четвергам, с двенадцати до двух часов дня. В приемной главного врача Евгений столкнулся с очередью в три человека и, как подобает вежливому посетителю, а не беспардонному стражу порядка, терпеливо ждал своей очереди. Она дошла до него через полчаса. Завидев Евгения, Станиславский не скрыл удивления:

– Разве вы сотрудник моего учреждения? – Станиславский сидел в накрахмаленном халате за рабочим столом, до отказа забитым историями болезней.

– Нет, Марк Ефимович. Личность Воинова Александра вновь привела меня к вам.

– В прошлый раз мне показалось, что вы хоть и пытали меня, насколько состоятелен диагноз Воинова, но все же приходили не за этим, что-то вас мучило еще, помимо личности Воинова, – Марк Ефимович заложил руки за затылок. На Востоке, пару столетий назад, этот жест считался актом неуважения и высокомерия.

– Меня интересует только Воинов, – твердо ответил Евгений.

– Ну, вы же не будете отрицать, что сегодня, помимо того, что вы уже успели встретиться с ним и после, как покинете мой кабинет, у вас есть намерение повидать Гузель Фаритовну. Не так ли, Евгений Андреевич? – Станиславский усмехался во весь рот, оживившиеся морщины вокруг рта только усилили неприятие его личности Евгением.

«Этот лысый врачеватель недалеко ушел от своих пациентов. Долбаные знатоки душ, вечно пытаются залезть под кожу», – подумал Евгений.

– Вам уже доложили, что я был здесь? – спокойно спросил Евгений.

– В этом заведении без моего ведома ничего не происходит, – с нескрываемой патетикой ответил Станиславский.

– Я вас понял, давайте тогда приступим к вопросам по существу.

– Я вас слушаю, – продолжал давить авторитетом Станиславский.

Евгений поинтересовался, сколько времени протянется психолого-психиатрическая экспертиза Воинова. Эскулап уходил от ответа, рассуждая об абстрактных вещах, вроде: на врачей нельзя давить, необходимо соблюдать объективность во всем… Евгений как страж закона испытал досаду, что не может, как в лихие девяностые годы, наградить оплеухой костлявую физиономию оппонента. Ему потребовалось сверхусилие, чтоб отогнать нахлынувшее на него искушение.

Марк Ефимович, наоборот – вел себя все деликатней, чувствуя себя королем положения, в отличие от Евгения, который умудрился опять сесть, как и в прошлый раз, на стул с короткими ножками и снова почувствовал себя карликом. В эти мгновения Евгений хотел прекратить беседу, встать и покинуть кабинет эскулапа, но, вспомнив наглую физиономию Воинова, он удержался от соблазна уйти. По ходу разговора Евгений несколько раз ловил себя на мысли: «Зачем я здесь?», им влекли личные мотивы, это раскусил и Станиславский:

– Тогда скажите мне, почему вас так интересует личность Воинова? Я впервые в практике сталкиваюсь, когда страж порядка слишком сильно интересуется подследственным, при том, что ситуация-то обычная. Надо просто набраться терпения и ждать результатов экспертизы.

– Это нетипичный случай, убиты три женщины…

– Хотите начистоту? Вчера приезжал один из высоких чинов МВД и четко поставил передо мной один вопрос.

– Какой?

– Ваш отдел расследует убийство местного авторитета по фамилии Барсуков?

– Сам лично держу дело Барсука на контроле.

– Значит, знаете больше моего.

– Меня даже начинает пугать ваша осведомленность, – вкрадчивым голосом произнес Евгений.

– Не больше вашего! – уважительным тоном парировал Станиславский. – Вы знаете, что авторитета пристрелил на допросе старший оперуполномоченный из оперативно-розыскной части. Понятно, что защита настаивает на самообороне. Но не прокатит, так как два выстрела и оба – в голову. Вашему коллеге грозит реальный срок за убийство. Высокий чин из полиции прямо и четко заявил, что навряд ли допустит, чтобы дело дошло до суда, и попросил признать вашего коллегу невменяемым. Все четко, в глаза, без виляния… А что хотите вы – я не знаю. Вас не интересует судьба вашего коллеги из МВД, вас интересует несчастный Воинов. И у меня такое чувство, что вы что-то недоговариваете, не так ли?

Евгений решил увести разговор в сторону:

– Вы знаете круг общения Воинова?

– Нет, не знаю, но не думаю, что он большой.

– У него есть сообщник и вполне влиятельный.

– Да? – удивился Станиславский. – И кто же он?

– Пока не знаю, но вы можете пролить свет на кое-какие факты.

– Например?

– Может ли Воинов быть знаком с господином Баумистровым, известным предпринимателем?

Марк Ефимович призадумался, но через пару секунд твердо сказал:

– Нет!

– По однозначному и категоричному ответу можно судить, что вы знаете что-то о взаимоотношениях Воинова.

– Плотник ни социально, ни по виду деятельности не может иметь ничего общего с успешным бизнесменом.

– Значит, вы все же знаете больше, чем кто-нибудь, если столь… – он не успел договорить, Станиславский как хозяин положения тактично оборвал его.

– Это мои предположения, а не утверждения, как и то, что я вам говорю, что Воинов не виновен. Профессия психотерапевта, в отличие от работы хирурга, который может залезть в любой орган человека с помощью скальпеля и поставить достоверный диагноз, строится только на косвенных уликах. Прямыми доказательствами в медицине обладают только хирурги, у терапевтов только аналитические выкладки на основе сбора анамнеза больного и наблюдения текущих симптомов. Диагностические методы, ультразвуковые исследования, компьютерный томограф могут дополнить картину болезни, но их тоже нельзя причесть к прямым уликам, как и ваши лабораторные методы анализа. Отсюда и лечение. Но и вы не хирурги, чтобы утверждать о виновности Воинова, так как у вас нет прямых свидетелей. И все следствие основывается на косвенных уликах, как и мои предположения. Не больше и не меньше вашего. Но вы четко говорите, что он виновен и почему-то ставите мои слова под сомнение.

– А чистосердечное признание? Как и большинство серийных маньяков, он с гордостью заявил о своих «подвигах», когда сдался.

– Не думаю, что Александр рассказывал вам о своих похождениях с воодушевленным чувством, не так ли?

– Как сказать!

– Ладно, мне надо идти работать, меня ждут пациенты, – Станиславский протянул Евгению руку для прощания. Это было их первым рукопожатием и неплохим сигналом, что отношения не столь враждебны. Евгений встал, но Марк Ефимович неожиданно усадил его:

– Вы сидите, Гузель Фаритовну я приглашу сюда.

Такого предложения Евгений явно не ожидал.

– Я не собирался… – жеманно ответил на предложение Станиславского Евгений.

– Я видел, как она вам понравилась, поэтому не думаю, что вам в одиночку хочется пробираться сквозь лабиринты больницы, не говоря о безумных пациентах клиники.

– При желании я бы нашел дорогу в архив, – неуверенно выговорил Евгений.

– Ладно, сидите здесь, ее сейчас пригласят, а у меня работа, я покидаю вашу компанию.


Станиславский вышел из кабинета, Евгений немного растерялся и от предложения главного врача, и от его наглости. Но услужливость перечеркнула всю невежливость эскулапа, которую он демонстрировал с момента их знакомства.

Через минут пять вошла она. Оглядев комнату и одинокого печального принца, она выразила недоумение. Как любая умная женщина, владеющая приемами кокетства, ее недоуменный взгляд быстро переформатировался в легкое удивление. Евгений встал сразу, как только она показалась в проеме двери. Джентльмен всегда должен приветствовать женщину стоя. Предложив ей сесть, он бросил комплимент: «Как всегда прекрасно выглядите!» – чем проще пиетет, тем он приятнее.

Гузель Фаритовна присела напротив, что позволило Евгению впиться взглядом в ее неординарную внешность. Черные волосы, как и в день знакомства, были собраны в хвостик, яркая помада на губах, черные ресницы, брови, но сегодня она была без очков. Если в прошлый раз он сравнил ее с Жанной, то теперь она напомнила ему Тамару. И, вспомнив трехдневное пребывание родственницы в отчем доме, он вновь ощутил знакомые переживания. Гузель Фаритовна была усредненной моделью между Жанной и Тамарой. Из круговорота мыслей вынырнули рассуждения Воинова о предпочтениях Евгения: «Вам нравятся женщины в возрасте?». Из-за вмешательства человека, которого Евгений мечтал упечь за решетку, он решил по иному обосновать свое влечение: ты видишь человека во второй раз – а чувствуешь, что знаешь его уже много лет. Гузель Фаритовна на самом деле была из тех, кто внушал доверие с первого взгляда.

– Это вы меня пригласили на правах главного врача клиники?

Говорила она неторопливо, без суеты. Такая манера держаться и говорить всегда беспроигрышна, если женщина одержима мыслью зацепить мужчину. Но этот тип поведения она демонстрировала каждому мужчине, никогда не действовала избирательно, она считала, что сила женщины в ее манерах, ухоженности, во вкусе одеваться, независимо от того, где ты находишься – на светском рауте, в темной пещере, в заложниках у террористов, с любимым человеком или в кругу психически нездоровых людей. Ее так приучили с детства, когда каждое утро она начинала с рутинного занятия своей внешностью, это тот редкий случай, когда повседневная необходимость превращается в каждодневный ритуал, другого она не знала. И как благодарные зрители, все без исключения, с завистью и без, говорили ей комплименты, искренние и не очень, награждая за стремление к совершенству.

– Да, можно сказать и так, – Евгений растянул губы в настолько необъятной улыбке, что не заметил, как осклабился. Но быстро опомнился и прикрыл рот.

– И что вы хотите предложить на правах главного врача?

– Что?

– Я говорю, что вы мне можете предложить?

– А, да, конечно! – Евгений растерялся.

Он не знал, что ответить, хотя пожелал бы пригласить ее вечером на ужин или хотя бы на обед, ну, в крайнем случае, на завтрак, чтобы быть не столь бестактным и похотливым в ее глазах.

– Можно вас… пригласить на кружку чая! – неуверенно выпалил Евгений.

– Чай я могу попить и здесь, в кабинете главного врача, – с сожалением в голосе произнесла она. Но сожаление было напускным и играющим.

– Тогда позвольте вас пригласить на ужин в самый лучший ресторан города.

– Хорошо, уже теплее, начинаю чувствовать, что передо мною зрелый мужчина.

Это звучало не высокомерно, она прекрасно чувствовала дистанцию, понимая, что перед ней человек младше ее по возрасту.

Когда она оставила ему номер мобильного телефона, Евгений расслабился, на правах временного хозяина проводил ее из кабинета, пообещав, что обязательно позвонит в ближайшее время. В дверях он впервые в жизни пожалел, что не выбрал путь врачевателя и ему никогда не стать главным врачом медицинского учреждения. Его власть над людьми меркла на фоне мира, над которым стоял Марк Ефимович, мысли о всесилии озарили его, как только самая желанная женщина из сферы здравоохранения покинула кабинет главного врача. Мужчина всегда старается продемонстрировать толику власти над желанной женщиной.

Он вышел в пустую приемную, захлопнул дверь, надел оставленную на вешалке кожаную куртку и направился к выходу. Во дворе он встретил знакомую женщину, санитарку Фаю. Подойдя к ней, пошарив по карманам, протянул ей пачку сигарет. Санитарка Фая взяла пачку в руки и, не удосужившись сказать даже обычное «спасибо», нырнула обратно в корпус.

«Тертый калач этот Марк Ефимович, все знает, читает по глазам, интересная личность», – пробубнил про себя Евгений и скрылся за воротами лечебницы.

Весь день Евгений пребывал в приподнятом настроении, сегодня впервые тягость отсутствия Татьяны в его жизни не витала над его сознанием, оно было ясным. До сего момента мысли о Татьяне не покидали его, впрочем, за последний месяц в жизни Евгения появились и другие женщины, но это были старые знакомые из беззаботного прошлого. В душу он никого не пускал, там пока безраздельно господствовала Татьяна. Целый месяц они только созванивались, встретились всего лишь пару раз. Он вежливо приглашал ее пообедать, она вежливо соглашалась.

Они были не чужими друг для друга, но каждый трактовал по-своему их странные отношения. По поведению Татьяны было видно, что ее вполне устраивают столь бережные отношения на расстоянии, в отличие от Евгения, который мучился и страдал. Чтобы выжить, он полностью ушел в работу, приходил домой только поспать, а утром снова бежал залечивать душевные раны повседневным трудом. Вот и сегодня Евгений с утра решил съездить по рабочим делам и начал путь с заведения душевнобольных. Хотя во всем этом присутствовал плохо скрываемый личный мотив.

Была ли Гузель Фаритовна главной целью визита? Скорее «да», чем «нет». Да, она удачно впишется в модель его сексуальных вожделений. Он был уверен в ее опытности в постели, в неподдельной страсти. Но сможет ли она хоть раз остаться у него на ночь, чтобы он мог с утра вдыхать ее аромат, пусть и с примесью дорогого парфюма, чтобы ловить себя на мысли: «Вот она – твоя женщина!». И безвозвратное чувство, когда та, с которой ты встретил рассвет, скрывается за дверью твоего дома, говоря, что ей пора. Замужество Гузель Фаритовны многое перечеркивает, она никогда не сможет стать полноценной заменой Татьяне. Той Татьяне, ради которой он был готов на многое.

Раздался телефонный звонок. Звонил Вовчик из Кировского ОВД.

– Привет, ну, чего, нашли мы его.

– Кого? – угрюмо поинтересовался Евгений.

– Ну как, Чебрикова.

– Чебрикова?

– Ну да, ты забыл? Он два дня был в розыске из-за подозрения на убийство!

– Ах да! Я пока у себя, на Советской, но сейчас же выезжаю. Куда его доставите?

– В Кировский.

– Я подкачу.

– О’кей!

Глава седьмая

Чебриков слыл коммерсантом средней руки, он торговал продуктами питания, инвестировал в недвижимость. Семь дней назад был найден труп его главного конкурента по фамилии Гарифуллин. Мужчину зарезали ножом в подъезде дома, все удары пришлись в широкую спину предпринимателя. Он истек кровью. Отрабатывалось несколько версий, одна из них – война конкурентов. Чебриков за день до убийства покинул город и направился в Екатеринбург, там-то его следы и затерялись, что подтолкнуло сотрудников правоохранительных органов к мысли о причастности беглеца к убийству. Но Вовчик, на чьей территории произошло нападение на коммерсанта, сообразил – нюхом учуял, что Чебриков лег на дно в собственном городе. И нос опера, частенько окрашивающийся в красный цвет, не подвел. Когда муж неожиданно заявляет жене, что уезжает в соседний город в срочную командировку на собственной машине – ищи его не где-нибудь, а в теплой кровати любовницы.

Чебрикова допрашивали в кабинете Вовчика. Он сидел без наручников, в желтом джемпере, в синих джинсах, вид был потрепанный, синяк под глазом, разбита губа – следствие усердия ребят из отдела Вовчика.

– Ну что, колись, Чебриков, во сколько тебе обошлось убийство Гарифуллина?

– Слышь, хватит меня трясти, у вас на меня ничего нет. С чего это вы взяли, что я заказал его, этого… – он заткнулся.

– Что не договариваешь, подзабыл, что ненавидеть покойника – грех? Но больший грех, если укокошил ради денег. У тебя мотив, не так ли? Чебриков! – Вовчик говорил с наслаждением. Он с безудержной страстью допрашивал подозреваемых, особенно тех, за кем гонялся несколько суток без сна. И допрос он считал вознаграждением за бессонные ночи, за тяжесть усталого немытого тела, изнемогавшего и онемевшего в многочасовой засаде.

– Мотив, какой мотив? Да, не скрою, он был моим конкурентом, а за что его мне убивать?

– Не прикидывайся овцой. Ты ему проиграл суды за какую-то там недвижимость?

– Ну да. Проиграл, – соглашался Чебриков, оглядываясь то на Вовчика, то на Евгения, стоявшего у стены, чуть сзади. – И что вы думаете, я решил отомстить ему за проигрыш в суде, за какой-то сарай на курьих ножках? Так еще слушания в надзорной инстанции не закончились, я еще не проиграл, я еще могу выиграть у не… – он осекся.

– А что тогда сбежал в день убийства? – продолжал давить Вовчик.

– Никуда я не сбегал, просто дома сказал, что уехал. И все тут.

На вид Чебриков был безобидным существом, и сейчас во власти системы его безобидность граничила с беззащитностью. Но это вовсе не означало, что он не способен на жуткие поступки. Жалкий вид – лишь притворная личина для чудовищных поступков.

– Как вы все похожи! – пропел Вовчик.

– Кто? – поинтересовался Чебриков.

– Все вы, жулики-коммерсанты, – самодовольно выкрикнул Вовчик. – Говорите своим бедным женам, что уезжаете, а сами тут же к любовнице в соседний подъезд. Вас вычислить ничего не стоит… и как вам удается зарабатывать деньги своим недалеким умишком?

Чебриков виновато опустил голову. Он напоминал потрепанного обиженного петуха: взъерошенные негустые волосы, стыдливые глаза в пол.

Паузу прервал Вовчик:

– Ну что, рассказывай все, что знаешь, а то придется закрыть на несколько дней, а так, может, и под подписку. Выбирай!

– А что, за убийство сейчас отпускают под подписку? – тихо спросил Чебриков.

– Вот ты и раскололся, проговорился… – торжествовал Вовчик.

– Я ничего такого не делал. Мне нужен мой адвокат, я имею право на адвоката, – кричал Чебриков.

– Это я буду решать, нужен тебе адвокат или нет, – все давил Вовчик, пытаясь сходу расколоть задержанного.

– Нет, я ничего не делал, где мой адвокат?! – завопил Чебриков.

Бледное лицо обрело пурпурный цвет, выпирающий живот задрожал, у коммерсанта началась истерика.

– Что? – выкрикнул Вовчик и правой рукой полез за пояс, через секунду в его руке сверкал пистолет Макарова. – Ну что, гнида, подписываешься под убийство или нет?

Вовчик приложил пистолет к щеке Чебрикова. Того трясло. Пытаясь скрыться от ненавистного опера, словно ребенок, он прикрыл лицо руками. Евгений хотел остановить Вовчика и, сделав осторожный шаг вдоль стены, что-то выкрикнул обезумевшему коллеге, но себя не услышал. Его голос прервал резкий глухой хлопок. Через пару секунд в комнату залетел вихрь суеты, сотрудники Вовчика с любопытствующими лицами, сжимающие руками носы и рты, ввалились в кабинет. Все задыхались от смеси запаха пороха и человеческих фекалий. Вовчик очнулся первым:

– Убил! – завопил он. – Убил! – рыдающим голосом повторил Вовчик. – Убил, – тяжело вздохнув, он повалился на стену и медленно скатился на пол.

– Еще один, – тихо сказал Евгений и выдернул из рук Вовчика пистолет.

Комнату распирало от зловония, Евгений пробрался к окну, открыл его настежь. Другие бросились к неподвижной жертве. При беглом осмотре лежащего Чебрикова коллеги Вовчика не обнаружили следов ранения. Под воздействием множества взглядов Чебриков открыл глаза и тихо произнес:

– Я уже в Раю?

– Жив?! – произнес один из оперов, колдовавших у тела Чебрикова. Ответа не последовало. Они осторожно подняли его, усадили на стул, дали воды. Но, когда увидели коричневое пятно на пятой точке Чебрикова – главный источник зловония – отпрянули. Чебриков вновь рухнул на пол.

Евгений сидел на корточках перед Вовчиком, глаза неудавшегося убийцы засверкали. Он пришел в себя, огляделся по сторонам, завидев лежащего на полу Чебрикова – в комнате уже никого не было, зловонный запах оказался сильней любопытства – тихо прошептал:

– Жень, к тебе просьба, расследуй мое дело лично сам, – жалостливо произнес Вовчик, переняв у давеча допрашиваемого эстафету плача. Высказав пожелания Евгению, он схватил обеими руками опущенную голову:

– Что я натворил, что будет с моими…

– Ничего не будет, – возразил Евгений.

– Что? – с потухшим взглядом спросил Вовчик.

– Ты счастливчик, и твой подозреваемый тоже счастливчик, еще бы сантиметр, то снес бы ему башку. Пуля в стене, – Евгений вытянул указательный палец и указал на противоположную стену от окна.

Когда до него дошел смысл слов Евгения, Вовчик спросил:

– А что он лежит?!

– Как и ты – в шоке.

– А, – пробурчал Вовчик, ему не хватало воздуха, но и вдохнуть он не мог. – А что так воняет? – спросил он у Евгения, который уже успел найти гильзу и копошился у стены, ковыряя отверстие от пули.

– Моя к тебе просьба, в следующий раз допрашивай задержанных в памперсах.

Глава восьмая

Коллеги молча сидели в автомобиле на стоянке у Кировского ОВД и неторопливо отпивали из початой бутылки виски. Вовчик, не морщась, отпивал из горла бутылки большими глотками. Иногда он протягивал ее Евгению, который в отличие от коллеги делал небольшие глотки и сильно морщился. Они сидели в полной тиши, день подходил к концу. На землю падал легкий мокрый снег. Стоял ноябрь месяц, через который в последние годы проходит фронт между зимой и осенью. В этом месяце инициатива безоговорочно принадлежала наступающей зиме, своим войском, состоящим из снега и холода, она постепенно обступала улицы города и пленила прохожих утренней и вечерней вьюгой.

Да, именно утром и вечером наиболее сильно ощущалось предвестие зимы, днем осень находила в себе силы для сопротивления и в союзничестве с солнцем растапливала первый снег на заснеженных тротуарах. Но вечером зима вновь давала о себе знать, холодный воздух обдавал прохожих, они старались не задерживаться лишний час на улице и при первой возможности укрывались за стенами домов. А кому-то холодный воздух был явно по душе. Он отрезвлял и лучше любого средства лечил от похмелья.

Вовчик, опустив стекло, жадно глотал вечерний воздух, закусывая им очередную порцию спиртного. Евгений тоже наслаждался умиротворенной атмосферой, домой не хотелось, – там одиноко, а здесь рядом Вовчик – друг, коллега, забияка, выпивоха, а главное – всегда готов поддержать любой «кипишь». Евгений включил «дворники» – снег усиливался – на душе, несмотря на сырость за стеклом автомобиля, было легко и свободно, как следствие после стресса. Тишина, которую изредка нарушали проезжавшие автомобили, действовала на редкость успокоительно. Первым ее нарушил Вовчик.

– Жень, спасибо тебе за все, – проговорил он.

– За что?

– За твою поддержку, за сегодня. Я сегодня испугался как никогда, я думал – это все, конец, допился…

– Значит, пронесло, Бог сберег тебя, – он взглянул на Вовчика с бутылкой в руке. – Это шанс для тебя, чтобы ты начал все сначала…

– Бросил пить?

Евгений кивнул.

– Знаю, что надо бросать, – ответил Вовчик и в очередной раз замахнул из бутылки.

– Я тоже испугался, когда ты начал махать пистолетом. Один уже дострелялся, – в этот раз Евгений смотрел с укором.

– Ты о Сашке с оперчасти, который пристрелил Барсука?

– О нем самом!

– Да! – проговорил Вовчик и призадумался. Но потом, повернув голову к Евгению, произнес:

– Ходят слухи, что его хотят отмазать, сделать придурком.

– И ты об этом знаешь! А я узнал об этом только сегодня, и то – от главного врача психлечебницы. Дело курирую лично, но решают все без меня, – Евгений протянул руку за бутылкой. – Правда, я не поинтересовался у главврача, кто хлопочет за капитана.


Две недели назад капитан оперативно-розыскной части (бывшее управление по борьбе с организованной преступностью) Александр Шишкин при допросе в собственном кабинете застрелил авторитета Барсука. Барсук слыл не последним человеком в преступном мире города, имел неплохой строительный бизнес, но попался на вымогательстве. Его повязали, закрыли в СИЗО. В результате очередного допроса, капитан Шишкин выпустил в Барсука пару пуль из табельного оружия. Обе пули точно легли в голову. Все было налицо – убийство, а не самозащита.

По внутренней инструкции, если допрашиваемый поведет себя буйно, сотрудник полиции имеет право произвести первый предупредительный выстрел, так называемый «выстрел в воздух». На практике бывали случаи, когда сотрудник органов из-за неуравновешенности расстреливал в кабинете в ходе допроса задержанного, но, памятуя о букве закона, следом производил второй выстрел, направленный в потолок. Для криминалистов определить череду выстрелов не составляет особого труда, после первого выстрела на патроне, а точнее на гильзе всегда больше масла.

Другой вопрос – была ли санкция на убийство Барсука от вышестоящего руководства? А может, Шишкин просто перестарался, банально не выдержали нервы?

И здесь только два исхода – осудить по-полной или признать недееспособным. Вторую версию Евгений раскручивать не желал, тогда он сам подставлялся. Но за Шишкина вступились влиятельные силы. И в знак благодарности Вовчик, знающий изнутри систему клановых взаимоотношений внутри МВД, поведал Евгению, что за Шишкина хлопочет заместитель главы министерства внутренних дел региона, генерал-лейтенант Михаил Степанов по прозвищу Степаныч. Для всего состава МВД он был непререкаемым авторитетом. Спортсмен, чемпион Европы по вольной борьбе, прошедший путь от рядового опера до замминистра.

Влиятельному генералу недавно стукнуло пятьдесят три года, и в который раз ему продлили контракт. Прирожденный опер нападал на след преступников, как лютый зверь, обладая, – как считали многие его коллеги, – природным нюхом хищника. Нет, это была не дедукция, он искал их по наитию, по сигналу извне. Типичный Франсуа Видок местного разлива, но без преступного и каторжного прошлого, в отличие от французского коллеги. Период становления в качестве первоклассного опера генерал Степанов миновал без особых репутационных издержек. Алгоритмы успешно разгаданных уравнений с двумя или тремя неизвестными базировались на четком знании особенностей преступного мира. Но где он их почерпнул, – в отличие от французского коллеги из девятнадцатого века, – для всех оставалось загадкой.

Он неплохо владел языком «фени», но оттенок говора не был академичным, как у представителей блатного мира; впрочем, и этого было достаточно, чтобы изъяснить даже закоренелому рецидивисту минимальные правила соблюдения законов и ментовских понятий. Не меньшим, чем у французского легендарного сыщика, он обладал штатом осведомителей среди криминала. Всех авторитетов города знал лично, и каждый из них дорожил его отношением. В девяностые годы эта формула успеха устраивала всех: чиновников, политиков, ментов и воров в законе. Он был связующим звеном различных хитросплетений политической и экономической жизни и не позволил разгуляться в регионе и городе уличной преступности.

Это приносило ему неплохие дивиденды, он рано понял, в отличие от своих коллег, что деньги – одна из главных причин, благодаря которой люди по двадцать часов проводят на работе, а в его случае – это работа с подследственными, постоянные дежурства, засады. Поэтому в девяностые годы он «крышевал» ряд фирм в городе от наездов рэкетиров, а когда на рубеже двадцать первого века рэкет изжили, решал для очень богатых людей деликатные вопросы: в рамках закона организовывал наезды на конкурентов. Несмотря на приличные заработки, мышление оперативника он не терял, а наоборот – только совершенствовал. Подтверждением этому служит один случай из его деятельности, когда он уже занял пост заместителя министра региона.


В прошлом году в одном из театров города произошло убийство в мужском туалете. Был зарезан мужчина средних лет. Его нашли во время второй части театрализованного представления со спущенными штанами в кабинке туалета. Несчастного посадили на крышку унитаза, а умер он от прямого удара в сердце колющим предметом. Так бы он и просидел, если бы его не обнаружила техничка, зашедшая в туалет протереть полы. Вызвали представителей органов, но спектакль людям досмотреть дали.

Степанов приехал первый, интуиция подсказала, что преступник не успел покинуть здание театра и, хотя и шла постановка Шекспира «Венецианский купец», маловероятно, что убийца остался в театре из-за любви к Шекспиру. Просто в тот день все другие выходы, кроме парадного, были закрыты, – в этом смог убедиться сам Степанов, когда до окончания спектакля обошел все закоулки храма искусства. Убийца навряд ли рискнул бы выйти из здания театра во время представления, тогда бы его точно заметили вахтеры, гардеробщицы и другие свидетели, как и камеры наблюдения, которые были установлены у входа в здание, хотя внутри театра они отсутствовали. Поэтому он решил как ни в чем не бывало спокойно досмотреть спектакль и заодно насладиться творчеством великого писателя и драматурга. Ведь задерживать всех зрителей не станут, их было не менее восьмисот. Но Степанов не был бы Степановым, если бы не разгадал в течение тридцати последующих минут после окончания спектакля головоломку, составленную убийцей.

Степанов выпустил из театра одних только женщин, – маловероятно, что преступление совершила представительница прекрасного пола, ведь ей непросто было бы пробраться в мужской туалет. Хотя, согласно статистике, одиночный удар ножом в сердце в основном используют женщины, когда они полны решимости лишить жизни ненавистных им мужчин, мужей или сожителей и, если бы не мужская уборная, выступившая местом преступления, вряд ли силовики так легко отмели бы подозрения от слабого пола.

И круг подозреваемых автоматически сузился до двухсот человек, ведь в нашем государстве львиная доля любителей искусства состоит из слабой половины человечества. Оставшихся мужчин Степанов построил в холле в полукруг, – к тому времени все они были одетыми, на улице лютовала зима. Попросить снять одежду он не мог, это уже походило на обыск. А именно одежда скрывала истинного преступника, так как на костюме или рубашке обязательно должны были остаться следы крови.

Невзирая на недовольство людей, генерал Степанов довел свои изыскания до завершения. Обойдя взглядом построенных в полукруг людей, генерал остановил выбор на одном черноволосом мужчине в сером пуховике. Указав на него пальцем, он попросил незнакомца снять куртку. Тот замер, он был в замешательстве, все поняли, что генерал попал в точку, еще раз доказав, что он – опер от рождения.

А доказательство он добыл следующим образом. У подозреваемого под курткой ничего не было, кроме рубашки. Зимой мало кто решится на поход в театр в одной рубашке без пиджака или свитера. И когда Степанов узнал у подозреваемого его место в зале, то сразу отправил туда людей, но они не обнаружили там никакой одежды. Генерал не сдался, он приказал обыскать все здание, «нюх» подсказывал ему, что он на правильном пути. Пиджак со следами крови нашли в мусорной урне, но не обошлось без помощи собаки с кинологом. Подозреваемый все отрицал, и только когда через несколько дней на пиджаке эксперты выявили фрагменты его ДНК, он признал свою вину. А убийство произошло из-за банальной ссоры, – они не поделили кабинку туалета.


– Вот что! – Вовчик глотнул виски. – За Шишкиным стоит Степаныч, они какие-то дальние родственники, по его негласной команде занялись Барсуком. Сечешь?

Евгений кивнул. Вовчик продолжил:

– У Степаныча, насколько мне известно, пересеклись коммерческие интересы с Барсуком, он мешал ему, поэтому авторитета и арестовали для профилактической беседы, хотя там вымогательством далеко не пахло.

– А что они не поделили?

– Степаныч «крышует» одну юридическую конторку, она занимается банкротством государственных и муниципальных предприятий. Так вот, Барсук положил глаз на один объект в центре города, но там уже хозяйничали коммерсанты Степаныча, и все вылилось в конфликт. Но зачем было убивать Барсука – непонятно.

– Ты думаешь, убийство авторитета – каприз Степаныча? – спросил Евгений.

– Нет, я думаю, что Шишкин вспылил, потерял контроль над собой. Но версию, что он умышленно пошел на убийство, отбрасывать нельзя. Может, он просто забыл подстраховаться и сделать предупредительный выстрел… – Вовчик замолчал, отпил из бутылки и протянул ее Евгению. Коллега не отказался, глотнул, не скривил рот как прежде, он пребывал в задумчивости.

– Здесь никак не докажешь и не узнаешь, как все произошло на самом деле, – очнувшись, ответил Евгений.

– Но это не все, – важным голосом ответил Вовчик. – Я не решался тебе говорить об этом.

– Что? – Евгений посмотрел на Вовчика. – Что? Говори! – повторил он, увидев напряженное лицо коллеги.

– Да я о твоем клиенте, который откинулся в дурдом.

– Это ты о Воинове? – удивленно спросил Евгений.

Вовчик кивнул.

– Что? Говори! – Евгений проснулся.

– Там тоже может быть замешан… – Вовчик не договорил, он посмотрел на напряженное лицо Евгения, отпил глоток. – Понимаешь, Жень… – он замолчал.

– Кто? Договаривай, если уж начал.

– Ладно… Ты мой друг, но я тебе ничего не говорил, меня просили лично и сам понимаешь – кто, – Вовчик в очередной раз отпил из бутылки и окончательно опустошил ее. Недолго думая, он отворил дверцу автомобиля и выбросил стеклянную посуду на проезжую часть. Звонкий лязг стекла об асфальт разорвал тишину – бутылка не разбилась. Евгений промолчал, но в другое время и в другом месте он бросился бы на Вовчика с упреками.

– Так вот, когда убили, как ее там…

– Рахимову?!

– Нет, Баумистрову, ко мне неожиданно пожаловал сам Степаныч, он расспрашивал про все тонкости дела, все нюансы убийства, так вот… – Вовчик замолчал, посмотрел на Евгения, который ждал дальнейшей исповеди.

– Что дальше?

– Хочется выпить, я мерзну, – выговорил Вовчик.

Евгений завел машину, включил на полную мощность печку, дал по газам. Автомобиль тронулся с места, раздался хлопок, хруст – это была бутылка из-под виски. На этот раз Евгений не удержался:

– А если бы колесо проколол?!

– Ладно, не кипятись, не рассказывай сказки, что осколок может прошить шину, – невозмутимо ответил Вовчик.

Они доехали до ближайшего продуктового магазина, купили бутылку виски и пару стаканчиков, Евгений прихватил еще лимон и пару апельсинов. Без закуски пить он не мог.

Также разместившись в машине, открыли бутылку и разлили на двоих. Ностальгия пронзила обоих, пришли воспоминания, как они вдвоем и еще несколько коллег вот так же, после тяжелого рабочего дня, поздно ночью сидели в автомобиле и распивали купленную на только что выданную получку водку и занюхивали хлебом. И всем было весело, и работа опера казалось нескончаемой романтикой. Но грезы рассеялись, когда Вовчик продолжил свой рассказ:

– Мне пришлось по наставлению Степаныча арестовать старого рецидивиста по фамилии Шулыгин, он имеет десять судимостей, две из них за попытку изнасилования. Он освободился ровно за месяц до того, как нашли первую жертву, вел себя довольно тихо, тусил с корешами, но в потасовках замечен не был.

Они чокнулись пластмассовыми стаканами и выпили до дна. Понюхав ломтик лимона, Вовчик продолжил:

– Так вот, Степаныч сам лично два дня мурыжил этого Шульгу у нас в изоляторе в Кировском, чтобы тот взял убийства женщин на себя. Он ему даже руку сломал.

– Это как, поясни подробней?

– Когда нашли тело Баумистровой, на следующий день мои ребята арестовали Шульту. Поначалу я сам подумал, что и впрямь этот Шульта и есть насильник, а тут еще Степаныч, он редко когда ошибался, ведь опер опытный, сыщик от Бога, можно сказать.

Они выпили еще, и Вовчика понесло:

– Как потом мне рассказывал Шульга, Степаныч поначалу предложил ему миллион рублей, чтобы он взял на себя Баумистрову, затем генерал хотел пришить ему еще и первую жертву, понимая, что улики показывают на то, что за убийствами стоит одно и то же лицо. И сумма возросла до трех, а затем и до шести миллионов.

– Ладно. Но что, Степаныч не понимал, что под пожизненный срок никакой рецидивист не подпишется?

– Вот тут и вся загвоздка, Шульга откинулся из зоны на год раньше по УДО, у него неоперабельный рак легких четвертой степени, ему от силы жить полгода осталось.

– А зачем ему деньги? – удивился Евгений. – На лечение?

– Степаныч давил на предмет семьи, что, мол, поможешь дочери и внучке, что они будут обеспечены. Но Шульга отказал ему, – как сам потом мне рассказывал, начальник прокололся, играя на его чувствах – дочь его от него давно отказалась и носит фамилию отчима, которого и считает своим настоящим отцом.

– А ты можешь дать координаты этого…

– Шульги? Конечно, но будь осторожен, Степаныч всех пасет.

– Слушай, а откуда у него возможности для столь щедрых предложений?

– А как ты думаешь, чьи «бабки»? Конечно, не его личные, весь город знает о старых приятельских отношениях Степаныча с Баумистровым.

– Ты уверен?

– Баумистров специально из Москвы прилетал на свадьбу, когда Степаныч замуж отдавал свою дочь. Около двух лет назад.

– Понятно, но что-то не сходится, если даже за убийством своей бывшей жены стоит Баумистров.

Вовчик промолчал.

– Зачем тогда инсценировать серийность преступлений, убивать еще двух невинных женщин? – спросил Евгений.

– Согласен, такие люди как Баумистров и Степаныч обладают всеми легальными инструментами, чтобы заткнуть рот любому человеку в пределах нашего города, зачем они тогда пошли на убийство – это вопрос. Возможно, Воинов и есть серийный убийца. Но зачем они поначалу пытались повесить убийства на Шульгу – тут мы можем строить только догадки.

– Возможно, Воинов как-то связан с Баумистровым и выполнял его заказ ради больших денег. Может, поначалу они думали отмазать Воинова, пообещали ему полный иммунитет от преследования. Но зачем тогда он сдался? Хотя… – Евгений замялся и призадумался.

– Что, хотя? – спросил Вовчик.

– По большому счету, он тоже может избежать наказания, если его признают невменяемым, – Евгений разлил очередную порцию спиртного.

Они купили еще одну бутылку виски, опустошили ее, понимая, что она будет лишней, и утром последствий не избежать. Но по-другому не могли и не умели. Евгений не помнил, как доехал до дома, на каком этапе из поля его зрения исчез Вовчик. То ли он уехал на такси, то ли пошел пешком, а может, Евгений сам в пьяном угаре довез его до дома?


Как только Евгений оказался в собственной квартире, он хаотично прозвонил телефоны всех своих подружек. Но кто-то не ответил, а те, кто ответили, тактично намекнули, что приехать не могут, так как уже давно нежатся в своих кроватях. Тогда Евгений решил покопаться в старой записной книжке – по профессиональной привычке все номера он дублировал в ней, на случай потери телефона. Его душа требовала общения и, перелистывая страницы записной книжки, он неумышленно попадал на одну и ту же страницу, где корявым почерком был написан телефон Татьяны. Со вздохом перелистывал страницу, но на следующей, как и на предыдущей странице перед глазами маячил телефонный номер возлюбленной. Он набрал его. Звонок остался без ответа, но через полминуты Татьяна осчастливила Евгения ответным звонком. Не сказать, что у нее был сонный голос:

– Привет, звонил? Я была в ванне. Не успела добежать.

– Привет.

– Как у тебя дела? – дежурно спросила Татьяна.

– Да, нормально, сегодня с коллегами выпили…

– Я уж поняла, в последнее время ты звонишь, только когда примешь на грудь, – в ответ тишина. – Алло, ты где?

– Хочу к тебе приехать, я соскучился по тебе, не нахожу места, мне тяжело без тебя! – Евгений выговорился, он ждал ответа. Теперь молчала Татьяна.

– Что молчишь? – не выдержал Евгений. – Алло!

– Да, я слушаю. Я уже ложусь спать, давай завтра поговорим, – попыталась уйти от ответа Татьяна.

– Сколько можно – завтра, послезавтра! – с отвращением начал рассуждать Евгений, но, вспомнив, что разговаривает с источником своих страданий и вожделений, немного изменил тон. – Ответь мне на вопрос: я тебе нужен или нет? Надо поставить точку, – неожиданно для себя произнес Евгений.

– Я не хочу говорить об этом по телефону.

Но Евгений был непреклонен:

– Слушай, мы с тобой практически не видимся, по телефону и то редко общение происходит.

Образовалась пауза.

– Разбуди меня хоть ночью, я точно скажу, без колебания, что ты мне нужна. Я хочу быть с тобой. Человек всегда знает ответы на простые вопросы.

– Я не знаю, – растерянно начала Татьяна. – Я пока не знаю. И не слишком он простой…

– С тобой все понятно! – отреагировал Евгений.

– Зачем ты так?! Я говорю тебе правду, женщина никогда не знает, чего хочет…

– У тебя есть другой мужчина, скажи честно? – с каждой минутой разговора Евгений трезвел и говорил все жестче.

– Нет, – тихо произнесла Татьяна.

– Ну а что тогда? Я хочу поставить все точки, или-или… Если нет, то начну новую жизнь, будем просто друзьями.

– Не дави на меня! Это сложный вопрос, – Татьяна говорила, в отличие от Евгения, спокойно. – Не все в этой жизни черное или белое, как видится тебе.

– Давай так, хоть ты и в раздумьях, я все равно приеду к тебе ночевать, от одной ночи ничего не изменится.

– Мне завтра рано вставать! – категоричным голосом ответила Татьяна.

Евгений ожидал такого ответа, но он использовал еще один шанс, последний, чтобы достучаться до сердца Татьяны.

– Ладно, я все понял, спокойной ночи, – тяжело вздыхая, проговорил он. Беспомощность и следом идущая ненависть завладела им, он сбросил звонок, не дождавшись встречного пожелания на ночь.

– Сука, да пошла ты! Подальше от меня! Б…дь поганая, шлюха недоношенная! – пронзительно закричал он.

Евгений соскочил с кровати, ворвался на кухню, открыл холодильник, в нем из горячительных напитков обнаружилась только бутылка красного вина. Он взял паузу на раздумья – если глотнуть, то завтра будет невыносимо тяжело. Ну и пусть будет!

«Ну и пусть мне будет плохо, пусть я умру, но зато все забуду, все, все, все! Этот долбанный мир, эту долбанную Татьяну, всех уродов, которые достали меня… Эту неблагодарную работу… и зачем я стал следователем, зачем? Сидел бы конструктором в бюро, без всяких заморочек, а там… там вообще-то работают одни женщины! Много женщин, много. Я был бы серым человечком, неприметным, утром на работу, вечером домой, ждал бы выходных, как нормальный обыватель. Жил бы своей жизнью, общался бы с людьми через чертежи. Как я любил чертить эскизы деталей, что может быть еще романтичнее? Сидишь ночью, одна только настольная лампа преданно освещает путь в ночную тишину и никого более. Карандаш твое оружие, именно оружие, интеллектуальное, в отличие от других остроконечных предметов, символов насилия… да, насилия, а не силы! Одни понты… у всех понты, у коллег, носящих кобуру за поясом… Нет, я не такой, я не люблю оружие, оно неудобно…».

Мысли остановились, когда он взглянул на одинокий хрустальный фужер, полный до краев, рядом – темная початая бутылка. Пить уже не хотелось, но душа желала забыться, Евгений резко схватил фужер и, преодолевая сомнения, влил в себя его содержимое.

Следом он опустошил еще один фужер вина, пил жадно, с наслаждением. Встал со стула и проковылял до комнаты, оглядел ее, ему не хватало воздуха, тошнота подступала к горлу. Вышел на балкон. Он стоял и глубоко дышал, стало легче. Как хорошо! Свежо! Евгения обдало холодным ноябрьским воздухом. Он боялся высоты, но к перилам подошел очень близко, нагнулся, уперевшись руками. Темнота под балконом манила его, он покачнулся, испугался, что упадет в бездну. Отшатнулся назад, выпрямился и, взяв себя в руки, подумал: «Что это было, попытка самоубийства? Непроизвольно или все же?..»

Немного отрезвев и придя в себя, он истерически засмеялся. Да, все бы ломали голову, зачем он, молодой и красивый, спрыгнул с балкона, и только один человек на планете знал бы истинную причину суицида. Ему стало смешно, обидно и стыдно. Нет! Так из-за Татьяны не стоит уходить, слишком много чести для этой сучки.

«Ее я заберу собой. Только как? А, да, у меня есть мой пистолет», – вспомнил он про оружие. «ПМ», который он всегда если не презирал, то относился к нему на «вы», вдруг для него стал родным и необходимым инструментом возмездия.

«Какой я нахрен следователь, если ни разу не пальнул из собственного пистолета, тем более – никого не убил.

Надо исправить ошибку», – рассуждал в пьяном угаре Евгений.

– Вот будет каша!

Он приосанился, прибодрился. Пошел на кухню, налил вина и выпил. Чувствовался прилив сил, он стал обдумывать план своих действий… пистолет, глушитель. Да, он будет стрелять и стреляться в доме, но только не у себя; надо у нее, у Татьяны.

«Приду с цветами, с красными, желтыми, белыми, море цветов… Но повод, какой повод? Как же – какой? Приду просить руку и сердце. Надо надеть костюм, парадный, синий с погонами. Может, не в нем? Нет! Нельзя портить честь мундира, это же не служебное дело. Тогда надо купить новый костюм якобы для свадьбы. Куплю, завтра куплю», – он призадумался, что упустил какую-то маленькую деталь, но не мог вспомнить – какую.

«А! Вспомнил, кольцо. Чем красивее и больше, тем лучше. Еще лучше – с камнем. Все должно выглядеть по-настоящему. Надо с бриллиантом. Пусть разорюсь, деньги мне уже не нужны. В последний путь надо уходить красиво».

Он представил, как заходит к Татьяне, бросает к ногам корзины с цветами, говорит красивую речь, что любит ее, обожает, жить не может. И просит ее выйти за него замуж, склоняется на колено, надевает ей кольцо. Она не знает, что ответить, смущается от подарка, от предложения. Но она любит подарки, это Евгений знал безошибочно. Потом она приходит в себя, восхищается подарком, но произносит роковое для нее слово: «Нет!», и еще не догадывается, что сама себе подписала смертный приговор.

Недолго думая, неожиданно для нее Евгений достает пистолет, медленно, показательно как в фильме, при виде жертвы насаживает на него глушитель. До нее доходит, что задумал Евгений, она пытается отыграть все назад, говорит, что он не понял, что она любит его, готова с ним пойти на край света, но уже поздно. Она падает на колени, просит пощадить, но Евгений непреклонен. Он наводит ствол с глушителем на ее голову. Она закрывает глаза и кричит: «За что?», тут Евгений призадумался – и вправду: «За что?», она ведь ему ничем не обязана…

Он лежал на кровати и размышлял над мотивом для убийства. Мотив смешон – она отказалась выйти за него замуж? Нет! Она отвергла его? Нет! Тогда в глазах близких он будет слишком жалок. Здесь должна быть месть за оскорбление, унижение. Он начал снова, дошел до момента, как входит к ней, те же цветы, кольцо с бриллиантом, костюм с галстуком. И, конечно, предложение на коленях. Но здесь в ситуацию неожиданно вмешивается еще одна личность, тот молодой человек, которого он встретил на входе у подъезда дома Татьяны. Он спрятан в комнате, Евгений пока не знает, что он там лежит в ожидании.

Татьяна закрыла дверь в комнату, а сама с притворным взглядом ждет, пока новоявленный жених закончит свою пафосную речь. Она принимает подарок-кольцо, мило улыбается – а куда деваться – но укоряет его, что тот явился без звонка. Тут тот, кто спрятан за дверью, подает голос и зовет Татьяну обратно в комнату. Евгений врывается туда, там знакомый наглец с ухмылкой на лице и его дружок. Оба по-хозяйски распластались на постели в ожидании хозяйки, не зная, что в недалеком будущем и их ждет причастие. Евгений с ненавистью смотрит на Татьяну, до молодых людей дошло, что в комнату ворвался псевдохозяин, они начинают усмехаться над жалкой растерянной физиономией Евгения. Высокомерным взглядом буравят его, они на высоте и чувствуют превосходство над ним, над ничтожеством. Евгений унижен, уничтожен. В этот момент, когда его распирало от ревностных душераздирающих побуждений, Евгений почувствовал возбуждение, его бросило в дрожь, жар, к телу подступила лихорадка. Он взял себя в руки и закончил мысленную экзекуцию.

Представил: в комнате воцарилось молчание, тут Евгений достает свой пистолет, также медленно накручивает глушитель и без паузы всаживает по пуле в пах и в голову каждому из любовничков. Затем наводит дуло пистолета на Татьяну, она проделывает те же умоляющие трюки, как и в первой версии его фантазии. Не вникая, что она говорит, он, словно хладнокровный убийца, молча и без эмоций расстреливает ее. И обреченно всаживает пулю в себя… но куда? В голову, в сердце, в шею? Лучше в сердце, так романтичнее. Приезжает полиция, и постепенно в ходе следствия вырисовывается картина, что за кровавой бойней в обычной квартире стоит месть за безответную любовь, за страдания, за распутство, за измену.

Евгений призадумался, поймут ли его правильно коллеги? И засмеялся. Фабула картины: он – ЛОХ! Подруга Татьяна, которой несчастный следователь хотел подарить свою жизнь и смерть, в придачу к бриллиантам, страдала двуличием, причем крутила с множеством особей. В случаях измены в первую очередь люди осуждают мужчину, мужа и только потом – изменницу. Неважно, кто она, важно – кто ты. Евгений вздохнул и отмел последнюю версию вендетты. «Даже умереть невозможно с толикой героизма и романтизма», – последнее, что он подумал перед тем, как уснуть.

Глава девятая

Голова раскалывалась, ныла, доносилось эхо прошедшей ночи – его начинало подташнивать. Семь утра. Евгений встал, пошел на кухню, благо – в холодильнике нашлась бутыль минеральной воды. Жадно отпил и нырнул обратно в теплую постель. Его трясло, он хотел уснуть, но так и не смог, «сушняк» с неутихающей головной болью горько подсказывал, что надо срочно опохмелиться. Но вот незадача, с утра он планировал зайти к Житомирскому. Встав снова и немного поколебавшись, Евгений вместо чая налил фужер красного вина. Стало легче.

Он не зашел к патрону, боялся, что Александр Федорович учует запах, впрочем, Житомирский весь день практически отсутствовал на рабочем месте. Евгений, как огнедышащий дракон, всех и вся обдавал кислым запахом перегара. Наблюдая, как сотрудницы мучительно корчатся от невыносимого зловония, Евгений заперся в кабинете. Его потревожили только ближе к обеду, тихо постучали в дверь кабинета. Еле встав, он подошел к двери: «Кого еще принесло?».

Перед ним стоял мужчина среднего роста, с короткой стрижкой, в сером костюме.

– Можно к вам?

– Да, конечно! Заходите, – Евгений, перед тем, как запускать незнакомцев в кабинет, всегда интересовался, по какому вопросу пришел посетитель и просил представиться. Но сегодня был не в состоянии. Да и интуитивно почувствовал, что статус гостя высок, и внешне лицо показалось знакомым.

Но тут, окончательно вспомнив, Евгений удивился, потому что понял, что перед ним стоит генерал Степанов, а сегодня Евгений никак не ожидал встретиться с героем вчерашнего рассказа Вовчика.

– Садитесь, – предложил Евгений.

Генерал присел на стул напротив рабочего стола Евгения, он чувствовал себя уверенно. Евгений опустился на рабочее кресло, ему было плохо, голову давило, и он не мог сконцентрироваться.

Генерал быстро сообразил, что хозяин кабинета хандрит. Он набрал номер и, не отпуская взгляда от мученического лица Евгения, по телефону сделал ряд быстрых распоряжений. И уже после представился:

– Михаил Иванович Степанов, – произнес он и многозначительно кивнул головой.

Евгений приосанился.

– Я понял, я вас узнал, несколько раз мы виделись на совместных оперативках. А меня зовут Евгений.

– Хорошо, очень приятно, Евгений, – в этот момент постучали в дверь. – Это ко мне, – произнес Михаил Иванович и подошел к двери. Кто-то за дверью быстро передал ему сверток.

Затем, подойдя к Евгению, генерал раскрыл сверток, там была бутылка коньяка.

– У вас есть рюмки? – Михаил Иванович оглядел кабинет.

– Да, сейчас, – ответил Евгений. Он встал, достал из тумбы стола два хрустальных фужера на ножках и дрожащими руками поставил их на рабочий стол.

– Надо подлечиться, – Михаил Иванович разлил содержимое и один из фужеров протянул Евгению. – За личное знакомство!

– Что за коньяк? – спросил Евгений, усаживаясь на свое место.

– Армянский, четыре звезды.

– Да, неплохой, – похвалил Евгений, попробовав.

– Не хуже французского.

Михаил Иванович встал и подлил Евгению еще коньяку. В его действиях не было заискивания, в чужом кабинете он вел себя достаточно раскованно, а с Евгением по-свойски, будто знакомы они были не первый день.

– У меня к вам деликатный вопрос, – начал Михаил Иванович.

Этого момента Евгений ждал и не сомневался, о чем пойдет дальнейшая беседа.

– Я слушаю, – Евгений приободрился, коньяк явно пошел на пользу.

– Ваш отдел расследует дело Шишкина… мне бы хотелось сделать ряд напутствий лично вам, – конечно, если не сочтете это за наглость, – Михаил Иванович говорил неторопливо, с чувством ответной благодарности.

Генерал изложил свою версию конфликта авторитета Барсука с капитаном Шишкиным. По его словам, эта была самооборона, и застреленный – типичный авторитет-беспредельщик, и таким место в тюрьме. Как показалось Евгению, что-то общее мелькнуло между Степановым и героем культового фильма «Место встречи изменить нельзя» Глебом Жегловым, известным своей фразой: «Вор должен сидеть в тюрьме».

Но схожесть между двумя героями на этом и закончилась. Все-таки генерал Степанов был не настолько идейным, как Глеб Жеглов. Но говорил так же красноречиво:

– Александр Шишкин, рискуя своей свободой и честью, смог избавить наш мир от поганой нечисти. Одной мразью стало меньше!

И теперь, когда Барсук не сидит в тюрьме, а лежит в земле, уголовное дело в отношении благородного палача Шишкина, который, по словам Михаила Ивановича, посвятил всю свою жизнь борьбе с криминалом, стало делом чести для правоохранителей. Так генерал подошел к главному вопросу и спросил, может ли Евгений указать в показаниях, что на допросах Шишкин вел себя неадекватно. А там уж дело психиатров из диспансера.

Евгений замешкался, он не знал, что ответить. Отказать генералу или переложить всю ответственность за Шишкина на людей в белых халатах? В визите генерала был один плюс – перестала болеть голова, а поспособствовал этому коньяк или просьба генерала – непонятно. Евгений морально был не готов к столь неожиданной просьбе. Он поднял фужер, чтобы отпить коньяку, но тот оказался пустым, Михаил Иванович тут же привстал и налил очередные сто грамм напитка. Такому услужливому генералу отказать было невозможно. Когда еще в жизни старший по званию, легенда сыска будет вот так обхаживать тебя, простого следователя. Ответ пришел на ум самый безобидный и ни к чему не обязывающий:

– Все зависит, как решит Житомирский.

– С ним все решено, он послал меня к вам, сказал, что вы способный и понимающий человек, что все зависит от вас, от начальника первого отдела, – генерал лукаво улыбался. Да, уговаривать он умел.

– Да, – пробурчал Евгений. – В последнее время все успевают решить вопросы с моим начальником до разговора со мной.

– Это вы о чем?

– Да о своем… так….

– Ну, договорились мы с вами или нет?

– Вы думаете, у меня есть выбор, если за меня все решили? – со смешком произнес Евгений.

– Отлично! Я так и знал, что с вами можно иметь дело, всегда один шаг от дружбы до войны, как от любви до ненависти, – Михаил Иванович встал, подправил костюм и подошел к двери.

Последняя фраза дала повод Евгению для очередных размышлений, его лицо приняло озадаченный вид. Но, подняв глаза на уходящего генерала, он не удержался от вопроса и спросил:

– А вы хорошо знаете Баумистрова?

– Павла Сергеевича? Да, конечно, даже очень, мы друзья, – с важностью в голосе ответил генерал. – Ну и сегодня я приобрел еще одного друга, в вашем лице… я думаю, что мы встречаемся не в последний раз.

Генерал удалился, Евгений ощутил себя неудобно, что не встал и не проводил старшего по званию, как того требует устав. Но и генерал, кажется, не обиделся, ушел довольный, еще бы – он свой вопрос решил. Визит не показался Евгению странным, наоборот, он был приятно впечатлен Степанычем и, смакуя, промотал в памяти всю встречу от начала до конца. Но, разбирая финал, Евгений осекся: «Странно, он почему-то даже не спросил, почему я интересуюсь Баумистровым. И к тому же ответил прямо и без колебаний… Слишком уверен в себе этот генерал».

Глава десятая

Как только перестала болеть голова, Евгений промотал про себя и вчерашнюю беседу с Вовчиком. Ему пришлось приложить усилия, чтобы в мельчайших подробностях вспомнить все моменты разговора с коллегой. В том, что все происходило за рюмкой спиртного, есть и позитивная сторона: был бы Вовчик трезв, он навряд ли рассказал бы о задержании Шульги.

То, что Степанов с Баумистровым вмешались в дело Воинова, подтверждает первую догадку: у серийного убийцы есть сообщники на свободе, как и предполагал ранее Евгений. Если генерал Степанов по настоянию Баумистрова пытался повесить на рецидивиста Шулыгина два первых убийства – видно, о третьем убийстве им было неизвестно – то, должно быть, они не знали о существовании Воинова? Или, все же зная об его намерениях, не помешали или вовсе заказали ему всех трех женщин под соусом серийного преступления, чтобы скрыть истинный мотив – убийство Екатерины Баумистровой?

Но зачем тогда они мучили рецидивиста, если знали, что Воинов в итоге должен сдаться? И кого они хотели прикрыть Шулыгиным, – Воинова или еще кого-то? Может, правда, они вовсе на тот момент ничего не знали о существовании Воинова и не имеют никакого отношения к убийствам, но зачем им тогда Шульга? Вопросы вертелись в голове, жужжали, как пчелы, их становилось все больше, Евгений, еще не до конца отошедший от похмелья, решил проветриться и выехал из офиса. Тут он решился на первый провокационный шаг в деле Воинова. Правда, его томили сомнения, что Вовчик если и не лжет, то на нетрезвую голову, вероятно, мог что-то напридумывать и напутать в истории с Шульгой. Поэтому он решил самолично наведаться к бывалому рецидивисту. Но зачем он предпринимает столь неоднозначный и рискованный шаг?


Жил Шульга неподалеку от Кировского ОВД, по улице Менделеева, в двухэтажных бараках дореволюционной постройки, чьи дворы выходили на Сергиевское кладбище – самый старый городской погост, где уже давно никого не хоронят, известный могилами солдат, погибших во Вторую мировую войну.

Евгений быстро нашел нужный барак. Поднялся на второй этаж, постучался в одну из трех дверей. На стук никто не откликнулся, тогда он несильно толкнул дверь, которая со скрипом отворилась. Евгений нырнул в тусклую прохожую, прошел мимо безлюдной кухни и подошел к двум закрытым комнатам. Из одной из них доносился плач грудного ребенка. За дверью другой комнаты стояла гробовая тишина. Туда он и постучался. Дверь отперли сразу. Перед ним стояла пожилая женщина в черных брюках и сером свитере. Она ничего не сказала, отвернулась, пошла внутрь комнаты. Евгений вошел и, как человек нетерпимый к неприятным запахам, зажал пальцами ноздри носа – пахло мочой. У стены под одеялом лежал мужчина с седыми волосами, впалыми щеками, дрожащими губами, но с мучительно горевшими глазами.

Женщина подставила стул, Евгений, тихо поблагодарив ее, опустился на него. Он нагнулся к лежащему мужчине и тихо спросил:

– Шулыгин?

– Шульга, – подправил лежащий мужчина.

– У меня к вам несколько вопросов.

Больной ничего не ответил и не спросил, кто он и откуда.

– Меня интересует Степаныч, генерал Степанов.

У лежащего забегали глаза, они стали ярче, губы задрожали пуще прежнего. Указательным пальцем руки он подозвал женщину, она незамедлительно подошла, он показал ей на дверь. Она безмолвно повиновалась и вышла из комнаты. Тем же жестом Шульга подозвал гостя, Евгений нагнулся. Один неприятный запах сменился на другой, вблизи умирающего тела бедный нос Евгения втягивал запах зловонного пота, предвестника мучительной смерти. Евгений не стал выказывать брезгливость и с достоинством терпел все неудобства.

– От тебя тащит перегаром, – глухим голосом произнес Шульга.

Евгений отпрянул, но Шульга закачал в стороны указательным пальцем и попросил вновь нагнуться.

– Как приятен сладкий запах утреннего перегара, – выговорил больной.

– Я в курсе насчет твоих злоключений в изоляторе, – стал подходить Евгений к главной теме разговора, но Шульга тут же перебил его.

– Да, этот сучий потрох Степаныч тот еще барыга, хотел, чтобы я подписался под грех, который не совершал. Решил купить меня за шесть миллионов. Вот барыга, продажный мент, таких, как он, я еще не видал…

Шульга взял передышку и попросил Евгения поднести воду со стола. Евгений поднялся, взял в руки граненый стакан с водой и протянул больному. Ему пришлось приподнять голову Шульги, для этого он осторожно просунул руку под шею. Больной судорожно, большими глотками отпил воды.

– Спасибо, – тихо поблагодарил Шульга.

Евгений поставил стакан обратно на стол. Он мимолетно оглядел комнату, ничего примечательного – одна кровать, стол с замазанной скатертью, коричневый шифоньер из шпона и один стул, на котором он сидел. Даже больной смотрелся более богато, чем убогая утварь комнаты – если принимать в расчет десять судимостей и столько же ходок на зону.

Учитывая состояние собеседника, Евгений сам рассказал Шульге его же историю, все, как ему самому поведал Вовчик. Шульга только кивал, он начинал учащенно и тяжело дышать, когда Евгений произносил слово «Степаныч». Были видно, что он ненавидит генерала каждой частицей своего тела и помутненного сознания. Когда Евгений закончил, Шульга тихо произнес:

– Зачем приходил, если и так все знаешь?

– Хотел удостовериться.

– Вы, менты, все похожи, сучите друг друга.

– С чего ты взял, что я мент?

– С чего? Да у тебя и глаза, и все на тебе мусорское, – выкрикнул больной.

– С чего же это, обычная одежда, – с обидой в голосе произнес Евгений. – Я не мент, а следователь.

– Прокуратуры?

– Следственного комитета!

– Какого следственного комитета, я о таком и не слыхал, – Шульга откашлялся.

– Я следователь Следственного комитета, – четко и грозно сказал Евгений.

– Для меня все одно – мусор и все, – еле слышно процедил больной. – А если хочешь взять Степаныча, мой тебе совет – не по зубам он тебе, не возьмешь, этот потрох все продаст, но вылезет из любого дерьма.

Шульга рассказал про первую судимость по молодости. Когда ему было девятнадцать лет, он учился в железнодорожном техникуме, и впереди была вся жизнь, тем более он собирался жениться, и невеста была беременна. Был жив еще великий и могучий Советский Союз. Но жизнь сошла с рельсов, когда он встретил Степаныча, молодого опера, только что окончившего школу МВД.

Как-то ночью обчистили квартиру директора торговой базы, который был известен в городе как главный поставщик импортной одежды, одним словом – фарцовщик. Так вот, хату барыги обокрали одногруппники Шульги по техникуму и привезли краденые вещи в его комнату в общежитии. Когда повязали воров, то пришли и к нему, помимо того, что провели обыск без санкции прокурора, они арестовали и его, как сообщника. И к делу «пришил» его сам Степаныч, за то, что Шульга заехал по его ментовской физиономии, когда тот попытался переступить порог комнаты без разрешения прокурора. В отместку Степаныч отправил Шульгу по этапу на полтора года, как соучастника кражи. Но Шульга не мог знать, что роль Степаныча в его жизни не столь значительна, как он считал. Молодой опер в ходе следствия несколько раз выходил с предложением освободить Шульгу от уголовной ответственности, но прокурор был непоколебим и добился своего, осудив невинного студента техникума.

Евгений молча выслушал рассказ Шульги. Когда он закончил, Евгений поинтересовался:

– Почему не обращаешься в больницу?

– В больницу! Не смеши, начальник, – откашливаясь, ответил Шульга, говорить ему все было тяжелее. – У меня нет ни прописки, ни страховки, ни даже истории болезни, хотя, кажется, сам я есть. Такие даже на бумаге не существуют.

Евгений достал из внутреннего кармана куртки кошелек. Он вынул из него тысячу рублей и протянул их Шульге. Тот небрежно отвел руку и с ненавистью, без запинок в голосе произнес:

– Я у Степаныча не взял шести миллионов, хотя он сломал мне руку… за нее он тоже пытался мне всучить сто тысяч якобы на лечение, – он вытащил из-под одеяла перебинтованную правую руку. – Перед тем, как выпустить меня из ОВД, мне принес деньги его подручный, молодой парень. И что теперь, я возьму какую-то тысячу от неизвестного мне мусора? – он гневно взглянул на Евгения.

Евгений встал, он положил сине-зеленую бумагу с изображением памятника Ярославу Мудрому на стол. Шульга встрепенулся, засопел в ярости, передернулся, хотел встать, но не смог, а желающих помочь подняться с кровати не оказалось. Его голова беспомощно рухнула на пожелтевшую от сырости подушку, и тогда он во весь голос заорал:

– Забери свои грязные и вонючие деньги!

– Вонючие, говоришь? Да ты воняешь не меньше. Лежишь, как свинья в свинарнике, где ешь, там и гадишь, – в голосе Евгения отсутствовала злость, но он язвил.

– Я хоть воняю, но пахну, как человек, а вы воняете своими барыжными духами, намажетесь и щеголяете перед женщинами, как петухи, б…ди конченные. Купленные на пиз…ные деньги!

На крик больного прибежала пожилая женщина, она бросилась к Шульге и стала успокаивать его, гладя по голове. Евгений удалился, когда он спускался по лестнице, на первый этаж, мимо его головы, спикировала оставленная им тысячная купюра. Он взглянул наверх и увидел лицо сиделки, тоже наполненное презрением. Как только она удалилась, Евгений подобрал свои деньги, но, выйдя из барака, отдал их первому встречному – пьяному мужчине, развалившемуся на скамейке возле подъезда. Так он избавился от унижения.

Глава одиннадцатая

Он встретился с Гузель Фаритовной. В небольшом ресторанчике, под звон бокалов они сделали первые шаги сближения. Говорили о себе, о привычках, о вредных привычках. Евгений впервые созерцал ее без формы врача – белого халата – она была в черном деловом костюме, в бордовой блузке, на ногах черные сапожки на шпильках. Одним словом, олицетворение элегантности и скромности. Евгений не переставал восторгаться ею, глядя на лицо и разбирая его по частям. Ему нравилось все: губы, рот, глаза, брови. В один момент он растерялся, когда она спросила:

– Евгений, что-то не так?

– Нет, все нормально, а что? – переспросил он.

– Вы почему все время смотрите на мои губы?

От неожиданного вопроса Евгения немного перекосило, он не знал, что ответить, но, подняв глаза, застенчиво произнес:

– Нет, там все нормально… я даже сказал бы, что там очень все хорошо, – он немного покраснел.

Услышав ответ, Гузель Фаритовна поспешила перевести разговор на другую тему. Евгений прояснил для себя, что ей где-то сорок пять лет, – такие выводы он сделал, исходя из даты окончания ею мединститута. Вышла замуж, детей нет, муж – доктор технических наук, у него собственная компания по производству программного обеспечения. Часто уезжает в командировки, данное обстоятельство делает их брак очень крепким, так как она любит одиночество. Евгений тут же поинтересовался, где находится ее муж сию минуту. Она без смущения ответила:

– Здесь в ресторане, за соседним столиком!

Евгений оторопел, он поверил шутке.

– Расслабьтесь! Мой муж далеко за пределами родины, – поспешила успокоить она.

– Не в Силиконовой долине? – усмехаясь, спросил Евгений.

– Да, в самом центре виртуального мироздания, – ответила она серьезно.

– Что, правда? – удивляясь, без сарказма переспросил Евгений.

– А что, не верите? Мой муж – талантливый человек, с ним сотрудничают многие известные компании мира, он продает им свои наработки.

– Молодец у вас муж.

– Молодец! Но сегодня речь не о нем, – решила поставить точку Гузель Фаритовна.

Пришла очередь рассказать что-то о себе и Евгению. Он с легкостью в два-три предложения вместил свою непродолжительную, но довольно насыщенную жизнь. По личной жизни прошелся вскользь, сказал, что когда-то был женат, но основной упор сделал на рассказе о работе, ведь деятельность следователя, как думают обыватели, полна приключений. Он не стал убеждать в обратном, а наоборот, приукрашивая, рассказал о погонях, коварствах преступников, методах дедукции.

Гузель Фаритовна слушала молча, иногда выражала удивление, хотя оно и было частично притворным. Но ум подсказывал, что лучше выдавать хоть и напускное, но притягательное волнение, чем слушать молча и с непроницаемым лицом, вызывая у мужчин неуверенность. Другой вопрос – каков мужчина? Нужен он ей или нет? Для нее ответ был однозначен. На сегодняшнем этапе Евгений явно из тех, кто мог немного отвлечь ее от одиночества, – да, она любила быть одна, но в последнее время роль одинокой и самодостаточной женщины тяготила ее.

Они вышли из ресторана около одиннадцати часов вечера. Было темно, луна стояла полной, сухость и морозность ноябрьской ночи не сразу дали о себе знать мужчине и женщине, стоящим друг против друга возле входа в ресторан. Она оглядела небо и первая произнесла:

– Сегодня полная луна.

– Время смуты?

– Нет, я не смущена, но если мы так и будем стоять, то вскоре замерзнем, ведь хмель от вина скоротечен.

Сегодня они оба были без машин.

– Тогда я предлагаю пройтись. Я, с вашего позволения, провожу вас.

– Идемте, тут недалеко.

Они спустились по улице, шли медленно, говорили мало, но часто, после каждой паузы, переглядывались. Подошли к дому, Евгений желал одного – подняться со своею спутницей наверх, на ее этаж. Но пригласит ли она?

Молча зашли в подъезд, прошли будку привратника, в ней с лицом цербера сидела пожилая женщина, она сразу не понравилась Евгению, как и ее цепкий любопытный взгляд. Но она меньше волновала Евгения, чем куда больший вопрос: где же проходит черта, линия, шлагбаум на пути его надежды на томное тело спутницы? Подошли к лифту, зашли вдвоем, поднялись на последний этаж. Она открыла дверь, зашла в прихожую, включила свет, при свете лампы коридор мигом преобразился в большой просторный холл. Евгений не решался переступить порог квартиры без приглашения. Гузель Фаритовна повернулась к нему:

– Ну что, так и будешь стоять на пороге?

Евгений прошел внутрь. Ноги подкашивались от предвкушения. Он разделся, снял с себя куртку, обувь, прошел в гостиную. Его удивление сменилось восторгом, когда перед ним через прозрачную стеклянную стену развернулась северная часть города. Весь город сиял огнями. Евгения настолько поглотила панорама ночного города, что он не заметил, как сзади к нему подошла Гузель Фаритовна.

– Эту квартиру выбрал муж, – неожиданно выговорила она.

Евгений вздрогнул и обернулся. Перед ним, с двумя фужерами в руках, в длинном халате изумрудного цвета стояла хозяйка дома. Она протянула фужер с красным вином.

– Классный обзор! – выразил неподдельное восхищение Евгений. – У вашего мужа отличный вкус.

– Он наездился по миру и насмотрелся, ему особенно нравится в Штатах, он любит эту страну за размах.

– Вот почему у вас большая квартира на двоих!

– В наше время большим метражом жилья никого не удивишь, – она потянулась с бокалом к Евгению, они чокнулись и отпили по глотку.

– Но здесь весь город как на ладони!

– Не весь, а только часть. Эта часть города особо не выделяется, поэтому мне хотелось немного другой панорамы, но свободных пентхаусов с видом на восточную и южную часть города не оказалось. Риэлторы не смогли удовлетворить наш спрос, поэтому довольствуемся тем, что есть.

– Все равно классно! – продолжал восхищаться Евгений.

– Это ночью сверкают огни, а днем и утром романтика начинает рассеиваться с первыми силуэтами серых многоэтажек. И каждый раз, когда вечером сидишь и любуешься огнями города, ты утром ловишь себя на мысли, что в очередной раз обманулся.

– Но тогда надо любоваться звездами, – Евгений поднял взгляд на стеклянный потолок, через который ярко светила луна и несколько сверкающих точек.

– Звезды не всегда на небе, сумрачные дни не такая редкость в наше время, и смотреть на весь мир становится иногда даже тошно.

Она отпила глоток.

Просторная гостиная имела квадратную форму. Еле заметный интимный свет хорошо вписывался в обстановку: прекрасная и желанная женщина в полупрозрачном халате, обзорная панорама города, мерцающий свет за окнами, вино… Евгений был впечатлен – у такой женщины все на месте и к месту, даже быт – под стать ее внешности. Они стояли рядом и любовались городом. Евгений немного нервничал, боясь все испортить, так как следующий выход был за ним. Если он возьмет паузу, то она будет не к месту, а говорить и тем более слушать уже никто не желал.

Он подошел к журнальному столику и поставил фужер, Гузель Фаритовна продолжала притворно любоваться панорамой города, как будто в ней что-то могло измениться за время, пока она отсутствовала в квартире. Евгений подошел к ней сзади, она почувствовала на шее отдающий теплом выдох, легкое прикосновение губ, более внятный поцелуй и нежное, пока еще не отягощенное похотливостью прикосновение мужских рук.

Она обернулась, фужер из ее рук каким-то волшебным образом исчез. Ее ответные движения были не настолько нежными и мягкими, она вонзилась острыми ногтями, как хищница в жертву, в тело Евгения. Он тихо простонал от приятной боли в спине. Теперь и он решил полностью раскрыться. Бестактным движением содрал халат, повалил ее на пол, на ковер салатного цвета. Но она вдруг внезапно оттолкнула его, прошептав:

– Не здесь, здесь очень холодно для меня.

Он взял ее на руки, торжественно выкрикнул:

– Показывай дорогу!

Через мгновение они лежали на большой кровати с прозрачным балдахином. Луна благоволила им, лучистый свет спутника Земли в эту ночь был на стороне сладострастья. Он нащупал ее лобок, она в ответ, словно змея в бешенстве, только вместо шипения она издавала стоны, взвилась вокруг его руки. Внезапно она оттолкнула Евгения, набросилась на него, повалила на спину, теперь застонал он, что-то жгучее и упругое сжимало его фаллос, он нащупал руками волосы, шею, гладкую спину. Еще чуть-чуть – и быть вулкану. Но он, как опытный мужчина, привыкший в паре с женщиной работать вторым номером, не имел намерений все закончить так быстро и предпринял попытку остановить партнершу. Нежно поднес руки к ее щекам, она не чувствовала их и продолжала с жадным причмокиванием обступать мужское достоинство. Евгений тогда выкрикнул:

– Сейчас я могу…

Он не успел, все произошло гораздо быстрее, чем он рассчитывал. Его стон пронзил тишину. Он сжимал губы, резкая дрожь прошлась по телу и вышла где-то у пяток. Но партнерша, в отличие от него, не собиралась делать передышку, она также упрямо и усердно продолжала работать губами и, всхлипывая от удовольствия, все сильней колдовала над мужским началом. Евгений уже не сопротивлялся, у него не было сил, он сдался и полностью отдался во власть женщины. Она добилась своего, его фаллос вновь наполнился кровью, остановилась и посмотрела на лежащего и сгорающего от удовольствия Евгения. Ее губы набухли, взгляд был решителен.

– Клеопатра… – пробурчал Евгений. Он представил ее в окружении ублажающих юношей, и у него включилось второе дыхание. Евгений лег на свою властительницу, но в голове все спуталось, сам он был здесь, в мыслях далеко – в покоях у императрицы Египта. Но образ императрицы смешался в трех разных ипостасях: в образе Гузель Фаритовны, Элизабет Тейлор и солистки из спектакля «Египетская ночь». Все перемешалось, мысли столкнулись, как и будущее с прошлым, Евгений почувствовал, как предательски слабеет его достоинство. Всему виною виртуальность, представление, фантазии. А как все хорошо начиналось… Он собрался и патетически произнес:

– Гузель Фаритовна… – эти слова насмешили ту, которой они предназначались, она заулыбалась и, затаив дыхание, ответила:

– Называй меня просто Гузель.

Ее улыбка окончательно сбила с толку Евгения, он отпрянул и лег рядом. Нет ничего хуже, чем смех, ухмылка в процессе прелюбодеяния.

– Извини, я что-то не то сказала? – она не стала дожидаться ответа и, извиваясь, уползла вниз к рыхлому достоинству Евгения, чувствуя вину за его состояние, с новой силой и страстью заглотила объект вожделения.

Евгений застонал от приятной боли, но нужен был толчок к новым высотам, ведь нужно было перебороть страх, господствующий в его голове. Рисковать он не имел права, поэтому категорически отмел реальность и вновь прибегнул к вымыслу. Перебирая различные варианты из виртуальной жизни, он не стал повторять прежнюю ошибку и остановился на одном: он представил не Гузель, а горячую и статную Гузель Фаритовну, занимающуюся сексом с двумя молодыми двадцатилетними парнями. Вымышленная картина отдавала прозаичностью, поэтому, чтобы унизить самолюбие, он представил себя мужем Гузель Фаритовны, преуспевающим программистом и бизнесменом. Немного постаревший Евгений с портфелем стоит в зале ожидания аэропорта, ждет, когда объявят его рейс. Гузель Фаритовна целует его на прощание и говорит, что будет скучать. Евгений, как порядочный муж и однолюб, верит, так как честные глаза жены не могут лгать.

Он возбудился и вслух произнес:

– Гузель Фаритовна!

Она ничего не ответила, отвлекаться на разговоры ей было некогда, ведь перед нею, как в сказке, за пару секунд из высохшего куста выросло большое могучее дерево, оно, как любое природное явление было наполнено высоким смыслом и требовало безотлагательного ухаживания.

– Гузель Фаритовна, – снова выговорил он, но это не Евгений обращался к ней, а те двое молодых ребят, которые пришли к ней в гости, как только муж улетел в далекую страну. И лежали с его женой в супружеской постели, в которой он находился в сию минуту и про себя изображал роль ревнивого мужа. Он, как и возжелал, получил дополнительный импульс. Легким движением руки он поднял голову жгучей брюнетке, повалил ее на спину. Она застонала, инстинкт самосохранения всегда подсказывал ему, что эгоизм в постели чреват последствиями. Он, как мужчина, не только принимающий ласки, но и отдающий без сожаления свою кипучую энергию, обязан был довести свою партнершу до критической точки. После каждого колебательного движения она визжала от удовольствия, подчеркивая тем самым важность стараний Евгения. Но только ли его одного? Их в совокупности было трое. Но она не знала об этом.

Что творилось в ее голове, об этом Евгений мог только догадываться. Он действительно старался, в одно мгновение отогнал мысли и остался с нею один на один, это обнажило и сделало его вновь уязвимым. Поэтому ему срочно пришлось возвращать фантазию с двумя юношами и с его гипотетической женой, где не пахло уважением, а только бестактным надругательством.

Через полминуты все завершилось. Он поднял свой торс от ее тела и упал рядом плашмя, оба удовлетворенно тяжело дышали. Отдышавшись, Евгений повернулся к ней, прижался и обнял, время от времени покрывая поцелуями гладкую кожу спины. Это он делал впервые с тех пор, когда в последний раз спал с Татьяной. В промежутке душевных шатаний и брожений, он ни одну из партнерш не удостоил столь трепетным вниманием, – после секса он мог заговорить на отвлеченную тему, а то и вовсе вставал и прямиком шел в ванну.

Дорога ли нам партнерша, определяется периодом под названием «постфактум». Евгений был предельно внимателен, его не отягощало присутствие в чужой квартире, в чужой постели, с чужой женой. И Гузель Фаритовну он уже не подводил под определение «чужая женщина». Все, что ассоциировалось с нею, окружало ее, стало для него родным.

Глава двенадцатая

Он проснулся утром, один в большой постели, под прозрачными сводами балдахина. Всегда, когда мужчина вдруг обнаруживает себя в чужом ложе и в неизведанном месте, первое, что он ощущает, это неловкость, граничащая со смутным чувством тревоги. Оценив оперативную обстановку, Евгений встал, накинул на себя нижнее белье и тихой поступью направился искать новую отдушину. Он не стал ее окликать, прошел вдоль длинного коридора, остановился возле входа в гостиную. Как и предрекала ему хозяйка, от загадочного при свете ночных огней вида города ничего не осталось. Перед ним предстали бледно-серые многоэтажные постройки, картина явно диссонировала с той, что он видел вчера вечером. Большая, открытая для света комната была заражена уличной бледностью и хмуростью. Настроение в гостиной полностью зависело от погоды извне. Всю мебель в ней можно было пересчитать по пальцам: журнальный столик, тахта, служащая смотровой площадкой, большой телевизор на стене, видеоприставка и колонки по углам. Да, еще был ковер, который ночью Гузель Фаритовна назвала «холодным». Вспомнив это, Евгений сам почувствовал, как холодно ногам.

Хозяйку он нашел на кухне, она стояла у плиты и что-то пекла. У нее был совсем другой халат, белый из плюша, волосы собраны в хвостик. Она посмотрела на Евгения, застегивающего рубашку на груди, улыбнулась:

– Садись, будем завтракать и пить чай, ты же хотел когда-то пригласить меня на утреннее чаепитие.

Евгений послушно присел на стул, пожелав доброго утра. Она подала на стол тарелку со стопкой намасленных блинов. Одну сторону в просторной кухне занимала мебель со встроенной плитой, на другой стороне на стене висел телевизор. В центре – круглый стол, за которым расположился на мнимых правах хозяина полуголый Евгений, джинсы он так и не нашел.

– Тебе чай или кофе?

– Кофе и с молоком, – пробормотал Евгений, осматривая кухню.

Она развернулась лицом к Евгению, поднесла кофе, а себе налила чаю. Какое-то время они молча смотрели друг на друга, никто не решался начать трапезу. Первым за блином потянулся Евгений. Мужчина рядом с пищей всегда чувствует себя более раскрепощенно и непринужденно, в отличие от женщины, которая отождествляется или хочет отождествляться с символом утонченности – с цветущим стеблем благоухающего цветка, вроде гладиолуса или колючей розы.

Сам процесс приема пищи – это следующий физиологический шаг сближения после акта соития. Поначалу в период знакомства ты ешь осторожно, немного, тактично, то есть уравновешенное поведение легко вписывается в стратегию игры под названием «произведи впечатление».

Это присуще всем влюбленным парам, но потом, когда занавес приоткрыт, и вы прочувствовали друг друга сквозь призму собственных тел, совместный прием пищи больше не причиняет неудобства. Завтрак или обед после соития меньше наполнен символическим тактом, больше физиологическими потребностями. И здесь главное слово за мужчиной, он ведущий, и Евгений постарался на славу, наполовину опустошив тарелку с блинами. Следом и хозяйка, немного расслабившись, проглотила пару блинчиков.

Первой из-за стола вскочила Гузель Фаритовна – раздался звонок домашнего телефона в соседней комнате. Она убежала с криком:

– Я сейчас!

Допив кофе, пока Гузель Фаритовна говорила по телефону, Евгений встал, огляделся и пошел в спальню за одеждой. Джинсы и джемпер были аккуратно сложены на спинку стула.

«Да, у такой женщины во всем порядок, повезло кому-то в этой жизни», – подумал Евгений и тяжело вздохнул. Но испугался собственной мысли. Ночь прошла, и вместе с ней улетучились все фантазии, настал обычный день. Это повезло ему, обычному парню, который не умеет разрабатывать компьютерные программы, тем более – зарабатывать деньги, а рогатый муж пусть кусает локти где-то там, за океаном, если узнает, что всю ночь кто-то забавлялся с его прекрасной женой.

В комнату влетела Гузель Фаритовна и дополнила его мысли о муже: он только что совершил посадку в аэропорту и через полчаса будет дома. Евгений засобирался, одевшись, подошел к хозяйке и чмокнул в щеку. В это мгновение он пожалел, что ему придется уйти – ее запах и легкое прикосновение взбудоражили в нем сладострастное влечение.

Повторив поцелуй в другую щеку, он прижался к ней. Нет, она не отпрянула, а наградила его обратным жестом.

Для женщины, в дом которой с минуты на минуту должен нагрянуть супруг, она пребывала на удивление в спокойном состоянии. Скорее всего, она, как опытная любовница – а Евгений вряд ли был первым в череде ее связей на стороне – давно рассчитала, сколько потребуется мужу времени, чтобы преодолеть расстояние от аэропорта до дома. «Привычка, выработанная годами», – продолжал размышлять Евгений, когда направился по улице пешком к собственному дому.


Всю субботу Евгений провозился дома, стирал, помыл окна, полы. В отсутствие женщины он привык делать работу по дому сам, решение бытовых вопросов не вызывало в нем отторжения, как у многих мужчин.

Вечером, понимая, что уже после первого полноценного свидания начал испытывать к Гузель Фаритовне неподдельное влечение, он несколько раз порывался позвонить ей, но присутствие мужа отбивали эти желания. Он позвонил на следующий день, в воскресенье. Гузель Фаритовна в момент звонка находилась с мужем в гостях у родственников и не имела возможности для полноценного разговора. На дежурные вопросы Евгения на счет настроения она отвечала так же дежурно, пообещав ему перезвонить в понедельник утром.

Глава тринадцатая

В понедельник Евгений отправился на слушания в парламентский центр. Там собрались представители всех силовых структур, в том числе МЧС и ГУФСИН. Тема слушаний – условия содержания заключенных в тюрьмах, следственных изоляторах, комнатах предварительного следствия. Инициировал слушания правозащитник Мурзин, бывший депутат регионального парламента, ярый защитник секс-меньшинств. В России он получил прозвище «гей-депутат», когда в союзе с международным сообществом лоббировал проведение в Москве первых гей-парадов. Сам при этом вел достойный образ жизни, имел троих детей от двух браков.

Поначалу было очень скучно, главы ведомств или их заместители отчитывались, как их сотрудники стоят на защите прав арестантов, что в отношении заключенных фиксируются только единичные случаи нарушений, что пытки уже в прошлом, и с задержанными людьми обращаются только по закону. Евгений, сидевший рядом с Житомирским, чуть было не уснул. Разбудил его, как и всех сидевших в зале, доклад инициатора собрания. Он прошелся по ситуации с питанием в тюрьмах, что как оно было несъедобным во времена СССР, так и осталось. Отметил, что задержанных в комнатах предварительного следствия в районных отделах внутренних дел вообще не кормят. В конце доклада правозащитник заявил, что в тюрьмах в России больше насилуют мужчин, чем женщин на свободе. Как любой правозащитник, он ссылался на неофициальные данные.

Все оживились, представители органов сидели с перекошенными лицами, а несколько офицеров встали и порывались подойти к правозащитнику, чтобы выяснить с ним отношения в личном порядке. Тот, предвидя неблагоприятную для себя ситуацию, поспешно завершил доклад. Чтобы всех успокоить, пришлось объявить перерыв.

В холле Евгений случайно встретил возмутителя спокойствия Мурзина, который только что завершил давать комментарии журналистам, он внезапно остановил Евгения и вежливо спросил его:

– А это не вы, случайно, разоблачили серийного маньяка?

Евгений не ожидал столь прямого вопроса, осведомленность правозащитника, если не поразила, то вызвала неподдельное удивление. Евгений замешкался, вдобавок Мурзин представился и протянул руку. Евгений попятился – чего-чего, а пожимать руку правозащитнику сомнительной репутации перед взорами коллег из других ведомств ему предусмотрительно не хотелось.

– Нет, это не я! – отрезал Евгений и, заприметив в двух шагах Житомирского, кинулся к нему.

Александр Федорович без раскачки с ходу взгрел Евгения за то, что подчиненный «любезничал» с Мурзиным.

– Он сам ко мне подошел! – отбивался Евгений.

– Ну и что! Сейчас все будут думать, что Следственный комитет сливает ему информацию, – сердился Житомирский.

Зато после этой взбучки Евгений узнал от шефа, что у того была последняя информация о Воинове. Врачи в конце прошлой недели единогласным решением вынесли Воинову оправдательный вердикт: признали серийного убийцу невменяемым. Правда, это решение еще нужно было закрепить в суде, хотя все понимали, что суд с вероятностью девяносто процентов узаконит вердикт врачей. Для кого-то решение врачей стало полной неожиданностью, – к примеру, для того же Александра Федоровича, который не удержался от нецензурной брани в адрес людей в белых халатах, в том числе и своего старого знакомого – Станиславского. Но Евгений предчувствовал, что Воинов вместо скамьи подсудимых окажется на койке в палате. После изучения дела и бесед со Станиславским Евгений уже тогда мысленно предположил, что преступник, возможно, избежит наказания и вместо тюрьмы отправится на принудительное лечение.

– Ну ладно, черт с ним, просить прокурора обжаловать решение мы не будем, ведь точно проиграем. Да и Радислав Генрович ради нашей прихоти не пойдет в суд. Так что дело для нас закончилось.

Как только Житомирский произнес имя прокурора, тот нарисовался перед ними в пяти шагах. На первой части слушаний прокурор отсутствовал. Главы двух ведомств обменялись приветливыми кивками, но Александру Федоровичу этого оказалось мало, и он, быстро попрощавшись с Евгением, ринулся за коллегой.

– Александр Федорович! – остановил его Евгений.

– Что еще? – недовольно отреагировал шеф.

– Ладно, потом, не к спеху, – поспешил успокоить шефа Евгений. Он хотел рассказать об исповеди Шульги насчет генерала Степанова и выразить сомнение, что в деле Воинова не все так просто, как кажется на первый взгляд.

Евгений еще какое-то время наблюдал за взаимной притворной радостью встречи товарищей по службе. Оба обнялись, улыбались друг другу. В этот момент Евгений почувствовал облегчение, что не успел рассказать о встрече с больным рецидивистом, ведь тогда, возможно, подставил бы Вовчика. Он все выложит патрону тогда, когда в деле появятся новые серьезные зацепки насчет сообщника или сообщников Воинова, а кто ими окажется – Баумистров или кто-то другой – неважно. Главное – дойти до истины. И как итог – посадит на скамью подсудимых Воинова, которого многие считают душевнобольным. Но только не он. Евгений поймал себя на мысли, что в уголовном деле у него появился скрытый личный мотив.


После слушаний Евгений направился в психлечебницу. Он не дождался утреннего звонка от Гузель Фаритовны. Для встречи с ней он использовал формальный повод – для начала он заглянул в кабинет главврача. Но Станиславский отсутствовал, зато там неожиданно оказалась цель его визита – Гузель Фаритовна, сидевшая за столом главного врача и перебиравшая бумаги. На лице Евгения расплылась улыбка.

Они вышли в приемную комнату, она присела на тряпичное кресло у стены, он на стул перед столом, на законное место секретаря, которого он ни разу не видел. Евгений вытянул шею, тихо и интимно выговорил:

– Вы как всегда на высоте.

– Спасибо. Как прошли выходные? – подправляя волосы, нежно ответила она.

– Нормально, без вас было очень скучно, – Евгений не скупился на комплименты, но он не лукавил.

– Тогда звоните к концу недели, возможно, мне удастся скрасить ваше одиночество.

– Кто-то должен уехать? – спросил Евгений.

Но она не ответила, а лишь улыбнулась. Евгений не стал дальше развивать эту тему. Ввиду удачного отсутствия Станиславского, Евгений не мог не поинтересоваться у Гузель Фаритовны насчет персоны Воинова. Он спросил, каков характер отношений между Станиславским и Воиновым?

Лицо ее поменялось, не сказать, что оно стало суровым, но Евгений четко ощутил быструю метаморфозу, как и при первой встрече, когда он поинтересовался судьбой ее покойного коллеги Савельева. Было видно, что вопрос о персоне Станиславского или Воинова ей крайне неприятен. Но отступать некуда, работа есть работа, иногда приходится сглаживать неприятные рабочие моменты за счет личных взаимоотношений. И такой момент назрел.

Она встала, медленно подошла к столу и, проведя пальцем по голове Евгения, шепотом произнесла:

– Ты интересуешься Станиславским, почему он играет роль адвоката Воинова? Хорошо, я отвечу на твой вопрос.

Она продолжала водить пальцем по голове и говорить шепотом. Со стороны она походила на ведьму, обольщающую свою будущую жертву.

– Воинов – сын Станиславского.

Евгений аж подскочил.

– Что? – рот его перекосился от удивления.

Гузель Фаритовна засмеялась, шутка ей и впрямь удалась.

– Ну как? Скажи, что ты уже поверил!

– Да! Гузель Фаритовна, с юмором у вас все в порядке, – официальным тоном произнес Евгений и плюхнулся обратно на стул.

Пока Евгений приходил в себя от шутки, Гузель Фаритовна поцеловала его в лоб и пошла к выходу. На выходе из приемной повернулась, послала ему в знак прощания воздушный поцелуй и уже более уверенным шагом удалилась. Он смотрел ей вслед, пока она не скрылась за углом длинного коридора административного корпуса больницы.

– Вот бестия! – выкрикнул он сам себе. – Как ловко она ушла от ответа! – в его голосе ноток восхищения было больше, нежели досады.

Но бежать вслед не имело смысла, чтобы не испортить изящную картину утреннего свидания. Он еще раз убедился, насколько она талантлива. И опять в его и так загруженную голову хлынула зависть, что не он – первостепенный обладатель этой интересной во всех смыслах женщины. И измена или измены Гузель Фаритовны по отношению к мужу показались ему с точки зрения морали ничтожным явлением. Что для мужчины означает одно – он влюбился.

Глава четырнадцатая

Следующим пунктом назначения стала камера-палата Воинова. Воинов лежал на койке, но, когда к нему вошел Евгений, он встал и учтиво предложил сесть на свое место. Следователь отказался и предпочел, как и в прошлый раз, железный стул с деревянным покрытием, прикованный к полу.

Не сказать, что Воинов удивился приходу Евгения, но обмолвился, что не ожидал, что так скоро увидит следователя.

– Вижу, надзиратели к тебе благосклонны… с чего это вдруг?

– Это же не классическая зона, где жесткий режим, где только «Лицом к стене!» и слышишь.

– Возможно, но все же к другим обитателям отделения судебной экспертизы надзиратели менее терпеливы. Может, Марк Ефимович подсобил?

– Марк Ефимович? Да, он влиятельное лицо даже здесь, где лечат таких, как я.

– Даже удивительно, что насильника и убийцу окружают очень влиятельные люди, не правда ли?

– Это ваши сомнения, догадки, измышления, которые вы и вам подобные называют оперативной информацией.

– За тебя, помимо главного врача, хлопочет предприниматель Баумистров и генерал Степанов.

– Вы все ищете. Но готов огорчить вас, я с ними не знаком.

– Другого ответа я не ожидал.

Затем допрос, как обычно, плавно перешел на свободные рассуждения. Тон в таких случаях задавал Воинов.

– Как дела на личном фронте?

– Нормально, – сухо отреагировал Евгений.

Весь разговор Воинов степенно расхаживал по палате, а Евгений, опершись руками на спинку стула, слушал и отвечал. Они поменялись ролями.

– У меня есть к вам предложение, – сказал Воинов и, остановившись, взглянул на Евгения. Блеск его глаз предвещал многое.

– Какое?

– Довольно интересное, оно может вас заинтересовать.

– Внимательно слушаю, – с безразличным напускным видом отреагировал Евгений.

– Я предлагаю сделку! – громко произнес Воинов.

В ответ страж закона взглянул на Воинова, тот стоял спиной, и что-то пытался уловить через зарешеченное окно. Образовалась пауза.

Воинов повернулся и уже с сарказмом на лице произнес:

– Еще одна сделка, господин следователь! – Воинов говорил, как судья, не принимающий апелляций и вынесший приговор подсудимому с игнорированием фактов защиты.

– Смотря что понимать под сделкой, – уточнил Евгений, но без удивления, он уже привык к столь неординарным выходкам подследственного.

– Вы интересовались, знаком ли я с Баумистровым или со Степановым. Еще раз повторюсь – нет, не знаком. Но я вижу, что вас что-то беспокоит. Если вы будете откровенны, то вы сможете приоткрыть тайну взаимоотношений всех участников процесса и поймете, кто причастен к убийствам помимо меня.

– Значит, ты все-таки знаком с Баумистровым или со Степановым? – тут же набросился Евгений на Воинова с дополнительными вопросами.

– Как вы нетерпимы! Я предлагаю больше! Намного больше! – Воинов, повернувшись лицом к Евгению, говорил с воодушевлением, подначивая его.

– Я должен знать, на что могу рассчитывать, чтобы не купиться на кота в мешке.

– Все будет зависеть от вас, от ваших чистосердечных признаний.

– Чистосердечные признания – это удел таких, как ты, – с усмешкой отрезал Евгений.

– Может, вы и правы, но цена вопроса…

– И какова она?

– Ваша жизнь!

– Моя жизнь?

– Ваша интимная сторона жизни – кого любили, любите, ваши пороки… – он перевел дыхание, сглотнул слюну. – Впрочем, я это уже знаю.

– Одно и то же! Лучше найди кого-нибудь из персонала… сердобольную санитарку! – и влезь ей в душу, чем копаться в жизни следователя. Поверь, даже если отбросить в сторону всю несуразность твоего предложения, моя жизнь – это полная скука и пустая трата времени.

Евгений говорил с иронией, шутливым тоном, это заметил и Воинов, но усмотрел в этом свой шанс.

– Вы не поняли, что я вам предлагаю. Через призму рассказов о вашей потаенной части жизни вы получите некоторое представление о моем участии в расследуемом преступлении. Когда эти беседы подойдут к концу, вы поймете, какую роль играет каждый интересующий вас персонаж, будь это Баумистров или кто еще.

– Кто-то еще? А не проще сразу сейчас поведать мне всю правду?

– Что мне от этого?

– Не потеряем время!

– Мне торопиться некуда! Да и заплатить вы должны соответствующую цену.

– И цена – моя личная жизнь?!

– Да!

– И взамен я буду иметь полную картину совершенных тобой убийств?

– И да, и нет, но это зависит от ваших способностей.

– Хорошо, но зачем это надо тебе? Зачем? – Евгений встал со стула и тоже стал мерным шагом прохаживаться по камере. Негласно они поделили камеру – Воинову была отведена территория возле зарешеченного окна, променад Евгения ограничивался другой стороной, возле умывальника и стола для приема пищи.

– Вы мне интересны как человек.

– Как мило, интересен как человек! – с насмешкой произнес Евгений и посмотрел на Воинова, стоявшего спиною. – Но зачем тебе раскрывать карты?

– Кто поверит показаниям душевнобольного?

– Ну, к примеру, те же…

– Я понял, о ком вы, – перебил его Воинов. – Но поверьте, кто вам сказал, что они – мои союзники?

– А сообщник, которого я чуть не накрыл в твоей квартире?

– Если заключим сделку, вы поймете, кто это сделал! – Воинов говорил в стену.

– Значит, ты готов всех сдать ради моей исповеди?

Воинов повернулся лицом, оно сияло, но улыбка не имела саркастического подтекста. Их взгляды сошлись, но через мгновение каждый продолжил хождение по своей территории.

– Я никого не собираюсь сдавать. Если вы не поняли, то повторюсь: вы сможете через мои опосредованные подсказки оценить роль каждого, кто, по-вашему, может быть замешан в тройном убийстве. Помимо уже известных вам имен, всплывут еще несколько примечательных личностей. Поверьте, это будет увлекательно!

Воинов подошел к железной двери камеры, дверь подсознательно служила границей поделенной территории. Он не переступил ее.

В этот момент и Евгений, сделав пару шагов, очутился возле Воинова, они встали друг против друга: но насколько глубоко каждый из них был готов вторгнуться на чужую территорию? Первым заговорил Евгений, он не отрывал взгляда от оппонента, как и Воинов, без смущения созерцавший глаза следователя:

– Но все же, что ты будешь иметь от своих откровений?

Воинов покачал головой:

– Нет! Это вы будете раскаиваться и каждый раз открывать неизвестные страницы вашей личной жизни. Но потом, в конце исповеди, получите свои дивиденды сполна.

– Но почему я должен верить?

Воинов не ответил на вопрос, а как профессиональный подстрекатель упомянул о проигранном пари:

– Вы еще должны отыграться за проигранный в прошлом спор. Не так ли?

– Но сейчас ставка выше!

– Конечно! Решение за вами! Хорошо? – Воинов протянул руку Евгению. Но страж закона проигнорировал рукопожатие, памятуя о негласных правилах общения с заключенными. Воинов без смущения и чувства неловкости опустил руку.

Евгений отошел от Воинова. Он поднял со стула спортивную черную шапочку. Надев ее, произнес:

– Я подумаю.

Евгений постучал в дверь, чтобы надзиратель снаружи отворил ему, и молча вышел из камеры.

Воинов подошел к окну, вглядываясь в чистое небо, с каждым вдохом он медленно втягивал свежий уличный воздух, который с трудом проходил через крошечную форточку. В эти минуты он не наслаждался вкусом свободы, наоборот – здесь, в четырех стенах комнаты, напоминающей одновременно камеру и палату, Воинов чувствовал себя как никогда свободным. Он был дома, там, откуда и начинался его затейливый жизненный путь.

Глава пятнадцатая

В теплой светлой комнате без окон, за небольшим столом, тяжело вздыхая, восседало двое мужчин, облаченных в белые простыни. По их изможденным и красным лицам можно было сделать вывод, что они только что вышли из парной комнаты. Один пил чай, другой – пиво из стеклянного бокала. Тот, кто предпочитал пиво, был украшен наколками. Особо выделялось панорамное произведение на широкой спине – голубь, распятый на кресте. И человек с кружкой чая не удержался от вопроса:

– Что значит распятая птица?

– А это значит одно, я навсегда выдавил из себя миротворца, – с ухмылкой произнес мужчина с наколками.

– Да? Но ты один из немногих, кто до конца пытается решить любую проблему мирным способом, – продолжил пытать своего напарника тот, кто пил чай.

– Это для тебя я такой пушистый. Ты – человек прогресса, образованный, культурный, тактичный, ты не жмешь «бабки», – где надо заплатить, ты платишь… остальные не могут предоставить таких условий, поэтому приходится многие вещи для других людей решать топорно.

– Спасибо.

– А если честно, то это ошибка молодости.

– Не понял?

– Это я про наколку.

– А, а то я подумал…

– Все хорошо, расслабься, – человек-тату опустошил кружку и налил себе еще пива из кеги, стоявшей на столе.

Стол ломился от еды – от легких закусок в виде овощной нарезки, до горячих кусков барашка на кости. На еду, как и на пиво, больше налегал человек в наколках. Другой только попивал чай, и то медленно, иногда разбавляя его вкус ложкой меда. Столь отличительное поведение за столом не мог не заметить и любитель пива:

– Сколько тебя знаю, ты всегда следишь за своим здоровьем, не пьешь, не ешь всякую всячину… молодчик!

– Возраст, дорогой мой друг, возраст! – важно отвечал любитель чая.

– Да мы с тобой практически одного возраста! – говорил другой.

– Слушай, надо кое-что обсудить, – резко сменил тему трезвенник.

Человек-тату кивнул.

– Меня интересует Воинов и этот следователь, как его там?

– Романов!

– Да, он. Так вот, его активность меня очень беспокоит, его как-то надо отвлечь…

– Зачем? Все и так идет, как по маслу. Воинова признали невменяемым, а что он там наведывается к нему, так это его право, пусть ездит, он все же следователь.

– Хорошо, но его надо как-то контролировать.

– Он и так висит на прослушке. Его телефон периодически слушают, поэтому все под контролем, здесь наоборот излишняя суетливость может помешать делу. Пусть идет, как идет.

Человек с распятым голубем налил очередную кружку пива и за один заход быстро опустошил ее. Затем медленно опустил стеклянную посуду на стол, его лицо выражало удовлетворение:

– Ну, теперь можно обратно в парилку, попариться! – упоенно произнес он.

– Ты единственный, кто парится в турецкой бане. Удивляюсь твоему здоровью – пьешь, ешь, паришься веником и все тебе по барабану.

– Это потому, что все я проделываю с большим удовольствием.

– Только давай вначале договорим.

Человек-тату налил еще пива из кеги.

– У меня второй вопрос, по Станиславскому.

– Им пока не следует заниматься, пока все не утихнет, пусть живет пока. А потом мы займемся и им, и этим прохвостом из комитета.

– Хорошо, но с Романова глаз не спускайте.

– Ты хотел сказать – ушей?

– Да, слушайте его чаще, контролируйте каждый шаг.

– Это мы делаем, только не запалиться бы.

– За это я и плачу твоим коллегам. Во сколько мне обходится час прослушки?

– Шесть тысяч!

– Это в рублях?

– Да.

– Но сумма все равно серьезная, я плачу твоим дружкам из органов в два раза больше, чем по рынку.

– Ну, извини, прослушивать следователя опаснее, чем даже главу региона. Здесь можно запалиться, все-таки одна система и кто-то по дружбе может слить.

– Ладно, я тебя понял, но все же не спускайте со следователя глаз.

– Как поживает Жанна? – неожиданно спросил человек-тату.

– Что?

– Мне кажется, ты недооцениваешь ее, – человек с татуировкой поднял глаза на вставшего товарища.

– Степаныч, дай мне самому разобраться со своими женщинами, хорошо?

– Паша, я не лезу в твою личную жизнь, но если нам двоим расхлебывать всю эту кашу, то ты должен доверять мне от начала до конца.

– Какие вопросы, ты единственный, на кого я могу положиться.

– Ладно, поговорим о твоих женщинах в следующий раз! А теперь – в парилку!

Павел Сергеевич ничего не ответил, но с укором посмотрел на Степаныча.

Тот с невозмутимым взглядом открыл дверь в парную и мотнул головой, приглашая предпринимателя в кипящую от пара комнату.

Глава шестнадцатая

Жанна долго не решалась звонить. Но все же к концу рабочего дня она набрала номер телефона, который заставил ее так колебаться. На том конце трубки мужской голос ответил:

– Да!

Жанна представилась и попросила о срочной встрече.

Евгений немного оторопел от столь неожиданного звонка. Но был приятно удивлен, когда услышал ее нежный голос, и с удовлетворением принял ее предложение о встрече. Они договорились пересечься в небольшом ресторанчике. Яркие личности женского пола не страдают особой пунктуальностью, и Жанна не являлась исключением из правил – она опоздала на целый час. Ожидая ее, Евгений немного нервничал, но позвонить не решался. Но, когда она вошла в зал ресторана, все негативные эмоции рассеялись. Он был покорен стоящей перед ним женщиной. Ему было приятно видеть, как все мужчины заведения, невзирая на своих спутниц, время от времени поглядывали на их стол. Всех их интересовала Жанна, ее яркость была чересчур ослепительной для полумрака ресторана. Все завидовали ему. Градус настроения повысился, хотя ностальгическое, до боли знакомое воспоминание на мгновение вернуло его в прошлое. Татьяна не собиралась покидать его.

Вернувшись в настоящее, в эмоциональном накале Евгений объявил Жанне, что сегодня платить за ужин будет он один. Жанна не придала особого значения его порыву, она слыла избалованной девушкой и принимала дары от мужчин, как должное.

Из спиртного они заказали по фужеру полусухого красного вина, хотя оба были за рулем, но Евгений полагался на свой статус, а Жанна надеялась на свою неотразимую внешность, если ее вдруг остановит постовой ДПС.

После обмена любезностями Жанна рассказала, что у нее просьба, которая исходит не от нее самой, а от подруги, у которой на прошлой неделе сотрудники ГИБДД отобрали водительское удостоверение за выезд на встречную полосу. Она дожидалась суда, но не теряла надежды договориться с кем-либо из дорожного ведомства, кто сможет за определенную плату закрыть административное дело, ведь ей грозило лишение прав на полгода.

Евгений выслушал, его не удивила просьба Жанны. Бестактность в таких случаях меркнет, если небезразлична личность просящего. Сидящая напротив женщина могла вызвать позитивные эмоции у кого угодно. В ней сочетались надменность, высокомерность, язвительность, но при необходимости ее манеры становились робкими, трепетными, что моментально вызывало у мужской половины умиление. Она не боялась показаться слабой, четко усвоив, что напускная беззащитность – жизненная необходимость. Натягивала притворную пружину до предела, играла естественно, может, иногда и переигрывала, но и тогда прорезывающуюся фальшь никто замечать и изобличать не стремился. Вот и Евгений сполна окунулся в мир обольщений госпожи Климентьевой, хотя осознавал, как и все остальные мужчины, оказавшиеся на пути Жанны, что она – искусная актриса; но искушение быть рядом с нею пересиливало все сомнения.

Евгений отказал не сразу, он выдержал паузу, понимая, что реально ничем помочь не может. В этом деле, когда конфискованные права уже находятся в суде или на пути туда, сотрудник органов бессилен. Жанна не стала особо утруждать Евгения уговорами и быстро перевела разговор на другую тему. Вскользь она поинтересовалась делом об убийстве своей тети – насколько достоверна версия, что именно Воинов и есть тот, кто умертвил жестоким способом трёх женщин? Евгений ответил без колебаний, что Александр Воинов на девяносто девять процентов и есть убийца. У Евгения тоже закрались вопросы, которые он хотел бы задать собеседнице. Но не решился, боялся испортить вечер, который перетек в дружелюбную беседу на личные темы.

Жанна немного рассказала о себе, как приехала в город, как тетя Катя помогла ей стать на ноги, как делала первые шаги в бизнесе. При этом она умолчала о таких острых моментах, как источник финансирования ее успешного предприятия, равно как и о характере взаимоотношений с Павлом Сергеевичем. Евгений также не остался в долгу и следом расписал свою биографию, точнее, он повторил все то же самое, что рассказал несколькими днями ранее другой привлекательной особе – Гузель Фаритовне. Так прошло два часа, параллельно за это время они успели весьма солидно подкрепиться. Выпили несколько фужеров вина, съели по тарелке салата из морепродуктов, по кусочку бифштекса из говядины с овощами, а на десерт заказали по штруделю из яблок, запив его фруктовым чаем.

Оба поначалу проявили к еде притворное равнодушие, но постепенно, в ходе беседы, отреклись от этикета. Первой сдалась Жанна, во всеуслышание заявив: «Что-то я проголодалась!», затем осмелел и Евгений. Вышли они из ресторана далеко за полночь, изрядно охмелев. Евгений решил сопроводить автомобиль Жанны кортежем до самого дома, чтобы она не повторила судьбу подруги. Девушка в знак благодарности пригласила его домой на чашку кофе. Евгений без колебаний согласился.

Они поднялись на лифте, это был старый добротный дом сталинской постройки. Во времена СССР каждая квартира представляла собой коммунальное жилище на несколько хозяев, но, начиная с девяностых годов, когда страну захлестнула лихорадка первичного накопления капитала, новоявленные нувориши скупили практически все квартиры в доме. В то время строительная отрасль работала по старым советским лекалам и была пока не в состоянии построить новое комфортное жилье первым капиталистам. Поэтому местные олигархи скупали большие коммуналки, расселяя их жильцов за свой счет по отдельным квартирам. Так поступил и Павел Сергеевич, объединив несколько комнат в одну большую квартиру.

После развода он оставил квартиру бывшей жене, и уже после того, как с ней случилось несчастье, туда переехала жить племянница Жанна.

Прихожая и гостиная были выполнены в готическом стиле, потолок больше напоминал свод храма с изображением священных персонажей из Библии. На стенах барельефом были изображены античные персонажи героев Эллады. Евгений распознал в одном из них Геракла, в другом – Гидру. Евгению стало не по себе, когда он на миг представил, что ему поневоле удосужилось заночевать среди персонажей из древней истории. Но почему эта мысль пришла именно сейчас? Может, предчувствие?

Они прошли на кухню, здесь он вздохнул с облегчением. Кухня была выполнена в стиле хай-тэк, перемену настроения заметила и Жанна. Она объяснила, что ремонт в квартире произвели около полугода назад, тетя хотела поменять обстановку – прежняя часто напоминала ей Павла Сергеевича, поэтому она и решилась кардинально изменить стилистику интерьера. Не придумав ничего экстраординарного, она остановила выбор на готическом стиле.

– Толком после ремонта здесь пожить так и не успела, – Жанна, сделав глубокий вздох, повернулась к Евгению, держа в руке пачку зерен черного кофе. – Это ее квартира, а наследников кроме меня нет, вот я и решила немного пожить здесь.

Евгений знал, кому по праву в прошлом принадлежало роскошное жилье. Он стоял рядом и выдавил из себя уместную в таких случаях фразу:

– Сожалею, что так получилось с твоей тетей, – тихо выговорил он.

– Спасибо, – ответила Жанна, ее глаза немного увлажнились.

Она подошла к кофеварочной машине. Евгений присел на диванчик за стеклянным столиком. Жанна стояла спиной, теперь, в отличие от первого раза в офисе, ее тело приняло еще более отчетливые формы – сегодня вместо юбки на ней красовались черные обтягивающие брюки.

– Классика жанра, – неожиданно для себя вполголоса выговорил он.

– Что ты говоришь? – повернувшись к нему, спросила Жанна. – Я не расслышала, что ты говоришь? – повторила она.

– Я говорю, что хорошая квартира, – выпалил Евгений.

Она поднесла к столу две чашки с кофе.

– Но мне показалось, что она тебе не понравилась. Но это не удивляет… я сама, как только въехала в нее, первое время ложилась спать при включенном свете. Обстановка давила на меня, но потом свыклась.

– Я бы так не смог. Я бы переждал сорок дней после смерти и только потом въехал.

– И это говорит бесстрашный страж закона, – Жанна заулыбалась. – Наоборот, необходимо, чтобы кто-то жил в доме покойника в первые сорок дней, чтобы душа упокоилась.

– Что-то нас потянуло на мистику и на покойников!

– Извини, я не хотела, – поторопилась извиниться Жанна. – Но иногда хочется с кем-то поговорить, поделиться.

– Ничего, все нормально.

Они выпили кофе, потом Жанна предложила выпить, вина у нее не оказалось, но зато нашелся французский коньяк. Евгений занервничал, когда Жанна вытащила початую бутылку коньяка и присела не на прежнее место – на стул с противоположной стороны стола – а на диванчик рядом с ним. На правах мужчины он разлил по фужерам коньяк и предложил выпить за покойную тетю Жанны Екатерину.

– Я тронута твоим участием, – ответила она и опрокинула одним замахом налитый наполовину фужер.

Впечатленный Евгений постарался последовать примеру собеседницы и тоже за один глоток опустошил фужер. Налил по второй, Жанна не возражала. Она легонько плечом прижалась к его плечу, он не отпрянул, но почувствовал вожделение. Для наступления она открыла второй фронт, под столом. Легонько стопой наступила на ногу Евгения. Наступил момент контрудара, но куда его нанести, он не знал. Он робел и боялся, несмотря на сильное желание прикоснуться к ней. Такая женщина кого угодно заведет. Но все же решился, предложив избитый способ:

– Давай выпьем на брудершафт!

– Давай! – без колебаний поддержала Жанна.

Оба выпили до дна. Поцелуй получился затяжным, глубоким и смачным. Когда он был завершен, Жанна похвалила его:

– А ты классно целуешься!

Евгений покраснел от неожиданной похвалы и постарался скрыть удовлетворение от полученного комплимента.

В следующий момент они целовались уже в постели в спальне. В неистовой страсти они сжимали друг друга, катались по кровати. Как только Евгений принялся срывать с Жанны одежду, она оттолкнула его, в мгновение соскочила с постели и с возгласом «Я сейчас!» убежала из спальни. Как любая уважающая себя женщина, она побежала принимать ванну. Евгений встал с кровати, на ощупь в темноте нащупал выключатель. Сделав свет не сильно ярким, интимным, он осмотрел спальню. Его бросило в жар, когда он представил, что кровать, на которой он только что предавался ласкам и утехам, когда-то служила ложем для покойной хозяйки.

Впечатленный потоком неприятных мыслей, он застегнул на груди верхние пуговицы рубашки и на полу рядом с кроватью нашел свой серый джемпер. В этот момент в спальню залетела Жанна в коротком прозрачном халате и застала его врасплох:

– Ты собрался уходить?

– Нет!

– А что тогда держишь в руке…

– Нет, я просто хотел поднять и положить на стул, – он посмотрел ей в глаза. Они блестели, но в них он прочитал зарождающуюся ненависть в ответ, когда мужчина не следует намеченному плану.

– Не люблю, когда вещи лежат на полу, – неуверенно добавил он.

– Или вспомнил, что тебе неуместно находиться в квартире убиенной, ведь я тоже, хоть может и формально, но вхожу в круг подозреваемых… Как наследница!

– Тебя я не… – договорить он не успел.

Жанна демонстративно легла на койку и медленно раздвинула ноги. Халат задрался, обнаженный лобок манил его. Неприятные мысли отступили. Он бросил джемпер на пол и навалился плашмя на соблазняющую его брюнетку, на которых ему везло в последнее время. Жанна не обманула надежд Евгения. Она оказалось легковозбудимой, страстной и мгновенно испытала оргазм. Впрочем, Евгений дошел до точки кипения тоже очень быстро.

– Пока я в ванне, принеси коньячку, – в ее голосе одновременно сочетались просьба и приказ.

Евгений повиновался и пошел на кухню за бутылкой.

Как только она вышла из-под душа, повелительным тоном попросила разлить горячительный напиток по фужерам. Евгений давился, коньяк с трудом шел в горло. Его подташнивало, он поддался на уговоры хозяйки, в ультимативной форме заявившей, что мужчина в ее доме должен пить на равных, а то и больше, чем женщина. Убеждать она умела, точнее, все было написано в ее взгляде: торг неуместен.

Евгения заволокло, прибило к кровати, глаза смыкались, он засыпал. Но у Жанны на его счет были иные планы. Она приготовилась ко второму этапу соития. И Евгению опять пришлось уступить.

Повторный процесс сближения пошел на пользу, он вспотел и, когда все закончилось, он чувствовал себя намного легче. Хотя и дышал тяжеловато. От Жанны, напротив – не исходило никаких признаков усталости, она открыла балкон в спальне, потом, лежа в постели, закурила.

– Тебе плохо от сигарет? Ты ведь не куришь?

– Нет! Но дым переношу нормально.

– Слушай, не вижу бутылки, давай немного выпьем.

Не сказать, что Евгений обрадовался предложению Жанны, но возражать не стал, встал и разлил по фужерам оставшийся коньяк. Затем подал фужер Жанне. Чувство тошноты вновь подступило к горлу.

– Ну что, по одной и спать! – скомандовала Жанна и замахнула очередную дозу французского коньяка. Евгению пришлось повторить ее подвиг. Над ним довлело чувство вины.

– Слушай, ты пьешь и не пьянеешь, как тебе это удается? – спросил Евгений.

– Я сильно пьяна, просто стараюсь держать себя в руках. Но сейчас чувствую, что… – она подняла взгляд на Евгения и не лукавила – ее глаза были пьяны. Еще немного, и ее вот-вот накроет сном. Она откинулась на спину и моментально засопела.

– Слушай, хотел тебя спросить, а твоя тетя была одинокой женщиной?

– Хочешь поинтересоваться, думала ли она покончить жизнь самоубийством? – моментально вернулась она в состояние бодрствования.

– Нет, я не об этом, – стушевался он.

– Об этом. А как ты думаешь, могла ли я…

– Что – ты?

– А! – несвязно выронила она. – А то подумала… – она вновь закрыла глаза, но через мгновение открыла их, словно вынырнула из океана сна: – Разве я похожа на женщину, которая готова пойти на самоубийство?

– Не знаю.

– Тогда слишком легко будет для моих врагов…

Она сомкнула глаза. Ему казалось, что она если и не уснула, то у нее наступила фаза легкого пьяного бреда, так называемая предфаза сна.

– Для твоих врагов? – задумчиво спросил он себя.

Глава семнадцатая

Перед тем, как уснуть, Евгений пристроился сзади и нежно обнял Жанну. Она передернулась, резким движением плеча отбросила руку Евгения и сквозь сон пробурчала: «Мне жарко». Евгений больше не предпринимал никаких попыток прильнуть к капризной особе.

Он не заметил, как уснул. Сон был чутким, поверхностным, тело немного зудело. Евгений проснулся, поднял голову, горел все тот же интимный свет, исходящий от потолочных светильников. Он помнил: свет перед сном был потушен. Но не только включенный свет бросил Евгения в вихрь беспокойства, около себя он никого не обнаружил – Жанна исчезла, ее не было рядом. Незамедлительно соскочив и проворно натянув джинсы, он приоткрыл дверь спальни. Где-то в темноте на другом конце квартиры доносился легкий плач, который перемежался судорожным всхлипыванием. Евгений осторожно, щупая ногами пол, словно шел по топкому болоту, оказался на пороге гостиной. Плач не то, чтобы приутих, нет, насколько ближе Евгений приближался к гостиной, звук стенаний настолько же удалялся. Как только вошел в гостиную, плач прекратился, точнее, Евгений его больше не улавливал.

Нащупав выключатель и наполнив гостиную светом, он остолбенел от открывшейся перед ним картины. В центре комнаты на двух стульях стоял коричневый дубовый гроб. Закрытая крышка гроба ярко отражала падающий свет хрустальной люстры. Желания приблизиться к столь неоднозначному предмету у Евгения не возникло, но он, ведомый какой-то силой, усиленно подталкивающей его сзади, все же оказался возле гроба. Опустил руку на крышку, пальцами медленно прошелся по гладкой поверхности, ощутив по-полной притягательность блеска полированной древесины.

Любование предметом затмило чувство страха, но, как только он успел подумать: «Что там внутри?» или «Кто там внутри?», им вновь овладел приступ жуткой тревоги. Но, повинуясь потустороннему голосу, неведомой силе, довлеющей над ним, Евгений медленно двумя руками потянул за край крышки. Не мучая себя ожиданием, он быстро приподнял верхнюю часть гроба. Он оказался пустым. Евгений выдохнул, вытер пот со лба. Но его снова бросило в жар, когда в памяти всплыли фильмы о вампирах: есть гроб, значит, где-то рядом его обитатель. Оглядывая гостиную, увидел киот, стоящий за гробом, и в первый раз в жизни перекрестился на три иконы. Но сумятицу в душе этот жест преодолеть не помог.

Евгений осмотрелся по сторонам, гостиная с готическим наполнением только усугубляла страх. Свод комнаты с инкрустированными в него фресками был настолько высок, что святые архангелы смотрели на него свысока и только могли посочувствовать его положению. Он пожалел, что не умеет летать, а то смог бы там наверху скрыться от нечистой силы на земле, вспорхнув одним взмахом рук. Евгений был готов просить о помощи у героев Эллады, – их барельефы были четко высечены из гипса на стене. Контуры Геракла вызывали у него спокойствие, остальных он не мог разобрать, кроме Гидры, – на нее он намеренно не смотрел, полагая, что сегодня ночью возможно все, где все неживое может легко ожить. Во второй раз в жизни – первый раз был, когда страдал по Татьяне – Евгений почувствовал себя беспомощным и беззащитным, но одно успокаивало, что никто не видел, как он, оказавшись в квартире покойницы, ищет спасение, причем не у людей, не у правоохранительных органов, коллег, а у вымышленных созданий. «Может, я сошел с ума?» – пронеслось в голове.

Он постарался отогнать мысли, сконцентрироваться, но навязчивые идеи не давали покоя. Четко пришло осознание, что ему нужна помощь. Но откуда ее ждать? Почувствовал, что стал замерзать – до пояса он был гол. Первое желание было одеться, дойти до спальни, а потом, не оглядываясь, бежать и бежать. Он вышел в прихожую, вздохнул с облегчением, когда увидел в конце длинного коридора блик света – в спальне продолжал гореть ночник, остальное все было покрыто мраком. Он вбежал в спальню, поднял с пола рубашку, джемпер, носки… Его осенил прежний вопрос: а где Жанна? Он внимательно оглядел кровать и вздохнул с облегчением, когда увидел лежащую спиной Жанну. Но что за гроб в гостиной?

Пожелав получить ответы на все вопросы незамедлительно, он кинулся к постели, сдернул с Жанны одеяло. Она лежала спиною к нему, в белом кружевном пеньюаре, но никак не реагировала на Евгения, мало того – ее голова была спрятана под белым кружевным платком. Евгений теребил ее, задрав лиф пеньюара, просунул кисть левой руки к животу. Но тотчас же отдернул ее – рука горела от холода. Пришедшая следом мысль ошарашила: перед ним лежит бездыханное тело! Евгений попятился, упал с кровати. Но опять поддался чьей-то воле, которая направила его к загадочной особе.

Обошел кровать и осторожно поднял край съехавшего платочка. Замер и даже не удивился, а сразу покрылся волной ужаса. Евгений стоял, как вкопанный – перед ним лежала не жгучая брюнетка Жанна, а ее покойная тетя с бледным лицом холодной блондинки! Надо бежать и живей! Но где Жанна? Черт с ней! Он не мог шелохнуться и стоял, усиленно стараясь взглядом избегать безмятежного лица покойницы. «Но с чего я взял, что она мертва, может, она жива?» – взбодрил себя Евгений, хотя больше всего боялся, что хозяйка квартиры внезапно очнется. Так и произошло, она резко открыла глаза:

– Здравствуй, милый! – обратилась она к Евгению. – Я уж разочаровалась, что ты не придешь!

Она привстала, свет люстры отразился на кружевном пеньюаре и распался на мириады отблесков. Она сняла платок и, помотав головой, распустила светлые волосы. Евгений не шевелился, но страх отступил. Он чувствовал, как в голове заработали сразу два полушария: из одного хлынули мысли вожделения – еще бы, аккуратность и ухоженность, как рассказывал ему на показаниях Воинов, были ее коньком, и теперь сам Евгений удостоверился в словах убийцы. Но главное, что в Евгении разыгралось похотливое желание обладания. Но левое полушарие тормозило его и подсказывало, что перед ним – самая настоящая покойница. А ложиться в постель с покойницей, как гласит поверье, плохая примета. Она манила в свои объятия, взяла Евгения за руки, легким движением потащила к кровати, легла на спину, поджав в коленях ноги, облаченные в белые чулочки. Она целовала его в губы, но левое полушарие вновь отрезвило: «Все стоп, ее нет, она умерла!», он отскочил от нее, но покойница с неприятной саркастической усмешкой на лице процедила:

– Ты не хочешь меня? Я же в твоем вкусе, во мне есть все, что тебе нужно: аппетитное тело, красивое белье, запах…

– Запах? Ты ничем не пахнешь, значит, ты мертва! – закричал Евгений в истерике и, уперевшись одной ногой в пол, попытался привстать с кровати. Тетя Жанны вцепилась в его руки, силой сжала их.

– Но у меня есть то, чего нет у других – мой возраст, мне всегда будет под пятьдесят, а ты же любишь женщин моего возраста.

– А что потом? Наступит момент, когда я буду старше тебя! – смиренно ответил Евгений.

Неожиданно она разжала руки, он отошел от кровати, но деру не дал. Искусительница с того света встала, запорхала перед ним, поток воздуха обвеял Евгения. Воздух не был свежим, наоборот – он был затхлым, спертым. После очередного головокружительного танца она внезапно остановилась, немного нагнулась и подправила одну из подвязок на чулке. Евгений отметил, что ее движения наполнены грациозностью. В нем вновь проснулся мужчина и он успел пожалеть, что ее больше нет в живых, от этих мыслей ему стало тяжко, воздух заново наполнился напряжением, смрадом. Чувствовалось усталость, ему уже было все равно, что будет дальше, это заметила и хозяйка квартиры:

– Хорошо, я отпущу тебя, но ты дай мне слово, что больше никогда не поделишь мое ложе с моей племянницей Жанной, – глухим и тяжелым голосом произнесла она. – Не изменяй мне с ней.

Евгений без раздумий закивал, он сообразил, что это не просьба, а наставление или и вовсе – приказ. А выполнять приказы он умел.

В ответ она произнесла:

– Это ложе в моей спальне проклято, и Жанну уже не спасти! Избегай их, – она подошла к Евгению и взасос поцеловала его. Он не сопротивлялся и покорно принял поцелуй покойницы. А был ли другой выход?

Как только она прервала поцелуй с привкусом зловония, он тут же провалился во мрак. Потом увидел легкий свет луны, падающий на смиренно лежащую рядом с ним брюнетку. Евгений с возгласом отпрянул от нее, но успел зажать ладонью рот, крик заглушился, и он никого не разбудил. Поднял голову и понял, что проснулся. Но что реально напомнило о пережитом сне, так это неприятный вкус утреннего перегара во рту. Он приблизился к Жанне, приятно посапывающей на животе. Обнял ее, эта была вторая попытка безобидной нежности, но Жанна была из тех женщин, которые четко разделяли понятие нежность и сон. Она опять оттолкнула Евгения. Он не обиделся, а наоборот – восхитился ею, когда, перематывая про себя ленту сна-ужаса, где покойница пророчески обрекает свою единственную родовую наследницу, признав тем самым в ней уверенную и волевую женщину.

«Да! Как только не боится ночевать одна в большой квартире, где могут быть привидения, – размышлял Евгений о железной психике Жанны. – Одним словом, сильная женщина, способная на многое».

Сам Евгений уснуть так и не смог. Он встал, собрал вещи с пола, оделся и, разбудив Жанну, сказал ей:

– Закрой за мной дверь.

Глава восемнадцатая

Евгений больше не уснул, пролежав на кровати до утра, он встал, умылся, напился вдоволь чая, утолив утреннюю жажду, и стал собираться на работу.

На этот раз, когда от него также несло перегаром, миновать встречи с руководителем управления не удалось. Патрон вызвал его к себе в девять утра.

Обсудив текущие дела, в конце разговора Житомирский сообщил, что прокурор окончательно отрекся от разбирательства инцидента у ворот изолятора, где на Евгения набросились сотрудники ГИБДД. Но патрон предупредил, чтобы впредь Евгений проявлял осторожность и больше не попадался на мушку прокурора, так как вряд ли Радислав Генрович простил его за уволенного племянника.

И, только когда Евгений стоял на выходе из кабинета, Житомирский с улыбкой на лице спросил:

– Много выпил вчера?

На что Евгений без ужимок утвердительно кивнул.

– Ладно, иди и береги здоровье, – по-отечески напоследок произнес Житомирский.


После того как он покинул кабинет патрона, Евгений по старой привычке заперся в собственном кабинете. Для всех остальных он «разбирал накопившиеся бумаги». Похмельный синдром был не главной причиной уединения. Это форма пребывания стала для него преобладающей с тех пор, как его отвергла Татьяна. Страдания требуют уединения. Но сегодня причина побыть наедине с собой была совсем иной – противоречивые чувства, как следствие неожиданных отношений с Жанной. Физически он был полностью удовлетворен, но он хотел большего, получить тепло, обнять Жанну, спрятаться от существующего мира – этим ритуалам он привык предаваться после романа с Татьяной. Что-то похожее на тепло он смог получить от Гузель Фаритовны. Ведь любовь зарождает позитивные привычки, если даже она скоротечна или безответна.

Евгений смотрел в окно, его переживания и неудачи на личном фронте породили новую, доселе неизвестную ему особенность. Евгений стал анализировать свои действия по отношению к противоположному полу, это было свойство, которое в основном в реальности присуще только женщинам. Мало-мальски уважающая себя женщина фильтрует собственное поведение через призму субъективных выводов, предрассудков. Сегодня Евгений больше рассуждал не о Татьяне, а о другой особе – Жанне. Он оценивал ситуацию критично, но в центре этой массы невидимой критики была не сама Жанна, которая не позволила ему, как снайпер на поле боя, в постели подползти на расстояние замаха руки, а он сам. Самокритичности Евгения могла позавидовать любая девушка, у которой самоанализ в отношениях с молодыми людьми возведен в ранг ущербного комплекса, хотя другой мужчина вряд ли истязал бы себя подобными мыслями. А на следующий день возгордился бы собой и рассказал всему миру, как смог обуздать в постели самую желанную девушку города.

Евгений отбросил все мысли, как только кто-то после робкого стука в дверь неуверенно приоткрыл ее. В проеме он увидел Марию, просившую тихим голосом разрешения войти. Евгений впустил ее, пригласил сесть. Неуклюже присев на стул, она без объяснений вытащила из дамской сумки цветастый пакет и положила его на стол:

– Это вам!

– Что это? – поинтересовался Евгений.

– Это ваш обед, это от моей мамы.

– Да? – с удивлением выкрикнул Евгений. – Еще никто из коллег не кормил меня обедом.

– Значит, я буду первой! – со скрытой надеждой в голосе ответила Мария.

Евгений с любопытством развернул пакет, выложив на стол маленький сверток с беляшами:

– Спасибо, Маш! Я очень тронут твоей заботой.

Евгений с ребяческой жадностью вытащил первый беляш и принялся жевать:

– Очень вкусно, маме привет, передай ей – очень вкусные беляши, – он говорил искренне.

Отправляя второй беляш в рот, он спросил Марию, с чего вдруг у нее такое неожиданное проявление заботы. Мария замешкалась, она сложила губы в трубочку, пыталась подобрать необходимые слова. В итоге она смогла трансформировать скрытые мысли в словесную форму, немного отдающую лукавством:

– В последнее время вы вызываете во мне сочувствие.

На неожиданное признание Марии Евгений притворно откашлялся. По ее словам, ей стало жаль Евгения, в его глазах больше тоски, растерянности, а тот Евгений, который твердой поступью борца с преступностью расхаживал по коридорам ведомства, внезапно исчез, канул во времени. Но она не сожалеет об этом, новый легкоранимый и романтичный Евгений ей больше по душе.

– Ты, Жень, стал каким-то настоящим, – по-свойски, без усмешек резюмировала она.

– Спасибо за сочувствие, Маш, я очень тронут, – принявшись за третий беляш, выговорил Евгений. – Но только скажи одну вещь: это что, все так считают в управлении, что я вызываю жалость и сочувствие?

– Не знаю как все, но мне ваше поведение вполне по душе, и мой визит – это мое желание, а вовсе не коллектива.

– Ладно, спасибо еще раз… – у него чуть не вырвалось: «Все, свободна!», но он своевременно воздержался от командных реляций.

– Если тебе что-то нужно, то обращайся, не стесняйся.

Евгений говорил искренне, Мария, несмотря на несуразный внешний вид – как и прежде, расчесала свои волосы в спешке, по бокам они торчали в разные стороны – была замечательной девушкой, отзывчивой, очередной беляш во рту Евгения служил этому доказательством.

Она встала, тихо попрощалась и медленно пошла к двери, сказав еще раз «до свидания», скрылась.

– Кожно-зрительный тип, – тихо для себя выговорил Евгений, когда взгляд безотрывно провожал пятую точку Марии, – задница так себе, точно не в моем вкусе.

Евгений был немного удивлен откровениями Марии, значит, так думает не только она одна, а все управление, и это крайне нежелательно. Таки отдел может распуститься, упадет качество работы, статистика раскрытий преступлений пойдет вниз. Но было уже поздно, о его безответной любви знал каждый второй коллега – всему виною вечерние посиделки со спиртным в рабочем кабинете, и разговоры по душам, и плач на груди у своих коллег.

Было время обеда, он взял телефон и позвонил Гузель Фаритовне. Она не отвечала, только с третьего раза ему удалось до нее дозвониться. Она твердым голосом пояснила ему, что в следующий раз не стоит так упорно звонить, если она не ответила на звонок. Евгений попытался оправдаться, сказал, что соскучился, но так и не смог прошить на редкость каменную Гузель Фаритовну, которая жестко и бескомпромиссно продолжала гнуть свою линию:

– Ты же знаешь, я замужем, если не беру трубку, значит, я не могу говорить. У меня есть обязательства перед главным мужчиной, поэтому не звони так часто, если знаешь, что он здесь, в городе, – она бросила трубку.

Такой наезд не понравился бы кому угодно, а Евгений был уязвлен вдвойне, вместо сочувствия и поддержки он получил взбучку. Спасение пришло оттуда, откуда он меньше всего ждал.

Позвонила Татьяна, она пребывала в неплохом настроении, сказала, что соскучилась и пожелала встретиться вечером. Евгений принял предложение. До конца рабочего дня он успел заехать в психлечебницу к Воинову. Но сперва зашел к Станиславскому. Его волновал один вопрос.

Глава девятнадцатая

Станиславский был весьма приветлив, они обменялись рукопожатием, та последняя встреча внесла определенные коррективы, и недоверие больше не проскальзывало в их беседах. Станиславский принял Евгения у себя в кабинете, после ряда приветственных слов Евгений спросил, насколько объективен диагноз психиатров насчет невменяемости Воинова. Станиславский не был столь категоричен, как прежде:

– Есть болезни, имеющие практически тридцатилетнюю историю, и здесь в любом случае невозможно дать точный ответ. Одним словом, бумага говорит сама за себя.

Станиславский, отыскав на столе историю болезни Воинова, передвинул ее к Евгению. Евгений не стал в нее вчитываться, он уже успел изучить историю болезни подследственного, сопоставимую с историей жизни.

– Но поступки его, то есть убийства, говорят, что он за личность, а пройдет немного времени и получится, что убийца выйдет на свободу, – Евгений говорил спокойно.

– Евгений Андреевич, при всем к вам уважении, я мало чем могу здесь вам помочь, как и себе, я ведь тоже несу ответственность за судьбу Саши, как и за его жертвы, но таковы законы.

Станиславский встал, всем видом показывая, что ему пора идти.

– Хорошо, я вас понял, у меня второй вопрос, – Евгений смотрел в сторону, игнорируя немые призывы к прекращению разговора. – К вам на днях привезли вора в законе Николу Демского, так вот, он охотится за пациентом Воиновым.

Станиславский присел, он попросил рассказать подробнее и, когда Евгений закончил излагать историю взаимоотношения В