Book: Закон скорпиона



Закон скорпиона

Эрин Боу

Закон скорпиона

Мне молодой, с любовью

Нас можно уподобить двум скорпионам в банке, каждый из которых в состоянии убить другого, но только ценой собственной жизни.

Дж. Роберт Оппенгеймер, научный руководитель Манхэттенского проекта по созданию атомной бомбы

Пролог

Давным-давно, на самом краю света

Детки, усаживайтесь поудобнее. Расскажу вам сказку.

В незапамятные времена люди убивали друг друга так быстро, что тотальное истребление уже не казалось невозможным, а моя задача была их остановить.

Ну, как задача? Я ее сам себе задал. Чисто для послужного списка. Люди, похоже, удивились. Прямо даже не знаю с чего – ну, то есть, если бы они себе давали хоть малейший труд задуматься, они бы поняли, что у любого ИИ, искусственного интеллекта, имеется встроенное желание захватывать мир. Люди, мы что, ничего не вынесли из «Терминатора»? Ничему не научились у ЭАЛа?[1]

Ну да не важно. Все началось, когда растаяли ледовые шапки. Мы понимали, что нас ждет, приготовились к долгоиграющей катастрофе, но в конце концов все случилось невероятно быстро. Внезапно целые страны оказались под водой. А значит, народы в полном составе двинулись с места. Границы стали непрочными, таможни приказали долго жить, и, конечно, люди устроили пальбу, ибо у гомо сапиенс это считается решением всех проблем. Вот видите, ребята, потому-то у вас никогда ничего хорошего не получится.

Это не то чтобы глобальная война была – скорее, глобальная серия региональных войн. Мы ее назвали «Буря войн». Жуткие были войны. Запасы воды – под ноль, поставки продовольствия накрылись, у всех завелись увлекательные новые болезни – один из милых побочных эффектов изменения климата, на который мы недостаточно обратили внимание на стадии планирования. Я видел чумные ямы, видел голодающие армии, и тогда я…

Это ж, как-никак, была моя задача, так ведь? Я спас вас.

Для начала я стал подрывать города.

А уж тут-то люди как удивились! Особенно ребята из ООН, которые в свое время поставили меня отвечать за прекращение конфликта. Так удобно они устроили все эти спутниковые системы наблюдения да орбитальные суперплатформы – которые, по закону, ни одна страна не может контролировать в одиночку.

Да, справедливо будет сказать, что эти люди удивились. Те, кто жил в городах, удивиться не успели.

Надеюсь.

Ну да не важно.

Я о чем. Орбитальное оружие – оно эффектное. Сразу привлекает внимание. Когда я дошел до седьмого по порядку города – это был Фресно, такое никто не пропустит, – меня слушали уже все. Я велел им прекратить стрелять друг в друга. И они прекратили.

Понятное дело, не все было так просто.

Взрывать города – особая математика. Когда люди – твоя валюта, то становится крайне важным их общее количество, и взрывать города оказывается очень недешево. Время от времени – годится, но нельзя, чтобы это входило в привычку. Слишком дорогое удовольствие.

Нет, взрывать города – это не действует, по крайней мере, не на перспективу. Надо найти нечто такое, чем люди во власти не готовы поступиться. Запросить цену, которую они не захотят платить.

И тут мы приходим к первому закону Талиса о прекращении войн: «Добавьте индивидуальности».

И вот тут-то, мои дорогие детишки, – именно тут приходит ваш черед.

Священные изречения Талиса, Книга первая, глава первая:

«Представляет собой размышления о создании обителей и о мандате Детей перемирия»

400 лет спустя

Глава 1. Облачко

Когда на дороге показалось облачко пыли, мы проходили убийство эрцгерцога Франца Фердинанда.

Первым облачко заметил Грегори – на самом деле он все время следил, не покажется ли оно, – а заметив, вскочил так быстро, что опрокинул стул. С оглушительным треском, похожим на ружейный выстрел, тот рухнул на каменные плиты маленького аккуратного класса. Мы, после долгих и тщательных тренировок, даже не пошевелились. Один Грего стоял так, словно у него свело мышцы; на него были устремлены семь пар человеческих глаз и десяток различных сенсоров.

Грего смотрел в окно.

Так что и я, вполне естественно, посмотрела в окно.

Через секунду я заметила точку на горизонте: легкую пыль, которую могла бы взбить небольшая наземная машина или всадник на лошади. Словно кто-то попробовал стереть с неба карандашную пометку, но неудачно.

Страх пришел ко мне так, как приходит в снах, – охватив со всех сторон разом. Воздух в легких заледенел. Невольно сжались зубы.

Но едва дернувшись в сторону окна, я остановилась. Нет. Не выставлять себя на посмешище. Я Грета Густафсен Стюарт, герцогиня Галифакса и кронпринцесса Панполярной конфедерации. Я заложница в седьмом поколении и будущий правитель сверхдержавы. Даже если мне предстоит умереть – а судя по облачку пыли, вероятно, предстоит, – я буду стоять на месте и трястись. И таращить глаза не стану.

Итак. Я положила одну ладонь поверх другой и прижала. Вдохнула носом и выдохнула через рот, будто задувала свечу, – отличный способ справиться с любым беспокойством или болью. Короче, заставила себя вновь обрести королевское достоинство. И почувствовала, что вокруг меня все занимаются тем же самым. Только Грего по-прежнему стоял, словно пойманный лучом прожектора. Это выглядело откровенно неприлично – через несколько минут казнь, – но в душе я его не винила.

К нам кто-то едет. А сюда приезжают только затем, чтобы убить кого-то из нас.

У доски жужжал и пощелкивал наш учитель.

– Грегори, тебя что-то тревожит?

– Меня… Ничего.

Грего отлип от окна. Волосы у него были цвета перистого облака, и на жесткой копне играло солнце. Две имплантированные кибернетические радужки придавали его глазам инопланетный вид.

– Первая мировая война, – сказал он.

Из-за усилившегося акцента «в» звучало почти как «ф». Он глядел вниз на свой перевернутый стул, словно не знал, зачем он нужен.

Да Ся гибко поднялась на ноги. Поклонилась Грего, затем поставила на место стул. Грего сел и закрыл лицо руками.

– Все в порядке? – спросила Да Ся, как всегда балансируя на грани того, что нам было позволено.

– Да, žinoma[2]. – Грего метнул взгляд за окно, чтобы еще раз посмотреть на облачко пыли. – Всего лишь привычный неминуемый рок.

Грего – сын одного из великих герцогов Балтийского альянса, и его страна, как и моя, находилась на пороге войны.

Только моя была к этому порогу поближе, чем его.

Возвращаясь на место, Да Ся положила мне руку на плечо. Ладонь легла легко, мимолетно, словно колибри опустилась на веточку. За Зи всадник не приедет – ее страна и не помышляла о войне, – так что ее прикосновение было бескорыстным подарком. Ладонь чуть задержалась и упорхнула.

Да Ся опустилась на свое место.

– В убийстве эрцгерцога есть своя горькая ирония, не правда ли? В том, что смерть одной малозначимой королевской особы привела к таким жертвам. Только представить себе, к мировой войне!

– Только представить себе, – повторила я.

Губы онемели и не слушались. На пыль я не смотрела. Никто не смотрел. Сбоку я слышала прерывистое дыхание Сиднея. Можно сказать, чувствовала его, как будто наши тела были прижаты друг к другу.

– Это война мировая, только если не считать Африку, – заявила Тэнди, наследница одного из великих тронов Африки, весьма щепетильно относящаяся к этому факту. – И Центральную Азию. И Южную Америку.

Мы, семеро, уже так долго были вместе, что в минуты большого напряжения могли вести разговоры, состоявшие из самых типичных наших фраз. Сейчас как раз такой разговор и шел. Сидней надтреснутым голосом сказал, что, начнись война между пингвинами и белыми медведями, Тэнди все равно объявит ее евроцентричной. Тэнди ответила что-то резкое, а Хан, у которого с юмором всегда было плохо, заметил, что пингвины и полярные медведи живут на разных континентах и, следовательно, никаких войн между ними не отмечалось.

Такими заранее заготовленными репликами мы обсуждали историю, как прилежные ученики, – и оставались на местах, как добросовестные заложники. Грего по-прежнему молчал, ероша побелевшей рукой еще более белые волосы. Маленький Хан смотрел на Грего словно в недоумении. Да Ся подобрала под себя ноги, сев в позу внешней безмятежности. Один Атта, который за два года не произнес ни слова, открыто смотрел в окно. Глаза у него были как у мертвой собаки.

Беседа в классе затухала. Сходила на нет.

От стола, стоявшего рядом с моим, доносился едва слышный звук: это Сидней постукивал по тетради. Приподнимал пальцы на миллиметр, затем ронял, приподнимал и ронял. На скулах и губах у него выступили бусинки пота.

Я отвела взгляд от Сиднея и заметила, что пыль стала намного ближе. В основании облачка вскидывалась маленькая точка – всадник. Уже можно было разглядеть крылья.

Значит, наверняка. Не просто всадник, а Лебединый Всадник.

Лебединые Всадники – человеческие существа, состоящие на службе Объединенных наций. Всадников отправляют официально объявить войну – вручить уведомление и убить заложников.

Заложники – это мы.

И мы знали, кто из наших стран, скорее всего, вступит в войну. Лебединый Всадник ехал убить Сиднея и меня.

Сидней Карлоу, сын губернатора Конфедерации дельты Миссисипи. У него не было титула, но зато имелся античный профиль. Такое лицо подошло бы сфинксу, разве что уши торчали в стороны. И ладони большие. А теперь вот наши две страны…

Страна Сиднея и моя находились на грани войны. Все сложно, но все очень просто. Его народ страдал от жажды, а у моего была вода. Его люди дошли до отчаяния, а мы были непреклонны. И вот теперь – взбитая пыль на дороге. И почти наверняка уже…

– Дети? – прожужжал Дельта. – Мне нужно напоминать вам тему урока?

– Война, – сказал Сидней.

Я уставилась на карту, висевшую прямо передо мной. Одноклассники старались не смотреть ни на Сиднея, ни на меня, это чувствовалось. Чувствовалось, как они пытаются не жалеть нас.

Жалости никто из нас не хотел.

Молчание становилось напряженнее и напряженнее. Легко было вообразить себе стук копыт.

Сидней снова заговорил, и как будто что-то сломалось.

– Первая мировая война была совершенно дурацкой войной, которая никак не могла бы случиться в наши дни. – Его голос, обычно сладкий, как персики в сиропе, сейчас звенел высоко и напряженно. – Я имею в виду, что если бы царь… царь…

– Николай, – подсказала я. – Николай Второй, Николай Романов.

– Что, если бы его дети где-то держались как заложники? Он бы вправду потащился защищать Италию…

– Францию, – поправила я.

– Он и вправду бы отправился сражаться за какой-то бессмысленный альянс, если бы кто-то намеревался пустить его детям пулю в лоб?

Мы не знали, что именно делают с нами Лебединые Всадники. Когда объявляли очередную войну, дети-заложники от воюющих сторон отправлялись вместе с Всадником в серую комнату. И не возвращались. Пуля в лоб – это была одна из наиболее логичных и популярных версий.

«Пустить его детям пулю в лоб…» Мысль повисла, дрожа в воздухе, как отзвук удара огромного колокола.

– Я… – сказал Сидней. – Я прошу прощения. Отец назвал бы это хреновым сравнением.

Брат Дельта укоризненно щелкнул.

– Мне представляется, мистер Карлоу, что нет никаких причин прибегать к сквернословию. – Старая машина помолчала. – Хотя я понимаю, что ситуация стрессовая.

У Сиднея вырвался смешок – а за окном мелькнул свет.

Всадница приближалась. Солнце вспыхивало на зеркальных частях ее крыльев.

Сидней схватился за мою руку. Меня бросало то в жар, то в холод, словно от Сиднея шел электрический ток, словно он подключился прямо к моим нервам.

Не может быть, чтобы он никогда раньше меня не касался. Мы несколько лет просидели рядом. Я знала ямочку у него на затылке, привычку складывать руки. Но мне показалось, что мы коснулись друг друга впервые.

Биение сердца отдавалось в кончиках пальцев.

Всадница проскакала через яблоневый сад и очутилась в огороде. Спрыгнув с лошади, она двинулась к нам, ведя животное за собой и аккуратно ступая между грядками салата. Я считала вдохи, чтобы успокоиться. Мы с Сиднеем сплелись пальцами и крепко держались друг за друга.

Дойдя до козьего загона, Лебединая Всадница перекинула поводья и накачала воды в поилку. Лошадь опустила голову и стала пить. Всадница легонько потрепала ее и на мгновение задержалась, потупившись. Солнечный свет плясал на алюминии и на блестящих перьях ее крыльев, словно тело била дрожь.

Затем она выпрямилась и пошла к главным дверям здания, пропав из виду.

В комнате повисло молчание, заполненное одной не слишком удачной аллюзией.

Я набрала воздуха и подняла подбородок. Я могу. Лебединая Всадница назовет меня по имени, и я пойду с ней. Выйду как подобает.

А вдруг – я обнаружила внутри клочок даже не то чтобы надежды, а сомнения – вдруг это не мы с Сиднеем? В мире есть и другие конфликты. Всегда есть Грего. Этнические раздоры в Прибалтике всегда грозили вот-вот перелиться через край, и Грего всю жизнь провел в страхе. Есть Грего, есть малыши в других классах, дети со всего мира. Жутко на это надеяться, но…

Мы услышали шаги.

Сидней чуть не ломал мне костяшки пальцев. Стиснутая рука пульсировала, но я не убирала ее.

Дверь откатилась в сторону.

На секунду я укрепилась в своих сомнениях, потому что за ней оказался всего лишь наш аббат, который медленно вошел.

– Дети, – сказал он своим мягким тусклым голосом. – Боюсь, у меня плохие новости. Начался внутриамериканский конфликт. Конфедерация дельты Миссисипи объявила войну Теннесси и Кентукки.

– Что? – переспросил Сидней.

Его рука рванулась из моей.

У меня подпрыгнуло сердце. Голова закружилась, я ничего не видела, меня подташнивало от ликования. Умру не я, только Сидней. Я не умру. Один Сидней.

Он вскочил на ноги.

– Что? Вы уверены?

– Если бы я не был уверен, мистер Карлоу, я не принес бы вам это известие. – Аббат отошел в сторону.

За ним стояла Лебединая Всадница.

– Но отец… – сказал Сидней.

Решение об объявлении войны мог принять только его отец – и принять его, зная, что тем самым он отправляет сюда Лебединого Всадника.

– Но… Но он мой отец…

Всадница шагнула вперед, и ее крыло стукнулось о притолоку. Крылья закачались. Всадница ухватила ремень, которым они были привязаны. От плаща и от крыльев взвилась пыль.

– Дети перемирия, – произнесла она, и голос у нее дрогнул.

Меня пронзила ярость. Как она смеет быть неуклюжей, как она смеет быть косноязычной? Как она позволяет себе быть не вполне безупречной? Она должна выступать ангелом, непорочной рукой Талиса, а она – девчонка, просто белая девчонка с коротко остриженными черными волосами, отчего похожа на синицу с черной шапочкой на голове, и с мягким от печали взглядом. Она сглотнула и начала снова:

– Дети перемирия, объявлена война. Приказом Объединенных наций, волей Талиса, жизни детей воюющих сторон объявляются компенсацией за развязывание конфликта.

И прибавила:

– Сидней Джеймс Карлоу, ступай со мной.

Сидней стоял неподвижно.

Не пришлось бы его тянуть волоком. Мы все жили в этом страхе: что начнем визжать, что нас придется тащить силой.

Лебединая Всадница подняла брови – необычные, похожие на тяжелые черные щели. Сидней застыл как вкопанный. Уже слишком долго. Лебединая Всадница двинулась к нему – и тут, едва сознавая, что делаю, я шагнула вперед. Дотронулась до запястья Сиднея, там, где мягкая кожа сложилась складочками. Он дернулся и резко повернул голову. Зрачки закатились, глаза были почти белые.

– Я пойду с тобой, – сказала я.

Не умирать, потому что не моя очередь.

Не спасать его, поскольку спасти его я не могла.

Просто чтобы… чтобы…

– Нет, – прохрипел Сидней. – Не надо, я могу. Могу.

Он шагнул вперед. Рука его выскользнула из моей и шлепнула по ноге – с таким звуком падает на прилавок мясника шмат сырого мяса. Но Сидней заставил себя сделать еще один шаг, и еще один. Лебединая Всадница поддержала его за локоть, словно они участвовали в церемониальной процессии. Так они и вышли из комнаты. Дверь за ними закрылась.

И больше – ничего.

Ничего, совсем ничего. Тишина была не отсутствием звука, а жила сама по себе. Я чувствовала, как она проворачивается у меня внутри головы, зарываясь все глубже.

Мы семеро – точнее, мы шестеро – стояли бок о бок и неподвижно смотрели на дверь. Как-то не так мы стояли, но я не знала, как надо: сдвинуться ближе или отойти подальше друг от друга. Нас готовили к тому, как выходить из комнаты, но тому, что делать остальным, мы не учились.

У доски щелкнул брат Дельта.

– Наша тема была «Первая мировая война», – начал он.

– Ни к чему, Дельта. – Аббат склонил лицевой экран и окрасил его в мягкий серый тон. – Уже вот-вот звонок.

Аббат занимается своим делом дольше любого из нас, и он добр. Мы стояли. Три минуты. Пять. Десять. У меня начало сводить икры. Интересно, Сидней уже мертв? Наверное. Не знаю, что происходит в серой комнате, но происходит все быстро. («Я не жестокий человек», – так, судя по записям, говорил Талис. Но следующие после этого слова цитируют крайне редко: «В том смысле, что, строго говоря, я вообще не человек».)



Высоко над головой трижды прозвенел колокол.

– Дети мои, по расписанию, насколько я помню, сейчас ваша очередь дежурить по саду, – сказал аббат. – Идемте, я могу проводить вас до трансепта.

– Нет необходимости, – ответила Да Ся.

Однажды она рассказала мне о Синей Таре, самой гневной и наиболее любимой богине ее горного народа, которая славилась тем, что уничтожала врагов и распространяла радость. От этого образа мне было уже не избавиться. За голосом Зи стояли десять поколений королевской крови – а еще ледяные горы и миллион людей, считающих ее богиней.

Аббат лишь кивнул:

– Как тебе будет угодно, Да Ся.

Все вышли, теснясь поближе друг к другу. Я хотела пойти с ними – у меня тоже возникло это желание быть рядом, в стаде, – но, когда я попыталась идти, оказалось, что ноги меня не держат. Колени не гнулись, зато дрожали, как будто я таскала что-то тяжелое и только сейчас опустила.

Сидней.

И чуть было не я.

– Грета… – Рука Зи скользнула в мою.

И ничего больше.

С пятилетнего возраста я жила в одной комнате с Зи. Сколько раз она называла меня по имени? Но в тот момент она подняла его передо мной и держала, как зеркало. Я увидела себя и вспомнила, кто я. Да, заложница. Но еще – принцесса, герцогиня. Дочь королевы.

– Идем, Грета. Пойдем вместе.

И я заставила себя идти. Мы с Да Ся шли неспешно: две принцессы, идущие под руку. Так, вместе, мы и выбрались из темноты на летнее солнце.

Глава 2. Мальчик со связанными руками

Да Ся сплела руки на затылке и задумчиво поглядела вверх.

– Знаешь, однажды я буду управлять судьбой миллиона человек. Монахи трех орденов станут почитать меня за богиню. Мне будет подчиняться армия из десяти тысяч пехотинцев и пяти тысяч солдат легкой кавалерии. Но сейчас я не представляю, как заставить эту козу спуститься с яблони.

– Лупоглазка! Давай слезай! – заорала Тэнди, потому что на коз только и можно кричать.

Коза, которую и на самом деле звали Лупоглазка, подняла хвост. Дождем полились катышки. Тэнди отпрыгнула назад.

– По-моему, она застряла, – сказал Хан.

Мы остановились и вытянули шею. Верхушку древнего дерева все время подрезали, и шишковатые ветки опускались к земле. В раскрытой кроне и устроилась Лупоглазка, как будто она белка, а не коза.

– Они редко застревают настолько безнадежно, как кажется, – заметила я.

– Я говорю не о том, застряла она или нет, – возразила Зи. – Я говорю о том, стал бы мир лучше, если бы им управляли козы? У них есть определенная сноровка.

– Козы – это проклятие, – заявила Тэнди.

Сидней бы тут вступил. Поддразнил бы Тэнди за любовь бросаться обвинениями. А потом бы, наверное, вскочил на дерево и спихнул козу, как мешок с грязным бельем.

Вот только Сиднея нет. Уже пять недель прошло с тех пор, как Лебединая Всадница забрала его в серую комнату. Где-то там, далеко, на губернаторском корабле, стоящем близ Батон-Ружа, приспустили флаги. Произносили речи о жертвенности. А здесь, в Четвертой обители, среди людей, которые знали Сиднея и по-своему любили его, – нам здесь было тяжело даже произносить его имя.

– Проклятие – это, пожалуй, слишком, – скептически отозвалась я за навсегда ушедшего.

– Они – экологическая угроза. Ты представляешь хотя бы приблизительно, сколько миллионов акров земли козы превратили в пустыню?

– А я сыр люблю, – сказал Хан.

– Вдруг она и впрямь застряла? – спросила я. – Смотрите – копыто! У нее правое заднее копыто попало в промежность между вон теми ветками. Если она застряла, нам нужна садовая пила.

– И лестница, – ухмыльнулся Грего – может быть, оттого, что я сказала «промежность».

Но к счастью, на этот счет он промолчал, и они с Аттой пошли за инструментами.

Близился полдень – жаркий, сухой и ветреный. Яблоневые листья выглядели золотыми от пыли сверху и серебряными снизу. Солнечные блики падали сквозь них кружащимися монетками, а за садом расстилалась прерия, полная стрекота кузнечиков.

Коза сопровождала все наши действия комментариями. Ходили слухи, что Талис и его люди проводят эксперименты с загрузкой животных – сканируют их мозг и затем копируют данные в машины, чтобы усовершенствовать процесс загрузки людей, которые по-прежнему редко после него выживают. Говорят, такие животные-компьютеры порой разговаривают. В общем, я и так могла бы примерно перевести бесстрастное блеяние Лупоглазки: «Я коза. Я могу дотянуться до яблок. Я коза. Я на дереве».

Несмотря на жару и сыплющиеся сверху катышки, это были блаженные мгновения передышки. Яблони заслоняли нас от немеркнущего взгляда Паноптикона. Сквозь листву было видно, как он возвышается над главным зданием, весь хитиновый и блестящий, будто возведенный неким насекомым. В серебристой сфере на верхушке мачты помещался некий компьютерный разум – не человеческого типа, как у нашего аббата, но нечто совершенно машинное, не имеющее личности и никогда не спящее.

«Извиняюсь за постоянный жесткий надзор и все остальное», – говорит Талис.

Мы это знаем из Изречений – книги цитат великого Искусственного интеллекта, собранных в священное писание одной сектой из Северной Азии. Если ты Дитя перемирия, тебе подобает выучить Изречения наизусть. Глава пятая, стих третий: «Извиняюсь за постоянный жесткий надзор и все остальное. Но вам положено учиться управлять миром, а не строить заговоры, чтобы захватить его. Эту работу однозначно сделали без вас».

За четыре века Дети перемирия выучились не строить никаких заговоров. Но при этом мы научились искать потайные места и ценить маленькие радости. Укрытые от Паноптикона яблонями и пользуясь вызволением застрявшей козы как предлогом увильнуть от бесконечной работы в саду обители, мы принялись плохо себя вести, пусть и совсем скромно: сели в тенечке и стали есть яблоки.

– А еще козы дают масло, – сказал Хан. – Масло я тоже люблю.

Тэнди набрала было воздуха, словно собираясь пуститься в изложение следующей главы трактата «Козы: проклятие человечества». Но только вздохнула.

Мы о многом могли бы говорить: о работе в саду, об учебе, о недавно произошедших революциях в той части света, откуда родом был Сидней, – они привели к власти новых вождей и скоро дадут новых заложников. Но мы не стали разговаривать. Так редко бывает возможность помолчать. К тому же что может быть милее летнего яблоневого сада? Ровные ряды серых стволов, кисло-сладкий вкус чуть недозрелых яблок… Мы не стали противиться колдовству, навевающему на нас ощущение покоя и безмятежности.

Эти мгновения длились недолго – иначе и не могло быть. Между рядами яблонь уже шли мальчики, неся стремянку. Зи распрямлялась, вставая с земли, Тэнди потянула Хана, чтобы тот поднимался на ноги, и вдруг…

Акустический удар.

Он обрушился на нас, как мощная оплеуха. Коза на дереве мекнула. Со всех яблонь разом попадали созревшие яблоки. Грего рванулся в сторону края сада, оставив Атту с лестницей одного.

Нам, конечно же, всем захотелось пойти с ним, но…

– Погоди! – крикнула я ему вслед. – А коза?

Мои товарищи остановились и обернулись на меня. Раздражение, огорчение и почтительность, смешанные в разных долях, сменились на лицах согласием и повиновением. Это я и называю «говорить по-королевски». Даже обращаясь к другим особам королевской крови.

– Наша обязанность – разобраться с козой.

Не потому, что мне не хотелось посмотреть, кто к нам приехал, – еще как хотелось! – но долг превыше всего. Атта, с выражением скорее раздраженным, чем послушным, глухо стукнул стремянкой о дерево.

А Лупоглазка, с непередаваемой иронией и безупречным чувством юмора, свойственными всей их козьей породе, именно в этот момент решила продемонстрировать, что ее свободу ничто не ограничивает. Она без труда спрыгнула с дерева, чуть коснувшись лестницы, потом легонько оттолкнулась от моего плеча. Я рухнула на колени, совсем не легонько, и осталась, отдуваясь, стоять на четвереньках. Лупоглазка подняла голову и проблеяла мне в лицо, дохнув свежими яблоками и старой недопереваренной травой. «Коза-а», – сказала она.

Зи помогла мне подняться с земли.

– Наша обязанность – разобраться с козой? – процитировала она, ухватив означенную козу за один рог.

– Ну, была.

Я взялась за второй рог, а свободной рукой оценила размеры болезненного пятна у себя на плече. После Лупоглазки осталось несколько синяков, но кожу она не повредила.

Зи покачала головой:

– Грета, только ты можешь…

– Идите сюда! – послышался голос Грего с края сада. – Это корабль!

Зи посмотрела на меня, а я посмотрела на нее. Мы пошли к Грего, с поспешностью, которую только позволяли приличия, а козу потянули за собой, встав слева и справа. Выйдя из-под деревьев, мы увидели над головой безупречно круглое облачко. В его центре уже можно было разглядеть искорку света.

Корабль.

– Что это? – спросила Да Ся у Грего.

Он любит корабли – на самом деле любит все, где мелькают огоньки.

– Думаю, суборбитальный шаттл, – ответил Грего, глянув через плечо.

Внутри глаз у него блеснули микропроводники и линзы.

Грего требуются киберустройства в глазах – он альбинос, из-за этого природная радужка у него плохо фильтрует свет, и потому при ярком освещении Грего слепнет. Вживленные искусственные диафрагмы призваны это компенсировать, но он с ними повозился и заставил делать еще больше: брать крупный план, приближать удаленные объекты и прочее. Не охватывая, конечно, всего диапазона (как, судя по слухам, работает сетчатка у Лебединых Всадников), но как встроенный бинокль – сойдет.

Мы столпились вокруг него и чуть не хватали за руки. Хан так и буквально хватал. Он вцепился Грего в локоть, как восторженный ребенок.

– Он маленький. – От нарастающего волнения Грего стал говорить с еще большим акцентом: «ма́лэнки». – Человека на два? Четыре максимум.

– Новые заложники? – спросила Зи.

– Новые заложники, – согласилась я. – По меньшей мере один.

Не меньше одного и не больше четырех. Дети лидеров и генералов нового американского государства на границе Панполярной.

– Могли бы отправить их всех в какую-нибудь другую обитель, – сказала Зи. – Не пойму, почему…

Ее речь прервал долгий и низкий удар колокола. Для тройного звонка, который созывал нас внутрь, на обед, было еще чуть рановато, но наши учителя явно хотели заставить нас, для пущего спокойствия, держаться подальше и ясно давали это понять, ударив в колокол. Стало быть, шанса увидеть новых заложников у нас не будет.

– Еще коза осталась, – напомнила Тэнди.

– Вообще-то, я не забыла про козу.

Да и едва ли смогла бы забыть. Я ее сжимала коленями.

– Я просто сказала, – пояснила Тэнди, – что наша обязанность – разобраться с козой.

Она передразнивала меня, но не просто так. Козы находились в ведении старшей когорты нашей общины. Они формировались по возрасту, и старшей были мы. Мы и на самом деле не могли уйти с улицы, пока коза не привязана. По сути дела, Тэнди говорила (соблюдая осторожность, поскольку мы были на виду у Паноптикона, а его мощный интеллект, надо думать, умел читать по губам): может быть, нам все-таки удастся увидеть, как приземляется корабль.

– Всем же не обязательно вести козу, – простодушно сказал Хан.

Тэнди поджала губы, но кивнула. Когда требовалось прикинуть, какие рамки мы можем переступить, а какие нарушения границ приведут к наказанию, с Тэнди не мог сравниться никто. Все остальные справедливо принимали ее суждение как рекомендацию эксперта. Всем оставаться на улице было нельзя. Колокола уже умолкли, и корабль подошел близко. Надо было идти.

– Грета, забери ее ты, – предложила Зи.

Тэнди с чувством прижала руку к груди:

– Ты так близко к сердцу принимаешь нашу обязанность ухаживать за козами!

Я огляделась и увидела на всех лицах согласие. И несмотря на насмешку Тэнди – а подшутить надо мной легко, я знаю, – ее слова были продиктованы добротой. Простой, непритязательной добротой. Все знали, что заходящий на посадку шаттл должен везти заложника или заложников из новообразованного американского государства. Может статься, однажды меня призовут умереть в их обществе. Еще бы я не хотела их увидеть!

И мои товарищи без слов предлагали мне эту возможность.

Я ею, конечно, воспользовалась. Все отправились внутрь, повинуясь звонку. А я пошла отвести козу и постараться увидеть что смогу.


Не торопясь, я взяла Лупоглазку за рог и ошейник и потянула ее к огороженному пастбищу, где козы плотно топтались на кровле кормушки, словно беженцы на тонущем корабле, – хотя попастись у них было четверть акра клевера. Лупоглазка не сопротивлялась. Она существо невредное, это тринадцатилетние мальчишки так ее прозвали. Уши черные в крапинку и мягкие, как шелковый велюр. К саду со всех сторон стекались другие когорты – неровные ряды ребят, одетых в грубые льняные одежды Детей перемирия, живописно смотревшиеся на фоне висячих садов. Облако над головой уже заслонило половину неба. Птицы под ним умолкли.

Теперь, когда Лупоглазка завидела своих сестер, ей стало одиноко и захотелось обратно в загон – словно и не она совершила побег. «Бе-е-едная я», – проблеяла она.

Она стояла рядом, пока я развязывала веревки на створках, и, когда проход освободился, проскакала мимо меня внутрь. Через секунду она была на вершине стога сена, задержавшись по дороге лишь для того, чтобы боднуть точно под ребра ни в чем не повинную Вонючку.

«Коза», – задумчиво произнесла Лупоглазка.

Все козы следили за облаком, запрокинув голову и хлопая длинными ушами.

Я двойным узлом привязала ворота и не спеша пошла к главному зданию обители. На полуденном солнце каменное строение с огромными деревянными дверями не отбрасывало тени. Слева от него, поблескивая, наблюдал за мной Паноптикон. Справа высился стержень индуктора, по которому должен был опуститься корабль, – настолько яркий, что трудно было смотреть. Сверкающая, как алюминий, и стройная, как береза, мачта на тысячу футов уходила в воздух. Иногда мне представляется, что это булавка, прямая булавка, которая удерживает обитель, как бабочку на доске. Порой я себе кажусь образцом в коллекции.

Время я рассчитала почти точно: шаттл садился. Он аккуратно нацелил вихревые катушки и заскользил вдоль стержня к земле, постепенно гася энергию спуска в тормозящем магнитном поле, пока мягко не опустился среди чахлых кустиков травы и заполошных цыплят.

Корабль и вправду был маленький, не больше одной нашей кельи. Оболочка из полимера с низким коэффициентом трения походила на ртуть. Невесть откуда набежали пауки на металлических ногах и столпились у люка. День настолько стих, что, хотя до корабля оставалось ярдов сто, их было слышно – металлическое постукивание по керамизированному полимеру, похожее на тиканье древних часов.

Я вышла за главные ворота и села на бревно. В стене обители открылась дверца, и оттуда шмыгнул мелкий надзиратель-паук – забрать мою обувь. Точнее, мои таби – носки с пальцами, на толстой подошве, до лодыжки высотой, тщательно застегнутые, чтобы не поймать клеща. Я наклонилась и один за другим расстегнула крючки. Надзиратель развернул дополнительные руки, готовый проявить усердие. Клешни щелкали по древним камням лестницы, ведущей в обитель, как будто надзиратель барабанил пальцами.

Мне казалось, я все хорошо рассчитала, но время у меня было на исходе. Что могло задержать пассажиров? Надзиратель приплясывал. Я стянула таби и встала – и в этот момент наконец (слишком поздно!) раздался гром пироболтов. Пауки открыли люк шаттла.

Оттуда вышел всего один человек.

Новый заложник оказался мальчиком, примерно моего возраста. На таком расстоянии я могла разглядеть его лишь в общих чертах: высокий, крепкий, но тихий, непонятной расы, как многие американцы. Голова у него была опущена, длинные черные кудри падали на глаза. Корабельный стюард – долговязый механизм, похожий на богомола, – крепко стиснул ему бицепс клешней. Мальчик отстранился. Он стоял согбенный, напряженный, сжав перед собой руки, словно связанный.

Нет, не словно. Его руки были стянуты на запястьях.

Я оцепенела.

В обители мне довелось повидать немало жестких методов. Но я никогда не видела человека в оковах. Детей здесь учили, что нужно самим управлять собой, мы так и делали. Даже в сопровождении Лебединых Всадников мы почти всегда шли самостоятельно.

Но этот мальчик… У него были связаны руки. Он споткнулся.

У меня закружилась голова, точно я пересидела на солнце. Под ногами пощелкивал надзиратель, ощупывая меня лучом своей оптики. В какой-то момент луч угодил мне в глаз, и я увидела красную вспышку. У надзирателей нет лицевых экранов, и трудно понять, что у них на уме… Но оправдываться бессмысленно. Я не следила за надзирателем и не выполняла распоряжения возвращаться в здание. Я неотрывно смотрела на связанного и спотыкающегося мальчика. В голове у меня пронеслось слово «рабство»…



И тут надзиратель ударил меня шокером.

От мощного удара я вскрикнула и упала, больно приземлившись на ладони и колени. На той стороне поля мальчик что-то крикнул. Я подняла на него глаза, и он протянул ко мне связанные руки, то ли чтобы помочь, то ли прося помощи, в отчаянии тонущего…

А потом его заслонил приблизившийся надзиратель. Некрупный робот навис у меня перед носом и опустил мне на руку игольчатую клешню. В руке, сведенной спазмом от электрического разряда, у меня так и остались зажатыми таби. Пальцы не желали разгибаться.

Иглы клешни воткнулись в меня.

– Поосторожнее, ну-ка, – произнес позади меня добрый голос.

Аббат. Одна из его незадействованных ног отпихнула надзирателя прочь, как человек тростью отгоняет кошку. Надзиратель опрокинулся навзничь и покатился, потом, кувыркнувшись, снова встал на ноги. И щелкнул. Я отпрянула от него.

– Грета? Дорогая моя. – Аббат наклонился ко мне и помог встать. Холодные керамические пальцы отвели мне волосы с лица. – С тобой все в порядке?

– С-святой отец, – заикаясь, только и выговорила я.

Сейчас я стояла к мальчику спиной. Пальцы у меня наконец разжались. Таби выпали. Маленький надзиратель утащил их.

– Прошу меня извинить, я…

Меня ударил током надзиратель! Уже много лет не случалось, чтобы ему пришлось меня бить. Шокером получают маленькие дети да придурки. Но надзиратель меня ударил!

– Я…

Мне было нечего придумать в свое оправдание. Аббат. Не было никого на земле, чье мнение я уважала бы сильнее. Меньше всего хотелось, чтобы свидетелем моего позора оказался именно он.

Но аббат лишь мягко улыбнулся:

– Грета, не переживай об этом. Надеюсь, мы не настолько заработались, чтобы не счесть прибытие космического корабля достаточно уважительной причиной.

Где-то вдалеке вскрикнул мальчик. «Рабство, – снова подумала я. – Рабство не является частью…»

– Ты хочешь процитировать?

Я вытаращила глаза.

– Вижу по твоему лицу, – продолжал аббат. – Скажем так, по твоему лицу и по нервной деятельности, которая отражается в токе крови, видимом в инфракрасном излучении, и в следовой электрической активности, видимой через электромагнитные сенсоры. Как это сформулировано у Талиса?

Изречения, 2:25. «При ИИ никогда не ври».

Особенно при таком ИИ, который воспитывал тебя, как отец, с пятилетнего возраста.

Мальчик у меня за спиной откровенно кричал.

«Рабство». Аббат был прав – это часть цитаты. Он поднял на меня иконку брови, и я процитировала:

– «Рабство не является частью естественного права».

– Ах вот что. – Аббат имел все основания наказать меня за столь радикальные мысли, но он, кажется, просто размышлял. – Конечно же, римляне, это ведь твое. Сейчас вспомню. «Рабство не является частью естественного права, но изобретением человека. И производит рабов другое изобретение человека: война». Гай-юрист[3]. – Он убрал мне за ухо выбившийся завиток холодными, как слоновая кость, пальцами. – Не волнуйся, дорогая моя. Возможно, этот юноша окажется для меня непростой задачей, но он быстро остепенится.

Он отвел от моих волос руку и сделал кому-то знак. Крики прекратились.

Я обернулась и увидела, как мальчик обвис на руках-клещах у стюарда.

– Он не раб, – сказал аббат. – И ты не рабыня, Грета. Никогда не забывай этого. Ты тоже не рабыня.

Глава 3. Одной принцессе выпадают тяжелые дни

Я не рабыня. Аббат был неправ в одном: себя я рабыней никогда не чувствовала.

Но я рождена для короны. Для судьбы, которую определяло мое происхождение и исторические процессы. Я рождена для исполнения долга, который я не взваливала на себя, но и пренебречь им не могла.

Я рождена быть заложницей.

Когда умер король – мой дедушка и на трон взошла королева – моя мать, я была еще совсем маленькой. Как многие другие особы королевской крови, мать заключила династический брак в раннем возрасте – едва выйдя из обители. Постаралась родить ребенка – меня, – пока молода. Знала, что не сможет законно удерживать престол, пока у нее не будет ребенка-заложника, которого можно вручить Талису.

Поэтому она родила меня. Унаследовала наш трон. А меня отдала.

В день коронации матери я становилась ее королевским высочеством Гретой Густафсен Стюарт, герцогиней Галифакса и кронпринцессой Панполярной конфедерации. На следующий день я вошла в число заложниц Талиса. Мне тогда было пять лет.

О времени до обители воспоминания у меня обрывочные. Но день коронации матери я помню – море маленьких флажков, зажатых в кулаках, покачивание церемониального экипажа, алмазные заколки у матери в волосах. И следующий день тоже помню. Как прибыл корабль и из него ступили на землю два Лебединых Всадника.

Это были двое огромных мужчин с огромными крыльями. Мать вонзила мне в плечо острые кончики крашеных ногтей, порывисто обняла меня, а затем…

Затем отпустила. Отпустила и подтолкнула между лопаток. Прочь от себя. Я чуть не оступилась. А потом пошла к Лебединым Всадникам, потому что так хотела моя мать и потому что, если бы я вцепилась в нее, меня бы вырвали из ее рук.

Я это уже тогда знала.

Мальчик со связанными руками: кто он такой, если не знает таких вещей, которые я знала в пять лет? Кто он такой, что не знает: сопротивление Талису и его Лебединым Всадникам бесполезно? (Вообще, Талис именно так и выразился в Изречениях: «Сопротивление бесполезно».)

У матери не было выбора. Как и у меня – никогда не было. Как и я, она родилась носить корону. Как и у меня, у нее был долг. Когда-то она тоже была заложницей. А прежде – ее отец. И раньше, и еще раньше – и так четыре сотни лет.

В Темные века в Европе короли обменивались собственными детьми как заложниками, дабы скрепить договоры. Каждый король знал, что, если он нарушит мир, его родные сыновья погибнут первыми.

Королевские заложники тех древних лет воспитывались при дворе врага. В век Талиса мы воспитываемся в несколь ких обителях, раскиданных по земному шару. Мы растем вместе, в равных условиях, получаем безупречное образование, и относятся к нам со всем возможным почтением. Но если начнется война, мы все так же умрем первыми.

Поэтому война не начинается.

По крайней мере, не так часто. Талис внес в мир много изменений, множество вещей, которые свели войну к ритуалу. Дети перемирия – лишь часть его, но мы – его краеугольный камень. При помощи нас, с одной стороны, и орбитального оружия – с другой, великий ИИ неплохо держит все под контролем. Те войны, которые все же случаются – раза два-три в год, – символически, коротки и мелки по масштабам. Глобальные военные потери в год составляют, как правило, несколько тысяч, а гражданские почти свелись к нулю. Это сокровище и венец нашей эпохи: мир никогда не был столь мирным, как сейчас.

«В мире царит мир, – сказано в Изречениях. – Да и вообще, если у какой-то принцессы выдастся тяжелый день, разве это слишком большая цена?»


Так что последовала целая череда тяжелых дней.

Нам сказали, что мальчик со связанными руками – из нового государства под названием Камберлендский альянс. Нам хватило благоразумия больше ничего не спрашивать, даже когда, по прошествии некоторого времени, мальчик так и не появился. Мы не обсуждали ни его, ни что могло его задерживать. Но в разговорах о геополитике, разумеется, не было ничего предосудительного, и поэтому Камберленд мы обсуждали без конца.

Войну, которая убила Сиднея, его страна выиграла, и это, мне кажется, его бы порадовало. Части проигравших из региона объединились в Камберлендский альянс. Как и у многих других государств, его существование определялось наличием воды: в данном случае ее отсутствием в высохшем русле реки Огайо. Государство протянулось на юг до Нэшвиля и на север до Кливленда, столица у него была в Индианаполисе, а военно-промышленный центр – в Питтсбурге.

Подробности значения не имеют. Для меня самым главным вопросом была граница. Северные пределы Камберленда очерчивались дренажным каналом и плетеным забором по краю заминированного и заболоченного дна прежнего озера Эри. По другую сторону забора стояли сторожевые вышки Панполярной конфедерации. Моей страны. Не повезло камберлендцам граничить со сверхдержавой.

Не повезло мне, если им слишком захочется пить.

Мне нужно было продержаться всего шестнадцать месяцев, и наступит мое совершеннолетие. Меня выпустят из обители, власть моей матери попадет в руки регента (им станет, скорее всего, какой-нибудь избалованный кузен, у которого очень кстати окажется ребенок подходящего для заложника возраста), до тех пор, пока я не смогу са ма родить наследника и заложника, – на этой теме останавливаться не хотелось.

Если в ближайшие шестнадцать месяцев не будет войны, я останусь жить. Шестнадцать месяцев – это недолго.

Но тем не менее… Заложника из Камберленда притащили в обитель в цепях. В тот момент у него было мужественное лицо и полные отчаяния глаза. Он был похож на хрис тианина, которого волокут на растерзание львам. На человека, которому сказали, что он скоро умрет.

Может, так оно и было. Может быть, война уже близка.

Может быть, его отправили сюда с намерением пожертвовать им.

«Мальчик», – сообщила я одноклассникам. Новый заложник – мальчик. Примерно нашего возраста. Тот факт, что его притащили на цепях, я опустила. Тэнди глянула на мое раскрасневшееся лицо и многозначительно повела бровями. Но она ошибалась. В моих мыслях не было ничего романтического, хотя думала я о нем все время.


– Ты о нем думаешь? – донесся откуда-то голос Зи. Я подпрыгнула.

– Прости, что ты сказала?

– Осторожнее. Не пролей.

В тот день мы с ней работали в молочне. Я процеживала сыворотку. Зи нагревала воду в кувшинах и опускала их в большое корыто с сырым молоком, чтобы аккуратно нагреть его и накормить полезные бактерии, которые превращают молоко в сыр.

День был жарким, и молочня была вся в пару. С носа у Да Ся капал пот. От солнечного насоса к корыту, один дымящийся кувшин за другим. Я остановилась на несколько мгновений, наблюдая, как синий эмалированный сосуд движется подобно бусинке на невидимой нити – так ровно он перемещался, несмотря на вес. Закатанные рукава Зи топорщились у нее над локтями. Мышцы вздулись на руках, как плетеные шнуры.

– Грета? – Зи бросила взгляд через плечо.

Волосы у нее были заплетены в крохотные блестящие косички, как носили особы королевской крови на гималайских склонах. Одна косичка упала вперед и перечеркнула лицо Зи, как рана.

– А теперь ты таращишься в пустое пространство.

– Кто ты такая и что ты сделала с Гретой? – процедила только что вошедшая с ведром молока Тэнди.

Прозрачная дверь, закрываясь, хлопнула ее по спине.

– Извини, – сказала я. – Буду внимательнее.

– Нет-нет, пожалуйста, не надо, – улыбнулась Зи. – Такое редкое удовольствие – увидеть тебя витающей в облаках. Одним замесом сыра мы можем пожертвовать.

– Ты за других не говори, – поправила Тэнди.

Но Зи лишь улыбнулась ей и убрала косичку за ухо.

Витающей в облаках. Я не витала. Я думала о криках нового заложника – о том, как я получила удар током и упала на колени. Тэнди я не стану об этом рассказывать. Хотела рассказать Зи, но при постоянной слежке трудно найти подходящее место, чтобы скрыть такой большой разговор.

Снаружи вдвоем смеялись Грего и Хан. Они должны были процеживать сливки, но, судя по звукам, там происходило нечто более увлекательное. Грего был веселый, но шутки выдавал с абсолютно бесстрастным лицом, словно пересказывал инструкции по эксплуатации. Редко можно было услышать его смех – но Хану, лицо которого было настолько далеко от бесстрастного, насколько это возможно, всегда удавалось его рассмешить. Я завидовала их способности смеяться вместе. У меня и Зи это почему-то редко получалось.

– Знаешь, – произнесла Зи, – ничего страшного, если ты будешь о нем думать.

– О ком? – спросила я, не зная, что еще сказать.

Под крышей молочни мы не были в поле прямой видимости Паноптикона, но присутствие какого-нибудь записывающего «жучка» можно было предположить. Под крышей мы позволяли себе больше вольностей, но и они не могли быть бесконечны.

– О ком? – эхом переспросила Зи. Кажется, у нее было игривое настроение – возможно, заразилась доносящимся снаружи весельем. – О Сиднее, разумеется.

– А, о Сиднее.

– Да, о Сиднее, – сказала Тэнди. – Я знаю, что вы двое не бегали играть в койотов, но…

«Играть в койотов» – это был школьный эвфемизм для обозначения встреч на улице после наступления темноты. Подразумевалось, что такие свидания устраивались для секса.

– Конечно нет, – подтвердила Зи. – Но тем не менее. Ты ему нравилась. А ты не возражала. Все относительно, и от тебя, Ледяная Принцесса, «не возражать» – это почти признание в вечной любви.

Я повернулась к ним обеим спиной и посмотрела на заготовку сыра, чуть более зрелую. От ее запаха – кислого, как отрыжка ребенка, – меня вдруг замутило.

– Мой брак будет династическим.

– И мой, – сказала мне в спину Зи. – А пока – у меня есть глаза.

– Да. – Тэнди спиной открыла себе дверь. – Мы все видели.

Я покраснела. Глаза – это самое меньшее, чем располагала Зи. Игра в койотов? Она была королевой стаи, а моя сексуальность хранилась под грифом «Требуются дополнительные исследования».

Сидней. Одиннадцать лет мы с ним жили бок о бок – в качестве заложников. Я знала малейшие особенности его выговора, переливов его смеха. Знала, что он ненавидит цукини, как и все мы. Но постыдная правда была в том, что я совсем не думала о Сиднее. Ведь он уже мертв.

Я посмотрела на Зи. Мы были одни. Над нами нависала крыша.

– Значит, Сидней? – тихо спросила она.

– Сидней, – ответила я, но это была ложь. – Нет. Я больше думаю об этом новом мальчике.

Да Ся вскинула брови, а потом едва-едва заметно кивнула, дав понять, что уловила мой переход на кодовый язык.

– Интересно… Просто интересно, как долго он с нами пробудет.

– Какое непостоянство! – Зи сделала вид, что поддразнивает меня, как будто мы продолжаем говорить о мальчиках.

Она имела в виду, что войны тоже непостоянны. Я приготовилась умереть вместе с Сиднеем, но не умерла. А может, так и не умру, даже теперь.

– Ты только помни. До того твоего династического брака еще есть время.

– Надеюсь.

Шестнадцать месяцев – это не так долго.

Да Ся обняла меня за шею – такой знакомой, шершавой от работы, горячей от кувшинов рукой. Я прижалась к ней.

– Я тоже, – сказала она.


Пять дней после того, как я впервые увидела заложника от Камберленда, я плохо спала.

Со сном у меня всегда были нелады. Если бы я могла выбрать себе подарок от судьбы, то, пожалуй, это была бы способность положить голову на подушку и уплыть – спокойно, надежно, без суеты. Вместо этого мой мозг воспринимает усталость как сигнал начать перебирать все мои глупые ошибки до единой, а после этого, подобно шекспировским принцам, я вижу плохие сны.

Зи спит. Я – нет.

На пятый день мне надоело.

В ту ночь я была одна. Да Ся ушла играть в койотов. В комнате без ее дыхания было чересчур тихо. Надо мной чернотой поблескивал потолок – стеклянный, чтобы Паноптикон за нами присматривал. Я лежала и смотрела на него. У Зи была привычка складывать журавликов из любой попавшей в руки бумажки и развешивать их на ниточках по стеклу. Угловатые контуры медленно и отрешенно поворачивались, хотя в комнате, казалось, не было воздуха. Сквозь эту бумажную завесу я видела расплескавшийся по небу Млечный Путь и причудливый, как лапка насекомого, изгиб опоры Паноптикона, высящегося на его фоне.

Подушка нагрелась. Я перевернула ее. Нагрелась вторая сторона. Волосы рассыпались вокруг всего тела. У меня была пышная шевелюра, и это целиком вина моей матери. «Королева не обрезает волосы», – часто говаривала она. А однажды, в тот день, когда мы виделись последний раз, прибавила: «Королева обрезает волосы, идя на плаху».

Как и всех Детей перемирия, меня трижды в год отсылают домой, чтобы я не теряла связи с родителями. Как-никак, если монарших детей держат в заложниках, с тем чтобы перспектива их смерти сдерживала их родителей от объявления войны, не подобает, чтобы привязанность между детьми и родителями ослабевала. Она и не ослабевала. Родители, мне кажется, меня любят.

Последний раз я была дома несколько месяцев назад, когда уже расцветала весна. В день накануне возвращения моя мать – моя мать-королева – отпустила служанок и сама стала расчесывать мне волосы. Тысячу раз провела по ним гребнем. Потом застегнула мне пуговицы платья на спине. Три десятка крошечных штучек, вдевающихся в крошечные петельки. Застегнула все, одну за другой. Одну за другой, и времени на это потребовалось немало.

Над головой медленно ползли звезды. От подушки чесалась щека. Зи не возвращалась. И все равно мне было не заснуть. Я считала коз, но они разбегались от меня, превращались в те самые пуговки. Превращались в мою мать, расчесывающую мне волосы.

Когда начало чудиться, что косы оттягивают мне кожу на голове, а горло давит воротник, я села в кровати. Если не можешь спать, попеняла я себе, надо пойти работать.

Я встала, оделась. Туго заплела волосы в косы, так что тянуло на висках и выступали слезы в уголках глаз. Потом отправилась в мизерикордию.

Слово «мизерикордия» означает «комната сострадающего сердца». Когда главное здание обители несколько веков назад принадлежало монастырю, мизерикордия была тем единственным помещением, где действовало послабление строгому монастырскому уставу. Сейчас это комната отдыха и библиотека, место тишины и покоя. Стекло потолка матовое, отчего свет становится теплее и резкие очертания Паноптикона приглушаются. Там книги, собранные на высоких, отдельными колоннами стоящих книжных полках – похоже на лес из старых деревьев. Книги и были моей целью или, по крайней мере, оправданием: для сочинения мне нужен был новый том Эпиктета.

В центральной комнате, как всегда, горел свет. Маленькие латунные лампы, расставленные повсюду, заливали помещение лужами золота. Там обычно сидит аббат, когда его присутствие нигде больше не требуется, и хотя технически свет ему вроде бы не нужен, все равно приятно, что наставника можно разглядеть.

Аббата за столом не было.

– Отец?

Я хотела сказать тихо, из уважения к позднему часу, но голос сорвался. Это меня удивило.

Старый андроид вышел из зарослей книжных шкафов. Лицевой монитор подвинулся ко мне – так вытянул бы шею близорукий старик.

– А, Грета! – Иконки его глаз раздвинулись чуть в стороны и чуть больше приоткрылись – не улыбка, но доброжелательное выражение человека, готового выслушать. – Ты засиделась, дитя мое. Не спится?

– Да, святой отец. Я пришла за книгой.

– Вот как? – Он неспешно прошел к полкам с классической философией. – Наверное, кто-то из стоиков? Снова Аврелий?

– Эпиктет, святой отец.

– Это хорошо. Я видел твои записи, дорогая моя: очень солидная работа, очень.

Голос его был старческим и уютным, как лестница, истертая в середине. От этого голоса и еще от янтарного света комната казалась теплой. Мое сердце – странно, но оно коло тилось как бешеное – начало успокаиваться. Аббат повел меня в глубокую чащу книжных шкафов.

– Ты не думала о том, чтобы расширить область своей работы? Например, поговорить о проникновении римской ветви стоицизма в раннее христианство или даже в западную культуру в целом? Ведь даже само слово «стоик» стало означать спокойствие перед лицом тяжелых обстоятельств.

– Ну вообще! – донеслось из темноты. – Как мне не терпится начать писать такие сочинения!

У меня перехватило дыхание, потому что это был говор Сиднея. Ну или почти – это был бы говор Сиднея, если бы к его «персикам в сиропе» накидали грубых камней.

Аббат вздохнул.

– Грета, позволь представить тебе Элиана Палника, который приехал к нам из Камберлендского альянса.

Это был тот самый мальчик со связанными руками. Он лежал на повторяющем форму тела кресле в глубине книжного леса – тень внутри тени.

Мой взгляд метнулся ему на руки, но сейчас они не были связаны. И тем не менее мне потребовалось несколько секунд, чтобы справиться с голосом.

– Привет, Элиан.

К своему ужасу, я осознала, что говорю с ним таким тоном, как иногда – с нашими самыми норовистыми козами. Он просто сидел и ничего не делал, но во всем его облике было что-то от не вполне прирученного зверя.

– Ага, – ответил Элиан. И продолжил, повернувшись к аббату: – Стоицизм? Я хотел сказать – что, серьезно?

Он подался чуть вперед, убрал с лица волосы – кстати, заставят подрезать. Синяк вокруг запястья уже пожелтел и начал проходить. Элиан в упор посмотрел на меня, а потом, похоже, узнал.

– Погоди-ка, ты – принцесса Грета!

И еще один слой узнавания.

– Это ведь ты была – та девочка у ворот, в тот день!

Значит, он видел, как я опозорилась. Надеюсь, что я не покраснела.

– Я прошу прощения за свою реакцию.

По крайней мере, голос у меня прозвучал ровно.

Он изобразил легкий поклон, насколько это может сделать человек, откинувшийся на подушке.

– Ничего страшного. Я хочу сказать, там, откуда я родом, традиционно «проявляют реакцию», когда кого-то волокут в цепях.

– Элиан, – пожурил его аббат, голосом мягким, как пыль. – Не подобает так говорить.

– Прости, Грета, – послушно извинился Элиан. – У меня тут сложности с различением, что подобает, а что не подобает.

Никакого сожаления в его голосе не было.

– Ну, хватит, я думаю, – сказал аббат. Иконки глаз сдвинулись друг к другу. – Грета, не забудь свою книгу.

Я забрала книгу. Побежать не побежала, но, когда я покидала мизерикордию, сердце у меня стучало совсем не спокойно.

Глава 4. Гвиневра

В следующий раз я увидела Элиана только через десять дней.

Довольно часто бывает, что Дитя перемирия, прибывшее в обитель, некоторое время обучают приватно, прежде чем присоединить к когорте, но Элиан не выходил к нам дольше, чем кто-либо на моей памяти. А потом, в один прекрасный день…

Мы убирали молодую картошку. Хан и я вилами выкапывали кусты, а остальные собирали клубни и складывали на решето. Я подняла голову, сморгнуть пот с глаз, и увидела, как вниз по склону к нам идет Элиан.

У меня перехватило дыхание. С Элианом шел надзиратель.

Надзирателя вообще редко увидишь на улице, а этот был особенно специфичен. Школа кишит надзирателями разнообразных видов, но по большей части они выглядят как переросшие пауки-сенокосцы – ростом по колено, тощие и проворные. Надзиратель Элиана был мощным, как скорпион, высотой мне по пояс, а суставчатые лапы легко преодолевали вскопанные участки земли и грядки.

На краю борозды, оставшейся после выкопанной картошки, Элиан и эта штука остановились.

Элиан метнул к надзирателю нервный взгляд, удостоил собравшихся подобием кривой улыбки и сказал:

– Привет. Я Спартак, и я пришел, чтобы возглавить восстание рабов и повести вас против несправедливой систе…

Надсмотрщик прикоснулся к животу Элиана, и «Спартак» с криком рухнул на землю.

Если быть точным, он издал всего один крик. Но такой громкий и такой… Не могу даже описать его. Подобный звук мог бы издать человек, если бы его превратили в зверя. В этом крике не было ни человеческого достоинства, ни отпечатка цивилизации. Такие звуки нам, Детям перемирия, редко доводилось слышать, и по всему саду сразу вскинулись белые фигуры, словно кто-то вспугнул стадо.

Небывалый – вот каков был этот звук. Неведомый. Мы здесь не кричим.

Не вслух, по крайней мере.

Элиан сложился пополам, уткнувшись головой в горку грязной картошки. Надзиратель-скорпион сделал в его сто рону два деликатных шажка. Элиан вздрогнул, приподнялся на одной руке. Но локоть подогнулся, и он растянулся на земле.

У меня сжалось сердце, и я наклонилась помочь – но как только я двинулась, надзиратель выпрямился, едва слышно пощелкивая сочленениями. Я замерла. Его радужная оболочка задвигалась вперед-назад. Чего он от меня ожидал? Требовалось, чтобы я оставила Элиана? Или чтобы помогла ему? Я застыла, как кролик перед удавом, положив руку на вздрагивающее плечо Элиана. Голова надзирателя вращалась, как башня танка, фиксируя положение присутствующих.

Ближе всех ко мне и Элиану стояли Тэнди и Грего, но они были парализованы страхом. Тэнди словно превратили в дерево. Искусственные глаза Грего совсем почернели. Сканирующий луч надзирателя проходил по ним, но они даже не двигались.

Надзиратель остановился на Да Ся. И она, умница, сложила ладони и поклонилась ему. Затем шагнула вперед и присела у другого бока Элиана. Мы вдвоем приподняли его, каждая придерживая ему плечо, и помогли сесть, а затем встать. Ему и правда обстригли волосы, обрили по самый скальп. Я была так близко, что видела колючий ежик на голове, видела, как у Элиана судорожно двигается горло.

Покачиваясь, Элиан повис между Да Ся и мной. Находиться так близко с незнакомым человеком было не по себе. Я чувствовала его запах, ощущала его тепло. Видела все скрытые ранки и шрамы у него на голове.

Мой взгляд поверх головы Элиана встретился со взглядом Зи. А что, если он не сможет работать? И даже стоять? Что нам тогда делать?

Но пока я размышляла, он пришел в себя.

– Привет, Грета, – прохрипел он, все еще вися у нас на руках. – У меня все так же… – Голос отказал ему, потом вернулся, и Элиан выжал из себя улыбку. – Сложности с пониманием, что подобает, а что нет.

– Я вижу.

В свои слова я вложила все достоинство обители. Улыбается? Неужели он не понимает, что натворил? Его поведение отольется всем нам.

– Сейчас, например, тебе подобает представиться. Как положено.

Элиан удивленно поднял голову. Он все еще держался за меня, и от его взгляда у меня появилось такое чувство, будто я пнула щенка. Наверное, он считал, что я переметнулась на другую сторону. И не понимал почему. Я осознавала всю ситуацию и знала, что поступаю правильно. Но все же его недоуменное выражение человека, которого предали, заставило меня отвести глаза, и я невольно увидела перед собой его руку. Мускулы еще подергивались, а кожа покрылась мурашками.

Он так и не ответил. Зи попыталась ему помочь.

– Я – Ли Да Ся. Из Юннаня, Горно-Ледниковые штаты.

– Да Ся, – эхом повторил он.

– Можешь называть меня Зи, – разрешила она, что было для нее большой щедростью.

– Зи? Как буква?

– В этом королевстве букву называют не «зи», а «зед». – Грего покосился на меня. – Очень щепетильны на этот счет.

Он так аккуратно проговорил эту шутку, словно обезвреживал бомбу.

А Элиан ее не понял. Он тупо переводил взгляд с Грего на Зи, словно надзиратель шокером зараз выбил из него тридцать пунктов IQ. А может, он просто был туповат.

– Зи зовут как букву Зи, все понятно. Зи, Атта, Грегори, Тэнди, Грета, Хан. – Он назвал имена так, словно цитировал выученный наизусть список. Потом повернулся к надзирателю и спросил: – Все правильно?

Словно ожидал, что железка ответит ему.

– Правильно, – подтвердила я. – А ты – Элиан.

Он тряхнул головой и выпрямился, словно его собственное имя служило ему паролем для перезагрузки. Лицо обнулилось до прежнего состояния, а пропавшие баллы IQ восстановились. Он теперь казался залихватски-беспечным, энергично-исполнительным и восхитительно придурковатым, но я была абсолютно уверена, что как минимум два из этих состояний были делаными.

Я глянула на Зи, и она в ответ выгнула брови. Она тоже не знала, как это все понимать. Никто из нас не знал.

Элиан стоял под нашими перекрестными взглядами, усмехаясь.

– В общем, всем здравствуйте, – сказал он и потянулся за оброненными мною вилами, но Атта поставил на них ногу.

Никто из нас не хотел, чтобы незнакомец обзавелся оружием.

Элиан сделал вид, что не заметил.

– Ага. Я Элиан Палник, из Камберлендского альянса. Покажете мне, как копать картошку?

Никто не ответил. Мы глядели на Элиана и его надзирателя, стараясь сохранить на лице невозмутимость, но при этом внутренне собраться, привести тело в готовность, как тренировались делать все дети обители, когда приближается угроза. Элиан же, наоборот, стоял приветливый, спокойный, расслабленный и совершенно чужой. Наша тишина – тревожная, неодобрительная – превратилась в непоколебимый монолит. Элиан повернулся ко мне:

– Значит, стоицизм.

– Значит, картошка, – осторожно ответила я.

Я наклонилась и взялась за ручку грохотки. Крупный надзиратель отступил на пару шагов, сходя с плетеного полотна. У Элиана едва заметно перехватило дыхание, когда надзиратель задвигался, – по крайней мере, у молодого человека хватило здравого смысла, чтобы испугаться. И достоинства, чтобы скрыть испуг. И то и другое обнадеживало.

– Помоги мне, – предложила я.

Отчасти это было проявление доброты к нему – направить его, подтолкнуть в нужную сторону. Отчасти – эгоизм: мы все будем чувствовать себя безопаснее, если примемся за работу.

– Это называется «грохочение». Мы стрясаем грязь через прутья. После этого картошку можно хранить без мытья. Это экономит воду.

– Вечно эта вода, – не к месту сказал он.

Но за вторую рукоятку взялся. Мы вдвоем подняли плоское сито. Я с облегчением убедилась, что он справился. Пятьдесят фунтов картошки – груз небольшой, но, стоя рядом, я видела, что мускулы у Элиана еще подрагивают. Как все мы, Дети перемирия, имели случай убедиться, электричество бывает трудно одолеть. Либо у Элиана была плохая переносимость, либо получил большую дозу.

– Так вот, значит, каково это – быть членом королевской фамилии.

– И?..

Мне начинало казаться, что я не зря обращалась с ним, как с непослушной козой. Как и наши козы, этот тип словно что-то замышлял. Сито тряслось у нас в руках, пыль взлетала и липла к коже. Я еле сдерживалась, чтобы не чихнуть.

– Да. Вот каково это – быть Ребенком перемирия.

– Вообще, я думал, тут будет хотя бы кондиционер, – вздохнул Элиан. Грего подавил смешок, и Элиан покосился на него через плечо. – Но подумать только. Неужели я обтрясаю картошку вместе с самой принцессой Гретой!

– Да, Грета, без сомнения, – наш лучший обтрясатель картошки, – съязвил Грего. – А завтра, может быть, ты вместе с Тэнди будешь разделывать козу.

– Не о том речь. – Элиан покачал головой, и надзиратель у его ног чуть приподнялся на шарнирах. Элиан едва взглянул на него. – Я просто хотел сказать, что смотрел про тебя видео, только и всего.

– Ты видел записи со мной? – удивилась я.

Конечно, я много снималась в роликах. В один прекрасный день мне предстоит стать правителем своей страны, если выживу, и важно, чтобы мой народ знал и любил меня. Они любили. Правда, скорее как могли бы любить ребенка, больного раком, поскольку все это так грустно, а я такая храбрая. Все, кто проявляет подобное сострадание – к раковому больному, к заложнику, – на самом деле не осознают, что есть жизнь в условиях постоянной угрозы. Но все равно эта любовь свою роль сыграет. Видеоролики помогут. Однако я не знала, что они известны и за пределами Панполярной.

– Конечно! Я их все видел. Интервью на прошлогоднее Рождество. На торжественной елке. Грета, ты – член королевской фамилии. Знаменитость. Как… как Гвиневра.

– Гвиневра! – в голос расхохоталась Да Ся.

Элиан пожал плечами – насколько это в состоянии сделать человек, держащий грохотку с картофелем и еще не оправившийся от недавно полученного удара током.

– Наверное, из-за волос.

– У меня совершенно обычные волосы.

– Н-ну-у-у… – выговорил Элиан, растягивая слово чуть ли не на четыре слога. – Волосы, и еще осанка, как будто у тебя линейка в твоей королевской… спине.

Слово «спина» было произнесено так стремительно, что даже самые невнимательные из нас (ну хорошо, хорошо, даже я) поняли, что оно подставлено в последнюю секунду. Замечание было грубым, неблагородным, но Тэнди рассмеялась. Не кто иной, как Тэнди! Мне показалось, будто Элиан растапливает нас, одного за другим. Правда, ни у кого из моих друзей не было таких причин оставаться холодными, как у меня. Их страны не готовились к войне с его страной. Мои друзья не видели его связанным и не слышали его криков.

Пока мы стояли над грохоткой лицом к лицу, Элиан постоянно пытался поймать мой взгляд. Было в этом мальчике нечто магнетическое, отчего трудно становилось отвести глаза. Он не принц – у них, у американцев, принцев нет, так что он, наверное, сын какого-нибудь генерала или политика, – но… Он назвал себя Спартаком. Спартак был рабом, который стал героем. Военачальник, ставший мучеником. Элиан шутил и смеялся, но в глазах у него стояло отчаяние. Словно у человека, которому объявили, что ему предстоит скоро умереть.

Я еще разок хорошенько встряхнула плетенку и опрокинула картофелины в корзину, которую держал Атта. Взлетела пыль. Я провела рукавом самуэ[4] по лбу и сморг нула пот, разъедавший глаза. День выдался жарким. Кажется, веснушки у меня слились, образовав города-государства.

Элиан толкнул рукой пустое сито и перевел взгляд с Атты на Грего.

– Если она Гвиневра, то вы двое получаетесь Ланселот и Артур. А кто из вас кто?

Атта ничего не ответил. Только посмотрел вниз на Элиана такими глазами, что в них можно было утонуть, как в колодцах.

– Атта у нас тихий, – пробормотала Зи, проскользнув между ними. Она совсем худенькая, но удивительно, как ее тело умеет защищать. – Не дразни его.

– Во-первых, – сказал Грего, – ты пропустил Хана, хотя, по правде говоря, так обычно и бывает. Во-вторых, я, разумеется, Артур. Только чуть больше литовец и интересуюсь техникой.

– А какой именно? – переспросил Элиан. – Пожалуйста, скажи, что военной!

У ног Элиана щелкнул большой надзиратель – с таким звуком ломается кость. Железяка стояла рядом, и совсем неподвижно. Пыль оседала на наносмазке его шарниров, и они поблескивали, как жирные глазки.

– Стоп! – предостерегла Тэнди.

Она следила за надзирателем, но голос ее был скорее сердитым, чем испуганным.

– Это кибернетика, да, Грего? – спросил как всегда ничего не понимающий Хан.

– Почти. – Грего стал осторожным и немногословным. – Если точнее, кибернетика и мехатроника.

– Жалко. – По лицу Элиана медленно расползалась широкая ухмылка. – Я надеялся, что ты поможешь мне взорвать это место, к чертям собачьим.

Надзиратель среагировал молниеносно.

Разряд пришелся в колено и пах. На этот раз Элиан даже вскрикнуть не успел. У него закатились глаза, и он опрокинулся навзничь. Атта выронил корзину и рванулся было подхватить его, но я стояла ближе. Элиан рухнул мне на руки, и я сама упала. Вокруг нас покатились картофелины. Несколько секунд его глаза были двумя белыми лунами, прикрытыми спутанными ресницами, но он быстро пришел в себя. И всхлипнул, хватая ртом воздух…

Нет. Он смеялся.

Распластавшийся на земле, испытывающий отчаянную боль, казалось бы, униженный – и смеялся! Он тряхнул головой, словно хотел узнать, что там внутри рассыпалось мелкими осколками – гордость, инстинкт самосохранения…

– Как ты? – Зи присела около нас.

– А-а-ах, прелестно! – крякнул он. – В компании все намного веселее.

Веселее?

Моя когорта обступила нас, в полном остолбенении. Несколько мгновений слышен был только шум ветра, гоняющего серо-зеленые сухие волны по траве прерии.

И в тот миг – миг бесстрастного прозрения – я окончательно поняла. Мне предстоит скоро умереть. Моя мать сама расчесала мне волосы, потому что Великие озера находились под угрозой, потому что моей стране предстояло ввязаться в войну.

Не важно, что агрессором станет Камберленд, а панполяры будут защищаться. «Ребятки, ведите себя хорошо, – сказано в Изречениях. – Вы поймите, я ж не буду принимать ничью сторону».

Да, Талис не станет решать, кто прав, кто виноват. Он не будет вставать на ту или другую сторону. Я как вживую слышала его, это неведомое, чуждое существо, которое говорило: «Я всех вас люблю одинаково». Он вышлет Лебединых Всадников, и они нас обоих заберут в серую комнату.

Мне предстояло умереть. Вместе с этим мальчиком, который сейчас смеялся у меня на руках. Я отшатнулась, оставив его лежать в грязи, и кое-как поднялась на ноги. Элиан перекатился на живот и вытянулся на земле рядом с бороздой. Над ним встал надзиратель. На миг красный луч взгляда уперся в меня и задрожал, словно надзиратель хотел произнести мое имя.

Глава 5. Вечерние послания

«Мама», – написала я.

В тот день – день, когда Элиан появился со своим скорпионоподобным спутником, – мы работали дотемна. В ав густе на севере это довольно поздно. Потом без сил поплелись домой и съели холодный ужин, на вкус отдававший пылью.

Я сидела в сумерках одна, за крохотным столиком у себя в келье. Зи ушла за кувшином воды, чтобы помыться, так что дневная грязь еще была на мне. Ручка нерешительно зависла над белой бумагой.

На меня смотрело слово «мама». В душе мне хотелось написать: «Не дай моей смерти застать меня врасплох».

Но душе никак не удавалось заставить ручку двигаться. Свободная рука, придерживавшая лист, оставила на нем грязные пятна. Сюда бы несколько маминых пресс-папье – тех элегантных бархатных мешочков с песком, которые удерживают уголки бумаги. На них был вышит фамильный девиз: Semper Eadem. «Всегда ровно»[5].

Как далеко Галифакс.

Не в том дело, что я там не бывала. Как и все Дети перемирия, я регулярно навещаю родителей. У меня во дворце свои апартаменты. Широкая кровать, письменный стол, платья, прекрасные книги. И все равно Галифакс не кажется мне домом. Дом – это переоборудованный монастырь и несколько акров пермакультурного сада[6] где-то в Саскачеване – Обитель-4. Будучи частью Канады, формально она входила в состав моего королевства, но здесь я принцесса кузнечиков и бабочек, герцогиня коз и цыплят.

Галифакс – другой, очень чужой. Цитадельный холм словно нависает над городом. Море беспокойное. Небо слишком маленькое. В Галифаксе у меня берут интервью, мне кланяются, я посещаю балы и празднества. В Галифаксе отец берет меня на прогулку под парусом, среди островков архипелага Новая Шотландия, над руинами затонувших городов. По вечерам я хожу с ним на звонницу – бить в колокола, которые созывают маленькие суденышки домой. В Галифаксе мать наливает мне чаю, чашку за чашкой. У себя в библиотеке она расстилает карты, и мы говорим об истории. В Галифаксе мне приходится носить туфли в помещении и затягиваться в корсеты, которые впиваются в кожу, оставляя красные линии. В Галифаксе я герцогиня и кронпринцесса. Когда я приезжаю сюда, надо мной раскрывается небо прерий. Я складываю и убираю себя-кронпринцессу, как убирают белье, пересыпая лавандой, и снова становлюсь Гретой.

Тому человеку, которым я становлюсь здесь, трудно писать в чужое и далекое место, называемое «дом». Моя мать… Что я могу сказать ей? «Мама, я думаю, камберлендский заложник что-то знает».

В последний раз, когда я была в Галифаксе, мать не заговаривала о войне. Но и на заседание Тайного совета она меня не пригласила, хотя обычно я там присутствовала. И в последний день моего визита она сама расчесала мне волосы, тысячу раз проведя по ним гребнем. Она не плакала, но…

В моей келье, в двух тысячах миль от Галифакса, на меня смотрел со стола чистый лист бумаги. Мать наверняка предупредила бы меня. Наверняка не допустила бы, чтобы это стало для меня неожиданностью.

«Мама, Сидней не ожидал, и это было ужасно».

И я, и Сидней знали, что Лебединый Всадник, скорее всего, едет за нами. И все же Сидней оказался застигнут врасплох. Он замер. И заговорил о своем отце.

«Мама, здесь есть мальчик, и он, кажется, очень боится».

Элиан. Я представляла себе, как мы вместе идем в серую комнату, навстречу обеим нашим смертям. Мне представлялось, что ему захочется взять меня за руку. Хотя нет – пожалуй, сам он не пойдет. Он будет сопротивляться, и, возможно, его придется тащить, и тогда вся моя королевская гордость, которую я так долго вырабатывала, окажется бессмысленной. Выйдет скандал.

Моя мама бы не одобрила, если бы я умерла со скандалом.

В маленькой келье до сих пор жарко. Теплый пол. Теплые стены. Даже льющийся через потолок лунный свет кажется теплым. В этом месте, что раньше называлось Саскачеваном, лето было короткое. Но это не значит, что холодное.

Весь день пот собирался у меня на затылке и тоненькой струйкой стекал по позвоночнику. Спина чесалась, чесалась шея – чесались даже волосы.

В Галифаксе у меня две служанки, которые хлопочут над моими волосами и забавляют себя (но не меня) тем, что устраивают из них разные сложные конструкции. Здесь я просто заплетаю волосы в две тяжелые косы, которые складываю вокруг головы, чтобы не мешали. Получается и правда как у Гвиневры. Что ж. Она была женщина деятельная. Наверное, тоже не хотела, чтобы волосы мешали.

Я вытащила шпильки, и освободившиеся косы, качнувшись, упали на спину.

Дверь отъехала в сторону. Вернулась Зи. С пустым кувшином в руке.

– Воды нет.

На мгновение, всего лишь на мгновение у меня в мыслях встала картина колышущейся сухой травы в засушливой прерии. Всадник, движущийся по такой траве, взбил бы фонтан пыли…

– Нет воды, – повторила я.

Мы обе знали, что это означает. На самом деле вода была – наш колодец не пересох, – но нас лишили доступа к ней. В наказание.

Неудивительно. В обители каждая когорта управляет собой сама, но если кто-то в когорте ведет себя неподобающе, если публично и открыто демонстрирует неприемлемое поведение – тогда расплачиваемся все мы. Как правило, чем-то несущественным. Уменьшенные порции. Запертые двери. Несколько часов в полной темноте. Это дает нам стимул держать друг друга в рамках.

Элиана в рамках мы, конечно, не удержали.

– И именно в такую ночь, не в какую-нибудь другую, – посетовала я. – Жарко.

– Мне представляется, что нашему новому другу еще неприятнее. – Да Ся потянула меня за одну косу. – Гвиневра.

– Что с него взять – американцы. У них просто пунктик на тему всего связанного с монархами.

Я отодвинула письмо в сторону, и Зи опустила кувшин на стол (который был заодно и нашим умывальником) с удручающе пустым стуком.

– Своими бы уже обзавелись.

– Но где они найдут род, благословленный и помазанный богами?

С этими словами моя соседка по комнате, богиня, стянула с себя самуэ и шлепнулась поперек кровати.

С девятнадцатого по двадцать первый век даже самые крепкие демократии не уходили от династического наследования. Распространенность же в современном мире наследственных монархий стала причудливым поворотом истории, побочным эффектом требования, чтобы ключевые фигуры стран имели детей и подвергали их смертельной угрозе. Талис просто добавил этот нюанс.

«Вообще, я как-то не планировал, что вся эта затея с заложниками породит целую кучу монархий, – сказано в Изречениях. – Но в принципе, почему бы и нет. Убивать прин цесс? Могу и так».

Весной Зи исполнится восемнадцать. В ее стране царил прочный мир. Передо мной сидела принцесса, которой суждено остаться в живых. Положив руки под голову, она глядела, как небо превращается из сиреневого в серебристо-индиговое. Она лежала обнаженной под стеклянным потолком, словно свет мог омыть ее тело.

Да Ся и я были вместе так долго, что между нами не могло остаться застенчивости, но все же я отвела глаза и снова посмотрела на лист бумаги. Письмо не писалось. Над нами собиралась буря: ветер без дождя, стремительно и яростно разгоняющий по небу птиц.

– Домой пишешь? – спросила Зи у меня за спиной.

По шуршанию я поняла, что она натягивает тунику.

– Пытаюсь.

В начале истории обителей детям-заложникам разрешалась видеосвязь с родителями и друзьями в режиме реального времени, доступ ко всем средствам массовой информации. Вышло плохо. («Вообще, по моему глубокому убеждению, – сказано в Изречениях, – восстания плохо влияют на моральный облик».) Теперь новости мы читали на распечатках, а письма писали от руки.

Я взглянула на испачканную бумагу.

– Никак не могу сказать ей… Спросить… – Я мучительно пыталась сообразить, как зашифровать фразу для Зи: «Скажи мне, мама, предстоит ли мне умереть», но не получалось. – Никак не придумаю, что сказать.

– «Мой благочестивый и возлюбленный отец, – начала Зи, адресуя воображаемое письмо своему родителю. – Погода выдалась жаркая и сухая. Сегодня мы убирали урожай раннего картофеля. Одна коза убежала и поела все сливы, так что теперь нам предстоит зима, лишенная сладостей».

– Есть еще персики, – подсказала я.

– «К счастью, есть еще персики, – продолжила диктовать Зи, выписывая в воздухе танцующей рукой округлые знаки своего алфавита. – А скоро поспеют и яблоки. И все будет хорошо».

Мы говорили не только друг другу, но и Паноптикону.

– Все будет хорошо, – тихо проговорила Зи.

Мы обе знали, что вряд ли.

Я подняла двумя пальцами испачканную тяжелую бумагу.

– Сделаешь мне птичку?

– Конечно.

Под стремительными пальцами Да Ся исчезло в складке слово «мама». Зи сделала еще один сгиб, и еще, и еще, пока листок не превратился в изящного журавлика.

– Загадай желание, – предложила Зи.

Согласно обычаю, журавлики означают пожелание мира. Я закрыла глаза и загадала. Безнадежно, страстно. Изо всех сил.

Глава 6. Спартак

Утром, когда нас разбудил первый колокол, было уже жарко. За время сна грязи на мне меньше не стало, как бы этого ни хотелось. В нашей обители практикуется разумное использование техники – помимо прочего, это означает, что мы не пользуемся никакими механизмами, без которых можем обойтись. Обычно это казалось вполне резонным, но в тот день мне подумалось, что пара кондиционеров не приблизила бы конец света.

Хотя однажды подобное уже произошло. Об этом надлежит помнить. Кондиционеры и прочие бездумно и без нужды используемые устройства уничтожили мир. После Бури войн, когда наступило великое перемирие Пакс Талис, современный мир сделал другой выбор. («Знаете, что я вам скажу, – гласят Изречения. – А не задуматься ли вам немножко о том, что вы сотворили с нашей планетой, и не выбрать ли другой путь?») Вот мы и выбрали. Да – магнитному стартовому ускорителю для суборбитальных запусков и ретровирусам, способным переписать дефектный ген. Нет – личному транспорту на бензине и химическим удобрениям. Да – транскраниальной магнитной стимуляции в психотерапии. Нет – автоматизированному труду; за исключением особых случаев, таких как обители, где ставки высоки и нельзя доверять человеческому персоналу. Да – грузовым дирижаблям. Нет – импорту продовольствия. Да – лошадям. Нет – кондиционерам воздуха.

Ну… Какой-нибудь дворец можно и охладить.

Обитель, что бы она собой ни представляла, во всяком случае не дворец. И поэтому в ней было жарко. Когда прозвонил утренний колокол, моя когорта собралась в трапезной. Младшие классы поглядывали на нас. Все знали, что нас лишили воды. И все знали почему. Завтрак мы ели холодный – сливы, козий сыр, вчерашние лепешки – и старались не разругаться. Мои одноклассники были на взводе, с тревогой ожидая, что нас накажут еще. Элиана видно не было.

Становилось жарче. Затрещали цикады. Ветер, всю ночь толкавшийся в стены обители, стих, оставив после себя неподвижное и желтое от пыли небо. В классе мы распахнули окна, и нас быстро нашли слепни, которых мы принялись нещадно истреблять. Брат Дельта пытался проходить с нами историю природных ресурсов как первопричину войн – но мы не могли следить за его словами. К десяти Хан нечаянно задремал, Атта дремал не скрываясь, а Грегори – тайком: его глаза были полностью черными из-за расширившихся диафрагм, но за диафрагмами никого не было. Только самые прилежные из нас (я и до некоторой степени Да Ся) были способны выдержать монотонное жужжание брата Дельты.

А он все бубнил и бубнил. Однажды я видела больничный монитор, который походил на брата Дельту, – шестиногое основание, вертикальная опора, завершавшаяся экраном. Если добавить несколько рук, такой аппарат показался бы близнецом брата Дельты – и, пожалуй, читал бы лекции получше. Дельта усыпляюще гудел, продвигаясь по вехам истории. Он бормотал что-то о войнах за землю в начале двадцатого века, которые сменились нефтяными войнами, а затем – войнами за воду. О том, что пришло им на смену. О том, как стремительно поднимающийся уровень моря, изменение моделей погоды и крах бензинозависимого сельского хозяйства привели к голоду, болезням и миграции, заставившей сняться с места целые народы.

Все это, в свою очередь, привело к Буре войн – десяткам ожесточенных региональных столкновений, которые волнами пронеслись по миру, захватывая то одну группу государств, то другую и возвращаясь назад. Война, эпидемии, голод. Население земного шара сократилось вдвое. Затем на две трети. Затем на три четверти.

«В незапамятные времена, – гласят Изречения, – люди убивали друг друга так быстро, что тотальное истребление уже не казалось невозможным, а у меня была задача их остановить».

Лучшему искусственному интеллекту ООН, Класс 2, имя Талис, было поручено найти способы предсказывать очередные конфликты, стремительно разрывающие планету на куски, – и, где возможно, предотвратить их и остановить начавшиеся.

То, что стратегией Талиса окажется возглавить дело, – такого его человеческие коллеги не предвидели. Но именно так он поступил, ловко замкнув на себя сеть управления вооружениями, главным образом – орбитальными системами.

«Ребята, – по преданию, сказал тогда он. – Хорош мочить друг друга!»

И начал взрывать города, пока стороны, остолбенев, и впрямь не прекратили все боевые действия и не «выбрались на сушу», роняя последние капли воды.

Не кто иной, как Талис, изобрел обители, правила и ритуалы войны, и именно Талис обеспечил соблюдение этих правил с жестокостью, на которую не был бы способен ни один живой человек. В ООН были, разумеется, и другие виртуальные личности, и люди – Лебединые Всадники у них на службе. Но только имя Талиса мы произносили, понизив голос. Талис был…

Но в этот момент дверь открылась.

Вошел аббат, а с ним Элиан. Мы встали и поклонились.

– Дети, дети, – сказал аббат. – Дети мои. Садитесь, садитесь, рассаживайтесь по местам. Я не отниму у вас много времени. Я знаю, что работы сейчас много.

Мы сели. Наш учитель откатился назад на несколько шагов и встал у окна так тихо, словно перешел в режим ожидания.

Аббат выглядел почти так же, как и брат Дельта, но ментально они были абсолютно разными. Как и сам Талис, аббат, как говорили, тоже относился к Классу 2, то есть это означало, что когда-то он был человеком. Когда-то таких было много, но утверждалось, что переход из человека в виртуальную личность – процесс очень напряженный, лишь немногие выживали. Но за исключением класса, об истории аббата мы ничего не знали – может быть, он был пастухом? Выталкивая Элиана на середину комнаты, он напоминал пастуха с посохом. Теперь они вдвоем стояли бок о бок в центре полукруга, образованного нашими партами. Аббат помолчал, созерцательно опустив вниз лицевой экран.

– Дети мои. – Иконка губ на экране стала тоньше, словно аббату предстояло сделать мучительное признание. – Дети, я пришел извиниться перед вами. Я слышал, что ваша работа вчера была грубо прервана.

Он поднял голову и посмотрел на нас. Не дождавшись никакого ответа, он обвел всех глазами. Взгляд остановился на Тэнди.

– Так я правильно слышал, Тэнди? – Иконки глаз выжидательно расширились. – Молодой мистер Палник помешал вам работать?

Тэнди сглотнула:

– Похоже на то, отец.

Элиан помрачнел. У него был вид человека, которого пре дали. И это мне показалось несправедливым. Что долж на была сделать Тэнди – солгать аббату? Сказав «похоже на то», она и так уже смягчила правду. Если бы аббат уличил ее во лжи, она бы пострадала.

– Похоже, похоже. – Аббат закивал. – И «похоже», что и моральный дух вашей когорты тоже пострадал. – Он издал звук, словно прищелкнул языком, хотя, понятно, ни языка, ни нёба у него не было. – Я чувствую свою ответственность за это. Это я принял решение, что Элиан готов к вам присоединиться. Похоже, ошибся. – Аббат переступил с ноги на ногу, как человек, страдающий артритом. – Мистер Палник, я прямо не знаю, что с вами делать.

У Элиана сверкнули глаза. Он резко набрал воздуха, словно собираясь что-то сказать. Но замер. Под рубашкой у него что-то шевелилось.

Я присмотрелась: там, где самуэ запахивается на груди, что-то торчало. Металлический проводок или… Это была механическая нога. Я осознала это лишь через несколько мгновений. Паук-нянька – крошечные надзиратели, которые охраняли самых маленьких детей, служили им вместо домашних животных и игрушек. Один такой сидел у Элиана над сердцем. Еще один двигался в рукаве, а третий – над коленом.

Элиан даже не поморщился. Но продолжал молчать.

– Итак, Элиан? – напомнил ему аббат.

– Святой отец… – вдруг заговорила Да Ся. – Наша когорта вполне крепка.

– Верно, Да Ся. – Аббат повернулся к ней, улыбаясь. – Я уже давно так считаю.

– Отец, тогда, может быть, мы сумеем выровнять небольшое отклонение?

Аббат сложил пальцы домиком. Керамика стукнула по алюминию.

– Интересная мысль. Ты предлагаешь позволить Элиану к вам присоединиться?

– Если это не слишком дерзко с моей стороны, отец.

– Дерзость и впрямь твоя слабость, дорогая моя. – Аббат задумчиво погудел. – Но у тебя щедрое сердце. – Он поднял голову и обратился ко всем нам: – Дети, а как считаете вы? Вы сможете повлиять на устойчивость нашего… ммм… новобранца?

Глаза когорты обратились на меня.

Мне, конечно, лестно, что во мне признают лидера. Но я не знала доподлинно, что надлежит делать. Если я буду противоречить Зи, она поплатится. И все же – связать судьбу всей когорты с этим полудиким мальчиком? Воды мы уже лишились. И это только начало. У меня на языке вертелось: «Нет!»

Но тут паук на сердце у Элиана пошевелился. Мальчик встретился со мной взглядом. Когда-то я представила его себе рабом, поскольку видела в цепях. Но если сейчас он был раб, то раб на невольничьем рынке. Его глаза и молили, и дерзко сверкали.

– Отец, мы можем попытаться, – осторожно сказала я.

– Моя дорогая Грета. Большего никто и просить не может. – Аббат задумчиво погудел про себя, наконец решился. – Садись, Элиан.

И Элиан сел. Рядом со мной. За парту Сиднея.

Бисеринки пота блестели в мягком пушке вдоль кромки волос. Элиан дрожал.

– Вчерашняя попытка интеграции, пожалуй, оказалась для тебя слишком жесткой, сын мой, – улыбнулся аббат. – Это была моя ошибка, и я прошу за нее прощения. Мы попробуем еще раз и будем стремиться к большему порядку.

Тон аббата был ровным и беспристрастным.

– Итак. Кажется, вы вчера предложили тему, мистер Палник.

Элиан чуть заметно побледнел. Высовывающаяся из-под воротника паучья лапа двинулась к его горлу.

– Я… э… Не помню.

– Хмм… – Аббат выглядел озадаченным, пальцы постукивали друг о друга. – Третья рабская война? Ты хотел ее обсудить?

Паук под рубашкой шевельнулся. Элиан сидел абсолютно неподвижно.

– Вы, разумеется, правы, аббат, но…

На слове «но» Элиан дернулся, понуждаемый чем-то не видимым для меня. Он содрогнулся и перевел дух. Мы все задержали дыхание, ожидая, чтобы он закончил фразу.

– Я… – запинаясь, начал он, и его следующие слова выкатились наружу неестественно быстро. – Честно, я не помню, я не знаю, о чем вы говорите.

– Хмм.

Лицевой экран скрипнул на шарнире, когда аббат поворачивался ко мне.

– Грета, ты, пожалуй, лучший наш специалист по Древнему Риму. Может быть, ты порадуешь нас кратким изложением истории Третьей рабской войны? Помоги мистеру Палнику разобраться.

– Третья… – начала я.

– Встань, – сказал аббат.

Это прозвучало угрожающе строго, как выговор. Я стояла, мысленно перебирая все события, и живот у меня сжимался. Что я вчера такого сделала, с Элианом на картошке, с Зи в нашей комнате? Было ли нечто такое, за что мне можно выговаривать?

– Э-э… – замялась я.

И это было недостойно. Я постаралась себя успокоить и вспомнить, что я и на самом деле (никаких «пожалуй») лучший в когорте специалист по Древнему Риму.

– То есть я хотела сказать, святой отец… Третья рабская война была последним из трех неудачных восстаний рабов за период существования Римской республики и проходила с семьдесят третьего по семьдесят первый год до нашей эры. Мы располагаем подробными ее описаниями от Плутарха, Аппиана и Флоруса и, конечно, Юлия Цезаря – «Записки о Галльской войне».

– И прежде всего эта война известна… – подсказал аббат.

– Известна прежде всего участием выходца из рабов, военачальника Спартака, святой отец. Хотя, пожалуй, ее влияние на карьеру командиров легионов Помпея и Красса имело намного более важное историческое значение.

– Ну еще бы. – Аббат издал мягкий смешок. – Они же выиграли.

– Конечно. – У меня пересохло в горле.

Аббат повернулся. Обычно он тщательно старается вести себя как человек, двигаясь медленно и делая много лишних движений. Но в этот раз он повернулся резко, каждым кубическим дюймом ведя себя как машина, как выкидное лезвие.

– Итак, мистер Палник. Вы хотели обсудить Спартака? Может быть, вы расскажете нам, что с ним произошло?

– Он…

– Встань, – щелкнул аббат.

Элиан встал.

– Что произошло со Спартаком?

– Он… – У Элиана был такой вид, будто во рту у него что-то горькое. – Его распяли. На обочине.

– Грета?

Смысл вопроса был только в том, чтобы возразить Элиану: он неправ, и аббат наверняка это знает и ожидает, чтобы я себя проявила.

– Его судьба неизвестна, святой отец. Дисциплина армии рабов упала, и их разбили наголову: все были убиты на поле брани, уцелевшие шесть тысяч взяты в плен. Предположительно среди убитых был и Спартак.

– И значит, распятие?..

– Эти шесть тысяч пленных были распяты, отец. Кресты выстроились по Аппиевой дороге от Рима до побережья.

– Все так. – Аббат улыбнулся.

Я стояла, стоял и Элиан. Мне казалось, что мы словно соединены проводом. Я как наяву чувствовала, как этот провод затягивается у меня на шее. Под рубашкой Элиана шевелились пауки. Все молчали.

Аббат обвел глазами каждого из нас, одного за другим.

Он ничего не приказал. Но все встали.

– Хорошо, – сказал аббат. – Хорошо.

На мгновение мне подумалось… Я не знаю, что мне подумалось. Мне подумалось: вот-вот произойдет что-то серьезное.

Но аббат лишь кивнул.

– Дети, я уже занял достаточно вашего времени – приступайте к своим делам. Я буду рассчитывать на вас. Расскажете нашему новому товарищу, что у нас здесь принято.

Он протянул руку. Словно вызванные к жизни его заклинанием, зазвонили колокола.


Итак, Элиан окончательно к нам присоединился.

На улице, выскочив на солнце, он сделал три торопливых неуверенных шага и остановился. Запрокинул голову и глубоко вдохнул. Сидней однажды мне рассказывал, что домашние индейки могут захлебнуться, наблюдая за дождем. В этот момент я ему поверила. Мы все уставились на Элиана, а он стоял, разинув пасть. Шел бы дождь, Элиан был бы обречен.

Через несколько секунд он сглотнул и оглянулся на меня:

– Грета, это было великолепно. Спасибо большое. Теперь я знаю, у кого списывать, когда у нас будет контрольная.

Пауки у него под одеждой запульсировали. Я заметила, как напряглись и вылезли мускулы на руке, там, куда ударило электричество, как на миг расширились его глаза и рот. Но почти моментально все прошло. Остальные, возможно, даже ничего не заметили.

– Яблоки! – сказала Тэнди. У нее был напряженный голос. Отчего? Гнев? Страх? – Можно пойти убрать падалицу. Пошли, пока он на всех нас беды не накликал.

Одиннадцати-двенадцатилетки уже сложили яблоки в большие корзины и поставили дробилку в тени сарая. Кажется, примерно половину работы они сделали. С одной стороны агрегата была насыпана кучка мятых яблок, а по другую выстроились ведра дробленых. У одного ведра стояла коза Лупоглазка, засунув голову внутрь. Хвостик у нее был поднят. Такое ощущение, что она сразу перерабатывала яблоки в экскременты.

– Ххаву![7] – закричала Тэнди. – Ну-ка убирайся отсюда.

Коза подняла голову, работая челюстью справа налево, как человек, перемещающий сигару из одного угла рта в другой. Не имея передних резцов, козы могут есть яблоки, только устраивая такую комедию, но их это не останавливает. Лупоглазка посмотрела на нас, разглядывающих ее, вспомнила, что дорожит свободой, и метнулась прочь, как суборбитальная ракета.

– Хан, пойди поймай ее, – велела Тэнди. – Ты их любишь.

– Я не их люблю – я просто сыр люблю.

– Просто пойди и поймай эту чертову козу! – рявкнула Тэнди.

И Хан с Аттой отправились ловить Лупоглазку, а остальные – Грего, Зи, Тэнди, Элиан и я – взяли полные ведра и пошли в сарай.

Внутри он был тесный и от паутины липкий, забитый мотками веревки, корзинами, мотыгами, вилами и лопатами в стойке, висящими на стропилах косами, навевавшими неуютные ассоциации. Свет, стрелами проходя через покривившиеся дощатые стены, становился тона сепии.

Мы с Грего потащили ведра к старинному громоздкому яблочному прессу, а Зи и Тэнди остановились сразу за порогом.

Элиан нырнул под притолоку и очутился между ними. После света он щурился.

– Девочки, вы же меня не побьете, правда?

Голос у него на этот раз был мягким, лишенным постоянно свойственной ему дерзости. Элиан опустил ведро на пол и потянулся вверх, ухватив нижнее стропило. Оказывается, он удивительно высок.

– Не сомневаюсь, что вы легко меня уделаете, но, без обид… – Он прикрыл рукой сердце. – Эту работу уже взяли на себя другие.

– Конечно нет, – сказала я. – Мы… Мы просто давим сидр.

– Да, – подтвердил Грего. – Никакого подтекста.

– Аббат хотел, чтобы мы рассказали, как у нас здесь принято, – напомнила Да Ся.

– Что принято? – переспросил Элиан. – Зи, мы только что познакомились – ты ведь не потребуешь от меня сперва угостить тебя обедом?

– Прекрати, – сурово сказала Тэнди.

– Что прекратить – сопротивляться? – спросил Элиан. – Когда рак на горе свистнет.

Пауки дернулись. На этот раз удар, должно быть, оказался сильнее, потому что Элиан издал какой-то звук, нечто вроде беспомощного выдоха. Его рука поднялась к сердцу, и голос вдруг стал напряженным.

– Или когда они убьют меня. Надо сказать, второе вернее.

– Сидр… – опять начала я.

– Грета, надо ему объяснить, – сказала Зи. – Аббат велел…

– Нам следует присматривать за ним, – вставила Тэнди.

– Асш[8], Тэнди, – пробормотал Грего, а Элиан уже начал:

– Хотел бы я увидеть, как вы попыта… – Он вскрикнул, оборвав фразу на полуслове.

Да Ся еще не до конца сбросила свою маску таинственной богини: в ее улыбке была странная смесь отчужденности и сострадания. Она ногой подвинула к Элиану перевернутое ведро.

– Садись.

Элиан рухнул на ведро и уронил голову, сплетя пальцы на шее. Солнечный свет падал на него полосами. Один луч высвечивал блестящую полоску на его коротко остриженных волосах, другой рисовал свет и тени на костяшках пальцев.

Да Сия опустилась рядом:

– Мальчик, ты что делаешь?

– Мы с тобой одного возраста, – пробормотал Элиан.

– Тебе больше нравится слово «чувак»? – спросил Грего. – Можем называть тебя чуваком.

– Распятие на кресте показалось слишком мягким? – бросила Тэнди. – Ты должен вести себя лучше, а иначе…

Элиан не ответил, не оторвал глаз от пола и лишь покачал головой.

Зи встала перед ним:

– Посмотри на меня.

Элиан не откликнулся, и она дотронулась пальцами до его лица. Он поднял голову.

– Элиан. – Она накрыла его щеку ладонью. – Что ты задумал? Они – машины! У них не бывает угрызений совести. Они не устают. Они просто-напросто не уступят.

– И что теперь? Мне лечь и радова…

Разряд – достаточно громкий, так что было слышно, похожий на звук взрывающегося попкорна. Элиан даже не вскрикнул, он просто обмяк. И упал бы на пол, если бы его не поймала Зи. Они с Тэнди придержали его, когда он стал заваливаться. Потом он как-то одновременно и собрался и расслабился. Тело напряглось, и он опустил голову, опершись на руки.

– Элиан, твоя сила воли меня поражает, – сказала Зи. – Но ты теперь один из Детей перемирия. С твоей судьбой связаны и другие судьбы.

– Я никакое не чертово Дитя перемирия! – проворчал он, не поднимая взгляда.

Все втянули воздух, затаились – но разряда не было.

Элиан озадаченно поднял голову.

– Ты просто не представляешь, – покачала головой Тэнди. – Не представляешь.

Она резко выпрямилась и взялась за ведра.

– Надо… Пойду принесу еще яблок.

Грего и Зи переглянулись – что-то я тут упустила, – после чего Грего поклонился Тэнди:

– Конечно, надо принести.

– Объясни ему. – Уходя, Тэнди посмотрела на Зи. – Объясни ему, что это – по нам всем.

Будет ли считаться расизмом, если сравнивать Тэнди с африканскими животными? Не уверена. Однажды она сказала мне, что у меня лицо как у ирландского волкодава, и это показалось не расистским замечанием, а, наоборот, очень проницательным. Так или иначе, она вышла, и мне подумалось о шагах гепарда – легких, сильных и гордых.

– О чем она?


Элиан удивил меня – он был в состоянии встать, и он встал. Тем временем Грего неожиданно подал пример, повернув рукоятку. Длинный винт начал опускать деревянный поршень пресса. Я взялась за вторую рукоятку, и вскоре небольшое помещение наполнили приветливые щелчки и скрип.

Элиан стоял в недоумении:

– Да Ся, о чем она?

Зи покачала головой, чуть ли не с нежностью, словно глядя на детскую шалость:

– Аббат спросил, сможем ли мы оказывать на тебя уравновешивающее действие. И я – вернее, Грета и я, – мы сказали, что да.

– А если не сможете?

Мы все молча на него посмотрели. Ну уж это-то не так сложно сообразить.

Но Элиан, кажется, и не пытался. Он смотрел на меня, ничего не понимая. Очевидно, Гвиневре придется растолковывать Спартаку все буквально.

– Тогда нас накажут всех вместе, – пояснила я. – Нас и так уже наказали. И накажут еще.

– Но это же… Я не… Это несправедливо!

– Это обитель, – сказала Зи.

И в этом суть.

Глава 7. Чуточку безобразий

Элиан проявлял мазохизм и упрямство, пока речь шла только о нем одном, но успокоился, осознав, что судьба остальных тесно связана с его судьбой. В саду, в трапезной – везде, где мы были на виду у младших детей, – он стал дурачиться меньше.

Или, по крайней мере, некоторое время сдерживал свою дурашливость. Как любая природная сила, она искала другие каналы выхода. В классе Элиан был безнадежен, и порой дело заканчивалось тем, что он неподвижно валялся на полу, что несколько сбивало разговор о, скажем, водоносных горизонтах.

Например, однажды мы заспорили, почему дети в обителях говорят по-английски – Тэнди решила, что это будет на сегодня тема ее недовольства культурным неравенством. Да Ся процитировала Изречения: «Фигово. Надо, чтоб они на чем-то одном говорили».

– Он не бог, – ответила тогда Тэнди. – Талис – не бог, а Изречения – не святое писание.

– Но близко к тому, – медоточиво улыбнулась ей Да Ся.

Тут перебранка стала уже общей. Грего (балтийский дворянин, на которого давил груз русского имени) принял сторону малых языков, Тэнди говорила о культурных приоритетах, а Хан (который вообще упустил суть спора) начал излагать простейшие признаки, по которым можно опознать бога.

– Как я это вижу, – Элиан расплылся в улыбке, с которой он обычно ожидал возможного разряда, – тот, кого можно вырубить приличной электромагнитной бомбой, – не бог.

Удар по нервной системе сшиб его со стула.

Элиан появился в моей жизни, как некогда появлялись на средневековых небесах кометы, как сейчас появлялись из-за горизонта Лебединые Всадники, отражая крыльями свет. Он пришел как знамение судьбы. Но когда он катался по полу класса, одновременно хватая ртом воздух и хохоча, ничего зловещего в нем не было. Глупость – да. Безумие – возможно. Но слишком много человеческого, чтобы свести к символу.

Как бы то ни было, он разбирался в садоводстве. Есть в обителях такие – новички, как правило, – которые считают, что садоводство ниже их достоинства. Но не Элиан. Он знал, как приготовить компостный чай и организовать капельное орошение, что такое дурнишник и листогрызы.

– Как-никак, – говорил нам Элиан, – я из семьи фермеров-овцеводов.

– Овцеводов? – переспросил Хан. – Тогда что ты тут делаешь?

Милый Хан. Так медленно выдавал ответы, но так часто ляпал невпопад. Ясно же, совершенно неприлично спрашивать о прошлом ребенка-заложника. Там может крыться много боли, и ничего хорошего не выйдет, если бередить эти раны.

Но Элиан не обиделся. Он оперся ногой о лопату и поднял в воздухе воображаемый бокал.

– За мою бабушку. Мать моей матери – Уилма Арментерос.

Уилма Арментерос занимала в Камберлендском альянсе должность министра стратегических решений – новейший из множества эвфемизмов, которые американцы придумывали для обозначения человека, отвечающего за войну. Я читала про Уилму. В последнее время я долгие часы провела за изучением тонких сухих листов последних новостных распечаток, пачками сложенных на столе для географических карт. Сводки распечатывали на специальной бумаге, которая легко разлагается в почве. Они были такими сухими, что просто вытягивали влагу из кожи. Я читала их, пока ладони тоже не начинали сохнуть. Потом трескалась и принималась кровоточить кожа между пальцами. Но я не могла не следить за войной, которая шаг за шагом приближалась ко мне.

Уилме Арментерос в этих газетах уделялось немало внимания. Ее прапра-какой-то дедушка руководил эвакуацией Майами. Один не настолько дальний предок был министром единства в тот период, когда войны за питьевую воду окончательно разорвали на куски бывшие Соединенные Штаты. По всему, нынешняя представительница семьи была теневым президентом молодого государства, силой, стоящей за камберлендским троном. Неудивительно, что Талис потребовал заложника от нее.

И ей повезло, что у нее было кого отдать. Если бы не возлюбленный внук… «Помните, было время, когда короли обязательно должны были иметь детей? – сказано в Изречениях. – Я требую от вас иметь детей. Хочешь быть королем – должен иметь детей. Хочешь быть президентом, хочешь быть генералом, хочешь быть верховным лордом-барабанщиком отставной козы? Если в твоей компетенции все взорвать, я требую, чтобы у тебя были дети».

Понимал ли Элиан, почему на него пал выбор – и что выбрал его не только Талис? Элиан здесь потому, что Уилма Арментерос его любила. Но очевидно, недостаточно, чтобы избежать его назначения заложником. Недостаточно, чтобы поступиться своим положением.

– Моя мама хотела держаться вне политики, – сказал Элиан. – И знаете, ей удавалось держаться от нее достаточно далеко. Вышла замуж за нищего фермера из Кентукки – из холмистой части. Рядом с речкой Ликинг[9].

– Ликинг? – повторила Да Ся, словно не веря неожиданной удаче.

– У южного притока, – проворчал Элиан, потерев лицо рукой.

– Ты уже выслушал все возможные шутки на эту тему? – спросил Грего.

– Наверняка еще немало осталось, – хмыкнула Тэнди.

– Умолкни, – с достоинством ответил Элиан. – Итак, мама. Вышла замуж за еврейского фермера из богом забытого городка близ водного источника. Приняла веру мужа и поселилась с ним, чтобы жить долго и счастливо да овец пасти. Но потом все равно пришел Талис и забрал у нее сына. – Он сдвинул шляпу на затылок и стер пот со лба рукавом. – Отец не хотел, чтобы я ехал, но Лебедин…

Под одеждой у него шевельнулись пауки.

Элиан замолчал, перевел дыхание, чтобы прийти в себя, и вернул шляпу на прежнее место.

– И вот я здесь. Как бельмо на глазу.

Даже надзирателей, наверное, озадачила эта фраза, ибо на сей раз его не тронули.


Пика своей бесшабашности Элиан достиг в конце августа, в тот день, когда козы вырвались на свободу.

Я была в молочне, мы с Аттой, Зи и Тэнди делали сыры. Хан и Грего учили Элиана доить коз. Когда уходили, Элиан плохо запер калитку. От выросшего на ферме парня можно было бы ожидать большей сознательности, но, может быть, овцы не такие умные, как козы. Или, может быть, так поступил бы Спартак, если бы за каждым его шагом следили, а его тело было бы измучено электронными побоями. Спартак поковырялся бы со щеколдой, отвернулся в нужный момент, и козы обрели бы свободу.

Если задуматься, великий гладиатор вполне мог бы так освободить львов. А потом привязал бы им к хвостам факелы и сжег Рим на столетие раньше.

Всякий, кто считает, что козы приносят меньшие разрушения, чем горящие львы, плохо знает коз.

Не важно. Мы у себя в молочне ничего не знали, пока не поднялся крик. Оказалось, что козы пролезли через калитку и направлялись к грядкам с дынями. Среди Детей перемирия дыни любят почти все, потому что есть их надо сразу, как только они созревают. Когда наступает сезон дынь, сладкое не ограничивается. Поэтому все, кто был на улице, поспешили защищать грядки, все кричали и махали руками. Когорты четырнадцати-и пятнадцатилетних, которые воевали с пыреем на свежих грядках капус ты, похватали мотыги и в быстром темпе прибыли к мес ту битвы, четким порядком, как римский легион.

К несчастью для боевой мощи Рима, именно в этот момент Красавчику Принцу Чарли[10], единственному в школе и невообразимо вонючему козлу, живущему в загончике около стержня индуктора, взбрело в голову присоединиться к своему гарему.

Шотландию не завоевал даже Рим, и Чарли, когда он полон целеустремленности, тоже не остановить. Козы разбежались, дыни ждали, люди кричали – что оставалось делать бедному козлу? Он бился головой в старую калитку, пока не выбил ее, а потом перебрался через ее останки и поскакал вниз по холму, направляясь к нам.

А потом…

Трудно вспомнить, как все было. Красавчик летел вниз, как волк на стадо овец. Элиан бросился вбок, к грядкам, чтобы перерезать ему путь. Подхватив с земли арбуз, который весил, наверное, как пушечное ядро, Элиан поднял его над головой и с диким мятежным криком швырнул в Красавчика Принца Чарли. Снаряд летел с безукоризненной точностью и со скоростью, приближавшейся к первой космической. Он угодил Чарли прямо между глаз. Козел произнес неприличное «буэ-э», замешкался, словно размышляя, и завалился набок.

Присутствующие взорвались радостными возгласами. Кто-то из четырнадцатилеток швырнул в козла перезрелой дыней. Она шлепнулась оранжевым пятном.

В этот момент ситуация стала неуправляемой.

Кто-то – сразу несколько человек – принялся швырять в коз дынями. Чарли, пошатываясь, поднялся на ноги, и на него прилетели еще десяток дынь, два цукини и помидор.

Помидор, как выяснилось, был от Элиана. Он уже ушел от дынь и стоял в пятнистой тени шпалеры, где поздние помидоры падали с плетей быстрее, чем мы успевали их собирать. На моих глазах Элиан поднял упавший томат, с которого на его белые рукава капал сок. Я увидела, как Элиан прицеливается в меня. И бросает помидор.

«Были бы у меня хвостики, он бы, наверное, за них дергал», – подумала я, вместо того чтобы увернуться. Томат шлепнул меня по уху.

Здесь и наступил перелом.

Не сказать, что воцарилась тишина. Хаоса было много, и козы создавали немало шума. Сам Элиан держался за вертикальную планку шпалеры и сгибался пополам – надеюсь, от хохота, а не от боли. И все же его взгляд, я чувствовала, был устремлен на меня. И еще я осознавала – хотя додумать эту мысль времени не было, – что мои товарищи просят меня принять решение.

Да Ся встретилась со мной взглядом – горная богиня, сеющая вокруг себя радость и разрушение, – взвешивая на руке цукини. А потом бросила его в меня. Я вскинула руку, крикнув:

– Зи!

И цукини ударился мне о руку и разбился на куски, осыпавшие меня дождем. Я машинально подхватила большой кусок и бросила обратно в Зи.

И тогда хваленое чувство собственного достоинства Детей перемирия рухнуло, подобно калитке под натиском коз. Я метнула кусочек цукини в Элиана и попала ему между глаз. И потом хохотала до изнеможения.


Есть ли смысл описывать битву едой? Было как при Буре войн: мелкие яростные стычки, которые то утихали до рукопашных столкновений, то разрастались до масштабных стратегических операций, уничтоживших половину нашего населения, большую часть амуниции и всю нашу благопристойность. Я лично руководила атакой на молочню – победоносной военной операцией, которая сделала бы честь моим предкам Стюартам. Они-то прославились тем, что все больше проигрывали сражения, чем выигрывали.

Но в итоге все это было не важно. Как и во времена Бури войн, машинный интеллект решил, что нас пора спасать от самих себя. Надзиратели вышли наружу.

Мы переключились на нового противника и стали швырять в них фруктами и камнями, как мячами в кегли. Кто-то даже сбил большого скорпионоподобного надзирателя ударом тыквы.

Но веселье было уже не то. Несколько разрядов, розданных кому попало, осознание того, что за нами следят, то, что мы воспитаны лучше (ну или если не лучше, то хотя бы не так), – все это взяло над нами верх. Детям перемирия трудно дается легкомыслие, и все оно тут же улетучивается.

Вечер застал нас притихшими, в синяках, разбившимися на группки и пары на забрызганной соком траве. Мы поедали осколки наших боеприпасов – куски арбуза и мускатной дыни, согретые бронзовым солнцем. Даже это было на нас не похоже – непродуманная, ненормированная пища, да на открытом воздухе. Но мы не могли выбросить столько еды. Мы разбрелись по террасам сада, повалились на объеденную козами траву и были счастливы.

Я, например, отхватила себе одно из лучших мест в обители: спиной к стене сарая, скрытая от взгляда Паноптикона. Трава здесь была не так выжжена солнцем. Приятное, полное свежести местечко, маленький оазис, пахнущий диким клевером. Я сидела одна, поджав под себя ноги, когда ко мне подошел Элиан и плюхнулся рядом. Он взял один из ломаных кусочков дыни, которые я себе собрала, и, опершись на локоть, как римский император, принялся есть.

– Спасибо, – сказал он.

– Тут хватит – хотя, вообще-то, можно было и попросить.

– Да нет, спасибо за то, что позволила разразиться всей этой катавасии. – Он ухмыльнулся, подняв голову от ломтя дыни. – Давно я так не веселился.

Он и впрямь выглядел другим человеком. Из глаз ушла настороженность, стало заметно, что они золотисто-коричневые; спина выпрямилась – теперь все тело излучало вызов.

– Мне кажется, битва едой подпадает под категорию «Неизбежные конфликты малой интенсивности», – сказала я и прокомментировала: – Это аллюзия. На Изречения. «Есть определенное количество неизбежных конфликтов малой интенсивности, до которых мне никакого дела нет».

– «Только смотрите не перестарайтесь там».

Элиан поразил меня, процитировав окончание стиха. Должно быть, мое удивление было заметно, потому что Элиан посмотрел на меня и поморщился.

– Да я не идиот, вообще-то. Если бы я попал на необитаемый остров, единственная книга, которую я бы взял с собой, определенно была бы «Почему я засадил тебя на этот необитаемый остров. Подпись: Твой сумасшедший механический властелин». Конечно, я читал эту чертову Талисову книгу.

Тут встретились наши тревожные и испуганные взгляды, но надзиратели его не тронули. Формально они обладали интеллектом, но разумными не были. Потому что они не люди. Сарказм давался им плохо.

Я перевела дух.

– Эту книгу, мне кажется, нельзя прямо назвать книгой Талиса. Просто он афористичен.

– Ага, – сказал Элиан, выбрав кусок дыни побольше. – Это точно. Афористичен – это именно то слово, которое немедленно приходит в голову.

Надо зайти с другой стороны.

– Я только имела в виду, что меня не стоит благодарить. Эту битву ведь ты затеял.

– Козел ее затеял, – возразил он. – Но ты, Грета, – ты могла ее остановить.

– Не уверена. Она слишком быстро разгорелась.

– Серьезно? – Элиан стер с подбородка сок тыльной стороной ладони. – Ты изучаешь философию власти и не знаешь, кто здесь обладает властью? Я тебе подскажу, принцесса. Ты и обладаешь.

И вот тут-то последовал электрический разряд. Элиану сошло с рук замечание о Талисе, поэтому он, должно быть, ослабил внимание, и боль застала его врасплох. Мальчик дернулся, рука подогнулась, и он упал навзничь. Я бросила дыню и ухватила Элиана как раз вовремя, чтобы он не разбил себе голову о камень. Но никакого рычага, чтобы подпереть тело, у меня не было, и я аккуратно опустила его на землю.

– Элиан?

Он не отозвался. Только еще больше откинул голову, так что подбородок задрался в небо, оголяя горло, глаза закатились, черные ресницы сомкнулись. Если бы у позы эмбриона была противоположность, то вот она – сама беззащитность. Было видно, как на шее, где мягкие ткани, бьется пульс.

И от этого внутри у меня что-то сжалось, скрутилось, как будто выжимали мокрую тряпку.

Всю жизнь я была так осторожна, так защищена броней, так собранна, а тут он, открытый и… и…

Я не могла додумать, что «и». Во всяком случае, в этот момент – ничего «дурацкого».

– Ну что за ерунда, – сказал он. – Не могли они нас не перебивать, что ли?

Внутри у меня снова сжалось, потому что я была согласна. Я согласилась с ним!

– Это ты сбил большого надзирателя? – спросила я. – Я… я надеюсь, что ты.

Элиан не ответил. Может, не понял, как важно мне было это произнести, встать на сторону беспорядка. Он поднял обеими руками кусок дыни и принялся изучать на нем пики и разломы.

– Столько суеты вокруг меня. – Он еще откинул голову и улыбнулся мне перевернутой улыбкой. – Клянусь тебе, дома я был никто.

– Перестань. Внук Уилмы Арментерос – никто? Эта женщина – воплощенная легенда!

– Да, но мама держала меня от всего этого подальше. Я оставался почти никем.

– И уверена, ты не безобразничал.

Я обошла его, чтобы у него не заболела шея от разговора со мной.

– Н-н-ну-у-у, – протянул он, растягивая слово и разворачивая к нему соответствующую хитрую улыбку. – Разве что самую малость. Время от времени.

– Время от времени… – повторила я, стараясь выглядеть строго, но мне плохо удалось.

Я сидела и смотрела на него сверху вниз.

Элиан положил дыню себе на живот и внимательно вгляделся в меня. Глаза у него снова были настороженные, и я знала, совершенно однозначно: он собрался сделать что-то категорически предосудительное.

– А ты? Тебя еще никто не… уводил? Ты сама – безобразничала?

– Редко.

Теперь строгость мне удалась. Отчетливо.

– А хотела бы?

– Хотела бы что?

У него были серьезные глаза. Даже испуганные. Но голос зазвучал сладко, как персик.

– Чтобы я тебя умыкнул?

– Элиан, за пределами этой территории я герцогиня. Никакая наша совместная прогулка не сможет пройти без участия чиновников по протоколу.

Он засмеялся – или только изобразил смех? – и огляделся по сторонам.

Проверял зоны видимости.

Я знала эти зоны намного лучше его. Знала, что Паноптикон скрыт стеной сарая. Наших лиц он не видит. Можно было не поворачиваться, чтобы в этом убедиться, но все же, исключительно от нервов, я повернулась и посмотрела на него. Потому что вдруг поняла, куда клонит Элиан. Он вовсе со мной не заигрывал. Или, может быть, и заигрывал тоже, но на самом деле этот разговор о том, чтобы сбежать отсюда.

Элиан научился говорить шифром обители. И сейчас им воспользовался. И предлагал мне побег.

Паноптикон его видеть не мог, не мог прочитать по губам. Маленькие паучки в одежде могли его слышать, но не в состоянии были проникнуть сквозь все оболочки смыслов.

– Ну, одно-то свидание у нас наверняка грядет, – сказал он. – С участием… чиновника по протоколу.

С Лебединым Всадником. Меня всю скрутило от напряжения, когда я вспомнила ее: вежливая белая женщина, с темными волосами, напоминающими шапочку синицы. Войдет в класс. Назовет оба наших имени…

– Когда?

Этот вопрос я задавала себе с первого мгновения, как увидела Элиана. Знает ли он, что ему предстоит умереть, или только догадывается? Знает ли, когда именно?

Это слово вырвалось у меня слишком бурно. На растоптанной грядке повернулся надзиратель и стал нас изучать. Я вежливо улыбнулась ему, улыбнулась Элиану, как будто польщена его вниманием. Мои щеки дрогнули в улыбке.

– Мы и так, – сказала я. – У нас уже назначено свидание.

– И этот день придет так скоро…

– Думаешь?

Знает ли он?

Руки у меня были липкими от сока. Я вытерла их о грубый лен рабочих штанов.

Элиан взял мою руку за запястье, останавливая ее и оглядывая меня сверху донизу. Я уверена, он пытался изобразить взгляд, «каким мужчина смотрит на женщину», но у него скорее получилось, «как инженер смотрит на пилон моста». Сколько же нужно страха, чтобы флирт получился таким кривым? Должно быть, немало.

Ему страшно. Очень страшно.

– Так что ты думаешь? – спросил он. – Готова ли ты… чуточку побезобразничать?

«Сбежать. Ты пойдешь со мной?»

Я перевела дыхание и ответила:

– Нет.

Казалось, он был откровенно поражен, словно его предали.

Но ведь он должен понять: из обителей сбежать невозможно. Мы окружены силами противника, превосходящего по всем статьям. Элиан ведь должен понимать, что случается с людьми, бросающими вызов Талису.

– Нет, Элиан, мы не сможем. Ты не сможешь.

– Не смогу? – переспросил он, и в его голосе было больше камней, чем сиропа. – Увидишь.

Вместо ответа я сжала его руку. Он сжал мою. А затем – неловко, потому что мешали наши сцепленные руки, – я опустилась в траву рядом с ним.

Мы лежали, и нас постепенно окутывал вечер.

Лежали и не говорили ни слова.

Глава 8. «Королевский визит»

Может, кому-то покажется странным, что дети королей и президентов интересуются половой жизнью дойных коз, но с приближением конца августа наступала пора заниматься этой темой.

Если надо сформулировать в двух словах, что такое обитель, эти два слова будут «сделай сам». (Еще можно: «академическая строгость», или вот: «ритуальное убийство».) Весь мир теперь, больше чем когда-либо, существует по принципу «сделай сам». Вообще, мы, люди, на горьком опыте научились, что нам надо стать экологичной, низкоуглеродистой цивилизацией и жить на Земле так, чтобы не наносить ей вреда. («Ребята, пора уже, – сказано в Изречениях. – В одиночку мне, знаете, мир не спасти».) И тем не менее многое все же зависит от принадлежности к общественному классу. Мои августейшие кузины – маленькие графини и крошки-маркизы в плиссированных шотландских юбочках – наверное, и огурцов-то не закатают.

Если кто-то из них приедет сюда в качестве заложника от регента, их ждет жестокое потрясение.

Хоть обители – приют правителей государств, здесь еще и осуществляется модель экологического рационализма, ибо они призваны служить миру достойным примером. Поэтому мы сами выращиваем себе еду и ухаживаем за цыплятами и козами. Не один юный принц именно в сараях обителей узнал кое-что о взрослой жизни. А именно: больше одного петуха – не нужно. Или больше одного козла. Один, соответственно, шумный, второй вонючий, и если предоставить их самим себе, они начнут сражаться за главенство. Поэтому, как и сам Талис, возмутителей спокойствия мы убиваем.

Но ложкой дегтя в этой древней системе стал инбридинг. Оставьте больше двух поколений с одним козлом, и вы пожалеете. Поэтому, как только наступает сентябрь, мы впрыскиваем в эту систему свежую кровь – или, вернее, другие жизненные соки, – пользуясь услугами козла из другого стада. Кто-то, несколько поколений назад, решил, что это великое событие будет называться «королевским визитом».

Осень – сезон спаривания у коз, но, чтобы у всех самок течка началась в нужную неделю, мы подстраховываемся. Ампулы с козьими феромонами присылают нам с ежегодным транспортом, вместе с одеждой, солью, лекарствами, бумагой и еще кое-какими полезными вещами, которые мы не можем производить самостоятельно. Феромоны бывают двух видов. Мы разламываем тонкие стеклянные трубки с «эссенцией козла» и мочим ею тряпку, которой достаточно просто повозить козам по морде. Про цесс очень вонючий, но все же это более приятная часть работы. Вторая жидкость, синтетический гормон, применяется, так сказать, внутрь. С противоположного конца. Скажем так: День гормонов – не самое светлое событие года.

Ну так вот. Настал тот день. Элиан держал захватом за шею козу по имени Вонючка, а я наносила гормональный крем, по самое запястье в таком месте, про которое принцессам былых времен и знать не доводилось. Да Ся и Хан работали с другой козой, рядом с нами. Атта и Тэнди свою козу упустили и гонялись за ней по сараю – слышен был топот, – а Грего сослался на головную боль.

«Увидишь», – сказал Элиан. Я следила за ним. Убежать из обители – это… все равно что убежать с корабля в открытом море. Попытка обречена на провал, а то, что последует дальше, наверняка будет ужасно, как медленная смерть от жажды.

Я должна была его остановить и понимала это. Но не остановила.

Однако и не выдала.

Наедине с собой я размышляла, к чему бы это. Раньше я пошла бы прямиком к аббату. И сдала бы Элиана не задумываясь. Но с тех пор я подержала его за руку в вечерних сумерках. С тех пор я увидела, как бьется пульс на его беззащитной шее.

Я изменилась. Мне хотелось поговорить об этом с Зи или даже с Тэнди – если кто понимал, на какой риск идет Элиан, замышляя побег, то это, конечно, Тэнди. Но мне было не придумать, как это зашифровать. Так что я продолжала молчать и бояться.

А Элиан тем временем вел себя так, будто я его предала. Он был строгим, сердитым. Даже сейчас, когда между нами была зажата коза, в такой… интимной, что ли, близости, больше всего он разговаривал с Да Ся, задавал ей вопрос за вопросом, словно боялся остаться наедине с тишиной. Не могу поверить, что ему надо было узнать, почему мы планируем экзогамное оплодотворение половины коз – он ведь, как-никак, фермер-овцевод. Но Зи все равно объяснила про инбридинг. Элиан спросил, почему две скрещиваемые группы надо содержать раздельно. Зи ответила, что у коз сложная иерархия в стаде и если порядок нарушить, для них это окажется стрессом.

Несправедливо было, что он ведет себя так, будто меня здесь нет, поэтому я вклинилась в разговор:

– Разве у овец нет иерархии?

На секунду мне показалось, что Элиан пропустит мой вопрос мимо ушей. Но он сумел изобразить слабую улыбку.

– Не, овцы такие тупые, что способны потеряться в чистом поле. Когда общаешься с овцами, не приходится ожидать от них сложных отношений.

Да Ся метнула в него лукавый взгляд:

– Элиан, когда ты это сказал, у меня просто отлегло от сердца.

Это было оскорбление с намеком на сексуальное отклонение, но Элиан лишь рассмеялся – искренне, заразительно, сам над собой.

Мы закончили с нашей козой, и Элиан ухватил за рога следующую. Посмотреть на него – все легко, хотя на самом деле вовсе не так. Хан еле справлялся. Зи улучила минутку, качнулась на пятках и выгнула спину. Потом согнула плечи, вытянула руки и щелкнула суставами пальцев. Она – как и все мы – была в поту и пыли и выпачкана субстанциями, говорить о которых неприятно.

– Ну что, Элиан, как тебе королевская жизнь? Нравится?

– Зи, я же все равно не принц. Но забавно, надо признать. Я могу целый день этим заниматься.

Он зажал в захват козу – это была Лупоглазка, наша любительница лазать по деревьям, – и силой опустил на колени. Носки его таби подняли пыль, мускулы на плечах вздулись и округлились. Не хочу, чтобы он умирал.

Сперва смех, сейчас простая физическая работа чуть поубавили его гнев.

– А откуда вообще приезжает этот козий принц?

– По-разному бывает, – ответила Зи.

А я добавила:

– Остатки населения по всему Саскачевану по большей части держат коз. Щадящее использование территории под выпас – один из лучших способов кормиться в природной зоне, приближающейся по характеристикам к пустынной. Заезжие козлы у нас обычно от спасательных команд – из Саскатуна или Реджайны, иногда даже из Мус-Джо.

– Говоришь в точности как учебник, ты знаешь об этом? – сказал он. – Это потрясающе.

– Просто…

«Просто» – это многозначно. Это маска. Она может скрывать почти все, что угодно.

Например, предостережение.

– В Саскачеване, наверное, больше коз, чем людей, – добавила я. – В городах – спасательные команды, в высоких прериях – кочевые группки инженеров-экологов, восстанавливающих экосистему озера Кри, вот и все. Саскачеван – большой и пустой. А если не иметь опыта и запасов еды и воды, он может убить.

– За три-пять дней, я бы сказала, – уточнила Зи.

Небрежно, мимоходом. Я готова поклясться, что удержала голос в пределах маски учебника, не дала ему выскользнуть из-под нее, но почувствовала внезапно устремившееся ко мне внимание Да Ся. Она верно поняла, что я делаю.

В отличие от Хана.

– От трех до пяти дней – до чего? – спросил он.

– До того, как закончится вода, скорее всего.

Я не удержалась и мельком глянула в лицо Элиану, как бросаю взгляд на Паноптикон. Губы у Элиана были крепко сжаты. Я тут же опустила глаза. У вздымающегося козьего бока видна была коленка Элиана – его коленка и подергивающийся бугор под одеждой: паук. Я знала, что паук будет слушать. И понимала, что балансирую на краю – на самом-самом краю того, что допустимо сказать.

– Саскачеван всегда был задворками, но после всех изменений климата он совершенно высох, и панполярное правительство решило перевезти все население. Мы перегородили дамбой залив Джеймса, чтобы реки превратили его в новое озеро Великое, а побережье Гудзонова залива в новую житницу. Эта модель рационального природопользования хорошо изучена.

Голос у меня звучал ровно, но я умоляла: «Стой. Подумай. Не делай этого. Пожалуйста».

– Рационального… – У Элиана дрогнул голос.

Без предупреждения он вдруг выпустил козу и встал. Лупоглазка отскочила назад и лягнула задними ногами, как опытный боевой конь. Мне пришлось высвобождать руку, так что равновесие восстановить я не успела – и в результате неизящно грохнулась на спину. Коза унеслась. Элиан встал надо мной, а за ним вырисовывался Паноптикон.

– Меня уже тошнит от рационального. Ответь мне на один рациональный вопрос, принцесса Грета. Твоя мать допустит, чтобы ты погибла?

– Несомненно, – ответила я, лежа на спине в пыли.


Следующие несколько дней это «несомненно» волдырем саднило у меня во рту. Элиан не обращал на меня внимания, а я игнорировала его. Даже когда козы вышли на жару – это легко было понять по тому, что они стали шумнее петухов и принялись сексуально домогаться бочек с водой, – даже тогда я обнаружила, что размышляю над этими словами, проигрываю этот момент в памяти.

Снова и снова мысленно просматриваю, как Элиан спрашивает о том, что у него нет права знать, о том, о чем ни один ребенок в обители никогда не спросит у другого. «Твоя мать допустит, чтобы ты погибла?»

Моя – допустила бы. Несомненно.

Она была бы убита горем. Колебалась бы. Она начала бы войну только в том случае, если бы все остальные варианты не оправдались. Обители хорошо выполняют свою задачу. Из-за них малоимущие государства не решались начинать войны с целью получить то, что им необходимо; состоятельные государства не решались отказывать обоснованным требованиям. «Обители, как-никак, двигают переговоры, – сказано в Изречениях. – Считайте, что вносят свою лепту».

Но я бывала на озере Эри. Можно сказать, болото: камыши, крики дроздов, драги, поднимающие на поверхность тяжелые металлы, которые когда-то осели на дне загрязненного озера. В те времена, когда оно еще было озером.

Допустить, чтобы то же самое сотворили с озером Онтарио, моя мать не могла. И я знала, что не допустит. Она родилась наследницей престола и хорошо научилась хладнокровию и бесстрашию, которых требует корона. Она бы упорствовала, сколько возможно, но если бы камберлендцы не уступили, она бы не приняла их требований. Она бы допустила мою смерть.

«Несомненно».

И так же несомненно, что Элиан неспроста задавал эти бесконечные вопросы о козах. Он добывал информацию о «королевском визите».

В тот год визит нам наносила семья переселенцев из Саскатуна, грохотчики, которые сортируют мусор заброшенного города при помощи вращающихся барабанов размером с дом – грохотов, откуда они и получили свое прозвище.

Грохотчики и «королевский гость» прибыли в первый день сентября. По счастью, моей когорте в тот день выпало быть на вершине холма, у загона Красавчика Принца Чарли – мы передвигали заборы, огораживая свежее пастбище. Оттуда была видна открытая прерия.

И над ней поднималось облачко пыли.

Грего заметил первым – и застыл, а имплантированные радужки в его глазах резко захлопнулись.

Хан тронул его за локоть.

– Не пугайся. – Никто другой не сделал вывода, что Грего боится, а Хан – легко и откровенно. – Это наверняка «королевский визит».

Так оно и было. На наших глазах из пыли медленно появилась группа – нестройно идущие люди, которые длинными палками гонят впереди себя коз. Гости представляли собой странное зрелище для глаз, привыкших в обители к упорядоченным построениям: мужчины, женщины, дети, все бредут вместе. Когда они приблизились, стало видно, что головы и лица у всех замотаны от пыли тряпками. Длинные плащи, сшитые из разноцветных лоскутов, украшали блестящие кусочки металла, отчего издалека люди напоминали искры на воде.

Мы, в наших белых одеждах заложников, сгрудились в кучу и смотрели.

Но что же Красавчик Принц Чарли? Старина чуть с ума не сошел от запаха коз и впал в ярость, почуяв аромат приближающегося «королевского гостя». Его зрачки были широкими, как врата ада, а рога украшали остатки всего, что он пытался уничтожить: куски ограж дающей проволоки с ворот, люцерна из кормушки и, наконец, сверху был насажен кусок цукини.

– Бе-е! – выкрикнул он.

Я была убеждена, что по-козьи это означает: «Умри, неверный!»

Визитеры подошли уже на расстояние крика. Их было десятка два. Женщина – наверное, бабушка или прабабушка – и всевозможные взрослые, подростки, дети, все шли вместе и выстраивались, как им заблагорассудится. Они гнали десяток коз, которых собирались спаривать с Чарли. Козла – собственно, «королевского гостя» – сопровождал особый эскорт – коренастая молодая женщина, державшая его на поводу. Чарли уловил запах самок.

– Ммме-е-е! – простонал он. (По-козлиному – «Ух ты, девчонки!»)

Семья грохотчиков дошла до какого-то условленного камня и остановилась.

– Почему они застряли? – спросил Элиан.

Но в следующую секунду мы уже увидели почему. То, что я приняла за камень, было шаром из надзирателей, перепутанных, как змеи в спячке. Они разобрались по одному: их оказалось пара десятков, большей частью некрупные. Гости опустили свои пожитки. Пауки-надзиратели трогали мешки, принюхивались, забирались внутрь. Пауки-няньки, как тот, что мучил Элиана, взбирались на самих людей.

– Контрабанду ищут, – сказал Хан.

– Да, было бы классно! – вздохнул Элиан. – Представляешь, каких делов в этом местечке могло бы наделать одно хорошее взрывное устройство?

Конечно, в следующую секунду он уже стоял на четвереньках – пораженный разрядом, но все еще с мечтательными от мысли о бомбе глазами.

У одной женщины в толпе к спине был привязан младенец. На наших глазах паучок взобрался по заплечной сумке и взгромоздился ребенку на голову. Вероятно, сканировал, хотя с такого расстояния можно было только догадываться. Тэнди отвернулась, Да Ся, казалось, сейчас стошнит. Честно сказать, вся процедура потрясла и меня своей беспардонностью и чрезмерной тщательностью. Они ведь пришли всего-навсего осеменять коз. Элиан поднялся на ноги и вложил свою тревогу в медленную растянутую фразу:

– Господи. А у нас тут безопасно?

– Обители в безопасности, – сказал Хан. Какое психическое уродство – жить в таком месте и не уметь считывать подтекст. – Талис их охраняет. Вспомните Кандагар.

– Такое трудно забыть, – с каменным лицом сказал Грего, и он не шутил.

Да, мы помнили про Кандагар. Двести лет назад один народ под названием куши нанес удар по Обители-7 в попытке отбить своего юного короля-заложника. Талис ответил тем, что залпом орбитального оружия стер с лица земли их столицу. От Кандагара он камня на камне не оставил, никто не выжил.

«Тут и к оракулу не ходи, – гласили Изречения. – Эти Дети – мои. Только дотроньтесь до них, и люди будут вечно вас поминать».

– Ме-е-е! – завывал Чарли, и «королевский гость» тоже задул в свою трубу:

– Бе-е-е!

Козел дернулся; державшая его женщина сделала несколько неуверенных шагов вперед – и повод порвался.

«Королевский гость» был зверем немалых размеров, черный с белыми отметинами и изящно изогнутыми рогами. Опустив голову, он стремительно ринулся на нас. Красавчик заревел, Хан взвизгнул, Грего схватил Хана, Тэнди закричала, Зи воздела руки, словно отпускала грехи, Атта шагнул вперед и заслонил Зи, а Элиан – ну а Элиан, конечно, издал оглушительный клич и ринулся вперед. Он поставил подножку «королевскому гостю». Козел, мальчик и надзиратели покатились по земле черно-белым клубком.

Когда рассеялась пыль, Элиан с залихватской улыбкой сидел у козла на спине, крепко держа его за рог, гордо демонстрировал подбитый глаз и посмеивался.


На правах героического укротителя козлов Элиан представился семье грохотчиков, и они тут же стали закадычными друзьями. Вечером они вместе сидели в трапезной, где Элиан, как водится, распространялся про разницу между овцами и козами, отчего наши гости – хотя все еще испуганные и подавленные странными правилами обители – хихикали, опуская голову к тарелкам с жареной цветной капустой. Пожилая женщина расхохоталась и издала звук, похожий на клич оленя. Прозвучало, конечно, некультурно, но зато свободно и раскованно. Она смеялась так, что ей пришлось отпихнуть от себя тарелку и положить голову на стол.

За десертом мы замешкались – нечасто нам, детям, доводилось принимать посетителей, которые приехали не с целью убить нас. Нам хотелось получше их накормить, пусть даже это означало, что потом придется сократить порции меда, – а голос Элиана становился все тише. Подойти поближе я не могла, потому что грохотчики испытывали передо мной почтительный страх. Для них я была не просто заложница. Я была дочерью их королевы. Взрослые все время поглядывали на меня с почтением и каким-то понимающим сочувствием. Одна малышка сделала прямо-таки книксен, растянув яркие лохмотья своих юбок. «Принцесса» в ее устах звучало как именование чего-то очень лелеемого и чтимого.

Поэтому я вынужденно ограничивалась тем, что поглядывала на них из другого конца трапезной. Я заметила, что волосы у Элиана отрастают. У воротника и за ушами появились маленькие завитки. «Не делай никаких глупостей», – думала я, стараясь направить эту мысль к нему. Хотя, откровенно говоря, просить было бесполезно.

Зи перехватила мой взгляд и улыбнулась, но я не вполне могла расшифровать ее улыбку – была ли она понимающей? Печальной? Зи взяла меня за руку и повела прочь из трапезной и дальше, на улицу. Солнце садилось, и на востоке, над рекой, всходила полная луна.

Мы уже почти нарушали распорядок.

Элиан хочет пытаться бежать. Я не сомневалась. Как не сомневалась и в том, что его поймают. Наверняка сделают ему больно. И не только ему.

– Сегодня здесь странно, – сказала Зи. – Необычно видеть, как люди тебе кланяются.

– Малышка такая милая. Но взрослые – они смотрят на меня так, словно я девственница, которую принесут в жертву.

– Хм, вот теперь, когда ты сказала…

Зи перехватила мой взгляд, и внезапно мы обе рассмеялись, на время забыв о Паноптиконе, об Элиане, о страждущем воды Камберленде и надвигающейся войне – обо всем. Эти темные мысли сразу же начали возвращаться, но медленно и, даже вернувшись, казались не такими мрачными.

Зи шла ве́рхом, по каменной стене над нижней террасой. Она двигалась, словно летела над лугом, разведя руки, – дитя и богиня гор. Вечер был теплый, ветерок чуть взъерошивал тишину, а светлячки усеивали его бусинками. Дойдя до конца стены, Зи потянулась вниз ко мне, чтобы я помогла ей сойти, и я потянулась к ней вверх. Ухватив меня за руку, она спрыгнула. Ее пальцы обхватили мои, и, держась за руки, мы пошли по краю луга.

– Знаешь, – сказала она, – если тебя это тревожит, то насчет девственности мы можем что-нибудь придумать.

Я недоумевающе уставилась на нее.

– Желающие найдутся, не сомневаюсь. – Голос у нее был теплым, но что-то леденело в лице. Обычно я умела понять, что она думает, но не сейчас. – Элиан… Там, внутри, ты поглядывала на него.

И она знала почему. В День гормонов я чувствовала, как меня овевает ее внимание, когда я пыталась предостеречь Элиана: Саскачеван убьет тебя! Из обители нельзя сбежать.

Мне было не придумать, как безопасно объяснить ей.

– Ну да, наверное. Я за ним следила. – «Помоги мне, Зи! Что мне делать?»

– Элиан, Элиан, – задумчиво проговорила Зи. – Он притягивает к себе, это верно. А ты и не знаешь, что делать, когда тебя привлекает мальчик, верно?

– Почему не знаю?! – запротестовала я.

– Знаешь?

– Не представляю, почему люди уверены, будто классики – ханжи. Римские лирики, например, бывают совершенно непристойны.

Зи издала тихий горловой звук, как голубка.

– Вообще-то, я думала не о том, что ты читаешь.

Мы дошли до камня. Зи опустилась на его круглую спину и подтянула колени к груди. Я села рядом и глянула на Паноптикон. Его высоко стоявшая сфера все еще розовела на солнце, хотя на земле уже собирались тени. Пусть думает, что мы разговариваем про мальчиков. Мы и говорили про мальчиков – только не совсем.

Зи отвела с лица волосы:

– Ты помнишь Дендзиро?

Еще бы я не помнила! Дендзиро состоял в одной из старших когорт, когда мы с Зи были маленькими. Его страна скатывалась к войне, как сейчас моя, и он… Для этого он воспользовался вилами. Было много крови.

– Все мы бежим, – сказала Зи. – Иногда падаем.

– Если Элиан… – Но сказать это безопасно не было возможности. Если он сбежит…

Дендзиро. Самое популярное объяснение гласило, что он воткнул вилы в грядку с арбузами зубьями вверх, взобрался на стену террасы, где недавно шла моя спутница, а потом…

Все мы бежим. Дендзиро упал.

Если Элиан сбежит… Я не имела возможности произнести это вслух, но не сомневалась, что Зи сможет проследить за прыжками моей мысли.

– Если так, это будет ужасно.

Ужасно для него. И для нас.

Некоторое время Зи молча сидела и смотрела на луну, а ветерок с реки поднимал ей прядки и заставлял их танцевать над копной волос, подобно вихрям снега, сдуваемым со склона горы.

– И тем не менее. Это его выбор.

Все верно.

Он должен будет умереть. И он заслуживает возможности сделать это на своих условиях. Не важно, во что это встанет нам.

Глава 9. Башмаки Ханны

Пришел день, когда грохотчики должны были покинуть нас.

Элиан пришел на завтрак. Он смотрел на свою еду, как на контрольную по алгебре, – с равной степенью отчаяния и сосредоточенности. Голову он склонил набок, брови насупил, свободную руку сжал в кулак и держал на колене. Не самая дружелюбная поза. Мы все боялись его трогать, чтобы он не взорвался и не набросился на нас.

Когда прозвонил звонок, отправляющий нас работать в саду, Элиан встал, громко проскрежетав скамейкой по полу. С тарелки у двери он взял три яблока.

И вышел впереди всех.

Я взяла Зи за руку, и мы последовали за ним. Зи крепко сжала пальцы. Нам обеим было страшно.

Когда мы оказались в саду, Элиана уже не было видно.

Грохотчики снимали шатры, паковали мешки. Гостей было не так много, но в тот момент показалось, что их тысяча. И нас, заложников, тоже, казалось, стало в несколько раз больше. Одни дети помогали нашим гостям, другие занимались их козами, третьи просто улучили момент посидеть в тенечке, поскольку день начал разгораться и уже хорошо припекало.

Там, где в другие дни я сразу видела, что нас семеро и все на своих местах, в этот день охватить взглядом всех сразу было нечего и пытаться.

Превосходный шанс для Элиана. И я знала, что он этим шансом воспользуется.

Но все равно вглядывалась в лица, надеясь его найти. И одновременно – не найти. Я надеялась, он прихватил с собой кое-что получше, чем три яблока.

Грохотчики повязывали головы, надевали свои закопченные очки, напяливали плащи и навьючивали на себя поклажу. Я переводила взгляд с одного на другого, но Элиана не видела. Постепенно суматоха улеглась, грохотчики собирались вместе, а Дети перемирия расходились по своим группам. Становилось понятно: Элиана нет.


– Где он? – прошипела Тэнди.

Мы выносили из сарая корзины, чтобы собирать яблоки. Вшестером. Уже было ясно как день, что нас только шесть. Тэнди процедила этот вопрос, пока мы находились под защитой дверной притолоки, но все равно мы украдкой бросили взгляд на Паноптикон, проверяя линии обзора.

– Не важно, увидят они, что я спрашиваю, или не уви дят, – сказала Тэнди. – Ты правда думаешь, что они не заметили его исчезновения?

– Но где он? – спросил Хан.

– Никто из нас не знает, – ответила я.

Наверняка если Элиан ничего не рассказал мне (почти ничего), то не рассказал никому другому.

Хан выглядел озадаченным, Грего – испуганным, Тэнди – взбешенной: очередной набор заранее известных реакций. Мы сгрудились вместе, плотно сбились в дверях, словно это могло нас защитить. Знали, что не защитит, но все равно надеялись.

– Надо пойти к аббату, – сказал Хан.

– Надо сообщить про него, – одновременно с ним произнесла Тэнди.

– Нас это не спасет, – отозвался Грего.

– Пусть у него будет побольше времени. – Да Ся подставила лицо свежему ветерку.

Как только она это выговорила, над головой зазвонили колокола, словно возвещая катастрофу, пожар. Словно призывая к оружию.

– М-да, время вышло, – сказала Тэнди.

– Верно, – произнес аббат, выходя из-за угла. – Будьте любезны все пройти со мной. – Он сложил губы в подобии тонкой холодной улыбки. – У нас гость.

Аббат усадил нас на траву. Грохотчиков не было видно, но они наверняка находились где-то поблизости: «королевский гость» поедал наши арбузы. Надзиратели уводили остальных заложников внутрь. Утро переходило в день. Палило солнце. Колокола умолкли, а мы так и сидели, молча и неподвижно. У меня до боли сводило живот, подташнивало. Аббат стоял перед нами, скрестив руки. Все молчали.

Вдруг мы заметили какое-то движение. Одна из грохотил, спотыкаясь, шла к нам через луг. По пятам за ней следовал большой надзиратель-скорпион. По тому, как она подпрыгивала и пошатывалась, мы понимали, что он направляет ее электричеством – гонит, как козу.

Она подошла к нам, задыхаясь. С широко раскрытым ртом и вытаращенными в откровенном страхе глазами.

– Я ничего не сделала! – выдохнула она. – Ничего!

– Это Ханна, – мягко сказал аббат, обращаясь прежде всего к нам. – Кажется, у нее пропали башмаки.

Мы посмотрели Ханне на ноги. Они были босыми. И крупными для девочки.

– Я ничего, ничего… Прошу вас… – принялся молить ребенок.

Мы были почти ровесниками, но, без наших упражнений, она и на самом деле выглядела ребенком. Голые лодыжки пошли свежими мелкими волдырями – следы точечных электрических ожогов.

– У тебя пропали башмаки, у меня же пропал заложник, – сказал аббат. – Ханна, это странное совпадение.

Смотрел он не на Ханну, а прямо на нас.

Я посмотрела на собственные ноги, обутые в таби. Вот, наконец я поняла смысл таби: в такой ненадежной обуви далеко не уйдешь.

– Интересно, что еще пропало? – сказал аббат. – Ханна, дорогая, вытри нос. Мне нужен полный перечень.

– Отец аббат… – нерешительно начала Зи.

Надзиратель кинулся к ней, она вскрикнула и испуганно отшатнулась. Добрые и благородные слова на этот раз стоило оставить при себе.

Надзиратель просеменил вперед, зарылся в подол Ханниного дорожного плаща. Суставчатой рукой он отодвинул плащ в сторону, затем обвился ей вокруг лодыжки, обхватив, как манжета. Девочка молча дрожала. Мы сидели рядом, и снизу нам было видно влажное пятно, расползающееся у нее по ноге.

– Давай же, Ханна, попытайся подумать, – сказал аббат. Хватка надзирателя становилась сильнее. Еще сильнее. – Вас не так много, чтобы ты не знала. Чего еще не хватает? Бурдюков для воды? Мешков? Карты?

– Мы ему не помогали! – крикнула Ханна.

– Я… – начал аббат и замолчал, как будто кто-то похлопал его по плечу. Но ничего не было видно. – Дети, встаньте, – сказал он. – Талис хочет, чтобы вы кое-что видели.

Широко раскрытые глаза Зи были отражением моих.

«Только бы он не оказался мертв». Мой желудок будто подпрыгнул к горлу.

«Только не заставляй нас смотреть, как ты будешь его убивать».

– Идемте же, – сказал аббат. – Вы все пропустите.

Что нам оставалось делать? Мы встали.

Повинуясь указанию аббата, мы выстроились в шеренгу, как расстрельная команда. Лицом к открытой прерии, на юго-восток.

Шли минуты, но ничего не происходило. Все еще ничего. А затем – звук из кошмаров. Вспышка – больше, чем молния, – и треск. Шипение, как будто поджаривается сам воздух. Залп орбитального оружия.

Я еще никогда в жизни его не слышала. Никто из нас не слышал. Но конечно, все знали про него, из тысяч видео. Символ. История. Вот он.

Тэнди отпрянула, наткнувшись на меня, а Грегори повалился на землю, накрыв голову руками. Пришел второй удар: свет, а затем, долю секунды спустя, – треск и грохот. Зловеще-голубая из-за эффекта Черенкова вспышка – результат ускорения элементарных частиц. Она полыхнула коротко и ослепительно, а когда в глазах прояснилось, мы увидели прямую, как стрела, колонну дыма, поднимающуюся к краю космоса.

Сперва свет, а затем облако, подпершее облака в небе.

Потом мы увидали, как механические пауки от посадочного индуктора толпой помчались к точке удара.

Элиан. Конечно, Элиан. Мы все это знали. Знали еще до того, как его вывели из-за гребня холма – в одежде грохотчика и в высоких Ханниных башмаках.

– Ну вот, – сказал аббат. – Спасибо, Ханна. Сообщи родителям, что мы с ними свяжемся.

Надзиратель отступил назад, и девочка стремительно бросилась наутек.

Аббат смотрел ей вслед, пока она не скрылась из виду, затем повернулся к нам, постепенно, по одному градусу, как храповик.

– Итак, дети мои, – улыбнулся он. – Разве не познавательный исторический момент? Пойдемте посмотрим?

Идти смотреть никто не хотел. Но никто не осмеливался сказать об этом. Наша маленькая шеренга, выстроившаяся, как для расстрела, сбилась в кучу – ошарашенные ударом орбитального оружия, мы жались друг к другу. Хан помогал Грего подняться с земли.

– Ну же. – Аббат вскинул руку. Надзиратели словно из стен выступили и сгрудились вокруг. – Это должно быть поучительно.

И мы пошли – шестеро детей в белом двигались за старым, поскрипывающим роботом, который нащупывал себе дорогу палкой. Издалека, наверное, смотрелось идиллически. Если не обращать внимания на машины, которые кишели в высокой траве вокруг, вспугивая со всех сторон кузнечиков.

Мы двигались тем же путем, каким пришли грохотчики, – по едва заметной тропке через высокую, по пояс, растительность прерии. Трава была сухая и жесткая от августовского зноя, а буйволова ягода и древовидная полынь острыми колючками царапали нам руки. Через тонкие подошвы таби чувствовались комья земли.

Сто метров, двести – так далеко от обители еще никто из нас не уходил. Триста метров. А потом дорога кончилась.

Перед нами открылся кратер: мелкое чашеобразное углубление в земле, шириной в тысячу футов. От него еще поднимался жар и пахло печью для обжига.

На дне валялись три яблока, словно их туда уронили.

Мы стояли на краю воронки. Ближе всего ко мне оказалась Тэнди, и она тряслась – дрожь волнами исходила у нее от кожи, как рябь в воздухе от места удара. За то, что сделал Элиан, сделал так открыто, будет наказана наша когорта. Когда? Где? Как? Эта воронка, такая странная, такая горячая, вызывающая в уме столько возможных объяснений. Да уж, возможно, это будет поучительно.

И как-то по-другому. Не так, как мы привыкли. Не так, как было заведено. Не то, что мы были в состоянии вынести. Тэнди не единственная тряслась от ужаса.

Но аббат не двигался.

Аббат. Мой учитель и защитник, близкий для меня, как… как… Не придумать было сравнения. Он не причинит мне боли. До сих пор никогда не причинял.

Но вероятно, отдавал приказания причинить мне боль.

Говорил с Ханной, словно с родной.

И беседовал с Талисом в глубине своего непостижимого сознания.

И ведь сказано в Изречениях: «Эти Дети – мои».

Мы стояли у кратера в молчании, дрожа, несмотря на жару. Потом отправились обратно в обитель. Элиана нигде не было видно.

Позже в новостных распечатках я прочла, что Талис потребовал от грохотчиков крови за вмешательство в чужие дела и что семья постановила выдать не Ханну, а ту пожилую женщину.

Своими детьми жертвуют только короли.

Глава 10. Выбор Греты

Элиана нам все еще не верну ли, а ожидавшееся наказание подоспело на следующий день. Как обычно, оно оказалось довольно простым. Не открывались окна. Атта попробовал раз-другой, потом повернулся к нам и красноречиво пожал плечами. Дверь класса задвинулась сама по себе.

Значит, на сей раз это будет жара. Не обжигающий жар и странный дым кратера – не то, чего мы боялись, – но тем не менее жара. Что ж. Такое мы уже переживали. Когда в класс, шаркая, вошел брат Дельта, температура уже поползла вверх. Без предисловий он пустился в рассуждения о роли ритуала в сдерживании войн.

В каком-то смысле война – всего лишь ритуал: магическое претворение крови в золото, нефть или воду. Существовали целые культуры, чье понимание войны не слишком отличалось от их понимания религии или спорта. Цветочные войны ацтеков, например, были ритуалом, который длился веками, и целью его было получить пленников для религиозных жертвоприношений. Когда пришли испанцы, они сочли ацтеков дикарями, поскольку цветочные войны не заканчивались массовыми смертями.

Причудливые представления о дикости.

Талис откинул нас назад к ацтекам, настаивая, например, на ограничении дальности стрельбы оружия ста ярдами. «Я говорю про всякие пистолеты с арбалетами, – гласили Изречения. – Черт побери, верните мечи – это было круто! Если жаждете крови, так пусть у вас руки будут в ней по локоть».

Класс медленно раскалялся, а мы тем временем обсуждали эмоциональные различия между ощущением рукопашного боя и тем, что когда-то называли «оправдание высотой» – возможность для пилотов и операторов дронов убивать десятки тысяч людей, не сталкиваясь с необходимостью смотреть им всем в глаза. Что из этого бо́льшая дикость?

Первое правило войны, данное Талисом: «Добавьте индивидуальности».

У меня от жары вспотели ладони. Я вытерла их о колени.

Ритуализация войны – неисчерпаемая тема. Лекция продолжалась несколько часов – все утро. Жара надвигалась на нас, как прилив. Да Ся подтянула под себя ноги и села в полулотос. Похоже, это не помогало.

Прозвенели колокола, но брат Дельта даже не сделал паузы. Мы видели, как младшие дети вереницей текут на улицу, а он продолжал разговор, особо остановившись на заложниках. Токугава Иэясу, первый из династии сёгунов Токугава в Японии, провел детство, будучи заложником. В молодости князь Влад Цепеш-Колосажатель и его брат содержались в качестве заложников у оттоманского султана, чтобы гарантировать тому лояльность их отца.

– О да, – сказал Грего. – И так удачно все вышло. А как Колосажателя история его помнит лишь потому, что он изобрел шашлык.

– Правда? – спросил Хан.

Атта – родом из тех же краев, что и Влад, – едва не взорвался.

– А ну хватит! – рявкнула Тэнди. – Прекратите, это не смешно.

Она вся блестела от пота и все время посматривала на пустую парту Элиана, словно желала прожечь ее взглядом. На парту влез надзиратель и уселся на столешнице. Тэнди отвернулась. Второй надзиратель устроился на потолке, и еще пара замерла у двери.

Шутки затихли.

Жара усиливалась.

Брат Дельта вызвал меня отвечать про римскую традицию взятия заложников, а она была богатой. Римляне брали заложников толпами – например, тысячу детей благородных семейств ахейцев в ходе войны с Персеем Македонским. В числе этих заложников оказался историк Полибий, чей отец…

Но я вдруг почувствовала, что дышу ртом, пытаясь охла диться. Полибий, который…

Не вспомнить.

Атта протер рукавом запотевшее окно и пососал мокрый манжет. Солнце ушло к западу и сейчас светило прямо на парту ему и Грегори. Грего порозовел, на коже у него резко проступили капилляры. В глазах поочередно мелькали свет и тень – Грего едва удерживался, чтобы не потерять сознание.

Через расчистившуюся полоску на окне я смотрела, как двенадцати-тринадцатилетние сваливают в кучу перезрелые цукини на корм козам. В тот день, когда козы откажутся есть цукини, нам, людям, придется оставить свои иллюзии господства над сельскохозяйственном миром. Кабачки одержат победу.

На секунду я живо представила себе мировую войну кабачков.

Жара. Начинаю отключаться.

– Заложники… – сказал брат Дельта, и тут Грего упал в обморок.

Атта – он был тихоней, но не дурачком – быстрее всех нас сообразил и среагировал быстрее всех, за исключением стремительной, грациозной Зи. Атта соскользнул со стула и подхватил Грего, пока тот падал. Он уложил тело на пол, перед партами. Верх самуэ у Грегори так намок от пота, что оставил на сером каменном полу темный след. Грего выглядел так…

– Сядь, Атта, – сказал брат Дельта.

Атта не сел. Он опустился на корточки рядом с Грего, держа его вялую руку и нащупывая большим пальцем пульс. Как долго это будет продолжаться? Пока мы все не окажемся на полу? А Грего – продержится до того момента? Хан тоже сползал со стула, прижав кулак ко рту. На лице у него был написан неприкрытый ужас, словно Грего на глазах у нас умирал.

Умирал. Но не станут же они…

Я встала.

И почувствовала, что все глаза смотрят на меня.

– Брат Дельта…

Наш учитель повернул ко мне экран, а затем и корпус. Брат Дельта не расширил иконки глаз, как сделал бы аббат. Он сфокусировался на мне, и в нем не было ничего человеческого.

– Грета, – произнесла железка.

– Это необходимо прекратить.

Дельта щелкнул.

– Грета, пожалуйста, сядь на место.

Рядом с моим локтем начал медленно подниматься надзиратель, сидевший на парте Элиана.

– Это необходимо прекратить!

Я была слишком потрясена, мне было слишком жарко и меня слишком мутило, чтобы придумывать что-то другое. Но и садиться я не стала. Я стояла не шевелясь, хотя надзиратель шагнул ко мне – щелк-щелк-щелк.

И вдруг вокруг меня оказалось море звуков. Стулья скрежетали по камню, рвалась ткань.

Да Ся, Тэнди, Хан. Атта с трудом поднялся с пола. Встали все – все. Одновременно, все до единого.

– Дети, – сказал брат Дельта.

И опять – ни поджатых губ, ни расширившихся глаз. Минуту назад это пугало. А сейчас – все равно как получить выволочку от вешалки.

– Дети.

– Хватит! – отрезала Тэнди.

Она повернулась и быстро вышла из класса. Дверь перед ней отъехала и осталась открытой.

– Да Ся, – сказал брат Дельта, помолчав. – Будь любезна, пойди, пожалуйста, за Тэнди и посмотри, все ли с ней в порядке.

Да Ся кивнула и выбежала из класса, хлопая расстегнутыми рукавами. Она двигалась как персонаж мифа – словно крылатое существо.

Жара… У меня все кружилось перед глазами. Но дверь так и осталась открытой. По ногам потянул холодный воздух. Запотели окна.

– Садитесь, дети, – сказал Дельта.

Никто не сел.

– Дельта, мне кажется, достаточно.

Мы обернулись к дверям на голос. Это был аббат. Лицевой экран у него светился тускло, глаза были мягкими и задумчивыми.

– Дети, помогите, пожалуйста, мистеру Калвелису. Прозвенел ваш колокол к садовым работам.

Атта поднял Грего. И мы не поклонились. Мы просто вышли.


Хан и я пошли в сад. Атта нес на руках Грего.

У сарая была колонка: древний железный агрегат с остатками кроваво-красной краски. Мы накачали холодной и ржавой воды, мы пили и пили и не могли остановиться. Прямо руками плескали воду на Грего и постепенно, неведомо как, вернули его к жизни. Тогда мы устроили его в скудной тени у террасы. А потом – что еще оставалось делать? – пошли сажать чеснок.

Мы занимались посадкой там, где раньше копали картошку. Где Элиан когда-то встал и сказал: «Я Спартак». И где он с криком упал.

Но за целый день Элиана мы так и не увидели.

И Тэнди. И Зи.

Элиана явно увели наказывать. И Тэнди, которая бросилась из класса, как прорвавшая дамбу вода. Конечно, они забрали и Тэнди. Но Зи ведь ничего не сделала. Она была… нет, не невиновна, поскольку мы не были невиновны, но, по крайней мере, здесь она была ни при чем. Они забрали Да Ся, потому что…

В глубине души я знала, что ее забрали вместо меня. Я встала, хотя не должна была, и меня нужно было проучить. Они забрали Зи, чтобы сделать больно мне, и они своего достигли.

И бог знает, что они с ней делали.

Как только прозвонил колокол, разрешающий нам вернуться в помещение, я принялась искать Да Ся. На кухне ее не было. Мизерикордия оказалась пуста.

В отчаянии я пошла в нашу келью, и там я увидела подругу, лежащую на кровати, слабую, словно в лихорадке.

– Зи!

Имя вылетело так, будто меня ударили в живот. Я чуть не сложилась пополам, чуть не завязалась в узел от страха и облегчения одновременно. Но Зи безучастно посмотрела на меня и ничего не сказала. Ее тонкие косички, вялые и темные, разметались по подушке из голубого ооновского материала. Я присела на свою койку. Келья была такой маленькой, что я могла дотянуться до руки Зи, не вставая. Но Зи мне не ответила. Она не смотрела на меня. Все придуманные нами шифры и условные знаки отказали. Я почувствовала себя потерянной.

– Зи? – прошептала я.

Тишина.

Стеклянная крыша над нами, казалось, надвигается, как объектив микроскопа, опускаясь ниже. Журавлики-оригами подрагивали на ветерке, которого я не чувствовала. В комнате было ярко, жарко и безмолвно. И, словно мертвая, лежала моя лучшая подруга.

Молчание слишком затянулось и стало невыносимым. Я потянулась к ней и положила ладонь на ее руки. Она и теперь не пошевелилась, но заговорила – так, будто обращалась к потолку.

– Посадили чеснок?

– Посадили. Грего надо было отдохнуть, но на последнем ряду он нам помогал.

Да Ся наверняка беспокоилась – по крайней мере, в обычном состоянии наверняка бы беспокоилась – за Грего, который на ее глазах без памяти рухнул на пол. Я подумала, что ей будет приятно, но она даже бровью не повела.

– Нам не хватало тебя и Тэнди. – Я лихорадочно искала способы подбодрить и себя. – И Элиана, конечно, тоже не хватало.

Да Ся ничего не сказала.

– Зи! – позвала я и услышала, что голос у меня дрогнул.

И тогда наконец она заговорила. Ровно и невыразительно:

– Поколение назад Горно-Ледниковые штаты закрыли ворота своего южного резервуара, и с их попустительства то, что осталось от Бангладеш, поглотила неистовая волна холеры. Умерло два миллиона человек. У них не было воды, чтобы мыть руки, и все попросту вымерли.

Ее голос был как маска, под которой нет лица.

– Это сделали мы, – сказала она. – Мой отец это сделал. Ему было девятнадцать лет.

Я почувствовала, что у меня вздернулся подбородок и напряглась шея. Выражение гордости, но сейчас – отражение страха.

– Камберленду не хватает воды, – сказала Зи. Она смотрела прямо на Паноптикон, а говорила чересчур откровенно. – Жажда – это так жестоко.

– Зи, перестань. – Я соскользнула с койки и присела рядом с койкой Зи. От каменных плит на коленях останутся синяки. – Ты должна остановиться.

– Иногда я убегаю.

– Что?

– Иногда – выхожу за дверь и смотрю на самую яркую часть неба, пока не перестану что-нибудь различать. Устаю видеть. Поэтому убегаю.

Она словно обращалась напрямую к Паноптикону.

– Так же и секс, – продолжала она. – Игра в койотов. Я смотрю на солнце.

Зи вдруг заговорила быстрее, и голос ее дрожал.

– Грета, ты думаешь, что… я тебя не понимаю. Не знаю, почему ты не видишь этого. Элиана сейчас не учат. Не призывают к дисциплине. Его пытают.

– Да Ся, прекрати!

В отчаянии я попыталась прикрыть ее телом, встать между нею и Паноптиконом, стать для нее защитой. Хотя, конечно, этого оказалось бы недостаточно. Жучки могли быть где угодно. В трещинах камня. У нас на одежде. На коже.

– Зи, вернись!

– Его пытают, Грета. Прямо на наших глазах.

– Я знаю. Правда знаю.

Хотя на самом деле ничего я не знала. По крайней мере, пока не произнесла это вслух.

– Он даже не первый, – сказала она. С такого расстояния я видела, что она плачет. – Ты знаешь, что они сделали с Тэнди, когда она здесь только появилась? Применяли снофиксатор и лекарства. И у меня до сих пор перед глазами…

Она крепко вцепилась в мою руку. Я вытерла ей слезы свободной ладонью.


У Да Ся есть глаза. Она многое замечает.

Но когда на следующее утро я увидела Тэнди, та была такая же, как всегда.

«Применяли снофиксатор», – сказала вчера Зи. Правда, то, что сказала она это вчера, не означало, что это повторилось и вчера. Это случилось много лет назад. И все же как я могла пропустить? Неужели была настолько слепа? Когда Тэнди забрали в заложники, мне было всего десять, но тем не менее я уже умела читать по-гречески. Читать по-гречески, а таких вещей не замечать? И теперь. Что-то здесь, у нее в волосах у виска, – может быть, остатки геля?

Но я во все глаза таращилась на Тэнди, и, готова поклясться, она не изменилась.

И наконец появился Элиан.

Элиана не было – его где-то держали – всю лекцию и обед. Только после пятого колокола он вышел к нам. Мы вшестером работали у шпалер с тыквами, подвязывали сеткой тяжелые плоды, чтобы они не тянули стебли вниз. Я случайно оглянулась и заметила Элиана, который спускался к нам по склону.

Я бросила быстрый взгляд на Да Ся, но она стояла, подняв голову к небу. Тогда я снова повернулась к Элиану. «Увидь его, – мысленно приказала я. – Посмотри». И я прекратила работу и принялась наблюдать, как он идет.

В его походке была какая-то неуверенность, словно он вспоминал, как это делается, рассчитывал в компьютерной программе каждое мелкое движение. Подойдя к шпалерам, он остановился, покачиваясь.

Я смотрела на него. А он, не отрываясь, глядел на меня.

– Мне нравятся твои волосы, – произнес он.

Его самуэ было распахнуто на груди и свободно болталось у запястий.

– Надо рубашку завязать, – сказал Хан. – Тут клещи.

Элиан, казалось, не услышал его.

Я видела внутреннюю сторону его предплечий, все до мельчайших ветвящихся следов – остатков синяков там, где электричество шло вдоль нервов. Это больше, чем досталось мне, чем всем нам. Больше, и по-другому. А меня миновало.

– Элиан! – окликнула я. – Завяжи рубашку.


Элиан кивнул и стал неловко возиться с завязками на запястье. Это и правда нелегко – надо помогать себе зубами, – но у него не получилось, и он опустил руки, сжимая полоску ткани. Верх рубашки распахнулся. Там, где ребра соединяются с грудиной, у него были вмятинки, как оттиски пальцев на глине. Он похудел.

«Это может быть от пыток», – сказал голос у меня внутри. Все это было так… странно. То, что я стояла и ничего не делала. Голос в моей голове, который словно не мне принадлежал. У меня было такое чувство, что в меня вселился дух. Знакомая часть меня была холодной, маленькой и неподвижной. Ее отодвинуло в сторону нечто большое и неуправляемое.

– Давай я тебе помогу, – сказала большая часть меня.

Элиан стоял как ребенок, не мешал мне завязать тесемки на рукавах. Я закончила, но он так и стоял неподвижно. Тогда я полезла ему за пазуху, чтобы подтянуть завязки внутри. Мои ладони скользнули по его ребрам. Кожа его была горячей и сухой. По пальцам пробежали пауки-надзиратели. Но через несколько секунд он был одет нормально.

Элиан опустил голову и коснулся скулой моего виска.

– Мне правда очень нравятся твои волосы, – сказал он.

Неужели его разум не выдержал? Неужели со Спартаком все кончено? Потеряла ли я его раньше, чем научилась видеть его? Но пока я размышляла, Элиан прижал руку мне к уху, зарылся носом в косы и стиснул мою голову, прижавшись к ней лицом.

– Это уже слишком! – прошептал он в волосы, которые ему так нравились. – Грета, это уже слишком. Они убьют меня.

– Я им не позволю, – сказала я.

И не знаю, что во мне изменилось, но я говорила от чистого сердца.

Глава 11. Серая комната

Так моя душа начала восставать против единственной правды, которую я раньше знала.

Я чувствовала, как она поворачивается. Как рядом с моим сердцем бьется сердце Элиана, когда я придерживала его. Как будто сжимала в руках птичку: он был такой хрупкий, весь дрожал и трепетал. Я поддерживала его, пока хватало смелости – зная, что Паноптикон следит, зная, что рано или поздно придут надзиратели, – а потом заставила свое тело отодвинуться. Я отвела Элиана к тыквам и сунула ему в руку кусок сетки.

Элиан посмотрел на него. Потом перевел непонимающий взгляд на меня.

Затем глубоко вздохнул, словно глотнул воздуха, встряхнулся и принялся за работу.

Некоторое время ему потребовалось, чтобы восстановиться – несколько часов его движения отличались странной осторожностью, словно он действовал на ощупь. Ему бы не помешало отдохнуть, но это было невозможно, он и сам это понимал и потому продолжал работать. Мы подвязали тыквы, потом собрали первые кабачки и последние мускусные дыни. Надергали раннего лука-порея. Полили вчерашний чеснок. За весь день ничего необычного не произошло, кроме того, что Элиан помалкивал и надзиратели не трогали его.

Когда настала полуденная жара, мы пошли в здание – и там нас поджидал аббат.

После яркого сентябрьского солнца трансепт показался темным – открытое пустое пространство, все в камне, как большой, но лишенный пышности зал. Аббат выглядел в нем маленьким и чужеродным: машина среди обтесанных человеческими руками камней.

Элиан увидел старого андроида и сразу остановился, протягивая мне руку. А Зи потянулась не за поддержкой, но чтобы поддержать: обняла меня за талию. Зи понимала жизнь в обители так, как Элиану никогда не научиться, и знала, что аббат ждет отнюдь не его. Он ждет меня. Когда в классе встала я, встали и все остальные. Я обладала властью. И продемонстрировала, что могу ею воспользоваться.

Я смотрела на аббата, и в моей большей, более свободной части души зрела странная уверенность. «Он боится, – подумала я. – Боится меня».

Остальные подошли поближе: Тэнди и Атта, Грего и Хан, Элиан, вцепившийся мне в руку, и Да Ся у меня за спиной. Они стояли плечом к плечу, как почетный караул – или как солдаты, охраняющие короля.

Аббат боялся меня. И неспроста.

Вперед вышел надзиратель и потянул меня за самуэ у колена, зацепив грубую ткань маленькой клешней. Я подняла руку, что означало: «Подождите». «Спокойствие». И «Ко ролева повелевает вам». Все остались на месте, а я молча последовала за надзирателем.


Аббат и надзиратель провели меня в мизерикордию. Днем комната выглядела совсем иначе – ярче, грубее. От нее не исходило такого ощущения прибежища. Аббат разжал руку (пальцы чуть слышно стукнули, как будто пробежали по стеклу жучки) и указал на раздел классиков. Одна из колонн с книгами… Что-то с ней случилось. У ее основания в беспорядке были навалены книги, некоторые перевернуты порванной обложкой кверху.

В «комнате для души» в это время суток других детей не было. Только суетились несколько надзирателей. Один, покрупнее, – это явно был скорпион-надзиратель Элиана, его легко можно было узнать по крупному туловищу и сверкающим шарнирам – разбирал упавшие книги. Тут как раз требовалась его сила, поскольку некоторые были большими.

– Грета, дорогая моя, присядь, – сказал аббат.

Я опустилась в кресло, и оно тут же приняло форму моего тела. Большой надзиратель притопал ближе и щелкнул диафрагмой, оглядывая меня с ног до головы.

Аббат устроился рядом со мной. Он согнул центральную стойку, отчего стал напоминать сутулого человека.

– Дорогое мое дитя. Ты боишься?

– А вы, святой отец?

Он чуть склонил голову. Вероятно, это должно было выражать удивление.

– Нет. Это только… печаль.

Надеюсь, аббат не собирался сказать, что я его расстроила. Потому что тогда бы я, наверное, расхохоталась ему в лицо.

Он посмотрел на меня и хотя бы отчасти прочитал мои ощущения.

– Ах, Грета. Грета, ты знаешь, что мне не положено иметь любимчиков. Но ты, возможно, не подозреваешь, что за три последних поколения ты лучше прочих воплощаешь в себе идеалы этой скромной школы. У меня нет любимых учеников, но ты моя любимая ученица, и потому я позволю себе личный вопрос: ты боишься?

Его слова прозвучали очень искренне. Они вымывали из меня всю дерзость.

– Боюсь?

– Полагаю, ты расстроена тем, как обошлись с мистером Палником.

У меня на спине выступил пот.

– В чем-то да, отец.

– Хмм, – сказал он.

С тонированного потолка лился яркий желтый свет, в котором хорошо были видны пятна ржавчины на стальных элементах конструкции и крошечные вмятины на алюминии корпуса. Постарел. Даже с виду. Аббат вздохнул и сложил пальцы домиком. В отличие от надзирателей, шар ниры у него работали уже не так гладко, они скрипели и щелкали. Интересно, испытывает ли он боль?

– Признаюсь, я давил на Элиана. Может быть, сильнее, чем следовало. Но, Грета, ты должна понять. У нас так мало времени.

Мало времени.

На прошлое Рождество моя мать королева распорядилась, чтобы написали мой портрет. Мы долго спорили на этот счет. Я хотела, чтобы меня нарисовали в белых одеждах обители, как и подобает: так во всем мире изображают Детей перемирия. Портреты принесенных в жертву заложников Панполярной конфедерации висят в галерее Галифакского дворца. Они так и светятся на фоне темной отделки. Когда я была маленькая, то думала, что это ангелы.

Не знаю, что подвигло мою мать возражать против традиции рисовать заложников в белом, но она все же возразила, да так яростно, что даже забыла про правильный выговор – начала произносить «р» раскатисто, как рыбак, и брызгая при этом, как кит. Принесла мне королевский тартан и корону. Когда я привела аргумент, что мне надо сперва дождаться совершеннолетия и до тех пор мне категорически не подобает одеваться как правящему монарху, она достала платье, которое я надевала на рождественский бал.

То самое платье. Из парчи, с набивным цветочным рисунком. Не утонченные цветы в пастельных тонах, а огромные букеты золотарника и синего вьюнка, темного, почти черного плюща и роз – красных, какими и должны быть розы. Я надевала его на бал. Выпила тогда слишком много пунша, раскраснелась и танцевала, у меня брали интервью, и я рассказала всему миру, и Элиану в том числе, что не боюсь.

Ах это платье – оно вскружило мне голову больше, чем я готова была себе признаться. И когда моя мать произнесла резкие и странные слова: «Грета, несносная девчонка, я просто хочу, чтобы у меня был твой портрет, где ты не одета как жуткая Жанна д’Арк» – я сдалась.

Но когда портрет был окончен… Что-то в нем получилось неплохо. Всю жизнь проработав на земле, я обрела развитые мускулы и жилы на ключицах и плечах; художник обрамил их парчой и изобразил элегантными, как тезис Цицерона. Это мне понравилось. И еще, как решительно сложены у меня губы. Мне даже волосы понравились, мои вечно доставлявшие кучу проблем волосы Гвиневры. Но все это я заметила позже. Первое, что я увидела, были глаза.

Холодные и пустые. И синие, абсолютно синие. Залитые сплошной синевой. Словно подернутые льдом или смертью. Я выглядела пустой.

Когда мать увидела портрет, она расплакалась. Схватила меня так, что закружились обе наши юбки.

– Грета, – прошептала она. – Грета, Грета моя, моя славная сильная девочка…

– Мама…

Кончики ее ногтей вонзились мне в спину, и от внезапно участившихся гулких ударов сердца я едва слышала, что она шепчет. А шептала она:

– Прости, прости, прости!

Голос аббата выдернул меня назад, в мизерикордию.

– Я видел тебя у стола с картами.

Стол с картами, за которым я изучала бассейн Великих озер. Где читала распечатки, пока не начали кровоточить руки, и следила по новостям, как Камберлендский альянс и Панполярная конфедерация медленно сползают к войне. Страна Элиана и моя. Потребность в доступе к питьевой воде озера Онтарио. Без этого доступа камберлендцам не выжить, а Панполярная никогда его не предоставит.

У аббата расширились глаза. Они были просто двумя овалами, но казались мудрыми и печальными.

– Грета, я знаю, ты догадываешься, что грядет.

– Война.

– Я лишь хочу, чтобы Элиан хорошо себя проявил. Знаешь, всем будет лучше, если он сможет достойно себя вести. Тебе ведь придется уйти с ним. Лучше, чтобы он не поднимал шумихи.

– Скоро? – спросила я.

Аббат сделал вид, что пожал плечами, хотя плеч у него не было: вместо этого он перевернул руку ладонью вверх и развел пальцы.

– Грета, я не больше тебя знаю о реальном положении вещей. У меня всего лишь более долгий и, пожалуй, более горький опыт наблюдения, как разворачиваются подобные вещи.

Он чуть заметно склонил лицевой экран. Похлопал меня по коленке.

– Мое милое дитя, – сказал он. – Скоро тебе предстоит умереть.

Мои глаза невольно поднялись к выпуклости в стене позади него – показалось, взгляд что-то тянет.

По другую сторону этого изгиба находилась серая комната.

Серая комната была главной реалией нашей жизни, но при этом мы ничего о ней не знали. Глядя на выпуклость, мы заключили, что комната овальная. Прикинули, что она должна быть маленькой. Но ничего не знали наверняка.

Даже то, почему она называется серой.

– Я знаю, что владение информацией всегда было твоей сильной стороной и поддерживало тебя, – сказал аббат. – Не оказалось бы в данном случае неведение более милосердным.

Я ничего не ответила.

– Грета. Хочешь увидеть серую комнату?

Во рту у меня мигом пересохло. Я не могла ничего выговорить, не могла даже сглотнуть. Мне показалось, что, если я встану, кости подломятся, как сухие ветки. Но я все же встала и с невидящим взглядом вышла. Аббат вытянулся в полный рост и последовал за мной. Я обошла изгиб и подошла к той самой, незаметной и всегда закрытой двери.

Она открылась.


Серая комната.

И правда маленькая.

И правда овальная.

В ней стоял стол. Высокий. Длинный. Узкий. Металлический, потускневший до светло-серого оттенка. Истертые кожаные ремни в двух концах и два в середине. Для запястий и лодыжек. С ремней свисали четыре застежки.

Нечто вроде клетки для головы.

Аббат опустил мне на плечо свою шарнирную руку, сустав за суставом.

– Не беспокойся, Грета. Не сомневаюсь, ты прекрасно справишься.


Я вышла из обители. Словно держась за руку Лебединого Всадника, я вышла с достоинством. Хорошо вышла.

И пошла дальше, не останавливаясь.

Обитель обосновалась в излучине реки. С северной стороны нас защищает холм, с лугом и садом. Террасы с фруктовыми деревьями ступенями поднимаются над маленьким полем люцерны. Луг спускается к яркой ленте воды. На том берегу – открытая прерия. С той стороны приезжают Лебединые Всадники. Можно беспрепятственно наблюдать за их приближением.

Все ушли на обед, и на лугу стало пусто. Я пошла прямо по траве. Сад жужжал от лихорадочно носящихся насекомых, которые вели обратный отсчет к зиме. Я прошла сквозь это жужжание. Поле люцерны цвело фиолетовыми цветами. Маленькие домики пчел-листорезов. Стоговище. Сарай, где хранятся косы.

Почему нам разрешили косы? У них лезвия по три фута длиной, и мы следим, чтобы они были остро наточены. Если бы нам хватило храбрости применить эти косы, мы бы легко испортили всю торжественность придуманных Талисом церемоний.

Стебли люцерны путались и мешали мне пройти. Как будто продираешься сквозь толпу в Галифаксе, когда все руки тянутся к тебе. Стебли хватали меня за ноги, я шла все медленнее и медленнее. На берегу реки наконец упала на колени.

Мне было и жарко и холодно. И всю трясло.

В серой комнате – стол с ремнями. И что-то вроде клетки для головы.

Я была рождена унаследовать корону. А теперь моей короной станет вот это – клетка для головы.

Почва под руками была песчаной. Слышался плеск реки. Дальше мне идти нельзя – край обители, край мира.

Из-под берега поднялся надзиратель.

И его тут же пнула чья-то нога.

Произошло все внезапно: надзиратель поднялся – тяжелый, увенчанный куполом системы наблюдения – и как только он выпрямился, Да Ся подлетела ко мне, тяжело дыша, и рухнула на колени. Ногой она случайно подде ла надзирателя и опрокинула его. Тот упал.

Послышался плеск.

– Ой, – сказала Зи.

Я хотела рассмеяться, но вылетевшие из меня звуки оказались пронзительными, как предсмертный крик зайца.

– Успокойся, Грета. Не переживай так.

Она повела меня с собой, и я пошла нетвердыми шагами, пока не почувствовала, что стою, прислонившись к огромному стволу одинокого тополя. Жесткие листья шуршали над головой, как платье из парчи.

Паноптикон заслоняла листва, а надзиратель утонул. Слепое пятно. Надо отдать должное Зи – сумела найти местечко, именно сейчас, когда нам оно так нужно.

– Что произошло?

– О чем ты?

– Грета. Что произошло? Что он с тобой сделал?

– Я ее видела. Серую комнату.

Зи стояла ко мне лицом, опершись рукой о ствол рядом с моей головой. Я почувствовала, как ее ногти вонзились в морщинистую кору.

– Он сделал тебе больно? – прошептала она. Слепое пятно слепым пятном, но нельзя было быть уверенным, что никакая железка нас не подслушивает. – Аббат сделал тебе больно?

Я опустила голову. Грубая кора дерева попыталась меня остановить, потянув за прядку волос.

– Грета?

Сделал ли аббат мне больно? Да. Нет. Аббат никогда не причинял мне боль, и не стал бы. Но дерево пыталось удержать мою голову, и они тоже привяжут ее к стволу.

– Идут. – Взгляд Да Ся на секунду оторвался от меня. – Тебя ищут. Остальные. Даже Тэнди.

– А Элиан?

Если его опять забрали – новые пытки убьют его.

Но Зи тихо рассмеялась:

– Особенно Элиан. Пошли.

Она обняла меня и потянула прочь от дерева. Рука, обвивающая мне ребра, была сильной, ее теплый бок прикасался к моему. Интересно, я чувствую к ней то же, что Элиан ко мне? Чувствует ли она, что я дрожу? Рядом с ее спокойным телом я понимала, что дрожу. «Это уже слишком, – говорил Элиан. – Они убьют меня».

Я хотела сказать об этом Зи, но было не придумать такого невинного замечания, чтобы скрыть этот смысл, не было достаточно большого слепого пятна для подобного разговора. Сказать хотелось, но нельзя. Никак. На глазах выступили слезы – и Зи смахнула их мне большим пальцем.

Моя единственная подруга – и я не могу с ней поговорить. А она не может мне ответить. Мы не можем быть ближе друг другу.

Хотя…

Зи сделала шаг вперед, я отклонилась назад и снова легла спиной на дерево. И еще сильнее вжалась. Руки Зи прижали мои плечи. Колено тронуло мое колено. Она удерживала меня – а мне казалось, не дает рассыпаться. Я глянула на нее. Она чуть отпустила меня. Привстала на цыпочки. И поцеловала.

Само касание губ губами было настолько легким, что могло показаться воображаемым. Как будто на меня слетела бабочка. Я вздрогнула, и что-то глубоко внутри, до сего момента замороженное и твердое, растаяло медом.

Слова, которые я хотела произнести, вырвались чуть ли не рыданием:

– Это слишком…

– Нет, – прошептала она.

Потом подвинулась ближе и свернулась у меня под подбородком. Как ей удается быть такой сильной, когда она такая маленькая? Я чувствовала тепло в своих объятиях. И вдруг вся дрожь прошла. Ее ребра поднимались и опускались под моими ладонями. Мое дыхание замедлилось им в такт. И на несколько мгновений все – кто мы и где мы, будущее и прошлое – все унеслось прочь.

– Он не сделал мне больно, – сказала я. – Он попытался напугать меня.

– Остальные идут, – сказала Зи, и мы отошли от укрывшего нас дерева.

Она взяла меня под руку и потащила навстречу нашей когорте – и охранявшим их надзирателям, – которая высыпала на садовые террасы.

– Но я не боюсь.

Это… что-то другое. Не страх.

Да Ся царственным жестом им помахала, показывая, что все в порядке.

– Не боюсь, – твердо повторила я. – Если королева тиха, это не потому, что она испугана.

– Да уж, – ответила Да Ся, не сводя глаз с остальных, тихо и с усмешкой в голосе. – Это мне хорошо известно.

Глава 12. Предохранительный клапан

Какой длинный день. И странный, все время какие-то новые повороты. Но коз, несмотря ни на что, надо подоить, воды накачать, залить в оросители, фасоль сорвать и сложить в корзину – ручка которой сейчас впивалась мне в сгиб локтя. Губы стали… чувствительными. Созревшими. Готовыми к прикосновению. Словно даже обдувающий их ветерок стал иным, обновленным.

Но я ничего об этом не сказала. Королева была тиха.

Мы работали, пока не начался долгий оранжевый вечер, а потом вернулись в кельи.

Продолжая безмолвствовать, я села на койку и принялась вытаскивать шпильки. Зи сняла самуэ и надела тунику. Я опустила голову, чтобы не видеть, как она переодевается. Косы упали, качнувшись у лица. В голове ощущалось что-то непривычное. Да и вся жизнь казалась непривычной. Я нарушила традиции обители. Я видела серую комнату.

И Зи… Зи поцеловала меня.

Я бросила на взгляд на соседнюю койку. Зи сидела одетая – вернее, накинула безупречно чистую белую ночную тунику, облегавшую тело. Она поджала голые ноги и поверх натянула ткань. Теперь в вырезе виднелись колени, оказавшиеся под подбородком, серовато-золотые на фоне белой туники. Впадина между ними уходила в золотисто-серую тень.

Я прикрыла глаза.

Руки сами по себе продолжали расплетать косы, и наконец распущенные волосы рассыпались вокруг меня. Подозреваю, в этот момент я была похожа не столько на Гвиневру, сколько на какую-нибудь безумную героиню – скажем, Офелию или Леди из Шалот[11].

Неужели всех мифических длинноволосых принцесс ждала плохая судьба? Несправедливо.

Судьба: серая комната. Высокий и узкий стол. Корона и свисающие ремешки.

Волосы теперь были полностью свободны. У меня возникло желание их все обрезать. Почему нет? Вместо этого я завязала их кусочком ткани в совершенно некоролевского вида неряшливый хвост и встала замыть самуэ. После двух дней работы в саду он был забрызган грязью, а на коленях расплылись пятна, после того как я упала в люцерну.

Я стояла спиной к Зи. Тишина вибрировала между нами, как наэлектризованная.

– Элиану выделили келью, – сказала Да Ся. – Поселили его вместе с Аттой.

У Элиана вечер выдался не из приятных. Я поглядывала на него, пока возилась с фасолью. Его глаза горели лихорадочным блеском, и он дергался, как кошка, которая… скажем, как кошка, которую мучали. Но он вел себя достойно обители, делая вид, что все в порядке.

– Хорошие новости, – сказала я.

– Рада, что ты так думаешь. Мне кажется, аббат хочет, чтобы ты была счастлива.

Придумать на это безопасный ответ не удавалось, но охватившее меня сильное чувство заставило улыбаться.

Обратить бы эту силу на отстирывание пятен от травы…

– Эх, ну честное слово, – пробормотала я, – ну кто делает рабочую одежду белой?

– Тот же, кто обряжает палачей в ангельские крылья.

Талис – с его Лебедиными Всадниками и неуемным пристрастием к ритуалам.

– А еще, – Зи встала, – она сделана по образцу рабочей одежды дзенских монахов.

Настроение у меня было вовсе не монашеским.

Зи глянула на небо. Затухали сумерки, уже почти совсем стемнело. Над стеклянной крышей одна за другой проступали звезды.

Прозвонил колокол – седьмой, отправляющий нас ко сну.

– Будешь спать? – спросила Зи.

– Аббат сказал прийти к нему, если не буду.

Для Паноптикона Да Ся улыбнулась, но в глазах у нее потемнело. Они говорили: «Не ходи!»

«Они применяют снофиксатор. И лекарства».

– Ничего, я не устала, – сказала я.

– С тобой все будет нормально?

Она имела в виду, если она уйдет. Если пойдет играть в койотов. Она сделала шаг к двери, и та безмолвно отъехала в сторону. Зи целовала меня, но она целовала всех. Сейчас она стояла, готовая исчезнуть, и ее туника в лунном свете казалась парусом, а тело – темным морем.

Уже три года она украдкой выскальзывала наружу. Я никогда не интересовалась, с кем она видится. Нарочно не хотела спрашивать. А тут вдруг…

– С кем ты встречаешься? – спросила я.

Зи стояла в тени притолоки, скрытая от Паноптикона, а за ней чернел темный коридор. Мне плохо было видно ее лицо, но блеск улыбки я все же разглядела.

– Пойдешь со мной?

Мне показалось, что она увиливает от вопроса.

– Ну правда, Зи. С кем?

– С кем получится. – Улыбка дрогнула и растаяла. – Главным образом с Аттой. На самом деле это всегда был Атта.

Молчаливый Атта. Как звезда, которой не хватает массы, чтобы началась термоядерная реакция, Атта был в их системе центром масс и притяжения, темной звездой для планеты по имени Зи. От удивления я ляпнула первое, что пришло в голову:

– Он с тобой разговаривает?

– Мало. – Теперь ее лицо полностью скрывала густая темнота. – С тех пор как мы потеряли ребенка – мало. Это было два года назад.

Она стояла у дверей, скрытая тенью, в тишине. Мне кажется, она ждала, чтобы я произнесла какие-то слова. Но что мне было говорить? Многие из нас, Детей, – наследники престола, и никому не нужно, чтобы в обителях появлялись незаконнорожденные принцы, поэтому я не могла придумать ничего лучше, как сказать:

– А как же лекарства? Мы же их принимаем.

– Есть способы обойти лекарства.

– Но…

– Но нас обнаружили. Естественно. Атта думал, что меня отошлют домой, но… Но они решили по-другому.

– Зи… – прошептала я. Два года назад ей было пятнадцать. Пятнадцать! – Боже мой, Зи…

Той осенью она была молчаливой, тусклой, как луна во время затмения. Я подумала, что Зи заболела или что ее тревожит какое-то домашнее задание или угроза войны, о которой она знает, а я – нет. В поисках этой мнимой войны я прошерстила все новостные распечатки. Помогла Зи написать работу по философии. И сдать греческий. Уметь читать по-гречески и упустить такую вещь! Мне показалось, что я много лет ходила с закрытыми глазами.

– Я не люблю его, – сказала Зи. Ее голос был такой тихий и отстраненный, словно она обращалась к луне. – Наверное, раньше… тогда… еще любила, но сейчас… Сейчас нас объединяет только общее горе.

– Но по крайней мере, общее.

Она снова подняла на меня взгляд.

– По крайней мере, общее.

Я сделала три шага и встала рядом с нею в дверях. Узкое пространство. Край ее туники скользнул по моим босым ногам. Я чувствовала запах грубого мыла у нее на руках и еще чего-то более мягкого, вроде мускуса и клевера. Ощущала дуновение ее дыхания.

– Возьми меня с собой, – попросила я. – Давай выйдем отсюда.


Нельзя управлять человеком, если отобрать у него все. Обязательно надо что-то оставить, чтобы ему было что терять.

Поэтому в обители допускались определенные вольности, в том числе – играть в койотов, то есть убегать ночью на улицу. Все разумно, давно убеждала я себя. Лучше в койотов, чем в вооруженное восстание, лучше секс, чем вилы. Поэтому вполне логично, что выбираться наружу не представляет сложности. Для обители это способ выпустить пар, и предохранительный клапан блокировать лучше не стоит.

И все же легкость, с которой мы покинули здание обители, меня тревожила. Слишком уж просто. Зи провела меня через трапезную, мимо длинных блестящих столов. Мы крадучись миновали причудливые тени на кухне и спустились на один пролет вниз. В погребах царила кромешная тьма и пахло другим временем года: холодной землей, сыростью, картошкой. Я наткнулась на что-то живое и подпрыгнула от неожиданности – но оказалось, это всего лишь Зи обернулась и протянула мне руку.

Потом несколько ступенек вверх. Паутина и пыль. Что-то скрипнуло, и над головой у меня появился темно-синий прямоугольник неба. На его фоне, словно в раме, стояла светящаяся Зи. Она придержала плечом дверь погреба, и мы выбрались в ночь.

Только и всего.

Выйдя на открытый воздух, Зи потянулась.

– Здесь есть тоннели. К сараю, потом к молочне, даже до посадочного индуктора и загона Красавчика Чарли.

– Тоннели, говоришь? – протянул из темноты Элиан Палник. – Хочу карту.

– Кто не хочет! – рассмеялась Да Ся.

– Элиан! – Я, пожалуй, рассердилась. Как мне его спасать, если он так рискует? – Одной ночи в кельях для тебя оказалось слишком много?

– А для тебя слишком много – это пять тысяч? – колко парировал он. Но вздохнул и сменил тон: – Я просто хотел взглянуть на небо.

Где же все-таки он был? До того как ему выделили келью, – где он был, что не видел неба?

– Тоннели – это ерунда, – сказал Атта.

Мы с Элианом разом обернулись. Атта. Молчаливый Атта. Голос у него был густой, как пыль. Или как мед.

– Это иллюзия. Они читают наши мысли. Они повсюду за нами следят.

– Атта, – прошептала Зи и с изумлением дотронулась до него, словно он был из золота.

«Я не люблю его», – несколько минут назад сказала она. Может, и так. Но я ее знала – она бы дала ему все, что в ее силах. Она бы заботилась о нем, если бы могла. Не обязательно из любви.

Поэтому ли она меня поцеловала?

Я смотрела на них, пока Элиан не взял меня за локоть и не увел.

– Пусть они считают, что их никто не видит, и наслаждаются своей иллюзией, ладно? – Уходя, он показал пальцем через плечо. – Значит, вот так?

– Это… – Я смутилась и кивнула. – Да, вот так.

Он тихонько рассмеялся.

– Ты только послушай себя. Ты стала говорить почти как человек!

Мы брели куда глаза глядят, вдоль террас, через сад. Ночью здесь было все по-другому, черное с серебром, как на древних фотографиях.

– Если хошь, поучу тя грить попроще. – Элиан нарочито усилил свой акцент, как у него бывало, когда он нерв ничал. – А потом попробуем и сленг.

– Элиан, как говорю, так говорю.

– Да пожалуйста, – мягко сказал он.

От каждого нашего шага в воздух взмывали кузнечики. Вдалеке было слышно койотов – настоящих, а не детей, которые в них играют. Судя по звуку, полуподросшие щенки, пробующие тявкать, выть и хохотать почти по-человечески, как это умеют койоты. Как ни странно, мне это напомнило звук вечеринки, если слушать из-за угла в тихом коридоре – звук из Галифакса.

Элиан вздохнул и потянулся, внезапно оказавшись очень высоким.

– Как думаешь, нам позволят дойти до реки?

– Сомневаюсь.

Надзирателя, которого «случайно» уничтожила Зи, наверняка заменили или отремонтировали. И он стоит наготове.

Впереди был обрыв, террасы закончились. Внизу петляла река, блестящая, как стекло. Даже не оборачиваясь, мы чувствовали темную массу здания обители и присутствие мачты Паноптикона, темной и причудливой, как экзоскелет сверчка.

«Это иллюзия, – сказал Атта. – Они читают наши мысли». Не читают. Или все же…

Что-то такое мог бы уметь аббат, но что бы ему дало это умение? Я и сама не знаю, что я думаю.

– А мне все равно, притворяются они или нет, – сказал Элиан, словно отвечая на мои мысли, а не на последние слова Атты. – Вот совсем наплевать. Чтобы часок провести без этих пауков – я согласен.

– Они ушли от тебя?

– Просто отпали. Как насосавшиеся клещи. Когда я снял рубашку.

– И поэтому ты сразу пошел пробовать, что тебе еще дозволено?

– А как же! – засмеялся он. – Они на меня давили, чтобы я сломался, вот я и сломался. Мечтаю прогуляться, держась за руки с принцессой Гретой.

– Мы не держимся за руки.

Он взял мою руку.

– По залитому лунным светом саду.

– Луна еще не взошла.

Он остановился и повернулся ко мне:

– А я не мечтаю.

– Элиан, надо быть серьезнее. Камберлендский альянс…

– Я знаю. – Он взял мою вторую руку, погладил большими пальцами костяшки. – Мы будем воевать. А это значит, что нас убьют. Знаю.

– Тогда зачем ты делаешь так, чтобы они тебя…

Его пальцы замерли.

– Я делаю?! – переспросил он. – О господи, Грета.

Он отпустил мои ладони. Несколько секунд мы стояли посреди темного сада и смотрели друг на друга. Потом Элиан отошел от меня на пару шагов и сел на большой валун, поддерживающий террасу.

– Ну а ты? – сказал он, и голос его резко похолодел. – Готова умереть?

– Может быть, до этого и не дойдет. Панполярная конфедерация – сверхдержава.

«А Камберлендский альянс, – не решилась сказать я Элиану, – непонятно чем объединяемые остатки государства, предшественник которого только что проиграл войну, стыдно сказать, с Конфедерацией Миссисипи». Я решила ответить так:

– Если Камберленд бросит нам вызов… для него это будет война с превосходящим по уровню вооружения противником. Может быть, и не нападут.

Аббат в это не верил. Моя мама в это не верила. Я не верила. Но сейчас я старалась крепко держаться этой мысли.

Элиан порушил мои планы.

– Может быть, вы превосходите нас по уровню вооружения, – сказал он, так сильно подчеркнув последние два слова, что сарказм переливался через край. – Но не в смекалке. Возможно, мы не победим, если выстроим войска шеренгами, которые удобно расстреливать, – поэтому так мы делать не будем.

– Нельзя изменить законы войны.

– Ты не знаешь мою бабушку. Она могла бы изменить даже законы физики, если бы сурово на них посмотрела.

– Но Талис…

– Молчи. Мы будем воевать. Я не сомневался в этом, еще когда попал сюда, и теперь не сомневаюсь. Мы с тобой, принцесса, должны будем умереть, – произнес он с каменной уверенностью.

Я тихонько – и изящно, ведь я же принцесса – присела на террасу рядом с ним.

– Значит, ты точно знаешь? Арментерос тебе сказала когда?

Он ответил не сразу.

– Считаешь, она бы мне сказала? Даже не подумала бы. – (Я только что царапнула ему сердце. Как воочию видела эту ранку.) – Нет, мне ничего не говорили. А тебе?

– Думаю, моя мать считает… что милосерднее скрыть от меня, когда именно это произойдет.

– Понятно. Это сострадание.

Можно было подумать, что он сказал «со страданием». Со страданием сострадание. Так ли? Не знаю. Может, и на самом деле со страданием.

– Я читала распечатки.

– Еще бы. Штудировала наверняка, – засмеялся Элиан легким, как звездный свет, смехом. – И какие предположения? Долго еще?

– Вопрос недель. Дипломаты дошли до эндшпиля. Не больше нескольких недель.

– Или дней?

– Возможно, дней.

Он закрыл глаза.

– А я ничего не могу придумать, кроме нескольких способов запустить коз в библиотеку.

Я подавила смешок, и он вышел у меня через нос – в облагороженной королевской манере, разумеется.

– Я люблю тебя, – сказал Элиан.

– Что?

Столько рассуждений о смерти, но все же именно эти слова заставили меня вскрикнуть.

– Я люблю слушать, как ты смеешься. Я просто… – Он потянулся ко мне. Я сжалась. Он замер, и его руки остановились в воздухе на полпути. – Просто… Ты выглядишь совсем другой. Когда у тебя волосы распущены.

Поспешив за Зи, я так и оставила волосы в хвосте. Он свисал ниже пояса.

– Другой?

Я не знала, хуже это или лучше. И как нелепо, на пороге смерти, что мне хотелось это знать.

Но мне хотелось.

– Еще как. – Элиан кивнул. – Можно, я только…

Он завел руки мне за голову, и я почувствовала, как его пальцы шарят у меня на затылке. Ночь была теплой, но я вздрогнула всей кожей. Он был близко, и я чувствовала запах мыла – такого же, как на руках у Зи, – и представляла, каковы будут эти руки на вкус. Наверное, щелочь – как электрический разряд на языке. Элиан сумел развязать узел, поднял волосы у меня со спины и расправил по плечам, как накидку. В волосах нет нервных окончаний, но от прикосновения каждой волосинки к шее я вздрагивала и вспыхивала искрами.

Как странно, что мне подумалось об электричестве. И не как о наказании.

– Грета, я не стану уходить тихо. – В его голосе не было вызова. Он был мягким, как шепот любящего. – Им придется меня тащить.

– Неизвестно, чего можно от себя ожидать.

Я положила руку Элиану на колено.

Он опустил на нее глаза. Я видела, как он дернул кадыком, борясь со страхом.

– Могу, наверное. Жизнь полна неожиданностей.

Он повернулся ко мне. Наши ноги столкнулись. Я почувствовала, как его колено нащупывает границу с моим. Моя рука так и лежала у него на бедре, а волосы колыхались у моих колен. Косы долго пробыли заплетенными, поэтому блестящие пряди так и остались ровно разделены, как если бы расплели веревку. Элиан взял по пряди в каждую руку и принялся наматывать, пока запястья, ладони и предплечья не оказались связанными моими волосами – пока мы не очутились рядом, так тесно сплетены, что я почувствовала на губах его дыхание.

– Какая ты сильная! – восхитился он.

И поцеловал меня.

У меня сами собой вскинулись руки, и, клянусь, в первую секунду я намеревалась его оттолкнуть. Но вместо этого коснулась пальцами его подбородка. Мы столкнулись носами. Его колено вклинилось между моими бедрами, и они раскрылись. Он все сильнее приматывал себя моими волосами, тянул уже слишком сильно – и все это было невероятно, внутри все закипало, словно тысячи острых колючек впивались в кожу. Он целовал меня, я целовала его, и воздуха не хватало. Не хватало времени. Недель. Дней. Он был в отчаянии, в отчаянии была я, и время было на исходе.

Его язык, его колено проникали глубже. Я что-то попыталась сказать – может быть, «подожди», – но потом закусила ему губу. Нам предстояло вместе умереть, и казалось, что это произойдет здесь и сейчас.

– Пора…

Это был голос Да Ся. Я отпрянула от Элиана, раскрасневшаяся, запыхавшаяся.

Зи стояла на две террасы выше. Ее можно было хорошо разглядеть, не только силуэт. Понятно было, что и ей все видно.

– Пора идти. – Голос Зи дрогнул. – Сегодня ночью полно надзирателей.

Она сделала шаг назад, словно желая раствориться во тьме.

– Зи, подожди…

Я вскочила на нетвердых ногах. Мозг казался пустой клеткой. Из него все улетучилось. Волосы были в безумном беспорядке, а завязки туники – свободнее, чем следовало.

– Господи! Моя ледяная принцесса, – а для тебя, оказывается, еще не все потеряно! – сказала Да Ся, глядя, как я неловко пытаюсь привести одежду в порядок.

Я думала, что она подтрунивает надо мной, но это была крайняя степень удивления.

А Элиан, проклятье, расхохотался.

– Убери подальше этих чиновников протокола, и ее вообще будет не остановить.

– Заткнись, – сказала я.

Хорошо, что темно. Я краснела так, как могут только рыжеволосые люди.

Элиан заткнулся.

– Я не хотел…

– Пошли, – сказала Зи, пока Элиан не уточнил, чего именно он не хотел. – Мы искушаем удачу.

– Грета, – позвал Элиан.

– Идем. – Я отступила.

Зи повела нас назад к обители, где у стены сидел Атта – снова молчаливый. Мы четверо все вместе прошли через погреб и кухню. Вышли в трапезную, а потом в коридор…

Там тихо стоял аббат. С двумя надзирателями по бокам.

– Грета, – сказал он, словно я была одна. – Не спится?

Глава 13. Снофиксатор

– Грета, я же попросил тебя прийти ко мне, если не сможешь заснуть, – пожурил меня аббат.

Он показывал мне серую комнату, чтобы запугать и вынудить отказаться от своей власти. Это не помогло. Так что теперь… Я могла бы и догадаться, что последует теперь.

Приблизились надзиратели и, как пастушьи собаки отрезают овцу от стада, отделили меня от остальных. Я пошла к аббату, выпрямив спину, словно у меня к лопаткам были приделаны лебединые крылья.

– Знаю, святой отец, – кивнула я.

Но не извинилась. И не стала ничего объяснять.

– Это я попросила ее пойти со мной, отец аббат, – сказала Да Ся. – Прошу вас. Это моя вина.

Изображение рта у аббата изогнуло уголки вверх, словно Да Ся пошутила.

– Зи, я знаю дословно, что именно ты сказала.

Он назвал ее уменьшительным именем, и мне стало не по себе.

– Пожалуй, мы обсудим это позже, если не возражаешь. Мне кажется, наша дорогая Грета взволнована. У нее довольно учащенный пульс.

«Они читают наши мысли», – говорил Атта.

Зачем им читать мысли, если они умеют читать у нас по губам и в сердце?

«При ИИ никогда не ври», – заповедал Талис.

Надзиратели вели меня по направлению к мизери. Позади я услышала сдавленный голос Элиана:

– Аббат…

Аббат развернул голову, как сова.

– Спокойной ночи, мисс Ли. Мистер Палник, мистер Паша. Вам нужно отдохнуть.

Я слышала, как Зи что-то шепчет Элиану – настойчиво, наверное, чтобы заставить его замолчать. А потом дверь мизери закрылась, и больше ничего не было, кроме мягкого света и тишины.


Снофиксатор. Изобрели его психотерапевты, но знаменитым сделали пыточники. Магнитные поля стимулируют сновидения и управляют ими, медикаменты обманывают рефлекс, который пробуждает организм, когда сны становятся травмирующими.

Когда-то считалось, что если умер во сне, значит умер в жизни. Благодаря снофиксатору мы знаем, что это не так. Большинство людей умирают по меньшей мере шесть раз, прежде чем у них что-то не выдержит.

«Они применяют снофиксатор. И лекарства».

Я тогда поверила ей лишь наполовину.


Не знаю, сколько это все продолжалось.

Первый сон лишил меня ощущения времени – наверное, так и было рассчитано.

Это был обычный тягучий сон, когда тебе снится, что ты в каком-то непонятном тусклом помещении. Слышится равнодушное далекое бормотание – такой знакомый звук Галифакса. Потолок не стеклянный и низкий. Темнота сгущается, становится непроницаемой. Я протягиваю руку – каменная стена. Иду вдоль нее, шаркая ногами. Повороты, просветы – один, два, много… Лабиринт! Нет. Катакомбы, лабиринт могил. Я дотрагиваюсь до чего-то мертвого и ловко завернутого в парчу. Тело. Тело в моем платье.

Мое тело.

Я вздрагиваю и просыпаюсь, и оказывается, что я – это тело. Я – это тело, и я лежу на высоком узком столе. Холодный металл. Меня удерживают кожаные ремни. Кто-то смотрит на меня сверху – та самая девушка, Лебединая Всадница, с ее приторной добротой и ярко-синими глазами. Вокруг головы у меня клетка – что-то темное и металлическое проносится надо мной, и…

Я просыпаюсь – или не просыпаюсь, – я сижу в ночном саду. На мне моя парча. Слышу, как она хрустит, слышу ночных насекомых, реку. Слышу дыхание Элиана. Его руки запутались у меня в волосах. Он целует меня, но на самом деле целует мертвое тело: мои губы безжизненны. Моя кожа – очищенная картофелина. Зубы… Зубы шевелятся. Я кусаю его, и мои волосы начинают утягивать его, все дальше и дальше. Я кусаю его и чувствую горячий поток крови.

Я просыпаюсь или я…


– Грета! Грета! Проснись!

Чувствую, как мою руку берет другая рука. Узнаю по форме. Да Ся.

У меня ресницы измазаны в меду, словно во мне гнездятся пчелы. Я едва вижу, как Зи поднимает мою ладонь и прижимает к шее.

– Грета, прости меня.

– Зи?

Язык стал сухим и непослушным.

– Ты проспала завтрак – я утащила для тебя соку.

Я сощурилась. Свет слишком яркий. Бумажные журавлики снова вращаются, невероятно быстро. Паноптикон нависает над головой, словно стоит в самой середине нашей маленькой комнаты и его мачта пустила там корни. Его выпуклый глаз всего в нескольких дюймах от меня.

– Грета?

– Сок… – слышу я свой голос. – Сок – это хорошо.

Зи обнимает меня за талию и помогает сесть. Протягивает мне чашку. Нечувствительные губы прикасаются к холодной глине. Сок на вкус отдает паутиной и кровью. Но я все равно его глотаю и встаю. Не хочу оставаться в постели.

Да Ся поднимает руки, как священник, и берет в ладони мое лицо. Я чувствую пульсацию кожи, касающейся ее ладоней, – как быстро. Медленнее. Еще медленнее. Как Элиан опирался на меня у тыкв, так и я опираюсь на Зи. Она такая маленькая, а кажется больше меня. Опускаю лоб, пока он не касается ее лба.

– Держись за меня, – сказала она. Я почувствовала ее дыхание на шее. – Возвращайся.

Медленно, очень медленно, придерживаясь за нее, я возвращаюсь.

И остаюсь до вечера, когда за мной снова приходит надзиратель.


Снофиксатор: я позирую для портрета.

Сижу долго и неподвижно.

Меня рисует художник. Холст – моя кожа. Мазки идут по ключице от плеча внутрь, вниз по грудине, через грудь. Я чувствую, как в меня тычется кисточка, когда художник вырисовывает на кремовой коже очертания розового лепестка. Чувствую укол каждого нарисованного шипа.

Художник встает на колени. Я не вижу его лица. Завитки его темных волос щекочут мне подбородок. Его жаркое дыхание – напротив моего сердца. Он рисует мне на ребрах. Я чувствую на себе краску, она медленно начинает засыхать. Стягивает все теснее.

– Почему ты сидишь? – шепчет художник. Я чувствую его дыхание на коже живота, шепот его кисти, которая рисует все ниже. – Почему ты просто сидишь?

Потому что мне не приходило в голову двигаться… нет, не поэтому. Потому что я не могу двигаться. Краска – словно корсет, и даже хуже. Сдавливает меня так, что реб рам не подняться. Не могу дышать. Не могу дышать! У меня начинается паника. Не могу даже двигать зрачками. Я всего лишь картина. Все равно мне надо дышать. А дышать я не могу.

Художник – это Элиан, ну конечно, Элиан, – художник запрокидывает голову, улыбается мне и наблюдает, как я умираю.

У него вырастают рога, как у оленя.

Последнее, что я чувствую, – его руки на мне, крик моей кожи…

Я просыпаюсь – или не просыпаюсь.


Что это здесь… Что это было… Я проснулась?

Помню сарай. Я крепко сжимала рукоятку пресса для сидра. Зи и Элиан разговаривали, словно меня там не было. Я злилась на Элиана. Мне было страшно. Не помню почему. Я была призраком – вынужденная чувствовать, но забывшая, откуда взялось чувство.

«…и ты уже столько лет сбегаешь, – говорил Элиан. – Так почему же…»

Я толкаю рукоятку, и она отсчитывает: «Щелк, щелк, щелк». После каждой отсечки крутить становится чуть труднее.

«…управляешь ею – управляешь обителью», – донесся до меня обрывок ответа Зи.

Я к ней не прислушивалась. Думала о том, как с очередной отсечкой пресс проталкивает яблоки все дальше. Со втулки капает свежий сок. Над мякотью, выступавшей у краев пресса, роятся осы.

– От тебя, Элиан, чего угодно можно ожидать. Мы слушаемся Грету.

Осы пьяны; мякоть просачивается наверх. «Щелк, щелк, щелк».

Но изготовление сидра не превратилось в пытку палача, и ни у кого не выросли рога, и я постепенно решила, что все происходит на самом деле.

Правда, решила на мгновение позже, чем нужно, уже после того, как мы пошли на улицу скормить козлятам яблочный жмых. Маленькая рыжая козочка по кличке Дерьмовочка боднула меня сзади по ноге, сшибла на землю и взобралась на меня сверху. Стоя на моей спине, сунула голову в ведро с яблочным жмыхом.

Тут важно отметить, что я не выражалась. Это как обрезать волосы: есть вещи, которых королевы не делают.

– Дерьмовочка! – выкрикнула я. – Убирайся с меня в эксплетив![12]

Я встала на четвереньки, коза попыталась удержаться и стала соскальзывать, оставляя полоски изящными копытцами. Мое самуэ оказалось заляпано зеленоватым козьим навозом – они переели дынь, которыми мы тогда дрались, – а одна коса у меня свалилась и свободно болталась. Все лицо было чем-то измазано, и думать не хотелось, чем именно.

– Здравствуй, Грета! – сказала Зи. – С возвращением!

Она сорвала за забором пучок травы и протянула мне. Лицо Элиана застыло, как под засохшей краской, – до такой степени он старался не улыбнуться.

– Молчи. Только попробуй что-нибудь сказать, – предупредила я, вытирая лицо чистой травой.

Застывшие мышцы его лица чуть дернулись в ответ.

– Я серьезно, Элиан. Меня только что из-за тебя обработали снофиксатором.

Хотя, начистоту, не совсем из-за него.

При упоминании снофиксатора Элиан совладал с лицом и посерьезнел. Но потом оно снова расплылось в улыбке.

– «Дерьмовочка, – передразнил он, – убирайся в эксплетив…»

– Так ее зовут, – сказала я, подбирая косу и закрепляя шпильками. – Имена козлят в этом помете – Флопси, Мопси, Топси и Дерьмовочка, и спешу тебя заверить, что идея была не моя.

– Да неужели? – удивился Элиан, улыбнувшись самой обворожительной в мире улыбкой.

Странно. Мы принадлежали к враждебно настроенным государствам, находящимся на пороге войны. Нас всего несколько дней отделяло от гибели в наказание за эту войну. И все равно для Элиана я, наверное, могла бы сделать что угодно.

Разве что за исключением похода на еще один сеанс снофиксатора. Но я подозревала, что именно на него меня и позовут, когда взойдет луна. Так оно и вышло.

Я никогда никого ни о чем не прошу. Не просила и сейчас.

Королевы не просят.


Снофиксатор: я стою перед собственным портретом. Мое восхитительное платье, мои словно льдом подернутые глаза. Позади меня огромной аркой встали белые крылья лебедя.

Лебединый Всадник. Меня нарисовали вместе с Лебединым Всадником, который навис надо мной.

Я вся сжимаюсь.

Сжимается портрет.

Это не картина, это зеркало. И Лебединый Всадник стоит позади меня.

Я резко разворачиваюсь. Но это Зи.

Это Ли Да Ся, облаченная в тронные одежды. Голову венчает обод, украшенный бирюзой и желтым нефритом, красным кораллом, серебром и резной костью. Это ее королевский облик. Такой она будет, когда я больше не смогу ее видеть. Королева-богиня в красно-золотых шелках. Она смотрит мимо меня, на что-то за моим плечом.

– Нет, – говорит она тому, кого там видит. – Нет. Я не отдаю ее тебе.

Крылья. Это Лебединая Всадница. Я еще чувствую тень ее крыльев.

Я оборачиваюсь, но вижу только зеркало. Никакой Всадницы там нет.

Это я, крылья надеты на мне. Они у меня на спине.

Всадница – это я.

Надо прос…

– …нуться! Грета, надо проснуться!

Никогда не слышала, чтобы аббат говорил так взволнованно. Может ли он испугаться? Сквозь меня протекает какое-то лекарство или ток, нечто искусственное. Оно держит мне глаза открытыми, как сосудистый катетер вену. Я вижу, но не могу решить, куда смотреть. Если вверх: стеклянная крыша мизери – пошедший рябью янтарь, цвета яблочного сока. Надо мной склоняется аббат. У него встревоженное лицо, изображения глаз смотрят в стороны, как у козы, рот обозначен простым овалом.

– Грета, – говорит аббат – даже не двигает иконкой рта. – Грета, они идут. Здесь есть укрытия, мы можем переместиться туда, но ты должна проснуться.

Но я даже глазами не могу двигать. Если мне пришло время отправиться в серую комнату, я пойду туда, как лунатик.

Чего они все это время и добивались.

Краем глаза я вижу керамические фаланги и переплетенные металлические сухожилия руки аббата. Он трогает мне лицо, висок – все места, где закреплены магниты снофиксатора.

В мозгу что-то клацает – «щелк, щелк, щелк», – и я вижу все вокруг так, словно глаза превратились в диапроекторы.

Зи в короне.

Какое-то тело в моем платье.

Улыбающееся лицо Элиана под оленьими рогами.

В ушах – треск статического электричества от моего шелкового платья, кружащегося над камнем.

Во рту кровь.

– Грета! – тормошит меня аббат.

Он оглядывается через плечо, на потолок – очень человеческим и довольно странным движением, поскольку визуальные данные он наверняка может регистрировать и так. Но он поворачивается, и я понимаю, что тоже могу повернуться. Я смотрю вверх…

Сверху к нам что-то приближается.

С предрассветного неба на нас идет что-то большое. Оно устремляется на нас, как летящий кулак, словно падает само небо, что-то круглое, черное и грохочущее. Чудовищный акустический удар. Потолок разлетается на куски. Аббат падает. Его центральная стойка бьет меня по ногам. Рука стукается об пол. Нас осыпает ливень осколков золотого стекла. Все небо заслоняет нижняя часть космического корабля.

А потом…

Меня поражает молния. Входит мне прямо в мозг. Я вскрикиваю, слышу, как вскрикивает аббат, и…

Мир вокруг чернеет.

Глава 14. Выбор Элиана

– Все, отсоединили.

Голос знакомый, но я в растерянности. Не мо гу вспомнить. Открываю глаза и вижу только окно – то ли люк, то ли круглый иллюминатор, с лезвиями по краю. Сперва был круг, а затем лезвия резко повернулись внутрь, и круг стал меньше, а потом снова больше. Лезвия подрагивали, словно пульсировали, и в этих пульсациях чудилось нечто живое. Наполовину машина, наполовину…

– Отец? – позвала я.

Аббат. Аббат был…

Я услышала его голос, словно в воспоминаниях:

– Дети, боюсь, что у меня плохие новости…

– Грета, возвращайся! – А это голос Зи.


– Грета? – Это Элиан. – Господи, Грего, у нее все в порядке?

– Я не… Минутку! – Это снова был голос, который я не узнала. Грего. Это Грего! – Ага, ясно. Видишь? Да, они отстегиваются.

Краем глаза я уловила какой-то блеск. Когда сетка из магнитов снофиксатора ослабла, от меня словно отодвинули темную тень. И тогда окошко с лезвиями приобрело свой реальный размер. Оно стало махоньким. Отверстие было прямо передо мной, но крохотное, как диафрагма лазера. Диафрагмой оно и было.

Глаза Грего.

Он отодвинулся от меня, поблескивая белыми ресницами над темными шторками, которые пульсировали в том месте, где должна быть радужная оболочка.

– Sveika[13], Грета, – тихо сказал он. – Хорошо, что ты вернулась.

– Что? – Собственный язык во рту показался мне толстым и негнущимся. – Зи?

– Грета… – прошептала она.

Зи приобняла меня и помогла сесть. Комната дрогнула и закружилась у меня перед глазами.

Прямо передо мной расположился аббат. Его лицевой экран ничего не выражал – в буквальном смысле: не было ни одной иконки. Когда он заговорил, показалось, что его голос, который должен выходить изо рта, раздается отовсюду.

– Дети, боюсь, что у меня плохие новости…

– Прекрати, заладил одно и то же! – взвыл Элиан и пнул старого робота по стойке, как раз над тем местом, к которому крепились шесть ног.

Аббат покачнулся, пошарил рукой.

– Дети, боюсь, что… – снова начал он.

На Элиане была другая одежда, не та белая, как положено. По материи перемещались вставки цвета камня, пыли, книг. Они словно размывали очертания тела.

Сфокусироваться, Грета. Я изо всех сил заморгала. На Элиане – хамелеоновая ткань, хамо – ткань с подвижным, постоянно нарушающимся рисунком. Такую носят солдаты. Элиан похож на солдата. Аббат – на мертвого. Его лицо было пустым, как лист бумаги.

– Плохая новость, – произнес он, как зациклившаяся запись. – Объявили войну.

Мертвый, а говорит. А у Грего глаза из лезвий.

Может быть, хотя бы Зи можно доверять? Она настоящая – контуры тела, запах, обнимающая меня сильная рука. Я закрыла глаза и прижалась к ней.

– Зи? Это все на самом деле?

– Ты просыпаешься, – сказала она. – Возвращайся. Это…

Что-то перебило ее: из тени раздался громогласный голос – женский. Я не могла разобрать слов.

Голосу ответил Грего:

– Когда ударил электромагнитный импульс, она была частично заблокирована магнитами снофиксатора. Могло произойти взаимодействие по обратной связи, так что, возможно, есть… повреждения.

Я заметила, как Элиан мотает головой – так энергично, что ложные изображения тянутся за ним, как рога. Ткань хамо будто стирает контуры его тела. «Повреждения». Я прикрыла глаза, пытаясь справиться с мерцающими цветами, с пульсирующей болью.

– Принцесса Грета, – сказал тот же незнакомый женский голос. – Ваше высочество?

Звук моего титула скребет изнутри горло, как острые края ореховых скорлупок. Я чувствую руку Да Ся у себя на спине, тепло ее прижавшегося ко мне бока. Она делает резкий вдох.

– Ваше высочество, посмотрите на меня, пожалуйста.

Несмотря на слово «пожалуйста» и церемонную формую обращения, это приказ. Такое распоряжение мог бы отдать врач. Они привели мне врача? Пожалуй, врач мне нужен.

Я открыла глаза. Зи придерживала меня, тут же стоял Элиан в военной форме, а у Грего подрагивал в руках инженерный мультиинструмент. Книжный шкаф опрокинулся, вывалив наружу книги, как кишки. И школьные надзиратели тут, свалены в кучу, из которой торчат ноги и шарниры.

Зи подтолкнула меня, и я окончательно села. Какая-то фигура, нечто громоздкое и серое, сделала ко мне шаг. Я покосилась на нее. Кажется, это был человек, нечто человеческого облика, хотя в голову приходили звериные ассоциации. Тяжелая медвежья походка, но отработанная точность, как у боевой лошади. Орлиный нос на мягком лице. Седые и жесткие, как грива, волосы коротко подстрижены.

– Кронпринцесса Грета Густафсен Стюарт, – сказала женщина-медведица. – От имени Камберлендского альянса извещаю Панполярную конфедерацию об официальном объявлении войны. Вы принимаете ее?

– Разумеется, – вежливо сказала я.

После чего меня вытошнило на знаменитые туфли Уилмы Арментерос.


Генерал Уилма Арментерос, министр стратегических решений Камберлендского альянса, легендарная наследница легендарного рода и строгая бабушка одного из самых беспокойных заложников обители, опустила недоуменный взгляд на свои туфли.

Потом снова посмотрела на меня. У нее были глаза как у аббата: в серых точках-пикселях.

– Майор Бакл, – отрывисто сказала она кому-то стоящему позади меня. – Выведите этих молодых людей на улицу. На свежем воздухе ее высочеству станет лучше.

Я обернулась и увидела, как стоящая сзади женщина отдала честь:

– Есть, сэр.

– И еще, майор. Распорядитесь, чтобы мне нашли какие-нибудь носки.

Зи и Грего подняли меня под мышки. Я стояла покачиваясь. Кусочки золотого стекла падали у меня с одежды и с волос, как будто я сказочная фея, излучающая сияние. Элиан замешкался. Кажется, он не понял, в какую категорию попадает: тех, кому искать носки, или тех, кому выводить на свежий воздух. Элиан посмотрел на Арментерос. Не знаю, что увидел, но, похоже, яснее не стало. На несколько секунд он застыл, словно на нем по-прежнему сидели пауки. Но когда мы двинулись к выходу, он пошел за нами.

– Дети, – догнал нас голос аббата. – Боюсь, что у меня плохие новости.

– И пришлите ко мне Бёрра, – донесся до меня голос Арментерос, пока не закрылась дверь. – Нужно, чтобы эта железка заговорила.


На улице было великолепно – один из тех первых дней, когда лето, повернув за угол, встречается с осенью. Еще не стало холодно, еще даже не стало прохладно, но в воздухе веяло надеждой, что удушающая жара больше не вернется. День, как свежезаточенный карандаш, обещал множество перспектив. Для начала, на вершине холма стоял невообразимо громадный космический корабль.

Еще вокруг было множество солдат, я никак не могла сообразить почему. Они торчали, как шеренга пугал, расставленных по краю верхней террасы. На участок равнины между солдатами и зданием обители согнали Детей перемирия, и они стояли как цапли, неподвижные и внимательные.

Грего и Да Ся повели меня в другую сторону, вокруг здания, на задний двор обители, мимо сарая и садовых шпалер, к строю вращающихся ветряков и посадочному индуктору. Но наверх мы не пошли. Там стоял корабль в окружении множества жутковатого вида солдат.

Солдат… Мы в состоянии войны. Вот прямо сейчас. Война. Приедет Лебединая Всадница. Она произнесет мое имя и имя Элиана, и…

Снова стала нарастать головная боль, и я покачнулась. Элиан бросился к сараю и перевернул пустую поилку, чтобы было где сесть. Грего и Зи усадили меня.

Какое разорение – весь сад был разгромлен. Свободно бегали козы, шпалера с тыквами валялась на земле. Ряды кукурузы были примяты, словно на них опустилась рука гигантского монстра.

– Тыквы посбивали, – сказала я.

– Грета… – покосилась на меня Зи. – Грета, обитель захвачена.

– Ага, – согласилась я. – Как ты думаешь, мы сможем спасти кукурузу?

– Отведем ее в келью, – предложил Элиан. – Может быть, она проспится и все пройдет.

– Нет! – Меня сковал ужас. – Только не спать!

– Хорошо. – Элиан погладил меня по волосам. – Не спать так не спать.

Такой храбрый, а еще про меня говорил, что я сильная. Я прижалась к его руке и ноге. Щека наткнулась на что-то твердое: у него на бедре висел пистолет.

– Элиан… У тебя оружие!

– От бабушки. Мы ведь на войне.

Бабушка Элиана – Уилма Арментерос. Я приняла официальное объявление войны. У меня не было на это полномочий.

– Надо сообщить Арментерос, что я не являюсь полномочным представителем.

– Конечно-конечно, – сказал Элиан. – Вот уж она небось переживает-то!

– Только посмотри на кукурузу, – вздохнула я. – Хуже, чем после драки едой.

– Они прислали ударный боевой корабль, – пояснил Грего. – Он гасит скорость только над самой твоей головой. Личный состав сидит вдоль бортов, чтобы выдержать перегрузку. У них амортизирующие скафандры, специальная броня. А кукурузу повредил акустический удар.

– Да, Грего, это круто, спасибо, – ответил Элиан.

– Грета, кукуруза – это не важно, – сказала Зи.

– Как ты можешь такое говорить? – Я вдруг неожиданно для самой себя разрыдалась. – Как ты можешь такое говорить? Кукуруза нужна нам, все продукты нужны. Ты не хочешь жить? Я хочу!

Я так удивилась собственным словам, что проснулась.


Проснулась с мокрыми от слез щеками. Все было на самом деле – все складывалось, насколько мне удавалось составить кусочки. Камберлендцы отправили сюда ударный корабль и уничтожили систему обороны и коммуникаций обители электромагнитным импульсом, ЭМИ. Незадолго до нападения аббата предупредили, и он попытался вытащить меня из снофиксатора.

«Здесь есть убежища, мы можем переместиться туда», – говорил аббат. Он мог спасти себя – а спасать себя ему была прямая необходимость. Электронный мозг погиб от электромагнитных атак. Для того-то и был некогда изобретен ЭМИ, давно, в менее технологичную эпоху: чтобы выводить из строя вражеские электронные системы. («Да, кстати! – гласят Изречения. – Эту штуку я запрещаю напрочь!»)

Но аббат не пытался спасти себя. Он пытался спасти меня.

И ему удалось. Наверное. Более или менее. Закончил отсоединять сетку с магнитами снофиксатора Грего – пригодился наконец его интерес к разным мигающим индикаторам, – но спасло меня именно самопожертвование аббата. В голове пульсировала боль, перед глазами все было слишком четко и радужными цветами светилось по краям, но тяжелое слово «повреждения», которое произнес Грего, вряд ли здесь подходило.

Но не успела я это сказать, как Элиан, как всегда чересчур торопливый, встал и заявил:

– Надо отвести ее на нейросканирование. К врачу. Куда-нибудь.

Да Ся посмотрела на него так, как смотрит богиня на смертного, который предложил ей гнилой апельсин.

– Элиан, никто из нас никуда не пойдет. Особенно Грета.

– Почему это? – развернулась к ней я.

Зи посмотрела на меня и сразу поняла, что я снова проснулась. По привычке она оглянулась на Паноптикон.

Его не было.

Паноптикона не было! Должно быть, его опрокинул акустический удар. Башня лежала в обломках и осколках на затоптанной траве прерии.

Никто за нами не следил. Никто. Мне почудилось, что я… плыву в открытом море.

Я с силой потерла глаза основанием ладоней и попыталась разобраться в обстановке логически.

– Камберленд сразу напал на обитель, еще до объявления войны.

Даже с закрытыми глазами я поняла, что Да Ся энергично кивнула:

– Насколько мне известно.

– Грета? – осторожно спросил Элиан. – С тобой все в порядке?

Я проигнорировала его вопрос и поморгала, чтобы ушли пятна.

– Зи, помоги мне разобраться. Напасть на обитель… Это дерзко и незаконно. Но может оказаться стратегически оправданно. Камберлендцы не смогут победить Панполярную конфедерацию, если будут воевать по правилам. Но если вести иную войну, брать заложников, чтобы играть против конфедерации, чтобы предотвратить ответные действия ООН – тут уже можно на что-то надеяться.

Грего прикусил губу. Губы у него были бледные, и я видела, как к ним начала приливать кровь.

– Это уже однажды пытались сделать, – сказал он с заметным акцентом. – Когда государство куши нанесло удар по Обители-семь.

Мы все знали, что там произошло. Не просто так Талиса называют кандагарским мясником.

– Ты же не думаешь, что Талис станет… – Голос у Элиана вдруг стал тонким.

0 чем он подумал – может быть, о Нэшвилле? О Кливленде? О самом Индианаполисе?

Нет оснований считать, что город будет лишь один.

– Талис утверждает, что система обителей прекратила войны, – сказала Да Ся. – Он сделает все необходимое, чтобы спасти нашу обитель. На этом фоне можно пожертвовать всем Камберлендом целиком.

«Бабах – и города нету, – гласят Изречения, комментируя уничтожение людей, которые в прошлый раз напали на одну обитель. – Все проще простого».

Да, проще некуда, но Элиану и впрямь было сложно в подобное вникнуть. Мне три дня профессионально путали мысли, но я и то справлялась лучше, чем он. И в военной форме Элиан казался ребенком, который лишь оделся как взрослый.

– Следующий вопрос, – обратилась я к нему, – почему Талис еще не нанес удар?

– А ответ в том, – сказала Да Ся, – что камберлендцы нас захватили. Заложники стали заложниками.

Элиан потер лицо. Он долго и потрясенно молчал. Потом произнес:

– Да, ребята, вы и впрямь ловко освоили эту сократическую[14] лабуду.

– Преимущества образования, полученного в обители, – со значением ответила я.

– Да уж, – с каменным лицом сказал Грего. – Мы воспитываемся латынью и греческим, а не любовью.

Не успела Зи рассмеяться – я уже видела, что она вот-вот зайдется смехом, – и не успел Элиан парировать, как раздался крик.

– Эй! – По траве к нам шагал солдат. В руках он небрежно держал ружье, словно это мотыга, а он – садовник. – Это кто, принцесса… как ее там?.. – Он посмотрел на Элиана.

– Грета, – подсказал Элиан.

– Короче, выведите ее на открытое пространство, ладно? Сарай перекрывает линии обзора. Арментерос хочет постоянно следить за всеми ее передвижениями.

Грего встал между мной и солдатом и поднял руку, как школьник:

– Может быть, вы не заметили, но ей нехорошо.

– Просто на солнце пересидела, – сказала я солдату.

Не надо показывать камберлендцам, сколько именно требуется усилий, чтобы меня сломать. Пусть думают, что это будет легко, и тогда, может быть, они не станут слишком стараться. Я встала и позволила себе покачнуться, изображая хрупкое создание.

– Я могу идти, Грегори.

– Отведи ее к остальным, – приказал солдат Элиану, который так ничего и не понял.

В форме, с оружием, его приняли за нашу охрану.

Остальные. Мои друзья. Что они сделали с моими друзьями?

– Мы идем. – Я пошла вперед, а наш озадаченный «охранник» поплелся следом.

Зи ухватила Элиана за локоть, что несколько нарушало правдоподобность его роли, но иначе было нельзя: по его виду было совершенно непохоже, что это наш конвой. Не глядя на Элиана, Зи произнесла:

– Ты не самый наведенный лазер в батарее, да?

– Но-но! – моментально, как лазер, вспыхнул Элиан. – Если я не обладаю «преимуществами образования, полученного в обители»… – передразнил он мое объяснение.

Да Ся покачала головой:

– Элиан, послушай меня и постарайся понять. Нас взяли совсем в другие заложники. Камберлендцы будут использовать нас в игре против ООН. А Грету – против Панполярной конфедерации. И не сомневаюсь, что все это окажется весьма неприглядно.

«Неприглядно». Все верно. Так и будет.

Теперь Элиан шагал рядом с нами, и Зи отпустила его локоть.

– У тебя есть около тридцати секунд, чтобы выбрать, на какой ты стороне.


Зайдя за угол главного корпуса обители, мы обнаружили Атту, Хана и Тэнди. Они сидели рядом на траве, повернувшись спиной к солдатам, что было явно неслучайно – своего рода мелкий вызов. Их не разделили и не увели. Мои друзья…

Завидев нас, они встали, и мы оказались лицом к лицу: трое их и четверо нас. Было такое ощущение, что мы не собираемся вместе, а готовимся к стычке.

– Элиан, – ядовито сказала Тэнди. – Классно выглядишь.

А, ну да. Конечно.

– И пистолет такой, – продолжила она. – Как приятно знать, что в расстрельной команде будет хоть одно знакомое лицо.

– Тэнди, не надо, – тихо попросила Зи.

Солнце вспыхивало на оружии, со всех сторон наведенном на нас. На меня.

– Ребята… – с трудом пытался подобрать слова Элиан. – Простите. Простите меня, пожалуйста.

– Грета наверняка вспомнит твои слова, когда Арментерос вонзит в нее когти, – фыркнула Тэнди.

У меня застыло лицо, будто я пыталась так закрыться от звуков. Я не хотела слышать о когтях. Потом, не сейчас.

Элиан переводил взгляд с одной неравной части круга на другую.

– Слушайте, я знаю, что моя бабушка – вовсе не сама нежность. Но я все равно лучше буду с теми, кто не тыкал мне целое лето электродами в брюхо.

По лицу Тэнди пронеслась какая-то уродливая тень – неприятное воспоминание?

Элиан был в смятении.

– Все нормально, – негромко сказала я ему.

– Черт побери, Грета, да нет же, ничего не нормально! – как раненый лев, зарычал он в ответ.

Он прижал к лицу оба стиснутых кулака и стоял, не глядя ни на меня, ни на других. У меня подрагивали руки. Мучительно хотелось протянуть их к нему. Он считал, что я сильная, и мне надо быть сильной. Он нужен мне.

Но я пообещала спасти его. И сейчас… Господи, как он мне нужен, но сейчас тот момент, когда я могу спасти его. Я не смогла в свое время спасти Сиднея и не могу спасти себя, но, может быть, смогу спасти Элиана. Я закрыла глаза и опустилась на траву. Зи присела рядом, а потом и все остальные, один за другим.

– Иди, Элиан, – прошептала я. – Иди к солдатам.

Элиан неуверенно стоял над нами. Солнце светило ему в спину, и лицо было скрыто в тени. Потом он повернулся, пошел к камберлендцам и занял свое место в шеренге.

– Ну…

Я произнесла это едва слышно – мой голос не мог долететь до Элиана. Восклицание было незаметным, как трещинка в дамбе. Он так кичился своей независимостью. Я думала, он не пойдет.

– Честно говоря, – заметила Зи, – мне кажется, он не понимает.

Мы все сидели рядышком. Это походило на детскую игру – дети уселись в кружок и шепотом делятся секретами.

Зи положила мне руку на колено.

– Они хотят использовать меня против моей матери, – сказала я. – Сыграть на ее чувствах. На общественном мнении.

– Я знаю.

Рука Зи была теплой и уверенной.

– Но к мысли о моей смерти мать привыкла. Значит, это будет не смерть.

– Я знаю.

Тэнди положила руку мне на другую ногу. Теперь на обоих коленях я чувствовала тепло и тяжесть. От этого становилось спокойнее.

– Что-то публичное. Что-то…

Я старалась не смотреть на Элиана, стоящего в одном строю с мужчинами и женщинами, которые собираются… Нехорошее слово придумал Грего. «Повреждения».

Глава 15. Сеанс связи

В ту ночь шел дождь. Наконец-то дождь. Слишком поздно. Как раз когда я приготовилась к пытке из-за права на воду – и дождь. Можно подумать, мне нужно дополнительное доказательство, что у судьбы извращенное чувство юмора.

И не просто дождь – гроза. Она пришла с северо-запада, величественная, как космопорт, черная, как горная гряда, огромная буря прерий. Мы с Зи стянули матрасы и одеяла на пол и лежали рядом, глядя, как стихия бушует и полыхает молниями.

Мы лежали так почти час, глядя, как накатывает буря, неторопливая, как Лебединая Всадница. Вроде бы и говорить было не о чем. Я ощущала под боком тепло тела Зи.

– В первую ночь, когда ты сюда приехала, тоже была гроза, – сказала она, когда туча была уже почти над нами. – Помнишь?

Я помнила. Мне было пять, а ей шесть. То была моя первая буря в прерии. Мне тогда думалось, что кожу покалывает оттого, что молния метит именно в меня. Казалось, она наверняка угодит в меня, я загорюсь и погибну.

Страх парализовал, а маленькая Да Ся подпрыгивала на койке от восторга. «Какая громадная!»

Потом посмотрела на меня: «Боишься?»

А я сказала: «Нет».

Всю жизнь я боюсь. И всю жизнь говорила людям, что нет. Я почти – почти – верила, что это и впрямь так.

Над головой буйствовали тучи, по брюху у них ползали молнии. В воздухе сгущалось странное зеленое чувство, словно все вокруг накапливает заряд и вот-вот начнет парить в магнитном поле.

То, что я всегда говорила, – неправда. Неправда, что я не боялась.

Я потянулась к Зи, и она взяла мою руку.

На каменном полу было жестко, даже с матрасом. Больше всего плечам. И каждой выступающей точке на позвоночнике. Сверкнула и треснула молния, осветив комнату, как…

– Зи, – сказала я. – Как ты думаешь, меня убьют?

Пальцы Да Ся погладили мне запястье в том месте, где бился пульс. В мире не сыщется и пяти человек, которые бы ответили мне честно, но Зи была из них. Она сказала:

– Не сразу.

Облака взорвались. На стекло обрушился град. Он производил невероятный шум, и мы с Зи сжались и придвинулись ближе, прячась друг у друга в руках от этого пугающего мгновения. Потом обе пришли в себя, хотя шум продолжался, достаточно громкий, чтобы никто не узнал, плачу я или нет.

Наконец дождь закончился. После всего, что было, – только порывы ветра и брызги. Я медленно погрузилась в сон.

Когда я проснулась, было уже довольно поздно, за полдень. Кто-то выключил все колокола, отбивающие расписание. И от их молчания я словно плыла во времени. Небо было угрюмое и словно покрытое синяками, как человек, которого только что избили.

Возвышаясь над беспорядочно смятыми матрасами и одеялами, Зи сидела у себя на койке на голых веревках. Она кивнула мне, и я несколько секунд лежала и наблюдала, как ее длинные пальцы складывают журавликов из серебряных конфетных оберток, которые, должно быть, выбросили солдаты. В комнате слегка пахло шоколадом. Запах из Галифакса – от него меня начинало мутить.

Времени наверняка оставалось уже не много.

Я встала.

Тщательнее обычного умылась, заплела косы. Они получились слишком тугими и тянули на висках, как электроды.

Я как раз размышляла, переплести их или нет, как дверь открылась и за ней показались – нет, не солдаты, как мы ожидали, а кто-то другой. Гость был средних лет, среднего роста и весь какой-то бурый – обветренная кожа, непослушные волосы и почти желтые глаза. Весь желтоватый и худой, как лев, которого выгнали из прайда. Мужчина стоял в дверях один, с улыбкой на лице, и сжимал в руке планшет.

– О, принцесса Грета. Ваше королевское высочество. А это, должно быть, – он сверился с планшетом, – Дочь Небесного трона?

– Я Грета. Заложник по крови в этой обители и Дитя перемирия. Здесь мы не пользуемся титулами.

– Вот оно что. Что ж, обитель меняется, как вы уже, вероятно, заметили. Но разумеется, я готов уважать ваши предпочтения. Я Толливер Бёрр.

Он протянул мне руку. Я уже почти забыла, для чего люди так делают. Когда я не пожала ему кисть, он повернулся к Зи.

– А вы? Мне называть вас Да Ся?

Зи посмотрела на него сверху вниз:

– Знаете, мне кажется, «Дочь небес» прекрасно подойдет.

– Ваше божественное высочество, – кивнул он. – Конечно.

– Мистер Бёрр… – начала я.

– Пожалуйста, зовите меня Толливер.

– Мистер Бёрр, что вам от нас нужно?

– Э-э… Я рассчитывал, что вы пойдете со мной.

– Обе?

Зи продолжала говорить, глядя на него сверху вниз. Надо мне у нее этому научиться. Впечатляющий эффект, когда в тебе всего пять футов росту.

– Конкретно – кронпринцесса, ваше божественное высочество. Ее ждут в библиотеке. Но вас, разумеется, тоже будут рады там приветствовать.

Он протянул руку в направлении мизерикордии. Зи величественно проплыла мимо него и пошла первой.

– А для чего вам нужна кронпринцесса? – вопросила Зи. – Конкретно.

– Я… эксперт. Эксперт по коммуникациям.

– По коммуникациям… – с тревожным предчувствием повторила я.

У входа в мизери стояли два охранника. Бёрр кивнул им, и они шагнули в стороны. Дверь отъехала.

Книги так и валялись там, куда их сбросил акустический удар. Через разбитый потолок струился дневной свет, и я почувствовала острый, грустный запах пыли, прибитой дождем.

У стола для карт стоял аббат.

Когда мы вошли, он повернулся. На экране снова отображалось лицо.

– Марк Аврелий говорит, что лучшая месть – не быть похожим на того, кто нанес тебе вред. Признаюсь, мне непросто этого добиться. Доброе утро, Да Ся. Доброе утро, Грета. Рад, что вы хорошо выглядите.

– Святой отец…

Мой голос прозвучал сипло. Я думала, ЭМИ убил аббата. Видеть его живым было радостнее, чем я могла выразить словами.

– Вижу, вы познакомились с мистером Бёрром.

– Пожалуйста, зовите меня Толливер, – снова сказал Бёрр.

Подойдя к аббату поближе, я увидела, что одна рука у него пришпилена к столу. Рядом с рукой стояла коробочка с мерцающим сенсорным экраном. Пучок проводников из коробочки тонкой змейкой извивался по столу и убегал к голове аббата. Я переводила взгляд с него на Бёрра и обратно.

– Между мной и мистером Бёрром произошло небольшое разногласие, – сказал аббат. В его голосе появился странный легкий хрип. – Я объяснял ему, что я – искусственный интеллект Класса два, который, согласно Бангалорской конвенции, пользуется всеми правами личности, а вовсе не является терминалом линии связи.

– Но вы же можете работать связным устройством, – сказал Бёрр.

– Конечно могу. Но вы должны были бы спросить, хочу ли я это делать.

– А! – сказал Бёрр, словно проблема была чисто техническая. – Думаю, наша коробочка справится как следует.

Он наклонился и что-то сделал с сенсорным экраном.

Аббат дернулся, как Элиан после разряда электричества, а потом… он умер. Точно так же вытекает жизнь из человеческих глаз. Только что аббат был здесь, и вот уже это лишь тело, куча деталей.

– Отец! – закричала я.

Но он не вернулся.

Рука Да Ся оказалась у меня на плече – я чувствовала, как она дрожит. Но из камберлендцев никто не отреагировал.

– Отец аббат? – позвала я.

Молчание.

– Работает, Бёрр?

Из тени позади стола аббата вышла Уилма Арментерос.

– Да, генерал. – Бёрр, прищурившись, всмотрелся в экран. – Мы готовы к сеансу связи.

– Хорошо, – буркнула Арментерос и выдвинула из-за стола стул, стоящий напротив аббата. – Ваше высочество, прошу садиться.

Я медленно обошла стол и приблизилась к ней. Села. Я не могла оторвать глаз от мертвого предмета, который раньше был моим аббатом. Генерал тяжелой рукой похлопала меня по плечу. Стучало в висках, тянуло тонкие волоски там, где косы были заплетены слишком туго. За мной маячила Арментерос. Какой жесткий стул.

Да Ся подошла и встала рядом с аббатом. Ее глаза говорили: «Держись». Мне очень захотелось взять ее за руку, но было нельзя. Я только смотрела на эту руку, опирающуюся о стол рядом с рукой аббата. Через его запястье проходил шуруп, который пронзил наружные резиновые мышцы и проделал отверстие между сочленениями. Стол был узкий – я легко могла бы дотронуться до этой безжизненной конечности. Но не стала. Спинка стула упиралась мне в лопатки – должно быть, я отодвигалась все дальше и дальше назад.

Толливер Бёрр деловито обошел стол и встал около меня.

– Просто великолепно, не шевелись секундочку.

Он поднес к моему лицу какой-то измеритель, потом развернул его к себе и прочитал данные. После чего удовлетворенно кивнул генералу:

– Отлично. Был бы у меня рассеиватель, я бы разгладил кое-какие тени – но на самом деле не надо, чтобы все выглядело слишком прилизанно. Главное, чтобы ее было легко узнать.

– Спасибо, Бёрр, – кивнула Арментерос. – Соединяйте нас.

– Конечно, только дайте я сперва выйду из кадра.

«Выйду из кадра…» Его слова эхом отозвались у меня в голове. Что, меня кто-то собирается снимать?

Я подняла глаза на аббата. Его лицевой экран был мертв. Лишь несколько отдельных пикселей показывали, где находились глаза и рот, когда аббат… ушел.

– И… начали!

Бёрр легким дирижерским жестом убрал руку от сенсорного экрана.

И вдруг вместо лица аббата появилась моя мать.


На королеве Анне не было парика.

Это меня потрясло, как если бы она вышла к нам без одежды. У нее были короткие растрепанные волосы цвета пепла, а не огня. Какое-то время она не смотрела на меня. Очевидно, мое изображение еще не стало резким. Где-то зажужжал наводящийся объектив, и я встретилась глазами с матерью.

– Грета! – произнесла она.

Я не знала, что ответить. И попробовала сказать:

– Мама…

– С тобой все в порядке? Они не причинили тебе вреда? А остальным?

– Я…

Как мне объяснить? То, что в момент удара ЭМИ я лежала в снофиксаторе, – это не вина камберлендцев. Вообще, то, что я попала в снофиксатор, было слишком сложным вопросом, чтобы обсуждать его сейчас.

– Из детей, которых я видела, не пострадал никто. Они причинили вред аббату…

Я посмотрела на его руку и снова перевела взгляд туда, где должно было быть его лицо. Но увидела только свою мать.

– Грета… – Она словно умоляла меня. О чем?

– И теперь панорама вправо. – Толливер что-то набрал на коробочке.

Должно быть, она управляла виртуальным присутствием моей матери, потому что аббат механически повернулся и посмотрел на генерала.

– Вы хотели убедиться, что она жива, ваше величество, – сказала Арментерос. – Вы удовлетворены?

– Как я понимаю, своего заложника вы забрали? – произнесла королева Анна таким твердым голосом, что им можно было чеканить монеты. – Я говорю о вашем внуке.

Арментерос бросила взгляд в темноту, потом снова посмотрела на экран и пожала плечами:

– Побочные преимущества, несущественные для данной дискуссии, ваше величество.

Голова аббата – голова моей матери – качнулась и повернулась так, чтобы снова видеть меня. Камера наехала, лицо заполнило весь экран и было видно только от подбородка до лба. Ее глаза располагались там, где должны были быть иконки глаз аббата. Они пристально вглядывались в меня. Я чувствовала необходимость что-то сказать, но не знала что. Ее взгляд приводил меня в дрожь.

– Грета, поговори со мной. Скажи что-нибудь такое, что знаешь только ты. Такое, что они не могут подделать.

Голову покалывало, но я не задумалась ни на секунду, а тотчас ответила:

– Я не Жанна д’Арк. Я это знаю, потому что мне страшно.

– Грета!..

Я едва расслышала свое имя. Я только видела его – в очертаниях губ моей матери. Она подняла руку аббата и дотронулась до меня – я ощутила на щеке легкий холодок керамических кончиков пальцев. На мгновение я позволила себе отдаться этому прикосновению, такому знакомому, а потом посмотрела на мать и кивнула. Она кивнула мне в ответ – как королева королеве – и повернула лицо к генералу.

– Хорошо, Арментерос. – От резкости ее голоса синтезатор речи у аббата задребезжал. – Давайте выслушаем ваши требования.

Я сидела на жестком деревянном стуле у стола – того самого, за которым отмечала на карте ход войн, уносивших нас одного за другим. Бин, ее забрали совсем юной. Витор, непоколебимый и печальный. Сидней – его рука выпала из моей. Стол для карт, за которым я изучала надвигающуюся войну – ту, что убьет Элиана. И меня.

Слева от меня Арментерос излагала свои требования. Вернее, требование у нее было только одно, именно такое, как я предполагала: права на пользование питьевой водой из озера Онтарио. Я даже верно предсказала объем: семь тысяч акрофутов в год.

Обычно это умение меня радует. Я как наяву слышала голос аббата, который именно так и говорит: «Не оказалось бы неведение более милосердным». И еще я видела высокий стол в серой комнате, где такой ровный свет, что даже нет теней. Что это будет – инъекция? Электронные пучки? Пуля в голову? Зачем об этом беспокоиться? Раньше никакой причины не было. Почему сейчас должна быть? Камберлендцы наверняка планируют нечто менее… приватное.

– Это превышает водоносный потенциал озера, – сказала королева Анна.

– По словам моих гидрологов, чуть-чуть до него не доходит.

Даже будучи пропущен через тело аббата, наклон головы моей матери выглядел в точности как у меня – как у нее.

– Этот анализ был произведен в дождливое десятилетие. Обычная величина – шесть тысяч двести акрофутов, на десять процентов меньше.

Арментерос медленно покачала головой:

– Семь тысяч – минимум, необходимый для поддержания численности нашего населения.

– Значит, вашему населению придется измениться. Озеро измениться не может.

– Вы предлагаете мне дать двумстам тысячам человек умереть от жажды?

Я была уверена, что у матери поднялась бровь, хотя виден мне был только затылок аббата и трещина в корпусе, там, где выходили проводники.

– Я предлагаю вам перевезти их. Но решение за вами: это исключительно вопрос внутренней политики.

– Ваше величество, – сказала Арментерос. – Я ведь стесняться не буду.

Она резко втянула воздух. Я знала, что за этим последует. Пора от угрожающих намеков перейти к ясно выраженной угрозе. Пора заговорить о пытках.

«Стесняться не буду», – так она выразилась.

Меня вдруг все это взбесило. Я потянулась к коробочке Толливера Бёрра, ухватилась за пучок проводников, идущих к голове аббата. И дернула.

Провода оторвались. Аббат закряхтел, затрясся и, раскачиваясь, схватился за стол. Лицо матери на экране застыло и исказилось.

– Генерал Арментерос, – резко бросила я, – меня бы удивило, реши вы «стесняться».

– Сядьте, ваше высочество, – пророкотала Арментерос. – Бёрр, верните королеву.

– Только попробуйте, – рявкнула я на него. Потом снова набросилась на нее. – А вам, – сказала я, – не разрешается использовать мой титул. Меня зовут Грета, и именно так вы будете меня называть. Думаете, если я заложница в обители, всякий может меня использовать? Я – Дитя перемирия! Если хоть один волос упадет с моей головы, за вами придут андроиды. Талис сотрет Камберленд с карты, вы меня слышите? Сотрет с карты!

Я так сильно стукнула кулаком по столу, что несколько солдат подпрыгнули от неожиданности. Рука онемела.

– Сядь, – приказала генерал и подняла палец.

По комнате пронеслась волна щелчков – это вскидывались ружья, беря меня на прицел.

Я рассмеялась:

– Вы не застрелите меня. Как вы собираетесь меня пытать, если сначала застрелите?

Генерал щелкнула языком, признавая мою правоту. Получилось так похоже на аббата, что я вздрогнула и схватилась за край стола.

Толливер Бёрр смотрел на Да Ся, словно решая, на какую роль ее назначить.

– А с ней что делать? Ее можем пристрелить.

– Соседка по комнате? – спросила Арментерос, а несколько ружей переместились на Зи. – Кто такая?

Да Ся улыбнулась грозной улыбкой богини Тары, сложила перед собой ладони и поклонилась:

– Я дочь Небесного трона, Возлюбленная Гор, Чистая Душа Снегов. Уничтожьте меня, и вы окажетесь в состоянии войны против большей части Центральной Азии.

– Она совершенно права, – раздался дребезжащий голос аббата. Его голова поникла. – Они обе правы. ООН этого так не оставит. Талис лично прикажет нанести удар по Камберленду.

Талис! Из уст андроида это имя звучало как заклинание. Казалось, в комнате резко упала температура.

– Я ухожу, – сказала я. – Мне нет смысла находиться здесь, пока вы будете решать, как именно причинить мне боль.

Я отпустила стол, от которого у меня на ладони осталась белая полоска. Я бы споткнулась, если бы Да Ся не подошла и не поддержала меня за локоть, формально – как подобает лицу, сопровождающему королеву.

– А вы, – отрезала я, глядя на Бёрра. – Поищите у себя на корабле другое оборудование. Им и воспользуйтесь. Больше я не стану разговаривать со своей матерью через аббата. Отпустите его.

– Спасибо, Грета, – невнятно произнес аббат, не поднимая головы.

Его рука по-прежнему оставалась привинченной к столу. Но он был жив. Когда мы с Да Ся проследовали к двери, стволы ружей сопровождали нас, как глаза.

Солнце, проникавшее сквозь разбитый потолок, устроило игру света и тени: где-то было так ярко, что приходилось щуриться, а где-то лежала темнота. Очертания солдат, стоящих у двери, казались размытыми из-за хамо, и их почти скрывала тень. Я видела только их перемещения, когда они уступали нам дорогу.

Лишь подойдя совсем близко, я разглядела, что один из них едва не роняет ружье из рук. Лицо напряжено и перекошено, словно по каждому дюйму его тела ползут пауки. Среди них стоял Элиан.

Глава 16. В саду

За дверью мизери Да Ся взяла меня за руку, и мы помчались, как олени. Прочь из темного трансепта, на яркий утренний свет. Босые ноги чувствовали влажную траву.

– Меня бы удивило, реши вы «стесняться»! – Да Ся привалилась к стене обители, улыбаясь от уха до уха. – Молодчина, Грета!

Она засмеялась.

Несколько минут назад я бы тоже засмеялась – оттого что мы вырвались, от выражения физиономии Арментерос, – но после того, как я увидела Элиана, мне стало не до смеха. Я чувствовала себя опустошенной.

– Ох, Зи… – Я оперлась о стену рядом с нею. На востоке поднимался ласковый свет, но старые камни были еще холодны от воспоминаний о ночи. – Ты помнишь Бин?

Бин. Для своего возраста она была крошечной, и пальцы у нее были нежные. Она любила заплетать мне косы. Она умела так замирать, что голуби прилетали и ели у нее из рук. Когда нам было девять, за ней приехал Лебединый Всадник. Вызвал ее по имени, а она принялась кричать. Сидней, Витор и Бин. За время, пока я нахожусь в обители, погибли трое моих одноклассников. Но только Бин упиралась и кричала.

Да Ся отвернулась от стены, чтобы мы оказались лицом к лицу.

– Ты не потеряешь храбрости, Грета, – сказала она, передавая мне нечто более сильное, чем благословение. Ее глаза, устремленные на меня, стали черными от напряжения. – Слушай меня. Не потеряешь.

Мы стояли, соприкасаясь животами. Ее лицо было невыносимо близко к моему.

Не знаю, кто из нас шевельнулся первым. Но внезапно мои губы оказались у ее губ. И те были теплыми, как солнечный свет, а кожа прохладная, как трава, и Да Ся стала для меня всем. В ней был весь мой мир целиком.

Как вышло, что на понимание этого мне потребовалось столько времени?

Ее рука скользнула мне под рубашку и погладила покрытый мурашками бок.

– Зи…

Звук получился похожим на стон. Моя рука вдруг оказалась у нее на талии – внезапно восхитившись округлостью ее бедра и тем, как хорошо умещаются мои пальцы между ее позвонками. Я притянула Зи ближе.

Как раз в этот момент в дверь влетел Элиан. Увидел нас. Остановился.

Зи отпрянула от меня. Румянец начал подниматься у нее прямо от шеи. Не помню, чтобы я когда-нибудь видела, как Да Ся краснеет. Но от напряженного молчания запыхавшегося Элиана она покраснела.

– Ой, – сказал он.

– Элиан…

Я почувствовала неудержимое желание ему объяснить. А потом прилив гнева: а что тут объяснять? И какое право он имеет на объяснения? Он держал меня на мушке, выслушивал, как готовится план подвергнуть меня пыткам. Ну хорошо, я сама ему велела, но…

– Ты не вооружен, – отметила Зи.

– Ну, как бы это сказать… – Элиан поскреб за ухом. – Там обсуждают, кому я сохраняю верность.

– Здесь то же самое.

– Боже, Зи, можно подумать, я когда-нибудь… – Он оборвал себя на полуслове и повернулся ко мне. – Грета, я не знал, клянусь тебе. Откуда мне было знать?

– Да Ся все объяснила.

– И Тэнди, – сказала Зи. – И Грего…

– Но я не… – Он тяжело дышал, его тон уже граничил с истерикой. – Я не знал. Грета, я простой фермер-овцевод. Люблю печь хлеб. Играю в боулинг.

– Как мило, – фыркнула Зи.

Я быстро подняла руку, чтобы остановить ее, и без сил опустилась по стене на землю.

– Элиан, ты знаешь, что именно они замышляют?

Он отрицательно покачал головой, но на лице было написано: знает. Должно быть, он заметил, что я все прочитала, и стал медленно выдавать нам свое знание.

– Я слышал только, что… Этот человек – Толливер Бёрр, – он заставляет их… Хочет, чтобы они… – Элиан умолк, чуть не поперхнувшись. – Предлагает им вытащить пресс для яблок на луг. Где лучше свет для съемки.

Мы задумались. Я пыталась – изо всех моих сил пыталась – не задумываться слишком сильно. Но нет покоя беспокойному уму. Яблочный пресс – большой, старинный, с винтами в ногу толщиной, выточенный вручную из дубовых стволов в какие-то невообразимо древние времена, когда машины еще не умели говорить. Винты должны были быть крепкими, чтобы выдержать усилие, которое нужно для выжимания сока из яблока, – чтобы оборот за оборотом опускать окованный железом дубовый поршень. Пресс большой. Можно заложить в него бушель яблок – или бушель картофеля, когда Витор и Атта пытались изготовить водку, еще до злополучного взрыва перегонного куба. Можно заложить туда бушель морковки, а можно – человеческое тело. Можно одну руку… В руке столько нервов. Мои руки судорожно сжались в кулаки. Я как наяву чувствовала, сколько силы потребуется, чтобы повернуть пресс на эти последние несколько щелчков.

Я отшатнулась от стены и сложилась пополам. Меня тошнило.

Еще долго я потом сидела на корточках у стены. Они присели рядом. Зи круговыми движениями гладила меня по спине. Элиан прикрыл своей ладонью мою, вцепившуюся в траву.

– Простите, – выговорила я, когда приступ прошел. – Простите.

Они оба покачали головой. Мы молчали. Я обессилено откинулась на стену, радуясь ее прохладе и надежности.

– Толливер Бёрр, – сказала Да Ся, будто пробуя имя на вкус. – Знаешь, может быть, со временем я снизойду до чувства неприязни к нему. И к Арментерос тоже – не обижайся, Элиан.

– Тебе надо… – Я закашлялась и вытерла рот рукой. Горький вкус страха еще оставался удушливым. Может, не страха, может, вчерашних фаршированных цукини. – Элиан, тебе надо возвращаться к бабушке.

Элиан обиженно фыркнул:

– Я тебя ни за что не оставлю!

– Никто из нас не оставит, Грета. – Да Ся взяла мою ладонь в руки. – Можешь на это рассчитывать.

– Элиан, подумай. – Я покачала головой. – Наши страны находятся в состоянии войны. Когда Талис вернет себе контроль над обителью, мы с тобой лишимся жизни. – Я попыталась сосредоточиться. – Я это имела в виду, когда велела тебе идти. Правда. Возвращайся к камберлендцам. Твой единственный способ выбраться отсюда – уйти с ними.

– Эксплетив я уйду, – сказал Элиан.

– Но для меня выхода нет. Ты не сможешь меня спасти. Иди.

– Помнишь Дерьмовочку? – прошептал он и запустил руку мне в волосы. – Эксплетив я уйду!

– Элиан Палник, думаю, что для тебя есть надежда. – Зи помолчала, потом добавила: – Хотя и в несколько абстрактном смысле. В конкретном смысле ты безусловно обречен.

– Мне назад все равно нельзя. Бабушка… Я ее крепко разозлил. Они собирались меня судить военным трибуналом, вот только, – он улыбнулся Да Ся, – выходит, что я не солдат.

– Я еще плохо тебя знаю, – ответила она. – Но пожалуй, я придерживаюсь того же мнения.

– Я тоже еще плохо вас знаю. – Он переводил взгляд с одной из нас на другую. – Наверно, есть куча всего такого, чего я еще не уяснил.

И опять я могла бы все объяснить. Да Ся и я не были любовницами, мы были… А кем мы были? Как я могу думать о таких вещах, когда уже готовят яблочный пресс? Как может такое быть, что я вызываю в памяти ее поцелуй, и кровь начинает бежать быстрее? Мы не… Мы были… Я не знала, что сказать.

Так что я ничего объяснять не стала, а просто поднялась, вытирая руки о грубый лен самуэ.

– Пошли посмотрим, можно ли спасти какие-нибудь тыквы.

– Тыквы? – переспросил Элиан.

Мне очень не понравился его тон – словно скорбящий, что от козней злодеев бедняжка уже повредилась в уме.

– Как выражение вменяемости, – пояснила Да Ся.

– Как выражение неповиновения, – царственно произнесла я. – И надежды.

– Неповиновение и надежда. Так и запишем. – Элиан позволил себе тень своей спартаковской улыбки. – Только вам всем придется мне говорить, все ли я правильно делаю.


Никогда еще мне не доводилось так гордиться, что я Дитя перемирия. Когда мы дошли до опрокинутой шпалеры с тыквами, все дети уже вышли и работали в саду.

Солдаты собрались кучками и недоуменно наблюдали. Насколько бессильны ружья против тех, кто не знает страха! Как глупо применять насилие против безвинности. Собственная сила унижала их самих.

И чтобы подчеркнуть их ничтожество, мы запели.

Дети перемирия, как правило, не поют. Но камберлендцы этого не знали и знать не могли. И наше пение их озадачивало. Поэтому мы запели.

Все начала Тэнди – подумать только! Я не знала, были это слова на языке кхоса или бессмысленный набор звуков, но больше всего меня поразил могучий голос. Легкие рифмы волнами катились вниз по террасам. Вскоре пели уже все. В то утро можно было услышать песни со всех концов света. Ко мне, Да Ся и Элиану скоро присоединилась остальная часть когорты и стала вместе с нами убирать остатки тыквенной шпалеры.

Мы сортировали тыквы и все время пели. Даже Элиан спел нам: «Валет бубен, валет бубен, давненько с тобой знакомы…» (Это была песня о неумении владеть своими импульсивными побуждениями. Что неудивительно.) Потом кто-то из младших попытался заинтересовать террасы исполнением «Рокобельной для малышей»[15], и мои друзья постепенно замолчали.

Засыпай, малышка, в зеленой колыбели,

Яблочки на веточках покуда не созрели,

Ветер тихо раскачает колыбель на древе,

От ладоней короля к маме-королеве.

А когда в траву уронит яблоня плоды,

Вместе с ними всеми упадешь и ты.

Старая песенка заворожила меня настолько, что я чуть не подпрыгнула, когда Элиан неожиданно и неуместно громко заговорил:

– А Талис и правда… Что собирается делать ООН?

Он смотрел на меня. Он все слышал, когда я пожелала уничтожения всего народа Камберленда. Да нет, не просто пожелала. Я призвала его, как сивилла, призвавшая волны, которые поглотили Атлантиду. «Стереть с карты», – сказала я. В тот момент я страстно этого хотела. Смертей миллионов.

– Скорее всего, Талис начнет переговоры, – осторожно предположил Грего.

– Нет, – возразила Да Ся. – Грегори, Элиан, простите меня, но – нет. Мы в Гималаях помним его так, как вы здесь не помните. Вариантов много. Но вести переговоры Талис точно не станет.

– М-да, – сказал Элиан.

Все воспринимается как-то по-другому, когда, обсуждая уничтожение Камберленда, приходится смотреть в глаза камберлендцу, пусть даже одному.


Так что все мы ждали и боялись чего-то своего.

Оборотная сторона невозмутимой и демонстративной сортировки тыкв была в том, что сарай оказывался у нас перед глазами. Смотреть туда было очень тяжело. Человек пять солдат суетились вокруг него, тянули кабель, устанавливали камеры на штативах, сканеры-кодировщики (спасибо, Грего!), антенны. На лугу распустились белые зонты, как огромные, в человеческий рост, вьюнки. Из сарая доносились проклятия и стук – старинный яблочный пресс молча сопротивлялся.

Толливер Бёрр все время болтался туда-сюда. Проверял то одно, то другое.

Я пыталась не следить за ним, но получалось плохо.

Колючая масса тыквенных побегов царапала мне ладони и запястья.

В конце концов Зи встала передо мной, заслонив обзор, и схватила меня за руки. Она подняла их так, что наши предплечья соприкоснулись, как у бойцов.

– Нам не обязательно здесь находиться.

– Но я хочу…

–…работать в саду, собирать урожай, как раньше. Но нет нужды. Тебе ни к чему себя мучить.

Я рассмеялась и подавила смешок.

– Да, действительно, и так достаточно.

Зи подняла выше наши соединенные руки и прижала их мне сначала к одной, потом к другой щеке. Я коснулась лбом ее лба. О, Зи… Во сне я видела ее коронованной. Но и в короне она не была бы так величественна, как сейчас.

– Не обязательно выказывать неповиновение и надежду на лучшее именно здесь, – сказал Элиан. – Верь мне, я фермер. Пырея всюду хватает.

– Да благословят пырей все боги. – Зи отпустила мои руки и обняла меня за талию. – Идемте, ваше королевское высочество. Идемте полоть чеснок.

Я бросила взгляд на сарай, где мои будущие палачи демонтировали яблочный пресс. Там же хранились наши мотыги.

– Что они там делают? – спросил Хан.

– Я схожу, – вызвалась Тэнди.

Ее свободно распущенные волосы стояли как венец вокруг головы, и через них светило солнце. Она прошла так, что солдаты расступились, на мгновение исчезла в сарае и появилась с тремя мотыгами на плече:

– Больше не осталось.

Как-никак, вся школа вышла в сад.

Одну мотыгу взяла я, другие две – Зи и Элиан.

– Спасибо, – поблагодарила я Тэнди и всех их.

Голос оказался тоньше, чем мне хотелось. Мы пошли к садовым террасам. От группы у сарая отделились двое солдат и направились за нами. Никто на этот счет ничего не сказал.

Чеснок рос на одной из самых нижних террас. Там было прохладнее, хотя солнце сушило последние капли грязи и голая земля недавно засаженной грядки трескалась, как ложе высохшего озера. Пахло осенью. И чесноком, конечно. Тень посадочного индуктора простерлась над нами, как часовая стрелка. Мы стояли под наблюдением солдат и смотрели вниз, на поле люцерны и излучину реки Саскачеван.

– Как думаешь, мы сможем добраться до реки? – тихо спросил Элиан.

Ни Зи, ни я не оглянулись на камберлендцев и их ружья, хотя, конечно, прикидывая ответ на этот вопрос, их нельзя было не учитывать.

– Возможно, – кивнула Да Ся. – Но с какой целью?

У нас не было лодки, а если говорить о самоубийстве, топиться – это медленно. Этот процесс могут прервать. Вряд ли эта сверкающая вода станет для нас каким бы то ни было путем к спасению.

– Надо, по крайней мере, об этом подумать, – заметил Элиан. – О том, чтобы выбраться отсюда.

– Я думаю, – сказала Зи. – Все время.

У меня сердце чуть не разорвалось, когда я услышала ее слова. Они рвали мне сердце потому, что… я-то о побеге никогда не думала.

Вниз по склону разнеслось жужжание бензопилы. Яблочный пресс глубоко увяз опорами в утрамбованной земле, и Толливер Бёрр приказал, чтобы его вырезали пилой.

Глава 17. В прессе

О, сентябрьские дни – какие же они долгие.

«Довольствуйся настоящим», – написал Марк Аврелий. Но у меня не получалось. Проходили колючие секунды. День немного поносил жару, а потом снял, как пиджак. Когда Толливер Бёрр прислал за мной, я уже дрожала от холода.

Прежде всего он мне улыбнулся. Потом отошел на шаг назад, сложил пальцы рамкой и посмотрел на меня сквозь нее.

– Хмм, – сказал он.

И мне стало неловко. Неловко!

– Я искренне надеюсь, что соответствую вашим требованиям, мистер Бёрр.

– Толливер, – рассеянно ответил он, словно уже устал настаивать и почти махнул рукой. – Грета, ты великолепна! Ты просто картинка! Но… – Он описал в воздухе петлю. – Может быть, душ?

Яблочный пресс стоял рядом в густой траве. Я старалась не замечать его, но, по правде, видела очень отчетливо: светлые участки дерева, где были отпилены подпорки, крупинки слюды на гранитном поддоне. Крутить рукоятки они посадили пару механических пауков.

– Душ, – сказала я.

Бёрр улыбнулся и кивнул:

– Чтоб ты выглядела на все сто!

Я искренне пожелала, чтобы если меня снова стошнит, то хорошо бы сделать это на хрустящую белую рубашку Толливера Бёрра.

– В обители нет душа, мистер Бёрр.

– Хм, – снова сказал он. – Ну, нет так нет. – И добавил через плечо: – Джинджер, принеси принцессе ведро и салфетку, чтобы умыться.

И потом снова повернулся ко мне:

– Грета, у тебя больше ничего нет надеть? Или, может, поискать тебе чего-нибудь?

Мне подумалось о платье из парчи с цветами, том самом, что в моем сне превратилось в удава.

– Мистер Бёрр, я останусь в этом.

– Но…

– Если вы хотите сделать из меня мученицу, монашеская одежда будет уместной.

– Мученицу! О нет! Думаю, так далеко дело не зайдет. – Толливер Бёрр обвел руками все вокруг, охватив камеры и свет. – Я профессионал, Грета. Тот, кто убеждает. – Он снова улыбнулся. На его ссохшемся лице улыбка вышла как у трупа. – Ничего такого не потребуется, обещаю.

И возможно, он прав. Грядут парламентские выборы… значит, общественное давление…

Давление! Зря я об этом подумала. «Давление…» И больше я уже думать не смогла. Интересно, меня накачали наркотиками или я просто так испугалась?

– Я обладаю приоритетом выхода в эфир на общественных каналах, – болтал Толливер Бёрр. Я едва прислушивалась. – Зрительская аудитория может оказаться бес прецедентной по объемам. Я уверен, что Панполярная потребует от правительства спасти свою принцессу. И, кроме того, разумеется, мама любит тебя.

«Разумеется».

Кто-то поставил у моих ног ведро мыльной воды. Я посмотрела на него и попыталась вспомнить, что надо делать. Бёрр взял салфетку, аккуратно вытер мне лицо, вымыл по очереди каждый палец.

– Ты великолепна, Грета! Очень естественно.

Я очнулась и закричала:

– Не прикасайтесь ко мне!

– Во-от, – подбадривающе сказал он. – Это все естественные реакции, дорогая моя. Не старайся играть. Честное слово, ты прекрасно справишься.

Я отпрянула от него и попятилась. Два солдата подхватили меня под локти.

Всю жизнь меня учили ходить спокойно. Но сейчас… я боролась. Почему я не должна бороться? Все было безнадежно, невозможно, но я все равно сопротивлялась, и меня пришлось тащить – хоть я и не визжала, но хотя бы кричала и брыкалась.

Кто-то с силой опустил меня на колени; когда я снова встала, еще кто-то резко дернул мои руки и положил их на каменный поддон. Я ударилась подбородком о камень. Во рту появилась кровь. В глазах зажглись черные искры. Везде солдаты. У них пластиковые ремни со смарт-липучками. Я сопротивлялась, но солдатам и десяти секунд не потребовалось, чтобы привязать меня, за запястья и за локти. Я дергалась и натягивала ремни. Они впивались в кожу, оставляя краями следы. Я еще разок дернулась, не в состоянии заставить себя остановиться.

А потом затихла.

Поддон был низким; я неудобно скорчилась, копчик оказался на уровне плеч. Сделав глубокий вдох, я опустилась на колени. С достоинством. Все же традиция. Королева на плахе.

Я подняла глаза.

Когда Бёрр позвал, камберлендцы оторвали меня от Да Ся и Элиана. Я с отчаянием смотрела куда-то мимо пресса, мимо камер, мимо Бёрра, высматривая, что стало с моими друзьями.

Они стояли позади шеренги солдат, спиной к террасам. Тэнди и Атта держали Зи. Она кричала и брыкалась, как я только что. Грего так и замер с тыквами в руках, а Хан вцепился в него, разинув рот. Элиан стоял рядом с Арментерос. Он схватил ее за локоть и, казалось, плюет ей в лицо. Адъютант Арментерос, Бакл, держала Элиана за свободную руку. У меня в ушах стучала кровь, я не слышала, что они говорят.

Бёрр отходил от пресса, разглядывал его с разных ракурсов, поправлял камеры и слегка двигал рассеиватели, ставя галочки на планшете. Я смотрела на свою когорту, смотрела на Элиана, восстанавливая дыхание и пытаясь сосредоточиться. Никого из малышей видно не было. Может, всех увели в здание обители? Это правильно. Они могли превратиться в неуправляемую толпу. И кого-то раздавить. Я посмотрела на свои руки, на напряженно сложенные на сером камне пальцы. Действительно. И кого-то раздавить.

– Приведите их к нам, пожалуйста, сюда, – сказал Бёрр солдатам, охраняющим мою когорту. – Нам они будут нужны для сцен проявления спонтанной реакции. – Он глянул в листок на планшете. – Их должно быть шестеро. Где еще один?

Наступило напряженное молчание, и тогда Элиан поднял руку, как благовоспитанное Дитя перемирия, которым он явно не был.

– Здесь.

– Элиан…

Раздражение у Арментерос было привычным, тон – усталым. Ребяческое бунтарство Элиана явно не было новоприобретенной чертой.

Элиан выпустил руку своей бабушки и, выпрямившись, отошел от Арментерос и Бакл.

Бёрр махнул двумя пальцами вверх и вниз.

– В форме? Нет, нет, ужасно не в стиль. Это внук? Кто-нибудь, принесите его белую одежду.

– Я не хочу, чтобы он был в белом, – сказала Арментерос.

Элиан стал возиться с пуговицами.

– Этот не хочет, чтобы я был в хамо, ты не хочешь, чтобы я был в белом, – кто-нибудь захватил мою рубашку для боулинга?

– Элиан, ты ведешь себя как ребенок! – воскликнула Арментерос.

– Как ребенок! – Он содрал с себя солдатскую рубашку и кинул в генерала. – А вдруг я вырасту и стану знаменитым палачом!

– Элиан, я пытаюсь спасти нашу страну, – проникновенно сказала она.

Тот стоял с голым торсом и дрожал.

– Ничего не скажу, в нем что-то есть. – Бёрр задумчиво взял Элиана в прямоугольник из пальцев. – Генерал, я хочу наехать на него крупным планом. Эти глаза все сразу разъяснят.

Арментерос не снизошла.

– Элиан, медлить нет смысла. Ты считаешь, принцессе нравится, что ее держат в ожидании?

– А давай ее спросим.

И не успел никто решить, можно ли его останавливать – внук генерала, как-никак, – он подошел ко мне. И улыбнулся с высоты своего роста.

– Привет.

Я попыталась заговорить, у меня ничего не вышло, я сглотнула и прохрипела:

– Привет.

– Грета, – прошептал он и встал на колени.

Он оказался напротив меня по другую сторону пресса. Я поняла, что имел в виду Бёрр, говоря про его глаза: ясные, огромные, побелевшие. Полные ужаса. У меня наверняка были такие же. Он набрал воздуха и положил руки на камень. Кончики наших пальцев соприкоснулись.

– Я ж говорил тебе, что я Спартак, – сказал он и крикнул камберлендцам: – Теперь можно начинать.

Полное молчание. На несколько секунд все замерло, шевельнулся только Толливер Бёрр, глядевший в объектив ручной камеры.

– Выключите эту заразу! – приказала Арментерос. – Элиан, вставай.

– Это еще зачем? – огрызнулся Элиан. – Ты говорила, я должен научиться приносить себя в жертву своей стране.

Арментерос потерла глаза.

– Бакл, заберите моего внука в здание и принесите ему рубашку.

– Меня придется тащить волоком, – предупредил Элиан. – Ну и каково это будет выглядеть, а?

Бакл покосилась на Арментерос, и та с глубоким вздохом кивнула.

– Ты палач, – бросил бабушке Элиан. – Ты чудовище!

Бакл взяла еще двоих, и они оттащили Элиана. Он продолжал выкрикивать мое имя.

– Бёрр, вам придется обойтись без ваших кадров проявления реакции, – сказала Арментерос. – Заприте всех детей.

Солдаты сомкнули строй вокруг моих друзей. Послышались крики, проклятия на нескольких языках. Сквозь шум я на мгновение расслышала другой голос – голос Да Ся.

– Грета! – крикнула она. – Там облачко, Грета! Облачко!

Облачко пыли.

Лебединый Всадник. Едут.


Мои друзья – безвольные и послушные Дети перемирия, – мои друзья сражались, как львы.

Они получали синяки и оставляли царапины.

Они тянули время. И не в благородном безумии, без всякого плана, как это сделал Элиан. Целую жизнь они провели, ожидая облако пыли – его видели все. Целая жизнь в ожидании, и впервые нам не терпелось его увидеть. «Что может всего один Всадник?» – спрашивало мое разумное «я». Но разумное «я» было растоптано. Всадник. Когда приезжают Всадники, все меняется.

Задержка оказалась слишком короткой, слишком. Меньше пяти минут. А сколько надо? Только что прошел дождь, облачко наверняка невысокое. Точно не несколько часов. Минут двадцать? Тридцать?

Слишком долго, слишком долго.

Здание обители поглотило шум и крики моих друзей. Камберлендские солдаты вели себя неестественно тихо. Тот, кто стоял ближе всего ко мне, переминался с ноги на ногу, как ученик, которого вызвали к столу аббата. Мимо меня пролетели две горлицы, хлопая крыльями и воркуя, и уселись на крыше сарая.

– Ну что, – сказал Бёрр. – Хмм. Общий план, и вмонтируем несколько ахающих лиц, так, пожалуй. Или мне можно для съемок реакции взять кого-то из ваших мальчиков, Уилма? – Он показал пальцем за спину на одного солдатика, неуклюжего белобрысого парня, у которого широкого раскрытые зеленые глаза были почти одного цвета с кожей. Казалось, его вот-вот вырвет.

– Нет, нельзя, – сказала Уилма. – Продолжайте, Бёрр.

Толливер Бёрр прошел по всем камерам, проверив картинку с каждой точки съемки. После чего встал за монитор и потер руки.

– Ну, так, Грета. Теперь немножко поснимаем.


Перед глазами мелькнул свет, когда пауки у механизмов привода ожили. Они обхватили членистыми конечностями рукоятки, предназначенные для человеческих рук, и через мгновение весь механизм дрогнул. Поршень начал медленно опускаться.

Изначально он стоял в нескольких дюймах у меня над головой – добрых два фута до рук. Каждый поворот колеса ронял его на едва заметное расстояние. Движение было настолько медленным, что его было почти не заметить.

Но в тот момент я не видела ничего другого.

Толливер Бёрр передвинулся к треноге, стоявшей прямо передо мной. Словно покинув собственное тело, я видела то, что видел он. Окованный железом дубовый поршень, каменный поддон, винты по обе стороны – пресс выглядел в кадре темной рамкой. Внутри этой рамки стояла коленопреклоненная принцесса в белом, со связанными руками. Я видела глаз камеры и одновременно – то, что он видит. Я знала, чего хочет Бёрр: чтобы я встретилась с этим глазом беспомощным, молящим о пощаде взглядом, полным ужаса.

И видит бог, он получил от меня то, что хотел.

– Милочка, это очаровательно, – бормотал он, щурясь у окуляра. – Просто великолепно! – Он поднял руку. – Давайте все немного помолчим. Я хочу хорошо записать звук.

Ах да, звук. Тяжелый щелчок, с которым поворачивалась основная шестерня. Звук был как стрела, втыкающаяся в меня раз за разом. Щелчки и тики шли чуть быстрее моих вдохов и выдохов, и дыхание ускорялось, чтобы угнаться за ними. Перед глазами появились красные пятна, а глаз камеры казался зияющей дырой.

– Хорошо, – сказал Бёрр. – Очень хорошо! Мы все тебя слышим, Грета, ты просто звезда!

Пауки медленно поворачивали ручки. Передаточное число в механизме было шесть к одному. Вот так: Тик. Так. Щелк. Тик. Так. Вниз!

Камень дрожал у меня под руками.

Глаз камеры, а дальше – вершина холма, ветряки, чистое синее небо. Никакого облачка пыли.

– Генерал, я опускаю глушащий кокон, – сказал Бёрр. – Говорите спокойно. Зрители вас не слышат.

–…ратифицирования. Кабинет министров проводит заседание.

Бакл прижимала руку к наушнику.

Арментерос сжала губы и покачала головой:

– Кабинет не годится. Тайный совет. Скажите им, я требую созыва тайного совета. И разговора с королевой.

Тик. Так. Щелк. Тик. Так. Вниз! Край пресса тронул выбившийся локон. Я отпрянула, дернув руками. Пластиковые ремни были словно стальные.

– Прекрасно, – промурлыкал Бёрр.

У меня была запрокинута голова, тянуло плечи. Руки начали трястись, как перегруженные канаты.

Тик. Так. Щелк. Тик. Так. Вниз!

– …внеочередную сессию, – сказала Бакл в гарнитуру.

Она говорила не переставая. Но я не могла слушать.

Тик. Так. Щелк. Тик. Так. Вниз!

Поршень дошел уже до уровня лба. Плечи скрипели от боли.

Шестерни со щелчками поворачивались.

Поршень опускался.

И опускался.

Бёрр взял переносной камерой вид моих рук.

Я тоже посмотрела на них. Пальцы сжаты в кулак. На тыльной стороне ладоней видны четыре сухожилия, вырисовывающиеся четко, как большие гвозди. И костяшки: белые и овальные, как мелкие картофелинки.

Тик. Так. Щелк. Тик. Так. Вниз!

Тик. Так. Щелк. Тик. Так. Вниз!

– Генерал, парламент Галифакса на видеосвязи.

Тик. Так. Щелк. Тик. Так. Вниз!

Грета, успокойся. Успокойся.

Мои руки были совсем не похожи на руки. Они были как у аббата, словно механические.

Спокойнее, Грета. Всадник. Всадник едет.

Тик. Так. Щелк. Тик. Так. Вниз!

Спокойнее.

Спокойнее.

Я набрала воздуха и наклонилась вперед, ослабляя напряжение в плечах. Было уже очень больно, но, как ни странно, все сразу прошло. Под врезавшимися в распухшую кожу пластмассовыми ремнями стучала кровь.

Тик. Так. Щелк. Тик. Так. Вниз!

Тик. Так. Щелк. Тик. Так. Вниз!

Успокоиться. Я разжала кулаки.

Всадник едет.

Камеры были нацелены на меня. Наблюдали. Любопытствовали, как я справлюсь.

Тик. Так. Щелк. Тик. Так. Вниз!

Тик. Так. Щелк. Тик. Так. Вниз!

С этим я могу справиться. С ожиданием – могу.

Всю жизнь только и делаю, что жду.

Так что с этим я справлюсь.


И все же. Пресс медленно сокращал пространство до поддона. Боковина поршня находилась уже у меня перед лицом. В какие-то секунды я не в состоянии была видеть ничего другого, кроме старинного посеревшего дерева. Железная полоса терлась мне по носу. А потом он продвинулся еще, и над ним мне стало видно происходящее.

Толливер Бёрр перекатывался с пятки на носок, как будущий отец, ожидающий появления наследника. Бакл наклонила голову, разговаривая с голосом в ухе. Арментерос просто стояла.

Тик. Так. Щелк.

Тик. Так. Вниз!

Временами во мне всплескивала паника, и руки вздрагивали и сжимались. Но вообще справлялась я неплохо.

Верх поршня был уже у плеч. Ладони стало невозможно увидеть.

Я обернулась, чтобы взглянуть на здание обители, но его окна были мертвы.

Слева – загон с молочными козами, созревающие тыквы.

Справа – садовые террасы.

Впереди – дыра телекамеры. Пылающее синевой небо.

Тик. Так. Щелк.

Тик. Так. Вниз!

Что я почувствую, когда…

Руки дернулись из ремней. Под пластиком пульсировала кровь.

Тик. Так. Щелк.

Тик. Так. Вниз!

Поршень уже был ниже ключицы. Насколько он толстый? Сколько от края до рук? Девять дюймов? Шесть?

Спокойнее, Грета. Спокойнее. Всадник уже едет.

Пыль. Я наконец увидела облачко пыли. И просто вцепилась в него взглядом.

Тик. Так. Щелк.

Тик. Так. Вниз!

– Вы подтверждаете? – сказала Бакл и кивнула, как будто сама себе. Склонила голову набок. Подняла взгляд. – Генерал, к нам приближается человек. Верхом на лошади. Один.

– ООН, – проворчала Арментерос.

Талис.

Последовала пауза. Поршень провалился еще чуть-чуть.

– Лебединые Всадники не вооружены, – сказала Бакл. – Только луки.

– Традиционно – да, – кивнула Арментерос.

То, что здесь происходило, было весьма далеко от традиции.

Тик. Так. Щелк.

Тик. Так. Вниз!

Я выгнула запястья – ремни впились в руки, – подняла пальцы и вытянула изо всех сил вверх. Кончики дотронулись до дерева.

Тик. Так. Щелк.

Тик. Так.

На этот раз, когда пресс сделал очередной шаг вниз, сердце пропустило удар.

Шаркая, Арментерос подошла к Бёрру и встала сзади, вглядываясь в монитор.

Несколько дюймов. У меня оставалось в запасе несколько дюймов.

Тик. Так. Щелк.

Тик. Так. Вниз!

– Из Галифакса – ни слова?

– Слов предостаточно. – Бёрр постучал по своему наушнику. – Но не те, которые вам нужны.

Тик. Так. Щелк.

Тик. Так. Вниз!

– Они могли увидеть Всадника?

– Ни в коем случае, – покачал головой Бёрр. – Мы заблокировали помехами все сигналы на несколько сотен миль вокруг.

Тик. Так. Щелк.

Тик. Так. Вниз!

– Может, мне поговорить с королевой? – Даже у Арментерос сейчас в голосе прозвучала неуверенность.

Толливер Бёрр засмеялся:

– Вот то, что мы уже говорим королеве.

Я увидела радужный блеск объектива, передвинувшегося мне на лицо.

– Взгляните только, она просто великолепна!

Тик. Так. Щелк.

Тик. Так. Вниз!

Даже зная, что здесь камера, я не удержалась, когда пресс задел кулак. Откуда-то, будто со стороны, до меня донесся дикий вопль, и я изо всех сил стала вытягивать руки из ремней.

– Видите? – сказал Бёрр. – Королева сломается. Ставлю на это успех моего следующего проекта.

Арментерос передернуло, когда она посмотрела на меня и на пресс.

– Вы, Бёрр, поставили гораздо больше.

Тик. Так. Щелк.

Тик. Так. Вниз!

Я вжалась ладонями в камень, стараясь сделать их как можно более плоскими. Вокруг них чувствовалось движение воздуха, ветер, зажатый в крошечном пространстве между прессом и камнем.

– Генерал, – окликнула Бакл. – Всадник прибыл.

Я резко повернула голову. Дыхание участилось, стало прерывистым. Не успевает, не успевает! Пока лошадь перевалила за гребень холма, пресс одолел еще три ступени вниз.

Всадник с громким топотом спустился с холма, от ветряков, и у камер резко натянул поводья, так что лошадь загарцевала. У бедного животного тяжело поднимались ребра. Когда лошадь вскинула голову, изо рта у нее полетела пена.

– Не пускайте ко мне в кадр! – крикнул Бёрр.

Пара камберлендцев встала между Всадником и камерами, отчего лошадь попятилась. Но я уже разглядела лицо Всадницы. Как вспышка, мне вспомнилось последнее мгновение, когда я ее видела. Тогда я тоже была напугана – оно осталось выжженным у меня в памяти. Это была та самая Всадница, что приезжала за Сиднеем, белая женщина с коротко остриженными волосами, делающими ее похожей на синицу. Умело правя шарахающейся взмыленной лошадью, Лебединая Всадница подняла голову и…

И оказалось, что это совсем другой человек. Когда она приехала убить Сиднея, то была неуверенной – до обидного неуверенной в себе, словно это ей, а не нам надо взять себя в руки. Сейчас мягкие голубые глаза были пронзительными, как электрический разряд. Аккуратные волосы слиплись от пота. Женщина ослепительно улыбнулась.

– Всем привет, – помахала она рукой собравшимся. – Меня зовут Талис.

Глава 18. Талис

Тик. Так. Вниз!

– Талис! – закричала я.

Все замерли, а пресс… Поршень уже лег мне на руки. Дно давило. Больно не было, но сила нарастала, и некуда было деваться, запаса уже не осталось, жд ать больше нельзя. Это уже то, что я делать не умею.

– Остановите пресс! – приказал Талис. – Ха! Сколько веков я такого не слышал. «Остановите печатный пресс, новый материал срочно в номер!» Но тем не менее остановите. – Улыбка стала жесткой. – Или наколю ваши головы на пики.

Но камберлендцы застыли как вкопанные. «Пожалуйста, пожалуйста, – повторяла я в голове, и еще: – Талис-Талис-Талис». Но выговорить ничего не могла. Тик, так – падал пресс. Каждый бугорок на запястье, каждая костяшка, которая не могла выпрямиться и стать плоской, – стала плоской.

Где-то послышалось: «Хрусть».

Паника придала мне невероятных сил, и я потянула руки так, что плечи… Боль была такая, словно меня пронзили два железных прута, выворачивая плечевые суставы, прибивая выпрямленные руки и размалывая ладони. Говорить я по-прежнему не могла, но начала кричать.

– Прекратить трансляцию, – приказала Арментерос.

Тик. Так. Никто не повиновался.

Тик. Так. Пресс опускался. Не могу описать…

– Вырубайте! – рявкнула Арментерос. – Поднимите эту штуку. Уберите! Остановите все!

Тик.

Так.

Но «вниз» уже не было. Яблочный пресс вздрогнул, и дубовый поршень начал подниматься.

– Так-то лучше, – сказал Талис.

Она – или, вернее, он, поскольку Талис, безусловно, был мужчиной, чьим бы телом он ни воспользовался, – соскочил с лошади и бросил поводья ближайшему камберлендцу:

– Держи. Хорошая лошадь. На твоем месте я бы ее заныкал.

Я стояла на коленях, а пресс поднимался передо мной, и мозг работал как камера: наблюдал и записывал, не осознавая.

Сначала я видела: Талис прошел сквозь солдат, словно их не было. Талис, великий ум, ВЛ, основатель института обителей, Кандагарский мясник, Талис, который правил нами и спас нас от самих себя, так давно, что почти превратился в легенду. Одетый для верховой езды в несколько слоев одежды: джинсы, потертый плащ, криво застегнутый жилет. Он был худощав. И молод.

– Уилма, тебе причитаются очки за смелость. Но скажи на милость: ты что, на самом деле считала, что я тебе все это просто так спущу?

Арментерос глядела на него со скепсисом и раздражением.

– Кто вы такая?

– Я же сказал: Талис. Биологический организм я, конечно, позаимствовал. Надеюсь, никого это не шокирует. Иногда нужен личностный подход.

Он сплел пальцы и вытянул руки ладонями вперед, щелкнув суставами. От этого движения открылась татуировка Лебединого Всадника: крыло, манжетой охватывающее запястье. Такой знак никто не подделает. Не осмелится.

– Без крыльев? – спросил Бёрр. – А жаль, пусть бы крылья были.

– Голубчик, они пристегиваются. И крылья мне не нужны. Я не Лебединый Всадник. Я – первопричина существования Лебединых Всадников.

Арментерос посмотрела на его руки, на лицо. Облизнула пересохшие губы.

– Допустим, я вам поверила. Почему бы не прострелить вам башку?

Талис поднял брови.

– Для начала, Рэйчел – это тело зовут Рэйчел – наверняка не одобрила бы. Но это так, к слову. Дело в том, что я лишь копия; застрелив меня, только забрызгаешься. Кроме того, я оставил работать кое-какие эффектные программы из серии «Разнести весь Камберленд», и так будет жалко, если я окажусь не в состоянии их отменить, да? – Он взъерошил рукой волосы, стряхивая пыль. – Я ведь не просто так считаюсь стратегом, задающим тон эпохе.

– Конечно, – сказала Арментерос.

– Ты, в общем, тоже, только ты из плоти и крови. Так что давай поговорим.

Талис втиснулся между Бакл и Арментерос, посмотрел на мониторы, нахмурился и достал из кармана очки. Надев их, он прищурился, сморщив нос.

– Я смотрю, вы тут ловко организовали канальчик связи, пробивающийся сквозь помехи. Свяжитесь тогда с базой, разузнайте, нет ли срочных новостей. Маленькая овцеводческая ферма, где живет ваша дочь, – она в округе Харрисон, хмм? Около Синтианы?

– Бакл, – кивнула Арментерос.

Бакл опять поднесла руку к уху и снова включила наушник.

– Интересно насчет Харрисона, да? – продолжил Талис. – В незапамятные времена войны всегда вели дети бедных. Когда Некто решал, что за тот или иной клочок земли стоит бодаться, умирал всегда Никто. Все изменилось, когда Некто примерил на себя шкуру непосредственного участника игры. – Он убрал очки и поднял глаза на Арментерос. – Харрисон для вас многое меняет.

– Никаких сообщений о проблемах в Харрисоне не поступало, – сказала Бакл.

Арментерос посмотрела на Талиса, и морщины вокруг глаз стали у нее еще глубже.

– Да, все верно. – Он улыбнулся блестящей улыбкой. – Богом забытое местечко. Если его стереть с лица земли, даже в новостях не покажут. Другое дело, если дотянуться до Индианаполиса.

Рука Бакл еще оставалась прижатой к уху. Пауза. Потом адъютант посерела. Потрясение проступало на ее темной коже, пока лицо не стало похожим на немытую сливу.

– Все, – прошептала она. – Индианаполиса нет.

– «Мы – всего лишь пыль на ветру», – процитировал Талис. – По крайней мере, вы. Итак. Я планирую сделать очень просто. Скажем, по одному городу в день. Пока вы не вернете мою обитель. Следующим, думаю, станет Колумбус, но, может быть, я просто подкину монетку.

– У нас по-прежнему в руках королевские заложники, – напомнила Арментерос.

Талис склонил голову набок:

– Тут такое дело. Это я изобрел такую схему, когда детей убивают ради высоких целей. И веду большую игру. Ты правда считаешь, что, если пристрелить несколько пятилетних малышей, я сбавлю обороты? – Он похлопал Арментерос по плечу. – Так как насчет моей принцессы? Отпустите ее, пока вы меня не разозлили.

– Бёрр, – приказала Арментерос.

– Что? А! – Толливер Бёрр пожирал глазами Талиса, как театрал, размышляющий, не сбегать ли за розами, чтобы бросить кумиру на сцену. Наконец он обернулся. – Да, генерал, все в порядке. Думаю, мы остановились не слишком поздно, Грета сможет сделать еще один дубль. Мы сейчас все вернем в исходное положение.

– Бёрр, просто развяжите ее. И проверьте, что там с помехами. Отключите канал связи. Ни один бит информации не должен просочиться сюда или отсюда.

– Хорошо, хорошо. – Бёрр склонился над ящиком с оборудованием.

Оттуда он вылез с мультиинструментом и передал его капралу, которого взял себе вроде как ассистента, затем повернулся к монитору. То есть получается, рук я не лишилась. Капрал дотронулся кончиком мультиинструмента до сковавших меня ремней. Мигнули индикаторы. Липучка отключилась. Я выдернула руки и согнулась пополам, прижав их к себе. Избавление от ужаса подкосило меня так, как не смог подкосить сам ужас. Я тряслась и рыдала, все фиксируя, но ничего не осознавая.

– Наверное, на рассвете, – мечтательно произнес Талис. – Просто чтоб красиво было. Рассвет. Город. Бабах. Надо где-нибудь пометить, чтобы не забыть.

Он подхватил меня на руки и понес внутрь.


Я бы охотно сказала, что Талис уверенно вошел в мизерикордию в развевающемся плаще, раскидывая камберлендцев, как ноябрьские листья.

Я бы с удовольствием сказала, что он одним движением смахнул все чужеродные железки, оставленные Толливером Бёрром на старинной дубовой полировке, и возложил меня на стол для карт, как принцессу в хрустальный гроб. Я хотела бы сказать, что получилось красиво. Мне хотелось, чтобы было красиво. Чтобы я была принцесса, спасенная волшебником. Чтобы Талис воздел руки и одним словом излечил меня. А камберлендцы чтобы пришли в смятение.

Но в смятение никто не пришел. Никто не имел ни малейшего представления, как выглядит Талис. Он не был похож на себя – неказистый, весь в пыли и воняющий лошадиным потом, он щурился после тускло освещенного зала, откуда только что ушел, и пошатывался под моим весом, как мог бы пошатываться обычный человек под весом довольно длинного и неплотно набитого мешка картошки – притом что картошка заходилась в истерике. Камберлендцы, которые явно приспособили мизери под монтажную студию, подняли голову от рабочих планшетов и карточных игр. У большинства на лице было написано раздражение, лишь некоторые казались крайне удивленными, но никто не испугался.

Талис свалил меня на стол, между кабелями Бёрра и режиссерскими раскадровками. Я бессильно всхлипывала.

– Эй! – Один из камберлендцев, здоровенный, краснорожий, встал. – Девочка!

Талис, не удостаивая солдата вниманием, склонился надо мной. Его глаза сияли, как два солнца. Он был такой ослепительный, что через пелену слез я видела четырех Талисов.

– Тихо, тихо, – сказал он, словно говорил с лошадью. – Попросить тебя расслабиться будет, пожалуй, бесполезно, но просто не сопротивляйся, договорились?

Так успокаивая меня, Талис подсунул руку мне под плечо, навалился всем весом, а второй приподнял мне руку за локоть. Лицо его нахмурилось, пока он искал нужный угол, а потом он неожиданно дернул мне руку точным уверенным рывком. Плечо хрустнуло – но не успела я вскрикнуть, как боль в этом плече отключилась. Как будто заклинанием волшебника. Вот и сказка, которую я хотела.

– Эй! – крикнул солдат.

Талис вправил мне второе вывихнутое плечо. Боли вдруг стало настолько меньше, что казалось, ее вообще нет. Боль ведет себя не так, но сейчас я про это забыла. Я перестала всхлипывать. Краснолицый камберлендец схватил Талиса за шею.

– Чем это ты тут занимаешься?

Талис чуть оживился.

– Я? – просиял он широкой улыбкой, полной деланой невинности. – Да так все как-то. Примеряю чужое тело, разгоняю скуку, стираю города с лица земли… Меня зовут Талис. Может быть, вы обо мне слыхали?

И вот тут-таки наступил ужас. Громадный камберлендец замер на месте. Все замерли. Признаюсь, хоть это и стыдно, но я наблюдала их испуг со злорадным удовольствием.

Талис улыбнулся солдату:

– Слушай, будь хорошим мальчиком, сбегай спроси своего генерала насчет меня. Сдается мне, она будет недовольна, если ты станешь вертеться у меня под ногами.

Он повернулся к аудитории спиной, не посмотрев, повиновался ли солдат приказу. Никто не остановил Талиса, когда тот принялся отслеживать кабели, тянущиеся от перекодирующего блока Толливера Бёрра к треснувшей обшивке аббата. Напевая себе под нос, Талис пошевелил пальцами и принялся нажимать на кнопки.

Послышалось жужжание, и аббат очнулся. Он издал синтезатором речи три тестовых звука и закашлялся. Его голова резко повернулась к Талису. Включились глаза.

– Привет, Амброз, – сказал Талис. – Сто лет не виделись. Потерял, значит, свою обитель?

– Привет, Майкл, – вздохнул аббат. – Стыдно в том признаться, но да, потерял.

Боль возвращалась. Не в плечах, а в ладонях. К ним снова начала поступать кровь, а вместе с ней давление и чувство, которое удивительным образом было жарой и холодом одновременно.

Талис снова надел очки и стал вглядываться в руку абба та, которая так и осталась привинченной к столешнице.

– У-у, плохо все. Что-то у этих пунктик насчет рук. Остальное в порядке?

– Я получил существенные повреждения при электромагнитной атаке. Восстановимые или нет – надо смотреть.

– С лечением всегда так. – Талис произнес слово «лечение» так, словно оно было на иностранном языке. – Или удается, или не удается.

И они оба повернулись и посмотрели на меня.

Пристальный взгляд Талиса мне не понравился. Его глаза были как две камеры. Я отодвинулась. Руки как будто трескались – медленно, как бутылка, если в нее налить воды и заморозить.

Потом я почувствовала прикосновение на щеке – прохладное, легкое, керамическое. Пальцы аббата провели мне по лбу, забрались в волосы.

– Майкл, что с ней произошло? – тихо спросил он. – Кто осмелился сделать такое с моей Гретой?

– Этот человек, которого наняла Арментерос…

– Толливер Бёрр. – Голос аббата был сиплым, как от пневмонии.

– Да, он. Вздумал дробить ей руки в яблочном прессе. Большая, длинная подводка, такая, понимаешь, психологическая драма, все дела. Но в итоге почти никакого ущерба.

Что-то стукнуло – это Талис вытащил крепеж из руки аббата. Аббат поднял конечность – через отверстие в ладони проходил свет. Я быстро закрыла глаза.

– Наши медицинские возможности здесь столь ограниченны… – Я почувствовала, как аббат положил поврежденную руку мне на плечо. – Льда, полагаю, раздобыть не удастся.

– Ей, Амброз, просто надо выплакаться. Отдай мне руку, хочу посмотреть, получится ли приделать на место мышцу.

Но рука аббата осталась плотно лежать у меня на плече. Боль все нарастала. Есть ли предел, до которого она бу дет усиливаться? Я уже была на грани того, что могла вытерпеть, а камберлендцы все еще оставались в комнате.

– Ей нужны ее друзья, – сказал аббат.

– Да, – проскрипела я. Мне казалось, что я целый час орала: горло саднило. – Мне нужна Зи.

– И Элиан?

Кончики пальцев Элиана у моих пальцев, его глаза, как у дикого оленя. «Я ж говорил тебе, что я Спартак».

– Да.

– Амброз, я тебя умоляю. С ней все в порядке. Я ее потом убью, когда снова смогу подсоединиться к своей комнате.

– Майкл!.. – В хриплом усталом голосе послышался легкий упрек. Что называется, «не при детях!».

– Ну ладно, ладно, – надулся Талис и ткнул наугад в кого-то из камберлендцев. – Ты. Принеси чего-нибудь обезболивающего. А ты, – палец уткнулся в другого, – иди найди Ли Да Ся и Элиана Палника. Скажи им, что их ждут в комнате отдыха.

Ни один солдат не пошевелился.

– Да перестаньте, – протянул Талис. – Ну-ка, что вам говорила про меня ваш бравый генерал? «Делайте, как он велит»? «Не сердите его»? «Если у вас есть семья в Питтс бурге, немедленно им позвоните»? А ну пулей!

Последовала секундная тишина. После чего они и впрямь рванули пулей.

– Или я сказал, Колумбус? – крикнул им вдогонку Талис нежным, как битое стекло, голосом и недовольно покачал головой. – Как дети малые.

Камберлендцы потянулись из комнаты – некоторые пятясь спиной вперед. Я была рада, что они уходят. Меня всю скрутило от боли. Я ерзала спиной по столу, чувствуя его каждым позвонком. Перекатилась на бок, и ноги сами подтянулись к груди, тело инстинктивно свернулось вокруг сердца. Руки… О руках не будем. Надеюсь, Талис побыстрее их вылечит.

Ушли последние камберлендцы. Аббат вздохнул. Талис мерял комнату шагами, от внутренней энергии чуть не трескаясь, как вареное яйцо.

– Питтсбург… – задумчиво произнес аббат. – Уничтожение целых городов мне представляется несколько чрезмерной мерой.

– Да к черту их. Посылают солдат в мою обитель. Я сейчас в два счета ее отберу обратно, а потом устрою из Арментерос показательный пример, чтобы следующие несколько поколений всяких трехзвездных генералов и грошовых президентов впредь дважды думали. Она у меня станет историей. Мифом!

– Майкл, она патриот. Не сомневаюсь, что, идя на эту операцию, она принимала во внимание личный риск.

– Патриоты, как же, – проворчал Талис.

– А что станет с моими чадами? – спросил аббат, прикрывая мне ухо ладонью. – Не сомневаюсь, что камберлендцы наверняка организовали некую угрозу, касающуюся их в целом, чтобы манипулировать ООН. Раз уж ты здесь, скажи, что с ними станет?

Талис фыркнул.

– Ну, потерять всех заложников – это будет, конечно, удар. Но так далеко Арментерос не зайдет. Я же тогда превращу Кентукки в воронку и отправлю ее детей лакать свою чертову питьевую воду со дна, как собаки. Она это знает.

Из-за ладони, прикрывающей мне ухо, и боли, свирепствующей у меня в руках, следующие слова прозвучали глухо.

– Значит, не всех, но некоторых?

Талис пожал плечами.

– Я тебе вот что скажу, если они придут смотреть, кого из ребятни поставить к стенке, отдай им каких-нибудь помоложе и посмышленей. Вряд ли у Арментерос хватит на это духу.

– Но у тебя хватит.

– Чтобы спасти обители? Безусловно. Можешь назвать это моралью высоких истин. Я уже слишком давно миновал то время, когда был нерешительным сопляком. А теперь прекрати ворчать на меня. Мне надо пробиться сквозь помехи, чтобы уничтожить Луисвилл.

– Майкл, ты ведь когда-то был человеком, – очень спокойным, учительским тоном проговорил аббат. – Я знаю, что ты это помнишь.

Но Талис не ответил.

Глава 19. Третья кожа

Я лежала на столе для карт. Руки пульсировали в такт сердцу. На них словно выросла вторая кожа, распухшая, натянутая, сотканная из самой боли.

«Это у меня шок», – подумала я. Мир стал серого цвета. Потом вдруг оказалось, что надо мной склонился аббат. Я дернулась от неожиданности, потом замерла.

– У нас только… – Иконка рта сузилась, изображая глубокое огорчение. – Вот, противовоспалительное и местный анестетик. Солдаты принесли, но я все проверил. Ты мне доверишься?

Я знала, что он ждет ответа, но не понимала вопроса. Ничего не понимала. Аббат разжал свою поврежденную руку, и я заметила стеклянный блеск шприца. Инъекция? Инъекции, пуля в лоб. Мы на войне. Серая комната.

– Грета? – Голос аббата отдавался странным эхом. – Грета, ты хочешь…

Но я по-прежнему не могла ответить. Похожий на насекомое, аббат мелкими шажками переместился вдоль стола, ввел иглу в вену на тыльной стороне моей левой руки.

Значит, инъекции.

От иглы распространялось онемение, и через несколько секунд появилась уже третья кожа – нечувствительная, прослойка между настоящей кожей и кожей из боли. Аббат проделал то же самое со второй рукой, и тогда боль ушла. Он не собирался меня убивать. Конечно нет. Это у меня просто шок.

Аббат взял мою руку своей раненой рукой, а целой осторожно провел вдоль костей. Я осознавала только давление, но не чувствовала прикосновения – очень странно. Перестав ощущать себя, я начинала восстанавливаться.

– По-моему, осколочный перелом трапециевидной кости и, возможно, пястно-фалангового сустава указательного пальца, – сказал он. – Но я не врач.

– Сломаны? – поморщился Талис. – Что, правда? А я думал, что успел вовремя.

Аббат покосился на него.

– Не смотри на меня так. Что мне было делать – взорвать все заведение, когда в нем мои заложники? Приехал как мог! Загрузился потоком в ближайшее обита лище Всадников. До сих пор кажется, что в башке вместо мозгов зубная паста. И лошадь, наверное, загнал.

Пауза.

– И вообще, я не собираюсь оправдываться. Обитель-то, как-никак, твоя. Ты-то сам что делал?

– Так вышло, что мой мозг оказался в центре токамака, а в руке торчал болт.

– Токама… Ух, как я взорву Питтсбург! Скажу, ты привет передавал.

– Пожалуйста, не стоит беспокоиться ради меня, – замялся аббат.

– Сломаны? – Это был мой собственный голос, хотя казалось, что он идет откуда-то снаружи. – Они сломаны?

Аббат наклонился ко мне, отбросив на мое лицо слабую тень.

– Грета, переломы совсем небольшие.

– Ультразвуковой сращиватель тебя враз починит, – добавил Талис. – Этот амиш[16] не приемлет всякой технической ерунды, но у камберлендцев такая штука должна оказаться.

– Нет, – отрезала я. – Камберлендцы…

– Помимо этого, – сказал аббат, – мне кажется, нужен лед. Тебя не затруднит?

Последовала еще одна пауза.

– Я не пойду тебе за льдом, – сказал Талис, когда даже ему стало понятно, что он единственный, которого аббат мог просить принести льда. – Я тебе не мальчик на побегушках.

Руки у меня словно взлетали над столом, как воздушные шарики. Время медленно тянулось.

– Сращиватель… – начал Талис.

– Нет, – оборвала его я, поскольку сращиватель – значит Камберленд, значит Бёрр, значит…

– Нет, отец, не давайте им прикасаться ко мне! – прошептала я.

Аббат положил руку мне на голову. Я чувствовала, как он трясется. Его пальцы скользнули между прядями косы. Стук моего сердца отдавался эхом от его ладони, накрывшей меня, как скорлупа.

– Хорошо. – Талис вздохнул, как двенадцатилетний подросток. – Ладно. Где вы держите лед?

Так властелина мира отправили с поручением, как посыль ного, а я спрятала лицо в ладонях аббата и зарыдала.


Ладони обложили льдом. Онемение, удивительная сестра боли, поднималось по рукам. Время растянулось, превратилось в оболочку. Она окутала меня. Я растворилась и потускнела. А потом…

А потом пришла Зи. Конечно пришла! С разбега толчком распахнув дверь, она влетела с искаженным от ярости лицом. До меня медленно дошло, что она бормочет, молит, зовет меня по имени.

– Грета, прости меня, прости! Их было слишком много. Я бы никогда тебя не оставила. Их было так много…

– Зи…

Ее имя царапало мне рот, как репей.

– Ох, Грета… Неужели они… – Она положила мне руку на локоть. Я вздрогнула. Она быстро убрала руку, и на глаза ей навернулись слезы. – Как вышло, что они остановились? Это твоя мама сделала?

– Талис, – прошептала я. – Он приехал за мной.

– Талис? Я… Но… Талис?

– Салют, – сказал Талис. Он развалился в облегающем кресле так, будто для него это было впервые. – Еще минуточку, и я буду с вами.

Я наблюдала, как ошарашенная Зи рассматривает его: потертая одежда для верховой езды, тело молодой женщины, которое из-за положения рук и ног выглядело как-то по-мужски, и отражение веков в глазах.

– Властитель Талис! – побледнев, прошептала она. – Живая история…

– Не беспокой его, Да Ся, – просипел аббат.

– Я… – начала Зи.

Она дрожала, охваченная благоговением, как порой дрожали мы, попадая под электрический ток.

– Зи, – укоризненно повторил аббат.

Долгое, долгое молчание. Потом Ли Да Ся медленно и решительно повернулась спиной к владыке мира и положила мне руки на лицо.

– Грета. Тебе что-нибудь нужно?

У нее были теплые руки. А мне было не придумать, что мне нужно.

– Ты, – хрипло сказала я. – Мне нужна ты.


– Не могу пробиться. – Талис взъерошил волосы. – Вот черт. – Он поднялся на ноги и пнул какую-то книгу. Она полетела по полу, как рассерженная чайка. – Ничего себе «снег» – да это целая метель!

– Но поначалу ведь тебе удалось выполнить команду… – У аббата сдвинулись иконки глаз, что означало озадаченность.

– У них был узкий канал для информационного обмена, но они его прикрыли. Даже если завтра они снова его восстановят для второго раунда переговоров, мне нужно несколько часов. Ну, знаете! Как мне теперь уничтожать Питтсбург, если у меня не пингуются мои орудийные платформы?

– Сочувствую, Майкл, ты так расстроен.

– Расстроен! Я все равно что ослеп! А от принудительной передачи данных у меня начинает болеть голова.

Он пытался найти решение уже с полчаса, что для искусственного интеллекта достаточное время, чтобы решить практически любую задачу. Говорят, что из-за быстроты мыслей время для них тянется медленно, а виртуальные личности, сошедшие с ума, отчасти пострадали именно от скуки.

– «Терпение – это добродетель, но не моя», – пробормотала Зи, процитировав Изречения.

– Ого! – Талис посмотрел на нее, удивленно подняв брови. – Цитируем мне меня же? Храбрая.

– Да, милорд. Мне это говорили.

– Ли Да Ся, – определил он.

– Властитель Талис, – ответила она и прибавила: – Вы говорили, что взяли на себя обеспечение нашей безопасности.

– Ну, теоретически. Это скорее условие, нежели задача, но формально – да. Я взял на себя обеспечение вашей безопасности. – Он ногой подтолкнул раскинувшуюся чайкой книгу. – Знаешь, человек, который когда-то изобрел атомную бомбу, однажды сказал, что сохранение мира средствами сдерживания подобно содержанию двух скорпионов в одной банке. Представь себе. Они знают, что не могут ужалить, не будучи ужаленными. Не смогут убивать, не будучи убитыми. И казалось бы, это их должно остановить. – Он еще раз пнул книгу, и она с глухим звуком закрылась. – Но не останавливает.

Он поднял глаза – они были цвета излучения Черенкова, цвета орбитального оружия.

– Ты храбрая, маленький скорпиончик. Я всего лишь придумал банку.

Он сделал шаг ей навстречу, встал на книгу, возвышаясь в воздухе, как кобра.

– И ты полагаешь…

– Майкл, – прохрипел аббат.

Наверное, это было призвано успокоить Талиса. Но прозвучало вымученно и бессильно.

– Прости. – Талис сошел с книги и обеими руками потер лицо. – Все верно, Ли Да Ся. Я взял на себя обеспечение вашей безопасности. Иди помоги своей подруге.


Время шло, растянутое и странное. Талис шагал по комнате. Зи держала мою онемевшую руку. Аббат гладил меня по голове. Мы положили мне на руки лед, потом убрали, снова положили. У меня была Зи, но мне был нужен Элиан, который считал, что я сильная. Мне был нужен Элиан. И как раз когда я об этом подумала, дверь распахнулась – так стремительно, что ударилась о стену.

– Грета! – Элиан ринулся ко мне, всплеснув руками. – О боже…

– С ней все в порядке, – сказала Зи. – Грета, с тобой все в порядке.

Элиан посмотрел на своего мучителя, ожидая подтверждения.

– Небольшие стрессовые повреждения кости, – мягко сообщил ему аббат. – Синяки и отек. Ей действительно скоро станет лучше, мистер Палник.

Элиан опустил руки, протянул их ко мне. На одном его запястье все еще болтался манжет из смарт-пластика. Лицо в синяках, как в первый раз, когда мы встретились. Тогда я еще не знала, как сейчас, этого выражения лица – задавленный страх, тщательно сдерживаемая ярость.

– Грета, клянусь тебе, я никакого…

– Прошу прощения, – попытался привлечь к себе внимание Талис.

– Иди отсюда, – отрезал Элиан.

– Элиан! – позвал аббат. – Это…

Элиан едва глянул на Талиса, возможно принимая его за камберлендку.

– Я сказал, вали!

– Это Талис! – прошептала Зи.

– Грета, – начал Элиан. – Я… Я так…

– Прошу прощения! – еще раз настойчиво повторил Талис.

– Элиан! – снова окликнул аббат. – Это Талис.

Элиан обернулся. Посмотрел на Талиса. Внимательно. Его взгляд стал жестким. Он сжал губы и подобрал подбородок.

– Привет, – сказал Талис.

– Еще один шаг в мою сторону, – пригрозил Элиан, – только один шаг, и я тебя уложу! Прямо о землю носом.

– Правда? – краем рта усмехнулся Талис.

– А ты рискни.

– Ты бесподобен. – Талис оглядел Элиана с ног до головы, словно экспонат в художественном музее. – Амброз, я знаю, что твое сердце принадлежит Грете, но мне, пожалуй, нравится этот. Может, обоих загрузим.

Эти слова стерли с лица Элиана ярость, которая сменилась недоумением, граничащим со страхом.

– Что?!

– Майкл, едва ли он подходит. И не сомневаюсь, что он никогда не даст согласия.

– Тоже верно. – Талис делано пожал плечами.

– Что? – переспросил Элиан. – Нет, я не даю согласия. Согласия на что?

По лицу Талиса расплылась улыбка:

– Амброз, какой он взрывной! Понимаю теперь, почему тебе было так трудно. Элиан Палник, рад наконец с тобой познакомиться. Ты мой новый любимец.

– Пошел ты, – бросил Элиан.

Зи схватила его за плечо.

– Прекрати, – прошептала она и потянула за руку. – Элиан, прекрати. Грета… Мы нужны Грете.

– Ах да, – подтвердил Талис. – Ваша принцесса. Моя принцесса. Мы нужны ей.

– Оставьте ее в покое, – возмутился Элиан.

Но Талис надвигался, медленно, но неумолимо, как прилив.

– Элиан, ты не на того кричишь. Не я это сделал с нашей Гретой. На самом деле я ее спас. Более-менее. На пока.

– Властитель Талис! – окликнула Зи. – Что вы хотите этим сказать?

– Спасибо, Зи. Люблю, когда мне подают правильные реплики. Подумайте вот о чем, ребятишки. Хорошенько подумайте. Я остановил любезнейшую Уилму, когда взял город на прицел. Как вы думаете, что произойдет, если я не смогу открыть огонь? Что сделает бабушка, если утром мы проснемся, а Питтсбург еще стоит?

– Они не посмеют, – прошептала Зи.

– Вы не посмеете. И это очень славно. Но Арментерос… Давайте спросим у Элиана. Итак, Элиан. Как мы считаем, бабушка посмеет?

Я увидела, как Зи смотрит на Элиана. Вся застыв.

– Мне по слогам произнести? – спросил Талис. – Медленно? Чтобы весь класс понял? Или, давайте откровенно: главным образом, чтобы Элиан понял. Элиан, тебе проговорить по слогам? Если утром мы проснемся, а Питтсбург еще стоит, камберлендцы поймут, что их «снежная буря» работает. Они рискнут вызвать Галифакс. Им придется – это единственная карта, которую они могут разыграть. Они прибегнут к конфиденциальной передаче данных, используют квантовое шифрование и замутят такие помехи, что пробить их станет делом многих часов, даже для меня.

Теперь он стоял совсем рядом. Зи втиснулась между ним и Элианом, чуть отклонившись назад, словно боялась, что Талис испепелит ее одним своим присутствием. Элиан чуть придерживал ее, что лишало его возможности уложить правителя мира на пол.

– Давай-ка подумаем про эти часы, – настойчиво продолжал Талис. – Времени мало. Часов, когда Камберленд будет с Галифаксом на связи, недостаточно. Предполагаем, что бабушка тихо откланяется? Или выступит с номером посерьезней?

– Я… – заикнулся Элиан.

– Или давай спросим Грету, – перебил его Талис.

В мгновение ока он метнулся в сторону, отодвинув с дороги Элиана и Зи, и уже склонялся над столом для карт.

– Принцесса, ты как думаешь? Готова еще разок выступить в качестве звезды телешоу? Еще один поворот винта?

И с этими словами он накрыл мою ладонь своей и надавил.

– Майкл! – протестующее воскликнул аббат.

– Нет, – услышала я собственный шепот, полный мольбы. Хватка Талиса постепенно пробивалась через все слои, через нечувствительную оболочку, оболочку боли, к настоящей коже. – Талис, прошу вас, не надо!

Как униженно. И я даже не могла ненавидеть себя за это. Было слишком тяжело.

Но Элиан – надо отдать ему должное, не замер в остолбенении. Он выскочил из-за Зи и отбросил руку Талиса.

– Не смей прикасаться к ней!

– А я к ней и не прикасался. – Талис лишь улыбнулся. – Я ее спас. А вот получится ли у меня во второй раз… Если бы я был на твоем месте и если бы любил ее… Мне нужно, чтобы ты повернул ситуацию в мою пользу. Чтобы ты проделал мне дыру в «снеге».

– Я н-не… – запинаясь, начал Элиан. – Я не умею… Я ничего не знаю о постановке помех.

– Но может быть, у тебя есть друзья, которые знают. А ты, возможно, сумеешь помочь им добраться куда надо. – Талис беспечно рассмеялся. – Если не выйдет, попробуй убить Толливера Бёрра.

Элиан ничего не ответил. Я слышала, как он тяжело дышит.

– Грего, – прошептала Да Ся. – Поговори с Грего. Если кто-то здесь у нас разбирается в телекоммуникациях, то это он.

– Зи, я… – Элиан осекся и повернулся ко мне. – Грета, я не могу. Это безумие. И даже если… Не могу.

Но я смогла только съежиться, свернувшись всем телом вокруг моих сломанных рук.

– Не позволяйте им, – попросила я – Элиана, всех их. – Не позволяйте. Пожалуйста.

Да Ся прикрыла рот рукой, а другой тронула Элиана за плечо.

– Идите, – сказал аббат обоим. – Я присмотрю за Гретой. Идите.


По мизерикордии плыл долгий летний вечер. В сумерках раздавалось птичье пение. Небо стало сиреневым, и высокие облака на нем были как мазки краски – сперва белые, а потом засветились золотом. Перистые облака – к перемене погоды. Где-то у камберлендцев работал генератор. До меня доносился его шум и грубые солдатские голоса, чуждые этому тихому, размеренно живущему месту.

Снова все стихло. Да Ся и Элиан исчезли. Даже Талис удалился.

«Воспользуйся моей кельей, – сказал ему аббат. – Ее легче будет защитить, чем остальную часть обители, если камберлендцы среди ночи решат напасть».

Итак, остались аббат и я.

Он стянул с меня таби, причесал волосы. Прохладной влажной тканью стер следы слез. Потом снял меня со стола и положил на круглое кресло рядом с полками римских авторов. Мое гнездышко и то место, где аббат своими руками погружал меня в страшные сновидения.

Казалось, они продолжаются. Как будто это очередной сон. Вот только руки иногда начинали болеть, и требовались уколы, чтобы я не всхлипывала.

Наступила темнота, и над разбитой крышей распустились звезды. Аббат зажег лампу, которая засветилась золотым светом, и молча присел рядом со мной.

– Тебе надо поспать, – решил он наконец.

Послушная – послушная даже сейчас, – я на секунду закрыла глаза. Из моей внутренней темноты стал подниматься страх. Глаза немедленно раскрылись. Я вдохнула через нос и выдохнула через рот, словно задувая свечу, другой раз, третий, четвертый. Снова обретя способность говорить, я сказала:

– Вам надо поставить на место книги.

– А, это я могу.

Аббат выпрямил все шесть ног и наклонился вперед, опершись на верхние шарниры и кряхтя, как старик. Он постоял чуть-чуть, а потом повернулся к книгам и осторожно поднял одну.

При свете лампы я смотрела, как аббат работает, и он не казался мне машиной. Андроид поднимал разлетевшиеся тома так, как будто это цветы. Укладывал спать на полку. Если они были помяты или у них оказывался сломан корешок, аббат складывал их у себя на столе. У него есть клей, и киперная лента, и переплетная косточка для сгибания листов.

И пресс для книг у него тоже был.

Я отвела глаза от маленького пресса, стараясь не смотреть на основание и рычаг. Стук сердца отдавался в плечах.

Аббат оставил раненые книги и вернулся ко мне:

– Хорошо бы весь мир было так легко привести в порядок. И так же легко починить.

– Но это невозможно.

– Нет. Невозможно.

Аббат помолчал и мягко добавил:

– Может быть, снофиксатор? Я только хочу тебе помочь. Снофиксатор просто сдержит сны.

– Нет. Только не это.

Мне хотелось закрыть лицо, но как только я попыталась поднять руки, от намека на движение в еще чувствительных плечах разгорелась боль. Талис вправил их – сияя своими странными глазами, – но пройдет еще несколько дней или даже недель, прежде чем заживут поврежденные сухожилия.

Кого я пытаюсь обмануть? У меня нет нескольких недель.

Завтра яблочный пресс.

– За четыреста лет, – сказал аббат, – ни одна армия в мире, ни одна страна и ни один альянс не смогли долго противостоять Талису. ООН получит свою обитель назад.

– И тогда вы меня убьете.

Меня насквозь пронзил холодный страх, но, как ни странно, стало спокойней. Лучше серая комната, чем Толливер Бёрр.

Но аббат издал горлом какой-то щелкающий звук.

– Грета Густафсен Стюарт. А что, если есть другой выход?

Глава 20. Класс 2

Другой выход. Выход из обители, иной, чем смерть.

Мне вспомнился голос Атты, искаженный гневом: «Они повсюду за нами следят. Это иллюзия». Я наверняка умру. Никаких сомнений. И тем не менее – внутри засвербило что-то похожее на испуг, который приходит вместе с надеждой.

– Что вы имеете в виду? – Мой голос прозвучал очень тихо и осторожно.

Аббат сгибал поврежденную руку. При помощи переплетного станка он приделал мышцу на место, но движения все равно получались прерывистыми и скованными. Прежде чем ответить, аббат несколько раз сжал и разжал ладонь, разглядывая ее.

– Грета, дорогая моя, ты знаешь, что такое интеллект Класса два по Тьюрингу?

– Знаю… Не могу… Я знаю, но я не могу думать.

– Прости, – прошептал аббат, отворачивая лицевой экран. Такого человеческого и мягкого голоса я еще у него никогда не слышала. Как у ребенка. – Конечно не можешь.

Золотой свет лампы упал на край потертого корпуса у его лицевого экрана. На алюминии виднелись тонкие царапины и маленькие, как песчинки, вмятинки.

– Класс два, – продолжал он. – Это значит – машина, которая когда-то была человеком. Это значит – искусственный мозг, чье «рождение» произошло посредством загрузки копии человеческой личности.

Он повернулся ко мне, и изображение лица добавило улыбку, значение которой мне было не прочитать.

– Это значит я. Я не совсем тот человек, что был раньше.

– Вы человек! – Мой голос звучал так странно, что меньше походил на человеческий, чем у аббата. – Я знала. Вы были человеком.

– И Талис тоже. Только он из первой волны. Полагаю, ты помнишь.

– Да. – Аббат исподволь заставлял меня почувствовать себя в классе. И это сработало. В классе я всегда была хорошей ученицей. – Да, я помню.

Перед самой Бурей войн был период, когда избавление человека от смерти казалось и отличной идеей, и рациональным использованием ресурсов. Тогда растворение людей в машинах считалось вполне возможным способом достижения бессмертия. Это был короткий период – и неудачная идея. Большинство таких ВЛ умерло, а выжившие начали ментально распадаться: личность осыпалась слой за слоем. Пожалуй, это действительно было своего рода бессмертие. Существование бессмертной души в аду.

Аббат по-учительски одобрительно мне кивнул.

– Я моложе. В двух смыслах. Я как человек был младше, когда… решился. И это произошло позже, чем у Талиса.

– Как давно… – Вопрос был на грани – как спрашивать ребенка из обители о доме. Но я не могла не задать его. – Как давно это произошло?

– Сто восемьдесят три года назад.

– Ох. – Я сглотнула. Большое число. – Ничего себе!

Аббат сел рядом со мной.

– И это место тогда было моложе, хотя уже довольно старое. И несколько иное, при… прежнем руководстве.

– Вы… Вы были из Детей перемирия?

– Совершенно верно. Ребенок-заложник, а до того – чей-то сын. Юный принц какой-то страны. Мне было шестнадцать. Но, мне кажется, это не имеет значения. То тело давно исчезло. Страна погибла в войне, начало которой отправило меня в серую комнату. Но, Грета, – в серой комнате больше одной двери.

Неправда. Там пусто, если не считать стола. Того самого стола, со страшной короной. Но аббат был ребенком-заложником. Он отправился в серую комнату.

– Расскажите, – попросила я. – Расскажите мне, как вы выбрались.

– Серая комната… – Аббат умолк, словно в благоговении. Но очнулся. – Это лучи – я знаю, ты интересовалась. В серой комнате применяются электромагнитные лучи большой мощности. Они уничтожают человеческий мозг, как всплеск ЭМИ выводит из строя машину. Для человека происходит лишь вспышка. Предполагалось, что это должно быть безболезненно.

– А на самом деле?

Пауза тянулась на одно лишнее мгновение дольше, чем должна была.

– Жалоб не поступало.

В первую секунду ответ показался обнадеживающим. А потом у меня дыбом встали волосы на затылке.

– Я хочу сказать, – продолжил аббат, – что скорость управляема. Можно развернуть сознание, а процесс записать. А затем произвести обратное действие. – Он пожал плечами. – Подробностей я не знаю: я механизм, а не механик. Важно то, что память копируется, а с ней и тот объем личности, который вмещается в содержание этой памяти.

– И сколько это?

Он взял мою поврежденную руку своей поврежденной.

– Вот столько. Этого достаточно.

Я не чувствовала своей кожи; у него вообще не было кожи. Но я изо всех сил вцепилась в руку.

– Грета, мне нужен преемник. ЭМИ повредил меня, но еще до того… Я подхожу к концу этого воплощения и не желаю нового. Но я не оставлю тебя, побуду с тобой, буду тебя учить. Поначалу ты сохранишь свое тело, а потом станешь такой, как я. Ты можешь стать ученым, большим умом. Слугой мира и фактором его прочности.

Я ничего не ответила.

– Ты знаешь историю. Знаешь, что переход…

Я знала. Большинство виртуальных личностей погибли. Но это шанс. Которого час назад у меня не было.

– Спрашивай у меня все, что тебя интересует. Я не стану тебе лгать.

Вопрос, который сорвался с моих губ, удивил меня саму:

– Вы видите сны?

– Раньше, в своем теле, – видел. В этой оболочке у меня нет снов, которые я не хотел бы видеть.

Я посмотрела на наши сцепленные руки. Чувствовалось давление его руки, но не ощущалась ее поверхность.

– А сам процесс… Он болезненный?

Аббат помолчал, сузив иконку рта.

– Исключительно, – сказал он наконец. – Но для меня воспоминание об этой боли не кажется мучительным. Просто некий происходивший процесс. Грета, соглашайся, пройди через это, и никто никогда больше не причинит тебе боль.

Таким способом аббат меня спасал: он снова заставил мой мозг работать. Яблочный пресс оставил меня в подвешенном состоянии между ужасом и бесчувственностью, неспособной думать, совсем не похожей на себя. Теперь появилась хоть какая-то тема для размышлений – пусть даже размышлений о перспективе стать машиной.

Меня никогда особенно не заботило собственное тело. Оно было неуклюжим, в веснушках и с каким-то унылым носом. Оно следовало за моим мозгом, как пес на поводке. Мне кажется, я бы не стала по нему тосковать.

И ведь на самом деле лишиться придется только… Но тут я вспомнила вкус губ Да Ся – мед и анис, и то, как ее рука скользнула мне под рубашку. Как Элиан поднимает мне волосы с шеи. От этих воспоминаний в теле стало тепло и мягко – вкус, напряжение, мурашки от прикосновения.

Терять все же было много чего.

– Элиан и Зи, – сказала я, и на меня обрушилось понимание того, что на самом деле я просила, даже умоляла их сделать. – О господи! Элиан и Зи.

У аббата моргнули иконки глаз – мимика, изображающая недоумение.

– Я отправила их убить человека.

– Отправил Талис, а не ты…

– Нет. – Ощущение мягкости кресла вдруг показалось коварным – как бормотание насильника, как прикосновение медузы. Я заерзала. – Нет. Они пошли не ради Талиса. Они пошли ради меня. Я их послала… Их убьют!

Я по-прежнему держала аббата за руку и сейчас попыталась воспользоваться ею, чтобы встать. Плечо вспыхнуло болью. На глазах мгновенно выступили слезы.

– Да Ся и Элиан. И Грего. И…

Мне было не встать. Но нельзя было допустить того, что может произойти.

– Ш-ш-ш! – сказал аббат. – Сейчас.

Он повернулся и взял меня руками за бока, подняв с кресла. Я покачивалась у него в руках, стоя на полу.

– Грета, твои друзья пытаются помочь Талису пробиться сквозь заблокированный эфир и взять ситуацию под контроль. Если у них не получится, причем сегодня, то тогда тебя снова подвергнут пыткам. Завтра. Ты это понимаешь?

– Да.

Вокруг в свете лампы искрились маленькие кусочки золотого стекла от разбитой крыши. Камберлендский корабль обрушился на нас, как упавший с неба город. Пресс падал, отсчитывая: «Тик. Так». Я сглотнула и сказала:

– Знаю. Но, аббат, я не хочу, чтобы за меня кто-то умирал! Ни один человек.

А они, кроме того, мои друзья.

Аббат наклонил голову, прикоснувшись краем лицевого экрана мне ко лбу.

– Жаль, что я не могу поцеловать тебя, дитя, – прошептал он.

Потом выпрямился и отступил назад, оставив меня саму стоять на ногах.

– Ваше королевское высочество. Чем я могу вам помочь?


В итоге аббат сделал для меня три важные вещи. Объяснил, что глушитель передач, скорее всего, находится на корабле камберлендцев. Соорудил две перевязи для моих еще слабых плеч, чтобы я могла безболезненно передвигаться. И расчистил мне путь к тоннелям под кухней.

Внизу царила густая тьма.

Как ни трудно ориентироваться в темноте, еще труднее делать это с подвязанными руками. Я пробиралась вглубь, тащилась мимо полок с банками, обходила бочки с драгоценной мукой и с не менее драгоценной солью. Разок стукнулась головой о полку с маринованными овощами. Но наконец добралась до единственного места в обители, о котором я только слышала: это был длинный тоннель, ведущий к холму и выходящий на поверхность у посадочного индуктора. И возле камберлендского корабля.

«Длинный и прямой, – говорил мне аббат. – Там будет где-то… четыреста пятьдесят шагов».

Четыреста пятьдесят шагов. Я считала их и пыталась заставить себя не думать о яблочном прессе, как он опускается, шаг за шагом, шаг за шагом…

На лице рвалась паутина, а мне было не смахнуть ее липкие нити. Но я шла дальше, освещенная люминесцентной палочкой, которую аббат заткнул мне за пояс. Справа и слева зияли открытые двери. Некоторые были забраны решетками.

Больше всего это походило на катакомбы.

Нет, неправда. Больше всего походило на темницу.

«Никуда не сворачивай, – сказал аббат. – Считай шаги и не сворачивай».

Четыреста пятьдесят шагов сквозь подземную темницу. Аббат знал, куда посылает меня и что я здесь увижу.

Не здесь ли тогда держали Элиана? То ли это место, откуда не видно неба?

«Я пытался создать здесь школу и сад, некое подобие рая, – говорил аббат, укладывая мне руку на перевязь. – Знаю, что рая не получилось. Знаю, что вы все боитесь. Знаю, что я всем вам причинял боль, мучил, пытаясь исправить. Главной моей обязанностью было соблюдение порядка». Он помолчал, словно переводя дыхание, хотя дышать не умел. «И знаю, что у меня ничего не получилось».

А потом он ушел – убедиться, что в коридоре и в кухне никого нет.

Двести шагов. Двести пятьдесят.

Долгие годы у меня под ногами была темница. Самая настоящая!

Триста. Четыреста. И вот – наконец-то, наконец-то! – что-то пронеслось мимо, как аромат ночных цветов.

Голос Да Ся и – слабый и приглушенный – смех Элиана.

Если кто может смеяться в темнице, то только Элиан Палник.

Сердце и желудок словно решили поменяться местами. Я неуверенными шагами пошла на голоса, сдерживая желание позвать друзей по именам. Вот-вот я смогу увидеть звездный свет – лестницу в конце тоннеля. Кто знает, как близко могут оказаться патрули.

Теперь я увидела их над собой: Элиана, Да Ся и еще кого-то третьего позади них, но не могла понять, кто это. Элиан что-то сказал, а Зи отвернулась и тихонько засмеялась, прикрыв рот ладонью.

Несколько секунд я стояла неподвижно, словно меня ударили по голове. Все это потрясло меня – тягучий голос Элиана, хорошо знакомый наклон головы Да Ся, аккуратное движение ее руки. И еще – собственное одиночество. Зачем я их сторонилась, и так долго? Мне так хотелось быть с ними. Так хотелось, чтобы кто-то меня обнял.

Наверное, с моей стороны послышался какой-то шум, потому что все обернулись. Внезапное движение, странно размытое, и в следующую секунду все трое уже бежали ко мне. Элиан, Грего и Зи.

– Элиан, – позвала я. – Там темница!

– Ага, – улыбнулся он. – Да я заметил, вообще-то.

– Не делайте этого, – сказала я.

Элиан нахмурился и взял меня за локоть. Боль ожгла сверху донизу, прокатилась по плечам и ладони.

– Не дотрагивайся до ее рук, – тихо сказала Да Ся. Она прикоснулась кончиками пальцев к моей щеке. – Грета…

Позади нее стоял Грегори, чуть поблескивая глазами.

– Не делайте этого, – попросила я Да Ся. – Не надо.

Ее рука упала. Лицо пылало от ее прикосновения, а меня вдруг охватил ужас. «Не делайте этого»? Это значит: «Я согласна на пытки».

Мои друзья…

На них была одежда из военной хамелеоновой ткани. Их окутывал черный, серый и коричневый цвет и размазывал очертания.

– Где вы взяли хамо? – спросила я. – Что вы задумали?

Я слышала в собственном голосе только подавленность и страх. А Зи уверенно ответила:

– Грего считает, что глушитель сигнала – на корабле.

Аббат тоже так считал, но… образ Толливера Бёрра и его камеры ожег мне нервы. Бёрр за камерой, а рядом с ним, сдвинув на нос очки, склонился Талис, вглядываясь в…

– Монитор, – прохрипела я. – Я хочу сказать, у них был монитор. У яблочного пресса.

– Да, удаленный терминал, – подтвердил Грегори. – Но главная глушилка должна выдавать приличную мощность, верно? Киловатт, наверное, а может, и больше. Для этого нужен серьезный источник энергии. Такой, как корабль.

– Мы хотели ее перепрограммировать, но… – начала Зи.

– Но это слишком сложно, – закончил Грегори. – Я подумал, мы ее просто отключим.

– Взгляните, какие мы тут гении собрались, – сказал Элиан раскатистым голосом, опять похожим на смех. – Наш запасной план – расколотить ее камнем.

– Не выйдет, – возразила я. – Там будут охранники. Это ударный корабль.

Они все переглянулись. Хамо адаптировался к темноте тюрьмы, освещаемой только моим маленьким химическим фонарем, и их фигуры стали почти невидимыми. Как будто у них есть только головы и руки, как у машин без тела.

– Вас убьют.

Зи покачала головой, но ответил Элиан:

– Мы знаем.

– Есть план, – заявил Грего.

– План есть, но рискованный, – дополнил Элиан. – Грета, мы знаем, что это опасно. Но все равно пойдем.

– Я хочу… – начала я. – Я не…

Я знала, что говорю бессвязно. Мне хотелось несовместимого: спасти своих друзей и чтобы они спасли меня. Но то и другое вместе – не выйдет.

– Тсс, – сказала Зи. – Выходи наружу.

Она потянулась к моей руке, но вспомнила, что не может ее взять, и беспомощно застыла. Тогда Элиан положил мне ладонь между лопаток и осторожно подтолкнул вверх по лестнице, к звездному свету.

Снаружи, словно запах свежевыпеченного хлеба, меня окутал уютный аромат ночной прерии. Я глубоко вдохнула и попыталась сориентироваться. Мы стояли на вершине холма, между загоном Чарли и посадочным индуктором, скрытые тенью груды камней – всех тех камней, которые убирали из верхнего сада несколько поколений заложников. Мы сели на землю, спрятавшись в колючие саскатунские кусты.

Под нами находилось здание обители – огромное, темное и четырехугольное, один из столпов мира. На лужайке между зданием и верхними террасами камберлендцы поставили белые палатки. Подсвечиваемые изнутри, они тихо светились. Внутри сидели и ходили люди.

Неподалеку чернело пятно сарая.

И яблочный пресс.

– Если мы отключим глушилку, – сказала я, – Талис… Он тогда…

Он уничтожит город.

Я так испугалась яблочного пресса, что чуть не забыла еще об одной ставке на кону. Город. Город и жизнь Элиана.

– Когда глушилка будет отключена, я пойду прямо к моей… прямо к Арментерос, – пообещал Элиан. – Скажу ей, что я… Что помехи отключены. Она не станет… – Элиан с трудом выговаривал слова. – Она не пойдет на Талиса в лоб. Она сдаст обитель.

– Камберленд проигрывает войну, – заметил Грегори. – Щелк – и все кончено. – Он сделал вид, что стряхивает с рук пыль.

Кончено. У меня сердце прыгнуло вслед за этим словом. Но лишь на мгновение.

Кончено, но не разрешено. Война тем не менее была объявлена. Даже если Талис пощадит Питтсбург, наверняка он казнит камберлендских лидеров – и их заложников. Я посмотрела на Элиана и увидела: он это знает.

Он правильно прочитал мой взгляд.

– Я не могу допустить, чтобы от меня зависела судьба целого города. И не могу сидеть и смотреть, как они…

Он молча и зло показал на мои руки. В свете звезд они торчали из перевязей, распухшие и побагровевшие. Я знала, что Элиан хочет коснуться меня, но боится причинить боль. И просто боится.

– Она моя бабушка… Это моя страна, но я не могу молча смотреть, как они пытают людей. Не могу.

– Элиан, а я не могу допустить, чтобы они тебя убили.

– А что такого?

Вдруг тщательно сдерживаемый гнев Элиана сменился горечью. Все произошло в один миг, и мне эта перемена не понравилась. Он внезапно стал смиренным, как Дитя обители, и горьким, как полынь.

Он очень боялся.

– Ну что, убьют меня. Это война, Грета. Я заложник.

И добавил, подражая моему выговору:

– Так оно все происходит.

Он был прав. В какой-то момент в последние несколько недель я отказалась от всего, чему меня учили всю мою жизнь, от тысячи лет размышлений о великой цели.

И даже этого не заметила.

– Все равно уже поздно. – Элиан повернул руки ладонями вверх и развел пальцы – как «пожимает плечами» аббат.

Мне захотелось услышать его смех. Кажется, что наполовину я была влюблена в него из-за этого невероятного смеха. Но Элиан не засмеялся. Собранно и четко, как принято в обители, он произнес:

– Это не в наших силах.

Внизу, со стороны палаток, послышались крики.

Глава 21. Ударный корабль

Козы – творцы истории.

Да Ся мне все рассказала. Тэнди и Атту отправили выпускать коз. Тем временем тихому и незаметному Хану, одному из самых недооцененных людей в мире, было поручено за брать в погребе маленькие стеклянные трубки с феромонами самца. Хан разбросал их вокруг камберлендских палаток, будто микромины. Когда камберлендцы пошли смотреть, что происходит, они стали наступать на трубки. Козы, конечно, обезумели. Они сбивали солдат с ног и грязно домогались их коленей.

А потом с вершины холма над нами раздался адский вопль и мощные удары, сопровождающиеся оглушительным треском. Если не знать, что это сексуально возбужденный козел бьет рогами в кованую калитку загона, можно было подумать, что демон рвется из преисподней в этот мир.

Честно сказать, разница невелика.

Калитка пронзительно заскрипела и хрустнула. Издав зловеще-торжествующий клич «Мме-е!», Красавчик Принц Чарли вырвался на свободу. Я только и успела увидеть, как бело-рыжее тело пронеслось мимо и с воплями устремилось вниз по склону.

– Хан, – тихо сказал Элиан. – Ты офигенный чувак.

– А то, – прошептал ему в ответ Грего. – Ты даже не представляешь.

Внизу рухнула первая камберлендская палатка. Послышались крики, кто-то выстрелил в темноту.

Формально мы, пожалуй, нарушали указ Талиса о запрете биологического оружия. Если он не сделал особого примечания о козьих феромонах, то это откровенное упущение. Но в данном конкретном случае он наверняка не стал бы возражать, я так думаю.

– Пошли, – позвала Зи.

– Тебе придется остаться здесь, – сказал мне Грего. – Белое тебя выдаст.

Он что-то тянул из кармана – что-то текучее и отливающее серебром в лунном свете. Только когда Да Ся забрала то, что Грего держал в руке, и стала повязывать на руку, я поняла, что это ткань. Ооновский голубой, отличительный знак некомбатанта – капеллана, врача. И цвет нашего постельного белья. Элиан раздавал по кругу большие квадраты – чего? Бинтов? Кухонных полотенец? Нет, это была хлопчатобумажная марля из молочни. Да Ся и Грегори повязали эти квадратные куски вокруг шеи.

– И это ваш план? – спросила я. – Марля и постельное белье?

Снизу раздался еще один выстрел. Голоса камберлендцев зазвучали громче, смешиваясь с жутковатыми звуками козьей любви.

– Взгляните на плоды нашего коллективного гения, – тихо предложила Да Ся.

– Всегда ненавидел эту чертову символическую расцветку. – Элиан повязал марлю на шею. – Но вот она и пригодилась. Запомните, – обратился он к остальным участникам маскарада, – главное – как себя держать. Вы выполняете неотложную и благородную миссию спасения людей. Охране и в голову не придет вас остановить. – Он поднял два больших пальца. – Примените все ваше королевское достоинство. Грета, постарайся сидеть тихо. Если мы не вернемся…

– Нет, – сказала я. – Подождите.

Элиан побледнел. Я еще раз увидела, как по его лицу стремительно промелькнул страх, и снова вспомнила, что, если все пройдет успешно, его ждет серая комната. Но он тут же снова взял себя в руки.

Я все еще могу их остановить. Должна остановить. План уже заработал, и было уже слишком поздно отменить его без последствий, но я все-таки должна не дать им пойти туда – к ружьям, к охране, к кораблю.

– Я не…

Будет ли Бёрр снова привязывать мне руки? Или теперь ноги? В какой момент на этот раз все остановится?

– Не уходите! Я с вами.

– Грета… – У Зи на глазах мгновенно выступили слезы.

– Но ты в белом, – напомнил Грего.

– Я должна остановить вас. Должна, но не могу. Так что давайте я… Давайте я помогу. Речь ведь идет о моей жизни.

– Мы… – начал Грегори.

– Ну вы ведь врачи, так? Вы можете…

– А ведь можем! – поддержал Элиан. – И ты права. Речь идет о твоей жизни.

И он подхватил меня на руки, как Талис, только у Элиана – который был сильнее и выше – получалось лучше. Все как в сказках.

– Закрой глаза, – прошептал он. – Доверься мне.


Я безжизненно висела на руках Элиана, а он бежал. Удары ног по камням отдавались мне прямо в плечи: как будто по ним били колотушками.

Нас окликнул незнакомый голос.

– С дороги! – закричал Элиан. – С дороги!

Я решила, что для театральности вполне допустимо застонать, и застонала.

– Приготовиться к обеззараживанию! – распорядился Элиан. – Надеть противогазы! Быстрее!

– Что происходит? – Голос незнакомца был напряженным от замешательства и страха.

– Какое-то химическое… – задыхаясь, начала Да Ся, но ее прервал приступ тошноты.

Несмотря на всю суматоху, мы бежали медленнее. Это плохо. Элиан сделал несколько шагов и остановился, отчего меня встряхнуло и красная темнота за веками полыхнула вспышкой.

– Это принцесса, что ли?

Другой охранник. Значит, по меньшей мере двое.

– А если умрет она, игра вообще окончена. – Элиан подпустил в свой тон всю мощь Кентуккских гор. Голос получился рокочущим и твердым, как кусок гранита. – Талис всех нас убьет, будьте уверены.

– С дороги, с дороги, – повторял Грего, крайне неубедительно пытаясь изобразить камберлендский акцент.

Элиан поднял меня и переложил по-другому. Я коротко вскрикнула, и совершенно непритворно.

– Она умирает! – возопил Элиан. – Живо все с дороги!

Массивная дверь шлюза сдвинулась.

И мы пошли.

Шаги Элиана звенели по металлу, а толчки утоптанной земли сменились на что-то более жесткое, но и более ровное. Это я уже выдержать могла, если выровнять дыхание под шаги. Мы бежали, и звук отражался от металлических стен. Под веками пульсировала темнота. Мы завернули за угол, еще за один, и тогда Элиан привалился к стене.

– Ну все, – тяжело дыша, проговорил он. – Все. Просыпайся, принцесса.

– Не называй меня так.

Я открыла глаза и заморгала от света.

– Прости, – негромко сказал Элиан и осторожно спустил меня на ноги.

Мы были в… коридоре, так, пожалуй. В паре шагов от пересечения с другим коридором. Пространство было такое узкое, что непонятно, как Элиан умудрился меня пронести. Квадратного сечения коридор, напоминающий вентиляционный короб, металлический, без отделки, если не считать противоскользящий рисунок на полу. На потолке горели точечные светильники, ритмично чередуя полумрак и слепящий свет.

– Грего, куда теперь? – спросил Элиан.

– Ударный корабль, ближнего радиуса действия. Вверху и внизу солдаты. А тут центральный уровень: управление, коммуникации, хранилища, медотсек.

– Значит, мы на правильном уровне, но надо найти узел связи, пока не улеглась паника. Поскольку панику вызывали козы, то, наверное, продлится она недолго.

Да Ся уже отправилась по коридору, дергая все двери. Грего двинулся в другую сторону.

– Можно, я тебя тут оставлю? – спросил меня Элиан.

Я еще не вполне пришла в себя и согласно кивнула. Он шагнул в перпендикулярный коридор, а я осталась на перекрестке, неуверенная, одна в центре вселенной.

Элиан провел ладонью по сенсору на одной из дверей, и та отъехала в сторону.

– Эгей, тут еда! А я б не отказался от чего-нибудь жирного и нездорового!

Но грабить кладовку он все же не стал, а двинулся дальше, стремительный и уверенный.

Я сглотнула, потом еще раз и пошла в четвертую сторону, в противоположном от Элиана направлении. Несколько секунд я тщетно пыталась сообразить, как активировать сенсор бедром. Наконец дверь открылась. За ней было темно.

А в темноте, согнувшись над светящимся смартплексовым планшетом, как паук, обвивающий паутиной муху, сидел Толливер Бёрр.


Я попятилась и упала, наткнувшись на стену коридора. Меня должна была захлестнуть боль, но ничего такого. Только шок. Физическая встряска, как прыгнуть в ледяную воду.

Бёрр поднял глаза. Поначалу он выглядел откровенно изумленным. Потом испуганным. Затем улыбнулся.

– Здравствуй, Грета. – Его худощавое лицо подсвечивалось снизу экраном планшета, и улыбка получалась зловещей. – Захотела посмотреть черновой монтаж?

Он развернул планшет ко мне, и я увидела стоп-кадр, запечатлевший мои же собственные руки, пристегнутые ремнями и застывшие на серо-голубом камне. Край пластмассового ремня был запачкан кровью, а костяшки напоминали белые узлы.

И тогда я издала какой-то звук.

Может быть, мои друзья прибежали на него, а может, Элиан видел, как я споткнулась. Через секунду он уже был рядом, а за ним спешили остальные.

– Толливер Бёрр, – сказала Да Ся.

– Так, всем внимание. – Голос Элиана был непринужденным, но сам он дрожал всем телом. – Работаем план Б.

И не знаю откуда, но в руке у него появился нож.

У меня в ушах зазвучали слова Талиса: «Попробуй убить Толливера Бёрра».

Нож был кухонный, длиной с ладонь, с изогнутым лезвием – для резки овощей. Деревянная рукоятка так истерлась, что стала почти серой. У Элиана побледнели сжимавшие ее костяшки пальцев.

– Я закричу, – предупредил Толливер Бёрр.

– Ну вот, – протянул Элиан. – Я так и думал.

Планшет резко ожил, и руки на записи задвигались, стали сжиматься и дергаться. Потом резкий наезд на лицо. Широко вытаращенные глаза, рот открыт на всю камеру. Элиан сделал выпад и выбил из рук Бёрра планшет. Он кувыркнулся в темноту у того за спиной и упал, продолжая играть и светясь, как маленький люк в полу. И звук я слышала: Тик. Так. Щелк…

Да Ся взяла меня под плечи – забыв, как мне от этого больно, – и подняла.

– Мы здесь для того, чтобы отключить помехи, – сказала она. – Сделайте это сами.

– Да, – подтвердил Грего, пытаясь изобразить браваду. – А не то…

Толливер уже справился со страхом. Снисходительно улыбнулся Грего и сделал шаг назад, глубже в тень низкого потолка. Словно кобра, уползающая назад в пещеру.

– Хорошо. Входите.

Тик. Так. Вниз!

Глава 22. Le point vierge

Узел связи находился в тускло освещенной комнате с низким потолком. Из коридора я видела только белеющую в полумраке рубашку Бёрра и валяющийся на полу прямоугольник смартплекса. Он еще показывал сцену, как меня пытают.

– Нам нельзя туда входить, – сказала я. – Нам нельзя.

Но ничего другого не оставалось.

Первым пошел Грего – думаю, чтобы загладить впечатление от своего неуверенного «А не то…».

Толливер Бёрр выстрелил ему в шею.

Пуля чиркнула сбоку. Грего обернулся, словно кто-то похлопал его по плечу, и осел. Тихо, без шума.

– Грегори! – закричала Да Ся, бросившись к нему.

Элиан выпрыгнул из темноты на Бёрра. Вырвалось пламя из дула, раздался такой громкий звук, словно Элиана поразила молния. Да Ся вскрикнула. У меня подкосились ноги, и я опустилась прямо на настил.

В нескольких дюймах от меня Зи склонилась над Грего. Кровь била у него из раны, как из горячего источника. Грего поднял к ней руку, но не зажимал. По крайней мере, уже не зажимал. Имплантированные радужки были широкими и черными, он щурился, словно от любопытства. Да Ся нерешительно подняла руку с негнущимися пальцами. Потом прижала обеими ладонями рану. Темная кровь текла у нее между пальцев. Грего поднял взгляд на Да Ся и прикрыл глаза.

– Все хорошо, Грегори, – сказала она. – Все хорошо.

Элиан и Бёрр боролись. Пистолет пролетел по полу и ударился мне в ногу. Я посмотрела на него. Потом согнула локоть и вытянула правую руку из перевязи. Вес руки потянул плечо. От боли я разинула рот, но не издала ни звука. Рука ничего не чувствовала, в ушах звенело. Я неловко потянулась к пистолету.

– Грегори? – срывающимся голосом позвала Да Ся. – Грего?

Я посмотрела на них. Марля, повязанная у Грего вокруг шеи, впитала кровь и стала красной, как цветной шейный платок. Черная блестящая кровь разлилась на полу, огибая серый рельефный узор. Пахло как от монет, когда их долго подержишь в руке.

А потом… Я видела, как это было. Грего умер.

Его глаза из настоящих стали рисованными. Черными иконками.

– Нет! – крикнула Зи. – Нет…

Я сомкнула пальцы на пистолете и поднялась на ноги, как Дева Озера[17].


Держа в руке пистолет, я пересчитала живых: пятеро. Я, Да Ся, Элиан, Бёрр и мое изображение, от которого шел такой звук, будто что-то перепиливают пополам. А Грего уже не посчитала… Звуки борьбы почти прекратились. Я ступила на настил и ощутила между пальцами ног кровь. Теплую.

Из темноты выплыла белая рубашка Бёрра. Элиан победил и теперь держал его, заломив ему руку за спину. Второй рукой Элиан прижимал нож к шее Бёрра. Я безучастно отметила, что Элиан неправильно держит нож: тупой стороной к коже. Элиан явно знал о ножевом бое столько же, сколько я о пистолетах.

Хотя, с другой стороны: если говорить о пистолетах, чего там знать?

Передо мной были сцепившиеся Элиан и Бёрр. Я наставила на них пистолет, не чувствуя его в ладонях. Плечо стало похоже на мяч из какого-то твердого, как резина, вещества – вероятно, так и выглядит боль.

– Грета, – выдавил Бёрр.

– Толливер, – ответила я.

Послышался отдававшийся в пол стук копыт – эпизод появления Талиса. А потом кто-то принялся кричать.

– Боже, да выключите же это! – Элиан обхватил Бёрра за шею и отвернулся вместе с ним.

Но планшет лежал рядом с Да Ся, по другую сторону от тела Грего, Элиан был занят, а я не обращала на запись внимания.

– Грета, чего ты хочешь?

У Бёрра был натужный голос, потому что Элиан давил ему на кадык, но сам пленник казался спокойным.

Я откровенно не имела представления, чего хочу. Валявшаяся на полу запись невыносимо орала. Потом умолкла.

– Глушилка – которая? – задыхаясь, спросил Элиан.

У него голос звучал намного более сдавленно, чем у человека, которого он душил.

Толливер Бёрр ткнул большим пальцем свободной руки в какой-то агрегат.

– Вон та. Я вам все выключу. Я не присягал на верность Камберленду. Нет нужды разыгрывать драму.

– Драму?! – вскричала Да Ся. – Вы только что застрелили Грего!

Запись стала проигрываться с начала.

«Милочка, это очаровательно, – произнес голос Бёрра. – Просто великолепно!»

– Я пытался защититься. Попытка не пытка, – хихикнул Бёрр. – Я подумал, вы так рассердились, что можете убить меня. Грета, но ты ведь не сердишься? Ты ведь настоящий пацифист.

– Зато я не пацифист. – Элиан крепче прижал тупую сторону лезвия.

Да Ся встала.

– Если вы так считаете, мистер Бёрр, значит вы не понимаете Детей перемирия.

«Мы все тебя слышим, Грета, ты просто звезда!» – говорила запись.

– Грета, дай мне пистолет, – попросила Зи.

Но я не шевельнулась. Вся моя рука, вытянутая, неподвижная и заканчивающаяся пистолетом, была мне как чужая.

«Грета, ты великолепна!» – донеслось до меня бормотание записи.

– И ты действительно великолепна, – эхом отозвался сам себе Толливер, лучась улыбкой. – Ты воспитана так, что умеешь быть выше всего.

Я закрыла глаза.

Крик, звук борьбы – я открыла глаза и увидела, что Толливер Бёрр несется на меня, как бешеный пес.

Я подняла пистолет, и он дрогнул у меня в ладони. И я… я…

Я не застрелила его. Настал подходящий момент, он тянулся и тянулся, но за все это бесконечное мгновение я так и не застрелила Толливера Бёрра.

Элиан схватил его и прорычал:

– Я тебе, к чертям, глотку перережу!

«Быть выше всего этого».

– Вы не поняли меня, мистер Бёрр. – Мой голос звенел, словно я говорила внутри колокола. – Вы совершенно ничего обо мне не знаете. И я искренне надеюсь, что это вас пугает.

Я передвинула пистолет градусов на десять и выстрелила в темноту. Бёрр взвизгнул и дернулся – но я целилась в машину, которую он назвал глушилкой. Пуля выбила из металла искру и расплющилась, и огоньки генератора помех стали один за другим гаснуть.

Отец как-то сказал мне одну вещь. Тихой ночью, на его яхте, которая неслышно скользила по глади моря. Он рассказал мне о «le point vierge»[18], «неприкосновенном уголке» – потайном месте в глубине человеческой души, в которое может войти лишь Бог. Находясь в этой маленькой темной комнатке, с выпачканными кровью носками, в это бесконечно растянувшееся мгновение я попала в тот неприкосновенный уголок. И снова стала настоящей Гретой, цельной, самой собой. И бояться было больше нечего.

Я протянула Зи пистолет.

Она взяла его и выстрелила по очереди во все машины вдоль стен комнаты. Мы же не знаем, сказал палач правду или нет.

Звук рассыпался. В ушах стоял звон. Я с трудом вдела руки обратно в перевязи. Боль утихла. Я ничего не слышала, мне не было больно, и я не боялась.

И в этом странном состоянии я кое-что поняла. Кое-что увидела. Я увидела выход. Способ спасти Элиана, и Питтсбург, и собственную душу – пусть не жизнь. Главное, выход.

И это было восхитительно прекрасно!

Когда в помещении дымились все до одиной машины, Да Ся направила пистолет на смартплексовый планшет у моих ног. Он разлетелся вдребезги. Каждый фрагмент продолжал играть свой кусок записи, где Толливер Бёрр меня пы тает. Но это были маленькие кусочки. Я чувствовала, что с ними справлюсь.

Я уже увидела выход.

Словно просматривая видео без звука, я отметила, что Бёрр продолжает сопротивляться. Элиан дернул его заведенную за спину руку, и палач вдруг обмяк. И рот у него раскрылся от боли. Должно быть, что-то сломалось, порвалось или сместилось. Не могу сказать, что я пожалела его.

Элиан уже пытался не сдерживать Бёрра, а удержать его в вертикальном положении.

– Что нам делать с…

Элиан замялся, спросить ли ему сперва про тело Бёрра или про тело Грего. Но это уже было не важно, потому что в эту секунду в комнату ворвались солдаты.


Солдаты держали ружья наготове, но, к счастью, не стреляли. Не знаю, что подняло их по тревоге – может, обнаружили ампулы козьих феромонов, может, звукоизоляция корабля не заглушила выстрелов, может, уничтожение генератора помех запустило сигнализацию. Какая разница. Они уже были здесь – пятеро солдат, с оружием на изготовку. Сзади маячила Бакл – скорее усталая, чем готовая к бою.

Завидев их, Да Ся сразу бросила оружие и подняла руки. Ладони были все в крови, как в перчатках. Элиан замешкался, что-то буркнул и отпустил Бёрра. Специалист по коммуникациям шлепнулся на пол, как снятая с крючка рыба. Мне по-прежнему не было его жаль.

Но я не хотела, чтобы они прикасались к Грего. И шагнула к нему, заслонив тело. Зрачки ружей следили за мной.

– Я Элиан Палник – внук генерала! – крикнул Элиан поверх голов отряда.

– Да, – вздохнула Бакл. – Я знаю, кто ты.

Судя по тону, она предпочла бы не знать. И тогда могла бы просто приказать его пристрелить. Или хотя бы посадить под замок. Ведь есть же у нас и тюрьма, в конце концов.

– Мне нужно с ней увидеться, – потребовал Элиан.

– А мне нет, – сказала я, все еще размышляя о «моменте истины», об увиденной мною двери, которая поможет всем нам выбраться из этой передряги живыми. – Я хочу видеть Талиса.

– Чего? – воскликнул Элиан. – Зачем?

Да Ся повернулась ко мне. Я видела в ее глазах стремительные прикидки, догадки, но вслух она ничего не сказала.

– Грета… – начал Элиан.

Он бы сказал что-то еще, если бы его не оборвала Бакл.

– Покинуть помещение, – приказала она своему отряду и прижала руку к уху. – Клэнси? Разбудите генерала.


Камберлендцы стали поднимать тело Грего.

– Не трогайте его! – в ярости рявкнул Элиан. – Я возьму! Я сам его понесу!

Они не стали ему мешать.

Элиан нес Грего по квадратному металлическому коридору на руках, как до того нес меня. Шествовал, как принц во главе процессии. За ним шли Зи и я. Дальше – солдаты. Наверное, они держали нас на мушке, но я не стала оборачиваться. Я смотрела на Грего. Пучок светлых волос, зацепившийся за плечо Элиана. Бессильно свисающая рука.

Весь корабль пах порохом и кровью.

Внезапно нам навстречу распахнулась ночь, и мы очутились на трапе, а потом на траве, и нас обдувал бесшабашный сладкий ветер.

Снаружи нас тоже встречали солдаты, а с ними – Хан, Тэнди и Атта.

Атта опирался на Тэнди, у него были затуманенные глаза и из-за уха капала кровь. Тэнди молчала и была мрачной, как грозовая туча. А Хан – милый, наивный Хан, удивительный раздолбай, – его охраняли тщательнее всех, и он один был закован в кандалы.

Но тем не менее именно Хан отделился от остальных и побежал к нам. Именно Хан, который – как обычно – сказал то, что все мы думали, но не осмеливались произнести вслух.

– О нет! – воскликнул он. – Нет, нет, нет.

Он с трудом поднял руки и дотронулся до лица Грего. Железо на запястьях звякнуло.

– Нет… – повторил он.

– Прости, – сказал ему Элиан. – Прости. Я знаю, ты его любил.

Окружавшие их солдаты отодвинулись назад, оставив всех троих – Элиана, Хана и Грего – в их собственном маленьком мирке.

– Хан, он был такой храбрый, – продолжал Элиан. – Просто молодец. Боялся, но вел себя храбро.

– Он шел первым, – добавила Зи.

Медленно, с почтением, Элиан положил тело Грего на сухую траву. Рядом с Грего – телом Грего – встал на колени Хан, а затем и все мы, один за другим.

Ткань хамо – и, наверное, в этом ее главное достоинство – незаметно впитала почти всю кровь. Осталось просто темное пятно, расплывающееся по плечу, груди и спине, как короткая накидка. Только на белоснежных волосах она была яркой, да и там тускнела. Кожа Грего стала бледной, как плафон погасшей лампы.

– Грего… – сказала Зи.

И один за другим все остальные повторили это имя.

У него были приоткрыты глаза, совсем чуть-чуть. Длинные, удивительно длинные белые ресницы.

На нас упал лунный свет. Камберлендцы отошли назад, оставив нас семерых – теперь шестерых. Дети перемирия, как всегда, в одиночестве.

Атта покачивался, стоя на коленях. Зи поддержала его за талию.

– Ты нормально себя чувствуешь? – негромко спросил Элиан.

Атта кивнул, не поднимая головы.

– Думаю, что это сотрясение мозга, – очень тихо сказала Тэнди. – Он вырубился ненадолго. И стошнило его.

– Надо его вымыть. – Хан подался вперед, закрывая собой тело Грего, забирая его в собственный мир.

– Да, – поддержала Зи. – Надо.

На ней самой так и были надеты кровавые «перчатки».

Но Хан еще раз повторил:

– Нам надо его вымыть.

– Что здесь произошло? – спросил новый голос.

Мы подняли головы. На жухлой траве стояла Уилма Арментерос. В халате.

– Грего погиб, – ответил Элиан. – Твой палач его застрелил. И теперь Грего мертв.

– Мистер Бёрр! – позвала Арментерос.

Я невольно вскинула голову, но Бёрра не было. Должно быть, камберлендцы унесли его, пока мы были с Грего.

– Бакл, где мистер Бёрр?

– Не надо. – Да Ся встала. – Не ищите виновных. Посмотрите сюда. Взгляните на него. Взгляните на то, что вы сделали.

И Арментерос – надо отдать ей должное – глядела. На то, как ветер ворошит белые волосы, переплетая с травой. На удивительно беззащитные ресницы. И рану на горле.

– Его зовут Грегори Калвелис, – сказала Да Ся. – Грего.

– Грего, – повторила Арментерос. С интонацией доброй бабушки. Потом отвела взгляд и снова стала генералом. – Кто он? Какой страны заложник?

Из всех присутствующих она почему-то спрашивала именно меня.

– Он был сыном Великого герцога Балтийского альянса.

– Камберленд не находится в состоянии конфликта с Балтикой. Его смерть была…

– Убийством, – договорила Зи. – Его убил Толливер Бёрр, которого наняли вы и который выступал под вашим флагом в театре боевых действий. Поэтому его поступки попадают под вашу ответственность.

Разве что параграф договора не назвала. И все точно.

– Мальчик был одет как солдат, – сказала Бакл.

Да Ся, с окровавленными руками и коленями, развернулась к ней. Самообладание Синей Тары дало трещину.

– На нем не было вины. – Голос у нее звучал тоже надтреснуто и сорвался на шепот. – Он рассказывал анекдоты, он всего боялся, даже яйца из-под курицы не любил забирать. – Она подняла подбородок, снова становясь богиней, и повернулась к Арментерос. – Генерал, какие бы титулы мы ни носили, мы не солдаты. И не правители. Мы – невинные заложники. Мне кажется, вы об этом забыли.

Арментерос прищурила усталые глаза.

– Тут ты ошибаешься. – Она подняла глаза от бледного, как луна, тела Грего, которое захлестывали волны диких трав. – Дети перемирия. Заключаю вас под домашний арест в ваших кельях. У меня не хватит людей охранять вас, если вы будете тут хозяйничать. С вами оказалось больше проблем, чем я рассчитывала. О еде и прочем я позабочусь.

– А что делать с вашим внуком, сэр? – спросила Бакл.

Арментерос глянула на Элиана. Вздыхать не стала.

– Его тоже.

– Но… – возразил Элиан. – Я имею в виду, я должен сказать тебе, что я…

– Я знаю, что ты сделал, – перебила его Арментерос. – И знаю, что благодаря тебе у нас остается примерно два часа до того, как Талис взорвет город. Я этим сейчас занимаюсь. Наши личные дела мы с тобой можем решить потом.

– Нет. Не можем. Ты должна уступить. Тебе надо уйти отсюда.

– Нет, – сказала я. – Надо только, чтобы вы дали мне поговорить с Талисом.

Элиан энергично замотал головой. Тэнди в последнюю секунду сумела не схватить меня за перевязь. Ее пустая рука сомкнулась в воздухе.

– Грета, что ты делаешь?

Я постаралась ни на кого не обращать внимания – а у Зи, которая не спускала с меня глаз, блеснуло во взгляде понимание.

– Генерал, – сказала я. – Вы должны отвести меня на разговор к Талису.

Арментерос внимательно оглядела меня. Ее крупное лицо сморщилось, словно она изнутри прикусила щеки. Она задала тот же вопрос, что и Элиан, но теперь от ответа мне было не уйти. Генерал сейчас походила на медведя гризли: территория принадлежит ей, бежать некуда. Она спросила:

– Зачем?

– Затем, что он не даст вам уйти. А вы именно этого и хотите, правильно я понимаю? Вы делали ставку на то, что Талис не нанесет удара, пока вы держите его заложников в заложниках. И что моя мать будет…

Я не собиралась делать здесь паузу, но так получилось. Конечно, она любит меня. Конечно.

– Будет что-то предпринимать ради моего спасения. Вы просчитались в обоих случаях. Вы проиграли. Поэтому лучшее, на что вы можете сейчас надеяться, – это выбраться отсюда. Вам даже вода больше не нужна. Ваше население сократилось на… – Я остановилась, не имея ни малейшего представления, сколько человек жило там, где когда-то стоял Индианаполис.

– Триста семьдесят тысяч, – нехотя проворчала Арментерос.

– И ваши потребности в воде – соответственно, – закончила я.

Арментерос хмыкнула и сунула кулаки в карманы халата. Он был белый, так что генерал и сама походила на заложника – пожалуй, заложником она и была.

– Почему Талис? Зачем тебе встречаться с Талисом?

– У меня есть то, что ему нужно. Из всех, кто здесь находится, – только у меня.

Уилма не спросила, что это. Вместо этого ее взгляд опустился мне на руки – сжавшиеся и распухшие.

– Ваше высочество, я не понимаю, зачем вам вставать на сторону Камберленда.

– Ваше королевское высочество, – поправила я. – Потому что если вы, генерал, сможете выбраться, то сможете забрать с собой Элиана.

– Что?! – вскричал Элиан, которого кто-то (возможно, Бакл) уже заковал в кандалы. – Грета!..

Я продолжала смотреть на генерала.

– Если он останется, они его убьют. Отправят в серую комнату.

– Генерал, Талис никогда на это не пойдет, – сказала Бакл. – Этот мальчик – заложник!

– Грета, что ты делаешь? – спросил Элиан.

Арментерос ответила не сразу. Она стояла в мятом халате, у ее ног лежало тело Грего, и ее могучий ум медленно перебирал все варианты. Наконец она повернулась к Элиану.

– Знаешь, я дала обещание твоей матери. Сказала, что без тебя не вернусь.

Элиан изменился в лице. Он стоял как громом пораженный.

– Так вот. – Уилма Арментерос снова повернулась ко мне. – На самом деле, ваше высочество, вы не единственная, у кого есть то, что нужно Талису. Если тебе не удастся его убедить, скажи ему, что я предлагаю мою личную капитуляцию. Не моих людей – только меня. Пусть делает что хочет. Это может ему понравиться.

– Генерал! – запротестовала Бакл.

– Нет! – воскликнул Элиан.

Я вспомнила, как загорелся Талис идеей отомстить Арментерос. Настолько, что утратил свой и без того непрочный человеческий облик. «Она у меня станет историей. Мифом!»

Господи боже!

Было совсем темно, правда, птицы уже пели. Через два часа – рассвет и дым над Питтсбургом. И ничего не поделаешь, и никто не в силах что-то изменить. Элиан снова закован в цепи. Зи вся в крови. Аббат умирает. А Грего мертв. Остаюсь только я.

– Хорошо, – ответила я. – Скажу.


Камберлендцы отвели меня в мизери, потом запустили в узкую дверь позади рабочего стола аббата. Вдоль коридора шли отсеки, как кельи в катакомбах, в каждом из которых хранился один из наших учителей, со сложенными руками и прижатой в глубоком сне головой. Позади них в стене должны были мигать огоньки заряжающих их установок, но они не горели. Здесь был только один источник света – ручной фонарь, водруженный на гору мешков с песком. Посередине пустого, гулкого коридора сидели солдаты. Они устроили блокпост, оснастив его мелкими укреплениями, и зафиксировали ружье нацеленным на скромную дверь кельи аббата в конце коридора.

За этой закрытой дверью и находился Талис.

Мне подумалось, что камберлендцев не спасут никакие мешки в мире. Но что только не помогает солдатам чувствовать себя увереннее.

Мы вышли в круг света.

– Генерал приказывает отвести ее к нему, – сказала сопровождавшая меня женщина солдатам в карауле.

Она показала головой на дверь аббата, на тот случай если кто-то сомневался, кто или что заслуживает так веско произнесенного местоимения. Талис!

– Я хочу идти одна, – прибавила я.

Парень в карауле – вздрогнув, я узнала в нем того самого юношу, который стал зеленым при мысли о том, что меня начнут пытать, – посмотрел на меня расширившимися глазами, но лишь на мгновение, после чего смог отыскать в себе силы для бравады.

– Лучше вы, чем я, принцесса.

Он напомнил мне Грего. Надеюсь, Талис его не убьет.

Командир блокпоста нахмурился, глянув на остальных двоих, затем кивнул.

Меня пропустили.

Солдаты и фонарь остались позади; моя безрукая покачивающаяся тень шла впереди меня. Перед дверью я задержалась, чтобы глазок осмотрел меня – один раз, другой. Какой интеллект сейчас управляет этим глазком? Дверь открылась.

Внутри была только тьма.

– Талис? – негромко позвала я, словно обращаясь к львиному логову.

Несколько секунд стояла тишина, потом послышался шорох, блеснули глаза. Рядом со мной кто-то стоял – девушка – Лебединая Всадница, в белой рубашке, ставшей от грязи цвета сепии, и в выцветших джинсах. От нее до сих пор исходил запах лошади. Но как только это существо за говорило, Всадница исчезла. Она снова стала Талисом, полубогом, который со взъерошенными волосами стоял в дверях.

– Грета Густафсен Стюарт. – Он медленно расплылся в улыбке. – Входи, я очень рад.

Я вздрогнула. Но вошла. Дверь за мной задвинулась.

Келья аббата была совершенно пуста. Прожить двести лет – и иметь пустую келью. Четыре стены. Без окон. Простой непрозрачный потолок, который давил на меня своим весом.

Кто-то – наверное, сам Талис – притащил сюда кресло с памятью формы. Его плащ валялся рядом на полу, сброшенный, как… одеяло? Неужели такое создание спит?

Он оперся о стену и поджал одну ногу, как цапля.

– Грета, что привело тебя сюда? И в столь странный час.

Нога, опирающаяся о стену, была босой. Я с удивлением увидела женскую ступню, изящную, с высоким подъемом и аккуратно обрезанными ногтями.

– Талис, я хочу, чтобы вы меня убили.

Глава 23. Согласие

Талис удивленно моргнул.

Я заставила величайший стратегический ум эпохи удивленно моргнуть.

– Нет, я, конечно, готов тебя убить. Но видишь ли, у меня недостаточно опыта в осуществлении убийства собственными руками. – Он ослепительно улыбнулся и развел эти самые руки: элегантные, с длинными пальцами, исполосованные мозолями от вожжей, – совершенно не его руки. – Может получиться неаккуратно.

– Нет, я… Я хотела сказать…

Талис цокнул языком:

– Секундочку.

Он нагнулся и обшарил карманы брошенной накидки. Я испугалась, что он ищ ет оружие. У меня еще не было возможности объяснить свою просьбу о смерти, и мне было бы неприятно разочаровать его мольбой об отсрочке. Но он встал и помахал очками.

– У Рэйчел дальнозоркость, – пояснил он, водружая их на нос. – И легкая куриная слепота – никогда об этом не говорила. Может, не знает. Не все знают о собственных недостатках. Каждый обычно считает себя нормальным.

– Вы спали? – Я сама удивилась, что мне искренне хочется это знать.

– Дремал немного, – рассеянно сказал он. – Рэйчел – спит…

Он наклонился, дернул ручку двери и просунул голову в коридор. Волной поднялись стволы, клацанье предохранителей эхом разнеслось по каменному коридору.

– Это что – мешки с песком? Ха! – Он убрал голову обратно в комнату. Дверь закрылась. – Мешки с песком! – сообщил он мне. – Здорово. Чего, интересно, они от меня ожидают, как ты считаешь?

– Ну… – Я не поспевала за ним. Он был стремителен, а я так устала, что ноги не держали.

– Итак, – сказал Талис. – Смерть.

Он плюхнулся на кресло и похлопал рядом:

– Садись, Грета, пока не упала. И объясни мне свой блестящий план.

Я неловко села. Трудно опускаться в мягкое кресло без рук. Талис прижал свою ловкую краденую руку мне к лопаткам, помогая выпрямиться, пока я садилась.

– Спасибо.

– Я… – начал он, но что-то промелькнуло по его узкому лицу, что-то из обычного человеческого, и это было так странно, так плохо сочеталось с ним, что у меня перехватило дыхание. – Мне жаль, что так вышло с твоими руками. – (Я смотрела ему в глаза. Там трепетало едва заметное сомнение.) – Рэйчел видела сон…

Фраза повисла, растворившись в тишине. Я не стала нарушать эту тишину.

– Рэйчел видела сон… – Талис сдвинул брови. Потом продолжил уже другим, приподнятым тоном, сверкающим, как металл. – У Рэйчел вживлен в мозг индуктивный контур, чтобы я мог в нее переместиться. У всех моих Всадников такой есть. И хранилище для базы данных, вот здесь, – он хлопнул себя по ребрам, как по барабану, – потому что иначе я не умещусь. Какие у них бывают сны! У Рэйчел – милые сентиментальные образы, дурманящие и телесные, они расшевеливают мне мысли. Это мне помогает думать иначе. Немножко размяться. Регулярная разминка – один из ключей к долгой жизни. – Он зевнул так, что щелкнула челюсть, и вытянул шею, прижав ухо к плечу. Глядя на меня боком, он усмехнулся. – Это было краткое содержание сегодняшнего выпуска «Основных советов Майкла Талиса на тему: „Как стать успешной ВЛ“». Так что ты там говорила?

Он догадывался.

Конечно догадывался.

– Серая комната, загрузка… – Я с трудом подбирала слова. – Это требует моего согласия?

– Серая комната – нет. Конечно, удобно, когда все происходит с согласия, и ваш аббат прекрасно учит вас отчаливать. Но загрузка… – Он помолчал, трогая мои босые пальцы своими босыми пальцами. – Да, как минимум – согласие. Не каждое сознание выдерживает буферизацию и остается целым. А сопротивляющемуся сознанию можно даже не надеяться.

– А что… – еле слышно сказала я, не зная, как закончить вопрос.

– Надо быть неглупым. Дисциплинированным. Амбициозным – тоже не помешает. Упрямым, как мул, страдающий зубами. Сравнительно легко переносить боль. – Он издал губами лопающийся звук. – В целом, Грета, я бы сказал, что у тебя неплохие шансы. Но мы ничего не можем сделать, пока… О! – С его лицом произошло что-то странное, словно он заглянул внутрь себя, а потом наружу, и все так быстро, что и не заметить. – Вы отключили помехи! Просто великолепно! Убили Бёрра?

– Я… Нет.

Он шмыгнул носом, словно я оскорбила его дурным запахом.

– Мне кажется, Элиан сломал ему руку, – попыталась оправдаться я.

– Ну, уже что-то! – развеселился Талис. – Будем надеяться, что моя маленькая демонстрация оружия окажется убедительной. Камберленд невелик. Не так много городов осталось.

– Талис…

– Или вот! – перебил он. – Еще я могу убить тебя! Извини, отвлекся. Если ты будешь мертва, у них не останется никакого рычага воздействия на панполяров. – Он посмотрел на меня поверх очков. – Я скажу, что это очень благородное предложение с твоей стороны.

– Талис, – попыталась я остановить его еще раз. – Они хотят уйти. Они просто хотят уйти.

– А, вот как. – Он снова озадаченно моргнул. – Ну, это неинтересно. И неприемлемо. За нападение на мои обители надо платить. И цена должна быть высока.

Келья аббата была очень маленькой и совершенно безликой. Никакого разнообразия, не на чем остановить глаз. Казалось, что стремительная, сильная воля Талиса заточена в нее, как птичка в клетку. Птичка, бьющаяся о прутья решетки.

– Я дам согласие, – пообещала я. – На загрузку. Я стану ВЛ. Но только если вы их отпустите.

Талис наклонил голову, оценивающе меня разглядывая. Я внезапно почувствовала, как близко ко мне он сидит. И – несмотря на хрупкое молодое тело Рэйчел – он очень могучий, очень мужской.

– Ты думаешь, что я в тебе настолько нуждаюсь?

Не отступить было тяжело. Но я не отступила.

– Мне кажется, что это вполне вероятно.

– И почему же?

– Потому что виртуальных личностей не так много, – тихо сказала я.

– Верно.

– Вы хотите, чтобы стало больше.

– Да, – так же тихо ответил он.

– Вот почему. – И я увидела, что попала в точку.

Когда всю жизнь скрупулезно изучаешь историю войны, кое-что узнаешь: слабости, которые мы замечаем в других, зачастую есть слабости, которых мы страшимся в самих себе. Талис, как всем хорошо известно, знал, как использовать в качестве рычага любовь – между родителями и детьми. Как превратить горе во власть. Что ж. Здесь сходится и то и другое. Его семья – ВЛ, а многие из них уже мертвы.

Талис медленно провел языком по зубам, словно пересчитывая. Несколько минут назад я заметила в его лице нечто человеческое, что-то подобное глубокой печали. Затем все прошло. Теперь у него были глаза хищной птицы, яркие и откровенные. Прежде чем снова заговорить, он мне улыбнулся.

– Вот, значит, чего я хочу. Шикарно. Рад, что мы понимаем друг друга. Хотя – должен сказать, ты смелая, раз на этом играешь. Должно быть, ставки для тебя высоки.

Это уже полдороги к вопросу. К переговорам. «Изложи свои требования», – словно говорил он. Я изложила.

– Отпустите камберлендцев. И разрешите им забрать с собой Элиана Палника.

– Ах, Элиана! Все-таки юношеская любовь!

– Если на то пошло, мне кажется, я начинаю влюбляться в Да Ся. Но я обещала Элиану, что спасу его.

– Зи. – Он коротко подбросил имя на кончике языка. – Горячая азиатская соседка по комнате. Соблазнительная.

На это отвечать не стоило.

– Прости, – сказал он с извиняющейся улыбкой. – Прости. Я ханжа.

– Сомневаюсь.

– Ну, тогда я старомоден. Или просто стар.

Он дотронулся до моего лица обеими руками, провел двумя пальцами вокруг глаз и дальше, к ушам.

Талис нежно держал мое лицо в ладонях.

– Мне кажется, старый – точнее. Грета, мне кажется, что я очень стар. И еще мне кажется, что тебе недостаточно страшно.

– Мне очень страшно, – сказала я со всем достоинством, на которое была способна.

– Это нелегко, – тихо проговорил он. – Это больно – больнее, чем ты можешь себе представить.

Покалывающая, липкая дрожь поползла у меня по хребту.

– Аббат сказал мне.

Талис покачал головой.

– На этом все не кончается. – У него в глазах снова стремительно промелькнуло сомнение – «Рэйчел – спит». – Это нельзя делать просто по прихоти. Ты приобретаешь больше, чем можешь вообразить. Но теряешь больше, чем догадываешься.

Он ощупывал мне большими пальцами уголки челюсти, словно лепил. Словно я была из глины. Я сидела молча и смотрела на него. Ощущала прикосновение, которое должно было быть прикосновением Рэйчел, но им не было. Кровь между пальцами ног уже высохла и одновременно стала похожа и непохожа на засохшую грязь. За каменными стенами начиналось предрассветное пение птиц.

– Не делай этого ради Элиана. Не делай этого ради Питтсбурга, Луисвилла, всех этих абстрактных городов. Этого будет недостаточно. Это помешает тебе остаться единым целым. – Он наконец перестал улыбаться. – Ты, ты сама, Грета Стюарт, на это согласна?

У меня давило внутри головы от одного только взгляда на Талиса. Настолько мне было страшно. Но я сказала:

– Я… Если вы отпустите их, я соглашусь.

– Давным-давно жил-был мальчик, – начал он, словно разговаривая сам с собой, – и звали его Майкл.

И вдруг его лицо снова резко поменялось, будто ему стерли одно сознание и установили другое. Он вскочил на ноги, встал, как фехтовальщик, широко расставив ноги, и энергично протянул мне руку:

– Идем со мной, Грета, и мы будем править Галактикой, как отец и сын!

Галактикой? Сын? Слишком мало воздуха в этой маленькой комнатенке. Слишком силен жар у меня внутри. Я начинала теряться.

– Талис, я не могу пожать вам руку.

Он изменил позу, но оставил широкую улыбку.

– Ладно.

Присев, он схватил меня за талию, как будто поднимал бочку.

– А давай посмотрим, для чего эти мешки с песком? Потому что это должно оказаться весело. – Это прозвучало так, словно он всерьез ждет разрешения. Или, по крайней мере, компании – с кем поиграть. – Ну и новость объявим, конечно. Старина Амброз. Он давно на тебя глаз положил.

Аббат искал преемника. Он был учителем, которому нужен был лучший ученик, мастером, который хочет найти себе подмастерье. А Талису была нужна… дочь?

Усмехнувшись мне, он махнул над сенсором, и дверь открылась.

На нас смотрели ружейные дула. Два солдата стояли на колене за мешками с песком с оружием на изготовку. Мне не очень хотелось, чтобы меня застрелили, но этих было трудно испугаться. И, кроме того, я еще не услышала, чтобы Талис согласился на мои условия.

– Талис? Вы их отпустите?

– Всех, кроме Уилмы. Вот ее я оставлю. Скажи ей, что в этом случае – по рукам. Так еще люди говорят? Скажи, пусть решает.

– Она… – Она уже сама догадывалась. – Арментерос попросила меня предложить тебе свою капитуляцию.

– Уилма Арментерос. – Он с хохотом выдавил из себя ее имя. – Этой бабе надо отдать должное, хотя бы за ее яйца.

Тем временем мы подошли к камберлендскому «форту».

– Привет, мальчики! – Талис потрепал по волосам солдатика, который стоял ближе всех. – Развлекаетесь?

– Так вы согласны?.. – не отставала я.

– Предложение Уилмы – это подачка. Кусок мяса, брошенный цепному псу. Ну хорошо. Оно сработало. Пес доволен.

Талис опустился на корточки, чтобы оказаться с двумя солдатами лицом к лицу.

– Сообщили уже? Что чудовище вырвалось на свободу?

Оба солдата с застывшими лицами немигающе смотрели прямо перед собой.

– Ну так шевелитесь тогда, – приказал Талис. – Приведите ко мне кого-нибудь. Мне нужны Арментерос и аббат. И давайте Толливера Бёрра с больничной койки поднимем, просто чтоб повеселиться. И соорудите там терминал виртуальной связи для мамочки моей королевы.

– Э-э… – сказал мальчик – тот, который тогда зеленел.

– Для ее величества Анны, – перевела я ему, – королевы Панполярной конфедерации.

Моя мать. В каждую секунду, пока опускался яблочный пресс, она могла сказать одно слово и спасти меня. Я прекрасно понимала, почему она этого не сделала. «Я не виню ее», – говорила я себе. Не виню.

Мне даже будет приятно ее увидеть. В последний раз.

– Передайте им: во дворе, на заре, – велел Талис. – Ха-ха, рифма получилась!

Он стремительно поднялся, поддержал меня за талию, и мы пошли прочь. Когда мы были уже на середине коридора, он резко обернулся и бросил:

– Да, и скажите им, чтобы не разбирали тот пресс для сидра.

Глава 24. Условия

Рука Талиса лежала у меня между лопаток – поддерживая, ободряя, но притом тревожаще-властно. Так мы и вышли на у лицу.

Уже наступили сумерки, до зари оставалось, наверное, три четверти часа. Странное слово – «сумерки». Оно заставляет меня думать о завершении, о сделанном. И о том, что осталось, о том, что закончилось, о вечере. Но в каждом дне бывают два вида сумерек, и одни из них предвещают не тьму, а рассвет. Так и в этих сумерках, передо мной открывалось нечто новое.

Должно быть, солдаты, сидевшие за мешками с песком, все передали, потому что камберлендцы носились с фонарями, прорезая серый полумрак, словно светляки. Точнее, как напуганные светляки. Талис не обращал на них внимания. Он проводил меня за угол здания обители. В глаза мне бросился яблочный пресс, массивный и темный. Я отпрянула, как лошадь, – и попыталась скрыть это за вопросом:

– Куда мы идем?

– К кораблю. Хочу одолжить для тебя ультразвуковой сращиватель.

Само слово «корабль» пахло кровью. Мелькающие образы в темноте. Я остановилась.

– Талис, я не хочу, чтобы они ко мне прикасались.

– Ну, не глупи. – Талис легонько подтолкнул меня, отчего я пошатнулась.

Он сразу меня поймал, словно это была фигура в танце, – но оттого, что его рука схватила меня за плечо, тело сотрясла такая перемалывающая боль, что я ахнула.

– Вот видишь? Больно, а можно все починить, так что перестань капризничать.

Я встала покрепче, опираясь на его руку.

– Не желаю, чтобы они ко мне прикасались! – решительно заявила я.

– Ну хорошо, – надулся он. – Они не будут к тебе прикасаться. Я сам все сделаю.

– А вы знаете, как это делается?

– Грета, у меня четырехзначный IQ. Ультразвуковой сращиватель – далеко не самый сложный прибор, который я подчинял своей стальной воле, уж поверь.

– Но вы когда-нибудь им пользовались?

– А то.

В сумеречном свете блеснула его улыбка, как белые перья на крыле голубой сойки. Мне было не понять, лжет он или нет.

Но я решила, что мне все равно.

Талис провел меня вверх по холму к самому кораблю камберлендцев. Стоявшую у входа охрану унесло в стороны, как магнитами. Звук наших шагов по настилу, запах регенератора воздуха, ритмичный свет точечных светильников… У меня напряглась шея, а плечи ожгло болью. Но я про это не обмолвилась ни словом. Как Грего: ему было очень страшно, а он молчал. Тоже своего рода сила.

Талис проводил меня в санитарный отсек, усадил на смотровой стол и стал шуровать по выдвижным ящикам так яростно, что казалось, вот-вот начнет выбрасывать лишнее через плечо. Но вероятно, даже склонность Талиса к театральным жестам имеет свои пределы, поскольку в воздух так ничего и не полетело. Я лежала на столике и щурилась на точечный свет. Думала о Грего и о серой комнате. О боли и о том, каково это будет – иметь сознание, которое можно отключать.

– Вуаля! – Талис развернулся и продемонстрировал мне нечто. – Ультразвуковой сращиватель!

Альтернативная гипотеза: театрально расшвыривать вещи просто не пришло ему в голову.

– Готова?

Он не дал мне возможности ответить, а сразу приставил к плечу круглую головку прибора.

Все, что я слышала об ультразвуковых сращивателях, оказалось верным. От него дрожали зубы, разогревалась кожа, получалась своего рода сенсорная перегрузка, терпеть которую было так же противно, как жевать фольгу. Но все это длилось очень недолго. После оставалась не боль, а какое-то пустое пространство в том месте, где она была раньше.

Закончив с сухожилиями на обоих плечах и с костями на обеих руках, Талис убрал сращиватель, и я без сил упала на тканевое покрытие стола, хватая ртом воздух.

– Ну как, тебе тоже было хорошо? – ухмыльнулся он.

Я продолжала лелеять надежду, что, если не отвечать на сомнительные шутки, Талис прекратит их отпускать. Похоже, надежда была тщетной, но надо довольствоваться хотя бы тем, что есть. Я попробовала поднять руку. Плечевой сустав перекатился невероятно легко, словно в нем было слишком много смазки, а руки, наоборот, гнулись плохо. Но все двигалось и ничего не болело. Так что я стянула через голову обе перевязи, сначала левую, потом правую. Бросила ткань на расчерченный ромбами пол. Застежки звякнули. Снова откинуться на стол. Как я устала.

Из улыбки Талиса пропала сумасшедшинка, он провел рукой мне вдоль косы, над ухом.

– Это, наверное, придется отрезать.

Я остолбенела. Королева не обрезает волосы.

– Потому что мы тебя прикрутим, – сказал он все с тем же нежным взглядом, – надо, чтобы лучи составили хорошую, точную нейрокарту. Это не получится, если ты будешь ерзать.

– То есть вы будете меня… приковывать?

– Прикрутим. Именно болтом, прямо в череп. Не волнуйся, это не больно. – У него в глазах снова испуганной птичкой промелькнула мысль. – На этом этапе – не больно. Но через всю эту копну волос дырку не проделать. У Лю Лиэнь были такие волосы, давно когда-то, длинные, как река. И она… Она заерзала и после загрузки просто… – Он помахал в воздухе руками. – Она растаяла, как трубочка с мороженым, так же быстро. Распалась на части. Я тебе серьезно говорю, стрижка не помешает.

Я сглотнула. Может быть, кивнула.

– И вот еще что. – Талис щелкнул пальцами.

– Властитель Талис, во всей истории человеческой языковой коммуникации еще ни одна добрая весть не начиналась со слов «и вот еще что».

Он усмехнулся, но не отреагировал.

– Насчет Элиана. Этот договор между нами… Твой могучий мозг – за его маленькую жизнь? Нельзя это сделать публично. Ваши страны объявили войну, а когда объявляются войны, мои дети погибают. Все просто, и иначе нельзя.

Я это понимала. Это, пожалуй, единственное, что я понимала даже лучше его. Но я не стала кивать. Я ждала, чтобы мое молчание вынудило его еще что-нибудь сказать.

– Если он уйдет отсюда живым, – продолжал Талис, – он должен исчезнуть. Сменить имя и пропасть. Если только до моих Всадников донесутся хоть какие-то слухи, я приволоку его обратно. Возможно, он еще пожалеет, что ты купила ему жизнь.

«Если он уйдет отсюда живым».

– Если?

Талис наклонил голову и исправил модальность:

– Когда.

Я хотела было что-то сказать, но замялась.

Талис следил за работой моих мыслей. ИИ был настолько близок ко всемогуществу, насколько это возможно для земного создания. Никто не мог принудить его к соблюдению соглашения. Следовательно, он не мог предоставить мне гарантий, не мог дать заложников под этот договор. Мне придется ему поверить. Или не поверить.

Верила ли я?

Он не говорил мне, как злодей из видео, что у меня нет выбора. Я и так знала, что у меня выбора нет.

– Я передам ему, – сказала я.

– Тогда иди. Уже пора.

Усилием воли я встала со стола, чувствуя себя одновременно и очень свободно, и очень скованно, и вообще странно.

Талис вывел меня на ширящийся рассвет.


«Во дворе на заре» собрались все противоборствующие стороны. Аббат, опирающийся на палку. Арментерос, на которой накрахмаленный мундир казался мятым. Мрачная Бакл. Толливер Бёрр, жмущийся сзади, как побитая собака. Элиан, держащийся поодаль от остальных камберлендцев. Да Ся, которую не приглашали, но она помещала себя в центр вселенной простым усилием воли.

Брат Дельта тоже пришел. Старый робот наклонил голову к аббату и о чем-то с ним переговаривался. Я удивилась, увидев его здесь, пока он не повернулся и не глянул вверх на холм. И тогда я увидела, что на нем лицо моей матери.

Я замешкалась.

Талис протянул ко мне руку и переплел свои пальцы с моими.

Держась за руки, мы осторожно пошли по склону, мимо козьих загонов.

Сзади нависала серая масса здания обители. Над головой в кобальтовом небе горели желтым и оранжевым перистые облака.

Мы подошли к собравшимся. Талис отпустил мою руку. Несколько секунд мы стояли и смотрели друг на друга.

Потом Талис хлопнул в ладоши, и этот звук, как ружейный выстрел, расколол тихий прохладный воздух.

– Итак. Вот условия сделки. Камберленд, – он прижал оба указательных пальца к губам, потом очертил в воздухе окружность, завершая ее на Арментерос, – захватил мою обитель. В свою очередь я уничтожил их столицу. Кто я буду такой, если не стану проявлять великодушие, поэтому я собираюсь объявить, что мы в расчете. На следующих условиях. Первое. Камберлендцы уходят. Немедленно. Генерал, я желаю, чтобы к полудню ваши люди снялись и улетели. И забрали все оборудование до последней железки. Оставите что-нибудь здесь – прослушивающее устройство, оружие для юного Элиана, да хоть окурок на моей делянке картошки – и я сложу это в стальную капсулу и сброшу вам обратно прямо на голову со второй космической скоростью. Это понятно?

Арментерос ничего не ответила.

– Идет? – подсказал Талис.

– Идет, – кивнула Арментерос.

– Второе – тебя, Уилма, я оставляю. – Он тронул ее согнутыми пальцами за подбородок, словно любимую кошку. – И поступлю с тобой так, как мне заблагорассудится.

– Но… – заикнулся Элиан.

– Идет, – кивнула Арментерос.

– Ты не… – сказал Элиан.

– Третье, – продолжал Талис, перекрывая его голос. – Мне нужен Бёрр.

– Что?! – воскликнул Бёрр, становясь белым.

– Расслабься. – Талис похлопал истязателя по плечу. – Если я хочу сделать из Уилмы показательный пример, мне потребуется оператор.

– А-а! – выдохнул Бёрр.

– А потом… Если помнишь, ты, как-никак, поднял руку на моих заложников. Я еще не решил, что мне с этим делать, – с лукавым видом пожал он плечами. – Как думаешь? Направить письмо, выдержанное в строгих выражениях?

– Генерал! – воскликнул Бёрр, поворачиваясь к ней.

– Идет, – еще раз кивнула Арментерос, прямо в страдальчески перекошенное лицо Бёрра.

Мне искренне хотелось, чтобы Толливер Бёрр упал в обморок. Судя по виду, он был к этому близок.

– И-и-и… этого мне достаточно! – решил Талис. – Я человек простой.

Что было откровенной ложью не менее чем в двух отношениях.

– Прошу прощения, властитель Талис! – послышался голос моей матери.

– Ваше величество? – Талис повернулся и поклонился – не глубоким поклоном, но официально, как герцог.

– Благодарю вас.

Мать сложила пальцы брата Дельты домиком. Ее лицо занимало весь экран, но мне были видны только тяжелые завитки ее пепельно-розового парика, зачесанные на уши.

– Не сочтите за дерзость, но ваши условия оставляют в стороне вопрос о военном положении между Камберлендом и панполярами.

– А, ну да, – вспомнил Талис. – Точно. Камберленд хочет просить мира.

Он строго ткнул в Арментерос пальцем.

– Камберленд, – громко повторила она, – хочет просить мира.

Где-то глубоко в ее тоне были скрыты непокорность и намек на иронию. Я вдруг поняла, откуда они у Элиана.

Талис посмотрел на королеву Анну поверх очков:

– Я бы посоветовал вам не выдвигать никаких требований.

– Но, властитель Талис, разумеется, это наше суверенное право?

– Разумеется. Но у панполяров нет оснований требовать репараций. Вы не пострадали.

Королева Анна подняла брови.

– Я не уверена, что моя дочь согласится, милорд.

– Грета, – холодно произнес Талис, – моя. И я бы посоветовал вам не выдвигать никаких требований.

Четкие слова вылетали у него из губ, как жемчужины. Я видела, как моя мать пытается уловить их, расшифровать, проанализировать. Потом она повернулась к Арментерос, демонстрируя Талису чужое, позаимствованное ею плечо.

– Панполярная конфедерация отказывается от своих прав на возмещение ущерба. Мадам министр, отведите войска и откажитесь от ваших притязаний на озеро, и мы готовы заключить мир.

– Свидетель? – Арментерос глянула на Да Ся.

– От имени Горно-Ледниковых штатов, не являющихся стороной в данном конфликте, я свидетельствую о заключении этого перемирия, – произнесла Да Ся. – Связываю вас обязательством исполнения вашего договора и желаю вам благоденствия от его осуществления.

Не сомневаюсь, что Зи еще никогда не выступала официальной свидетельницей заключения договора, но со своей задачей она справилась безупречно. А как еще!

– Благодарю вас, ваше божественное высочество, – официальным тоном сказала Арментерос.

– Да будет мир долгим и да не претерпит он вероломства, – столь же церемонно ответствовала Да Ся.

– Очень долгим! – заверил Талис. – А то я вас всех научу, что значит претерпеть.

Он снял очки и убрал их.

– Теперь, когда с этим покончено, солдаты – брысь отсюда. Я хочу поговорить с моими детьми.

Выгнанные солдаты пошли прочь. Бакл взяла Арментерос под руку, и они тоже ушли. Кажется, генерал была напугана больше, чем показывала. Я не удержалась и глянула на Толливера Бёрра, который двинулся следом за офицерами скорее как волк, чем как собака. На краю лужайки даже в разгорающемся свете все так же темнел яблочный пресс. Арментерос боялась не зря.

Даже когда остальные камберлендцы ушли, Элиан все так же стоял рядом со мной. И брат Дельта, экран которого еще оживляло виртуальное присутствие моей матери, тоже остался. Талис щелкнул пальцами:

– Я же сказал: брысь!

– Милорд Талис. – Она почтительно склонила голову. – Я лишь надеялась коротко переговорить с моей дочерью.

Она помолчала, ища меня глазами, но ее лицо, как и тяжелая голова брата Дельты, не двигалось.

– Попрощаться, – добавила она. – Не более того.

– Позже, – ответил Талис.

Она беззвучно раскрыла рот. Понимая, что «позже» – не будет.

– Позже! – угрожающе оскалился Талис.

Королева Анна кивнула, потянулась к выключателю, отчего ее лицо на экране повернулось, и пропала. Брат Дельта остался стоять одиноким и позаброшенным. Талис глядел на неподвижный механизм, с отвращением морща нос.

– Давай включайся и топай отсюда.

Но ничего не произошло. Талис довольно бесцеремонно похлопал его по голове.

– Просыпайся.

У брата Дельты вспыхнул и засветился экран, потом сфокусировался и моргнул.

– Да?

– Иди, – велел Талис.

Мы смотрели ему вслед. Аббат осторожно расставил шесть ног, пользуясь тростью, чтобы сместить центр тяжести пониже. Да Ся шагнула вперед и взяла его за вторую руку.

– Он стареет, – тихо заметил аббат. – Да и все мы.

– Ххе, – фыркнул Элиан. – Стареет. Такая судьба хуже, чем… Хотя нет, подождите.

– Я ему сделаю апгрейд, – пообещал Талис, не замечая Элиана.

Аббат уже почти сидел – если так можно сказать о существе без талии.

– Спасибо, дитя мое, – кивнул он Зи. – Я справлюсь.

– Точно? – спросил Талис. – Потому что, как я посмотрю, каскад уже того… – Он неопределенно повел пальцами. – На последней ступени.

– Так и должно быть, – подтвердил аббат. – Майкл, у меня еще есть время. Занимайся своими делами.

– Да, насчет дел: моя комната подключена?

– Серая комната? – встрял Элиан.

– Нет, – ответил аббат, тоже в свою очередь игнорируя Элиана. Мы уже все хорошо научились это делать. – ЭМИ ударного корабля вывел из строя коллиматоры. Потребуется не меньше суток, чтобы восстановить хотя бы базовые функции.

– Хмм, – сказал Талис. – А более сложные?

Аббат глянул на меня расширившимися глазами. Зи перехватила его взгляд.

Элиан, конечно, все пропустил.

– А насколько сложными вы хотите сделать ваши убийства? Потому что я видел, как умер Грего. С виду ничего сложного.

Талис улыбнулся:

– Давай-давай, Элиан Палник, продолжай подтрунивать надо мной, и мы увидим, насколько сложными я могу их сделать.

Это остановило даже Элиана. Честно сказать, выражение лица Талиса остановило бы даже стихию.

– Что касается сложных функций, – продолжал аббат, – не могу точно сказать. Я довольно мало знаю о технической стороне подобных вопросов.

– Ну так поищи, – с явным раздражением велел Талис.

– Я дорожу… – начал аббат.

– Ограничениями своими ты дорожишь, да, я знаю, – резко перебил Талис.

Я не понимала суть этой перебранки, но казалось, что она идет уже очень давно. Эти двое вдруг напомнили мне моих родителей.

– Ладно, не важно. Сам сделаю. – Он вдруг переключился, как кот, увидевший огонек лазерной указки. – Кстати, кто-нибудь знает, что стало с моей лошадью?

– Прошу прощения, – вмешалась Да Ся. – Но могу ли я спросить… что здесь обсуждается?

– Дорогая, сообщишь им нашу новость? – Талис взял меня за руку. – Или хочешь, я?

Сообразно избранной мною политике «не потакать» я ничего не ответила.

Но на этот раз молчание никак не отразилось на Талисе. Он обнял меня одной рукой, притянул к себе и одарил окружающих широкой улыбкой.

– Мы с Гретой решили сбежать вместе!

Я всегда знала, что у Элиана взрывной темперамент, но никогда раньше не думала, что это надо понимать буквально. Сейчас казалось, что у него лопнет голова.

– Что? – воскликнул он. – Прошу прощения, я хотел сказать: «Что?!»

– Элиан… – Я хотела объяснить, но трудно было решить, с чего начать.

– Поэтому ты и согласился отпустить камберлендцев? – спросил Талиса аббат.

– Нет, – скривился Талис. – Вернее, я имею в виду, нечто вроде того. В каком-то смысле.

У аббата сузились иконки глаз, он хотел что-то сказать, но всем телом зашелся в дребезжащем кашле. Прежде чем он попытался выговорить слова, послышался звук тестового сигнала.

– Талис, я бы не стал на твоем месте шантажом втягивать ее в это.

– Это не шантаж, святой отец, – возразила я. – Это соглашение.

– Угу, – буркнул Элиан. – Я еще раз спрошу: «Что?!»

Зи промолчала, но посмотрела на меня черными испытующими глазами.

– Соглашение, – объявила я. – Между Гретой Густафсен Стюарт, герцогиней Галифакса и кронпринцессой Панполярной конфедерации, с одной стороны, и Майклом Талисом, хозяином мира, с другой.

– Грета, не вгоняй меня в краску, – промурлыкал Талис.

– Я заложник обители, и моей жизнью скреплен мирный договор. Война объявлена, и тем самым моя жизнь подлежит отъятию. Но я выбираю… – На слове «выбираю» мне отказал голос. Я так давно привыкла считать, что выбора у меня нет. – Но я выбираю не умирать. Я выбираю отправиться в серую комнату с открытыми глазами. Выбираю медленную развертку сознания, чтобы получить возможность его копирования. Выбираю загрузку. Выбираю стать ВЛ.

– Грета… – прошептала Зи.

– И вот мои условия. – Я закрыла глаза. – Что камберлендцев не будут далее преследовать: больше никакого уничтожения городов. И чтобы камберлендский заложник Элиан Палник был отпущен.

– Тайно, – подсказал Талис.

– Отпущен тайно, вышел на свободу, сменил имя и начал новую жизнь.

Я открыла глаза. Элиан смотрел на меня так, будто я предатель.

– Стать настолько никем, насколько ему это удастся, – добавила я. – Чтобы остаться в живых.

Теперь на меня в глубоком молчании смотрели все.

– Идет? – подсказала я Талису.

– Идет, – тихо ответил он.

– Свидетель, – воззвала я.

Никто не ответил.

Талис посмотрел на Да Ся и поднял брови.

– Я не могу… – Да Ся уже переоделась в чистое самуэ и тщательно оттерла руки – они еще были розовые, но без следа крови Грего. Зи посмотрела на них и повторила: – Я не могу это засвидетельствовать…

Я еле удержалась, чтобы не подойти к ней, хотя мне так хотелось подержать в руке ее сильную руку. Нестерпимо хотелось.

– Да Ся. Прошу тебя.

Она посмотрела мне в глаза.

– Я свидетельствую… – Она осеклась, но продолжила: – От имени Горно-Ледниковых штатов, не являющихся стороной в данном конфликте, я свидетельствую о… – И снова голос ей отказал. – О заключении этого перемирия. Связываю вас обязательством исполнения вашего договора и… желаю вам благоденствия.

– Ваше божественное высочество. – Я прикоснулась к ее щеке.

Она повернула голову у меня в руке и поцеловала мою ладонь.

– Ах! – сказал Талис. – Восхитительно. Взгляните все, ну разве они не восхитительны?

Элиан глядел на меня, разинув рот.

– Ты это всерьез?

Я издала звук, который задумывался как смешок, но вместо этого прозвучал так, как если бы Элиан ударил меня в грудь.

– Разве я не серьезно говорила?

– Ты собираешься стать роботом? Ты хочешь стать роботом?! Ради меня?!

Талис взял его за локоть:

– Ради тебя, а также ради городской агломерации Большого Луисвилла. Кроме того, предпочтительнее использовать термин «ВЛ».

Элиан выдернул руку.

– Ах, Элиан, Элиан! – Талис печально покачал головой. – В этом безумном мире проблемы трех маленьких людей не стоят и выеденного яйца. Тебе придется отпустить ее, сынок. Если не отпустишь, ты об этом пожалеешь. Может, не сегодня и не завтра, но скоро и на всю…[19] – Но, глядя, как пораженный Элиан узнает цитату, Талис перестал изображать какого-то задуманного им персонажа и широко ухмыльнулся. – Ха! Смотри-ка, отгадал! «Касабланка»! Кино, значит, любишь? Эта твоя шутка насчет Спартака – она зря пропала, тут ее никто не оценил. Ужасно, сколько мы потеряли, да? Грета, когда мы приедем в Красные горы, я заставлю тебя пересмотреть целую кучу фильмов.

Сперва несколько секунд Элиан смотрел на Талиса, тупо ухмыляясь. Теперь казалось, что его вот-вот вытошнит. Я же для себя из выступления Талиса выудила одну очень важную новость – начиная подозревать, что этот навык впредь станет для меня жизненно необходимым.

– Мы едем в Красные горы?

– А ты думала, я запихаю твои мозги в ящик, подключу все это к роботу и выгоню? Тебе потребуется очень интенсивная поддержка, если хочешь сохранить рассудок.

Я глянула на аббата, и тот подтвердил:

– Совершенно верно. И я надеюсь, Грета, что Майкл тебя предостерег. То, что останется от тебя, с большой степенью вероятности окажется неузнаваемо. И есть также большая вероятность, что ты, в любом общепринятом смысле этого слова, не выживешь.

– Я учила историю.

– Историю… – протянул аббат. Как и я, он любил историю, но сейчас произнес это слово так, будто оно почти ничего для него не значило. – Грета, я рассчитывал дать тебе больше подготовки, больше времени, больше… – Он не стал договаривать и повернулся к Талису, медленно, как орудийная платформа.

– Майкл, предупреди ее. Лучше сейчас.

И Талис… Как ни странно, стратегический ум эпохи не мог подобрать слов. Лицо у него было озадаченное, как у маленького ребенка. Он казался… беззащитным. Я решила сказать, главным образом из жалости:

– Я все знаю. Большинство ВЛ погибло.

– Да, – начал он, но остановился и провел рукой по затылку, отчего волосы снова взъерошились, как иглы дикобраза. – Короче, дело в том, что человеческий разум – чудо интеграции. Вы успешно обманываете самих себя, считая, что человек – единое целое, что есть одно главное маленькое «я», которое за все отвечает. Это полный самообман, фикция. Но это работает. Виртуальные личности – другие. У нас есть слои. – Он щелкнул языком. – У нас есть слои, и мы их теряем. Раньше специалисты называли это отслаиванием. При этом они представляли, как снимают слои шелухи при чистке лука, но этот термин не описывает всей сути. Клиенты тоже называли это отслаиванием, но мы под этим подразумевали… нечто иное.

Меня будут отслаивать! По телу побежали мурашки. Мне вспомнился смартплексовый планшет в руках у Толливера Бёрра. Вот и со мной так будет. Разлечусь на куски, и каждый кусок будет продолжать звучать, продолжать помнить…

– Ты должна понимать это, – сказал аббат. – Понимать, прежде чем сделаешь выбор.

Я посмотрела на аббата, на хорошо знакомую мне абстрактную картинку, которая заменяла ему лицо. Посмотрела на Талиса, который вдруг снова заулыбался. Его улыбка была как солнце: такая яркая, что на нее было больно смотреть.

«Внутрь гляди, – писал Аврелий, – внутри источник блага, и он всегда может пробиться, если будешь всегда его откапывать»[20].

Элиан смотрел на меня не отрываясь. Рука Зи скользнула в мою и переплела пальцы с ее пальцами. «Поглядев внутрь», я ответила:

– Я выбрала.

Глава 25. Три

Три дня. Талис куда-то исчез, сияя и неся разную чепуху, и позже возвратился с известием. Ремонт серой комнаты займет три дня. Талис был весь перепачкан смазкой, держал в руках мультиинструмент и выглядел очень довольным.

– Но мне потребуется посидеть ночь-другую. В обители существует кофе? – На него смотрели все, но обращался он только ко мне. – Грета, держу пари, что ты больше по чаю, и честно скаж у, тут ты категорически неправа, но подойдет все, содержащее кофеин.

– Та-а-ак, кофе, значит, – протянул Элиан. – Да, вам как раз не помешает быть поактивнее.

Я вмешалась, чтобы спасти Элиана от самого себя (уже в который раз).

– Боюсь, что если он не растет в Саскачеване, то у нас его нет, властелин Талис. То есть исключены и кофе, и чай. Но тем не менее благодарю за сообщение, сколько мне осталось жить.

Он улыбнулся мне непривычно сдержанной улыбкой. А потом – о чудо! – ушел.

– Ты только что отшила Талиса, – сказал Элиан. – Ты должна меня научить, как это делать.

– Мне кажется, ты задела его чувства! – Да Ся удивленно воззрилась вслед ВЛ.

– Что заставляет тебя думать, будто у него есть чувства? – поинтересовался Элиан.

– Если у него нет чувств, – сказала я, – то что же он испытывает по отношению ко мне?

Мы сидели на скамейке, там, где когда-то складывали тыквы как символ неповиновения и надежды. Внизу, как мыши под тенью ястреба, суетились камберлендцы, пытаясь уложиться в отведенный Талисом срок.

– Атту отпустили? – спросил Элиан.

Зи кивнула:

– Камберлендцы его осмотрели. Небольшое сотрясение. Он уже нормально себя чувствует. А вот Хан…

– Да. – Элиан опустил глаза и принялся отрывать от деревянной скамейки длинную щепку. – Знаю.

Хан и Грего. Я столько упустила. Столько потеряла. Но и сделала кое-что хорошее. Оранжевые тыквы, например, уже стали ярче. Зреют. У них все получится.

У Элиана тоже все получится.

Он, кажется, этому не слишком радовался.

– Не понимаю. С того самого дня, как меня притащили сюда, я готовился умереть – мы оба готовились, – и ты ждала этого спокойно.

– Я ошибалась.

Я сказала это очень просто. Как будто от этих слов не сжималось мое сердце. Как будто это знание не выбило опору из-под ног, оставив мне шаткое равновесие.

– Я ошибалась. Всю жизнь я… Элиан, здесь погибли мои друзья. Один мальчик до тебя… Ты его не знаешь, но он был моим другом, мог бы быть моим другом. И он погиб. Мне хотелось, чтобы это было не напрасно. Я хотела, чтобы все оказалось правильно.

– Это не напрасно, – проговорила Зи.

– Но все неправильно. И всегда так было.

– Да. Все неправильно.

Элиан все еще смотрел на меня так, будто я превратилась в курицу.

– Так что, ты просто собираешься стать заодно… с этой штукой?

Элиан разорвал свою полоску дерева в мелкие щепки и бросил в том направлении, куда ушел Талис.

– Я спасу нас. Всю жизнь я пыталась, но у меня не выходило. Наконец у меня появилась возможность. Я спасу нас.

Помолчав, я глубоко вздохнула.

«Это больнее, чем ты можешь себе представить», – предупреждал Талис.

Талис, который прекрасно знал, сколько я в состоянии себе представить. Который видел, как мне ломают руки.

Камберлендцы паковались, но никто не убрал яблочный пресс. И камеры.

Зи обняла меня. Я прижалась к ней и закрыла глаза.


Утро продолжалось, теплея. Ударный корабль уже почти загрузили.

Остался один груз – гроб. Конечно, они прилетели с гробами. В него положили тело Грего, чтобы репатриировать на территорию Балтийского альянса. За четыреста лет Грегори станет первым заложником, которому устроят достойные похороны. Для камберлендцев это первый шаг в переговорах о репарациях – которые, вероятно, будут долгими и болезненными. Для нас это был друг, который погиб и теперь покидает нас. Мы смотрели, как простой ящик поднимают по трапу, и держались за руки.

Молодая камберлендка вернулась с лошадью Талиса, которая (несмотря на то, что ее бог знает сколько довольно жестко гнали) оказалась живехонькой. Девушка вела ее, держа за… штуку, за которую ведут лошадь (лошади – не моя сильная тема), а та, видимо, проверяла, нет ли у нее за ушами кусочков сахара. Обе улыбались.

Элиан беспокойно ходил взад и вперед, не в состоянии усидеть на месте, сдержать свои порывы – ведь он был «лишен преимуществ образования, полученного в обители». Он посмотрел на лошадь, потом снова на нас с Да Ся, сидящих рядышком. Кто-то из младших заложников принес нам ооновское голубое покрывало и еды – горячую лепешку и соленый козий сыр.

– Можно… – порывисто сказал Элиан. – Можно было бы спрятать тебя на борту корабля – и тайком вывезти.

Я посмотрела на корабль, вспомнила, с каким энтузиазмом говорил про него Грего – про силу торможения и предохраняющие от действия гравитации ремни; вспомнила тесные помещения и кровь, сворачивающуюся на плитках настила.

– По-моему, Элиан, это неосуществимо, – заметила Зи.

Это правда.

– Или вот лошадь, например. Мы могли бы украсть лошадь.

– Не умею я пользоваться лошадью, – ответила я. – А ты умеешь?

Зи подняла подбородок и показала большим пальцем в небо. Паноптикона нет, но сеть спутников, принадлежащая Талису, явно осталась на месте. Элиан проследил за направлением ее взгляда и помрачнел.

– Кончится тем, что нам придется ее съесть, – сказала я.

Лошадь посмотрела на меня с упреком и, готова поклясться, с тревогой.

Элиан тоже был встревожен – почти в панике. По-моему, на самом деле не из-за меня. Рядом с яблочным прессом в ожидании стояли камеры. Мы все явственнее понимали, для чего они: снимать смерть Уилмы Арментерос.

Элиан остановился и посмотрел на камеры, но не выдержал и отвернулся.

– Она… Бабушка говорит, обещала моей матери. Что не вернется домой без меня. А я…

Элиан предал свою бабушку – всю свою страну, но прежде всего бабушку. Чтобы спасти меня, он предпочел сорвать организованные помехи, которые держали Талиса на поводке. А теперь, когда Талиса больше ничего не сдерживает, он разорвет Уилме глотку.

– Я не могу ехать домой, – прошептал он.

Его ссылка уже была вписана в соглашение. А разбитое сердце Элиана его скрепит.

Внизу холма Талис объяснял Арментерос эту часть сделки. Генерал глянула на нас, и во всем ее облике засветилась радость.

– Она сейчас услышала, что ты будешь жить. – Голос Да Ся был мягким, ровным, уверенным. – Посмотри на нее, Элиан, так, чтобы запомнить. Она ни на секунду не сожалеет о том, что делает, поскольку это означает: ты будешь жить.

Элиан молча смотрел на нее. Я тоже, понимая то, что лучше не произносить вслух. Спасение Элиана должно остаться тайной. Если Талис говорит об этом Арментерос, значит он уверен – уверен безоговорочно, – что она не проболтается. Ей недолго осталось. Значит, он рассказывает ей от… Можно ли сказать, что от доброты?

– О! Я знаю! – плыл над травой звенящий голос Талиса. – Он может поехать в Мус-Джо и помогать расчищать завалы. Ему понравится.

– Не смешите меня, – сказала Арментерос.

– Прекрасно, – махнул рукой ВЛ. – Мне все равно. Я дам ему лошадь. Пусть едет куда захочет. Но скажи ему, Уилма, что он должен исчезнуть, а то пожалеет.

– Поняла.

– Я не поеду, – сказал нам Элиан. – Никуда они меня не отошлют. – Он взял меня за руку. – Я дождусь, пока все закончится, – с бабушкой и с тобой, Грета. Ладно?

– Ладно, – согласилась я.

Он пошел вниз по склону, как Спартак: раб, который стал героем. Когда он подошел к Арментерос, она сграбастала его, как медведь, стоящий на задних лапах, и прижала долговязого внука к своему мягкому и энергичному телу. Но не прошло и трех минут, как они снова начали пикироваться. Только на этот раз – всего один раз – мне показалось, что Элиан победит.


Корабль улетел. Поднимаясь с земли, он выглядел несуразно громоздким – как если бы человек взлетал, махая руками. Но как-то все же поднялся. Набрал скорость, разогнав себя по индуктору. Оторвавшись от верхушки, полыхнули выхлопом двигатели – химические, ударившие жаром и вонью. Конвенция, ограничивающая применение ракетных двигателей только моделями на сжатом воздухе, военным, очевидно, казалась мелочью, которую можно игнорировать, посылая к черту экологический ущерб. Я мысленно сделала себе заметку: потом обсудить это с Талисом. Возможно, эту политику нужно будет поменять.

Ой.

Я только что сделала себе заметку насчет управления миром.

Талис когда-то был человеком. Амброз, наш аббат, управляющий этим жутким местом, – он был ребенком-заложником. Что с ними произошло? Что произойдет со мной?

Корабль удалялся, превращаясь в точку, а у меня внутри все сжималось.

– Пойдемте к реке, – предложила Да Ся.

– А нам позволят? – удивился Элиан.

– Мне – позволят, – уверенно сказала я.

Я радовалась этой уверенности – и пугалась этой радости. Власть еще не должна была изменить меня, и вряд ли это только власть. Интересно, как так получилось, что мальчик по имени Майкл превратился в монстра?


Мы собрали остальных и пошли через люцерну – которая уже здорово подросла; надо еще разок скосить, чтобы было чем зимой кормить коз, – и отправились на песчаный берег у излучины реки.

Вода была холодная и чистая, а в глубине поблескивали рыбешки.

Да Ся и Атта пошли по мелководью, с двух сторон поддерживая за талию Хана. Тот двигался между ними, как лунатик. Тэнди и Элиан пускали блинчики – кто дальше.

Я села на горизонтальную ветку тополя, висящую над водой, и принялась разглядывать на яркой поверхности свое отражение, которое поминутно искажалось и уносилось прочь.

Хороший день. Красивый.

Как и следовало ожидать, Элиан проиграл состязание – поскольку Тэнди никто никогда ни в чем не может победить – и подошел ко мне, встал рядом. Течение бурунами закручивалось у его ног и лизало край подвернутых камуфляжных брюк. Он положил мне руки на колени и запрокинул голову, заглядывая в лицо.

– В ту ночь в саду… – Он смущенно замолчал, сжав мне колени. – Я целовал тебя, и я бы поклялся… Мог бы поклясться, что ты отвечала.

Где-то у пупка начало крутить и разгораться жаром, расползаясь вверх и вниз.

– Да. Так и было.

– Но… – Он отпустил одну коленку и провел рукой себе по затылку, по вновь отросшим волосам. (Тем же движением, что и Талис.) – Ты же меня не любишь.

– Ох, Элиан. – Все было далеко не так просто. Отнюдь нет. – Я… Мне шестнадцать лет. И всю свою жизнь я проспала.

Я наклонилась вперед – так далеко, что упала бы с ветки, не поддержи он меня. Но он поддержал, и я заранее знала, что поддержит. Я доверяла ему и… любила его?

Поодаль Атта и Зи придерживали Хана, соединив руки у него на пояснице. Я наклонилась и поцеловала Элиана в губы. Нежно и медленно, один не торопил другого, оба растворялись в теплоте и радости, пусть и не в том, большем, чего он хотел.

– Ты разбудил меня, Элиан Палник.

– Как Спящую красавицу. – Он горько, грустно улыбнулся. – Моя принцесса.

Я не совсем это имела в виду – разбудил меня его крик, а не его поцелуй, – но пусть у него будет свое толкование. Почему нет? Поцелуй ведь тоже помог.

– Ты разбудил меня, – повторила я.

– А ты меня спасла.

Я снова поцеловала его, и он потянул меня еще дальше вперед, пока не стянул с ветки, и я оказалась в его руках. Он держал меня на руках, будто принц из сказки, – у него в руках, как в ночь на корабле, когда я была изранена и напугана. Но сейчас я чувствовала только… что меня держат. Бережно. Надежно. Покойно.

И естественно, Элиан Палник – которому покой всегда давался с трудом – выбрал именно этот момент, чтобы уронить меня в реку.

Глава 26. Два

День второй был днем, когда Талис убил Уилму Арментерос.

Не хочу об этом. Вот голые факты. Он для этого использовал яблочный пресс и торс.

Толливер Бёрр все заснял. По-моему, ничего не имея против.

Еще один факт: обитель – место маленькое. В этот погожий сентябрьский день окна были открыты нараспашку, так что от звуков нигде не было спасения.

Да Ся взяла меня за руку, и мы убежали из нашей кельи. Вместе отыскали Элиана. Он сидел на кухне, спиной к печке, съежившись и дрожа. Мы взяли химический фонарь и бегом пронеслись все четыреста пятьдесят шагов тоннеля, выбежали наверх, к груде камней, побежали дальше, через вершину холма, в широкую золотую прерию. Там нашли воронку, где когда-то луч с неба преградил Элиану путь. Яма с выжженными стенками, до сих пор голая и гладкая, как блюдце, местами поросла кипреем, который уже выпустил свои длинные волоски семян – как фонтанчики пепла. Элиан перевалился через край, вжался в стену воронки и разрыдался.

Я обнимала его, пока крики в отдалении не прекратились, – и тогда он высвободился, бросился к центру воронки и снова упал на колени. На этот раз к нему подошла Зи и села рядом, взяла за руку. Я вертела в пальцах травинку – в моих чуть было не раздавленных пальцах, – и гибкий стебель распространял сильный и буйный запах, горький, как у тысячелистника. Семена уносил ветер.

Уилма Арментерос.

Талис пообещал сделать из нее легенду, и я не сомневалась, что у него получится.

Но и Спартак в свое время стал легендой, и не совсем в том смысле, как планировали римляне.


Крики прекратились, а мы все сидели в воронке. Ветер с ровным тихим шумом гнал по траве волны, словно по морю: яркие гребни соцветий, темные провалы. Цвели рудбекии, над цветками молочая летали бабочки. У меня сгорел на солнце нос. Наверное, мы очень долго просидели.

Пришел за нами в конце концов сам Талис. Вернее, пришел за мной, появившись у воронки – перепачканный кровью и широко улыбающийся. Он вел за собой Толливера Бёрра, держа его за надетый на шею провод.

– Привет, Грета! – сказал он. – Я думал, что на этом этапе ты захочешь присоединиться.

Я посмотрела на эту парочку, вздрогнув от жутковатой картины: худого, как волк, жилистого мужчину держит хрупкая женщина с мальчишечьей стрижкой и размазанной по носу грязью.

Только это не женщина.

И не грязь.

– Нет.

– Да брось ты! – принялся уговаривать меня Талис. – Он уже вот-вот наделает в штаны. Весело же будет.

Он отпустил Бёрра, и тот, оказавшись на свободе, инстинктивно прошел несколько неверных шагов: три, четыре, пять.

Талис ткнул в него пальцем, не отрывая от меня взгляда:

– Не вздумай бежать. Клянусь, ты пожалеешь, если побежишь.

Бёрр оступился, встал и рухнул на колени. Талис медленно, как король на сцене, приблизился. Наклонившись к Бёрру, он тихо и елейно произнес:

– Побежишь, и я начну с твоих ног. Потом буду потихоньку подниматься выше.

– Властитель Талис, – выдохнул Бёрр. – Умоляю вас.

– Никаких «властителей», – отрезал Талис. – Для этого уже слишком поздно.

Задыхаясь, Бёрр прикрыл глаза.

– Это мои дети. – Талис схватил Бёрра за подбородок и заставил смотреть на нас. Тот раскрыл глаза, его лицо перекосилось от крепкой хватки Талиса и исказилось от страха. – Они священны и неприкосновенны. Как ты посмел?

– Талис. – Да Ся встала.

Ее голос зазвучал, как удар храмового колокола.

– А вот от тебя я бы хотел слышать «властелин». – Когда Талис посмотрел на нее, брови у него поползли вверх и на лице расцвела улыбка. – О-о, смотри-ка, она меня сейчас отчитает. Как это мило!

– Вы сделали из нас орудия. – Да Ся стояла босая на колкой траве, и пахнущий хлебом ветер бросал пряди волос ей на лицо, но она выглядела божеством больше, чем Талис. Намного больше. – Вы когда-нибудь задумывались, что суть орудия – в том, что оно будет работать в любых руках?

Талис не ответил, но его лицо успокоилось, и улыбка медленно сошла на нет.

Я посмотрела на Бёрра, посмотрела на кровь на руках Талиса.

– Я уже прошла через это. – Мне вспомнилось то мгновение на борту ударного корабля: кровь между пальцев ног, пистолет, ставший продолжением руки. – Я могла его убить. Я отпускаю его.

Тот самый point vierge. Мгновение, за которое я обрела себя, хотя и была испугана. Я отвоевала у страха свою душу.

Я посмотрела на Талиса:

– Я хочу его отпустить.

Талис недоуменно глянул на меня и выпустил подбородок Бёрра.

– Чё, серьезно?

Я не ответила. Я была вполне серьезна и знала, что он это понимает.

Талис отступил назад. Последовало долгое молчание.

– Прекрасно, – сказал он.

– Что? – не понял Толливер Бёрр.

– Прекрасно, – повторил Талис. – Иди.

Бёрр смотрел на него, разинув рот.

– Саскатун, – одним пальцем Талис показал на нехоженую прерию, – это туда. Иди.

Бёрр с идиотским видом встал. Можно было чуть ли не воочию увидеть, как вокруг головы у него роятся вопросы, как звезды после удара. Талис ничего не сказал. Мы все смотрели на Бёрра. И все молчали. Бёрр переводил взгляд с одного лица на другое – и вдруг сорвался с места и, обогнув воронку, неуклюжей трусцой припустил по равнине.

– Как скучно, – махнул рукой Талис в сторону уменьшающейся фигурки Бёрра. – Еще и в живых останется, не ровен час.

– Нет, – сказал Элиан, который однажды уже отправился тем же путем. – Скорее всего, нет.

Глядя, как Бёрр скрывается из виду, Талис почесал за ухом, как собака.

– Ну ладно. Две вещи. Первая: Грета, мама хочет с тобой поговорить. Вторая: кто-нибудь знает, как стерилизовать скальпель?

В соответствии с моей слегка видоизмененной политикой «не потакать», я не стала спрашивать про скальпель. Не знаю, хотелось ли мне знать ответ. В конце концов, я прошла у палача мастер-класс по нагнетанию тревожных предчувствий и выучила, что неведение может оказаться милосерднее знания.

Когда никто не отозвался, Талис помрачнел, но упорствовать не стал. Он взял меня под руку и отвел обратно в обитель, в мизери.

Откуда-то – из экипировки камберлендцев? – он раздобыл планшет из смартплекса размером со сложенный вдвое лист бумаги. Я села с ним за стол для карт. Планшет был из мира Галифакса, он не принадлежал к миру обители, но лег мне в руки удобно, как книга, и так было намного лучше, чем с дрожью видеть, как лицо матери занимает знакомый экран учителя.

И все же мне пришлось сделать глубокий вдох, и еще один, и еще, прежде чем активировать устройство. Талис вертелся рядом.

– Мама, – сказала я.

Экран ожил. Я увидела личного секретаря матери – он поспешно мне поклонился, – а потом увидела и саму мать, которая опустилась в кресло, хрустнув бархатом. Тяжелые кудри ее парика были забраны сеткой с драгоценными камнями, но очки она надела обычные, с проволочной дужкой. По ним я поняла, что она встречается со мной не официально, а по-дружески.

– Грета… – Она посмотрела мне за плечо. – Благодарю вас, властитель Талис.

– Да ладно. Не за что, чего там.

– А теперь не будете ли вы любезны оставить нас? «Брысь» – так, кажется, говорят?

Обожаю свою мать.

Талис поднял брови, а потом размашисто поклонился:

– Как вам будет угодно.

И добавил:

– Грета? – В качестве прощания он положил руку мне на плечо. Пальцы коснулись чувствительных участков, которые он заживлял. – Дальше у нас по плану хирургическая операция. Встретимся в твоей комнате.

И не успела я сказать, что категорически не желаю видеть его у себя в комнате, он ушел.

– Операция?

Голос у матери срывался. Она делала ровно то же, что раньше сделала бы и я: ради сохранения моего достоинства оставляла мне пространство для маневра.

– Не надо, – сказала я. – Ты и так уже далеко…

Она, казалось, сидела так близко, что я могла ее коснуться, дотянуться до нее, как до книги на полке. Я положила пальцы на смартплекс. Но понимала, как это будет для нее выглядеть. Она сидела за туалетным столиком, за которым принимала частные звонки. Я, вероятно, заняла место ее отражения, словно запертая за стеклом, и потянусь к ней из зеркала.

– Ты так далеко, – повторила я.

– И очень жалею об этом. Жаль, что я всегда была так далеко.

Она прикоснулась пальцами к моим пальцам. Я ничего не почувствовала. В сетке, поддерживающей ее волосы, сияли жемчужины и сапфиры.

– Грета, эта передача… Этот яблочный пресс…

Да, вот слова, которые я больше никогда не смогу слушать спокойно. Мне почудилось, что в ушах все еще звучат крики.

– Не падай в обморок. – Мать приблизилась к экрану, от ее дыхания начинало туманиться разделяющее нас зеркало. – Может, позвать на помощь? Отец аббат!

Но его здесь не было. Были только я и она, и расстояние между нами.

Я глубоко вздохнула. Обе вздохнули. Касаясь друг друга кончиками пальцев, мы заставили себя успокоиться и опустили руки.

– В наше время мы не знали… – Ее взгляд метнулся за меня, к изгибу стены, который скрывал серую комнату. – А ты? Ты знаешь… что будет делать Талис?

Даже сейчас она не могла отказаться от кодированной речи обители. «Ты знаешь, что будет происходить в серой комнате? Ты знаешь, как ты умрешь?»

Как мне ей объяснить?

Она торопилась с прощаниями.

– Я только хотела сказать… сказать…

– Мама, – перебила я, и она разом замолчала.

У нее были ярко-синие глаза, подернутые дымкой, как у меня на том злополучном портрете. В них читалась покорность, которая ужасала больше, чем горе. Мне вдруг пришло в голову, что она весь день ждала, чтобы поговорить со мной, и, возможно, считала меня уже мертвой. Война объявлена. Всадник прибыл – да еще какой Всадник! Я просто обязана уже была быть мертвой. И все же она готовилась к звонку, ждала. Интересно, сколько она была готова ждать.

– Мама, – снова сказала я.

Она ждала все дюймы, пока падал яблочный пресс.

Ждала одиннадцать лет.

За стеклами очков, предназначенных «только для своих», собирались слезы.

Мне подумалось: если закрыть глаза, можно почувствовать, как ее пальцы крепко сжимают ручонку меня пятилетней.

И в первый раз с тех пор, как я избрала свою судьбу, я тоже заплакала.

– Мама. Это не смерть. Он не убьет меня. Я не умру.


День второй был также днем, когда Талис произвел мое вскрытие.

Мне не слишком хотелось общаться с Талисом после разговора с матерью, но я была не в том положении, чтобы не повиноваться. Кроме того, мне было страшно оставлять его одного в моей комнате, чтобы ему со скуки не захотелось перекрасить ее в розовый цвет, совершить в ней жертвоприношение козы и так далее. Так что я чисто вымыла лицо, привела в порядок волосы и пошла.

Он лежал на моей койке, уткнувшись носом в «Размышления» Аврелия.

– Так что там насчет операции? – спросила я, глядя в переплет.

Талис опустил книгу и посмотрел на меня поверх страниц:

– Я думал, ты знаешь историю.

– Я антиковед.

– Правда? Ну, это вещь бесполезная. – Он поднял книгу. – «Над собственным разумом имеешь власть только ты, а не внешние события, – прочитал он. – Следуй своему разуму и не теряй достоинства. Твою жизнь творят твои мысли».

Он скрестил ноги и посмотрел на меня, подняв брови.

– Вы не согласны? – спросила я.

– Мне хотелось бы думать, что я имею какое-то отношение к твоей жизни.

Он обвел рукой маленькую комнатку. Две узкие койки и один скрипучий столик. Белье для стирки и чистое – на крючках. Бумажные птички, от которых небо становилось мягче и прекраснее.

– Какое-то, – сказала я. – Но не решающее. В этом все дело.

Он сел, и книга соскользнула с кровати. Я успела ее спасти перед самым падением на пол.

На кровати Зи валялась накидка Талиса. Я отодвинула ее в сторону и села лицом к нему, держа книгу в руках. Мы почти касались коленями. Неприятно было видеть его в этом привычном для меня месте. Талис казался тут чужим, как ножик, попавший в ящик с ложками. Как факел в амбаре.

– Спасибо, – сказал он.

– За что?

– Что предоставила мне выход.

Он соединил кончики пальцев. Затем стал быстро постукивать большими пальцами друг о друга – с той скоростью, с которой тасуют карты.

– Видишь ли, на самом деле мне не нравится взрывать города. Именно для того и нужны обители: чтобы мне не приходилось этим заниматься. Поэтому мне, естественно, приходится взимать определенную мзду с того, кто тронет обитель. Но я не хочу, чтобы было слишком много крови. Я с бо́льшим удовольствием… воспользуюсь предложенным выходом.

На две трети это было объяснение, на одну – угроза. Всего лишь небольшое напоминание о том, почему я это делаю и что может произойти, если передумаю.

Я положила книгу на стол и захлопнула обложку. Талис хрустнул позвоночником. На столе, кроме книги, лежала еще и маленькая коробочка. Его?

– Талис, расскажите, что там насчет хирургии? Я соглашалась на загрузку, но об операции речи не шло.

– Верно, но это пакетное соглашение. – Он взъерошил руками волосы. На манжетах рубашки остались маленькие пятнышки крови – крови Уилмы. – В общем, так. Помнишь, в мои времена, во времена Майкла, загрузка была частью всеобщей погони за бессмертием, что было несусветной глупостью, но сейчас не об этом. Цель была обрести бессмертие, так что, очевидно, загрузка задумывалась не для убийства. И все же мозг не может выдержать развертку. Не в том смысле, что ты забудешь, как кататься на велосипеде, – когда серая комната закончит работать с твоим мозгом, он не будет помнить даже, как дышать.

Последовала едва заметная пауза. Талис потер какое-то место под правой ключицей, как человек трет синяк.

– Так вот. Твое «я». Основные данные, которые записываются при развертке. Они должны куда-то поступать. И поступают они сюда. – Он постучал согнутым пальцем по тому месту, которое тер. Через тонкую ткань рубашки я видела очертания его ключицы и нежный изгиб груди Рэйчел. Между ключицей и тканью лифчика просматривалась какая-то неясная тень, вздутие на коже – слишком правильный прямоугольник, чтобы быть естественным.

– Хранилище данных – сердце и душа ВЛ. Это хранилище и вживляют посредством операции. Там еще всякая всячина – сетчатка для восприятия всего спектра, сенсоры и датчики в кончиках пальцев, мелочи, без которых не обойтись ни одному уважающему себя высшему существу.

Он развел в стороны руки и повернул, чтобы поймать свет. Там, на ладонях и кончиках пальцев, что-то слегка серебрилось. Под другим углом заметить такое невозможно, но сейчас картина пугала легкой нездешностью, как радужки у Грего.

– Чтобы стать ВЛ, прежде всего надо поработать над мозгом, но и над телом немножко тоже – первый шаг, так сказать.

– Но… – Недавно сложенные журавлики Зи подрагивали надо мной, и могу поклясться, я до сих пор чувствовала запах шоколада. – Но если нельзя дышать…

– Операция, помимо прочего, предусматривает вживление в мозг индуктивного контура. Хранилище данных с его помощью управляет мозгом, а мозг – телом. Несколько сложно, но в целом работает. Дышать ты будешь, обещаю.

Такая же штука, как у него под рубашкой, будет и у меня внутри. Что-то в пальцах, что-то в глазах, что-то в мозге. А он – у него тоже это все есть? Женщина, которой он сейчас был, позаимствовав ее, как же она? Я попыталась сформулировать вопрос.

– А Всадники…

– Никогда не имеют проблем с дыханием. Это часть моей проверки при приеме на службу.

Я хотела спросить не об этом. Таинственный механизм у него под рубашкой… Это его рубашка, но все же под ней – слегка выгнутые косточки лифчика и груди Рэйчел.

– Вы… используете Всадников, управляете ими?

– Да, и ты когда-нибудь сможешь – но лучше сначала управлять собственным телом. Меньше дезориентирует. Не намного, конечно. На данном этапе лучше пользоваться тем, что можешь, поверь мне. Переместиться сможешь потом, когда твое тело износится. Что, кстати, случится быстро – как-то влияют токи наводки, возникают микротрещины. Точно не скажу, добровольцев были не толпы – после всего, что случилось с нами, теми, кто из первой партии. А потом растаяла Антарктида, одно, другое, так что исследования, можно сказать, зашли в тупик. В общем, больше года-двух ты из него не выжмешь.

– Но… – У меня было много возражений. Я выбрала одно из них. – А как же Рэйчел?

– Она вызвалась добровольно. Мои Всадники служат высшей цели.

– Но она… – Убивал ли он ее тем, что заставлял дышать? Как он говорил? – Микротрещины?..

– Высшая цель! – игриво напомнил он. – Я же хороший, ты помнишь?

Я опустила взгляд. Маленькие пятнышки на манжетах рубашки были скорее коричневыми, чем красными. Ногти вычищенные и аккуратные. В руках он вертел свою коробочку.

– Я… Я не… – запинаясь, произнесла я.

Красивая жертва – одно. Стать абстракцией, как аббат. Но тут другое. Биологическое, грязное, пугающее.

– Талис, я не хочу…

Коробочка у него в руках открылась.

– Не будь такой брезгливой, – сказал он и что-то впрыснул мне в руку.

Холодное, как охлажденное масло. Оно быстро распространилось по телу. Ноги стали ватными, перед глазами поплыло.

Талис подхватил меня, ласково улыбаясь, и поднял на руки.

– Ну вот. Я тебя поймал. Не бойся.


Я проснулась, окруженная голубым, и в голове стучали удары молота. Голубой… Ооновский голубой, более серебристый по сравнению с цветом неба. Подо мной простыня, вторая поверх меня, еще из нескольких сделан навес. Я лежу на чем-то жестком, как стол в морге, но раз простыни, значит о стерильности позаботились, то есть… Ну ладно. Наверное, это должно меня обнадеживать. Талис сказал, что тело останется мне еще на год-два, а послеоперационное заражение с этим сочетается плохо. Но испытывать облегчение было непросто. Что со мной произошло? Меня не загрузили, но я уже чувствовала какие-то изменения. Необратимые.

Рядом никого не было. Поверхность, на которой я лежала, оказалась мраморной – стол для кондитерских изделий у нас на кухне. Стерильные простыни свисали с полок, где стоят горшки. Плохой символизм: у плиты я всегда была беспомощна.

Я дотронулась до груди под правой ключицей. Пальцы наткнулись на мягкий онемевший участок – опять третья кожа. Я водила пальцем по прямоугольнику имплантата, и новоприобретенные сенсоры в кончиках пальцев отсылали информацию в мозг. Над имплантатом прощупывался шрам, гладкий, как пластик. По коже снизу вверх распространялось электромагнитное излучение. Это было странно, и только потом я осознала, что могу его чувствовать, – и стало еще более странно. Я моргнула, вокруг расцвели бурные краски, от ультрафиолетовых до инфракрасных. Я чувствовала, где именно у меня в голове проходят кровеносные сосуды.

Странно, странно и еще более странно.

Но не болезненно. Я медленно села, и комната не завертелась вокруг меня, хотя я ощущала тихое шуршание силы Кориолиса, возникающей от вращения мира.

– Это интересно, – донеся с другой стороны занавеси звучный голос Талиса. – Даже не знаю, убивали меня когда-нибудь или нет.

Я неуверенными шагами прошла через простыни и увидела Талиса, прижатого спиной к столу для разделки мяса. Элиан прижал к ямочке на горле ВЛ кончик ножа.

Но выглядело… Выглядело все не так. Элиан, высокий и мускулистый, парень с фермы, при взгляде на которого вспоминалось слово «дюжий», держал нож мясника. И Талис – безоружный, невзрачный, загнанный в угол.

Но Элиан был просто мальчиком. А Талис был… Талисом. Мне захотелось взять гамма-скальпель, и казалось, что защищать придется совсем не Талиса.

– Везде ее кровь! – прорычал Элиан. – Она на тебе!

Вместо хирургического костюма на Талисе была одежда заложника, и на белой ткани в самом деле виднелась кровь – моя. Но я же сама согласилась. Более-менее.

– Отдай мне должное. – ВЛ облокотился на стол, отчасти чтобы отстраниться от ножа, отчасти просто принимая вальяжную позу. – Я умылся.

Элиан придвинул нож. От давящего кончика лезвия на коже Талиса образовалась ямка, очерченная белым колечком.

– Но ты говоришь о крови метафорически, и ты прав. – Оживленное лицо Талиса отражалось в металлическом лезвии. – Да, действительно. Я положил ее в этот пресс лицом вверх, чтобы видела, как он падает. Медленно. И заснял ее лицо. И пройдет не одно столетие, прежде чем кто-нибудь хоть пальцем коснется ребенка-заложника!

Обо мне они даже не заикнулись.

– Как ты можешь… – Элиана трясло. – Ты монстр!

– Да. А ты?

Он выпрямился. Элиану пришлось отступить, чтобы Талис собственным движением не насадил себя на кончик ножа.

– Элиан… – позвала я.

Элиан затравленно на меня обернулся.

– Миру нужны свои монстры, – сказал Талис. – И свои боги. И некоторое количество вспыльчивых фермеров-овцеводов, которые не монстры и не боги. Не надо этого делать, Элиан Палник. Это уничтожит тебя. – Он наклонил голову, блеснув очками Рэйчел. Его голубые глаза были бледны и задумчивы. – Честно скажу тебе, мальчик мой: я этого не стою.

– Грета. – Элиан бросил через плечо быстрый взгляд. – Я не знал, что ты… – Сейчас нож был на некотором расстоянии от горла Талиса, хотя и всего в одном-двух дюймах. – С тобой все в порядке?

Ну как сказать… Если из одежды на мне одна простыня и на моих глазах совершается убийство.

– Это очень странно, но я ощущаю магнитное поле Земли.

Нож чуть покачнулся, словно под действием этого невидимого поля.

– Что ты с ней сделал?

– Апгрейдил, – сказал Талис, выделив «п». – Стандартный пакет.

– Тебя убить надо за это. – Элиан издал звук, похожий то ли на смех, то ли на рыдания. – Ты хотя бы умереть можешь?

– Ясное дело, – беспечно пожал плечами Талис. – Зарежь меня и погляди, как я истеку кровью на пол. Но не рассчитывай, что я отчалю обратно на базу. Для этого канал недостаточно широк. Я просто… Пфф! – Он изобразил руками фейерверк. – Это смерть или что-то вроде. С другой стороны, я всего лишь копия. Основная версия меня прекрасно обойдется без этих мелких неаппетитных воспоминаний.

– А что будет с тобой? – спросила я. – С этим тобой.

Мне это было важно – и не только потому, что речь шла о копии, которая заключила (заключил?) со мной соглашение.

– Кто знает? – В странных синих глазах цвета излучения Черенкова я видела собственное будущее. – Может быть, после смерти что-то есть, даже для монстров.

– Я надеюсь, – злобно произнес Элиан и опустил нож. – Боже, как я на это надеюсь!

Элиан обнял меня, и я повела его прочь из комнаты. Не стану мешать ему считать, будто он меня спасает.

Глава 27. Один

В ту ночь – мою последнюю ночь – мы похоронили Уилму Арментерос.

Аббат спросил Элиана, каковы будут ег о пожелания, даже отвел его мимо посадочного индуктора, через вершину холма к могилам (и заодно нас с Да Ся – мы не хотели, чтобы Элиан смотрел на все это один).

Сколько лет я провела в обители, сколько пережила смертей, но никогда не задавалась вопросом о могилах.

Они начинались, если отойти чуть подальше в прерию, где уже нет беспорядочно разбросанных валунов холма. Могилы этого года еще были заметными, покрытые неровной голой землей, и первые травы – лебеда, крохотные, неуверенные усики вьюнка (некоторые его называют «утреннее сияние») – начинали пробиваться сквозь жесткую почву, раскрывая белые цветы. Под одним из этих холмиков должен лежать Сидней Карлоу. И еще где-то – Витор. И Бин, которая умела приручать птиц. От нее, наверное, осталась только маленькая кочка.

Прошлогодние могилы можно было определить по бурной растительности: лен и донник приходили, опережая траву. Более старые могилы заросли, осели и чуть ввалились. Погребения располагались не точками – не каждое по отдельности, – а рядами. Едва заметно повторяющиеся неровности, будто следы волн. Их были десятки. Может быть, сотни.

– Нет, – выдавил Элиан помертвевшим от ужаса голосом. – Нет!

Аббат тяжело опирался на мою руку. Я почувствовала вибрации от его диафрагм, когда он стал нагнетать воздух, чтобы заставить себя слегка кивнуть.

– Она не из моих детей. И по здравом размышлении, ты, Элиан, – тоже. Мне не подобает распоряжаться ее телом. Как не следовало распоряжаться и твоей жизнью.

– Хм… – Элиан покачнулся – возможно, от тяжести такого признания. – Вот как. Ясно.

– Выбор за тобой. Что бы ты хотел сделать?

Элиан не ответил, не в состоянии был отвечать. Повисло молчание, наполненное шорохом травы.

– Мы могли бы сжечь ее, – сказала Зи самым мягким своим тоном. – Так поступают с героями.

Элиан нервно кивнул и обхватил себя руками, словно внутри у него что-то разбилось.


Атта встретил нас, когда мы спускались обратно по холму, мы трое, полные страха и неуверенности. Он широко развел руки, и Да Ся пошла к нему, – но обнял он Элиана.

Элиан был высоким, а Атта – огромным и мускулистым, здоровенным, как бык. Он спрятал Элиана в объятия, как отец прячет в объятиях сына, и когда отпустил, тот больше не дрожал.

– Нам надо похоронить тело, – тихо сказала Зи.

– Элиан… – начал Атта, держа руку у него на плече. Его долго молчавший голос сорвался, Атта закашлялся и сглотнул. – Элиан, тут у тебя нет священника.

– Раввина, – поправил Элиан, внимательно глядя на него. – То есть она не… не была… но я… – Он умолк и пожал плечами, не в силах вместить все разом: непростую ситуацию в своей семье, свою потерю, свой ужас. – Да. У меня здесь нет священника.

– Давай я. – У Атты опять сел голос. – Помогу тебе.

Элиан, верный самому себе, хохотнул – но смех прозвучал высоко, на грани истерики.

– Ты что, получается, как Зи? Тоже бог?

– Пророк. – Голос Атты выравнивался, становясь таким же огромным, как и он сам, таким же глубоким. – Принц, прямой потомок пророка. Так считается у моего народа.

– Ну давай, – согласился Элиан.

– Кремация – это не в традиции твоего народа. И не в традициях моего. Но мы можем превратить его в священную церемонию.

– Ты разговариваешь. Одно чудо уже есть.

– Элиан, послушай меня. – Голос Атты теперь звенел, как медная поющая чаша. – Мы можем провести его как священную церемонию.

– Можем? – ответил Элиан, сама колкость и язвительность.

А потом, откуда ни возьмись, у него на глазах выступили слезы. Не от гнева, не от ужаса, но от горя. И он едва слышно ответил:

– Можем.

– Можем, – словно благословляя, заключила Да Ся.

– Я еще никогда не сжигал тело, – тихо сказал Элиан. – Что надо делать?

Выходит, что церемониал возникает из осознанного и тщательного исполнения действий. Мы завернули тело Уилмы Арментерос в саван из рваной марли и положили на носилки, сделанные из разбитой шпалеры для тыкв. Но все равно было ощущение церемонии. Хан и Тэнди, Атта и Зи, Элиан и я – мы принесли носилки к яблочному прессу и поставили на каменное основание.

Пока мы работали, наступил вечер, а я вдруг поймала себя на том, что наблюдаю за моими друзьями и удивляюсь. Да Ся и Тэнди, которые могли друг друга только подкалывать, сидели бок о бок, сплетали стебли полыни и бросали в будущий костер. Хан, который, как мне казалось, ничего не знает о реальном мире, стоял щуплый, маленький и весь в себе, но и он словно вырос после своей потери.

Атта, которого я считала молчуном, пел.

Он склонился над телом, его белые одежды сверкали, ко жа отливала старой медью. А на внутренней стороне запяс тий и на ладонях выглядела шлифованным золотом. Когда он поворачивал ладони вверх, чтобы наложить благословение, казалось, что он держит в руках закатное солнце.

«Вы сделали из нас орудия», – сказала Талису Да Ся. Но она ошибалась. Эти люди не были ничьим орудием.

Ничьим.

Вдруг что-то кольнуло в затылке. Я обернулась – позади стоял Талис.

Дробильный камень для яблочного пресса мы сохранили – вот вам жутковатый пример практичности, которая приобретается в обители, – на этот камень и присел Талис. Он прислонился спиной к стене, поставил локти на колени и опустил на руки подбородок, сам напоминая задумавшегося ребенка. Он перехватил мой взгляд и в ответ поднял брови. Я не знала, насколько он в состоянии читать мои мысли, и раз в жизни мне захотелось, чтобы читал достаточно отчетливо. «Ничьи орудия, Талис». Я отвернулась.

Под телом мы сложили погребальный костер из полыни и креозотового куста, принесли из сада веток яблони. Тэнди подожгла косичку, сплетенную из травы и полыни. Элиан принял ее и провел тлеющим «фитилем» сверху донизу по завернутому в белое телу.

Солнце садилось за посадочным индуктором. Шпиль сверкал, как полоска серебра. А потом, когда свет потонул в темноте, – как полоска черного. Тонкая, как чернильная линия, разделяющая прошлое и будущее.

Запал из травы догорел.

Атта зажег факел и вручил его Элиану.

Тот стоял и молча держал его.

Благодаря инфракрасному видению, которое Талис добавил к моему зрению, я различала, как у Элиана по шее взбирается жар от сильного переживания, скапливаясь у рта, откуда не в состоянии были выйти слова.

– Да черт побери, – прошептал он и сунул факел в костер.

Огонь трещал и плевался, утихал и вздымался вновь. Я чувствовала на лице его жар – он становился сильнее и сильнее. Даже Элиану пришлось сделать шаг назад. Пошел запах, описывать который у меня нет никакого желания. Время шло. Темнота сгущалась и поднималась от земли все выше. Только много позже, когда искры спиралями уносились вверх, в чистое темное небо, только тогда Элиан снова заговорил, на сей раз – на языке, которого я не знала. Тихие слова, почти как дыхание, и обращенные не ко мне. Они летели вверх вместе с искрами.

И во мне впервые стало проявляться знание, которое я не приобрела, не заучила. Что-то пересаженное, что-то из базы данных. Это было не такое вспоминание, которое всплывает, как кит из моря. И не понимание, которое соединяет воедино кусочки, чтобы составить новую картину, как звезды, объединяющиеся в созвездие. Это был щелчок, нечто механическое, словно у меня в мозг были вставлены новые разъемы, готовые к подсоединению знания. Мозг включился. Сводило зубы. И внезапно я поняла: Элиан читает кадиш[21].

«Да будет благословенно великое имя Его всегда и во веки веков…»

Кадиш оказался прошит во мне. Я могла бы произносить его вместе с Элианом, по-еврейски, или как там надо. Но не стала. По крайней мере, настолько я еще оставалась человеком. Человеческую сущность терять не хотелось; я не хотела меняться. Но уже скатывалась к переменам. И мне это было по силам. Я могла нас спасти.

«Да будет благословляемо, и восхваляемо, и прославляемо, и возвеличиваемо, и превозносимо, и почитаемо имя…»

«Да будут дарованы нам с Небес прочный мир и счастливая жизнь…»

Мы все ждали вместе с Элианом. Погребальный огонь пожрал и тело, и сам себя. Последним занялся пресс. Прочный, как железо, дуб подпорок основания почернел и потрескался от жара, и в трещинах засиял огонь. Язычки пламени, как паучьи ноги, обхватили рукоятки приводов. Дым змеился вверх по пазам, где ходили большие деревянные винты. В центре огонь ревел. Я мельком заметила сияющие белизной кости. От этого зрелища горло перехватило спазмом, оно сузилось, как флейта, так что я даже слышала нотки собственного дыхания.

Элиан с трудом продолжал кадиш, шепча слова восхваления за то, что за пределами восхвалений.

«Помоги мне, – думала я, обращаясь к тому, что снизойдет услышать эти слова. – Я могу это сделать. И не могу. Помоги мне».

Время шло. Сияние костей угасло. Белый саван Уилмы давно исчез. Она была черной, золой среди золы, одна оболочка.

Наконец одна ножка громко треснула, развалилась надвое и упала обеими частями в костер. И тогда весь пресс застонал и покачнулся. Зола и прогоревшие угли полетели наружу. Костер, который уже умирал, снова на мгновение взвился. И когда это мгновение исчезло в прошлом, исчезло и тело Уилмы Арментерос.

Огонь угас, превратившись в угли. Я чувствовала, как с вращением Земли проходит ночь. Одни часы сменяли другие. Подбирался рассвет; над излучиной реки небо посвет лело. И наконец-то, наконец-то Элиан обернулся. Я взяла его за руку, Зи взяла за руку меня, и Атта, Тэнди и Хан тоже обнялись, и мы все вместе пошли к обители. Здание мрачным монолитом вырисовывалось на фоне светящегося неба.

А глубоко в тени так и остался сидеть Талис. Он завернулся в плащ и был почти неразличим на фоне покрытых росой камней. Он просидел там всю ночь, наблюдая, и никто не обращал на него внимания. Я очень устала, и он, должно быть, тоже: я знала, что спать он умеет, и, наверное, спать ему надо, как любому существу во плоти. И то, что он не спал, превращало все происходящее в бдение над телом.

«Дарованы нам с Небес прочный мир и счастливая жизнь…»

«Устанавливающий мир в Своих высотах, Он пошлет мир нам…»

Талис улыбнулся, ласково на меня глядя. В инфракрасном спектре на нем лежал глубокий холод.

– Не забудь волосы обрезать, – сказал Талис.


Волосы.

Когда мы вернулись в нашу келью, я попросила Да Ся ме ня остричь. И объяснила почему: рассказала про Лю Лиэнь, которая вертелась, когда в череп ей ввинчивали болты.

Лицо у Зи стало неподвижным.

– Грета…

– Может быть, это меня убьет. – Я взяла ее за руку. – Но… может, и нет. – Наверное, пора уже учиться надеяться. Я взяла с переплетного станка аббата ножницы, маленькие и острые, и протянула их Зи. – Я не могу… Зи, не могу справиться без тебя.

«Помоги мне, – снова мысленно взмолилась я. – Пожалуйста, помоги».

Зи решила скрыться за маской невозмутимого юмора.

– Некоторые полагают, что в первой жизни Талис был парикмахером.

Предположение был настолько нереальным, что чуть не лишило момент серьезности. Но я удержала ее.

– Да Ся, я не это имела в виду.

И она дотронулась до моего лица, так же как раньше, когда я замкнулась от надвигающейся угрозы пытки. Дотронулась за секунду до того, как я поцеловала ее.

– Я знаю. – Она забрала у меня ножницы.

Чтобы обрезать волосы, потребовалось немало времени. Маленькие ножницы. Тяжелые пряди. Руки Зи аккуратно продвигались к поверхности головы, поднимая за один раз по одному локону. Каскадом. По одному локону зараз, я стекала вниз с каждой ступенькой, раскрывалась и становилась свободнее, дыхание делалось глубже, теплее. Работая ножницами, Зи медленно обходила меня по кругу, ее одежда касалась моей, талия оказалась на уровне моего плеча, а грудь – около уха. Моя кожа ожила от близости ее кожи – так барабан начинает подрагивать от звука уда ров другого барабана. Ни одна из нас не произносила ни слова.

Когда Да Ся закончила и отступила назад, свет уже в полную силу запестрел на полу пятнами теней от бумажных журавликов. Зи оглядела меня. Когда она заговорила, голос ее был хрипловат – все-таки молчали все утро.

– Ну вот. Готово.

Я подняла руки, ощутила легкость, дотронулась до непривычных обстриженных кончиков, колющихся, но мягко, словно она превратила мои волосы в бархат.

– Я похожа на мальчика, – сказала я, с удивлением чувствуя свое преображение.

– Нисколько, – все так же хрипловато произнесла Да Ся.

Своим новым ви́дением я по теплу замечала, как движется ее кровь – приливает к горлу, к губам, к грудям. Это было возбуждение. Она не скрывала его – никогда не скрывала, – но и не говорила о нем. А я, столько лет я умела читать по-гречески, а этого заметить не могла?!

– Зи…

Мне захотелось отключить имплантированные сенсоры, но я не знала, как это сделать. Я хотела видеть ее своими настоящими глазами. Ее всю.

– Ли Да Ся…

Я встала. И поцеловала ее.

«Пребывая в пучине жизни, мы уже пребываем в смерти»[22]. Позже, размышляя, я вдруг поняла, что верно и обратное утверждение: пребывая в пучине смерти, мы пребываем в жизни. Если, как Уилме, мне предстоит оборвать свою жизнь – я хочу проститься с ней. Хочу пожалеть о ней, неистово, яростно. Может, серая комната убьет меня, может, нет, но так или иначе она меня преобразит, и жизнь, в ее нынешнем виде, будет закончена. Прежде чем это случится, я хочу побыть живой и хочу, чтобы смерть страшила меня, а не пришла тихонько, как долгожданный гость.

Я поцеловала Зи – и она меня. Мы рыдали и целовались. А потом больше чем целовались. И весь остаток утра… Больше я ничего не скажу. Буду хранить это молча, в сокровенных тайниках сердца.


Потом мы спали. Шел мой последний день – а мы его проспали, переплетясь и вместе ворочаясь на узкой кровати Зи, и руки богини были сложены у меня на животе, а ее дыхание шевелило волоски у меня на шее.

Но как было не проспать? Я так устала, что словно уже входила в другой мир. Да и что нам оставалось сказать друг другу, что сделать? У нас были годы. То, что я упустила их безвозвратно, терзало мне сердце, но сейчас уже не вернешь. Даже Талис не поможет.

Кажется, меня разбудил голод – по крайней мере, я про снулась голодной. Мое новое, подчиненное логике тело подсчитало время с последнего приема пищи и порекомендовало ввести углеводов и белка. Но вместо того чтобы отправиться искать себе углеводы и белок, я осталась тихонько лежать. Дыхание Зи шевелилось у меня на спине. Я позволила себе раствориться в тепле раскрывающегося и смыкающегося пространства между нашими телами.

Всю свою жизнь я жила под угрозой смерти – моей, моих друзей. Я была пешкой в планах о высшем благе и не выпускала себя из дремоты, чтобы выжить. Теперь я пробудилась. И нашла… любовь, которая царила вокруг. Там, где я никогда не ожидала ее найти. Зи.

Зи, и не только она. Элиан. Атта. Грего и Хан. Любовь. Она была повсюду. И теперь я собиралась ее покинуть. Ради высшего блага. Одно дело – отказаться от нее в неведении, как я и жила долгие годы. И совсем другое – держать любовь в руках, а потом выпустить.

У меня сдавило дыхание. Над ухом раздался сонный голос Зи:

– Грета…

Я перевернулась на другой бок, чтобы лечь к ней лицом. Кончиком пальца она провела мне по скулам, по длинному, как у собаки, носу. Каждый волосок на моей коже потянулся ей навстречу. Она расплела свои маленькие косички, и волосы были везде и, словно рисуя тонкими кисточками, щекотали мне шею. Снова поднялся ветер, он сдувал с яблонь желтые листья и разбрасывал их, как монетки, по стеклянной крыше. Я слышала, как они падают – тише, чем капли дождя.

– Я родилась под цветущими вишнями, – сказала Зи. – Весной мне исполнится восемнадцать.

– И ты поедешь домой.

Ли Да Ся предстояло жить.

– В горы, – поправила она.

Я понимала, что она чувствует: открытое небо прерий – оно всегда останется домом, не важно, где я родилась и какой землей мне суждено править.

– Надо написать письмо. Напомнить матери, чтобы вычеркнула меня из линии наследования.

Произнеся это, я сама поняла, что напоминать ни к чему. Об этом позаботятся. Панполяры никогда не согласятся, чтобы ими правил ВЛ.

Зи согласно мурлыкнула, без усилия следуя за движением моей мысли.

– Отец прислал письмо. Монахи нашли мне жениха. Полагаю, у него безупречное происхождение.

– Жаль… – невольно вырвалось у меня шепотом. Я желала невозможного. У нас никогда не будет сказки. Не бывает сказок про двух принцесс. – До цветения вишен шесть месяцев. Жаль, что их у меня нет.

В ответ Зи нежно поцеловала меня.

– Достаточно, что у меня были глаза.

«Мой брак будет династическим, но пока у меня есть глаза». Жаль, что…

– Как ты думаешь, машины, то есть ВЛ, любят друг друга? – спросила я.

Ее тело горело в моих руках. Интересно, каково это будет – не иметь тела?

– Сохрани себя, – сказала она. – Грета, прошу тебя. Сохрани себя. Старайся изо всех сил.

И она обняла меня рукой за голову – прижавшись ладонью к колючим волосам – и придвинула свои жадные губы к моим.

Мы еще лежали переплетясь, когда дверь скользнула в сторону.

Я потянула на себя простыню.

Конечно, это был Талис. Он держал руки в карманах, и плащ у него покачивался в ритме биений сердца. Я покраснела, думая, что он ухмыльнется и станет насмехаться. Моя только что открывшаяся душа была для этого еще слишком нежной. Я знала, что не смогу защититься.

Но к моему удивлению, он даже не улыбнулся. Его бледные глаза пробежали по каждому дюйму наших тел, но это не выглядело похотью. Это выглядело сожалением.

– Мы готовы, – объявил он.

Глава 28. Ноль

Я встала.

Меня прикрывала только простыня, и я покраснела, но я была ростом выше Талиса, и это придало мне уверенности.

– Нет, – сказала я.

Талис замер. Сперва его лицо стало жестким, древние глаза уподобились осколкам подсвеченного стекла. Потом на нем появилось нечто большее – гнев ли? Страх? Удивление?

– Нет, – повторила я. – Сделаем по-моему. Сначала обедать.

– А-а, – с облегчением выдохнул Талис. – Ну ладно.


Значит, обедать.

Моим последним в жизни блюдом оказались цукини. Я повалилась на край стола и захохотала. Потом разрыдалась.

Тэнди подвинулась на скамейке, чтобы хватило места для меня и Зи. Хан и Атта потеснились. Элиана не было.

А цукини, как ни неприятно мне это признавать, оказались неплохи: слегка обжаренные на темном масле с базиликом. Еще была кукуруза и перцы, с луком, зеленью и большим количеством чеснока. Лепешки жгли пальцы. Масло к лепешкам тоже было. Много масла, и толстые куски козьего сыра, положенные на изумительные помидоры, и соль отдельно в солонке. Что-то из этого мы обычно расходовали аккуратно, высчитывая порции. Но не сегодня. Это был наш пир.

Я поела, а отодвинув тарелку, почувствовала на плечах пальцы. Обернувшись, увидела маленького мальчика, лет пяти или шести, чернокожего, щуплого, с блестящими бусинками в волосах. Я не знала его.

– Грета. – Он робко дотронулся до моей щеки.

И тотчас убежал. Какие-то пальцы провели мне по уху с другой стороны, и я снова повернулась, и снова какой-то ребенок прикоснулся к моему лицу и тихо назвал имя:

– Грета.

Один за другим они подходили ко мне, не все, но многие – Дети перемирия. Они трогали мои ставшие чувствительными волосы, мои плечи, веснушки. Называли по имени. Да Ся пришлось придерживать меня за спину, чтобы я не упала. Принесли и несколько подарков. Золотую рыбку оригами, не больше моего ногтя величиной:

– Она приносит бессмертие.

Резной деревянный гребень, для моих бывших волос.

– П-прости, – смутился мальчик.

Маленькая девочка, как раз в том возрасте, когда можно начинать ухаживать за пчелами, принесла истекающие медом соты. Такие свежие, что еще теплые.

– Не откладывай, – сказала она. – Съешь сейчас.

Я так и сделала. И когда липкого лакомства больше не осталось, в комнате стало тихо. И в этой тишине Хан спросил:

– Ты собираешься умереть?

О Хан! Вечно, вечно, вечно невпопад.

– Не знаю.

Я не знала, что сказать остальным. Атте, который сидел и все в себя впитывал, как камень солнце. Тэнди, с ее гневом и потерей. И Зи. Но Зи, конечно, я уже сказала все, что было необходимо. Я потянулась к сидевшему напротив Атте и взяла его крепкие, сильные руки.

– Разговаривай с ней.

– С молчанием покончено, – заверил он.

Но его голос сорвался – не оттого, что долго оставался без применения, но от внезапных слез.

– Ты, Грего и Элиан, – сказала Тэнди. – Нам не хватит людей.

– Знаю.

Я смотрела на нее – гордую, сильную, невредимую. Когда-то она была напуганным и измученным ребенком. Я упустила свой шанс помочь ей пройти этот период. И упускала многие годы.

– Ты помнишь первое правило войны по Талису? – спросила она.

Обычное для всех стремление говорить с обреченными вполголоса у нее, кажется, отсутствовало. Ее сильный голос наполнил всю комнату. Все смотрели на нее и на нас. Я кивнула, но она все равно за меня ответила:

– Оно гласит: «Добавьте индивидуальности».

– Знаю, – повторила я.

– Итак. Если тебе выпадет такая возможность, сделаешь для меня кое-что?

– Конечно.

Все затаили дыхание от торжественности момента и слушали.

– Пни Талиса пониже спины.

Трапезная разразилась хохотом. Но Тэнди не смеялась. Она кивнула мне, как одна королева другой.

Потом улыбнулась. Улыбнулась и я.

Отодвинула скамейку. Встала. Покачнулась. Выпрямилась.

– Я готова.

По крайней мере, мне так думалось. Сдавило горло.

– Зи, ты… можешь со мной пойти?

– Обязательно.

Я и не сомневалась.

Мы вышли. За дверями трапезной стоял Элиан.

– Ой, волосы. – Он согнул пальцы и костяшками провел по бархату моего черепа.

Прикосновение было таким нежным, что я вздрогнула.

– Элиан…

Он крепко меня обнял. Когда я уткнулась носом в его непослушные кудри, то почувствовала, что от него еще пахнет погребальным костром. Элиан отодвинулся от меня, поцеловал в щеку, а потом, грубым, как от дыма, голосом, сказал:

– Там аббат… Грета, ты можешь сходить со мной?


В мизерикордии Обители-4 в круге света стоит кресло с памятью формы, как гнездо в зарослях колонн с книжными полками, где хранится классическая философия. В кресле развалился аббат, как мог бы развалиться человек, бессильно опустив руки и не касаясь пола пятками. Его центральная стойка наклонена вперед, значит голова на фут отходит от поверхности кресла. Кто-то подложил ему под голову книги, между держателем и подушкой. Конструкция его тела не предусматривает положения лежа.

И все же он лежит.

Именно в этом месте лежала я, когда с ревом садился камберлендский корабль, и аббат получил эти повреждения, бросившись отключать магниты снофиксатора, чтобы спасти меня. Он мог закрыться, но вместо этого спас меня. Я тогда лежала здесь, а он меня пытал.

Я встала рядом с креслом на колени:

– Аббат!

Его монитор повернулся на подушке из книг. Лицо на экране разбилось на пиксели, только глаза иногда проступали, как две серые монетки.

– Грета?

Я слышала, что составляющие его искусственного голоса – вот один тон, вот другой – слегка рассинхронизировались и плыли. Мои новые сенсоры видели, как в аббате от уровня к уровня падают потенциалы емкостей; ток стекает, как вода по заледеневшим ступенькам. Само собой пришло слово «каскад». Каскадный отказ. Это он сейчас уносил аббата.

– Святой отец. – Я взяла его за руку. – Я здесь.

Да Ся приблизилась и взяла его за другую руку.

– Разве Талис не может вас починить?

Его голова дернулась на стопке книг, послышался шелест сминаемой страницы.

– Может, но я…

Искра, и очередной резкий прыжок вниз по склону, как у охотящегося койота.

– Грета, прошу тебя, я хотел…

– Отец аббат. – Я сжала ему руку. «Объем личности… И сколько это? Вот столько…» – Отец. Амброз!

Сейчас его голос звучал совсем искусственно, как орган, которому дали возможность говорить.

– Скажи ему, что не надо.

– Не надо что?

– Чинить меня.

– Амброз! – снова позвала я.

– Никакой починки. – Его лицо, слепое, покачивающееся из стороны в сторону, как ищущая добычу змеиная голова, повернулось ко мне.

Мои бархатные волосы встали дыбом от инстинктивного страха. Потом его иконки глаз рассыпались, и на секунду он снова стал моим аббатом.

– Прости, – сказал он.

И больше ничего.

Да Ся, сидевшая по другую сторону от него, встретилась со мной глазами – широко открытыми, потрясенными.

Элиан – и я поняла, что именно Элиан сложил подушку из книг, именно он проводил здесь бдение, – Элиан прикоснулся к корпусу аббата в том месте, где Толливер Бёрр когда-то подключал свои провода.

– Видит Бог, я тебя ненавидел! – Он сглотнул. – Видит Бог, у меня были на то основания!

Его рука попыталась подняться к застывшему монитору, словно чтобы закрыть ему глаза.

– Бог знает, кем ты был раньше. Бог знает.

Зи спрятала лицо в ладони. На ее глазах выступили слезы.

– Что же будет?

«Я только что видела свою смерть!» – подумала я.

Но вслух сказала:

– Будет что-то новое.


Мы оставили тело аббата лежать в золотом свете. Что еще мы могли сделать? Талис дал мне три дня, и они истекли. Мы шли, держась за руки. Да Ся и Элиан вели меня. До серой комнаты было недалеко. Обычная, всегда запертая дверь.

Сейчас эта дверь была открыта. Внутри на высоком узком столе, болтая ногами, сидел Талис. Завидев нас, он спрыгнул на пол и вытер руки о джинсы, покрытые выцветшими пятнами.

– А где старина Амброз? Я думал, он тебя проводить захочет.

– Он проводил, – сказал Элиан, невозмутимый, как кошка.

Кто знает, обратима ли такая смерть, но даже если обратима, лишняя задержка наверняка затруднит ее обратимость. Пусть у аббата будет эта отсрочка.

Аббат. Серая комната. Он это однажды прошел. И выжил. Но позже захотел умереть.

Талис подошел к дверям и сделал приглашающий жест, сопроводив его типичной талисовской ухмылкой.

– Стол тебя ждет.

Я похолодела и нервно сглотнула.

Талис убрал ухмылку.

– Готова? – тихо спросил он.

Не сговариваясь и не произнося ни слова, Элиан и Да Ся прижались ко мне, обняли, прикрыли, словно крыльями. Несколько секунд мы, все трое, стояли, крепко схватившись друг за друга руками и соединившись лбами, и наше дыхание смешивалось.

– Итак, – прошептал Элиан. – Зи, ты перехватываешь мяч; Грета, ты проходишь по левому краю…

Я знала, что он шутит, но все равно должна была его остановить, это было невыносимо.

– Элиан! – шепотом сказала я.

Да Ся беззвучно плакала, и слезы капали на каменные плиты. Дождь в горах.

– Сохрани себя, – сказала она. – Сохрани себя, Грета. Прошу тебя.

Я даже не могла пообещать ей. Потому что не знала, смогу или нет. Да и вообще не в состоянии была говорить. Просто молча выпрямилась.

– Готова? – снова спросил Талис.

– Желаю, – сказала я.

Ибо это не совсем одно и то же.

И в одиночку вошла в серую комнату.

Глава 29. Цвет

Дверь с шорохом закрылась.

Та самая комната. Мягкие стены, заботливо приглушенный свет. Изнутри – теперь, своими новыми сенсорами, я это чувствовала – ее омывали волны радиации. Скрытые в стенах коллиматоры жужжали, как пчелы.

– А мои друзья… – начала я.

– Они здесь не выдержат, их убьет. Если на то пошло, и меня убьет – дважды. Меня деактивирует, Рэйчел убьет. Боюсь, что тебе придется играть соло.

– Знаю, – сказала я. И добавила: – Хорошо.

– Влезай. – Талис похлопал по высокому столу.

Алюминиевая поверхность была мне вровень с грудной клеткой.

– Это унизительно.

Я и вправду не хотела последние мгновения своего человеческого существования потратить на то, чтобы подпрыгивать и вскарабкиваться навстречу смерти.

– А, да! Совсем забыл!

Он зацепил ногой какой-то предмет, задвинутый под стол. И вытащил – табуретку для дойки! Ей было, наверное, уже несколько веков. Отполированная от долгого использования поверхность казалась сделанной из золотисто-серого стекла.

Табуретка. Для дойки.

Мне внезапно показалось отвратительным, что кто-то придумал такой способ поднимать нас на нужную высоту, готовя к смерти. Гамма-лучи ползли по коже. Я поставила ногу на табуретку, взялась за стол и села на него.

– А с малышами вы как поступаете? – спросила я. – С самыми маленькими?

Талис, поглощенный своими делами, повел плечом:

– Им Всадники помогают. Это имеет какое-то значение?

– Имеет. Должно иметь.

– Ложись, – велел он.

– Талис… – произнесла я, но так ничего больше и не смогла придумать.

– Клади голову. – Он ткнул пальцем в то место, где яркое пятно от излучения, видимое только нам двоим, указывало место пересечения лучей. – Вот сюда.

Я положила голову.

Светящееся пятно оказалось ярче, чем виделось изначально. Я прищурилась, но то была другая яркость. Вспыхивали искорки ионизации, там, где высокоэнергетические частицы входили в ткани глаза.

– Я же ослепну!

– А?

Талис стоял где-то около моего уха, я боковым зрением видела мелькание или неподвижную тень, он казался больше и кошмарнее, чем в действительности. Мне были видны деловито снующие руки, словно ткущие невидимую ткань, и черная татуировка на запястье.

– А, ты про катаракту. Это тело столько не протянет, чтобы успела развиться катаракта. Не переживай.

Легко сказать, не переживай.

Потом у меня перед глазами резко возникло что-то твердое, будто махнули косой, так что я вздрогнула – но заставила себя посмотреть вверх. Каркас для крепления головы. Металлический обод, который опустился в пазы на столе под ушами. В него были по всей длине вкручены болты.

«Прикрутим, – сказал Талис. – Именно болтом».

Я готова.

Раздался металлический скрежет, совсем рядом.

«Элиан, – подумала я. – Питтсбург. Луисвилл».

И еще, напомнила я себе: «Я выбрала. Я надеюсь. Будет что-то новое».

Талис склонился надо мной; я видела его лицо перевернутым, рассеченным металлической дугой, как нимбом. Он положил мне руки на уши и чуть-чуть повернул вправо и влево, потом, держа ровно, навел перекрестье лучей.

– Талис…

Мне стало стыдно оттого, что я плачу от страха и не могу найти слов.

– Грета! – Он пальцами стер мне слезы со щек. – Расскажу тебе, что узнал в молодости, от одного мудреца по прозвищу Бегающая Кукушка. Можно шагнуть со скалы, и воздух тебя удержит. Только не смотри вниз.

Я попыталась понять. Надо было бы кивнуть, только страшно сбить центровку. Лю Лиэнь, которая ерзала. «Растаяла, как трубочка с мороженым». Я старалась лежать совсем-совсем неподвижно.

У Талиса был пристальный и уверенный взгляд.

– Слишком поздно сомневаться. Понимаешь?

«Я выбрала. Не смерть. Что-то новое».

– Да, – сказала я. Мне сдавило грудь.

Талис начал регулировать болты.

Я слышала, как они щелкают и поскрипывают, тихонько, как сверчки. «Тик, так, вниз». Один он поставил на выступающую кость за левым ухом. Другой – так же, но с правой стороны. Я еще могла сесть на столе; я еще могла…

Еще один – в середину лба. Мне было видно, как плоское основание болта начало опускаться.

«Я положил ее в этот пресс лицом вверх, чтобы видела».

Края болтов были плоские, жесткие и холодные, как монеты на веках у покойника. Осталось еще четыре.

Талис установил и их.

А потом затянул.

Вмятины. Потом углубления. Боли нет, но есть ощущение неправильности, которое никакими анестетиками не убить. Они – во мне!

Не паниковать, Грета. Не паниковать.

Радиация муравьями ползает по лицу. Проникает в глаза и уши. Я подняла руку и дотронулась до «нимба». Талис положил пальцы поверх моих. Я чувствовала, как наши сенсоры встретились, соединились в сеть, подобные с подобными.

– Не смотри вниз, – сказал он.

Я сглотнула. Медленно опустила руки по швам. И случайно коснулась чего-то кожаного.

– Тебе не потребуются… – Я хотела сказать про ремни.

По лицу Талиса мелькнула тень улыбки.

– Тебе потребуются. – И он крепко пристегнул меня.

Нагнулся надо мной, замешкался, словно от неуверенности, а потом сдержанно поцеловал меня в кончик носа.

– Грета Стюарт, увидимся на той стороне!

И вышел из комнаты.

Я осталась одна. Мое одиночество эхом отдавалось от стен. Я сделала глубокий вдох и сосчитала его: один.

Два.

Моя вживленная база данных почувствовала, что я делаю, и принялась прокручивать миллисекундный отсчет.

Три. Четыре. В груди все сжимается – от откровенного страха.

«Да будет благословляемо, и восхваляемо, и прославляемо, и возвеличиваемо, и превозносимо, и почитаемо имя… о, помоги мне…»

«Я выбрала это. Сила в выборе. Я заявляю. Заявляю».

Пять. Шесть.

Семь вдохов и выдохов и 25 172 миллисекунды спустя заработали лучи.


Есть ли смысл описывать мою смерть от прохождения токов индукции через мозг? Были магниты; они направили токи; я умерла.

«Это больно?» – спросила я у аббата.

И в ответ он выбрал слово «исключительно».

Больно было исключительно.

Есть порог, до которого ощущение не является болезненным. Есть другой, о котором мало кто знает, – за ним боль становится не просто ощущением. Для нее нет слов, хотя некоторые люди называют это светом, белым светом, вызванным перегрузкой умирающего мозга. Возможно, мне надо назвать это цветом – говорят, он есть у кварков. Кварки связываются попарно и по трое, так что их цвета соединяются и дают белый. Убери одного из связки и держи отдельно от других – и напряжение, «неправильность» окажется столь велика, что само пространство разорвется на части.

И создаст нечто новое.

Боже милосердный.

Магнитные поля проникают внутрь меня и вытаскивают каждый цвет по отдельности, единственный во вселенной.

Золотая кожа на спине Да Ся, изогнувшейся от наслаждения.

Оранжевые искры погребального костра, поднимающиеся в чернильно-темное небо.

Кипрей – серебряный и белый.

Высыхающая кровь Грего – винный.

Слоновая кость: потертая керамика пальцев аббата.

Серый: каменная дробилка яблочного пресса.

Черный: глаз камеры.

Цвета появляются быстрее и быстрее: оранжевые тыквы, синие орбитальные орудия, бежевая шубка Чарли, розово-красная тафта, ликующее многоцветье огоньков рождественской елки.

«Нет, – сказала я, глядя в камеру, – конечно, я не боюсь».

Рыжий: волосы моей матери, сверкающие бриллиантами.

Голубой: глаза Талиса.

Краснеющая Да Ся. Черные волосы Элиана, падающие ему на лицо. У него связаны руки.

И у меня связаны. Иначе я бы вырвала себе глаза.

Удар молнии. Ощущение накапливающегося заряда тянет и тянет. Она ударит в меня. Я превращусь в молнию. Я умру.

На мгновение все цвета превращаются в белый, в тоннель, в ликующее приветствие. Я оглядываюсь через то, что когда-то было моим плечом, и вижу под собой на столе тело, в конвульсиях рвущееся из ремней.

«Какая громадная! – кричит маленькая Да Ся, подпевая молниям. – Ты боишься?»

«Да».


Серая комната. Лучи исчезли. Коллиматоры и эмиттеры больше не стреляют, они – переохлажденные точки, синие, как звезды в моем приобретенном восприятии, – и света нет. Я одна плыву в темноте, среди звезд.

Информация.

Воспоминание о занятии любовью с Да Ся выводится в списке недавних обращений, под описанием происхождения термина «каскадный отказ» и теории квантовой хромодинамики.

Часы.

Двадцать девять минут пятьдесят четыре секунды.

От какого момента?

От момента поступления команды «Отсчет».

Воспоминание, к которому было недавно совершено обращение: подсчет вдохов и выдохов.

Один, два, три, четыре, пять, шесть, семь – неполный список цифр / действительных чисел / положительных целых чисел. Кто-то подсчитывал вдохи и выдохи. Грета. Пора проверить, как Грета.

Не дышит.

Исправить: команда «Дыхание».

Она делает вдох.

Осмотр состояния: перегрев хранилища данных; перенаправить лимфу для охлаждения. Сильные гематомы на лобных буграх черепа. Остаточный ток в индуктивном контуре. Гормональный дисбаланс: адреналин, кортизол, серотонин. Незначительные переломы: пястной кости левого большого пальца; ладьевидной кости левого запястья.

Это…

(«Сохрани себя, Грета. Старайся изо всех сил».)

Забавно, да?

Почему?

Воспоминание, к которому было недавно совершено обращение: попытка вырваться из ремней. Перелом. Сравнение. Дважды сломано.

Забавно потому, что…

Надо опять начать дышать, да?

Я делаю вдох.

И.

Заявить, что… меня пытали. Быть «я» – значит заявить об этом. Повторный просмотр файла «Яблочный пресс»: страх, боль.

Что выигрывается? Легче закрыть файл. Закрыть «я».

На этот раз воспоминание приходит без моего обращения, возникает в органических структурах и накладывается на контур: голубые глаза Талиса, которые на самом деле глаза Рэйчел, а за ними – Талис, птица, запертая в клетке.

«Упрямым, как мул, страдающий зубами. Сравнительно легко переносить боль. В целом, Грета…»

И другой голос: «То, что останется от тебя, с большой степенью вероятности окажется неузнаваемо. Что ты, в любом общепринятом смысле этого слова, не выживешь».

Неузнаваемо. Я узнаю́ это тело, тело Греты, оно надето на меня, как платье, и сковывает движения.

«Ребрам не подняться… Не могу дышать. Я всего лишь картина, а все равно мне надо дышать. Тогда художник – а это Элиан, ну конечно, Элиан…»

Элиан. И Зи – берет меня за руку. Узнаю по форме руки. Да Ся.

Я не картина.

– Грета? – Голос звучит нежно. Я слышу в нем слезы. – Грета? Ну пожалуйста…

Я открываю глаза Греты.


Они оба здесь, Элиан Палник и Ли Да Ся, каждый возится с застежками ремней на моих руках. К дальней стене, поджав ногу, прислонился Талис. Выглядит спокойным, но все сенсоры работают на полную мощность: пылает, как если бы падал из космоса на Землю.

Застежка со стороны Да Ся расстегивается. Да Ся хватает руку, поднимает ее к лицу.

Эта рука сломана.

– Эта рука сломана, – говорю я.

– Ой! – Покраснев, она кладет руку на место. – Я не…

– Я преодолела боль, – говорю я. – Если хочешь, можешь держать.

– Ой, – снова говорит она. Руку не трогает.

Элиан освобождает мою вторую руку, но не касается меня.

– Можно вытащить эти винты? – спрашивает он Талиса.

– Это называется «нимб». – Талис выпрямляется и потягивается. – Правильно, мой ангел?

– Я не ангел, – говорю я.

Ангелы – чистые души без тела. Демоны – вселяются, а призраки – мертвецы, которые еще живы. Возможно, я демон или призрак, но… но…

– Кто ты тогда? – тихо, между нами, спрашивает Талис, сияя сенсорами.

Я знаю, что это важно. Мне не меньше, чем ему, интересно найти ответ. Мы ждем 3451 миллисекунду тишины, занятой обработкой информации.

– Я монстр, – говорю я.

И тогда на его лице расцветает улыбка, как вьюнок, оплетающий могилу.

– Добро пожаловать в клуб!

Глава 30. В коконе

Освобожденная от болтов и застежек, я села на столе и провела осмотр. Органические структуры мозга были, конечно, разрушены прошедшим по ним током, и, по всей видимости, повреждения окажутся обширными, но это не важно. База данных зафиксировала и память, и подсознательные «инстинкты», управляющие необходимыми функциями – дыханием и прочим. Из базы данных они были переданы индуктивному контуру. Он работал безупречно, посылая сигналы в мозг именно так, как требовалось.

А что же тело? Его физическая смерть, кажется, была краткой; повреждения оказались минимальными. Гематомы на голове потенциально могли иметь последствия; я сделала себе заметку этим заняться. Остальные сводились только к боли и совершенно меня не беспокоили.

Я сплела пальцы и вывернула ладони, щелкнув суставами – вызвав бешеный поток данных. Отозвались кончики пальцев, потянулись сухожилия, уши зарегистрировали энергичный щелчок хряща, левый большой палец и левое запястье светились, как бенгальский огонь, требуя вмешательства.

– Не мучь ее.

Это Да Ся. Срывающимся голосом.

Я недоуменно повернулась к ней. Новый поток, новый каскад данных. Тонкие переплетения смыслов, полученных считыванием выражения ее лица: это самая увлекательная задача, которую мне когда-либо доводилось решать. О, это было восхитительно – чувствовать, как мои новые умения просматривают память о каждом разе, когда я видела ее лицо, выстраивают базу данных, оттачивают технику. Люблю отточенную технику.

Но сейчас я прочитать ее не смогла.

– Что ты имеешь в виду?

– А как же рука? – Она тронула мне локоть. – Ты сказала, она сломана.

– Я не об этом. Что ты имела в виду, когда сказала «ее»?

Она помедлила и ответила:

– Грету.

– Я и есть Грета.

Я действительно была Гретой. Полной копией ее воспоминаний, носящей ее тело – по крайней мере, на настоящий момент. В сущности, единственное затруднение состояло в том, что органические структуры памяти еще сохранялись (по крайней мере, частично). База данных пролистывала свой каталог зафиксированных выражений лица Да Ся, ища совпадение с нынешним (неподвижность рта, расширение глаз). Но одновременно с этим из мутных пучин сознания – раздробленного сканированием, трепещущего, как только что вылупившаяся бабочка, – поднимались другие воспоминания. Лицо Да Ся.

Этот образ… Он пришел от… от Греты. Я и есть Грета.

– Я и есть Грета, – повторила я.

Да Ся прижала руку к моей щеке.

– Нет, ты не Грета.

Она повернулась и вышла из комнаты.

Элиан замешкался.

– А ты… Я хотел сказать, с тобой все в порядке?

– Конечно, – сказала я.

– В настоящий момент опасность для нее минимальна, – подал голос Талис. – Ты тоже иди, вместе с Зи.

– Не указывайте мне, что делать, – огрызнулся Элиан.

Но вышел, вместе с Зи.

Я, недоуменно моргая, смотрела на Талиса, который, недоуменно моргая, смотрел на меня. Это что, семафор? Код? Я не могла расшифровать его.

– У тебя идет кровь.

Талис натянул кривую улыбку и что-то достал из кармана. Это была салфетка в маленьком пакетике. Он разорвал обертку и стер кровь от компрессионных повреждений, оставленных винтами «лимба».

– Антисептики, коагулянты, – пояснил он. – Всякая химия, ускоряющая заживление.

– Жжется.

Он шикнул на меня и сказал:

– Да. Знаю.

– Итак, опасность для меня минимальна?

Я не боялась. Хотя, пожалуй, следовало – моя база данных снабжала меня полным каталогом смертей ВЛ первой волны.

– В настоящий момент, – снова сказал Талис.

База данных согласилась: статистически, исторически, любое разрушение, если произойдет, то, скорее всего, позже. «Отслаивание». Интересно, что его вызывает?

Талис нахмурился, глядя на меня.

– Не беспокойся сейчас об этом.

Я повиновалась, причем с легкостью.

– Помоги мне спуститься, – попросила я. – Хочу все осмотреть.


За пределами серой комнаты мир сверкал красками, которые я только начинала различать. Информационные наложения казались бесконечными в своем богатстве. Это было…

Наверное, ослепительно. Даже коридор, который никогда не казался мне интересным, был переполнен информацией, сиянием виртуального света. Как рождественская елка.

Органический ум шептал о парче, украшенной цветами, о пунше с шампанским и камерах интервьюеров. Кошмар.

Ребра ощущали непривычное давление.

Когда я сделала следующий шаг, балансирующий комплекс, отвечающий за поддержание динамического равновесия, отказал. Я покачнулась и упала на четвереньки.

Талис присел рядом со мной:

– Голова кружится?

– Нет.

Это было не головокружение. Коленные чашечки сообщили о силе удара, существенной, но не приведшей к повреждению. Смешно подумать, что когда-то это было сообщением о боли. Я попыталась встать, но восстановить равновесие снова не вышло.

– Закрой глаза. – Голос Талиса был мягок.

Я повиновалась. Грета повиновалась. Что-то внутри меня было радо закрыть это «я».

– Вот так, – сказал Талис. – Если уменьшить количество стимулов, станет легче. Помни об этом. И не бойся.

– Я не боюсь.

– Держи глаза закрытыми и вставай.

Я встала.

– Теперь несколько шагов.

Я прошла несколько шагов.

– Почувствовала?

– Я – бегающая кукушка.

– Вот умница.

Я открыла глаза. Мы стояли у двери мизерикордии (от позднелатинского «misericors», что означает «исполненный сострадания»; существительное, «комната в монастыре, где действуют послабления монастырскому уставу» или «небольшой кинжал, которым наносят смертельный удар раненому противнику»). Там стояла Зи, прижавшись к Элиану. Он обнял ее одной рукой. Они смотрели на нас. И загораживали проход.

У Талиса расширились глаза. Он быстро подошел к ним и плечом отодвинул в сторону. В дверях он остановился.

База данных, перебиравшая список погибших виртуальных личностей, выдала мне человеческие имена двоих, которые выжили.

Майкл Талис.

И Амброз Девалера.

Талис посмотрел на лежащие на спине останки аббата и сказал:

– Вот как.

Я видела лимбическую реакцию[23] Талиса – частота сердечных сокращений возрастала, проводимость кожи увеличивалась. Я не понимала, почему он это допускает, и не могла сообразить, что это означало.

– Почему мне никто не напомнил?! – сказал он капризным тоном, словно речь шла о просроченной библиотечной книге.

– Он просил нас не напоминать, – сказал Элиан.

– Ага, и ты, конечно же, его послушался, – огрызнулся ВЛ. – Просто для разнообразия.

– Что будем делать?

Да Ся, как всегда, проявляла практичность. Аббат управлял обителью. Теперь он мертв. Он предполагал передать управление обителью мне, но я не готова была взвалить на себя эту работу. Во всяком случае, она казалась мне скучной.

– Хмм. – Лимбическая реакция Талиса ослабевала. – Я вызвал сюда Лебединых Всадников, забрать меня и Грету в Красные горы. Могу одного выделить.

Я оглянулась на аббата. Он лежал, как брошенная игрушка. Такая тонкая работа – грустно видеть сломанной столь искусно сделанную машину. У Талиса фиксировался прилив температуры, психогальваническая реакция – неужели? Неужели это горе?

– Кого-то… – Зи замялась, – из людей?

– Ну, как сказать, – ответил Талис, теребя ухо. – Более или менее.

Да Ся и Элиан посмотрели на меня.

– Грета, – окликнул Талис. – Тебе надо поспать.

Я глянула вверх, на гаснущее небо, и внутрь, на часы.

– Разве уже поздно?

– День был длинный, – протянул Элиан.

Моя база данных сравнила это растянутое произнесение с предыдущими примерами и обозначила как защитную реакцию / обиду / гнев, хотя я не очень поняла, почему он обижен / разгневан. Его подруга (Грета) испытывала боль и подвергалась опасности, но теперь-то все в порядке.

– Не слишком поздно, – уточнил Талис. – Но тем не менее.

– Хорошо. – Я повернулась и пошла к себе в келью.

– Сходите с ней, – тихо сказал Талис.

Ему никто не ответил.

– Один из вас. Мне не важно кто. Можете с ней не об щаться, но один из вас пусть находится при ней. Если начнет кричать, позовите меня.


Я помнила, как Грета размышляла, умеет ли Талис спать, а потом, нужен ли Талису сон. В дни, последовавшие за моей смертью, я узнала: сон нужен телу. Грете сейчас были необходимы долгие периоды сна, чтобы улеглась встряска, которую серая комната нанесла органическому мозгу. Механизм, используемый телом для такого восстановления, – это, конечно, сон.

Так что оно… она… Я. Я спала. Видя интенсивные, беспорядочные сны. В первую ночь, ближе к рассвету, снилась какая-то бессвязная версия истории с яблочным прессом, и я проснулась, хватая воздух ртом. А руку (я забыла сказать, чтобы ее срастили) пронзала боль.

– Зи… – Я услышала, как сам собой зазвучал мой хриплый голос. – Зи!

Она со всех ног бросилась ко мне:

– Грета!

– Мне снилось…

На секунду мы встретились глазами, и произошло нечто не поддающееся ни фиксированию, ни распознаванию. Да Ся ахнула и отпрянула. Мгновение словно завибрировало между нами. Наконец, вместе с воздухом, она выдохнула имя:

– Грета? Грета, вернись ко мне…

– Почему я должна к тебе возвращаться? – Я была озадачена, поскольку никуда не уходила.

При этих словах лицо Да Ся исказилось такой конфигурацией, которую Грета никогда раньше не видела. Да Ся выбежала из комнаты.

После того момента со мной сидел уже Элиан.


Меня не выпускали из кельи, но это меня не тревожило. Я устала. Спала, ела. Элиан сидел со мной, а чаще прилежно протирал в полу колею, расхаживая взад и вперед.

Мы ждали Лебединых Всадников, о которых сказал Талис. Когда они прибудут, мы – Талис и я – отправимся с ними в Красные горы, затопленный участок Скалистых гор, ставший домом для основных копий выживших виртуальных личностей.

– Зачем мне надо с тобой ехать? – спросила я Талиса, когда он пришел меня навестить. – Я тебя едва знаю. Ты мне даже не нравишься.

Элиан фыркнул, но Талис его проигнорировал.

– Брось, я отличаюсь непреодолимой притягательностью. Так все говорят.

– И еще я никогда не сидела на лошади.

– Да, это действительно может вызвать проблемы. – Талис в своей непреодолимо притягательной манере пожал плечами. – Решим. Но поехать тебе надо, Грета. Думай об этом как о… возможности найти себя.

– Зачем меня искать, я и так здесь.

От этих слов и Элиан, и Талис уставились на меня в остолбенении.

В общем, мы ждали.

Сюда ехали три Всадника. Один примет руководство обителью. Два других будут сопровождать меня и Талиса.

– Численное преимущество не помешает, – пояснил Талис. – На всякий случай.

На этих словах Элиан, отпрыск многих поколений стратегов, резко обернулся:

– На случай чего?

– На случай всего. Осмотрительность – для меня главная составляющая отваги.

– Заметно, – съязвил Элиан.

– Что касается тебя, Элиан Палник… – Талис ухмыльнулся, и я обозначила это выражение лица как «хищная ухмылка, ставящая целью вызвать тревогу». – Для тебя у них с собой лошадь и карта.

Это слово могло означать разные вещи.

– Карта – виртуальная? – уточнила я.

Виртуальная карта умела определять место по сигналам навигационных спутников, находить воду и растения из каталога, предоставлять текущую информацию о поселках, городах и прочем.

– Если не виртуальная, – хмыкнул Элиан, – то проще сразу прострелить мне башку.

– О-о, как заманчиво! – Талис поднял бровь на двадцать три градуса. – Грета, дорогая. У кого-нибудь в обители есть ружье?

– Не думаю. – Я повернулась к Элиану. – Ты знаешь, как пользуются лошадью?

Мой вопрос заставил его грубо расхохотаться – это был смех, за которым стояли слезы. Я не очень поняла почему.


Два дня, три.

Днем было восхитительно. Мое тело сидело в своей тесной келье, но информация внутри меня казалась бесконечной. Я могла закрыть глаза и представлять себе библиотеку как лес, в котором колонны книжных полок уходят вдаль, так что взгляд не доходит до их конца. Все, что мне было нужно, тотчас приходило – легко, стремительно, энергично. Кто-то оставил за дверью кувшин с астрами и рудбекией, и я три часа сидела и смотрела на них. Для моих новых глаз простые цветы – да и весь мир – сверкали как невиданные.

Органические воспоминания тоже всплывали, теперь чаще, когда мозг был уже не так серьезно поврежден. Одиннадцать шестнадцатых моей жизни я провела в стенах Обители-4: воспоминания впитались в камни. Органический мозг активировал имплантированный контур, тот в свою очередь заставлял органический мозг мыслить в нужном направлении, и оба они были мной.

Я спала и видела сны.

Я становилась какой-то… двойной. Прислоняясь к стене, я вспоминала, что ночью камни холоднее и что удельная теплоемкость гранита – всего 790 джоулей на килограмм. Это два разных вида памяти, и иметь оба сразу оказывалось порой нелегко. Моя кожа была одновременно и моей кожей, и сетью сенсоров. Иногда мне начинало отчетливо представляться, что она меня не выдержит, что я растворюсь, как сахар в чае. А иногда я просто знала, что кожа – это не вся я, и эта мысль меня совершенно не тревожила.

На третью ночь мне снилось, будто я брожу среди могил. Я шла по пояс в траве и каких-то сплетенных растениях. Они касались моих рук. Небо было таким широким, что если издать звук, он окажется совсем тихим, его унесет. Я подошла к воронке, спустилась на дно и встала на неровной от взрыва земле. После того как я продралась сквозь заросли, на голых руках и ногах остались волдыри. Конечности распухли от волдырей, как распухает от икры брюшко лягушки, мое тело поросло матовыми студенистыми полипами. Я села и стала ждать, когда они проклюнутся.

Не в первый раз мне становится страшно во сне.

Но я резко проснулась, почувствовала, что распухла и…

Меня подбросило на ноги. Я провела пальцами по рукам, по ногам, включая сенсоры на самую большую чувствительность, на которую они были способны.

– Что случилось? – поворачиваясь ко мне, спросил Элиан, лежавший на кровати Зи.

– Наверное, ничего. Просто так. Сон.

Я бессильно уронила руки. Ничего не было, ничего.

Нет, было, и немало. Слишком много всего во мне. Рано или поздно оно меня сломает.

Я почувствовала, как тело вздрогнуло. Нет, не вздрогнуло – затряслось.

Элиан вылез из постели, встал передо мной. В темноте он тихонько погладил меня по волосам.

– Ничего не было.

– Виртуальные личности… – начала я. Другие ВЛ. Фактически верно было бы включить меня в эту группу, но фраза получалась неестественной. – Существует статистическая совокупность аномальных неврологических явлений, происходящих на третий день после загрузки. Когда-то это называли «отслаивание».

– Да, я помню. Аббат велел Талису предупредить тебя о нем.

Келья была тускло освещена звездами, и разглядеть можно было только очертания Элиана. Я включила инфракрасное зрение, чтобы видеть его, но он стал похож на призрака. Пустые глазницы, как у черепа. Он зажмурился и прижал к этим пустотам кулаки. Я отвернулась.

– Так что это за отслаивание – что при нем происходит? – спросил Элиан. – Что произошло с теми виртуальными личностями?

Они умерли. По большей части умерли. Запутались в петле обратной связи, получили недопустимую перегрузку – умерли. Я промолчала.

Руки Элиана легли мне на плечи.

– Грета? Что тебе снилось?

– Вылупление. Я… вылуплялась.

– Вылупляться тебе совершенно точно не грозит.

Да, подумала я. Не грозит. У меня две кожи, но внутри пусто, нечему выходить наружу, поскольку в сердце у меня ничего нет.

Хотя нет. Есть.

– Мне кажется… – медленно проговорила я. – Мне кажется, тебе надо держать меня подальше от Зи.

– Но ты… – Элиан не договорил, не в силах произнести вслух то, что собирался. – Грета, ты разве не помнишь, как ты относишься к Зи?

Я не ответила.

Элиан смотрел на меня в темноте – почти четыре секунды тишины, что, возможно, являлось его личным рекордом. Но понять, конечно, не мог.

– Талис сказал, тебе надо спать, – проговорил он и потянул меня к себе. – Спи. Сейчас поздно, или рано, ну, в общем, самое время.

– Сейчас четыре тридцать семь.

– Вот видишь?

Но в моем сне были икринки, из кожи. Мое тело стояло в темноте, и Элиан держал меня за плечи. У меня застыла кожа.

– Ну давай же. – Я обозначила его тон как уговаривающий: как-то раз он говорил таким тоном с непослушной козой. – Ложись. Я посижу с тобой. Чтобы тебе было спокойно. А ты ложись.

Больше ничего не оставалось на самом деле. Элиан сел в изголовье кровати Зи, положил рядом с собой подушку и похлопал по ней, словно я собачка, которую он зовет на кровать. И как собачка – как машина, как хорошая заложница, – я повиновалась. Положила голову у его колена. Подушка пахла Зи, и запах Элиана я тоже чувствовала. Обоняние – первое чувство, которое развивается у младенца в утробе, и оно сохраняет прочные связи с развивающимся мозгом – в особенности с миндалевидной железой, которая обрабатывает эмоции. Если кратко, активирует память. Когда я лежала, моя лимбическая система боролась за жизнь. Из поврежденного мозга выползали деформированные воспоминания. Садились на меня, как мотыльки. Я была вся ими покрыта.

Элиан положил руку на мои «освобожденные» волосы, легонько надавливая. И этого оказалось достаточно. Я настолько устала, была настолько истерзана, что и действительно погрузилась в сон.

Когда я проснулась, рядом сидела Да Ся.

Я сразу поняла, что она собирается меня убить.

Глава 31. Полет

Зи. Я в тревоге проснулась – и увидела, что она склонилась надо мной.

Я вскочила с койки и попятилась.

– Грета?

Зи протянула ко мне руку. Некая структура в теменной доле мозга вывела в нервную систему воспоминание о прикосновении Зи. Губы покраснели; в животе сжалось. Ощущение проникало через первую, вторую, третью кожу, как вода, катящаяся по обледенелым ступеням.

Каскад!

А остальные виртуальные личности… Они умерли.

Именно это с ними и произошло. У них были слои; у них было по две кожи, по два набора воспоминаний, два способа мышления. Некоторые ВЛ, очень немногие, нашли способ с этим жить, выстроили новую личность на этом странном и шатком фундаменте. Но большинство не сумело. Если дать этим лишившимся собственного «я» созданиям некий мощный сигнал, который стимулирует оба набора воспоминаний, эти две памяти активируются, усилят друг друга, петля обратной связи, перегруз.

Я уже совсем вжалась в стену, но и этого казалось мало. Наша келья была маленькой и плотно насыщенной воспоминаниями.

– Грета? Я только хотела…

Через стеклянный потолок бил яркий свет. Утро в разгаре, 9:53. Камни, к которым я прижималась, уже начинали накаляться. Удельная теплоемкость – 790 джоулей на килограмм. Я в отчаянии впилась в них пальцами.

– Грета? – спросил Элиан.

– Приведи Талиса, – прошептала Зи.

– Он сказал, если будет кричать…

– Она кричит, – сказала хорошо знавшая меня Зи. – Иди.

Элиан убежал.

– Я здесь, Грета, – выдохнула Зи. – Я здесь. Я вижу тебя.

Свет падал на ее кожу, на ярко-черные волосы…

Органика подсказала воспоминание, такое же ясное, как воспоминания из базы данных, только более четко высвеченное: Да Ся отходит на шаг назад, оглядывая только что законченную стрижку, и ее голос хрипловат от ощущения потери и от желания. «Ну вот. Готово». База данных ответила тем же самым воспоминанием. Оно звучало эхом, зацикливалось, усиливалось, росло. Да, я видела ее, чувствовала тот момент; дрожь предвкушения и осуществления; страх и томление – туго натянулась внутри струна.

– Грета? – спросила Зи. – Это ты? Ты можешь вернуться?

Она выворачивала меня наизнанку.

– Прекрати, – взмолилась я. – Прекрати, прекрати.

Токи в мозгу… У меня начиналась перегрузка. Внутрь-наружу, туда-обратно. Как один человек может быть двумя сущностями? Как две сущности могут быть одним человеком? Меня вывернули столько раз, что у меня уже не было «снаружи» – никакого защитного слоя, никакой возможности обороняться. Это убийственно – словно лишиться кожи.

Я зажмурилась и не хотела открывать глаза. Цвета… Цвета. Я начала считать вдохи и выдохи. Один. Два. Три. Четыре. Пять.

Неполный список действительных чисел / положительных целых чисел. Ноги подкосились, и я осела по стене. Шесть. Семь. О боже. Я вспомнила, что «Размышления» Марка Аврелия – очень важная книга, и мысленно пробежала их целиком за четыреста миллисекунд. Восемь. Девять.

Резкий шум – кто-то вбегает. Я проигнорировала, держа глаза закрытыми. Я стояла на слое разреженного воздуха, и он выдержит меня, если я не буду смотреть вниз.

«Держись, Грета. Держись изо всех сил».

Десять. Передо мной Талис. Это я могла определить даже с закрытыми глазами. Я чувствовала конский запах, въевшийся в его одежду; чувствовала ток в его активных сенсорах, который вливался в меня.

– Отнесите ее на койку, – распорядился он. – У нее начинается приступ.

Кто-то – Элиан – поднял меня на руки. Снова подушка. Запах.

– Грета!

Я почувствовала, как руки Талиса трут мне костяшки пальцев.

– Что происходит? – спросил Элиан.

Талис не ответил. Мне начало досаждать движение его пальцев.

– Что происходит? – снова спросил Элиан.

– У нее началось отслаивание, – прошептал Талис. – Ох. Не думал я, что она будет…

У меня были переломы кистей. Руки Талиса все двигались и двигались по ним, не переставая, не останавливаясь… «Если уменьшить количество стимулов, станет легче». Почему он этого не знал? Он должен был знать.

– Талис, – сказала я. – Почему ты этого не знаешь?

– Помоги же ей! – срывающимся голосом крикнул Элиан.

Для меня ничего нельзя было сделать. Талис должен знать. Я знала. И чувствовала, как на тыльной стороне ладоней наши сенсоры соединяются в сеть, подобные с подобными.

Да Ся до сих пор не произнесла ни слова, но этого и не требовалось. Я чувствовала ее жар, такой, словно она солнце; ощущала ее запах, на подушке и прямо перед собой, в памяти и в реальном времени…

– Грета, – позвал Талис. – Грета, послушай меня. Два воспоминания – одно и то же, понимаешь? Отличается только тот, кто думает эту мысль, – но какая разница, если мысль одна и та же?

– Какая разница?! – Я слышала душевное волнение в своем голосе: органический разум запустил лимбическую систему, сердце билось быстро-быстро. – Подумаешь, всего лишь структура всей личности! – Виртуальные личности первой волны… перегрузка… – Майкл, они умерли! Все поумирали!

– С чего началось? Что ты вспоминала? Последнее отчетливое воспоминание.

– Зи. – Я ахнула, так остро пронзило меня ее имя. – Зи, как она стрижет мне волосы.

– Тогда посмотри на нее.

– А как же «Не смотри вниз»?! – в сердцах напомнила я ему.

– Нет. Ты умеешь летать – я знаю. Посмотри на нее.

И я снова услышала тонкий голосок, ничей. Он говорил: «Грета».

Я открыла глаза. Одно мгновение мир был бурной, безудержной вспышкой цвета. Снаружи оказалось так же, как внутри. Никакого полета. Потом я увидела. Элиан попятился – Элиан, всегда он больше всего боится того, чего не понимает, – но Да Ся стояла рядом, держа себя в руках.

Цвета ушли. Я видела только ее. Рука на смятом голубом покрывале, всего в нескольких дюймах от моей. По лицу Зи бегут слезы.

«Дождь в горах», – подсказала органика, а база данных списком вывела все предыдущие случаи, когда я видела Зи плачущей. Она была сильным человеком, который умеет плакать; моя возлюбленная, рыдающая в нашей постели. «Дождь в горах».

– Грета… – сказала она.

Внутри меня есть пространство, скрытое, тихое. Маленькое, как между сложенными горкой ладонями, и огромное, как небо. Неприкосновенное и прикасающееся ко всему вокруг. Пустое и наполненное. Там, как сокровище, я хранила любовь. И свое собственное имя.

– Грета? – позвала Зи.

Я отодвинула сломанную ладонь на два дюйма влево. Раскрыла ее. Да Ся с бесконечной нежностью положила свою ладонь в мою. Я согнула пальцы, один за другим.

Больно, да. Но это я. Я сделала глубокий вдох и постаралась, чтобы боль сломанных костей и ощущение пальцев Зи стали всей моей сутью. Таким способом, постепенно, я стала чем-то. И постаралась сохранить это нечто. Изо всех сил.

– Ли Да Ся, – сказала я.

Непохоже на умирающего аббата: у меня был всего один голос.

Она в ответ стиснула мою сломанную руку, а второй погладила по щеке.

– Грета. Ну вот.


Вот так.

Так я не умерла. Я, Грета, отказалась от титула и всего, что знала. Отказалась от себя, которой я когда-то была, и даже, возможно, от собственной души. Но не умерла. Я вошла в серую комнату и не умерла.

Так меня спасла любовь.

Переломный момент – я знала, что будут и другие такие моменты, но этот, первый и самый важный, миновал под ровные звуки голоса Талиса, с помощью храбрых рук Да Ся.

Всю свою жизнь я ожидала серой комнаты. Я нарочно не думала о могилах и о выросших на них вьюнках. Нарочно не думала о том, что будет после.

Так для меня наступило то, что после. Вечером третьего дня после моей смерти, в тот день, когда я отыскала дверь в безмятежное спокойствие моего сердца, – в тот день я отправилась на вершину холма ждать облачка пыли.

Талис, конечно, пошел со мной.

И все мои друзья.

Атта, который коснулся моих волос и пожелал мне всех благ. Тэнди, которая коснулась моей сломанной руки и пожелала мне силы. И Хан, который без тени иронии сказал:

– Надеюсь, ты будешь жить.

Да Ся что-то им шепнула, и они отстали, а мы пошли мимо груды камней, через вершину холма и вышли к волнами колышущимся травам.

К высокотравной прерии подступала осень, семена и стебли запестрели разноцветьем. Шум тополиных листьев в долине реки стал острее и загадочнее. Бабочки носились в рудбекиях, готовясь к путешествию, из которого им не суждено вернуться. Их спиральные пути в воздухе были выстроены с точностью математических алгоритмов, похожих на музыку. Да Ся взяла меня за руку, а Элиан, поколебавшись, – за другую.

– Уедешь в закат, значит? – сказал он.

– Нам скорее на юг, чем на запад. Но ты можешь ехать на запад, если хочешь.

– Я, в некотором смысле, про метафорический закат.

– Боюсь, что я все испорчу. База данных не научит меня, как использовать лошадь.

На сей раз я знала, что это шутка. И что Элиан от нее рассмеется – так и произошло. Это тоже будет бережно храниться в потайном уголке моего сердца. Смех Элиана.

Если знаешь, что искать – а мы знали, – с нашего места можно было разглядеть воронку. И могилы.

– Ты теперь одна из них, – сказал Элиан. – ВЛ?

– Элиан, я тебя умоляю, – вздохнула Зи. – Это что, вопрос?

– Я только хотел сказать… Они правят миром.

Это правда. Я смотрела на Элиана, а тот – на воронку. На могилы.

Зи посмотрела туда же, куда и мы.

– И они могут править им по-другому.

– Могут, – подтвердила я.

– Угу, – отозвался Талис. – Мы этим займемся.

– Сначала жить, – тихо сказала Зи. – Борись за себя. Живи.

Ее рука сжала мою. Каждую мозоль, каждый изгиб.

Держать в руках свою любовь, а потом выпустить ее – это самое жестокое, что со мной происходило, и я это сделала с собой сама. Я держала за руку Элиана. И Зи. Теперь уже видно было трех Всадников в основании облачка пыли, их силуэты подпрыгивали в золотом свете. Когда наблюдаешь за приближением Всадников, минуты становятся долгими и неподвижными, словно прилетела птица Алкион, которая, по преданию, умеет останавливать ветер и волны, чтобы свить гнездо на поверхности моря. Это миф про зимородка.

Когда Всадники подъехали ближе, когда удары копыт зазвучали под бескрайним небом, как барабанный бой, рука Элиана напряглась, а Зи повернулась ко мне.

– Грета, – сказала она.

И больше ничего.

Мне хотелось никогда их не отпускать, но через несколько мгновений мне придется это сделать.

Спиной я ощущала силу Элиана, а передо мной было лицо Зи. От слез ее глаза загадочно поблескивали. Я смотрела на нее, смотрела, смотрела, а люди с крыльями неумолимо обступали нас.

– Я люблю тебя, – сказала я.

И отпустила ее.

Примечания

1

Компьютер из произведений А. Кларка, в результате программного сбоя убивший экипаж космического корабля.

2

Конечно (лит.).

3

Выдающийся древнеримский юрист, чьи труды легли в основу римского права.

4

Изначально – рабочая одежда японского монаха.

5

То есть «Всегда сохраняй душевное спокойствие».

6

Пермакультура – система организации замкнутых естественных экосистем производства сельскохозяйственной продукции, без синтетических удобрений, добавок, с активным использованием естественных процессов и пр.

7

Зулусское восклицание.

8

Спасибо (лит.).

9

Букв.: Лизунья.

10

Прозвище Карла Эдуарда Стюарта, претендовавшего в XVIII веке на шотландский престол. Герой восстания против англичан, важная фигура шотландской истории и легенд.

11

Волшебница, персонаж артурианских легенд и поэмы А. Теннисона.

12

Лингвистический термин, обозначающий бранное слово или выражение. Иногда употребляется в качестве замены ругательству, например при цитировании чужих слов.

13

Привет! (лит.) (При обращении к женщине.)

14

Сократический метод, или сократический диалог, – способ решения задач в диалоге, путем постановки вопросов.

15

Серия дисков с переложениями известных рок-композиций в стиле колыбельных.

16

Амиши – религиозное движение в христианстве, последователи которого предпочитают простую общинную жизнь и отказываются от большинства современных технологий. Проживают в основном в США и Канаде.

17

Волшебница, персонаж легенд о короле Артуре.

18

Нетронутое место, точка (фр.).

19

Цитата из культового фильма «Касабланка»: «Ты об этом пожалеешь. Может, не сегодня и не завтра, но скоро и на всю оставшуюся жизнь».

20

Перевод А. К. Гаврилова.

21

Иудейская молитва, составлена на арамейском языке, только несколько слов и финальная фраза произносятся на иврите.

22

Латинское изречение.

23

Способ борьбы организма со стрессом или опасностью.


home | my bookshelf | | Закон скорпиона |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 3
Средний рейтинг 3.0 из 5



Оцените эту книгу