Book: «Сталинский питомец» — Николай Ежов



«Сталинский питомец» — Николай Ежов

Н. Петров, М. Янсен

«СТАЛИНСКИЙ ПИТОМЕЦ» — НИКОЛАЙ ЕЖОВ

«Сталинский питомец» — Николай Ежов

ПРЕДИСЛОВИЕ

«Я не знаю более идеального работника, чем Ежов. Вернее не работника, а исполнителя. Поручив ему что-нибудь, можно не проверять и быть уверенным — он все сделает. У Ежова есть только один, правда существенный недостаток: он не умеет останавливаться… И иногда приходится следить за ним, чтобы вовремя остановить»{1}.

И.М. Москвин. 1936–1937 гг.

«Лучше перегнуть, чем недогнуть»{2}.

Н.И. Ежов. Октябрь 1937 г.

В настоящее время историческая литература о времени правления Сталина подробно останавливается на роли и масштабах террора, и мнения историков о различных фактах и их интерпретации расходятся, однако особых различий во взглядах по поводу определяющей роли явления, которое мы сейчас называем Большим террором 1937–1938, нет. В течение 15 месяцев было арестовано около 1,5 миллиона человек, почти половина из которых была расстреляна. И главным исполнителем этой гигантской операции стал шеф органов безопасности сталинского государства — Николай Ежов.

Вплоть до недавнего времени об этом человеке было известно очень мало, а то, что было известно, являлось в значительной степени вымыслом. Трудно представить себе, но Ежов был одним из тех шефов «тайной полиции», которые наиболее превозносились советской пропагандой. Необычайный кратковременный культ Ежова в 1937–1938 годах был беспрецедентным по масштабам. В то время Сталин относился к Ежову весьма благожелательно; как свидетельствует Хрущев, он даже придумал ему ласковое прозвище: ежевичка{3}.

Сталин безгранично доверял Ежову. Он получил персональное право выносить смертные приговоры в так называемых «национальных операциях», а ответственность за вынесение смертных приговоров в таких операциях, как так называемая «кулацкая» (в соответствии с приказом № 00447[1]) возлагалась даже на нижнее звено, то есть на руководителей республиканских и областных управлений НКВД. Со времени «Красного террора» 1918–1921 годов никогда до или после этого в советской истории не было таких примеров. В 20-е и 30-е годы все смертные приговоры утверждались на самом высоком уровне, то есть на уровне Политбюро. Даже предшественники Ежова — Менжинский и Ягода, возглавлявшие Коллегию ОГПУ, выносившую такие приговоры, официально должны были получить предварительное разрешение Политбюро. Таким образом, с начала 1937 и до ноября 1938 годов Ежов стал не только глашатаем, но и символом новой формы террора в Советском Союзе.

Его кратковременное торжество, продолжавшееся лишь полтора года, сменилось внезапным полным и хорошо организованным забвением. Сталин запретил даже упоминать его имя, причем, возможно, не только потому, что оно могло вызывать нежелательные воспоминания, но и потому, что оно просто раздражало его. Например, в 1949 году, поучая Вылко Червенкова и других болгарских руководителей, как лучше организовать работу органов внутренних дел в их стране, Сталин, ссылаясь на советский опыт, упомянул в негативном контексте имя Ягоды, но при этом ничего не сказал о Ежове{4}. Хотя вскоре после падения Ежова Сталин так отозвался о своем бывшем фаворите: «Ежов мерзавец! Разложившийся человек… Многих невинных погубил. Мы его за это расстреляли»{5}. Очевидно, Сталин стремился переложить большую часть вины за террор 1937–1938 годов на его непосредственных исполнителей.

Историк, анализирующий жизнь и деятельность Ежова, сталкивается с целым рядом неопределенных и недостаточных сведений. Частично это обусловлено недостатком информации в его официальной биографии, опубликованной в 30-е годы, в которой, как это обычно делалось в биографиях кремлевских вождей, многое замалчивалось или сознательно искажалось с целью создания образа образцового революционера. Факты биографии подгонялись под установленное клише, все, что казалось сомнительным или излишним, удалялось или изменялось. После падения Ежова в конце 30-х годов все изменилось в противоположную сторону: его стали обвинять в том, что он шпион, алкоголик, «педераст» и убийца собственной жены. Сталинский «Краткий курс истории ВКП(б)», главы которого публиковались в газете «Правда» в сентябре 1938 года, упоминает Ежова трижды — превозносится его роль в событиях 1917 года и гражданской войне, а также он упомянут в связи с кампанией по проверке партийных документов в середине 30-х годов{6}. Таким образом, Ежов был возведен в ранг «хрестоматийных» советских лидеров. Но ненадолго. Уже во втором издании «Краткого курса» его имя вообще не упоминается{7}. В конце 30-х годов партийная цензура запретила его произведения{8}. И с тех пор большинство упоминаний о нем крайне отрицательные. В 50-е годы, во время кампании десталинизации, в широкий обиход был пущен термин «ежовщина», ставший синонимом кровавых чисток 1936–1938 годов, как будто бы это было делом рук лишь одного Ежова[2].

В 1990-е годы двери бывших советских архивов приоткрылись, и стала появляться новая информация о жизни и деятельности Ежова. Авторы настоящей биографии использовали для восполнения существующих пробелов не публиковавшиеся ранее материалы: документы из личного дела Ежова — номенклатурного работника аппарата ЦК в Российском Государственном архиве новейшей истории (РГА-НИ, ранее — Центр хранения современной документации ЦХСД, а до 1991 года — бывший архив общего отдела ЦК КПСС); личный фонд Ежова (Ф. 57) в Архиве Президента Российской Федерации (АП РФ, бывший архив Политбюро ЦК КПСС), позднее перемещенный (как фонд 671) в Российский Государственный архив социально-политической истории (РГАСПИ, ранее имел название Российский центр хранения и изучения документов новейшей истории — РЦХИДНИ); другие документы из АП РФ и РГАСПИ; материалы допросов Ежова и другие документы из Центрального архива Федеральной службы безопасности (ЦА ФСБ, бывший архив КГБ), а также из архива Управления ФСБ по Московской области; документы Наркомата водного транспорта 1938–1939 годов в Российском государственном архиве экономики (РГАЭ) и документы из государственного архива Российской Федерации (ГАРФ) — все эти архивы находятся в Москве. Кроме этого, ряд фотографий был предоставлен Российским государственным архивом кинофотодокументов (РГАКФД) в Красногорске.

Пожалуй, необходимо сказать несколько слов об архивно-следственных делах, которые мы изучали в Архиве ФСБ. Они являются уникальными источниками информации и имеют огромное значение. В них действительно содержатся самые фантастические признания людей, подвергавшихся пыткам во время допросов. Например, сотрудники НКВД признавались в участии в несуществующих заговорах, подготовке покушений на жизнь Сталина и других руководителей и т. п. Однако при критическом подходе эти свидетельства могут дать совершенно достоверную информацию об обстановке в НКВД и взаимоотношениях различных кланов внутри него, о характере совещаний в НКВД, на которых обсуждались кампании репрессий, о частных беседах лидеров НКВД и их реакции на замечания Сталина и Молотова — этот список можно продолжать. Более того, достоверность и точность этих сведений может быть проверена и по другим, вполне добротным источникам, например, по журналам регистрации лиц, принятых Сталиным и Ежовым, материалам служебной и личной переписки, приказам и распоряжениям и, наконец, по мемуарам. Другим важным источником являются стенографические отчеты оперативных совещаний НКВД в декабре 1936 и январе 1938. Будучи первыми, кто изучил эти материалы, мы смогли опубликовать собственные слова Ежова, сказанные им в связи с репрессиями.

Необходимо отметить, что в данной книге могут иметь место серьезные расхождения с официальной биографией Ежова, в которой воссоздано его совершенно фиктивное революционное прошлое. Например, в первом издании «Краткого курса истории ВКП(б)» утверждалось, что в октябре 1917 года «на Западном фронте, в Белоруссии, подготовлял к восстанию солдатскую массу т.Ежов»{9}, хотя вполне очевидно, что до середины 1930-х годов Ежов подвизался на второстепенных должностях, и уж тем более не мог играть какой-либо заметной роли в 1917 году. В то же время мы хотели бы подвергнуть критическому рассмотрению и образ Ежова в части публикаций, представляющий его «кровавым карликом», «нравственным и физическим пигмеем» или просто «кровавым дегенератом»{10}.


Эта книга является результатом совместной работы авторов и написана в двух местах — в Москве и Амстердаме. Авторы участвовали в этой работе на всех стадиях и несут полную ответственность за весь текст. Никита Петров исследовал большинство архивных источников, а Марк Янсен изучал открытые публикации. Мы благодарим переводчиков этой книги с английского Николая Балашова и Татьяну Никитину. В данном издании все цитаты сверены с источниками на русском языке, а также включен дополнительный материал и документы. Мы хотели бы выразить признательность российским организациям, названным выше, а также их сотрудникам, подготовившим архивные материалы для настоящего исследования, особенно АП РФ и РГАКФД и его директора, Людмилу Петровну Запрягаеву, а также голландские организации, где нам была предоставлена возможность работать с открытыми источниками, в частности, библиотеку Амстердамского университета и Международный институт социальной истории, также находящийся в Амстердаме. Кроме этого, мы использовали документы, фотоматериалы и архивы Научно-информационного и просветительского центра «Мемориал» и хотим особо поблагодарить наших коллег и друзей — Арсения Рогинского и Никиту Охотина. Мы благодарим за помощь в работе над исходными материалами, замечания по рукописи и ее отдельным частям Нэнси Адлер, Рольфа Биннера, Александра Ланде и Эрика ван Рее, а также Бориса Беленкина, Дмитрия Зубарева, Александра Кокурина, Николая Владимирцева, Константина Скоркина и Олега Капчинского. Благодарим также Татьяну Сенюхину и Ирину Середину за электронный ввод прилагаемых документов. Авторы очень высоко оценивают практическую помощь, оказанную Робертом Конквестом и Стивеном Коэном при подготовке издания этой книги на английском языке.


Глава 1.

НАЧАЛО КАРЬЕРЫ

Согласно официальной биографии, Николай Иванович Ежов имел подлинное пролетарское происхождение. Он родился 1 мая (19 апреля по старому стилю) 1895 года в столице России Санкт-Петербурге в бедной семье рабочего (металлиста-литейщика). Однако на допросе после ареста в апреле 1939 года Ежов рассказал, что родился он на самом деле в Мариямполе[3], уездном городе Сувалкской губернии (ныне юго-запад Литвы, недалеко от польской границы), в то время это была часть Российской империи. Он переехал в Петербург только в 1906 году, когда ему было 11 лет. А после революции стал утверждать, что родился именно там. О точности даты его рождения и вовсе говорить не приходится, тем более переводить ее на старый стиль. В личном деле Ежова, которое довольно аккуратно велось до 1930 года и сохранилось в бывшем архиве ЦК КПСС (теперь РГАНИ), она вообще отсутствует. Можно лишь быть уверенным, что он родился в 1895 году, и только.

Ежов также признался, что его отец вообще не был промышленным рабочим. Напротив, после призыва на военную службу Иван Ежов, русский крестьянин из деревни Волхоншино Крапивенского уезда Тульской губернии, поступил в военный оркестр в Мариамполе, где женился на служанке капельмейстера. После демобилизации он стал лесничим, а затем стрелочником на железной дороге. В 1902–1903 годах, как утверждал его сын, он содержал чайную, которая на самом деле была публичным домом. После того как чайная закрылась, с 1905 по 1914 год, Ежов-старший работал маляром. С точки зрения пролетарского происхождения, «отягчающим обстоятельством» было то, что он был мелким подрядчиком и держал двух подмастерьев. Иван Ежов умер в 1919 году, после длившейся несколько лет болезни{11}.

Мать Николая Ежова также не соответствовала появившимся позднее требованиям к происхождению. Его официальная биография ничего не говорит о том, что мать, Анна Антоновна Ежова (родившаяся около 1864 года), — служанка капельмейстера военного оркестра — была литовкой. Сам Ежов утверждал в анкете в 1924 году, что он понимает по-польски и по-литовски так же, как и по-русски; однако три года спустя такое происхождение уже не годилось, и он стал утверждать, что знает только русский язык{12}.

У Ежова была сестра Евдокия, которая была на два года старше его, и брат Иван, родившийся в 1897 году в местечке Вейвера Мариямпольского уезда Сувалкской губернии{13}. Братья не ладили между собой. Позднее Николай Ежов говорил своему племяннику Виктору, сыну Евдокии, что Иван, хотя он и был моложе на два года, систематически избивал его и однажды ударил гитарой в уличной драке, чего Николай никогда не забывал. В 1939 году Николай на допросе показал, что незадолго до призыва в армию в 1916 году Иван был членом шайки преступников{14}. Осенью 1938 года, в письме, адресованном Сталину, он писал, что его брат был «полукриминальным элементом» и что он с детства не поддерживал с ним никаких связей{15}.

Николай Ежов проучился в начальной школе (возможно, в церковно-приходской школе) не более года; как было позже написано в его уголовном деле, у него было «неоконченное начальное образование». Как довольно откровенно писал сам Ежов в ранней автобиографии, в школе он проучился только 9 месяцев: «Лично меня школьная учеба тяготила, и я всеми способами от нее увиливал»{16}. В 1906 году, в возрасте 11 лет, он отдан в ученики к одному из своих родственников, частному портному в Петербурге. Начиная с 1909 года, Ежов был подмастерьем и затем рабочим-металлистом на нескольких заводах в Петербурге. Более года он потратил на поиски работы в Литве и Польше, работал в Ковно (ныне Каунас) подмастерьем на механических заводах Тильманса, а в других городах нанимался в помощники к ремесленникам{17}.

В 1914–1915 годах он работал в Петрограде на кроватной фабрике и на заводах Недермейера и Путилова. Тогда же он участвовал в стачках и демонстрациях. Несмотря на недостаток образования, он довольно много читал и имел среди рабочих кличку «Колька-книжник»{18}.[4] В анкете в начале 20-х годов он утверждал, что «самостоятельно обучился грамоте»{19}. За участие в забастовке на заводе «Треугольник» он был арестован и выслан из Петрограда. В 1915 году, в возрасте 20 лет, был призван в армию, сначала в 76-й пехотный запасной полк, а затем в 172-й Либавский пехотный полк, вскоре в боях с немцами под Алитусом (к западу от Вильнюса) был ранен и получил шестимесячный отпуск по ранению и вернулся на Путиловский завод. В том же году был призван снова и сначала стал рядовым в 3-м пехотном полку в Ново-Петергофе, а затем рабочим-солдатом команды нестроевых Двинского военного округа. С 3 июня 1916 — мастер артиллерийских мастерских № 5 Северного фронта в Витебске{20}. И если до сих пор в послужном списке Ежова все более или менее понятно и даже типично, то начиная с витебского периода его биография полна неясностей.

Именно в этот период, согласно утверждениям Ежова, и началась его революционная карьера. Хотя позднее один из сослуживцев рассказывал, как однажды Ежов, раздобыв где-то орденскую ленту, выдавал себя за георгиевского кавалера{21}. В тридцатые годы подобный эпизод, разумеется, не годился для анкет, и эта часть биографии Ежова преподносилась в духе революционного романтизма с непременным подчеркиванием его бунтарского характера{22}. В конце 30-х годов Александру Фадееву было поручено написать биографию Ежова. Задание было выполнено, и рукопись небольшой книги поступила в издательство. Но Ежов был арестован до того, как биографию успели напечатать{23}. Часть рукописи Фадеева сохранилась в бумагах Ежова под названием «Николай Иванович Ежов: сын нужды и борьбы» (1937–1938). «Это был маленький чернявый подросток, с лицом открытым и упрямым, с внезапной мальчишеской улыбкой и ловкими точными движениями маленьких рук», — писал Фадеев и продолжал: «Маленький питерский мастеровой, очень сдержанный и скромный, с ясным, спокойным и твердым взглядом из-под черных и красивых бровей, любитель чтения, любитель стихов и сам втайне их пописывающий, вдумчивый и задушевный друг, свой парень, любивший в часы досуга сыграть на гитаре, спеть и поплясать, бесстрашный перед начальством — Ежов пользовался среди своих товарищей большой любовью и влиянием»{24}.

Примерно то же пишет и А. Дризул, знавший Ежова по работе в артиллерийской мастерской № 5. В интервью с Исааком Минцем из Института истории партии Дризул описывает «Колю» как «юркого, живого парня», «общего любимца» и острого на язык в разговорах с другими рабочими. Как утверждает Дризул, Ежов принял активное участие в деятельности Красной гвардии даже до того, как вступил в партию, но он «не был трибуном». Дризул добавляет: «Ежов мало выступал. Он два — три слова скажет… Он был кропотливым оратором, эта его черта до последнего дня осталась. Он не любил выступать»{25}. Воспоминания Дризула стали подлинной находкой для партийного историка Минца. Онвсерьез взялся восполнить существенный пробел в биографии Ежова — начало его революционной карьеры. Минц обратился в Институт истории партии при ЦК КП(б) Белоруссии с просьбой найти в архивах хоть что-нибудь, посетовав, что «никаких документов о политической деятельности тов. Ежова в Витебске за 1917 г. у него нет», за исключением записи беседы с самим Ежовым{26}. Однако и там ничего существенного, кроме приказов по 5-м артиллерийским мастерским найдено не было.



В 1937 году воспоминания Дризула были профессионально отредактированы и с заголовком «Боевые страницы прошлого» отосланы для публикации в журнал «Партийное строительство». Теперь абзац о Ежове заиграл новыми красками: «Многие рабочие этих мастерских знали Николая Ивановича как веселого, общительного человека, умеющего в беседах ставить перед ними остро жизненные политические вопросы и находить на них убедительные правильные ответы. Это был большевистский массовик-агитатор, умеющий организовывать массы вокруг партии Ленина — Сталина»{27}.[5]

В вышедшей в том же 1937 году брошюре «Великая Социалистическая Революция в СССР», Минц продолжал превозносить прошлое Ежова: «Крепостью большевиков в Витебске были 5-е артиллерийские мастерские северного фронта. Здесь работал путиловский рабочий Николай Иванович Ежов. Уволенный с завода в числе нескольких сот путиловцев за борьбу против империалистической войны, Ежов был послан в армию, в запасной батальон». «После забастовки, — как пишет Минц, — батальон немедленно расформировали, а зачинщиков забастовки вместе с Ежовым бросили в военно-каторжную тюрьму, в штрафной батальон»{28}. Хотя в действительности нет никаких достоверных свидетельств того, что Ежов принимал участие в каких-либо выступлениях солдат. Между тем Минц, живописуя революционные подвиги Ежова, добавляет откуда-то взявшиеся подробности: «Живой, порывистый, он с самого начала революции 1917 года с головой ушел в организационную работу. Ежов создавал Красную гвардию, сам подбирал участников, сам обучал их, доставал оружие»{29}.

Вступление Ежова в коммунистическую партию произошло при столь же неясных обстоятельствах. Сам он утверждал, что 5 мая 1917 года, после Февральской революции, он вступил в РСДРП(б), ленинскую партию большевиков (или коммунистическую партию, как она стала называться позднее); в анкете начала двадцатых годов он сообщает, что стал членом партии именно с того времени{30}. Однако в материалах Института истории партии при ЦК КП(б) Белоруссии указывается, что 3 августа 1917 года он вступил в Витебскую организацию РСДРП (интернационалистов), уплатив вступительный взнос и членский взнос за август{31}. Здесь же напомним, что объединенные интернационалисты, к которым относилась витебская партийная организация, занимали промежуточное положение между большевиками и меньшевиками{32}.

Согласно изложенной им самим биографии, Ежов стал лидером партийной ячейки артиллерийской мастерской № 5, а с октября 1917 по 4 января 1918 года он был помощником комиссара, а затем и комиссаром станции Витебск и «организовывал новые партийные ячейки». Говоря о Февральской и Октябрьской революциях 1917 года, в анкете начала двадцатых годов он пишет, что «активно участвовал в обеих революциях», а в другой анкете утверждает, что во время Октябрьской революции участвовал в «разоружении казаков и польских легионеров»{33}. Минц, развивая тему особо подчеркивает: «Витебский военно-революционный комитет после восстания в Петрограде не пропускал ни одного отряда на помощь Временному правительству, 1 ноября в Витебске был разоружен казачий полк, спешивший на помощь Керенскому»{34}. Однако в 1930-х годах в партийных кругах были и иные мнения о «революционном» прошлом Ежова. Бывший кандидат в члены Политбюро Павел Постышев, будучи арестованным, говорил своим сокамерникам: «Кто же не знал в узких кругах партии, что Ежов в белорусских лесах в 1917–1918 годах занимался тем, чем занимался Сталин в Закавказье после первой русской революции — бандитизмом и грабежами»{35}. В любом случае активное участие Ежова в революции 1917 года в Петрограде, как об этом иногда пишут, является легендой.{36}

Так чем же в действительности занимался в Витебске Ежов? Архивные материалы, выявленные Институтом истории партии при ЦК КП(б) Белоруссии, подтверждают лишь сам факт его службы в 5-х артиллерийских мастерских. Однако приказом по мастерским от 27 мая 1917 года младший мастеровой Ежов был исключен с довольствия по болезни. Следующее упоминание Ежова есть лишь в приказе от 6 ноября 1917 года, где он уже числится на работе в канцелярии в должности писаря и назначается в очередное дежурство по мастерским (вышел ли он на это дежурство — неизвестно). И, наконец, в приказе по 5-м артиллерийским мастерским от 6 января 1918 года по строевой части говорится: возвратившегося по выздоровлении из сводного полевого запасного 708 госпиталя старшего писаря Николая Ежова «зачислить на провиантское, приварочное и чайное довольствие с 7-го сего января», и тут же в параграфе 6 этого же приказа — «уволенного по болезни в отпуск ст. писаря Николая Ежова исключить из списков мастерской, провиантско-приварочного, чайного, мыльного и табачного довольствия с 8-го сего января, а денежного с 1 февраля с. г.»{37}. Как видим, Ежов лишь один день мелькнул на службе и тут же убыл в отпуск, получив деньги за период до 1 февраля. Больше в мастерских, да и на военной службе его не видели. Сам же Ежов указывает время окончания своей военной службы — май 1917 года, и добавляет, что после этого, «фактически не демобилизованный вел работу в партии и совете»{38}. Как видим, у Ежова с мая 1917 по январь 1918 года была уйма свободного времени, да и после увольнения в отпуск по болезни еще неизвестно, когда и куда он выехал из Витебска. По крайней мере, даже в анкете, заполненной позднее, Ежов не указал, чем он занимался с января по май 1918 года{39}. Так что о его участии в «революционных» налетах и о том, что это за «Красная гвардия», в которой он состоял, стоит еще поразмыслить.

В мае 1918 года Ежов встретился со своей семьей в Вышнем Волочке Тверской губернии, где он получил работу на стекольном заводе Болотина. Там он стал членом заводского комитета, а с июня 1918 по апрель 1919 года — членом районного комитета. «Вначале 1919 года, — как пишет в автобиографии Ежов, — мобилизован на колчаковский фронт»{40}. Однако повоевать «на колчаковских фронтах» ему не довелось, слесарем-механиком его зачислили в батальон особого назначения в городе Зубцове. Затем с мая 1919 года он служил в Саратове в запасном электротехническом батальоне, где возглавил партийную группу и стал секретарем партячейки военного района (городка). Двадцать лет спустя Владимир Константинов, эвакуировавший батальон из Петрограда в Саратов, вспоминал на допросе: «И вот в 1919 году является ко мне такой шпингалет в порванных сапогах и докладывает, что прибыл и назначен ко мне политруком. Я спросил его фамилию, он ответил — Ежов»{41}. Они стали друзьями и прослужили вместе до 1921 года. В августе 1919 года, после эвакуации в Казань, Ежов был назначен военным комиссаром радиотелеграфной школы РККА второй радиобазы, что означало исключительно политический и агитационный характер его работы. Фадеев и здесь ярко рисует его образ: он активно участвовал в сражениях, например, в атаке на деревню Иващенково, где был ранен тремя осколками снаряда, один из которых попал ему в челюсть. «Тяжелое ранение надолго вывело Ежова из строя. На всю жизнь у него остался шрам правее подбородка». Писатель не скупится, рисуя портрет Ежова того времени: «Очень еще юный, чернявый парень с густыми черными бровями; мечтательное выражение глаз при сильной складке губ, — лицо одухотворенное, волевое»{42}.

В феврале 1920 года Ежов получил взыскание от военного трибунала Резервной Армии, к которой относилась его база, за недостаточную бдительность, из-за чего в школу было принято несколько дезертиров. Это упущение не повлияло на его карьеру, и в мае он был назначен военным комиссаром радиобазы в Казани{43}. Хотя его дисциплинированность и усердие в исполнении приказов уже были замечены, политическая репутация все же была запятнана. В 1936 года при обмене партбилета, заполняя регистрационный бланк, Ежов указал, что он принадлежал к «Рабочей оппозиции» внутри коммунистической партии, но порвал с ней перед Десятым съездом партии в марте 1921 года. Четыре года спустя, перед судом, он говорил, что только сочувствовал оппозиции, добавив, что никогда не был ее членом, и что после критических выступлений Ленина в марте 1921 года он осознал свои заблуждения и стал придерживаться ленинской линии{44}. Однако дружеских связей с лидерами «Рабочей оппозиции» он не порывал. А своими корнями эти настроения уходили в дореволюционное прошлое Ежова. Будучи арестованным, чекист С.Ф. Реденс показал, что Ежов, по крайней мере, один раз в частном разговоре хвастался, что когда-то он пошел против Ленина и участвовал в полуанархистском движении Яна Махайского[6] против интеллигенции — «махаевщине»{45}.

Удачный этап в карьере наступил, когда в апреле 1921 Ежов стал членом бюро и заведующим отделом агитации и пропаганды одного из районных комитетов партии Казани, а в июле он получил такую же должность в Татарском обкоме партии. Примерно в это же время он был демобилизован из армии{46} и избран в президиум Центрального Исполнительного комитета (ЦИК) Татарской АССР. В августе, устав от напряженной работы, он получил отпуск и путевку в один из санаториев Москвы для лечения. Затем по рекомендации Центрального комитета (ЦК) партии находился в Кремлевской больнице с 18 января по 13 февраля 1922 года для излечения колита, анемии и катара легких{47}. Ясно, что тогда он уже был замечен и, по-видимому, в Москве встречался с влиятельными работниками аппарата ЦК Лазарем Каганович и Менделем Хатаевичем, которых, возможно, знал еще с Белоруссии{48}.[7] В результате он получил руководящий пост: 15 февраля 1922 года секретариат ЦК назначил его ответственным секретарем Марийского обкома партии{49}. Так как это назначение было довольно значимым, можно предположить, что в это время у него состоялась первая в жизни встреча со Сталиным.

Назначение Ежова в небольшой областной центр — Краснококшайск (в настоящее время — Йошкар-Ола) началось с очень крупных неприятностей для него. В марте бюро обкома избрало его лишь после первоначального отказа, а И.П. Петров, председатель облисполкома, с самого начала занял открыто враждебную позицию, главным образом потому что Ежов относился к местному языку и культуре как к «национальному шовинизму». Биографы Ежова согласны в том, что «проявились худшие черты его характера», отмечая его «жажду власти, высокомерие, грубость». Он продемонстрировал чисто административный подход, отказываясь принимать во внимание национальные особенности этой автономной области. Даже инструктору из центрального аппарата партии не удалось успокоить волнения среди народа{50}.

С другой стороны, и сам Ежов тяготился пребыванием в глубинке. В письме к своим друзьям по «рабочей оппозиции» 21 сентября 1922 года он жаловался:

«…живу понимаеш-ли[8] ты как «черт» — как таракан на горячей сковородке верчусь, делов до черта, а толку кажется мало. — Дыра скажу тебе здесь, так уж такой дыры не сыщеш наверное во всей РСФСР. Уж подлинно медвежий угол — ведь Краснококшайск (б. Царевококшайск) ты только подумай!

Вот черт возьми и позавидуешь Вам — все можно сказать блага культуры у вас под руками, а тут… э да ну ее к черту уж видно «долюшка» такая. А по правде сказать, так основательно понадоели эти «бухтаномии» пора-бы и на завод. А что то о заводе за последнее время стал скучать основательно пора-бы пора и на отдых, а то совсем можно разложиться в такой обстановочке»{51}.

В октябре 1922 года Ежов вновь попросил об отпуске, снова жалуясь на чрезмерное напряжение сил: «С февральской революции не пользовался отпуском. В феврале месяце с[его] г[ода] прямо из больницы направлен в Мар[ийскую] область. Измотался вконец. В настоящее время болею чуть ли не 7 видами болезней». Бюро обкома согласилось с этой просьбой, предоставив ему месячный отпуск и отпускные в 300 миллионов рублей (для того времени это была небольшая сумма), «ввиду ряда серьезных болезней». Временно его замещал один из коллег{52}. Он проработал в Краснококшайске лишь семь месяцев.

Но вместо того, чтобы отправиться прямо на курорт, Ежов вернулся в Казань, написав в письме, что «Татария нравится мне больше Марландии»{53}. Оттуда он поехал в Москву, где в конце октября присутствовал на заседании ВЦИК. Как утверждают некоторые авторы, на этом заседании Ленин сфотографировался в окружении группы делегатов, и одним из них был Ежов{54}. Руководство ЦК согласилось не отправлять его обратно в Краснококшайск, а вместо этого, после месячного отдыха, направить на работу в другую область или перевести на другую работу. Дороговизна в Москве времен НЭПа была ошеломляющей, и 6 ноября он написал, что «становится почти нетрудоспособным». Затем он отправился в Кисловодск — город-курорт на Северном Кавказе — для лечения, хотя у него, как он жаловался в письме к другу, «не было и медного гроша в кармане»{55}. 28 ноября он уже был в Кисловодском санатории, и, скорее всего, обратился с просьбой о продлении отпуска; в телеграмме, отправленной в тот же день, он просит руководство ЦК дать ему знать, если к его просьбе отнесутся положительно{56}.

Скорее всего, эта просьба была удовлетворена, и его отдых и лечение продолжились. И лишь 1 марта 1923 года на заседании оргбюро и секретариата ЦК в Москве (с участием Сталина) Ежов был назначен ответственным секретарем Семипалатинского губкома партии на северо-востоке Киргизской (позднее Казахской) Республики{57}. Хотя сам Ежов на заседании не присутствовал, как это было в 1922 году, Сталин, вероятно, разговаривал с ним по поводу столь ответственного назначения. Ежов получил девять дней отпуска для поездки в Краснококшайск для передачи дел{58}. 9 марта в письме бывшему коллеге по работе в Марийском обкоме партии П.Н. Иванову он писал, что слышал, что «вы убрали Петрова», но к его неудовольствию комиссия оргбюро вновь решила направить Петрова в Марийскую область{59}. Девять дней спустя он написал, что отправляется в Семипалатинск{60}.

Так или иначе, Ежов превратил свой месячный отпуск в полугодовой. Создается впечатление, что в это время он был достаточно слабым функционером, болезненным и неспособным к интенсивной работе. Неудивительно, что о его работе в Марийской области были даны отрицательные отзывы: «Отсутствие достаточной теоретической подготовки и разностороннего организационно-практического навыка не дает возможности тов. Е[жову] сразу ориентироваться в особенно сложной обстановке на руководящем месте. Последнее подтверждается его первыми промахами на первых порах в Маробласти» и как особенность характера было отмечено «некоторое упрямство, иногда граничащее со вспыльчивостью», вытекающее из «его тяги к единоличию». Ввиду недостаточной теоретической подготовки и «малого опыта руководящей работы» не рекомендовалось выдвигать его на вышестоящей должности а использовать на второстепенных ролях — заведующего орготделом или отделом агитации губкома, или же секретарем райкома партии{61}.

Однако к этим рекомендациям явно не прислушались, и 27 марта Ежов подтвердил прибытие в Семипалатинск и приступил к работе в качестве секретаря губкома партии{62}. Как утверждают его биографы, в своей новой должности он опять «проявлял своеволие» по отношению к секретарям райкомов{63}. Фадеев говорит о том, что в некоторых районах преобладали антинэповские настроения. Сторонники уравнительного «коммунизма для бедных» провозгласили независимую «Бухтарминскую Республику»[9] в северо-восточном Казахстане, и Ежов вскоре обнаружил, что «среди руководителей губернии немало скрытых и явных врагов, сочувствующих восстанию и поддерживающих его». Он отправился во взбунтовавшиеся сельские районы без какой-либо военной охраны. Фадеев писал, что эта поездка была трудной и опасной, и мятежники покушались на жизнь Ежова. Но в конце концов мятеж удалось подавить мирными средствами{64}. На фотографии того времени Ежов показан впереди группы солдат, возвращающихся после подавления мятежа.

Примерно через год, в мае 1924 года, Ежов был избран делегатом XIII съезда партии в Москве{65}. В следующем месяце он переводится в Оренбург и возглавляет орготдел Киргизского обкома партии, что, скорее, выглядит понижением в должности, если бы в ноябре того же года он не стал секретарем Киргизского обкома{66}. И здесь он также имел отрицательный опыт работы с местными функционерами. Как позже вспоминал один из бывших заключенных ГУЛАГа, Ежов был настолько неспособен справиться с сильной местной троцкистской оппозицией, что прятался от нее на вокзале в салон-вагоне{67}. В апреле 1925 года Киргизская республика была переименована в Казахскую, а столица перенесена в Кзыл-Орду. Этим же летом Ежов стал заместителем ответственного секретаря Казахстанского крайкома партии и заведующим орготделом. Как указывает Фадеев, он проявил себя непримиримым противником концессий иностранных капиталистов, таких, как британский бизнесмен Лесли Уркарт. Тогда же он самостоятельно изучал марксизм-ленинизм. Фадеев отмечает: «С присущей ему исключительной работоспособностью он ночами сидел над книгами, овладевая теорией Маркса-Ленина-Сталина»{68}. В 1924 году в анкете Ежов указал, что знает основную марксистскую литературу. Кроме того, имеются свидетельства, что в течение двух месяцев два раза в неделю по вечерам он посещал занятия кружка марксистского самообразования{69}.



Карьера Ежова продолжалась. В декабре 1925 года он был избран делегатом XIV съезда партии в Москве, завершившего свою работу 31 декабря, а 18 января 1926 года секретариат ЦК известил Казахский обком, что Ежов направляется на годичные курсы марксизма-ленинизма при Коммунистической академии (комакадемии), где готовили профессиональных партийных функционеров. Ежов вернулся в Кзыл-Орду после съезда и 25 января отбыл в Москву, где перед ним открывались новые перспективы для продвижения{70}. Среди тех, с кем он вместе учился, были его будущий ближайший сотрудник Е.Г. Евдокимов и будущий глава Политического управления Красной Армии Л. 3. Мехлис{71}. После того как Ежов завершил обучение в начале 1927 года, в наших сведениях о его деятельности в первой половине этого года появляется пробел. Его российские биографы указывают, что в феврале 1927 года он был назначен инструктором орграспредотдела ЦК ВКП(б){72}. Возможно и то, что в первой половине 1927 года он продолжил свою учебу, или же, как это было после окончания работы в Марийской области, — пассивно ожидал нового назначения, находясь в распоряжении ЦК ВКП(б).

Но точно известно, что в начале июля 1927 года, когда он проходил курс лечения кумысом в санатории в Шафраново неподалеку от Уфы на Урале, орграспредотдел стал разыскивать его в связи с вопросом о его назначении помощником заведующего{73}.[10] Только 13 июля он дал о себе знать, объяснив задержку операцией, которую ему сделали в Уфе. Хотя лечение должно было закончиться лишь 1 августа, он уехал в Москву на следующий день — 14 июля{74}. Оргбюро подтвердило это назначение 15 июля{75}. Назначение на должность произошло необычно быстро. Как сообщает Лев Разгон, именно Иван Михайлович Москвин, заведующий орграспредотделом ЦК с февраля 1926 года{76}, «нашел, достал, вырастил и выпестовал» Ежова: он вызвал «скромного и исполнительного секретаря отдаленного окружкома» в Москву и сделал его последовательно инструктором орграспредотдела, а затем своим помощником и, наконец, своим заместителем{77}. Возможно, Москвин действительно сыграл решающую роль в выдвижении Ежова. Хотя не стоит забывать, что прежде чем получить назначение в орграспредотдел, Ежов был направлен в Москву, как минимум, на годичное обучение. И нет никаких сомнений, что накануне важного назначения он уже был знаком со Сталиным, так как последний считал необходимым хорошо знать своих аппаратчиков, особенно такого уровня.

Ежов стал заместителем заведующего орграспредотделом в ноябре 1927 года{78}. В этом важном качестве он был посвящен в тонкости кадровой политики партии. Его отдел занимался подбором и расстановкой номенклатурных кадров по всей стране и во всех отраслях (сферах деятельности); более того, он осуществлял проверку деятельности партийных организаций на местах. В новой должности он стал делегатом XV съезда партии (декабрь 1927 г.) и XVI партийной конференции (апрель 1929 г.){79}. Авторитет его настолько возрос, что секретарь Татарского обкома партии М.М. Хатаевич летом 1928 года обратился с просьбой, чтобы Ежов заменил его в этой должности: «Есть у вас, в ЦК, крепкий парень Николай Ежов, он наведет порядок у татар…». И хотя в ЦК, вероятно, были согласны с просьбой Хатаевича, по тем или иным причинам новое назначение не состоялось{80}.

В центральной прессе имя Ежова появилось в августе 1929 года как одного из трех авторов — наряду со Львом Мехлисом и Петром Поспеловым — статьи в теоретическом журнале партии «Большевик» под названием «Правый уклон в практической работе и партийное болото». На примере так называемого «астраханского дела», когда «морально-бытовое разложение» партийной верхушки в Астрахани способствовало «усилению частного капитала в рыбной промышленности» и «капиталистические элементы мирно врастали» в систему советского аппарата, авторы доказывали, что «партийное болото» на данном этапе «больше всего переплетается с правым уклоном». Это означает, что наряду с явными правыми уклонистами в партии имелись и скрытые правые уклонисты — «партийное болото». Авторы статьи призывали вести борьбу с характерными проявлениями «партийного болота» — местничеством, делячеством и аполитичностью{81}.

В декабре 1929 года Ежов перешел из орграспредотдела на новую должность — заместителя народного комиссара (наркома) земледелия по кадрам{82}. Наркомом земледелия был Яков Яковлев. Здесь впервые в жизни Ежову пришлось иметь дело с настоящими массовыми репрессиями. Когда в феврале 1930 года служба государственной безопасности — ОГПУ начала аресты и высылки сотен тысяч крестьян, названных «кулаками», то и наркомат земледелия не остался в стороне. В июне-июле 1930 года партийная организация наркомата земледелия выдвинула Ежова делегатом XVI съезда партии{83}.

В нескольких статьях этого периода Ежов подтвердил свой радикализм. В марте 1930 года он опубликовал статью «Город — на помощь деревне» о мобилизации ноябрьским (1929) пленумом ЦК ВКП(б) 25 тысяч рабочих для коллективизации сельского хозяйства — демонстрации, как он указывал, помощи рабочего класса колхозному движению{84}. Другая статья, вышедшая осенью того же года, «Кондратьевщина в борьбе за кадры», была выдержана в духе борьбы с «вредительством в земельных органах» и сельскохозяйственной науке. Отметив недавние заслуги ГПУ в разоблачении вредительской организации в сельском хозяйстве, Ежов призвал бороться со старыми специалистами, в большинстве своем, по мнению автора статьи, — реакционерами. И даже привел любопытные выкладки распределения настроений в профессорско-преподавательском составе сельскохозяйственных учебных заведений. «Советски» настроенных среди них насчитывалось около 30%, аполитичных или нейтральных было 25–30% — их Ежов назвал полюбившимся ему словом «болото», остальные принадлежали к «реакционным группировкам, враждебно настроенным, к советской власти». В статье Ежов утверждал, что необходимо принять серьезные меры к усилению пролетарской прослойки путем «социально-классового подбора» кадров в управленческих и земельных органах, в профессорско-преподавательском составе и среди обучающихся в сельскохозяйственных вузах. По его мнению, в этих организациях оставалось еще немало выходцев из «духовенства, купечества и дворянства». Ежов посчитал одним из методов вредительства проводившуюся старыми спецами линию на универсальное сельскохозяйственное образование, отметив, что именно поэтому «реакционная часть профессуры» выступила против «узкой специализации» вузов, их дробления и передачи в различные ведомства{85}.

В статье, опубликованной в «Правде» в марте 1932 года, «Некоторые вопросы подготовки и расстановки кадров» Ежов продолжал высказывать радикальные взгляды на образование. Он с удовлетворением отмечал, что «ушли в прошлое многофакультетные университеты, оторванные от производства», а их место заняли специализированные высшие учебные заведения, подчиненные хозяйственным наркоматам, неразрывно связанные с производством и способные подготовить инженеров по определенным специальностям за три — четыре года. «Несмотря на сопротивление реакционной части профессуры, — как утверждал Ежов, — 40–45% учебного времени студенты стали проводить на предприятиях и, таким образом, лекционная система все больше и больше уступает место активным методам учебы». Обильно цитируя в этой статье Сталина и Кагановича, Ежов писал: «Наши высшие учебные заведения превращены в своеобразные предприятия, выполняющие заказы народного хозяйства на подготовку необходимых ему специалистов»{86}.

Ежов вернулся на работу в партийный аппарат в ноябре 1930 года в качестве главы распредотдела, одного из двух отделов, образовавшихся в результате разделения орграспредотдела{87}.[11] Это была ключевая должность по контролю за подбором и расстановкой партийных кадров. 21 ноября — через неделю после назначения — он был принят Сталиным в Кремле{88}. Тем самым он явно становился допущенным в ближний круг соратников Сталина. Четыре дня спустя по предложению своего непосредственного начальника в аппарате ЦК Лазаря Кагановича Политбюро разрешило ему присутствовать на своих заседаниях и получать все материалы, рассылаемые членам ЦК{89}. Другими словами, Ежов, хотя и не был членом ЦК, получал сведения о государственных и партийных делах наравне с членами Политбюро.

9 ноября 1931 года он снова был принят Сталиным вместе с Кагановичем, Молотовым и Ворошиловым; кроме них, также присутствовали заместитель председателя ОГПУ Генрих Ягода, Э.П. Берзин и С.А. Бергавинов{90}. Два дня спустя Сталин подписал постановление Политбюро о добыче золота на Крайнем Севере. Было решено организовать государственный трест «Дальстрой» под непосредственным руководством Берзина и под контролем Ягоды и установить для треста жесткую программу добычи золота. Бергавинов, в качестве первого секретаря Дальневосточного крайкома партии, должен был изучить возможности использования ледоколов. А Ежов, Ягода и другие должны были «разработать льготы, которыми будут пользоваться как заключенные переселенцы, так и добровольцы за хорошую работу на Колыме (сокращение срока наказаний, восстановление в правах гражданства, обеспечение семей добровольно уехавших, повышение оклада и т.д.)»{91}. Так было положено начало печально известной системе принудительного труда на Колыме.

После этой встречи произошел характерный инцидент. Когда Ежов выходил из Кремля вместе с Ягодой и Бергавиновым, Ягода предложил сесть в его автомобиль. По пути Ежов, одетый в легкое летнее пальто, очень сильно замерз. Ягода возмутился, что он так легко одет: как он мог так поступить, если на лечение его слабых легких были потрачены такие значительные средства! Ежов отвечал, что зимнего пальто у него нет. Тогда Бергавинов счел, что в таком случае он должен получить мех на зимнее пальто. В течение двух недель-он получил несколько отрезов беличьего меха, причем без всякого счета. По-видимому, Центральная Контрольная комиссия (ЦКК) узнала об этом, и затем Ежов послал объяснительную записку ее председателю Матвею Шкирятову, утверждая, что мех лежит неиспользованным в его квартире, и он готов поделиться им в любое время{92}.

Этот эпизод следует рассматривать в связи с проблемами со здоровьем Ежова. Еще раньше, в июне 1931 года глава лечебно-санитарного управления (лечсанупра) Кремля доложил Кагановичу и Постышеву, что Ежов страдает туберкулезом легких, мизастенией, неврастенией, вызванной напряженной работой, анемией и недоеданием. Ему требовался немедленный двухмесячный отпуск по болезни в санатории на юге — например, в Абастумани в Грузии или в Кисловодске{93}. В ноябре следующего года он снова сообщил ЦК, что Ежов болен еще и ангиной, а также страдает ишиасом. Ему требуется срочное обследование в Кремлевской больнице и диета, чтобы он мог поскорее вернуться к работе{94}.

В Казани, не позже июня 1921 года, Ежов женился на Антонине Титовой, партийной функционерке низшего звена, которая была на несколько лет моложе его. Она поехала с ним в Краснококшайск и Семипалатинск, но летом 1923 года отправилась в Москву для учебы в Тимирязевской сельскохозяйственной академии. В конце 1925 года супруги воссоединились в Москве. С ними жила и мать Ежова, которой в то время было немногим более 60 лет, и двое детей его сестры Евдокии — подростки Людмила и Анатолий Бабулины, учившиеся в Москве. (Сама Евдокия вместе с 4 другими своими детьми жила в деревне недалеко от Вышнего Волочка Тверской области.) После окончания сельскохозяйственной академии в 1928 году Антонина поступила на работу в наркомат земледелия на должность начальника подотдела. При помощи мужа она опубликовала книгу «Коллективизация сельского хозяйства и крестьянская женщина». Однако примерно в 1930 году они развелись, поскольку Ежов, никогда не отличавшейся супружеской верностью, завязал серьезные отношения с другой женщиной{95}.[12]

Ее звали Евгения Соломоновна (или Залмановна), урожденная Фейгенберг. Она родилась в 1904 году в большой еврейской семье в Гомеле, где ее отец был мелким торговцем. Там же, еще в юном возрасте она вышла замуж за Лазаря Хаютина. Потом она развелась с ним и стала женой журналиста и дипломата Александра Гладуна. С сентября 1926 года они жили в Лондоне, но были высланы из Великобритании в связи с действиями британских властей в мае 1927 года по отношению к советской торговой делегации и последующего разрыва дипломатических отношений между Москвой и Лондоном. Гладун вернулся в Москву, а Евгения стала на некоторое время машинисткой в советском торговом представительстве (торгпредстве) в Берлине, где летом 1927 года она познакомилась с писателем Исааком Бабелем и, возможно, имела роман с ним. По крайней мере, как утверждает вдова Бабеля, писатель знал Евгению еще со времени ее работы в одесском издательстве.

Прошло немного времени, и Евгения вернулась в дом мужа в Москве, а в ноябре 1927 года Ежов, вероятно, впервые появился у нее дома; они могли также встречаться и в санатории на берегу Черного моря. В 1939 году Гладун показал на допросе следующее: «Она называла Ежова восходящей звездой и поэтому ей было выгоднее быть с ним, чем со мной». В 1930 году Ежов женился на Евгении, которая взяла его фамилию. Они жили в центре Москвы. Евгения работала машинисткой в газете «Крестьянская газета», редактором которой был Семен Урицкий, с которым у нее, по-видимому, тоже был роман. Урицкий освободил ее от обязанностей машинистки, желая сделать ее журналисткой. У нее был своего рода салон, где она принимала писателей, артистов и дипломатов. Кроме Бабеля, постоянными гостями салона были писатели Лев Кассиль, Самуил Маршак, а также певец и музыкант Леонид Утесов{96}.[13]

У Ежова, однако, были не только гетеросексуальные связи. 24 апреля 1939 года он написал признание в следственный отдел НКВД о своей «длительной подверженности пороку педерастии». Разумеется, слово «педерастия» означало гомосексуализм, но именно это признание, по-видимому, было обоснованным, и поэтому его следует процитировать более подробно:

«Начало этому было положено еще в ранней юности когда я жил в учении у портного. Примерно лет с 15 до 16 у меня было несколько случаев извращенных половых актов с моими сверстниками учениками той же портновской мастерской. Порок этот возобновился в старой царской армии во фронтовой обстановке. Помимо одной случайной связи с одним из солдат нашей роты у меня была связь с неким Филатовым, моим приятелем по Ленинграду, с которым мы служили в одном полку. Связь была взаимноактивная, то есть «женщиной» была то одна, то другая сторона. Впоследствии Филатов был убит на фронте.

В 1919 году я был назначен комиссаром 2 базы радиотелеграфных формирований. Секретарем у меня был некий Антошин. Знаю, что в 1937 году он был еще в Москве и работал где-то в качестве начальника радиостанции. Сам он инженер-радиотехник. С этим самым Антошиным у меня в 1919 году была педерастическая связь взаимноактивная.

В 1924 году я работал в Семипалатинске. Вместе со мной туда поехал мой давний приятель Дементьев. С ним у меня также были в 1924 году несколько случаев педерастии активной только с моей стороны.

В 1925 году в городе Оренбурге я установил педерастическую связь с неким Боярским{97}, тогда председателем Казахского облпрофсовета. Сейчас он, насколько я знаю, работает директором художественного театра в Москве. Связь была взаимноактивная.

Тогда он и я только приехали в Оренбург, жили в одной гостинице. Связь была короткой, до приезда его жены, которая вскоре приехала.

В том же 1925 году состоялся перевод столицы Казахстана из Оренбурга в Кзыл-Орду, куда на работу выехал и я. Вскоре туда приехал секретарем крайкома Голощекин Ф.И. (сейчас работает Главарбитром). Приехал он холостяком, без жены, я тоже жил на холостяцком положении. До своего отъезда в Москву (около 2-х месяцев) я фактически переселился к нему на квартиру и там часто ночевал. С ним у меня также вскоре установилась педерастическая связь, которая периодически продолжалась до моего отъезда. Связь с ним была, как и предыдущие взаимноактивная»{98}.

В конце 20-х — начале 30-х годов Ежов пристрастился к пьянству. Позже Зинаида Гликина, давняя подруга Евгении еще по Гомелю и постоянная гостья в ее доме, показала на допросе: «Еще в период 1930–1934 гг. я знала, что Ежов систематически пьет и часто напивается до омерзительного состояния… Ежов не только пьянствовал. Он, наряду с этим, невероятно развратничал и терял облик не только коммуниста, но и человека»{99}. Одним из его близких друзей, с которым он любил пьянствовать по ночам, был его коллега по наркомату земледелия Федор Михайлович Конар (Полащук); скорее всего, они познакомились в 1927 году. После ареста Ежов утверждал, что «Конар и я всегда пьянствовали в компании проституток, которых он приводил к себе домой»{100}. Став заместителем наркома земледелия, Конар в январе 1933 был арестован по обвинению в шпионаже в пользу Польши, два месяца спустя приговорен к смерти за «саботаж в сельском хозяйстве» и расстрелян{101}.

Другим собутыльником был Лев Ефимович Марьясин, вместе с Ежовым бывший еще одним заместителем заведующего орграспредотделом с ноября 1927 года. В 1930 году он стал членом правления Госбанка СССР, а в следующем году — заместителем председателя; в 1934 году он был уже председателем правления Госбанка и заместителем наркома финансов. Имеются свидетельства о том, как Марьясин и Ежов любили убивать время. Напившись пьяными, они устраивали соревнование, кто из них, сняв штаны и сев на корточки, выпуская газы быстрее, сдует горку папиросного пепла с пятикопеечной монеты{102}.

Через Марьясина Ежов познакомился с его шефом Георгием Леонидовичем Пятаковым. С 1928 года Пятаков был заместителем председателя, а в следующем году — уже председателем правления Госбанка СССР, а затем в 1932 он стал заместителем наркома тяжелой промышленности. На суде в 1940 году Ежов рассказал о своей обиде на Пятакова: «Обычно Пятаков подвыпив, любил издеваться над своими соучастниками. Был случай, когда Пятаков, будучи выпивши, два раза меня кольнул булавкой. Я вскипел и ударил Пятакова по лицу и рассек ему губу. После этого случая мы поругались и не разговаривали»{103}. Марьясин пытался помирить обоих, но Ежов отказался и, в конце концов, порвал и с Марьясиным. Все эти и другие знакомые Ежова были впоследствии осуждены как «троцкисты» и т.п., а когда в 1939 году Ежов сам был арестован, его, конечно же, обвинили в контактах с этими «врагами».

В ранние годы начала карьеры Ежов еще не имел репутации жестокого и беспощадного исполнителя. Его вовсе не считали плохим человеком. В провинции он производил впечатление «нервного, но действующего из лучших побуждений и внимательного человека, свободного от высокомерия и бюрократических манер»{104}. Когда Юрий Домбровский встретился с коллегами Ежова по партийной работе в Казахстане, никто из их не сказал о нем ничего плохого: «Это был отзывчивый, гуманный, мягкий, тактичный человек… Любое неприятное личное дело он обязательно старался решить келейно, спустить на тормозах»{105}. В том же духе говорила о нем Анна Ларина (Бухарина): «Он отзывался на любую малозначительную просьбу, всегда чем мог помогал»{106}. А Надежда Мандельштам встретила Ежова в воскресном доме отдыха для партийных руководителей в 1930 году, и он показался ей «скромным и довольно покладистым человеком»{107}. В общем, по отзывам современников, он производил впечатление «хорошего парня» и «хорошего товарища»{108}.

В конце 20-х годов Лев Разгон, женатый на падчерице Ивана Москвина, часто встречался с Ежовым в семейном кругу: «Ежов совсем не был похож на вурдалака. Он был маленьким, худеньким человеком, всегда одетым в мятый дешевый костюм и синюю сатиновую косоворотку. Сидел за столом тихий, немногословный, слегка застенчивый, мало пил, не влезал в разговор, а только вслушивался, слегка наклонив голову»{109}. Жена Москвина беспокоилась, почему он так мало ест; ее очень заботило его здоровье (он страдал туберкулезом). У него был приятный голос, и в компании он иногда пел народные песни. Москвин ценил его как безупречного исполнителя. Когда его бывший протеже стал шефом НКВД, он сказал Разгону: «Я не знаю более идеального работника, чем Ежов. Вернее не работника, а исполнителя. Поручив ему что-нибудь, можно не проверять и быть уверенным — он все сделает. У Ежова есть только один, правда существенный недостаток: он не умеет останавливаться… И иногда приходится следить за ним, чтобы вовремя остановить»{110}.[14]

В самом начале 30-х годов известность Ежова перешагнула границы страны. Его беспощадно точный психологический портрет появился на страницах «Социалистического вестника»: «Бывший питерский рабочий-металлист, едва ли не с Путиловского завода, он принадлежит к тому типу рабочих, который хорошо знаком каждому, кто в былые годы вел пропаганду в рабочих кружках Петербурга. Маленькой ростом, — почти карлик, — с тонкими, кривыми ножками, с асиметрическими чертами лица, носящими явный след вырождения (отец — наследственный алкоголик), со злыми глазами, тонким, пискливым голосом и острым, язвительным языком… Типичный представитель того слоя питерской «мастеровщины», определяющей чертой характера которых была озлобленность против всех, кто родился и вырос в лучших условиях, кому судьба дала возможность приобщиться к тем благам жизни, которых так страстно, но безнадежно желал он.

В умелых руках из таких людей вырабатывались незаменимые агитаторы; особенно охочи они были на всевозможные проделки против мастеров, сыщиков. Нередко они являлись инициаторами различного рода актов мелкого саботажа… Но к методической, настойчивой работе они всегда были неспособны, мало-мальски длительная безработица почти неизменно уводила их из рядов рабочего движения, — к анархистам, к махаевцам (анти-интеллигентские настроения им были свойственны едва ли не от рождения)»{111}.

Помимо прочего, здесь, надо сказать, — поразительное знание некоторых деталей ранней биографии Ежова! Об этом мог знать только человек из «близкого круга». И нелюбовь Ежова к интеллигентам кажется вполне очевидной.

Некоторые современные авторы также пишут о том, что классовые инстинкты Ежова сформировались в сильно политизированной среде, в условиях обострения противоречий между рабочими и предпринимателями. Например, Р.В. Торстон высказывает следующее предположение: «Возможно, именно эта атмосфера сделала Ежова менее терпимым по отношению к управленцам и бюрократам, по которым террор в конце тридцатых годов прошелся особенно сильно»{112}. Хотя, российский историк О.В. Хлевнюк указывает, что последующая деятельность Ежова не была в первую очередь направлена против так называемых специалистов по экономике, а в некоторых случаях он даже защищал их{113}. Так, в 1933 году говорили, что он защищал управляющих угольных шахт, которых в некоторых регионах слишком часто снимали с работы, что весьма отрицательно сказывалось на добыче угля{114}.

Но одно дело политические или экономические интересы текущего момента и совсем другое дело — то, какие чувства действительно испытывал к интеллигенции Ежов. Как отмечалось в цитированной выше статье «Социалистического вестника», он как личность сложился, несомненно, в годы революции: «Анти-интеллигентская закваска в этой обстановке нашла благоприятную почву для развития. Озлобленность против интеллигенции — и партийной, в том числе, — огромная, — надо видеть, каким удовольствием сияют его глазки, когда он объявляет какому-нибудь из таких интеллигентов о командировке его на тяжелую работу в провинцию…»{115}.

Позднее, став наркомом внутренних дел, Ежов потрудился выяснить, кто же тогда передал материалы о нем за границу. И выяснил! Как заявил Ежов в своем последнем слове на суде: «В этой статье было очень много вылито грязи на меня и других лиц. О том, что эта статья была передана именно Пятаковым, установил я сам»{116}. Однако существуют и другие объяснения столь глубокой информированности западной прессы о личности и особенностях характера Ежова. Столь точные детали мог передать Исаак Бабель, тесно друживший с женой Ежова и выезжавший за границу приблизительно в то же время{117}. Коллеги Ежова в партийном руководстве дружно свидетельствовали о его больших организаторских способностях и «железной хватке», говорили о его энергичности и твердой руке{118}. И, самое главное, он был «беспредельно предан Сталину»{119}. Как пишет Рой Медведев, «влияние Сталина на Ежова стало полным, неограниченным, почти гипнотическим»{120}. Вождь партии сделал его ключевой фигурой в борьбе с «врагами народа» — то есть с теми, кто был против его единоличной власти.


Глава 2.

«В НАЧАЛЕ СЛАВНЫХ ДЕЛ» — РУКОВОДСТВО ПАРТИЙНОЙ ЧИСТКОЙ И КОНТРОЛЬ РАБОТЫ НКВД

В апреле 1933 года ЦК дал поручение, в том числе и распредотделу во главе с Ежовым провести чистку рядов партии, аналогичную тем, которые были организованы в 1921 и 1929 годах[15]. Все члены партии должны были пройти проверку на предмет того, могут ли они и дальше оставаться в ее рядах, во время чистки прием новых членов не производился. В результате чистки многие были изгнаны из партии[16]. Она происходила до мая 1935 года, а за ней последовали еще две кампании под руководством Ежова, которые длились до сентября 1936 года{121}.[17]

Когда в январе 1934 года открылся XVII съезд партии, Ежов был избран членом секретариата и председателем мандатной комиссии съезда{122}. На съезде он был избран членом ЦК, а по окончании съезда — заместителем председателя комиссии партийного контроля (КПК){123}. Как сообщалось, глава КПК Каганович лично выбрал его на пост заместителя{124}. На пленуме ЦК, созванном после съезда, он стал и членом оргбюро{125}. В марте ему было поручено руководить работой промышленного отдела ЦК, а в декабре он сменил Андрея Жданова на посту председателя Комиссии по командировкам за границу{126}. Его карьерный взлет происходил необычайно быстро, как будто бы Сталин специально выделил его и доверял больше, чем кому-либо еще. С этого же времени Ежов был связан с деятельностью органов государственной безопасности. 20 февраля 1934 года он присутствовал на заседании Политбюро{127}, когда по инициативе Сталина было принято решение о реорганизации ОГПУ и об образовании союзного Народного Комиссариата Внутренних дел (НКВД){128}. Месяц спустя в этой связи Политбюро поручило комиссии под председательством Куйбышева и с участием Ежова подготовить реформу законодательства{129}. Несколько дней спустя Ежов вместе со Сталиным вошел в состав другой комиссии Политбюро под председательством Кагановича и получил задание разработать положение, регулирующее работу НКВД и Особого совещания{130}. В результате 10 июля ОГПУ было упразднено, а его функции перешли вновь организованному НКВД под руководством Генриха Ягоды, заместителями которого стали Я.С. Агранов и Г.Е. Прокофьев. В состав НКВД вошло Главное Управление Государственной Безопасности (ГУГБ) в качестве основного подразделения, а также: ГУЛАГ, Главное управление рабоче-крестьянской милиции и другие подразделения. В отличие от ОГПУ, НКВД не получил права выносить смертные приговоры или приговаривать к лишению свободы или ссылке на срок более пяти лет. В отношении лиц «признанных социально опасными» сохранившееся при НКВД Особое совещание (ОСО) имело право выносить приговор до пяти лет (с апреля 1937 года — до восьми лет) ссылки или лагеря. Право вынесения более суровых приговоров по делам об «измене Родине», шпионаже, терроре и другим вариациям 58 статьи Уголовного кодекса РСФСР было делегировано судам (Военной Коллегии Верховного Суда, военным трибуналам, спецколлегиям судов){131}. В мае 1935 года внесудебные полномочия, аналогичные ОСО НКВД, появились и у региональных органов НКВД. Был выпущен приказ об организации троек при НКВД республик и УНКВД краев и областей{132}. Это были так называемые «милицейские тройки», возглавляемые начальниками милиции. В основном они рассматривали дела о нарушении паспортного режима и бродяжничестве. 

Как и прежде, здоровье Ежова оставалось плохим. Однако теперь его положение стало столь высоким, что он получил право лечения за границей. Решением Политбюро от 28 мая 1934 года Ежову был предоставлен отпуск (с 1 июня) на 2 месяца, а место отдыха было предложено определить Кагановичу и самому Ежову{133}. Ежов отправился отдыхать в Нальчик. Но его здоровье настолько пошатнулось, что вызвало тревогу кремлевских врачей. Два профессора по просьбе Лечсанупра Кремля обследовали Ежова и вынесли заключение «о резком ухудшении состояния его здоровья», повышении температуры, обострении заболевания и общем истощении нервной системы. Было рекомендовано «провести специальный курс лечения в заграничном санатории». 5 июля начальник Лечсанупра информировал об этом Жданова. Политбюро дважды рассматривало вопрос об отдыхе Ежова. Сначала 11 июля было решено направить его за границу с выдачей 1200 рублей в валюте. Но этого было явно мало для хорошего лечения. И 15 июля начальник Лечсанупра Кремля направил, теперь уже всем членам Политбюро, более подробное описание недугов Ежова. В письме говорилось, что он «страдает резко выраженным общим упадком питания с прогрессирующим падением веса, общей слабостью и понижением работоспособности, раздражением нервной системы, катаром желудочно-кишечного тракта, хроническим поражением кожи (чешуйчатый лишай) и хроническим неактивным процессом в легких и бронхиальных железах с постоянной субфебрильной температурой. Все явления усилились в последнее время в результате очень большого переутомления». Далее говорилось о необходимости полного отдыха сроком на 3 месяца, а для начала курса лечения провести некоторое время в клинике Карла фон Ноордена в Вене, а затем курортное лечение на 3 недели (Франценсбад в Чехословакии или Бад-Гаштейн), после чего предлагалось «санаторно-климатическое лечение в очень хороших климатических условиях на умеренной горной высоте (лучше всего Меран в Тироле)». В числе подписавших заключение лечащих Ежова врачей стояла и подпись доктора Левина. В этом же письме говорилось о недостаточности выделенных для лечения средств.

На здоровье столь нужного ему в будущем Ежова Сталин решил не экономить, и наложил на письмо Лечсанупра резолюцию: «Отпустить т. Ежова с женой, дать им пока что 3000 рублей золотом под отчет. Отправить немедля. Срок отпуска три месяца. И. Сталин». Политбюро дружно проголосовало за это предложение и 17 июля 1934 года оно было принято{134}.

В Москве интересовались ходом лечения Ежова. Начальник Лечсанупра Кремля 25 августа сообщил Кагановичу о том, как обстоят дела. К тому времени Ежов с женой уже находились в Бад-Гаштейне и принимали предписанные Ноорденом радиоактивные ванны и уколы. Их навестил поверенный в делах СССР в Австрии Некунде — проведать и сообщить в Москву новости. Некунде писал, что ванны Ежову помогают: «Появился на редкость большой аппетит, соблюдает строгую диету, но по обыкновению чересчур много курит. Лишаевидные места на локтях и ногах почти совершенно исчезли». Бад-Гаштейн Ежов должен был оставить 25 августа и отправиться в клинику к Ноордену, а затем, вероятно, в Италию на «нахкур», — как писал Некунде, — и тут же с тревогой сообщал, что сам Ежов «начинает поговаривать об отъезде домой на работу». Для поездки в Италию требовались еще деньги, и Политбюро, вняв тревогам Некунде, 26 августа приняло решение: «Выдать т. Ежову Н.И. дополнительно 1000 рублей золотом для окончания лечения. Запретить т. Ежову выезд в СССР до окончания отпуска»{135}.

В общем, здоровье и работоспособность будущего «железного наркома» обошлось казне в кругленькую сумму. Милость Сталина и лечение в Вене еще аукнется Ежову. После ареста, на следствии его заставят «вспомнить», что там он, якобы, имел интимную связь с медсестрой, а когда врачу стало известно об этом, то он завербовал его самого в качестве «агента германской разведки»{136}. Кстати, почему германской? Ведь Австрия тогда еще не входила в состав Германии.

В начале октября Ежов вернулся в Москву, сообщив Сталину, который в это время отдыхал в Сочи, что снова приступает к работе. Он писал, что чувствует себя хорошо, однако соблюдает диету, и в течение последующих шести месяцев ему должны удалить аппендикс, чтобы улучшить работу пищеварительного тракта. По-видимому, и за границей он не оставлял вне своего внимания интересы органов госбезопасности. Так, он сообщил Сталину, что наблюдал за работой советских учреждений за границей и желает доложить об этом{137}.

Вероятно, Сталин персонально опекал Ежова потому что выбрал его в качестве своего главного помощника в реализации планов по осуществлению генеральной чистки. Это стало ясным после убийства главы ленинградской партийной организации Сергея Кирова 1 декабря 1934 года. В соответствии с одной из версий этих событий, в тот же день утром, когда произошло убийство, Ежов был вызван к Сталину и провел в его кабинете достаточно долгое время{138}. Однако в журнале регистрации посетителей кабинета Сталина Ежов в этот день вообще не упоминается{139}. Лишь на следующий день, когда Сталин отбыл в Ленинград на специальном поезде, Ежов был среди тех, кто сопровождал его, а по прибытии в Ленинград он присутствовал при допросе Сталиным убийцы Кирова Николаева{140}. Спустя два дня после убийства Политбюро одобрило чрезвычайное постановление, упрощающее процедуру вынесения обвинительного приговора и приведения его в исполнение для лиц, обвиняемых в терроризме. В последующие годы во время чисток этот закон от 1 декабря 1934 года применялся в широких масштабах{141}.

Сталин поручил Ежову наблюдение за расследованием вместе с лидером комсомола А.В. Косаревым и заместителем Ягоды по вопросам госбезопасности Аграновым{142}. Несмотря на отсутствие каких-либо фактов, Сталин приказал сфабриковать дело по обвинению в этом убийстве против Каменева, Зиновьева и других бывших участников партийной оппозиции. Однако руководство НКВД с недоверием отнеслось к такой версии событий и попыталось проигнорировать этот приказ Сталина. И тогда для Ежова пришло время сыграть свою роль. Фактически Сталин назначил его своим представителем в НКВД. Ягода не придал тогда этому значения, а после, уже будучи арестованным, дал показания, что после убийства Кирова «начинается систематическое и настойчивое вползание в дела НКВД Ежова». Не спрашивая Ягоду, он непосредственно связывался с отделами ГУГБ и «влезал сам во все дела»{143}. На совещании в НКВД в декабре 1936 Ежов подтвердил, что последние два года работал в очень тесном контакте с НКВД[18].

Вмешиваясь во все детали расследования, Ежов придал ему именно то направление, которое хотел Сталин, в своих подробных сообщениях он разоблачал врагов и шпионов. Ягода, действуя по собственному усмотрению, чинил препятствия; как Ежов объяснял позднее, НКВД смотрел в другую сторону и не хотел допускать его к материалам дела, пока не вмешался сам Сталин. Вождь партии стал угрожать Ягоде: «Смотрите, морду набьем…» Он приказал главе НКВД арестовать тех, на кого Ежов собрал материалы. Ягода исполнил это, но явно против своего желания{144}.

В феврале Ежов доложил Сталину, что завершил подготовку материалов примерно на тысячу бывших ленинградских оппозиционеров, триста из них были арестованы, а остальные сосланы; кроме того, несколько тысяч так называемых «бывших» были высланы из города{145}. В декабре 1934 убийца Кирова Николаев предстал перед судом и был расстрелян; в следующем месяце состоялся процесс по делу «московского центра» над Зиновьевым, Каменевым и другими, они получили от пяти до десяти лет за «идеологическое соучастие» в убийстве{146}. С этого времени Ягода направлял Ежову все протоколы допросов главных оппозиционеров и заговорщиков.

Полномочия Ежова не ограничивались расследованием этих дел, постепенно он получил возможность контроля над всем НКВД. В памятной записке Сталину он обращал внимание на «недостатки в работе НКВД», критикуя деятельность последнего по работе с информаторами и агентурой. Методы вербовки агентуры «граничили с контрреволюцией»: «При таких условиях вербовки иностранная разведка без труда может насадить свою агентуру, подсунув своих людей в виде агентов ЧК». НКВД, как писал Ежов, был гораздо меньше компетентен в расследовании, чем в розыске. В целом, квалификация сотрудников НКВД была недостаточной, и чистка, которую он лично провел в ленинградском управлении НКВД, по его мнению, «должна быть расширена». В Ленинграде Ежов проверил 2747 сотрудников НКВД и 3050 сотрудников милиции, в результате 298 сотрудников были сняты с работы, из них 21 заключен в лагерь, а по милиции сняты с работы 590 человек, из которых 7 осуждено{147}. Ежов просил у Сталина разрешения на созыв совещания руководящего состава НКВД, где он намеревался выступить с резкой критикой этих недостатков{148}. Сталин дал такое разрешение, и в феврале 1935 года Ежов созвал это совещание{149}. 31 марта Политбюро приняло решение «передать на распоряжение Ежова» положения об НКВД и ГУГБ{150}. Прокурор СССР Иван Акулов также предоставил ему свои критические замечания о методах работы НКВД{151}.

В итоге с декабря 1934 года Ежов стал главным контролером деятельности НКВД. 1 февраля ЦК избрал Ежова секретарем. Он получил кабинет в здании ЦК на Старой площади, на пятом этаже, где также размещались Оргбюро и Секретариат. Для входа на пятый этаж требовались «спецпропуска» даже постоянным работникам ЦК{152}. Это было очень значимое место, в брежневские времена на этом этаже, помимо самого Генсека, имели кабинеты только двое его самых влиятельных заместителей: секретари ЦК М.А. Суслов и А.П. Кириленко. В бытность заведующего Распредотдела Ежов имел на Старой площади кабинет поскромнее. Кроме Сталина и Ежова, в Секретариат с этого времени также входили Каганович, Жданов и Андреев (с 28 февраля). В качестве секретаря ЦК Ежов имел трех помощников: С.А. Рыжову, В.Е. Цесарского и И.И. Шапиро, причем двое последних работали с ним еще в отделе промышленности и остались с ним и в последующие годы{153}. Более того, 27 февраля 1935 года Политбюро назначило его председателем Комиссии партийного контроля вместо Кагановича, который стал Наркомом путей сообщения{154}. Теперь он стал фактическим верховным судьей партии, расследовавшим дела об идеологических отклонениях, нарушениях устава партии и должностных преступлениях и выносившим наказание. С 10 марта 1935 года он стал исполнять основные обязанности главы отдела руководящих партийных организаций (ОРПО). Этот отдел был организован сразу же после XVII съезда партии вместо Распредотдела и занимался подбором и расстановкой номенклатурных кадров. Первым руководителем ОРПО был Д.А. Булатов, однако, с его переходом на другую работу с декабря 1934 года этот пост освободился. С этого времени Ежов подписывал документы ОРПО, а теперь он был и официально назначен его главой{155}. Руководство промышленным отделом перешло от него к Андрею Андрееву, который также был назначен вести заседания Оргбюро Ц.К. А на Ежова была возложена равная с Андреевым ответственность за подготовку повестки дня заседаний Оргбюро{156}.

Как утверждает О.В. Хлевнюк, в результате всех этих перестановок в руководстве Каганович утратил свое положение второго человека после Сталина. Формально его сменил Андреев, но влияние последнего было сильно ограничено необходимостью разделять руководящие функции в Оргбюро с Ежовым, Каганович остался секретарем ЦК и членом Оргбюро. Роли и влияние Андреева и Ежова были в той или иной степени сбалансированы. Хотя Ежов не был (как и Андреев) членом Политбюро, он контролировал кадровую политику партии и руководил основными политическими кампаниями, принимал активное участие в работе Политбюро и получил от Сталина поручение контролировать НКВД и организовывать чистки{157}. Стремительное продвижение Ежова в ЦК, о котором известно довольно мало, объясняется его устойчивым положением и исполнительностью, «огромным нюхом», а также сильной поддержкой со стороны Кагановича и Сталина{158}.

Как указывают многие авторы, 13 мая 1935 года Политбюро на секретном заседании образовало специальную комиссию «по безопасности» во главе со Сталиным и его заместителем Ежовым и якобы целью комиссии была подготовка предстоящей ликвидации «врагов народа» или — массовых репрессий. Для этого началась подготовка «списка врагов» и тому подобные мероприятия{159}. А кое-где даже приводится закавыченный текст этого, якобы имевшего место решения{160}. Однако, как показала проверка протоколов Политбюро и других материалов в партийных архивах, — это фальсификация. В то же время, в январе 1935, согласно инструкции аппарата ЦК, региональные партийные организации начали составлять списки членов партии, ранее исключенных за принадлежность к «троцкистскому и троцкистско-зиновьевскому блоку». Как указывает Хлевнюк, последующие аресты производились именно на основании этих списков{161}.

В действительности на заседании Политбюро от 13 мая 1935 года было одобрено подготовленное Ежовым письмо ЦК ко всем партийным организациям «О беспорядках в учете, выдаче и хранении партбилетов и о мероприятиях по упорядочению этого дела»{162}. В письме утверждалось, что партийные организации виновны «в грубейшем произволе в обращении с партийными билетами» и «совершенно недопустимом хаосе в учете коммунистов». В результате этого «враги партии и рабочего класса» получали доступ к партийным документам и «прикрывались ими в своей гнусной работе». В письме приводились конкретные примеры «вражеских действий», хищения и подделки партбилетов и т.п., и содержалось грозное предупреждение: «каждый утерянный и похищенный партбилет позволяет проникнуть в наши ряды заклятым врагам партии, шпионам, предателям рабочего класса». Письмо предписывало искоренить в кратчайшие сроки «организационную распущенность», проявления «ротозейства и благодушия» и «навести большевистский порядок в нашем собственном партийном доме». И не может быть и речи об открытии приема в партию, — говорилось в письме, — пока не будет наведен порядок. В письме был сформулирован ряд мер, которые партийные организации должны были осуществить в течение двух — трех месяцев, чтобы достичь большего контроля и дисциплины. Ответственность за наведение порядка на местах возлагалась на вторых секретарей партийных организаций и заведующих отделами руководящих партийных органов{163}.

В своем докладе на декабрьском (1935) пленуме ЦК ВКП(б) Ежов пояснил, что это письмо было подготовлено по прямому указанию Сталина. Он сообщил, что в течение 1934 года ЦК принял ряд решений о недостатках в работе с партийными документами в некоторых партийных организациях. Под руководством Ежова ОРПО контролировал выполнение этих решений. Затем на заседании Оргбюро ЦК Сталин указал на факты «хаоса» и «произвола» в работе с партийными документами и потребовал наведения строгого порядка, а до тех пор обмен партбилетов и прием новых членов в партию проводиться не должны. Результатом такой постановки вопроса и стало письмо ЦК от 13 мая 1935 года{164}.

На заседании Оргбюро ЦК 27 марта 1935 года Сталин пояснил, что он против приема новых членов, пока «хороших ребят иногда вычищают из партии, а мерзавцы в партии остаются, потому что они очень ловко изворачиваются». Сталин посчитал необходимым направить специальное письмо партийным организациям и поручил это Ежову, пояснив: «Завоевали мы власть, взяли ее в свои руки и не знаем, как с нею быть. Так и сяк переворачиваем, как обезьяна нюхала очки, и лижем, и все… Плохие мы наследники — вместо того, чтобы накапливать новый моральный капитал, мы его проживаем»{165}.

Таким образом, Ежов возглавил кампанию по проверке партийных документов с целью «разоблачения пролезших в партию чуждых людей»{166}. Она стала логическим продолжением партийной чистки, начатой в апреле 1933 года. Однако теперь, пользуясь своим многократно выросшем влиянием, Ежов смог привлечь органы НКВД непосредственно для проверки коммунистов. Из-под его пера вышел текст оригинального совместного циркуляра ЦК ВКП(б) и НКВД СССР, предписывающего силами чекистов с помощью агентурной и следственной работы проводить «разработку вызывающих сомнение членов ВКП(б)», а также проводить и аресты «выявленных шпионов, белогвардейцев, аферистов»[19]. Наверняка такое новаторство в организации партийной работы вызвало одобрение Сталина.

В начале 1935 года Зиновьев и другие были наказаны относительно мягко, но этим дело не кончилось. По рекомендации Сталина и консультируясь с ним, Ежов стал писать книгу о зиновьевцах под названием «От фракционности к открытой контрреволюции». 17 мая 1935 года он послал Сталину первую главу «Этапы борьбы зиновьевско-каменевской и троцкистской контрреволюционной группы против партии». Четыре следующие запланированные главы были еще не готовы. Он обратился к Сталину за указаниями, так как журнал «Большевик» намеревался опубликовать главу до того, как будет готова вся книга{167}. Сталин дал свой комментарий, то же сделали Шкирятов и Ярославский, однако ни эта глава, ни сама книга так никогда и не были опубликованы{168}.

Название книги указывало на то, что, по мнению автора, существовала прямая связь между внутрипартийной фракционностью Зиновьева, Каменева и тех, кто их поддерживал с середины 1920-х годов, с их причастностью к убийству Кирова: логическим развитием этого стал переход зиновьевцев от внутрипартийной оппозиции к открытой контрреволюции. Еще в 1925 году образовался «блок троцкистов и зиновьевцев», «объединивший в борьбе против партии все антипартийные группировки». Не имея никакой поддержки внутри партии, зиновьевцы повторно публично отреклись от своей позиции, обещав отказаться от фракционности, однако это был всего лишь обманный маневр с целью избежать уничтожения, и в конце 1927 года среди них преобладал «явно террористический» настрой по отношению к Сталину. Как писал Ежов, они уже тогда «пытались обезглавить революцию, уничтожив товарища Сталина».

Далее Ежов утверждал, что в конце 1920-х годов зиновьевцы возглавили подпольные центры в Москве и Ленинграде, рассчитывая извлечь пользу из самого факта появления правых уклонистов, чтобы вернуться к власти. Зиновьев и Каменев предприняли определенные шаги к «сговору с правыми» с целью организации «совместного выступления» и «об этом конкретном плане выступления против партии и договаривались по поручению своих групп Бухарин и Каменев» (их встреча состоялась в апреле 1928 года). В 1929 году эти планы были сорваны благодаря ликвидации правой оппозиции, однако в 1932 году активная деятельность зиновьевской организации возобновилась. Проводились переговоры с «левыми уклонистами» (Ломинадзе и другие) и с группой правых Рютина, а также поиски контактов с троцкистским подпольем. Зиновьев, Каменев и их сторонники возлагали надежды на империалистическую агрессию против Советского Союза, чтобы создалась благоприятная ситуация для свержения руководства партии. Когда стала ясна бесперспективность этих надежд, они всерьез рассматривали планы организации террора: «Как один из наиболее реальных способов вызвать затруднения — намечается террор в отношении виднейших руководителей партии и правительства». И в соответствии с этими планами «в составе “Ленинградского центра” образуется подпольная террористическая группа, поставившая своей целью организацию убийства товарищей Кирова и Сталина». Этой группе удалось достичь лишь первой из поставленных целей. Одновременно имело место тесное взаимодействие с троцкистами, которые также были информированы о террористической деятельности зиновьевской организации. Более того, троцкисты «также встали на путь организации террористических групп».

Сталин немного отредактировал этот текст, сделав несколько несущественных замечаний. Можно сделать вывод о том, что он был вполне согласен с написанным{169}.

В бумагах Ежова можно найти более расширенный (возможно, более поздний) вариант той же самой работы. В нем Ежов приводит подробности, связанные с так называемым «кремлевским делом». Впервые месяцы 1935 года была арестована большая группа сотрудников обслуживающего персонала Кремля, причем среди них был и брат Каменева. Их обвинили в подготовке покушения на жизнь Сталина. На июньском (1935) пленуме ЦК Ежов уже использовал полученные от них показания против секретаря ЦИК Авеля Енукидзе. Как утверждал Ежов, уже было доказано — зиновьевцы и троцкисты перешли к террору, в первую очередь, предприняв попытки покушения на Кирова и Сталина. Зиновьев организовал террор в Ленинграде, а Каменев в Москве, и они действовали в контакте с троцкистами. По убеждению Ежова, убийство Кирова, организованное Зиновьевым и Каменевым, было «лишь одним звеном в цепи террористических планов зиновьевско-каменевской и троцкистской групп»{170}.

Эта деятельность Ежова инициировала преследование бывшей внутрипартийной оппозиции. Особенность состояла в том, что принадлежность к внутрипартийной оппозиции интерпретировалась как преступление путем связывания ее с конкретной террористической деятельностью. Это делалось по инициативе Сталина. Несколько оппозиционных течений внутри партии тесно увязывались друг с другом и назывались «блоками». Но Ежов явно не указывал на существование некоего общего блока зиновьевцев, троцкистов и правых, а также не связывал правых с террором. Этим, возможно, объясняется то, что его книга не была опубликована: ее текст устаревал на глазах, ведь Сталину требовалось все больше и больше уличающих фактов. В любом случае приписывание террористических планов лидерам бывшей внутрипартийной оппозиции неизбежно означало их физическое уничтожение в будущем. Но проблема была не только в преследовании бывших оппозиционеров. 11 февраля 1935 года комиссии Политбюро под руководством Ежова, в которую входили деятели контрольной комиссии 3. М. Беленький и М.Ф. Шкирятов, было поручено проверить работников аппарата ЦИК СССР, а также и ВЦИК на предмет «элементов разложения»{171}. В июне 1935 года Каганович проинформировал пленум ЦК о том, что как только Сталин получил новую информацию по «кремлевскому делу», он созвал свое окружение, заявив, что «здесь что-то нечисто», и поднял вопрос о смещении Енукидзе с поста секретаря ЦИК СССР{172}. 21 марта Политбюро перевело его в ЦИК Закавказья{173}. Таким образом, информация о кремлевском деле появилась, скорее всего, незадолго до этой даты, и Сталин лично предпринял первый шаг, приведший к смещению Енукидзе.

Ежов получил в свое распоряжение материалы НКВД и, основываясь на них, написал для ЦК предварительный доклад, касавшийся «работы аппарата ЦИК СССР и товарища Енукидзе». 21 марта после правки, которая, возможно, была сделана Сталиным и Молотовым, текст этого документа был одобрен Политбюро. В нем говорилось, что в начале года среди работников персонала Кремля велась контрреволюционная деятельность, направленная против Сталина и руководства партии; а в настоящее время НКВД обнаружил даже несколько связанных между собой контрреволюционных групп, которые совместно пытались организовать покушение на Сталина и других руководителей. Многие члены этих групп пользовались поддержкой и защитой Енукидзе, который назначал их на должности, а с некоторыми из женщин даже сожительствовал. Однако, в докладе признавалось, что Енукидзе не знал о подготовке покушения на Сталина; но классовый враг использовал его как человека, «потерявшего политическую бдительность и проявившего не свойственную коммунисту тягу к бывшим людям»{174}.

Несколько дней спустя руководство согласилось на просьбу Енукидзе об отправлении его вместо Тифлиса в Кисловодск на лечение. 8 мая Енукидзе даже попросил об освобождении его от обязанностей председателя ЦИК Закавказья по состоянию здоровья и предоставлении ему работы в Москве, а если это невозможно — на Северном Кавказе в качестве местного уполномоченного ЦИК{175}. Хотя Ежов просил у Сталина разрешения на вызов Енукидзе для допроса, Сталин согласился с просьбой Енукидзе, и 13 мая, по его предложению, Политбюро освободило Енукидзе от прежних обязанностей и назначило его уполномоченным ЦИК СССР в районе Кавказских Минеральных вод{176}.

Две недели спустя Енукидзе вернулся в Москву на пленум Ц.К. Ежов выступил со своей первой речью на пленуме 6 июня. Предварительно она была одобрена Сталиным{177}. Ежов сообщил, что хотя следствие по делу об убийстве Кирова не полностью раскрыло роль Зиновьева, Каменева и Троцкого в подготовке террористических актов против руководителей Советского Союза, однако оно обнаружило новые факты в расследовании «кремлевского дела», свидетельствовавшие о том, что они были не только подстрекателями, но и «прямыми организаторами» убийства Кирова, а также «подготавливавшегося в Кремле покушения на товарища Сталина». Далее Ежов сказал, что НКВД вскрыл до пяти террористических групп в Кремле и вне его, которые готовили покушение, и все они были связаны с Зиновьевым, Каменевым и Троцким. Таким образом, «непосредственное участие Каменева и Зиновьева в организации террористических групп» было доказано, равно как и ответственность Троцкого за организацию террора.

Далее Ежов выступил против Енукидзе. Террористические группы использовали недостаток бдительности у многих коммунистов по отношению к врагам, а также «преступное ротозейство, благодушие и разложение». Наиболее явным примером такой «политической слепоты» был секретарь ЦИК Енукидзе, глава аппарата Кремля. В результате потери им бдительности зиновьевцам и троцкистам удалось проникнуть в Кремль и организовать там террористические группы. В результате личных действий Енукидзе аппарат ЦИК стал «крайне засоренным чуждыми и враждебными советской власти элементами», которые смогли беспрепятственно «свить там свое контрреволюционное гнездо». Эти и другие контрреволюционные элементы пользовались покровительством Енукидзе. Таким образом, в Кремле создалась обстановка, «при которой террористы могли безнаказанно готовить покушение на товарища Сталина». Енукидзе, подчеркивал Ежов, являлся «наиболее типичным представителем разложившихся и благодушествующих коммунистов, разыгрывающих из себя, за счет партии и государства, “либеральных” бар, которые не только не видят классового врага, но фактически смыкаются с ним, становятся невольно его пособниками, открывая ворота врагу для его контрреволюционных действий»{178}. В связи с этим Ежов рекомендовал вывести Енукидзе из состава ЦК.

На пленуме Енукидзе подвергся атакам со всех сторон. В свою защиту он говорил, что персонал Кремля принимался на работу лишь после проверки НКВД, но это тут же было объявлено ложью главой последнего Ягодой. Однако это не избавило Ягоду от необходимости защищать самого себя. Он осознавал, что часть ответственности лежит и на нем: «Я признаю здесь свою вину в том, что я в свое время не взял Енукидзе за горло и не заставил его выгнать всю эту сволочь». Ягода потребовал ареста Енукидзе и расследования его действий{179}.

Ежов в заключительном слове, обращаясь к Енукидзе объяснял, в чем состояла его главная вина: «Всю эту белогвардейскую мразь, которая засела в Кремле, вы изо дня в день поддерживали, всячески защищали, оказывали им материальную помощь, создали обстановку, при которой эти отъявленные контрреволюционеры, террористы, чувствовали себя в Кремле, как дома, чувствовали себя хозяевами положения». В своей речи он выступил в поддержку такого решения, которое «еще больше закалит ряды партии и позволит до конца выкорчевать политическую слепоту, моральное и политическое разложение, гнилой либерализм, которыми, к сожалению, как мы видели на примере Енукидзе, еще страдают некоторые коммунисты»{180}. ЦК принял решение исключить Енукидзе из партии за «политико-бытовое разложение»{181}.[20]

Таким образом, в результате действий Ежова, одобренных Сталиным, июньский пленум 1935 года ввел новый элемент в политику партии. С этого времени вне закона оказались не только бывшие оппозиционеры. Коммунисты, которые — в отличие от Сталина и тех, кто его поддерживал, — допускали примиренческое отношение к участникам оппозиции, также обвинялись в недостатке бдительности по отношению к врагам. Дело Енукидзе стало примером. Как это видно из слов Кагановича, и в этом случае, как и с подготовкой письма ЦК от 13 мая 1935 года, инициатива принадлежала Сталину. «Кремлевское дело» завершилось закрытым процессом 27 июля, в котором 30-ым подсудимым и в их числе Каменеву было предъявлено обвинение в подстрекательстве к подготовке террористического акта. Двоим был вынесен смертный приговор, а сам Каменев получил десять лет лишения свободы. Еще 80 человек по этому делу были осуждены ОСО при НКВД{182}.

Июньский (1935) пленум поставил под сомнение репутацию Ягоды, его обвинили в том, что он упустил «кремлевское дело». Как заявил Ежов: «Вину НКВД, когда она есть, никто и никогда не замазывал»{183}.

Руководство партии не было удовлетворено ходом проверки партийных документов. Два раза — в июне и августе — оно критиковало «совершенно неудовлетворительное» ее проведение в целом ряде партийных организаций. Оказалось, что предписания, изложенные в письме от 13 мая, выполнялись «формально-бюрократически» и в большинстве случаев никаких недостатков выявлено не было. Бдительность не только не усилилась, но и ослабла. Соответственно некоторые районные и областные партийные руководители получили партийные взыскания или даже смещены со своих постов{184}.

В июле 1935 года Ежов докладывал Сталину о ходе проверки, подчеркивая, что изначально определенный срок ее окончания — начало августа — нереален и должен быть продлен еще на три месяца, то есть до 1 ноября. Он связывал эту задержку с действиями партийных организаций, которые лишь месяц, а то и два спустя поняли серьезность проводимой кампании, после чего почти все они начали полностью заново проводить эту операцию. Как отмечал Ежов, «засоренность партийных рядов оказалось большей, чем мы предполагали». Иностранные разведки дали своим агентам указания о проникновении в партию, в ней имелись организации, целиком состоявшие из троцкистов. В частности, Ежов отмечал, что беспокойство Сталина по поводу проведения проверки партийных организаций Украины было оправданным, так как новая проверка выявила, насколько в некоторых областях Украины партийные организации были засорены польской, румынской и германской агентурой; так как партия собственными силами не могла «покончить со всей этой сволочью», это должен был сделать НКВД. Однако наркомат до самого недавнего времени «оставался в стороне», и только в последние несколько месяцев, как писал Ежов, его удалось включить в эту работу. Он просил разрешения Сталина организовать небольшое оперативное совещание в НКВД для дачи указаний, как еще лучше выявлять троцкистов и шпионов внутри партии{185}.

25 сентября 1935 года на совещании региональных представителей ОРПО Ежов выступил с критическими замечаниями по поводу «преступного бездействия и благодушия», первоначально продемонстрированного многими партийными организациями по отношению к проверке{186}. Он призвал партийные организации к тесному сотрудничеству с НКВД. Если во время проверки они обнаружат мошенников, авантюристов, мерзавцев, шпионов и прочих людей подобного сорта, их следует передать в руки НКВД{187}.

Ежов опять перетрудился. Сталин 10 сентября в письме потребовал от него «поскорее уходить в отпуск — в один из курортов СССР или за границу, как хотите, или как скажут врачи» и пригрозил: «Как можно скорее в отпуск, если не хотите, чтобы я поднял большой шум»{188}. Начальник Лечсанупра Кремля 16 сентября направил в Политбюро медицинское заключение:

«Тов. Н.И. Ежов за последние три дня стал ощущать недомогание. При его обследовании констатировано обострение имеющегося у него хронического колита, объяснимое неправильным пищевым режимом. Наряду с этим обнаружена резкая перевозбудимость нервной системы, зависящая от чрезвычайного переутомления.

Общее его состояние и состояние его пищеварительного аппарата таково, что требует прежде всего длительного скорейшего отдыха сроком в два месяца и лечения, лучше всего, под руководством проф. Ноордена в Вене и Бад-Гаштейне»{189}.

Политбюро 19 сентября предоставило Ежову двухмесячный отпуск с 1 октября с направлением за границу в сопровождении жены и ассигнованием 3 тысяч рублей в валюте{190}. Однако решением Политбюро от 21 сентября начало отпуска Ежову было сдвинуто на 25 сентября{191}, вероятно, в связи с необходимостью его присутствия на пленуме ЦК, который должен был открыться 25 декабря. Но Ежов задержался в Москве. В начале октября он оправдывался перед Сталиным, что он уже должен был пойти в отпуск, но заболел гриппом{192}. Позднее, на допросе в 1939 году Ежов подтвердил, что 1935 году он снова отправился в Вену, чтобы лечиться от пневмонии у доктора Ноордена, и что его при этом сопровождала жена, которая отправилась по магазинам. Как от него и требовали, он признался, что использовал эту поездку для установления контактов с германской разведкой{193}.

Ежов вернулся в Москву 15 декабря, и в этот же день был принят Сталиным в его кабинете в Кремле{194}. Десять дней спустя он доложил декабрьскому (1935) пленуму ЦК о результатах кампании проверки партийных документов. В ходе проверки, по словам Ежова, партия должна была «очиститься от мошенников, обманщиков, и примкнувших к ней нежелательных элементов»; должен быть положен конец беспорядку в выдаче и хранении партийных документов, учет коммунистов должен быть приведен в образцовый порядок. Распущенность и безалаберность в партийных организациях должны быть преодолены, а «благодушие и бездействие среди коммунистов» окончательно изжиты. В своем докладе Ежов подчеркивал, насколько значительное внимание Сталин уделял организации кампании проверки: «Он расспрашивал меня по крайней мере пять раз. Кто и как будет проводить проверку. Кто будет ответственным за проверку в обкоме, а кто в горкоме и райкоме. Как организации будут докладывать в ЦК, и как будет контролироваться ход проверки». Ежов отметил, что проверка дала возможность партийным организациям разоблачить немало «врагов», пробравшихся в партию, и они были исключены. По приведенным им данным, на 1 декабря 1935 года — 177 тысяч членов и кандидатов были исключены (9,1% от всего числа членов партии), а 8,7% из этого числа исключенных, то есть 15 218 человек были арестованы. Однако, добавил Ежов, это число неполное — «на самом деле, оно значительно больше». Он связывал проникновение столь значительного числа злостных врагов в партию с субъективными причинами и плохой работой, подчеркивая, что о большевистской бдительности забывать нельзя{195}.[21]

Во время пленума глава партийной организации Белоруссии Николай Гикало отметил, насколько активно Ежов контролировал ход кампании проверки: по указаниям Ежова аппарат ЦК проводил совещания почти каждый день{196}.

Резолюция пленума ЦК, предложенная Ежовым, была выдержана в боевом духе. Отмечалось, что в результате проведенной кампании проверки партийные организации разоблачили «чуждые элементы, проникшие в партию», хотя все еще имело место недостаточное понимание необходимости «всестороннего повышения большевистской бдительности и укрепления дисциплины», а классовый враг все еще имел возможность извлекать для себя выгоду из «оппортунистического благодушия и бездействия» коммунистов. Результаты проверки следовало закрепить в ходе еще одной кампании чистки — «обмена партийных документов всех членов партии и кандидатов», которая должна была пройти с 1 февраля до 1 мая 1936 года{197}.

25 января 1936 года на совещании ОРПО, посвященном результатам кампании проверки, Ежов предупреждал, что проверка еще не закончена, и среди исключенных все еще есть враги, против которых еще не возбуждены уголовные дела. Он настоятельно требовал от региональных партийных руководителей «связаться с органами НКВД и дать нам персональный список кого надо в административном порядке выслать из края немедленно»{198}. Это было одно из последних выступлений Ежова в должности заведующего ОРПО, 4 февраля он передал эти функции своему заместителю Георгию Маленкову. Позднее Ежов с сожалением говорил, что во время кампании проверки «многие враги и шпионы» были выявлены, но НКВД арестовал их лишь после вмешательства самого Сталина{199}.


С начала 1935 года Ежов также возглавлял и кампанию против иностранного влияния. В марте он вызвал к себе директора Института мировой экономики и политики Евгения Варгу, который принимал на работу многих иностранных коммунистов, нашедших приют в Советском Союзе. Ежов спрашивал, почему в институте «свободно гнездились и, наверное, гнездятся враги народа», дав ясно понять, что он не доверяет политэмигрантам или тем, кто жил за границей. Он настоятельно напоминал Варге об учении Сталина, что «бдительность требует обязательного выявления антипартийных и враждебных элементов и очищает от них»{200}. В сентябре он снова обратился к Варге за помощью в «разоблачении контрреволюционного подполья» в руководимом им институте, который, как он был убежден, был «наполнен темными личностями, связанными с заграницей». Он требовал «секретные характеристики на каждого сотрудника с подробным указанием его деятельности и связей с заграницей»{201}. Варга, как оказалось, был совершенно неспособен к такому сотрудничеству и полгода спустя в марте 1936 года получил от рассерженного Ежова выговор за игнорирование «призывов Сталина к высокой бдительности». По мнению Ежова, Варга недооценивал контрреволюционную опасность: среди сотрудников-эмигрантов могут быть лица, завербованные иностранной разведкой. Варга пожаловался Сталину, и тот ему лично объяснил, что Варга «чрезмерно доверчив» и недостаточно понимает сложность внутриполитической обстановки: «А от этого выигрывает враг»{202}.[22]

В августе 1935 года по предложению Сталина Ежов был избран в Исполком Коминтерна{203}. Это назначение было связано с подготовкой кампании против политэмигрантов, особенно из Польши. В СССР жило более миллиона поляков — главным образом крестьян в пограничных областях Украины и Белоруссии, но среди них было также много политэмигрантов. Уже в 1933 году группа поляков была арестована по подозрению «в шпионаже и диверсии, организованном Польской Организацией Войсковой (ПОВ)», которая была создана в 1915 году генералом Юзефом Пилсудским для борьбы за независимость против Австро-Венгрии и Германии с одной стороны, и против России — с другой. Она приостановила свою деятельность в 1921 году и, таким образом, в 1933 году фактически не существовала. Тем не менее, несколько из арестованных были приговорены к смерти. В сентябре 1935 началась новая волна арестов с целью уничтожения скрытой «сети ПОВ»{204}. В этом же месяце представитель Польской коммунистической партии в Исполкоме Коминтерна Б. Бронковский (Бортновский) направил Ежову меморандум о недостатках в работе НКВД по выявлению провокаторов и шпионской роли польских агентов{205}.

Агенты иностранных разведок, замаскировавшиеся под политэмигрантов и членов братских партий, скрытно проникли в ВКП(б). Именно в таком духе Ежов докладывал Сталину летом 1935 года, а на совещании ОРПО в конце сентябре он пришел к тому же самому выводу{206}. В частности, он упоминал поляков, румын, немцев, финнов и чехов. Основываясь на материалах этого доклада, декабрьский (1935) пленум ЦК принял решение о проверке политэмигрантов, поручив Ежову подготовить резолюцию Политбюро по этому вопросу{207}. 19 января 1936 секретарь Исполкома Коминтерна Дмитрий Мануильский попросил Ежова принять его в ближайшие дни для обсуждения вопроса о мерах «по прекращению проникновения в СССР шпионов и диверсантов под видом политэмигрантов и членов братских партий». Мануильский предложил сократить приток политэмигрантов и потребовать регистрации и проверки всех таких людей в СССР. Он особо настаивал на проверке Польской коммунистической партии как «одного из главных поставщиков шпионов и провокаторов в СССР»{208}. Он рекомендовал, чтобы проверка была закончена до 8 марта. Хотя уже было проверено от девяти до десяти тысяч человек, оставались еще многие, о которых ни отдел кадров Коминтерна, ни Межрабпом не имели никаких сведений{209}. Докладывая Сталину о ходе выполнения резолюции, Ежов указал на «политэмигрантов, подозреваемых в шпионаже, дела которых разрабатываются в НКВД»{210}. 28 февраля после многократных проверок предложение Ежова «О мерах, ограждающих СССР от проникновения шпионских террористических и диверсионных элементов» было принято в качестве постановления ЦК, утверждавшего, что среди множества политэмигрантов в СССР имелись «прямые агенты шпионских организаций капиталистических стран». С целью их выявления Коминтерну и НКВД было поручено в течение трех месяцев провести полную повторную регистрацию всех политэмигрантов, прибывших в СССР по линии Межрабпома, Коминтерна или Профинтерна{211}. С этой целью была создана специальная комиссия ЦК по политэмигрантам, в которую входили Ежов, Мануильский и начальник особого отдела ГУГБ М.И. Гай. После проверки эмигрантов комиссия должна была передать в ЦК на утверждение списки по трем категориям: подлежащих высылке из Советского Союза по подозрению в шпионской или враждебной антисоветской деятельности; подлежащих отправке за границу на подпольную работу по линии Коминтерна и МОПР; подлежащих оставлению в Советском Союзе, так как в их собственных странах им угрожала опасность{212}.

На первом заседании 15 марта 1936 года комиссия решила не ожидать, пока завершится регистрация политэмигрантов, а начать с 1 апреля проверку списков секций Коминтерна, начиная с польской. НКВД начал собирать компромат на польских политэмигрантов{213}. Некоторые уже были арестованы. В ноябре 1935 года глава НКВД Украины В.А. Балицкий доложил об аресте 184 поляков, 61 галичан и 57 немцев, некоторые из них подозревались в шпионаже под прикрытием партбилета{214}. Хотя в постановлении ЦК говорилось лишь о высылке за границу, комиссия санкционировала также и аресты политэмигрантов. Было рассмотрено 368 дел польских политэмигрантов, 53 из них завершились арестом, а 238 — высылкой. В начале 1936 было зарегистрировано в общей сложности 811 политэмигрантов из Германии, и против 414 из них был собран компромат{215}. В1935–1936 годах органы арестовали 126 членов Германской коммунистической партии в СССР — 38 как «троцкистов» и 50 за «связь с гестапо и германским консульством» (в Москве){216}.

Ежов проявил наибольшую активность в кампании против поляков, в частности, против тех, кто работал в НКВД. В свое время их немало попало на работу в ВЧК-ОГПУ, когда «органы» возглавлялись поляками — Дзержинским и Менжинским. 7 февраля 1936 года он направил Сталину материал на начальника особого отдела УГБ УНКВД по Омской области Ю.И. Маковского, который незадолго до этого был арестован по обвинению в работе на польскую разведку. Кроме арестованного Маковского, Ежов упомянул и Ягоду, который вовремя не доложил об этом, и что в особом отделе оказались «друзья» Маковского{217}.

В январе 1936 комиссии во главе с членом Президиума Исполкома Коминтерна М.А. Трилиссером-Москвиным (бывшим чекистом) было поручено проверить персонал Исполкома Коминтерна и провести чистку аппарата{218}. Руководство Исполкома Коминтерна дало указания всем представленным в нем партиям провести дальнейшую проверку всех политэмигрантов и вынести по каждому из них индивидуальное решение в письменном виде; информация обо всех подозрительных лицах должна была быть передана в «органы»{219}. 23 августа Генеральный секретарь Коминтерна Георгий Димитров доложил, что отдел кадров Исполкома Коминтерна передал в НКВД материалы на 3000 человек «бывших под подозрением как диверсанты, шпионы, провокаторы и т.д.»{220}.

3 июня 1936 года Ежов доложил пленуму ЦК, что во время кампании проверки свыше 200 тысяч человек были исключены из партии, и число арестованных также возросло по сравнению с данными, представленными на декабрьском (1935) пленуме. По-видимому, Ежов в этой ситуации хотел казаться более «либеральным», высказывая сомнения в том, что вопрос закрыт полностью. Во-первых, должны были быть рассмотрены апелляции тех, кто хотел восстановиться в партии, так как большинство партийных организаций проявили в этом вопросе формально-бюрократическое отношение, при чем не из-за бдительности, а просто из-за халатности. В конечном счете, большинство из исключенных не были врагами; они сознательно скрывали свое прошлое или совершили другие незначительные проступки, и Ежов считал недопустимым, что многие из них автоматически были уволены с работы, исключены из университетов, лишены жилья, и что аналогичные действия иногда предпринимались в отношении их семей. Он также доложил, что 3,5% членов партии не получили новых партбилетов, причем половина из них не сделала этого по собственной «пассивности»; и считал этот процент слишком высоким и возникшим в результате произвола. Ежов также настаивал на необходимости проведения активной политики по приему новых членов{221}.

Из этих намерений вряд ли можно сделать вывод о том, что Ежов внезапно превратился в либерала, однако они дают возможность предположить, что разделение деятелей сталинского руководства на «ястребов» и «голубей», о котором иногда говорилось в исторической литературе, является искусственным. Чистки были направлены против тех, кого действительно считали врагами. И цель была вовсе не в том, чтобы любой ценой исключить из партии как можно больше членов лишь из-за их «пассивности». Как считало руководство партии, партийные органы на местах часто неправильно обращали свое внимание на таких «пассивных» членов, оставляя в то же время в покое действительных врагов, которые во многих случаях сами входили в эти органы. Ежов полагал, что такое неправильное отношение было «продиктовано не соображениями бдительности, а стремлением некоторых деятелей партии застраховать себя от любых случайностей»{222}. Эти критические замечания Ежова были одобрены и самим Сталиным, и пленумом{223}. В соответствии с его докладом 24 июня 1936 года ЦК издал инструктивное письмо «Об ошибках в рассмотрении апелляций лиц, исключенных из партии во время проверки и обмена партийных документов», в котором осуждалось произвольное и во многих случаях грубое бюрократическое отношение партийных организаций к рассмотрению апелляций исключенных из партии{224}.

Как указывал Сталин, проверка и обмен партийных документов были завершены не ранее сентября 1936 года. Запрет на прием новых членов в партию был снят лишь 1 ноября того же года{225}.

Текущие дела отнимали столько времени, что Ежов, по-видимому, не мог взять свой обычный ежегодный отпуск. Несмотря на это, решением Политбюро от 31 марта 1936 года ему был предоставлен отпуск на 3 недели (с 1 апреля) с пребыванием в Мухалатке (Крым){226}. Вряд ли Ежов выезжал за границу, как об этом иногда пишут[23]. Хотя на следствии его заставили признаться, что он прошел курс лечения в Вене в 1936 году и по пути в Москву сделал остановку в Варшаве, где установил «шпионские связи» с поляками{227}. Согласно журналу учета посетителей Сталина в 1936 году самый большой перерыв, когда Ежов не был в Кремле, составляет месяц — с конца марта по конец апреля, так что отпуск был использован именно тогда, весной. Это подтверждается и Ягодой, который на допросе сказал: «Ежов летом 1936 года все время работал, в отпуск не уезжал и, кажется, даже не болел»{228}.

Прежде чем завершились проверки и чистки в партии, состоялось событие, ставшее кульминационным в 1936 году, — показательный процесс над Зиновьевым, Каменевым и другими. Ежов сыграл ведущую роль в подготовке и организации этого процесса. Как указывает Хлевнюк, повторилась ситуация начала 1935 года: Сталин использовал Ежова для проталкивания своей версии, несмотря на некоторое сопротивление со стороны руководства НКВД. Проведя массовые аресты среди бывших соратников Троцкого, руководство НКВД хотело судить и казнить их. Но Сталин потребовал фабрикации дела об объединенном «троцкистско-зиновьевском центре», который от имени находившегося за границей Троцкого давал указания о терроре против руководителей партии. Когда НКВД, по-видимому, отнесся к этим планам скептически, Ежов взял подготовку этого дела в свои руки{229}.

Уже в середине 1935 года Ежов приказал заместителю Ягоды Агранову (как тот позднее сообщал) провести операцию против троцкистов в Москве. Согласно полученным Ежовым сведениям и «по мнению ЦК» (то есть Сталина), существовал «нераскрытый центр троцкистов, который надо разыскать и ликвидировать». Об этом Ежов писал в июле 1935 года Сталину: «Лично я думаю, что мы, несомненно, имеем где-то троцкистский центр, который руководит троцкистскими организациями»[24]. Затем Агранов дал указания о проведении операции начальнику секретно-политического отдела ГУГБ Г.А. Молчанову, но последний не поверил в то, что активное троцкистское подполье действительно существует, и при поддержке Ягоды операция была приостановлена{230}.

Важным элементом в подготовке процесса Зиновьева был объединенный троцкистско-зиновьевский блок, якобы образованный в 1932 году[25]. Как позднее докладывал Ежов, НКВД почти мгновенно получил информацию о блоке, но не использовал ее и возобновил действия против него лишь в конце 1935 года. Сталин «правильно тогда учуял в этом деле что-то неладное и дал указание продолжать его» — так Ежов представлял ситуацию{231}. В феврале 1936 года Сталин дал указания о передаче Ежову всех документов, относящихся к Троцкому и предоставлению ему возможности участвовать в допросах арестованных троцкистов{232}. В июне, после того как план Ягоды о процессе над одними только троцкистами был отвергнут, Сталин приказал Ежову организовать процесс и против зиновьевцев{233}. Ежов вызвал Агранова и передал приказ Сталина «вскрыть подлинный троцкистский центр»{234}.

Примерно в это же время Сталин получил более точную информацию, касающуюся образованного в 1932 году «блока». В июле 1936 года Ежов направил Сталину проект закрытого письма ЦК «О террористической деятельности троцкистско-зиновьевско-каменевской контрреволюционной группы», содержавший предварительно полученные результаты следствия. Сталин тщательно отредактировал текст, заменив в названии письма «группу» на более серьезное понятие — «блок» и 29 июля 1936 года закрытое письмо «О террористической деятельности троцкистско-зиновьевского контрреволюционного блока» было разослано в партийные организации{235}. Оно и стало теоретической базой процесса в августе 1936. «Блок» 1932 года был раздут до размеров террористического заговора. В письме утверждалось, что на основе «новых материалов», добытых НКВД в 1936 году, можно сделать вывод о планировании Каменевым и Зиновьевым покушения на Сталина, и что с 1932 объединенный троцкистско-зиновьевский блок направлял эту террористическую деятельность. Письмо, как это уже стало традицией, призывало к бдительности и «умению распознавать врага»{236}.

Решающая роль Ежова в организации процесса очевидна. В его бумагах имеется не менее 10 папок с соответствующими материалами, например, с информацией о самом процессе, материалами о допуске представителей прессы и т.д.{237}. Среди этих бумаг есть и рукопись Зиновьева под названием «Заслуженный приговор», состоящая из 11 глав и посланная Ежову и Молчанову за две недели до начала процесса, то есть 4 августа{238}. Ежов получил доступ ко всем материалам НКВД и ЦК, координируя их действия по проведению расследования в отношении бывших оппозиционеров и тех, кто им сочувствовал. Он курировал следствие в ходе подготовки к процессу и неожиданно лично появлялся на допросах. Как правило, это происходило ночью, и по настоянию Ежова с подследственными обращались не в «белых перчатках»{239}. Процесс по делу «Объединенного троцкистско-зиновьевского центра», против Зиновьева, Каменева и 14 других подсудимых был проведен с 19 по 24 августа 1936 года, и вынесенные на нем смертные приговоры были немедленно приведены в исполнение.

Этот процесс стал только началом. В июле и августе некоторые обвиняемые по делу Зиновьева и других показали, что был еще один «параллельный» троцкистский центр с участием Пятакова и других. Пятаков был под подозрением после того, как при обыске в квартире его бывшей жены в июле был найден компромат о его троцкистском прошлом. 11 августа Ежов доложил Сталину о своем разговоре с Пятаковым. Ежов объяснил своему бывшему собутыльнику, почему тот не мог быть обвинителем на процессе Зиновьева, как об этом было решено ранее. Пятаков признал свою вину лишь в том, что не заметил контрреволюционной деятельности своей бывшей жены. Когда он предложил свои услуги, чтобы «лично расстрелять всех приговоренных к расстрелу по процессу, в том числе и свою бывшую жену», Ежов отверг это предложение как «абсурдное». Месяцем позже Пятаков был исключен из партии и арестован{240}.

В конце 1935 года собирались улики и против правых (Бухарина и других), но Ягода в этом участия не принимал{241}. Тем не менее, во время августовского процесса 1936 года Прокурор СССР А.Я. Вышинский официально объявил, что на основе новых свидетельских показаний начнется расследование против Радека и Пятакова, а также против лидеров правых{242}. Один из них, Михаил Томский, в результате покончил жизнь самоубийством. Ежов вместе с другими членами Политбюро — Кагановичем и Орджоникидзе — немедленно сообщил Сталину (он в это время находился на даче в Сочи), что Томский «не мог больше скрывать своих связей с зиновьевско-троцкистской бандой», принял решение «замести следы», совершив самоубийство{243}. Письмо, оставленное Томским, было переслано Сталину. Каганович и Орджоникидзе направили Ежова к вдове Томского.

9 сентября Ежов написал Сталину об этом своем визите. Вдова Томского сказала ему, что, как говорил ее покойный муж, в конце 20-х годов Ягода играл ведущую роль среди правых; Ежов не был уверен, что это — «контрреволюционный пинок Томского из могилы или подлинный факт». Он склонен был скорее считать, что Томский «выбрал своеобразный способ мести, рассчитывая на его правдоподобность». «В свете последних показаний арестованных роль правых выглядит по-иному, — писал Ежов Сталину, — мы тогда до конца не докопались». По этой причине некоторые из правых по приказу Ежова были допрошены заново, причем были получены новые интересные результаты: «Есть все основания предполагать, что удается вскрыть много нового и по-новому будут выглядеть правые и в частности Рыков, Бухарин, Угланов, Шмидт и другие».

Далее Ежов докладывал, что, выполняя приказ Сталина, он организовал проверку списков арестованных в связи с вновь открывшимися обстоятельствами, включая и тех, кто имел отношение к убийству Кирова. Для проведения окончательной проверки была образована комиссия, в которую входили Ежов, Вышинский и Ягода. Главные организаторы и непосредственные участники террористических групп, двойные агенты и им подобные подлежали расстрелу, а остальные должны были получить тюремные сроки от пяти до десяти лет. Затем Ежов высказал мнение, что на августовском процессе обвиняемые не сказали всей правды, что у троцкистов все еще оставались «некоторые не выявленные руководители» в армии. Говоря о НКВД, он считал, что контакты чекистов с троцкистами расследованы не полностью, хотя и было установлено, что какие-то сигналы об этом поступали еще в 1933–1934 годах, но им уделялось мало внимания. Ежов выразил пожелание лично проинформировать Сталина о некоторых недостатках в работе НКВД, которые терпеть дальше было нельзя, и добавлял: «Без Вашего же вмешательства в это дело ничего не выйдет»[26]. В черновике того же самого письма, найденном среди его бумаг, Ежов писал, что «в НКВД вскрылось так много недостатков», которые «терпеть дальше никак нельзя». «Я от этого воздерживался до тех пор, пока основной упор был на разоблачении троцкистов и зиновьевцев. Сейчас, мне кажется, надо приступить и к кое-каким выводам из сего этого дела для перестройки работы самого Наркомвнудела. Это тем более необходимо, что в среде руководящей верхушки чекистов все больше и больше зреют настроения самодовольства, успокоенности и бахвальства. Вместо того, чтобы сделать выводы троцкистского дела и покритиковать свои собственные недостатки, исправить их, люди мечтают теперь только об орденах за раскрытое дело. Трудно даже поверить, что люди не поняли, что в конечном счете это не заслуги ЧК, что через 5 лет после организации крупного заговора, о котором знали сотни людей, ЧК докопался до истины»{244}.

Как видно, Ежов нацелился сменить руководство НКВД, что, вероятнее всего, соответствовало сталинским намерениям. И действительно, не прошло и месяца, как Сталин заявил, что НКВД допускает отставание в деле раскрытия заговора и что Ягоду следует заменить. Интересно отметить, что лишь после этой замены Сталин 29 сентября послал письмо Ежова своим ближайшим соратникам — Кагановичу и Молотову[27]. Вероятно, не хотел торопить событий, опасаясь, как бы Ягода не прознал о резкой критике в свой адрес со стороны Ежова и о его призыве к Сталину вмешаться и «поправить» дела в НКВД.

В черновике письма Ежов высказывался в отношении правых более определенно. Он писал: «Лично я сомневаюсь в том, что правые заключили прямой организационный блок с троцкистами и зиновьевцами. Троцкисты и зиновьевцы политически настолько были дискредитированы, что правые должны были бояться такого блока с ними». Правые, по мнению Ежова, имели свою организацию, стояли на почве террора, знали о деятельности троцкистско-зиновьевского блока, но выжидали, желая воспользоваться результатами террора в своих интересах. По его мнению, пришло время для принятия мер. Ежов считал «самым минимальным наказанием» для правых вывод их из состава ЦК и высылку на работу в отдаленные места. Он настоятельно просил у Сталина твердых указаний по этому поводу. Что же касалось Пятакова, Радека и Сокольникова, то, хотя у Ежова не было сомнения в том, что они — главари «контрреволюционной банды», он считал организацию нового процесса «вряд ли целесообразной»: «Арест и наказание Радека и Пятакова вне суда, несомненно просочатся в заграничную печать. Тем не менее на это идти надо». И далее вполне определенно: «Стрелять придется довольно внушительное количество. Лично я думаю, что на это надо пойти и раз и навсегда покончить с этой мразью. (…) Понятно, что никаких процессов устраивать не надо. Все можно сделать в упрощенном порядке по закону от первого декабря (1934 т. — авт.) и даже без формального заседания суда»{245}.

Этот предварительный вариант письма так никогда и не был отправлен Сталину. Скорее всего, Ежов еще не знал о планах Сталина о проведении новых процессов и крупномасштабных чисток и думал, что дело ограничится лишь бывшими оппозиционерами. Как отмечает Хлевнюк, «не Ежов подсказывал Сталину новые сценарии и вдохновляющие идеи»{246} в раскручивании маховика массового террора.

Правда, стоит заметить, что 9 сентября именно Ежов настоятельно рекомендовал Сталину более активно изучить действия правых. А всего лишь день спустя в газетах было опубликовано сообщение Прокурора СССР Вышинского, смысл которого состоял в том, что доказательства обвинений против Бухарин и Рыкова недостаточны, и, таким образом, их дело считается закрытым{247}. Из этого можно сделать вывод, что цель этого сообщения состояла в том, чтобы вывести из-под удара (или лишь успокоить) только Бухарина и Рыкова, а дела в отношении остальных правых на самом деле никто и не думал закрывать. Просто на данном этапе первостепенное значение приобретало расследование дела Пятакова и других.


Глава 3.

РУКОВОДИТЕЛЬ НКВД

«В ежовщину забрали на Лубянку,

Отбили почки, бросили в рудник,

Поиздевалась вдоволь и охранка,

Пока парнишка гордый не поник».

Из песни политических заключенных «На Лене лед весною поломается»{248}.

При сборе компрометирующих материалов на Ягоду Ежов использовал настроенных против него некоторых из его подчиненных, например, начальника УНКВД по Воронежской области Семена Дукельского. 13 июля 1936 года он направил Ежову письмо «О состоянии оперативной чекистской работы»{249}. Как позднее сам Дукельский определил тему своих писем к Ежову: «Об организационной спячке» в НКВД. 11 сентября он направил Ежову очередное письмо и немедленно, возможно, на следующий день был принят им. 14 сентября Ежов написал Сталину, что, согласно информации Дукельского, НКВД имел сведения о троцкистском центре в начале 1933 года, но вместо того чтобы ликвидировать его, они сознательно игнорировали эти данные. Дукельский явно выдвигал «организационный вопрос» о «расстановке сил» в ГУГБ, которая, как он считал, была неудовлетворительной{250}. Пересылая эту информацию, Ежов, разумеется, метил в Ягоду, которым Сталин недоволен. Ягода отреагировал попыткой смещения Дукельского с должности, о чем информировал 13 сентября Ежова{251}.

Однако участь самого Ягоды была уже решена. 25 сентября Сталин вместе со Ждановым направили Кагановичу, Молотову и другим членам Политбюро телеграмму из Сочи: «Считаем абсолютно необходимым и срочным делом назначение тов. Ежова на пост наркомвнудела. Таким образом, Ягода оказался не на высоте своей задачи в деле разоблачения троцкистско-зиновьевского блока. ОГПУ опоздало в этом деле на 4 года». Ягода должен был быть назначен на пост наркома связи. Ежов должен был сохранить за собой функции секретаря ЦК и председателя КПК при условии, что «он будет девять десятых своего времени отдавать работе в НКВД». Здесь же говорилось, что «Ежов согласен с нашими предложениями»{252}. Тезис о четырехлетнем отставании понятен, если учесть, что о троцкистско-зиновьевском «блоке», организованном будто бы в 1932 году, в НКВД стало известно не раньше июня — июля 1936 года, об этом же писал и Дукельский{253}. На следующий день, 26 сентября, Ежов был назначен наркомом внутренних дел{254}, а его заместитель Шкирятов стал фактическим главой КПК{255}.

Безусловно, смещение Ягоды не было результатом действий Дукельского, они стали лишь дополнительным аргументом в пользу этого решения. Ягода не ожидал столь быстрого развития событий, и для него это решение стало полной неожиданностью. Он немедленно отбыл в Сочи, полагая, что имеет место недоразумение, которое можно исправить. Но его теперь уже бывший подчиненный К.В. Паукер, возглавлявший охрану, не пустил его на территорию дачи Сталина[28].

А Ежова Сталин принял{256}.[29] Не случайно в своей телеграмме Сталин писал, что Ежов согласен со своим новым назначением. Вероятнее всего, он уже прибыл в Сочи и лично информировал Сталина о последних событиях и делах в НКВД. Двумя днями раньше, 23 сентября, Политбюро приняло решение (П3166, без протокола, опросом) «разрешить т. Ежову выехать в Сочи»{257}. Вернувшись в Москву, Ежов вступил в должность наркома внутренних дел, выпустив 1 октября приказ № 411, извещавший об этом{258}. В основном здании на Лубянке он занял кабинет № 410 на 4 этаже{259}. Руководство с одобрением отнеслось к его назначению. 30 сентября член Политбюро Каганович написал своему коллеге Серго Орджоникидзе: «Это замечательное мудрое решение нашего родителя назрело и встретило прекрасное отношение в партии и в стране. Ягода безусловно оказался слабым для такой роли, быть организатором строительства это одно, а быть политически зрелым и вскрывать своевременно врагов это другое… У Ежова наверняка дела пойдут хорошо. По моим сведениям и в среде чекистов, за небольшим исключением, встретили смену руководства хорошо».

Две недели спустя Каганович подтвердил, что у «Ежова дела выходят хорошо! Он крепко, по-сталински, взялся за дело»{260}.

Назначение Ежова не было внезапным решением; оно вынашивалось в течение долгого времени. Как сказал Е.Г. Евдокимов (на допросе в 1939 году), уже во время июньского (1936) пленума Ежов проявлял интерес к работе в НКВД, «даже в качестве заместителя Ягоды». Некоторое время спустя, когда Евдокимов настойчиво убеждал его принять руководство НКВД, Ежов дал понять, что «вопрос о его назначении на пост Народного комиссара внутренних дел решается»{261}. Возможно, что Сталин сначала хотел сделать Ежова заместителем Ягоды, чтобы тот выжил последнего с его поста — он так и поступил позже, когда заменил Ежова на Берию. Но, по мере развития ситуации, он принял решение о немедленном назначении Ежова.

Первым, кого Ежов принял по возвращении из Сочи, был его протеже Г.С. Люшков, бывший заместитель начальника секретно-политического отдела ГУГБ НКВД, которого Ягода незадолго до этого назначил начальником УНКВД Азово-Черноморского края. М.И. Литвин, знакомый Ежову со времен работы в Казахстане и бывший затем его заместителем в Распредотделе, стал начальником отдела кадров НКВД. Начальнику УНКВД Московской области С.Ф. Реденсу было также обещано новое назначение. Ежов оказывал особое доверие чекистам с Северного Кавказа, таким как Ефим Евдокимов (с начала 1937 года глава партийной организации Азово-Черноморского края), В.М. Курский, И.Я. Дагин, Н.Г. Николаев-Журид и П.Ф. Булах. 16 октября начальник Управления пограничных и внутренних войск НКВД Михаил Фриновский был назначен заместителем наркома внутренних дел, хотя в то же время Агранов, которого Ежов считал слишком близко связанным с Ягодой, сохранил пост первого заместителя. В декабре 1936 года Агранов даже был назначен начальником ГУГБ. Из КПК и Секретариата ЦК, кроме Литвина, Ежов забрал с собой В.Е. Цесарского (стал Особоуполномоченным НКВД и занимался расследованием должностных преступлений и проступков чекистов, а с ноября 1936 начальник учетно-регистрационного отдела ГУГБ), С.Б. Жуковского (стал начальником АХУ НКВД), и И.И. Шапиро (заместитель, затем начальник секретариата НКВД). Другими знакомыми Ежову людьми, получившими назначения на высокие должности, были С.Г. Гендин, П.А. Коркин, А.Р. Стромин, Г.Н. Лулов, Л.В. Коган, М.С. Алехин и 3. И. Пассов{262}. Ежов хорошо знал их со времени расследования убийства Кирова, а Фриновского — когда начал курировать НКВД. Он знал, что Фриновский, Евдокимов и Реденс имели разногласия и враждовали с Ягодой.

В глазах общественности назначение Ежова не свидетельствовало об усилении террора. Бухарин, например, был даже доволен этим, как вспоминала его вдова. Его отношения с Ежовым были ровными, и до конца 1936 года он верил, что новый глава НКВД не станет заниматься подлогами и фабрикацией дел{263}. В отличие от Ягоды, Ежов не был выходцем из «органов», что считалось его достоинством. «Большинство старых чекистов, — как пишет один из них в своих мемуарах, — были убеждены в том, что с приходом в НКВД Ежова мы, наконец, вернемся к традициям Дзержинского, изживем нездоровую атмосферу и карьеристские, разложенческие и липаческие тенденции, насаждаемые в последние годы в органах Ягодой. Ведь Ежов, как секретарь ЦК, был близок к Сталину, в которого мы тогда верили, и мы полагали, что в органах будет теперь твердая и верная рука ЦК»{264}.

Дагин считал, что с приходом Ежова в НКВД восстановится «дух партийности», но позднее он разочаровался в этой своей идее[30].

Кампания против оппозиции в партии продолжалась. Ежов написал проект решения Политбюро «Об отношении к контрреволюционным троцкистско-зиновьевским элементам», который Сталин подписал 29 сентября; «троцкистско-зиновьевских мерзавцев» с этого времени надлежало считать как «разведчиков, шпионов, диверсантов и вредителей фашистской буржуазии в Европе», и с ними со всеми следовало покончить{265}. Сталин удалил один пункт из проекта: требование расстрела нескольких тысяч троцкистов и высылки еще нескольких тысяч в Якутию{266}. Несколько дней спустя Ежов вместе с Вышинским обратился в Политбюро с просьбой о санкции на осуждение 585 участников троцкистско-зиновьевской контрреволюционной террористической организации «по списку» и 4 октября Политбюро согласилось с этой просьбой{267}.

7 октября Ежов направил Сталину показание одного из рядовых участников блока правых, который признал существование «террористической организации правых» с планами убийства Сталина, а также сообщил о том, что ему известно от Томского о «правом центре», в состав которого входят Бухарин, Рыков, Томский и другие{268}. В это время к Бухарину и Рыкову только нащупывался подход через их окружение, и понемногу накапливался против них материал. Хотя совсем недавно в августе Ежов высказывался по отношению к правым достаточно умеренно, интерес к ним после августовского процесса 1936 года продолжал существовать. Полагали, что Сталин снял Ягоду с его поста за недостаточное внимание к правым, тогда как в сентябре 1936 года незадолго до своего смещения Ягода в действительности направил Сталину показания некоторых рядовых правых, которые уже были арестованы. Эти показания содержали обвинительный материал против Бухарина, Рыкова и Томского. Ягода далее писал: «Особый интерес представляют показания Куликова о террористической деятельности контрреволюционной организации правых»{269}.

Стало ясно, что пониженный интерес Сталина к обвинительному материалу против Бухарина и Рыкова был лишь временным; пока не было собрано достаточно доказательств, смысла в привлечении общественного внимания не было. В то время следующими на очереди были арестованные троцкисты — Пятаков, Сокольников и Радек.

С этой точки зрения Ежов и сам был настроен против подготовки нового публичного процесса и, возможно, он оказал влияние на решение Вышинского о недостаточности материалов для процесса против Бухарина и Рыкова, опубликованное 10 сентября{270}.

Хотя Ежов не был первым, кто привлек внимание Сталина к правым — Ягода тоже сделал это — у Ежова было преимущество, состоявшее в улавливании настроения Сталина и понимании того, чего тот хочет именно в данный момент, и как именно надо действовать в соответствии с этим. Действия Ягоды против Бухарина и Рыкова не были подкреплены никакими доказательствами, и ему пришлось отступить. Возможно, Сталин объяснил ему, как надо действовать. Позднее, в сентябре, Ягода начал собирать обвинительный материал, получая его на допросах рядовых правых. В нем содержались упоминания о террористических группах правых, а также о Бухарине и Рыкове. Эти материалы он посылал Сталину. Чем больше становилось такого материала от рядовых арестованных, тем труднее было лидерам правых опровергать его, и тем более вероятным становилось их преследование. Такой способ действий не был изобретением Ежова, как это часто предполагают, он просто продолжил это в своей новой должности наркома.

Вскоре обвинения против правых стали достоянием общественности. 4 декабря 1936 года на пленуме ЦК Ежов обвинил их в том, что им было известно о планах троцкистско-зиновьевского блока по покушению на Сталина и других, и что они одобряли эти планы. Они даже «немедленно возглавили террористические группы». Однако Сталин в своем заключительном слове признал, что нет прямых указаний на принадлежность Бухарина и Рыкова к террористический группе. ЦК вынес решение провести проверку и отложить окончательное решение до следующего пленума{271}.

Пока дело против правых еще не завершилось, состоялся второй большой московский показательный процесс, названный процессом «параллельного антисоветского троцкистского центра» против Пятакова, Радека, Сокольникова и других. На декабрьском (1936) пленуме Ежов доложил, что раскрыт новый «заговор» с их участием, и что ЦК исключил Пятакова и Сокольникова из партии за тесные связи с троцкистскими и зиновьевскими террористическими группами{272}. Процесс был проведен с 23 по 30 января 1937 года и с момента предъявления обвинения до вынесения смертного приговора был непосредственно срежиссирован Сталиным и Ежовым{273}. 13 января, когда Радеку была устроена очная ставка с Бухариным, Ежов руководил проведением допроса, в котором участвовали также Сталин и другие члены Политбюро{274}. За три дня до окончания процесса Ежову было присвоено звание Генерального Комиссара госбезопасности, которое соответствовало званию Маршала Советского Союза в армии{275}.

Печально известный февральско-мартовский (1937) пленум ЦК ВКП(б) дал мощный импульс репрессиям против партийно-хозяйственного аппарата. Весь смысл и докладов и выступлений в прениях заключался в том, что страна, оказывается, наводнена шпионами, диверсантами и вредителями, пролезшими на самые высокие посты. Пленум начал работу 23 февраля и сразу заслушал доклад Ежова о деле Бухарина и Рыкова. Их и других правых обвинили в том, что с начала 1930-х годов они намеревались силой захватить власть и фактически образовали блок с троцкистами, зиновьевцами и другими антисоветскими партиями. По его словам, они встали на путь террора и сотрудничества с зарубежными фашистами. Когда Бухарин отказался признаться в этом, Ежов потребовал, чтобы его и Рыкова исключили из партии, предали суду и приговорили к высшей мере наказания. Некоторые из участников пленума сочли это слишком суровым, и по предложению Сталина ЦК принял решение о передаче их дела в НКВД. Бухарин и Рыков были тут же арестованы{276}. Пленум продолжил работу и 2 марта заслушал второй доклад Ежова «Уроки вредительства, диверсии и шпионажа японо-немецко-троцкистских агентов». Ежов говорил о недостатке бдительности и о том, что даже в НКВД выявляются засевшие там враги{277}. Накануне пленума был арестован бывший начальник секретно-политического отдела ГУГБ Молчанов, и Ежов немало говорил о его «предательской» роли и о покровительстве ему со стороны Ягоды.

Ежов попросил Секретариат ЦК, чтобы в дополнение к тем, кого пригласили на заседание по должности, на пленум были бы также приглашены еще 19 высокопоставленных сотрудников НКВД. Среди них был и его первый заместитель Агранов, выступивший с речью и использовавший эту возможность для восхваления своего шефа. Как он заявил, с назначением Ежова «у нас повеяло крепким, оздоровляющим партийным ветром» и с этого времени «органы госбезопасности начали быстро скрепляться крепким партийно-большевистским цементом»{278}. В прениях также выступили чекисты Л.М. Заковский, В.А. Балицкий, С.Ф. Реденс, Е.Г. Евдокимов, Л.Г. Миронов, а кроме них М.М. Литвинов, А.Я. Вышинский и И.А. Акулов. Ягоду обличали все. С покаянной речью обратился к участникам пленума Ягода, его прерывали репликами и едкими комментариями. Особой злобой против Ягоды отличалось выступление Е.Г. Евдокимова, его в свое время Ягода вытеснил с работы в ОГПУ. И вот теперь Евдокимов заявил, что он «горит от стыда и обиды» за сложившееся тяжелое положение в НКВД, и «главным виновником этого является Ягода». «Я думаю, — подытожил Евдокимов, — что дело не кончится одним Молчановым». Ягода воскликнул: «Что вы, с ума сошли?». Евдокимов предложил вывести Ягоду из ЦК, лишить звания Генерального комиссара госбезопасности и привлечь к ответственности{279}. По окончании прений и заключительного слова Ежова вдруг то ли с вопросом, то ли с предложением выступил И.П. Жуков: «Почему не арестован Ягода?», но в зале зашумели, закричали «не надо ничего принимать», и предложение не прошло{280}.

В резолюции пленума от 3 марта по докладу Ежова особо говорилось о необходимости удаления из ГУГБ «разложившихся бюрократов, потерявших всякую большевистскую остроту и бдительность в борьбе с классовым врагом». Также констатировалось, что НКВД на четыре года опоздал в разоблачении троцкистско-зиновьевского блока. А бывший начальник секретного политического отдела ГУГБ Молчанов был объявлен одним из главных виновников «позорного провала» органов госбезопасности в борьбе против зиновьевцев и троцкистов. В духе ежовского выступления отмечалось, что «полит-изоляторы находились в особо благоприятных условиях и больше походили на принудительные дома отдыха, чем на тюрьмы». Тезис о том, что политические враги слишком вольготно чувствуют себя в тюрьмах, Ежов стал развивать еще на декабрьском совещании (1936) руководящего состава НКВД[31]. Аппарат ГУГБ, — говорилось в постановлении, — надлежит усилить новыми партийными кадрами, а его реорганизацию, начатую 28 ноября 1936, следует продолжить, чтобы превратить его в «действительно боевой орган», способный обеспечить безопасность советского государства и общества{281}.

Со своим знаменитым докладом «О недостатках партийной работы и мерах ликвидации троцкистских и иных двурушников» Сталин выступил на пленуме 3 марта. Он представил свое видение разворачивающегося террора. По его мнению, «зиновьевско-троцкистский блок» превратился в «шпионскую и диверсионно-террористическую агентуру германской полицейской охранки» и находился в некоем альянсе с окружающими буржуазными государствами — Финляндией, Балтийскими странами, Польшей, Румынией, Турцией и Японией — при поддержке Франции и Великобритании, который всегда ставил целью сокрушение СССР. В соответствии со своим планом троцкисты подрывали советское государство путем шпионажа, терроризма и диверсий, чтобы создать условия для иностранной военной интервенции. Все это было достаточно ясно, однако некоторые руководящие товарищи в партии оказались слишком «беспечными, благодушными и слепыми», чтобы увидеть это, и помогли иностранным агентам пробраться на высокие посты{282}. Однако, теперь наступило время покончить с диверсантами без всякой жалости.

Резолюция пленума давала Ежову карт-бланш на разворачивание чистки и арестов в самом НКВД. кое-какие шаги в этом направлении Ежов сделал еще до пленума. Заместитель начальника УНКВД по Саратовской области, Игнатий Сосновский, поляк по происхождению, уже был арестован в ноябре 1936 года, и за его арестом последовала серия арестов других сотрудников НКВД польского и немецкого происхождения, которых Ежов подозревал в том, что они «агенты иностранных разведок» — это делалось широкомасштабно и повсеместно. В феврале 1937 года его заместитель Агранов запросил из региональных управлений списки бывших троцкистов, зиновьевцев и правых, работавших в НКВД{283}.

19–21 марта 1937 года Ежов созвал актив ГУГБ в главном здании НКВД, чтобы сообщить им об итогах февральско-мартовского пленума. Такие же активы по итогам пленума собрали во всех партийных организациях и наркоматах. Но о своем активе в ГУГБ НКВД Ежов, хвастаясь, говорил: «У меня актив был наиболее острый, потому, что у меня прямо с актива выписывались ордера и садились люди. Едва ли в другом наркомате было такое положение»{284}.

После актива чистка НКВД и методичные аресты проводились во все возрастающем масштабе. Постепенно «вырисовывался» предательский заговор коварного Ягоды. Дело разрасталось. 29 марта был арестован и сам Ягода вместе с начальником своего секретариата П.П. Булановым. Два дня спустя Сталин сообщил членам ЦК, что выявлены «антигосударственные и уголовные преступления», совершенные Ягодой в бытность главой НКВД и позднее. Ввиду «опасности оставления Ягоды на воле хотя бы на один день» Политбюро оказалось «вынужденным дать распоряжение о немедленном аресте Ягоды», а уже после этого оно попросило ЦК санкционировать его исключение и арест{285}.

11 апреля настала очередь бывшего заместителя Ягоды (с 29 сентября 1936 года заместитель наркома связи) Г.Е. Прокофьева. Также были арестованы начальники отделов К.В. Паукер (отдел охраны, 17 апреля), A.M. Шанин (транспортный отдел, 22 апреля), Г.И. Бокий (специальный отдел, 16 мая) и М.И. Гай (бывший начальник особого отдела, а с ноября 1936 начальник Восточно-Сибирского УНКВД, 1 апреля). В апреле начальник контрразведывательного отдела Л.Г. Миронов был отправлен в командировку с целью разгрома «шпионов и вредителей» на Сибирской и Дальневосточной железных дорогах. Он даже успел принять участие в допросе Ягоды, но 14 июня был арестован сам.

4 апреля, сразу после сообщений в печати об аресте Ягоды, принадлежавший к его ближайшему окружению начальник УНКВД по Горьковской области М.С. Погребинский застрелился. Весной 1937 года по НКВД прошла волна самоубийств, вызванных страхом. Так, 17 апреля заместитель начальника контрразведывательного отдела И.И. Черток выбросился из окна. В мае Ежов продолжил чистку НКВД от людей Ягоды. 17 мая Агранов был смещен с поста заместителя наркома (ранее, 15 апреля, он. потерял посты первого заместителя и главы ГУГБ — их вместо него получил Фриновский) и назначен начальником УНКВД Саратовской области после того, как его предшественник Р.А. Пилляр был арестован как агент «ПОВ». Агранов был арестован 20 июля, затем осужден и расстрелян 1 августа 1938 года.

Ежов придавал большое значение допросу Ягоды, заботясь о том, чтобы его собственные ставленники не предстали в невыгодном свете. Это было непросто, так как за ходом расследования следил сам Сталин, и Ежов был обязан без промедления отправлять в Кремль протоколы допросов наиболее важных подследственных. Хотя руководить допросами Ягоды было поручено Фриновскому, в них также принимал участие начальник УНКВД по Ленинградской области Л.М. Заковский вместе с В.М. Курским, Л.В. Коганом и Н.М. Лернером. В соответствии с указаниями Ежова и Фриновского, имена некоторых служащих НКВД высокого ранга изымались из материалов следствия — так было, например, с материалами на Люшкова{286}. Показания Ягоды поначалу давали небогатый материал, вырисовывались лишь «антисоветские разговоры» среди чекистов{287}. Этого было явно недостаточно, ведь Сталин хотел, чтобы Ягода был представлен настоящим заговорщиком, и планы совершения государственного переворота были приписаны не только ему, но и его ближайшим сотрудникам, таким как Гай, Паукер, Бокий, Артузов, Сосновский, Пилляр, Прокофьев и Шанин[32].

Еще один «ударный» эпизод в деле Ягоды был связан с обвинением его в покушении на убийство Ежова. На допросе он показал, что после своего смещения он пытался отравить нового наркома. 28 или 29 сентября он приказал своему секретарю Буланову распылить в кабинете Ежова ртуть, растворенную в кислоте[33]. Буланов выполнил этот приказ с участием порученца Ягоды Саволайнена, а сам Ягода наблюдал за этим. Распыление, якобы, было продолжено и после отбытия Ягоды в отпуск (1 октября){288}. На суде в марте 1938 года Ягода и Буланов подтвердили это показание{289}. Позднее, когда Ежов оказался под следствием, было установлено, что он сам и организовал эту авантюру. Ежов утверждал, что он принес в свой кабинет ткань с ртутью, и затем покушение было «раскрыто» — был арестован сотрудник НКВД и принужден к даче показаний, что это было сделано по приказу Ягоды и «право-троцкистского блока». Фриновский показал на допросе в апреле 1939, что Ежов жаловался коллегам на то, что как только он вошел в кабинет, «он почувствовал металлический привкус во рту; из его десен стала течь кровь, и зубы стали расшатываться». Он стал постоянно повторять, что был отравлен в своем кабинете и, таким образом, как показал Фриновский, «заставил следствие получить нужные показания»{290}.

На процессе в феврале 1940 года Ежов отверг обвинения в том, что он приказал устроить эту мошенническую аферу с отравлением ртутью; по его словам, вскоре после начала своей работы в НКВД он плохо себя чувствовал, и у него начали выпадать зубы. Врачи поставили диагноз — грипп, но Ежов выглядел настолько больным, что весной 1937 года Заковский пришел к выводу, что он, возможно, был отравлен. Начальник оперативного отдела ГУГБ Н.Г. Николаев-Журид, получивший приказ проверить кабинет Ежова, обнаружил в воздухе пары ртути и сделал тот же самый вывод{291}.

В июне 1939 года, после ареста, бывший личный врач Ежова из кремлевской больницы В.М. Поллачек показал, что весной 1937 года он был вызван в кабинет Ежова вместе со своим коллегой Виноградовым. Ежов жаловался на плохое самочувствие и металлический вкус во рту. Анализ мочи Ежова не дал результатов, однако десять или двенадцать дней спустя врачи были вызваны снова и им предъявили результаты анализа мочи Ежова, произведенного в клинике биохимика профессора Б.И. Збарского, при котором были обнаружены следы ртути. Поллачек и Виноградов после этого лечили Ежова до ноября 1937 года{292}. Много лет спустя сам Збарский рассказывал писателю А.П. Штейну о том, как в 1937 году Ежов предъявил ему показания Ягоды о том, что он (Ягода) давал Збарскому указания отравить Ежова. Персоналу было приказано обработать кабинет Ежова ночью дезинфекционным препаратом, содержащим ртуть (он назывался «бактерицидом Збарского»); занавески на дверях надо было обработать специальным пульверизатором, а окна и двери оставить закрытыми до утра{293}.

Во время кампании по реабилитации, в конце 80-х годов, было подтверждено, что Ежов сам осуществил инсценировку дела об отравлении ртутью. Николаев втер ртуть в ткани и обивку мебели в кабинете Ежова, а потом инсценировал их обнаружение. Сотрудника НКВД, имевшего доступ в кабинет, избивали на допросах до тех пор, пока он не признался в том, что совершил отравление (это был Саволайнен), а банку с ртутью, которую подбросили ему домой, в нужное время «нашли» и представили как «доказательство»{294}.


20 июня 1937 года, с одобрения Сталина, была расстреляна первая группа «заговорщиков» из НКВД и среди них М.И. Гай, А.Я. Лурье и С.В. Пузицкий, начальник оперативного отдела Дмитровского лагеря, заключенные которого строили канал Москва-Волга, открывшийся в начале мая 1937 года. Пузицкий был арестован вскоре после того, как 22 апреля Сталин, Молотов, Ворошилов и Ежов посетили канал. Тогда же арестовали начальника Дмитлага С.Г. Фирина и более 200 работников — строителей канала, как якобы участников заговора Ягоды{295}. Для быстрой расправы с ними в начале июня была создана комиссия НКВД, Прокуратуры и Военной коллегии, которая, не мешкая, во внесудебном порядке (по спискам) оформляя протокол за протоколом, рассматривала дела работников Дмитлага и выносила смертные приговоры. В следующие месяцы были расстреляны многие бывшие руководители ОГПУ-НКВД: 14 августа И.В. Винецкий, 3. И. Волович, И.В. Запорожец, К.В. Паукер, Г.Е. Прокофьев, А.М. Шанин и С.Г. Фирин; 21 августа бывший начальник иностранного отдела А. X. Артузов; 2 сентября Р.А. Пилляр и С.А. Мессинг; 9октября Г.А. Молчанов; 15 ноября Г.И. Бокий и И.И. Сосновский; 27 ноября Ф.Д. Медведь и В.А. Балицкий.

За полгода до этого, в мае 1937 года, Балицкий был назначен начальником УНКВД по Дальневосточному краю, а на посту наркома внутренних дел Украины его должен был сменить Т.Д. Дерибас. Но Дерибас так и не поехал в Киев, а 7 июня 1937 Ежов направил на Украину бригаду во главе с Фриновским, Дерибасом и начальником пятого отдела ГУГБ И.М. Леплевским, с целью «выявления и разгрома шпионских, вредительских, диверсионных, заговорщических, троцкистских и других контрреволюционных групп», включая таковые в Красной Армии{296}. Через неделю Леплевский был официально назначен наркомом внутренних дел Украины, а Дерибас вернулся на Дальний Восток в качестве начальника управления НКВД.

Балицкий 19 июня был смещен с должности начальника УНКВД Дальневосточного края, 25 июня на пленуме выведен из состава ЦК и вскоре арестован. Любитель женщин и красивой жизни Балицкий, который ни в чем себе не отказывал — ему к обеду самолетом доставляли жареных цыплят из Харькова, явно не представлял своей судьбы. Встреча нового 1937 года коллективом украинских чекистов запомнилась многим, гуляли как в последний раз. В своем заявлении начальник АХУ НКВД УССР С.М. Циклис дает выразительные картинки того праздника: «Постышев окруженный женщинами, пляшет и напевает песенку “Капитан, капитан…”. Музыканты с барабаном из кожи лезут вон, а один из музыкантов начинает плясать с Постышевым. Балицкий доволен, заливается со смеху и танцует фокстрот непристойно обнимая женщин. Бачинский, подливающий коньяк Постышеву и Балицкому, “старейший теоретик” таких оргий, выпивший до бессознательности потирает руки, доволен. Крауклиса жена тянет в комнату спать. Крики: “Циклис не дает, скупится, не дает шампанское”»{297}.

12 августа настала очередь и Дерибаса — он был арестован своим преемником на Дальнем Востоке Люшковым. В итоге, почти все начальники отделов НКВД, их заместители и начальники региональных управлений были арестованы и репрессированы, причем все по нелепым вздорным обвинениям. Согласно официальной статистике, с 1 октября 1936 года до 15 августа 1938 года — то есть во время чисток Ежова — по всей стране были арестованы 2273 сотрудника органов госбезопасности{298}. Здесь стоит пояснить — эта цифра относится собственно к работникам системы ГУГБ НКВД СССР — УГБ НКВД республик, областей (то есть к работникам госбезопасности) и не включает пограничные и внутренние войска, милицию и сотрудников ГУЛАГа. В 1963 году комиссия ЦК КПСС сообщила, что с октября 1936 года по июль 1938 года, «согласно неполным данным», было репрессировано 7298 сотрудников НКВД{299}. Действительно, если учесть милицию и войска НКВД, то эта цифра становится близкой к истине. С 1 октября по 15 августа 1938 года было репрессировано 2273 служащих органов госбезопасности, 4490 сотрудников милиции и 813 служащих пограничных и внутренних войск{300}, в сумме получается число, близкое к названному комиссией ЦК КПСС 1963 года. Иное число репрессированных сотрудников НКВД назвал Ежов на суде, заявив, что «почистил» не менее 14 тысяч чекистов{301}. Он имел в виду все подразделения НКВД, включая ГУЛАГ, пожарную охрану, систему записи актов гражданского состояния (загс), палату мер и весов, а также инспекцию резервов и т. п. Возможно, что Ежов включил в это число и тех, кто был только уволен. Во время перестройки КГБ называл цифру в 20 тысяч репрессированных сотрудников НКВД, чтобы подчеркнуть, насколько сами чекисты пострадали от сталинского террора. Однако, эти цифры относятся к более широкой категории лиц и к более продолжительному периоду, то есть к 1933–1939 годам. По этим сведениям, в указанный период было арестовано 22 618 сотрудников ОГПУ — НКВД, причем по всем видам обвинений (в том числе и уголовным), а на период 1937–1938 годов приходится 9462 арестованных сотрудника{302}. Эти данные, помимо сотрудников госбезопасности, включают милицию, войска НКВД, ГУЛАГ, систему загсов и т. п., причем здесь большинство было арестовано за должностные преступления (присвоение казенного имущества, хищения, подлоги и другие неполитические преступления).

Безусловно, вместо арестованных на их посты назначались люди Ежова. Были приняты специальные меры для пополнения кадров НКВД за счет мобилизованных туда коммунистов и комсомольцев{303}. Так, 3 декабря 1936 года Ежов доложил на совещании в НКВД, что он договорился с ЦК об отборе от 150 до 200 секретарей партийных организаций на работу в НКВД{304}. А 11 марта 1937 года он уже приветствовал их ободряющей речью в стенах НКВД, утверждая, что в глазах народа — чекист — самое «почетное звание» и главное быть «преданным партии» всем сердцем{305}.

Военная разведка также подверглась чисткам. С апреля 1935 года разведывательное управление Генерального Штаба Красной Армии (Разведупр) возглавлял С.П. Урицкий. В январе 1937 года, по настоянию Урицкого, его заместитель А. X. Артузов был смещен и заменен М.К. Александровским. Однако, Урицкий чувствовал себя при этом неудобно и пытался сохранить лицо, осуществляя самокритику. «Мы довольно плохие разведчики», — сказал он 19 мая 1937 на партийном собрании Разведупра, но это ему не помогло{306}.

Спустя два дня, 21 мая, Сталин в Кремле в присутствии Молотова, Кагановича, Ворошилова, Ежова и Фриновского принял начальника иностранного отдела НКВД А.А. Слуцкого, руководителя спецгруппы НКВД (подчиненной непосредственно наркому и занимавшейся диверсиями, похищениями и ликвидациями за границей) Я.И. Серебрянского и руководителей Разведупра Урицкого, Александровского и А.М. Никонова (другой заместитель Урицкого). Встреча продолжалась два с половиной часа{307}. Сталин заявил, что «в разведке нас разбили», а Разведупр со своим аппаратом «попал в руки немцев», и потребовал разведывательную «сеть разедупра распустить»[34]. Двумя неделями позже, 8 июня, Политбюро сместило Урицкого с поста начальника Разведупра и заменило его Яном Берзиным, возглавлявшим военную разведку в 1924–1935 годы{308}. Урицкий был арестован в ноябре и расстрелян в августе следующего года{309}.

В июле 1937 года началась настоящая чистка Разведупра. Двадцать человек из руководящего состава были арестованы НКВД, среди них был и Александровский (позже он был расстрелян). Цепная реакция продолжалась. Пробыв на своем посту менее двух месяцев, 1 августа Берзин был смещен Политбюро и заменен Никоновым, ставшим временно исполняющим обязанности начальника Разведупра. Ежов получил право осуществлять общее руководство Разведупром. Ему было поручено «установить общее наблюдение за работой Разведупра, изучить состояние работы, принимать по согласованию с Наркомом обороны неотложные оперативные меры, выявить недостатки Разведупра и через 2 недели доложить ЦК свои предложения об улучшении работы Разведупра и укреплении его свежими кадрами»{310}. Таким образом, Ежов возглавил руководство военной разведкой, укрепив его «свежими людьми» из НКВД.

Никонов поставил своеобразный рекорд, будучи арестованным спустя всего лишь несколько дней после своего назначения 1 августа{311}. (Он был расстрелян в октябре 1938 года.) Все больше людей арестовывалось, и 3 декабря на заседании партбюро Разведупра было объявлено об аресте Берзина{312}. (Он был расстрелян в июле 1938 года.) 5 сентября 1937 года Политбюро назначило ставленника Ежова, сотрудника госбезопасности С.Г. Гендина, заместителем начальника Разведупра; фактически он руководил под контролем Ежова. Командир Красной Армии А.Г. Орлов стал заместителем начальника внешней разведки{313}. Гендин был арестован 22 октября 1938 года, Орлов весной следующего года, а вслед за ними и их подчиненные. Лишь в сентябре 1939 года был назначен новый начальник Разведупра И.И. Проскуров. Чистка Разведупра с июля 1937 года до начала 1938 года привела к «полному параличу центрального аппарата военной разведки» и полной ликвидации руководства и всех начальников отделов{314}. По другим оценкам, в период между 1937 и 1940 годами сотни сотрудников военной разведки были репрессированы, что составило «примерно половину от их общего числа»{315}.

Некоторых людей Ягоды Ежов устранял довольно изощренными и скрытыми способами, чтобы избежать ненужных слухов и кривотолков. Позже во время допроса Фриновский утверждал, что в начале 1938 года Ежов считал, что сам по себе арест начальника иностранного отдела Абрама Слуцкого после того, как Агранов и Миронов на допросах назвали его «участником заговора Ягоды», нецелесообразен. Если бы Слуцкий был арестован, его показания могли бы повредить Ежову в глазах Сталина, и, более того, подчиненные Слуцкому сотрудники разведки за рубежом могли бы отказаться от возвращения домой, последовав примеру Игнатия Рейсса (Порецкого) в 1937 году[35]. Как показал Фриновский, Ежов сам отдал приказ «ликвидировать Слуцкого без шума» и одобрил конкретные планы по его ликвидации. В феврале 1938, перед отъездом на Украину, он приказал своему заместителю Фриновскому ликвидировать Слуцкого до своего возвращения{316}.

Фриновский выполнил поручение. 17 февраля он вызвал Слуцкого к себе в кабинет, а начальник оперативно-технического отдела Алехин прятался в смежной комнате. Пока Слуцкий докладывал, другой заместитель Ежова — Заковский — вошел в кабинет и, расположившись позади Слуцкого, сделал вид, что читает газету. Дальнейшее в описании Фриновского выглядит так: «Улучив момент, Заковский набросил на лицо Слуцкого маску с хлороформом. Последний через пару минут заснул и тогда, поджидавший нас в соседней комнате Алехин, впрыснул в мышцу правой руки яд, от которого Слуцкий немедленно умер. Через несколько минут я вызвал из санотдела дежурного врача, который констатировал скоропостижную смерть Слуцкого»{317}.

Согласно официальному рапорту НКВД об этом происшествии, во время разговора с Фриновским Слуцкий умер от внезапного сердечного приступа. Возможно, что использованный яд обладал действием, напоминавшим сердечный приступ (цианистый калий не использовался, вопреки последующим утверждениям А. Орлова и других). Ежов показал на предварительном следствии о Слуцком, что он «имел от директивных органов указание не арестовывать его, а устранить»{318}. Похоже, что сам Сталин дал санкцию на это убийство. Оснований подозревать Фриновского в том, что он сказал неправду, нет. Тем не менее, Служба внешней разведки России (СВР) придерживается официальной версии, что Слуцкий «умер в кабинете от внезапного сердечного приступа»{319}.

После смерти Слуцкого немедленного назначения его преемника не произошло. По-видимому, его заместителю С.М. Шпигельглазу было предложено временно исполнять обязанности начальника иностранного отдела. 28 марта 1938 года Политбюро назначило на эту должность 3. И. Пассова. Он пробыл в ней до своего ареста 22 октября того же года, а Шпигельглаз стал его заместителем. 2 ноября 1938 года Шпигельглаз был арестован, а на следующий день новым заместителем был назначен П.М. Фитин. Лишь через месяц, 2 декабря, Берия назначил В.Г. Деканозова начальником иностранного отдела.

В это же время шла аналогичная чистка армейского командования. Во второй половине 1936 года НКВД начал сбор компромата против военных руководителей высокого ранга, и в начале декабря на совещании в НКВД Ежов подчеркивал необходимость усиления работы НКВД в армии: если был саботаж в промышленности, то почему бы ему не быть и в армии? «Какие же основания рассчитывать, что нельзя совершать диверсионных актов в армии? Возможности для этого там имеются большие, во всяком случае не меньшие, чем в промышленности»[36]. 6 мая 1937 года бывший командующий ПВО Красной Армии М.Е. Медведев был арестован по приказу Ежова. Позднее, на допросе, бывший заместитель начальника управления НКВД Москвы А.П. Радзивиловский показал, что Ежов и Фриновский дали ему указания допросить Медведева и добиться от него «показаний о существовании военного заговора» и чтоб он назвал «возможно большее количество руководящих военных работников»{320}.

Позднее, в этом же месяце, был арестован заместитель наркома обороны Маршал Советского Союза М.Н. Тухачевский и вместе с ним ряд других «заговорщиков». Они были обвинены в заговоре с участием троцкистов, правых и Германской разведки. Их пытали, пока они не признались. Позднее, когда уже допрашивали его самого, Ежов рассказал, что способы получения признания от Тухачевского обсуждались на самом высоком уровне, после того, как прокурор Вышинский настаивал на применении пыток. В конце Сталин сказал следующее: «Смотрите сами, но Тухачевского надо заставить сказать все и открыть все свои контакты. Невозможно, чтобы он действовал сам по себе»{321}. Уже во времена Хрущева была проведена экспертиза, обнаружившая на протоколах допроса Тухачевского следы крови{322}. Ежов руководил следствием и лично допрашивал Тухачевского и других. Сталин также контролировал ход следствия, читал протоколы допросов и принимал Ежова почти ежедневно. 11 июня советская пресса сообщила, что военный трибунал на своем закрытом заседании приговорил Тухачевского к высшей мере наказания за измену и шпионаж вместе с семью другими высшими военными руководителями. В последующие девять дней 980 командиров и политработников высокого ранга были арестованы как участники «военного заговора». В связи с этим Ежов и значительное число сотрудников НКВД были награждены орденами{323}.

Это было лишь началом чистки в армии. В ноябре 1938 года нарком обороны Ворошилов объявил, что в 1937–1938 годах более 40 тысяч человек было вычищено из Красной Армии{324}. В докладной записке, написанной в сентябре 1938 года заместителем Ворошилова Е.А. Щаденко, приводятся точные цифры. В 1937–1938 годах из Красной Армии был уволен 36 761 командир и политработник (около 10 тысяч из них были впоследствии восстановлены); 10 868 — арестованы, а 7211 — осуждены за контрреволюционные преступления{325}. Согласно опубликованной позднее официальной информации, во время чисток 1937–1938 годов — 33 947 (или 33 460) командиров (без политработников) было уволено, а 7280 (или 7263) — из них также арестованы[37].

Настроение старых большевиков было чрезвычайно подавленным. Вскоре после процесса Тухачевского нарком юстиции Николай Крыленко в частной беседе сказал, как ему невыносимо быть в «ежовых рукавицах»: «Теперь такие ленинцы, как я не ко двору, в моде Ежовы и Вышинские, выскочки с потерянной совестью». Он с негодованием говорил о «курином умишке» и «воробьиной близорукости» Ежова и его окружения{326}. Полгода спустя Крыленко был арестован и через год расстрелян.

Ежов теперь стал одним из высших руководителей партии. 23 января 1937 года он заменил Ягоду в качестве члена Комиссии Политбюро по судебным делам, утверждавшей смертные приговоры (либо заменяя их на заключение){327}. В течение 1937 года полнота власти перешла от Политбюро к узкому кругу пяти высших руководителей — «пятерке», одним из которых был Ежов, хотя он и не был членом Политбюро. 14 апреля 1937 года по инициативе Сталина Политбюро образовало постоянную комиссию по подготовке, а при необходимости, и решению вопросов секретного характера, включая и вопросы внешней политики. Ее членами были Сталин, Молотов, Ворошилов, Каганович и Ежов{328}.[38] Практически эти пятеро составили действующий орган власти, заменивший Политбюро в решении большинства важнейших вопросов. Наиболее секретная и серьезная информация от политических, карательных и военных ведомств поступала только к ним. Более того, 27 апреля Политбюро образовало Комитет обороны в следующем составе: Молотов (председатель), Сталин, Каганович, Ворошилов, Чубарь, Рухимович и Межлаук — члены, Гамарник, Микоян, Жданов и Ежов — кандидаты в члены{329}.

Кампания против бывших оппозиционеров шла в основном с декабря 1934 по март 1937 годов. Массовые репрессии внутри самой партии начались после февральско-мартовского (1937) пленума. Теперь стали арестовывать и членов ЦК, никогда не принадлежавших к какой-либо оппозиции. В марте и апреле, во время кампании перевыборов в местные партийные органы, на районном и городском уровне проходили партийные конференции, на которых под видом укрепления «партийной демократии» рядовые члены партии получили право критиковать и исключать из партии местных партийных руководителей. В мае — июне то же самое повторилось и на областном уровне{330}. Во многих случаях исключение из партии означало арест. С 1 января по 1 июля 1937 года из партии было исключено 20 500 членов, и большей частью они принадлежали к старым партийным кадрам{331}.

Чистка аппарата Исполкома Коминтерна также продолжалась. Сталин в феврале 1937 года, во время разговора с Димитровым, высказал подозрение, что Коминтерн действовал по указке врагов{332}. В дополнение к комиссии Москвина, упомянутой выше, с этого времени другая комиссия секретариата Исполкома Коминтерна проверяла иностранных коммунистов, ставших членами ВКП(б). Она состояла из Мануильского, Москвина-Трилиссера и Яна Анвельта{333}.[39] 1 апреля Мануильский направил Ежову, Андрееву и Шкирятову письмо с предложением установления более строгих правил для иностранных коммунистов, желавших стать членами ВКП(б){334}. В мае была образована специальная контрольная комиссия, в которую входили Димитров, Мануильский и Москвин-Трилиссер{335}. 26 мая Димитров записал в своем дневнике, что ночью он встречался с Ежовым, который пожаловался ему на то, что «крупнейшие шпионы действовали в Коминтерне»{336}. На следующий день комиссия начала проверку аппарата Коминтерна. К середине июня 65 сотрудников были вычищены и среди них — представители национальных партий в Исполкоме Коминтерна. В июле комиссия приостановила свою работу{337}.

Ежов был маниакально озабочен состоянием бдительности и борьбой против иностранных разведок и их агентов. 3 декабря 1936 года на совещании в НКВД он сказал: «Мы с каждым годом все ближе и ближе к войне. Иностранные разведки активизируются, развивают на нашей территории лихорадочную деятельность»[40]. В условиях роста сталинской шпиономании НКВД брал под подозрение всех, кто мог быть вероятным источником разведывательной информации — политэмигрантов, граждан Германии, а также бывших граждан Германии, получивших советское гражданство. Директива НКВД от 2 апреля 1937 года также предписывала слежку за дипломатическими представителями Германии, а также теми, кто был с ними связан{338}.15 февраля Ежов сообщил ЦК, что «иностранные разведывательные службы, в частности, германские, используют в целях шпионажа и саботажа представителей немецких фирм и иностранных специалистов, работающих на предприятиях и в учреждениях Западной Сибири». Вслед за этим последовало решение Политбюро от 13 марта не продлевать виды на жительство гражданам Германии, Японии, Польши и другим иностранным гражданам, проживающим в Западной Сибири, и в течение месяца НКВД дал указания своим местным органам в течение полугода выслать из СССР всех граждан Германии, зарегистрированных милицией, а также всех иностранных граждан, которые в какой-то степени подозревались в шпионаже или контрреволюционной деятельности; при необходимости граждан Германии следовало даже арестовывать и высылать. Однако, это не относилось к немецким политэмигрантам; их дела надлежало рассматривать отдельно{339}. Комиссии из трех членов было поручено решать вопросы о продлении вида на жительство иностранным коммунистам и политэмигрантам; в нее входили Е.Д. Стасова от ЦК, Агранов от НКВД и Москвин-Трилиссер от Коминтерна{340}.

Другой целью были остатки небольшевистских политических партий в Советском Союзе, давно прекратившие политическую деятельность; бывшие деятели этих партий, которые не эмигрировали, жили в ссылке внутри Советского Союза. В ноябре 1936 года Ежов сообщил главам региональных управлений НКВД об «активизации» бывших социалистов-революционеров (эсеров), стремившихся восстановить свою партию и организовать широкомасштабное повстанческое движение. Все эсеровские группы надлежало выследить и ликвидировать{341}. Аресты бывших эсеров начались немедленно. В этом же месяце в Западной Сибири, например, была выявлена и ликвидирована диверсионно-шпионско-террористическая организация, руководимая «Сибирским бюро партии социалистов-революционеров», по обвинению в действиях по указаниям «Всесоюзного объединенного центра партии социалистов-революционеров»{342}. Ссылаясь на якобы имевшие место диверсии, агитацию и терроризм, в феврале 1937 года Ежов предложил повторно арестовать бывших лидеров эсеров. С согласия ЦК НКВД арестовал около 600 человек. В этом же году в Уфе состоялся крупномасштабный закрытый процесс против высланных эсеров. Их близкие родственники также были арестованы{343}.

Несмотря на это, 17 января 1938 Сталин написал Ежову, что репрессии в отношении эсеров еще не завершены — «линия эсеров… не размотана», и их осталось еще немало «в нашей армии и вне армии». Сталин указывал Ежову, где конкретно следует искать эсеров (перечислив регионы, промышленные отрасли), и призвал действовать «поживее и потолковее». В течение двух или трех недель Сталин хотел получить точную информацию о том, сколько эсеров на учете в НКВД{344}. На следующий день Ежов дал указание об операции против бывших эсеров, в результате чего многие были арестованы{345}. 9 февраля он доложил Сталину об исполнении его приказов «о разгроме эсеровской организации». В это же время по приказу Сталина НКВД зарегистрировал 5388 (бывших) эсеров, включая 1014 членов ВКП(б) и 244 военных. В соответствии с указаниями Ежова 2 тысячи человек уже было арестовано, а последующие аресты дали возможность выявить и ликвидировать ряд эсеровских организаций, включая «разветвленную военную антисоветскую организацию», которая вела подрывную деятельность в армии{346}.

В апреле 1937 года Ежов подписал инструкцию о том, как действовать в отношении меньшевиков, обвинив их в подпольной работе под руководством «Всесоюзного меньшевистского центра», контактах с иностранной делегацией меньшевиков, эсерами и оппозицией в коммунистической партии; а также участии в саботаже и терроризме. Оставшееся меньшевистское подполье надлежало ликвидировать немедленно полностью{347}. 14 февраля 1938 года он дал новые указания по оперативным мерам против бывших меньшевиков и анархистов{348}.


Наивысший триумф Ежова наступил на пленуме ЦК, проходившем 23–29 июня 1937 года. В официальной информации о пленуме главная тема повестки дня не была указана. А это был доклад Ежова о заговорах, раскрытых НКВД за последние три месяца. Предполагалось, что доклад Ежова должен произвести сенсацию среди членов ЦК, и что некоторые из них могут быть арестованы. В архивном экземпляре стенографического отчета пленума указано, что заседания с 23 по 26 июня «не стенографировались», но, учитывая характер обсуждаемых вопросов и наступившие последствия, не исключено и то, что позднее стенограмма была уничтожена. Несмотря на это, в архиве ФСБ сохранился конспект и материалы, составившие доклад Ежова. Это позволяет нам узнать, что нового рассказал он на пленуме{349}. В своем докладе Ежов обрисовал картину всеобъемлющего заговора против Сталина. Якобы, уже в 1933 году по инициативе различных групп оппозиции был создан объединенный «Центр центров» с участием Рыкова, Томского и Бухарина от имени правых, эсеров и меньшевиков; Енукидзе от имени заговорщиков в Красной Армии и НКВД; Каменева и Сокольникова от имени зиновьевцев; а также Пятакова от имени троцкистов. Главной задачей этого «Центра центров» или «Объединенного центра» были свержение советской власти и реставрация капитализма в СССР. Как указывалось в докладе, военные заговорщики во главе с Тухачевским, а также Ягода и его люди в НКВД также подчинялись этому Центру. Новым в схеме Ежова было то, что руководство каждой республики или области также принадлежало к заговорщикам. В своем докладе он упомянул ряд первых секретарей обкомов: Шеболдаева (Курск), Разумова (Иркутск), Кабакова (Свердловск) и Румянцева (Смоленск) — все они были членами ЦК и были арестованы еще до открытия пленума{350}.

В итоге, как докладывал Ежов, после февральско-мартовского пленума было арестовано 14 членов ЦК и 12 кандидатов. Он дал подробную информацию о вредительстве в наркоматах земледелия и совхозов, в которых саботировался второй пятилетний план в части сбора урожая высококачественных культур, а животноводство было приведено в упадок. Между тем враги «умышленно распространяли среди скота эпизоотии путем заражения ящуром, чумой, сибирской язвой и другим; кастрировали племенных баранов; срывали работы пунктов искусственного обсеменения»{351}. По словам Ежова, не было ни одного учреждения, где враги не вели бы своей работы. Он выступил со зловещим предостережением: «К настоящему времени, когда ликвидирована в основном только головка и актив организации, уже определилось, что антисоветской работой организации были охвачены — система НКВД, РККА, Разведупр РККА, аппарат Коминтерна — прежде всего польская секция ИККИ, Наркоминдел, оборонная промышленность, транспорт — преимущественно стратегические дороги западного театра войны, сельское хозяйство»{352}.

Это означало, что предстоит чистка еще большего размаха. Как утверждал Ежов, польская разведка при помощи «ПОВ» глубоко проникла в советские разведывательные и контрразведывательные службы, используя в массовом масштабе лиц польского происхождения. Польское правительство создало крупномасштабную сеть агентов в СССР; под видом политэмигрантов оно перебросило в страну значительное количество шпионов и диверсантов. Организацией ПОВ в Москве руководили Уншлихт, Муклевич, Ольский и другие. НКВД, Красная Армия, Разведупр, аппарат Коминтерна, в частности, польская секция Коминтерна, наркомат иностранных дел, оборонная промышленность и транспорт были вовлечены в ее антисоветскую деятельность. Руководство ПОВ было также связано с военными заговорщиками (Тухачевский и другие) и правыми. Польские шпионы (Уншлихт, Пилляр, Сосновский и другие) проникли в НКВД и вели разведывательную и контрразведывательную работу в интересах Польши{353}.

После доклада Ежова на пленуме развернулись дебаты и последовали дальнейшие разоблачения. В первый день пленума 15 членов ЦК (и кандидатов в члены) были исключены «за измену партии и Родине и активную контрреволюционную деятельность». Их дела уже поступили в НКВД и практически все они были арестованы в мае — июне, то есть до пленума. Другие семь членов (и кандидаты в члены) были только исключены из ЦК с формулировкой «за недостаток политической благонадежности». Во время пленума, 26 июня, кандидат в члены ЦК и нарком здравоохранения Григорий Каминский был также исключен из ЦК и партии как «недостойный доверия» и арестован. В тот же день четверо членов ЦК были исключены «ввиду неопровержимых фактов, свидетельствующих об их принадлежности к контрреволюционной группе». В последний день пленума по предложению Сталина исключены и арестованы еще четверо членов ЦК «ввиду поступивших неопровержимых данных о причастности их к контрреволюционной группировке». В итоге, в течение июньского (1937) пленума 15 членов ЦК и 16 кандидатов в члены были исключены. До пленума, с 31 марта по 1 июня 1937 года 9 членов ЦК уже были исключены голосованием путем опроса, и среди них Ягода и Тухачевский{354}. После пленума, 7 июля 1937 года, бывший секретарь Исполкома Коминтерна Осип Пятницкий также был арестован, и в июле 1938 года осужден и расстрелян[41].

Июньский 1937 года пленум стал важной вехой в интенсификации террора и ослаблении партийного аппарата. Массовое исключение из ЦК было беспрецедентным. Дело больше не ограничивалось исключением бывших оппозиционеров, под удар попали и сторонники Сталина. На июньском пленуме были исключены 31 член и кандидат. Возможно, именно этот пленум дал санкцию на «массовые операции» НКВД, развернувшиеся в последующие недели. 2 июля Политбюро приняло решение начать операцию против «антисоветских элементов», положив тем самым начало «Большому террору»{355}.

С июньского (1937) пленума схема всеобщего заговора была выработана Ежовым и одобрена Сталиным. Пошли аресты на всех уровнях партийного аппарата и государственной системы. Ежов приказал сотрудникам НКВД действовать в соответствии с выработанной схемой. Когда 19 июля 1937 года он направил Радзивиловского на должность главы НКВД в Иваново и приказал ему «доказать связь Носова с правым подпольем, добиться его ареста и развернуть операцию в текстильной промышленности», при этом добавил, что Первому секретарю Ивановского обкома в ЦК «доверяют»{356}.[42] Носов был смещен в августе, затем арестован и расстрелян. Таким образом, Ежов проявил инициативу в организации ареста члена ЦК, но нельзя представить себе, чтобы он делал это без согласия Сталина.

Прозвучавшие на пленуме из уст Ежова «факты» о вредительстве в животноводстве и зернохранении ближе к осени стали чрезвычайно актуальны. Шел сбор урожая, а мест складирования зерна не хватало, было немало случаев, когда на ссыпных пунктах зерно «гноили» в буртах, в неприспособленных амбарах, силосах — где происходило заражение зерновыми вредителями. Не меньше проблем возникало в животноводстве, где эпизоотии косили скот. Сталин решил поправить дело испытанным способом — демонстративными репрессиями. От имени ЦК ВКП(б) 3 августа 1937 года Сталин разослал всем региональным партийным руководителям шифротелеграмму о необходимости провести в каждой области по 2–3 открытых показательных судебных процесса над руководителями районного уровня (секретарями райкомов, председателями райисполкомов, начальниками райземотделов, начальниками МТС) для «политической мобилизации колхозников вокруг работы, проводящейся по разгрому врагов народа в сельском хозяйстве»{357}.10 сентября за подписями Сталина и Молотова на места была разослана шифротелеграмма об организации в каждой области 2–3 показательных процессов над «вредителями по хранению зерна» и приговорить их к расстрелу{358}. Наконец, 2 октября Сталиным и Молотовым была разослана шифротелеграмма о «незамедлительной» организации в каждой области от 3 до 6 показательных судов «над вредителями по животноводству» (ветеринарами, зоотехниками, лаборантами птицефабрик и т. п.), причем изобличенных во вредительстве приговаривать к расстрелу, а об исполнении приговоров публиковать в местной печати{359}.

Начиная с августа по стране было организовано свыше 500 процессов, большая часть которых была открытой, с широким освещением в печати. Приговоры выносили спецколлегии республиканских, краевых и областных судов (на выездных сессиях — если суды шли в райцентрах). Аресты проводились силами НКВД, там же готовились и дела для процессов. Однако за ход всей кампании отвечала прокуратура. Согласно отчетной информации Вышинского, посланной Сталину и Молотову, по состоянию на 10 декабря 1937 года в судах было рассмотрено 445 групповых дел на 3559 «вредителей в системе Заготзерно», по которым 1193 человека были приговорены к расстрелу и 181 групповое дело на 2053 «вредителя в области животноводства», с приговором к расстрелу в отношении 762 человек. При этом, по сообщению Вышинского, ряд дел находился еще в стадии производства{360}.


Глава 4.

БОЛЬШОЙ ТЕРРОР

«Если во время этой операции будет расстреляна лишняя тысяча людей — беды в этом особой нет».

Н.И. Ежов. Июль 1937 г.{361}

С 1937 года Сталин ожидал войну и готовился к ней. В отличие от своей обычной привычки, он даже не стал отдыхать на юге (вплоть до 1945 года). Возможно, решил, что обстоятельства требуют его постоянного присутствия в Москве. Ввиду существующей угрозы он хотел, чтобы чистка партийного и государственного аппарата совпала с крупномасштабной чисткой общества в целом. Потенциальная «пятая колонна», как считал Сталин, должна быть лишена своей социальной базы. Таким образом, «массовые операции НКВД по репрессированию антисоветских элементов», как они официально именовались, были предопределены. Похожая по методам операция уже проводились в 1930 году, во время кампании по арестам и высылке кулаков.

Можно предположить, что идея об очередном проведении массовых арестов среди тех слоев населения, которые традиционно считались враждебными, возникла у Сталина накануне июньского (1937) пленума Ц.К. Доклад Ежова на пленуме о врагах, разоблаченных НКВД в предшествующие месяцы, положил начало выработке согласованной и последовательной схемы всеохватного «вражеского заговора», однако Ежов зловеще добавлял, что ликвидированы лишь одни руководители заговора, а в то же время целый ряд учреждений и сфер советского общества и экономики охвачен антисоветской деятельностью. Согласно этому постулату требовалось начать крупномасштабную операцию чистки не только среди партийных и хозяйственных работников, что фактически уже и так происходило, но также и на низовом уровне.

То, что такой план был выдвинут Сталиным еще в июне 1937 года, косвенно подтверждается решением Политбюро от 28 июня (то есть до окончания работы пленума) об образовании тройки в Западной Сибири, состоящей из начальника областного управления НКВД (председатель), прокурора и первого секретаря обкома. Она должна была в короткие сроки рассматривать дела «активистов контрреволюционной повстанческой организации сосланных кулаков», которая якобы была раскрыта, и, как это планировалось, приговаривать их к высшей мере наказания{362}. Более того, еще до открытия пленума, 21 и 23 июня, заместитель Ежова М.Д. Берман, начальник ГУЛАГа, настойчиво потребовал от начальников областных управлений НКВД в короткие сроки очистить следственные тюрьмы от осужденных заключенных и отправить их в лагеря{363}. Это является дополнительным доказательством того, что кампания массовых арестов готовились тщательно и заранее.

Бывшие кулаки с некоторого времени стали считаться проблемой. Вопреки инструкциям, все больше и больше «спецпереселенцев» покидали места содержания и смешивались с вольнонаемными работниками. Другие бежали и вливались в банды деклассированных элементов, действовавшие вблизи городов. Во многих выступлениях на февральско-мартовском пленуме 1937 года звучал мотив о наличии в стране большого числа «антисоветских элементов» и «преступников». Как утверждал глава партийной организации Западной Сибири Роберт Эйхе, в его области было много сосланных бывших кулаков, включая «немалую группу закоренелых врагов». Партийный лидер Туркмении Попок также указал на явную опасность, исходящую от бывших кулаков, которые вернулись из мест заключения и ссылки и предъявляют всевозможные требования. Другие ораторы поднимали вопрос об опасности существования в стране миллионов верующих{364}.

В начале 1937 года Ежов вместе с Прокурором СССР Вышинским обратился в советское правительство и ЦК по вопросу о правовом положении переселенцев. Так как новая советская конституция, принятая 5 декабря 1936 года, восстанавливала их избирательные права, то Ежов и Вышинский рекомендовали, чтобы переселенцы, уличенные НКВД в антисоветской деятельности, приговаривались бы Особым совещанием НКВД к заключению в лагере на срок от трех до пяти лет. В то время переселенцам не разрешалось покидать места пребывания. Лишь в 1939 году, если они и получали такое разрешение, то должны были оставаться в пределах области, а с 1940 года могло быть дано разрешение (например, для выезда на учебу) перемещаться в пределах всей страны{365}. О другой проблеме Ежов писал Сталину 8 апреля 1937 года. Он предупреждал о размахе преступности в стране, указывая на «неисправимых» преступников, «бравирующих своим нежеланием работать»: «Основным контингентом совершающим дерзкие уголовные преступления (грабежи, разбои, убийства, квалифицированные кражи) являются ранее судимые, в большинстве случаев недавно освобожденные из лагерей и мест заключения» (этот абзац Сталин отчеркнул карандашом). Ежов писал, что ежемесячно более 60 тысяч человек освобождаются из заключения и из них лишь 6–7 тысяч распределяются на работу, остальные рассеиваются по стране в поисках работы, им нередко отказывают в приеме и они вновь становятся на преступный путь.

Ежов перечислил меры, которые, по его мнению, были необходимы для борьбы с преступностью. Многие из них были вполне традиционными для советской системы. Например, трудоустройство бывших заключенных через профсоюзы или оказание давления на предприятия, чтобы заставить их принимать на работу преступников, освобожденных из лагерей. Хотя один пункт весьма любопытен, в особенности, в свете будущего решения этого вопроса. В апреле Ежов еще не зашел так далеко в желании покончить с преступным миром. В 4 пункте письма он просто предложил рецидивистов, хулиганов, «отказчиков» или, всех, кто не «встал на путь исправления» — не выпускать из лагерей, а выносить им новые приговоры внутрилагерным судом или тройкой НКВД с дополнительным сроком до 3 лет. Это было максимальное наказание, к которому могли приговорить в то время эти органы{366}. Ежов указывал, что его предложения посланы для последующего одобрения Вышинскому, за исключением этого 4 пункта. Возможно, он опасался, что «юрист» Вышинский станет критиковать его за произвол — то есть заключенные, которые не совершили больше никаких преступлений, могли получить дополнительный срок лишь за «плохое» поведение в лагере. Вышинский не выступал против репрессий, но предпочитал соблюдать хоть какую-то видимость законности. В июле 1937 года Сталин пошел на более радикальные меры, чем те, что предлагал Ежов. Навязчивая идея о «кулацких саботажниках, проникающих на предприятия», и «кулацких бандитах, шатающихся по городам», является объяснением того, почему именно эта «категория» предназначалась для первой массовой операции Большого террора{367}.

2 июля, через три дня после завершения июньского пленума, Сталин разослал решение Политбюро «об антисоветских элементах» региональным партийным руководителям и начальникам управлений НКВД. В соответствии с ним «главными зачинщиками всякого рода антисоветских и диверсионных преступлений» являлись многие бывшие кулаки и уголовники, подвергшиеся ссылке и вернувшиеся домой после отбытия срока. Региональным партийным руководителям и начальникам управлений НКВД поручалось «взять на учет всех возвратившихся на родину кулаков и уголовников с тем, чтобы наиболее враждебные из них были немедленно арестованы и были расстреляны в порядке административного проведения их дел через тройки»; в течение пяти дней им следовало представить в ЦК состав троек и число тех, кто подлежал расстрелу и высылке в лагеря{368}. На следующий день Ежов от своего имени разослал всем начальникам региональных НКВД аналогичную шифротелеграмму с требованием сообщить в Москву к 8 июля «учтенных кулаков и уголовников», разбив их на две категории: первую — «подлежащие аресту и расстрелу» и вторую — «подлежащие высылке в районы по указанию НКВД»{369}.

В Москву поступали сообщения с мест с данными о числе кулаков и уголовников, которых нужно расстрелять или заключить в лагеря. И выяснилось, что никакого более или менее налаженного и достоверного учета этих «контингентов» нет. Большинство шифротелеграмм от региональных партийных руководителей, полученных в ЦК, содержали «примерные» или «ориентировочные» оценки числа учтенных кулаков и уголовников или предусмотрительную фразу о том, что «выявление продолжается» и в дальнейшем цифры могут увеличиться. Другие сетовали на недостаток времени и просили дополнительный срок для предоставления данных. Так, из Казани первый секретарь обкома 4 июля писал: «Проверили, учета сколько-нибудь удовлетворительного указанных категорий кулаков и уголовников НКВД не имеет. Поэтому прошу изменить решение той части, в которой говорится — в пятидневный срок… дав срок месячный»{370}. Отсутствие на местах точных количественных данных о намеченных к арестам и расстрелам и предопределило появление так называемых «лимитов», когда в Москве на основе полученных с периферии цифр старались заранее определить, сколько в том или ином регионе разрешить расстрелять людей. Конечно, при таком подходе размеры репрессий планировались в Москве с некоторым «запасом».

В последующие дни Политбюро выпустило ряд решений с утверждением составов «троек по проверке антисоветских элементов» и количественных показателей репрессий — «лимитов» для каждой республики и области. С 5 по 31 июля 1937 года было принято 13 таких решений, которые непосредственно предшествовали утверждению Политбюро приказа № 00447.{371} Вначале августа Политбюро продолжило подтверждение персонального состава региональных троек, которые, как правило, состояли из начальника областного управления НКВД (председатель), прокурора и первого секретаря обкома (либо другого руководителя, например, 2-го секретаря). Тройки передавали требуемую информацию в центр. Так, 8 июля начальник управления НКВД и председатель тройки Западно-Сибирской области С.Н. Миронов доложил Ежову о регистрации 25 944 человек, из них 10 924 — по первой и 15 036 — по второй категории{372}. Два дня спустя глава партийной организации Москвы Н.С. Хрущев сообщил Сталину, что в Московской области зарегистрировано 41 305 человек: 8500 — по первой и 32 805 — по второй категории{373}. Вместе со своим заместителем Фриновским Ежов занимался обобщением данных и устанавливал лимиты.

С целью подготовки к предстоящей кампании массовых арестов было проведено совещание начальников региональных управлений НКВД. 12 июля были извещены о вызове в Москву, на «оперативное совещание»{374}, начальники управлений НКВД республик и областей, где предстояло начать операцию в первую очередь (большинство областей РСФСР и Украины). В Средней Азии, Казахстане и наиболее удаленной части России операция должна была начаться несколько позже — во вторую очередь. Совещание открылось 16 июля 1937 года. Стенограмму этого совещания не удалось найти в архиве, однако мы располагаем отрывочными сведениями о высказываниях Ежова, которые содержатся в показаниях С.Н. Миронова и других арестованных позднее чекистов.

Как рассказал Миронов, совещание проводили Ежов и Фриновский. «Ежов дал общую оперативно-политическую директиву, а Фриновский уже в развитие ее прорабатывал с каждым начальником управления «оперативный лимит». Указания Ежова начались с угроз тем начальникам управлений НКВД, которые проявили «оперативную инертность», тогда как другие «уже взяли полный разбег по вскрытию контрреволюционных формирований внутри партии и вне ее»{375}. Как вспоминал Миронов, критике подверглись начальники Омского, Куйбышевского и Красноярского управлений. При этом Ежов впервые заявил о предстоящих «национальных» операциях: «Все должны подготовиться к массовым арестам по харбинцам, полякам, немцам, кулацко-белогвардейским группировкам и антисоветским группировкам внутри партии и в советском аппарате». Несколько дней спустя, когда участники совещания еще были в Москве, как вспоминал Миронов, 4 или 6 начальников УНКВД были арестованы: «Это явилось достаточно эффективной формой воздействия на всех присутствующих» и остальные уехали «в очень пониженном настроении»{376}. Согласно М.П. Шрейдеру, который сам на совещании не присутствовал, но узнал о том, что там было от своего начальника А.П. Радзивиловского, начальник Омского управления НКВД Э.П. Салынь, осмелившийся протестовать против «лимитов», был арестован прямо на совещании{377}.[43]

Здесь очевидны расхождения. Салынь был арестован не ранее 10 августа, то есть много позже того, как большинство участников совещания уехали, хотя был смещен 23 июля и оставался в Москве. И.П. Попашенко (Куйбышев) и Ф.А. Леонюк (Красноярск), которые якобы подверглись критике, вообще не были арестованы в 1937 году; осенью этого года они даже были повышены в должностях и стали служить в центральном аппарате НКВД. Тем не менее некоторые начальники областных управлений НКВД были арестованы в середине июля: А.Б. Розанов (Воронеж, 11 июля), И.М. Блат (Челябинск, 13 июля), Я.С. Агранов (Саратов, 20 июля), Р.И. Аустрин (Киров, 22 июля), и, возможно, Р.П. Рудь (Татария, незадолго до совещания, так как 12 июля вместо него на совещание был приглашен его заместитель). Как видим, из них лишь Агранов и Аустрин были арестованы вскоре после совещания{378}.

Эти аресты, несомненно, вызвали беспокойство среди коллег, но представление о том, что начальники областных управлений НКВД были в молчаливой оппозиции по отношению к планам Ежова и что Ежов принуждал их проводить массовые операции под угрозой ареста, опровергается показанием другого участника совещания — начальника Оренбургского управления НКВД А.И. Успенского. По его словам, начальники управлений «пытались превзойти друг друга, рапортуя о гигантском числе арестованных». Успенский, конечно, имеет в виду намеченных к аресту Как он утверждает, указания Ежова свелись к простой формуле — «Бей, громи без разбора», и цитирует слова Ежова о том, что «в связи с разгромом врагов будет уничтожена и некоторая часть невинных людей, но это неизбежно»{379}. В других источниках приводятся иные формулировки того же самого: Ежов объявил, что «если во время этой операции будет расстреляна лишняя тысяча людей — беды в этом особой нет»{380}. Стиль такого заявления очень напоминает сталинский. Возможно, именно так Сталин объяснил Ежову некоторую условность «лимитов» и необходимость округлять присылаемые из регионов цифровые показатели намеченных к арестам.

Во время совещания Ежов и Фриновский разговаривали с каждым из присутствовавших начальников управлений НКВД, обсуждая установленные ими лимиты на арест и расстрел и давая указания о необходимых мерах по подготовке и проведению операции. Миронов сообщил Ежову о «право-троцкистском блоке», выявленном в руководстве Западной Сибири, хотя и выразил сомнения относительно показаний, в которых затрагивались партийные секретари райкомов и горкомов, назвав часть из них «неубедительными». Ежов на это ответил: «А почему вы не арестовываете их? Мы за вас работать не будем, посадите их, а потом разбирайтесь — на кого не будет показаний, потом отсеете. Действуйте смелее, я уже вам неоднократно говорил». Здесь же Ежов впервые заявил Миронову, что «в отдельных случаях, если нужно», по его (Миронова) санкции начальники отделов УНКВД «могут применять и физические методы воздействия»{381}. На совещании Ежов ясно дал понять, что в рамках предстоящей операции «нужно арестовывать по соцпризнаку и прошлой деятельности в конрреволюционных партиях»{382}. Столь определенная и жесткая установка требовала пояснений о максимальном возрасте людей, попадающих под репрессии. Как вспоминал Успенский: «Тут же, на совещании, я подошел к Ежову и в присутствии Фриновского спросил его, как быть с арестованными 70-летними — 80-летними стариками. Ежов мне на это буквально ответил: «Если держится на ногах — стреляй»{383}.

Ставшая доступной переписка центра с региональными органами НКВД создает впечатление, как будто бы готовилась крупномасштабная военная операция. Было приказано взять на учет все «враждебные» элементы, вернуть из судебных органов все дела «деревенских, кулацких, повстанческих и церковных контрреволюционеров» с целью их передачи тройкам НКВД для проверки, а также продолжить регистрацию «кулаков, белогвардейцев, карателей, эсеров, меньшевиков». Местное руководство должно было быть вызвано из отпусков. Начальники областных управлений НКВД получили приказ вызвать всех подчиненных им начальников городских и районных отделов НКВД и провести с ними областные совещания, дав на них соответствующие указания.

Примером такого совещания начальников «оперативных пунктов», «оперативных секторов», городских и районных отделов управления НКВД Западной Сибири является «оперативное совещание», проведенное 25 июля в Новосибирске. Глава областного НКВД Миронов объяснил, что операция составляет государственную тайну, и за разглашение любых ее деталей — военный трибунал. Сразу после совещания его участники должны были «первым же поездом» отправиться по местам, чтобы 28 июля приступить к арестам. Западной Сибири был дан «лимит» на расстрел 10 800 человек по первой категории[44], но Миронов заверил участников совещания: «Можно посадить и 20 тысяч, но с тем, чтобы из них отобрать то, что представляет наибольший интерес». Кроме того, каждому начальнику оперативного сектора была поставлена задача: «Найти место, где будут приводиться приговора в исполнение и место, где закапывать трупы». Если это место в лесу, то следовало заранее срезать дерн, чтобы потом замаскировать массовое захоронение. Остальные сотрудники не должны были знать ни о месте захоронения, ни о числе казненных, только очень узкий круг посвященных{384}.

Начало «операции по первой категории» планировалось на конец июля, что явствует из телеграммы Салыня своему заместителю в Омск 21 июля (через два дня его сменил Г.Ф. Горбач). Он настойчиво требовал подготовить ордера на арест, выделить необходимое число чекистов, подлежавших отправке в районы, и оставить в областном центре лишь 50 человек от всего состава для выполнения текущей работы. Операция должна была начаться 28 июля, добавил Салынь{385}. Этим объясняется поспешность, с которой некоторые начальники управлений НКВД Северного Кавказа, вернувшись с совещания к местам службы, приступили к операции, не дожидаясь выхода приказа №00447. 29 июля начальник управления НКВД Орджоникидзе Булах сообщил Ежову, что операция против кулаков была начата его управлением заранее; на следующий день главы НКВД Северной Осетии, Чечено-Ингушетии и Дагестана подтвердили и направили свои объяснения по телеграфу{386}. Все они участвовали в оперативном совещании в Москве и должны были знать, что операцию следовало начинать лишь по получении приказа, однако по некоторым причинам они торопились. По всей видимости, операция первоначально планировалась на 28 июля, и удаленные регионы не получили своевременно информации о задержке, а сам Ежов, полагая, что предстоящий приказ будет скоро подготовлен и утвержден Политбюро, дал участникам совещания указание о более раннем сроке.

Приказ НКВД СССР № 00447 «Об операции по репрессированию бывших кулаков, уголовников и других антисоветских элементов», который Ежов представил Политбюро 30 июля 1937 года, предусматривал наличие в стране значительного числа антисоветских элементов: бывших кулаков, бежавших из лагерей, ссылки или вернувшихся домой после отбытия сроков наказания, церковников, сектантов, эсеров и членов других антисоветских партий, повстанцев, белогвардейцев, уголовников и прочих. Как утверждалось в преамбуле приказа, недостаточность борьбы с ними создала условия для них «безнаказанно» продолжать свою преступную работу, и эти антисоветские элементы были «главными зачинщиками» всех видов антисоветской и саботажнической деятельности, и долгом НКВД было «разгромить всю эту банду» и «раз и навсегда покончить с их подлой подрывной работой против основ советского государства». Приказ устанавливал две категории расправы: наиболее враждебные элементы, относящиеся к первой категории, должны быть немедленно арестованы и расстреляны после рассмотрения их дел тройками; другие, относящиеся ко второй категории, должны быть после ареста отправлены в лагеря или тюрьмы на срок от 8 до 10 лет, что тоже определялось тройками.

Соответственно приказ указывал число людей, подлежащих репрессиям по первой и второй категории, согласно данным, представленным начальниками региональных управлений НКВД; это было сделано для каждой из 64 перечисленных республик и областей с добавлением ГУЛАГа (где была предусмотрена только 1 категория). В итоге 268 950 человек подлежало аресту, 75 950 из них расстрелу и 193 000 — заключению в лагеря. Указанные данные были предварительными; начальники региональных управлений НКВД, по возникновении надобности увеличения «лимитов», должны были обратиться в центр с обоснованной просьбой. В особых случаях членов семей тоже можно было отправить в лагерь или ссылку. Операция должна была начаться 5 августа и завершиться в течение четырех месяцев. Первой категорией следовало заняться в первую очередь. Ввиду предстоящей операции республики и области были разделены на «оперативные сектора», в каждом из них создавалась «оперативная группа» под руководством уполномоченного НКВД, имевшего в своем распоряжении средства транспорта и связи, а также воинские контингенту. Оперативным группам была поручена регистрация кандидатов на арест наряду со следствием, предъявлением обвинения и исполнением приговоров тройки.

На каждого, подлежащего репрессии, нужно было собрать установочные данные и компрометирующие материалы, на основе которых должны были составляться списки для ареста; последние должен был подписать начальник оперативной группы и направить начальнику регионального управления НКВД для утверждения. На основании этих списков начальник оперативной группы должен был производить аресты. Затем осуществлялось быстрое и упрощенное следствие, во время которого «должны быть выявлены все преступные связи арестованного». В итоге дело вместе с кратким обвинительным заключением должно было быть передано на рассмотрение тройке. В приказе перечислялись персональные составы троек всех республик и областей. Тройка должна была выносить приговоры, подлежавшие исполнению под руководством начальника оперативной группы. Заместителю Ежова Фриновскому было поручено общее руководство операцией с предоставлением в его распоряжение специальной группы для этой задачи. Доклады о ходе и результатах операции запрашивались каждые пять дней.

На следующий день, 31 июля, Политбюро утвердило этот приказ и издало распоряжение о выделении НКВД 75 миллионов рублей из резервного фонда советского правительства для покрытия расходов, связанных с операцией, из которых 25 миллионов рублей надлежало ассигновать на оплату транспортных расходов по железнодорожным перевозкам осужденных в лагеря. Аванс в 10 миллионов рублей из того же фонда был выделен ГУЛАГу на организацию лагерей. Заключенных следовало использовать на стройках и лесоразработках{387}. 7 августа Прокурор СССР Вышинский дал указания региональным прокурорам принять к сведению приказ № 00447 и присутствовать на заседаниях троек. При этом, писал он: «Соблюдения процессуальных норм и предварительные санкции на арест не требуются», и добавлял: «Требую активного содействия успешному проведению операции»{388}.

В течение двух недель уже было арестовано более 100 тысяч человек{389}. Действия по завершению операции в отношении репрессированных по первой категории продолжались не слишком долго. Уже 4 сентября Ежов разрешил региональным управлениям НКВД приступить к работе по второй категории{390}. Первоначальные цифры подлежащих аресту и расстрелам, приведенные в приказе № 00447, были сочтены неполными, и региональные органы получили право — и даже побуждались к этому — обращаться с запросами об увеличении лимитов. Так, в октябре 1937 года Ежов сказал вновь назначенному главе НКВД Смоленска, А.А. Наседкину, что он может получить любые лимиты, какие только ему требуются: «Вычистите свой аппарат, и арестуйте всех, кого следует» и «лучше перегнуть чем недогнуть»{391}. Очень скоро многим регионам лимиты были повышены. Например, Западной Сибири был дан лимит в 17 тысяч человек, включая 5 тысяч — по первой категории, но уже в начале октября более 20 тысяч человек было арестовано и почти 14 тысяч из них было приговорено тройками к высшей мере{392}. Омская область получила квоту в тысячу человек по первой и 2,5 тысячи — по второй категории. 10 декабря глава НКВД Омской области Валухин (преемник Горбача) сообщил Ежову, что 11 050 человек были осуждены по первой категории и 5004 — по второй; он запросил санкцию еще на 50 человек сверх «лимита» по первой категории{393}.

В ответ на обращения подобного рода в период между 28 августа и 15 декабря 1937 года Политбюро санкционировало увеличение лимитов для разных регионов почти на 22 500 — по первой категории и 16 800 — по второй. 31 января 1938 года оно дало санкцию еще на 57 200 человек, 48 тысяч из них — к высшей мере. Политбюро дало распоряжение, чтобы операция по приказу № 00447 была завершена до 15 марта (на Дальнем Востоке до 1 апреля). Однако, хотя во многих областях операция уже завершилась зимой 1938 года, в других она продолжалась до осени этого года. В период между 1 февраля и 29 августа 1938 года Политбюро санкционировало репрессии в отношении еще почти 90 тысяч человек (включая лимиты в 30 тысяч и 20 тысяч соответственно для Украины и Дальнего Востока, утвержденные 17 февраля и 31 июля). Категории здесь не оговаривались, очевидно, речь шла о приговорах по первой категории{394}.

Таким образом, операция, изначально запланированная на четыре месяца, растянулась более чем на год. В результате выделения дополнительных лимитов в ходе исполнения приказа № 00447 общее число арестов выросло почти в три раза — до 753 315{395}. Политбюро дало дополнительные лимиты, составившие 183 750, включая 150 500 — по первой категории. Между тем на местах число расстрелов иногда превосходило разрешенное центром{396}. В целом эта местная инициатива соответствовала политике центра, который постоянно побуждал местные органы действовать именно так. Более того, часть предоставленных лимитов (около 300 тысяч) была одобрена самим Ежовым без формального решения Политбюро. И в таких случаях всегда имела место просьба к центру с соответствующими аргументами об одобрении дополнительных лимитов от местного партийного руководства или НКВД. Она направлялась непосредственно Сталину или Ежову. Наиболее вероятно, что и в этих случаях санкция поступала не от Политбюро, а была резолюцией Сталина на поступающих запросах с мест или же давалась в виде устных указаний Сталина Ежову{397}.

Например, в сентябре 1937 года Сталин телеграфировал главе партийной организации Дальнего Востока И.М. Варейкису, который, по-видимому, выражал сомнения по поводу арестов, проводимых НКВД: «Приказы Ежова об арестах в Далькрае проходят обычно с санкции ЦК ВКП(б)»{398}. Еще пример — разрешение Сталина об увеличение лимита на расстрелы в Омской области с тысячи до 8 тысяч человек, или его разрешение (вместе с Молотовым) дать Красноярскому краю дополнительный лимит по первой категории в 6600 человек{399}. И вряд ли Ежов брал на себя ответственность и сам, без ведома Сталина, произвольно увеличивал масштаб репрессий. Другое дело — в «национальных операциях». Здесь лимитов не существовало, и руководители местных органов НКВД могли арестовать столько человек, сколько хотели.

Общий итог операции по приказу № 00447 с августа 1937 года по ноябрь 1938 года составил: 767 397 человек были осуждены тройками, из них 386 798 — к расстрелу.

Можно сделать вывод, что расхожий тезис о том, что в 1937–1938 годах органы НКВД вышли из-под контроля партии, не является обоснованным. Напротив, НКВД находился в строгом подчинении у центра. В речи перед руководящими чекистами 3 декабря 1936 года Ежов клялся: «Мы, прежде всего большевики, и все постановления ЦК для нас являются законом, а если наши ведомственные законы идут вразрез с партийными законами, то отсюда ничего хорошего ожидать нельзя»[45]. Если в ходе репрессий против партийно-государственной верхушки и среднего руководящего слоя и были какие-то элементы случайности, то это объясняется, в первую очередь, политикой партии на местах, когда райкомы, обкомы или партийные конференции принимали решения провести аресты исключенных партийных деятелей, в то время как органы НКВД не находили оснований для их ареста.

Типичный подобный пример — жалоба начальника Западно-Сибирского УНКВД Миронова на первого секретаря крайкома Эйхе. В июле 1937 года Миронов пожаловался Ежову, что Эйхе «вмешивался в дела НКВД», приходит в управление, присутствует на допросах. Он приказал начальникам городских органов НКВД арестовывать членов партии, хотя в большинстве случаев оснований для этого не было. Миронов понимал трудность своего положения: либо он должен был освободить часть арестованных и конфликтовать с Эйхе, либо создавать «фиктивные дела». Ежов на это ответил: «Эйхе знает, что делает. За партийную организацию он отвечает, что драться вам с Эйхе незачем, лучше спорные вопросы, которые у вас возникнут, сообщайте мне, я их буду улаживать, — и посоветовал, — не обостряйте отношений с Эйхе и прислушивайтесь к его указаниям»{400}.

Этот эпизод относится к чистке партийного аппарата, проводившейся с февральско-мартовского пленума (1937), которая весьма существенно отличалась от массовых операций, начавшихся в июле того же года. Во многих случаях эта категория арестованных значится в документах как «право-троцкистская организация», подлежащая суду Военной Коллегии Верховного Суда, но не тройками. Другим примером трений между областными партийными органами и органами НКВД является доклад Андреева Сталину в феврале 1938 года о положении в Куйбышевской области, сложившемся при руководстве Павла Постышева, смещенного со своего поста лишь несколькими неделями раньше. Как указывал Андреев, «в области производилось много произвольных арестов, но органы НКВД оказывали определенное сопротивление произволу, исходившему от обкома и секретарей райкомов, которые в настоящее время разоблачены, как “враги народа”»{401}.

В определенном смысле местные партийные руководители придавали репрессиям несколько спонтанный характер. Исключение из партии по мотивам «вражеской деятельности» было делом партбюро и партсобраний и неизбежно влекло за собой арест. В результате арест партийного функционера происходил по инициативе самой партии, а НКВД лишь оформлял дело. Было бы неправильным полагать, что в 1937–1938 годах вообще не было никакой внутрипартийной жизни, а были только репрессии против партии, организованные Сталиным с помощью НКВД. Февральско-мартовский пленум 1937 года сделал чистку партии от затаившихся «правых», «троцкистов» и других «врагов» основным элементом внутрипартийной жизни: это означало, что чистку осуществляла сама партия, прибегая к помощи НКВД. Хотя в партийной печати материалы о поисках и разоблачении врагов занимают главенствующее место, наряду с этим сохранились и традиционные элементы партийной жизни: идеологическая работа, вопросы обеспечения агитационных и хозяйственных кампаний и т. п. Просто все вопросы теперь подавались под соусом «обострения классовой борьбы» и «усиления политической бдительности».

Другим аспектом местных инициатив стали некоторые элементы «социалистического соревнования» между областными управлениями НКВД по числу арестов. Так, когда чекистам Западной Сибири было предложено, чтобы в 1937 году их область вышла на второе место в стране по количеству ликвидированных врагов народа, то, как свидетельствует один из них, настроение «дошло до исступленного восторга»{402}.

Карелия продемонстрировала «своеобразное соревнование» отделов НКВД и периферийных органов за получение «лимитов»{403}. Однако такая разновидность местной инициативы присутствует в любой массовой кампании. В итоге это не изменило общего направления политики репрессий. В некоторых регионах отмечены случаи превышения пределов квот, установленных Москвой, но это были исключения. В большинстве регионов размах репрессий по приказу № 00447 вполне соответствовал установленным лимитам.

Другой мишенью массовых репрессий были так называемые «национальные контингента». Общая политика советского руководства была направлена на то, чтобы не увеличивать число видов на жительство для иностранцев, живущих в СССР, которые рассматривались как «организующее начало шпионажа и диверсии»{404}. Считалось, что от посольств и консульств иностранных государств исходит опасность (особенно это касалось Германии, Японии, Италии и Польши), и они находились под «постоянным наблюдением»{405}. Специфическим аспектом Большого Террора была ликвидация «потенциальной разведывательной базы» вражеских государств, или так называемые «национальные операции» (эти термины использовались в приказах НКВД, а также Ежовым в его докладе к июньскому (1937) пленуму). Главными жертвами этих репрессий стали лица, имевшие национальность «буржуазно-фашистских» государств, граничивших с СССР, например, немцы, финны, эстонцы, латыши и поляки. Принадлежавшие к этим нациям были арестованы, а их дела рассматривались так называемыми двойками. После краткого разбирательства и одобрения в Москве приговоры приводились в исполнение местными органами.

На февральско-мартовском пленуме (1937) и расширенном заседании Военного Совета в июне того же года Сталин подробно остановился на подготовке Германией, Японией и Польшей войны против СССР. Он настаивал на предупредительных мерах против возможной «пятой колонны» и агентов иностранных разведывательных служб. Как говорилось выше, уже в середине июля на совещании в НКВД Ежов говорил о предстоящих арестах «харбинцев», поляков и немцев. По-видимому, национальные операции планировались одновременно с операцией против кулаков. Таким образом, с конца июля в НКВД шла подготовка к репрессиям против «национальных контингентов».

20 июля по требованию Сталина Политбюро дало Ежову указание арестовать всех немцев, работавших в оборонной промышленности, и выслать часть из них{406}. Пять дней спустя (то есть за несколько дней До выхода приказа № 00447) Ежов подписал оперативный приказ №00439, утверждавший, что гестапо и Германский генеральный штаб используют граждан Германии на главных советских предприятиях, особенно в оборонной промышленности, для шпионажа и саботажа. Ежов потребовал списки граждан Германии, работающих (или работавших ранее) в оборонной промышленности и на железнодорожном транспорте, приказал начать аресты с 29 июля и завершить их в течение пяти дней. Исключение было сделано для немецких политэмигрантов, работавших в оборонной промышленности, которые подлежали аресту только в том случае, если они все еще сохраняли германское гражданство. Далее в приказе предписывалось, чтобы не позднее 5 августа Ежову был представлен подробный меморандум с материалами на каждого из политэмигрантов, принявших советское гражданство для решения вопроса об аресте. Те, кто были разоблачены как шпионы, диверсанты, саботажники или террористы, подлежали немедленному аресту{407}.

Хотя, изначально этот приказ касался только граждан Германии, начиная с осени 1937 года он толковался более широко. Теперь советские граждане немецкого происхождения также арестовывались, а вместе с ними и представители других национальностей, связанные с Германией и немцами: бывшие немецкие военнопленные, политэмигранты, дезертиры, жители районов с преобладанием немецкого населения, бывшие граждане Германии, работавшие в оборонной промышленности, «лица, имевшие контакты с консульствами», русские, бывшие в немецком плену в Первую мировую войну, бывший персонал немецких фирм и т. п. Это стало настоящей «немецкой операцией», проводившейся согласованно с другими «национальными операциями». Но это не означало, что все немцы должны быть арестованы; например, против немцев в автономной республике немцев Поволжья не принималось каких-либо специальных мер. В итоге во время «немецкой операции» были арестованы 65–68 тысяч человек и 55 тысяч из них были осуждены, включая 42 тысячи приговоренных к смерти. Но лишь немногим более трети от всего числа этих осужденных составляли немцы{408}.

11 августа 1937 года, спустя два дня после одобрения Политбюро, Ежов подписал приказ № 00485 о ликвидации «польских диверсионных и шпионских групп» и организаций ПОВ (Польской организации войсковой){409}. Этот приказ констатировал, что материалы следствия по делу ПОВ «вскрывают картину долголетней и относительно безнаказанной шпионско-диверсионной работы польской разведки на территории Союза». Хотя центр ПОВ в Москве был ликвидирован и многие его активные члены арестованы, как утверждалось в приказе, польская разведывательная служба все еще имела шпионско-диверсионную сеть в советском народном хозяйстве, в частности на объектах оборонной промышленности. Долгом органов госбезопасности было пресечение этой «антисоветский» деятельности и «полная ликвидация незатронутой до сих пор широкой диверсионно-повстанческой низовки ПОВ и основных людских контингентов польской разведки в СССР»{410}.

В связи с этим было приказано начать с 20 августа «широкую операцию». Ее надлежало провести в течение трех месяцев — до 20ноября. Подлежали аресту военнопленные польской армии, оставшиеся после война 1920 года в СССР, беженцы и политэмигранты из Польши, бывшие члены Польской Социалистической партии и других «антисоветских» политических партий, а также польское население пограничных районов. Следствие должна была вести специальная группа оперативных сотрудников. В этом случае арестованные разделялись на две категории: по первой категории подлежали расстрелу, по второй — заключению в тюрьмах или лагерях на срок от пяти до десяти лет. Для этой цели на местах двойками (состоявшими из главы НКВД и прокурора) должны быть составлены списки (в виде «альбомов») и представлены на утверждение в Москву. После утверждения Н.И. Ежовым и Прокурором СССР А.Я. Вышинским «приговор должен быть приведен в исполнение немедленно»{411}.

Вместе с приказом начальники областных управлений НКВД получили подробное секретное письмо, также подписанное Ежовым, «О фашистско-повстанческой, шпионской, диверсионной, пораженческой и террористической деятельности польской разведки в СССР». Это письмо, одобренное Политбюро, наряду с приказом № 00485 подтверждало выводы доклада Ежова на июньском (1937) пленуме. Оно подытожило различные обвинения против поляков: шпионаж, диверсии, терроризм, вооруженный мятеж, антисоветская агитация. Как указывалось в письме, агенты ПОВ уже давно захватили руководство Польской коммунистической партией и польской секции Коминтерна, а также проникли на все уровни советского государственного аппарата, включая наркомат иностранных дел, НКВД и Красную Армию; деятельность ПОВ на советской территории направлялась «Центром» во главе с Уншлихтом, Муклевичем, Ольским и другими{412}.

Позднее, во время допроса, сотрудник УНКВД по Московской области А.О. Постель показал, что приказ Ежова ими был понят как приказ на арест «абсолютно всех поляков, польских эмигрантов, бывших военнопленных, членов Польской коммунистической партии и других»{413}. Затем Ежов добавил «имевших контакты с консульствами» в качестве еще одной категории для репрессий в польской операции{414}. Он имел в виду лиц, связанных с официальными польскими дипломатическими представителями в СССР. По аналогии с германской операцией и польская операция, изначально направленная почти исключительно против поляков, трансформировалась в операцию по репрессированию всех неблагонадежных и подозрительных лиц, как-либо связанных с поляками и Польшей.

Однако в течение месяца польская операция начала терять темпы, и Ежов настойчиво потребовал от начальников областных управлений НКВД «ускорить завершение дел»{415}. В связи с этим Политбюро приняло специальное решение 5 сентября 1937 года, позволив Особому совещанию НКВД по делам «о польском шпионаже» выносить приговоры до 10 лет тюремного заключения{416}. Сталин был весьма удовлетворен ходом операции и 14 сентября наложил следующую резолюцию на рапорте Ежова: «Очень хорошо! Копайте и вычищайте и впредь эту польско-шпионскую грязь. Крушите ее в интересах СССР»{417}. 2 октября НКВД принял решение распространить репрессии против поляков также и на членов семей арестованных, в соответствии с приказом Ежова № 00486 от 15 августа 1937 года{418}. В итоге их жены также были арестованы, а дети моложе пятнадцать лет отправлены в детские дома.

Приказ Ежова № 00593 от 20 сентября 1937 года, одобренный Политбюро 19 сентября, предписывал «национальную операцию» против вернувшихся из Харбина. В НКВД было зарегистрировано почти 25 тысяч таких лиц — «харбинцев», большую часть из них составлял бывший персонал КВЖД, реэмигрировавший из Манчжурии в СССР после продажи железной дороги. Согласно приказу № 00553, большинство этих людей рассматривалось как агенты японской разведки, засланные в СССР с целью ведения террористической, диверсионной и шпионской работы. Операция по их ликвидации должна была пройти с 1 октября по 25 декабря. Как и в польской операции, с членами семей репрессированных надлежало обращаться согласно приказу № 00486.{419} Однако число членов семей оказалось столь велико, что в ноябре НКВД принял решение — в проведении польской и харбинской операциях ограничиться высылкой жен{420}. Кроме немецкой, польской и харбинской операций, были и другие так называемые «национальные операции» против латышей, эстонцев, финнов, румын, греков, афганцев, иранцев и т. д., хотя в этих операциях приказ № 00486 (о репрессиях против родственников) не применялся. Также он не применялся в операции против кулаков, которые осуществлялись по приказу № 00447{421}.

В национальных операциях использовалась так называемая «альбомная процедура» осуждения. Каждые десять дней местные органы НКВД должны были составлять списки с «кратким изложением материалов следствия и секретных материалов, характеризующих степень вины арестованных» и в виде альбомов отправлять их в Москву на утверждение. Арестованные подразделялись на категории двойками состоявшими из местных главы НКВД и прокурора. В Москве их решение проверялось главой НКВД СССР Н.И. Ежовым (или его заместителем М.П. Фриновским) и Прокурором СССР А.Я. Вышинским (или его заместителем). После утверждения в Москве приговоры приводились в исполнение на местах{422}. На практике эта процедура приводила к значительным задержкам во времени; во многих случаях решения местных двоек месяцами ожидали утверждения.

В национальных операциях лимиты не устанавливались; начальники областных управлений НКВД получили полную свободу действий. В результате людей арестовывали без разбора и в массовом порядке. При этом получали полную поддержку региональных партийных лидеров. Так, первый секретарь Красноярского крайкома С.М. Соболев, выступая на оперативных совещаниях У НКВД, заявлял: «Довольно играть в интернационализм, надо бить всех этих поляков, корейцев, латышей, немцев и т.д., все это продажные нации, подлежащие истреблению… Всех националов надо ловить, ставить на колени и истреблять как бешеных собак». После падения Ежова, парторганизация УНКВД осудила Соболева, посчитав, что «давая такие указания, Соболев клеветал на ЦК ВКП(б) и тов. Сталина, говоря, что он такие указания имеет от ЦК ВКП(б) и лично от тов. Сталина»{423}.

Польскую операцию надлежало завершить до 20 ноября, но в начале ноября местные органы НКВД получили приказы ускорить свою работу и завершить ее до 10 декабря{424}. Когда и с этим не получилось, срок был продлен до 1 января 1938 года{425}. А 31 января Политбюро разрешило НКВД продлить операцию по уничтожению диверсантов и шпионов среди поляков, а также латышей, немцев, эстонцев, финнов, греков, иранцев, харбинцев, китайцев и румын до 15 апреля, а также приказало распространить операцию на болгар и македонцев{426}. В этом случае дату окончания пришлось перенести: 26 мая Политбюро разрешило НКВД продлить до 1 августа операцию в отношении всех вышеназванных национальностей, к которым добавились еще и афганцы{427}. Через два дня НКВД передал это решение своим местным органам, добавив, что дела должны рассматриваться в «упрощенном (альбомном) порядке»{428}. Таким образом, арест и внесудебный порядок рассмотрения дел по национальным операциям продолжались до 1 августа 1938 года. Альбомная процедура вызвала множество задержек, вызванных неспособностью центрального аппарата НКВД в Москве справиться с потоком дел, и 15 сентября Политбюро приняло решение передать их на рассмотрение особым тройкам{429}.

Национальные операции были завершены в середине ноября 1938 года. В итоге, почти 350 тысяч человек прошли через эти операции; 247 157 — из них были осуждены к высшей мере, 88 356 — получили тюремные и лагерные сроки{430}. В ходе одной польской операции 144 тысячи человек были арестованы, более 111 тысяч — из них были осуждены по первой категории и почти 29 тысяч — по второй{431}. Почти вся польская секция Коминтерна была уничтожена, а в Польской коммунистической партии 46 членов и 24 кандидата в члены ее ЦК были расстреляны{432}. В августе 1938 Польская коммунистическая партия была даже официально распущена Исполкомом Коминтерна{433}. В греческой, финской и эстонской операциях процент приговоренных к высшей мере был выше, чем в афганской и иранской операциях, где большинство арестованных было депортировано{434}.

Между тем годы Большого Террора продемонстрировали распространение практики депортации «неблагонадежных элементов» на все приграничные районы. Уже в апреле 1936 года советское правительство приняло решение о переселении силами НКВД в Казахстан около 45 тысяч поляков и немцев из районов Украины, прилегающих к польской границы, в итоге было депортировано 35 тысяч поляков{435}. В июле 1937 года эта практика распространилась на территории, граничащие с Ираном и Афганистаном; в результате в 1937–1938 годах были высланы тысяча курдских и 2 тысячи иранских семей. В ноябре 1937 года Одесский обком партии приказал депортировать 5 тысяч немецких хозяйств{436}.

В августе 1937 года после вторжения Японии в Северный Китай советское правительство депортировало всех корейцев из Дальневосточного края. Постановление ЦК и советского правительства от 21 августа, подписанное Сталиным и Молотовым, приказывало местным территориальным партийным организациям и органам НКВД немедленно начать высылку всех корейцев из приграничных районов Российского Дальнего Востока и закончить ее до 1 января 1938 года. Как потенциальная «пятая колонна» в условиях угрозы войны с Японией, они были высланы в Казахстан и Узбекистан; в пути многие из них умерли. Операция, которую возглавлял лично глава НКВД Дальнего Востока Г.С. Люшков (незадолго до этого сменивший Т.Д. Дерибаса), завершилась в течение нескольких недель. В конце октября Ежов доложил Сталину, что 171 781 корейцев переселены в Среднюю Азию{437}. Кроме этого, НКВД арестовал свыше 2,5 тысячи корейцев{438}. Около 11 тысяч китайцев также были высланы{439}.

5 июля 1937 года Политбюро одобрило предложение НКВД «заключить всех жен осужденных изменников родины членов право-троцкистской шпионско-диверсионной организации» в лагеря сроком на 5–8 лет. С этой целью предстояло организовать специальные лагеря в Нарымском крае и Тургайском районе Казахстана. Дети младше пятнадцати лет должны были поступить под присмотр государства{440}. Оперативный приказ № 00486 от 15 августа 1937 года «О репрессировании жен изменников из право-троцкистской шпионской и саботажнической организации, осужденных Военной Коллегией и военными трибуналами» гласил, что жены и дети старше 15 лет, которые были названы «социально опасными», должны быть арестованы и отправлены в лагеря по решению Особого Совещания. Детей младше 15 лет надлежало отправить в специальные детские дома (грудные дети в сопровождении матерей){441}. Именно этот приказ и был позднее использован в польской операции. Более 18 тысяч жен «врагов народа» были арестованы и примерно 25 тысяч детей были взяты у матерей{442}.

Во время «массовых операций» продолжались и чистки в партии. Летом 1937 года и позднее руководители партии, включая ближайших соратников Сталина Кагановича, Молотова, Жданова, Андреева, Маленкова, Хрущева, Микояна и самого Ежова, оказывали давление на республики и области, требуя ускорить чистку партийного и государственного аппарата{443}. Они давали указания об арестах напрямую местным органам НКВД. А когда это было необходимо, Сталин посылал их непосредственно на места для проведения репрессий. Так, во второй половине 1937 года Микоян выезжал в Армению (сентябрь), Андреев в Среднюю Азию, Поволжье и Северный Кавказ, Жданов в Татарию и Башкирию, Каганович в Челябинскую, Ярославскую и Ивановскую области, Маленков в Белоруссию (июль — август). Сталинское Политбюро и партия проводили репрессии, непосредственно опираясь на органы НКВД, и по-другому никак не могло быть. В результате в регионах один слой управленцев и партаппаратчиков подвергался репрессиям вслед за другим. Так, во многих случаях палачи сами становились жертвами, в результате чего состав троек постоянно менялся. Во второй половине 1937 года около 97 тысяч членов партии были исключены из нее, главным образом, старые кадры. В то время исключение часто влекло за собой арест{444}.

Чистка Коминтерна также продолжалась. В 1937 году, в период между январем и сентябрем, 256 человек были выведены из состава его центрального аппарата, что обычно влекло за собой арест{445}. В октябре того же года Димитров и Мануильский признали, что НКВД «выявил широкую шпионскую организацию в аппарате Коминтерна»{446}. В ноябре Сталин сказал Димитрову: «Троцкистов [в Коминтерне] нужно преследовать, расстреливать, уничтожать. Они международные провокаторы, наиболее злостные агенты фашизма»{447}. Иностранные коммунистические партии, работавшие в Советском Союзе, потеряли множество своих членов и были фактически уничтожены.

Террор не остановился на границах СССР. В 30-е годы Внешняя Монголия, хотя и была суверенным государством, рассматривалась как советская республика. Во второй половине августа 1937 года бывший начальник управления НКВД Западно-Сибирской области С.Н. Миронов стал полномочным представителем СССР в этой стране и в это же время представителем НКВД. Фриновский сопровождал его в Улан-Батор, откуда он 13 сентября телеграфировал Ежову о планах по ликвидации лам{448}. Через шесть дней Политбюро одобрило предложение Фриновского об организации специальной тройки по рассмотрению дел лам, состоящей из первого заместителя председателя совета министров Чойбалсана, министра юстиции и руководителя партийной организации{449}. 18 октября Миронов сообщил Фриновскому (который уже вернулся в Москву) о раскрытии «крупной контрреволюционной организации» внутри министерства внутренних дел. Через четыре месяца, 13 февраля 1938 года, он попросил Ежова о санкции на арест новой группы «заговорщиков» и настаивал на присылке новых инструкторов из НКВД{450}. 3 апреля Миронов доложил Фриновскому, что 10 728 «заговорщиков» арестовано, включая 7814 лам, 322 феодала, 300 служащих министерств, 180 военных руководителей, 1555 бурятов и 408 китайцев. 31 марта 6311 из них уже было расстреляно, что составило 3–4% взрослого мужского населения Монголии. Согласно Миронову, планировалось арестовать еще 7000 человек{451}.[46] Массовые операции 1937–1938 годов встречали лишь весьма ограниченное сопротивление, в основном на традиционно мятежном Северном Кавказе, где происходили убийства руководящих работников НКВД, освобождение арестованных из-под стражи и т. п. Как указывает Авторханов, тысячи чеченцев и ингушей объединялись в повстанческие группы, убившие нескольких местных руководителей НКВД. В феврале — декабре 1938 года чеченские и ингушские повстанцы произвели 98 вооруженных вылазок, сопровождавшихся убийствами партийных руководителей и государственных служащих и похищением имущества на 617 тысяч рублей{452}. В этих условиях 13 июля 1938 года первый секретарь Чечено-Ингушского обкома обратился к Сталину и руководству в Москве с просьбой разрешить организацию Особой тройки с чрезвычайными полномочиями на время от четырех до пяти месяцев, чтобы окончательно покончить с повстанческими элементами{453}.


Одновременное проведение чистки партийного и государственного аппарата и массовых арестов среди населения не было случайным совпадением. Именно на фоне разоблачения руководителей высокого ранга как «врагов, шпионов, заговорщиков и вредителей» и проведения показательных процессов против них с шумихой и истерий стала возможной организация массовых арестов среди населения, причем при массовом одобрении. Во второй половине 1937 года Ежов стал хозяином положения. Аресты, проводимые его ведомством, не знали пределов. Хлевнюк приходит к хорошо обоснованному выводу, что массовый террор 1937–1938 годов был «целенаправленной операцией, спланированной в масштабах государства». Чистка проводилась «под контролем и по инициативе высшего руководства СССР». Ее «сугубая централизация» не исключала определенной «случайности» и «инициативы» на местном уровне, но и это было «запланировано» и «вытекало из сути приказов центра»{454}.

Сведения о размахе террора против руководящих кадров были обнародованы в 1956 году. В своем «секретном докладе» к XX съезду партии Хрущев сообщил, что из 15 членов Политбюро 5 было репрессировано: Чубарь и Косиор (члены), Эйхе, Постышев и Рудзутак (кандидаты в члены Политбюро); из 139 членов и кандидатов в члены ЦК, избранных на XVII съезде партии в 1934 году, 98 — были арестованы и расстреляны; 1108 из 1966 делегатов того же съезда были арестованы{455}. Хрущев рассказал также, что НКВД составлял списки руководящих партийных, советских, комсомольских, военных и хозяйственных работников, писателей, деятелей искусства и прочих, смертный или другой приговор, которым был предрешен до начала судебного процесса. Ежов посылал эти списки Сталину и нескольким другим членам Политбюро для одобрения. Согласно Хрущеву, в 1937–1938 годах Сталин получил 383 таких списка с именами 44 тысяч человек, из них 39 тысяч должны быть приговорены к высшей мере наказания Военной Коллегией Верховного Суда{456}. В период между февралем 1937 и сентябрем 1938 года Сталин и его ближайшее окружение в Политбюро предрешили смертные приговоры Военной Коллегии в отношении 38 679 человек на основе списков составленных в НКВД (16 606 в 1937 и 22 073 в 1938), включая 3167 человек только в один день — 12 сентября 1938 года{457}. Этот чрезвычайный вид судопроизводства, где Сталин вместе с несколькими соратниками фактически выступал в роли судьи, применялся лишь в отношении партийной и государственной элиты. Подписывая списки, Сталин тем самым уже выносил приговор{458}. На основе утвержденных списков Военная Коллегия в Москве и ее выездные сессии на периферии выносили приговоры в точном соответствии с мерой наказания, определенной списком. А чекистов расстреливали и без этой формальности в так называемом «особом порядке» — только на основании списка.

Оценить результаты массовых операций поможет акт о передаче дел в НКВД от Ежова к Берии в декабре 1938 года. В соответствии с этим источником, с 1 октября 1936 года по 1 ноября 1938 года, 1565041 человек были арестованы, включая 365 805 — в «национальных операциях» и 702 656 — в операции по приказу № 00447 за тот же период. 1336863 человек были осуждены, включая 668 305 — по первой категории (высшая мера){459}. В соответствии с более подробной информацией в том же источнике — за тот же период 1391215 человек были осуждены по делам НКВД, включая 668305 — к высшей мере. Из них, 36 906 — были осуждены Военной Коллегией Верховного Суда (включая 25 355 — к высшей мере), 69114 — Особым совещанием (не выносившим смертных приговоров), 767397 — в операции по приказу № 00447 (включая 386798 — к высшей мере), 235122 — в национальных операциях (включая 172830 — к высшей мере), 93 137 — в операции по приказу № 00606, то есть в рамках тех же национальных операций, дела по которым после 15 сентября 1938 года были переданы особым тройкам (включая 63921 — к высшей мере), 189539 — военными трибуналами и спецколлегиями республиканских и областных судов (включая 19401 — к высшей мере){460}.[47]

Эти цифры поражают воображение, но в действительности они могут оказаться несколько более высокими, так как массовые операции между 1 и 15/16 ноября 1938 года (то есть до даты окончания всех операций) в этом документе не учитываются. По сведениям министерства внутренних дел СССР от декабря 1953 года, в 1937–1938 годах всего были арестованы 1575 259 человек (936 750 — в 1937, 638509 — в 1938); 1372382 — из них были арестованы за контрреволюционные преступления (779056 — в 1937, 593326 — в 1938); 1344923 — из них были осуждены (790665 — в 1937, 554258 — в 1938); 681692 — из них были приговорены к высшей мере (353 074 — в 1937, 328618 — в 1938){461}. Однако и эти данные неполны. В конечном счете, во время «ежовщины» было арестовано около 1,5 миллиона человек и 700 тысяч из них были расстреляны.

Эти данные подтверждаются ростом числа заключенных в лагерях и других местах лишения свободы в 1937–1938 годах. По сведениям министерства внутренних дел СССР от 1960 года, на 1 января 1937 года в лагерях было 1196369 человек; на 1 января 1938 года —1881570; и на 1 января 1939 года-1672438, плюс 352 508 — в тюрьмах (всего — 2 024 946 человек){462}. Это значит, что с начала 1937 года до начала 1939 года общее число заключенных возросло примерно на 800 тысяч человек. Если добавить почти 700 тысяч расстрелянных, то общее число репрессированных в 1937–1938 годах составит число, близкое к 1,5 миллионам. В 1937–1938 годах, согласно М. Венеру, около 160 тысяч человек умерло в лагерях, но эта цифра может включать и расстрелянных в соответствии с приказом № 00447, то есть они уже учтены среди упомянутых выше 700 тысяч{463}. Хлевнюк добавляет, что в настоящее время не выяснено, как учитывались умершие во время следствия и учитывались ли они вообще{464}.

Что касается репрессий против членов партии, то осужденные Военной Коллегией были в основном жертвами чистки партии и государственного аппарата — номенклатурными жертвами. По данным журнала «Источник», 779056 человек были репрессированы в 1937 году, включая 55428 членов и кандидатов в члены партии (7%) и 593336 человек — в 1938 году, включая 61457 членов и кандидатов в члены партии (10%){465}. Таким образом, членами партии являлись менее 10% от общего числа репрессированных по стране, но нужно учитывать, что исключенные из ЦК во время партийных чисток в 1936 году и ранее, вероятно, не входят в это число.


Кто были эти люди, и почему они были репрессированы? Тотальная чистка, развязанная Сталиным, дала ему возможность укрепить свою личную власть, что в существенной мере способствовало централизации режима и облегчило последнему управление страной. В результате чистки старые большевики и «буржуазные специалисты» были заменены новой, покорной бюрократией, состоящей из молодых «специалистов», обученных и воспитанных в сталинском духе 30-х годов и готовых беспрекословно выполнить любой приказ Сталина. Для этого нужно было предотвратить повторение проблем, связанных с кампанией проверки документов 1935 года, которая столкнулась с пассивной оппозицией местного партийного руководства. Другой целью была ликвидация всех «социально опасных элементов», так называемых «бывших» и «шпионов». Большой Террор означал и преследование шпионов, под которыми понимались все имевшие какие-либо контакты с миром вне СССР, и ликвидацию потенциальной мифической «пятой колонны»{466}. Путем изоляции страны от иностранного влияния создавался железный занавес.

Десятки лет спустя оставшийся в живых ближайший соратник Сталина Молотов настойчиво подчеркивал, что «1937 год был необходим»: «Остатки врагов разных направлений существовали, и перед лицом грозящей опасности фашистской агрессии они могли объединиться. Мы обязаны 1937 году тем, что у нас во время войны не было пятой колонны». Как он утверждал, «в основном пострадали виновные, которых нужно было в разной степени репрессировать». При этом делались ошибки, и «невиновные попадались. Десять там, восемь, скажем правильно, а два или один — явно неправильно… А откладывать было нельзя. Война готовится». По его словам, политика Сталина состояла в том, что «пускай лишняя голова слетит, но не будет колебаний во время войны и после войны»{467}. Вторя Молотову, его соратник Каганович также отстаивал эту позицию, говоря, что независимо от наличия нескольких невиновных жертв, было правильным, что страна была очищена с целью защиты революции от врагов и предотвращения враждебной деятельности «пятой колонны» во время войны. Троцкисты, правые и прочие, возможно, и не были «шпионами», но они допускали возможность «придти к соглашению против народа». Более того, все делалось в согласии с законом: «Мы не нарушали закона, не подписывали по своей воле все, что угодно. Это ложь. Ульрих [председатель Военной Коллегии] представлял отчеты. Был суд, были предъявлены обвинения, были вынесены приговоры: все, что должно быть, все по закону»{468}.

В результате главными категориями, подвергшимися репрессиям, стали партийные и государственные деятели, включая чекистов и командиров Красной Армии, то есть бывших оппозиционеров, или же тех, кто был предан Сталину, но не пожелал полностью порвать с оппозицией; «бывшие люди», то есть бывшие деятели царского режима, белогвардейцы, эсеры, меньшевики, кулаки, священнослужители, часть старой интеллигенции и «шпионы», под которыми просто понимались иностранцы, или те, кто имел контакты с ними и, наконец, огромное число людей — простые рабочие и крестьяне, имевшие несчастье быть под подозрением режима из-за критики советских порядков или по причине личных связей, кажущихся «подозрительными».

Почему эти люди были репрессированы именно в это время? Помимо страха перед надвигавшейся угрозой войны, здесь присутствует и другой аспект. Принятие в 1936 году новой Конституции СССР усилило опасения советского руководства по поводу возможной активизации оппозиционных элементов. Уже в октябре 1936 года были получены донесения НКВД о волнениях в антисоветских кругах, желавших извлечь выгоду из новой Конституции и предстоящих выборов{469}. На совещании в НКВД в декабре 1936 года Ежов упорно выступал против точки зрения, что новая Конституция означает большую степень законности и свободы: «Не думайте, что, в связи с новой конституцией надо будет проявлять какое-то особое отношение к арестованным. Наоборот, сейчас вопрос о борьбе с контрреволюцией стоит острее, если вы хотите сослужить службу новой конституции, то ваша главная задача заключается в том, чтобы всеми силами и возможностями охранять ее от всяких посягательств контрреволюции, с какой бы стороны они ни шли. В этом наша самая почетная задача»{470}. На февральско-мартовском пленуме 1937 года многие ораторы подчеркивали опасность, исходящую от кулаков, возвращающихся из ссылки, а также от верующих и активистов церкви во время предстоящих выборов{471}.

Необходимо принимать во внимание, что операции, осуществлявшиеся по приказу № 00447, предполагалось завершить в течение четырех месяцев — ко дню выборов в Верховный Совет — 12 декабря 1937 года. Это дает возможность предположить о наличии тесной связи между кампанией массовых арестов и выборами в Верховный Совет. Совсем не случайно, что вопрос о выборах в Верховный Совет обсуждался на том же самом июньском (1937) пленуме, на котором Сталин принял решение об операции против «антисоветских элементов». В прежнее время некоторые категории граждан были лишены избирательного права, которое новая Конституция предоставляла всему взрослому населению, за исключением осужденных и душевнобольных. В результате всем тем, кто ранее был лишен этого права и числился по разряду так называемых «антисоветских элементов», давалось право голоса, а также вводилась система тайного голосования с несколькими кандидатами на каждое место.

Региональные партийные руководители опасались, что «классовые враги» извлекут выгоду из свободы, предоставляемой выборами. На июньском (1937) пленуме глава правительства Казахстана У.Д. Исаев предупреждал: «Здесь мы столкнемся с новым видом прямой классовой борьбы. Даже сейчас муллы, троцкисты и другие типы контрреволюционных элементов готовятся к выборам»{472}. На октябрьском (1937) пленуме глава партийной организации Москвы А.И. Угаров снова обратил внимание на явно выраженную активизацию «враждебной деятельности». Однако его коллега из Западной Сибири Р.И. Эйхе решился утверждать, что, наоборот, благодаря уничтожению организационной основы контрреволюции положение намного улучшилось. Сталин согласился с этим: «Люди рады, что освободились от вредителей»{473}. В целях безопасности в этом же месяце было решено запретить выборы из многих кандидатур и ввести безальтернативные выборы единственного кандидата.

Позднее Сталин признал, что существовала одна из главных причин для приказа № 00447. В марте 1939 года в своем докладе XVIII съезду партии он объяснял успешное проведение выборов в Верховный Совет СССР в декабре 1937 года и в Верховные Советы республик в июне 1938 года своевременным проведением репрессий{474}. Помимо решения этих срочных практических задач посредством массовых операций Сталин хотел привести советское общество в соответствие с теоретическими положениями его доклада от 25 ноября 1936 года о проекте Конституции о стирании граней между классами. Он добавил, что бывшие белогвардейцы, кулаки, священники и прочие больше не будут лишены избирательного права{475}. Таким образом, право было им предоставлено, но посредством приказа № 00447 они были лишены возможности участвовать в выборах 12 декабря 1937 года. Путем физического уничтожения тех чуждых элементов, которых невозможно было перевоспитать в духе социализма, Сталин форсировал процесс стирания границ между классами. Необходимо отметить, что в преамбуле к приказу № 00447 органам госбезопасности ставилась задача «раз и навсегда покончить» с антисоветскими элементами. Это свидетельствует о том, что Сталин имел целью «окончательное решение» проблемы антисоветских элементов.


После окончания массовых операций комиссия, созданная для приема — передачи дел НКВД от Ежова к Берии, констатировала в акте многочисленные «нарушения законности» в период их проведения. И, в частности, в широком применении «без разбора» массовых избиений с целью выбивания показаний и «признания». Подверглась критике работа троек за «серьезные упущения», и двойки, рассматривавшей «альбомы» по национальным операциям. Отмечалось, что часто за одно единственное вечернее заседание (двойки) рассматривалось от 600 до 2 тысяч дел. В акте утверждалось, что работа так называемых милицейских троек вообще была незаконной: «Было приговорено около 200 тысяч человек сроком до 5 лет через так называемые милицейские тройки, существование которых не было узаконено». Хотя в действительности этот вид троек существовал с мая 1935 года и они были организованы согласно приказу НКВД СССР[48]. Объяснялись эти передержки лишь тем, что Сталин и его окружение стремились взвалить вину за все эксцессы в ходе массовых операций на Ежова и его людей в НКВД.

Комиссия по приему — передаче дел в НКВД пыталась определить, что было законным (правильным), а что незаконным — проводилось с нарушениями директив центра. Но это не имело смысла. По единственной причине: вакханалия арестов и массовых казней, захлестнувшая страну, в основе своей имела антиправовые и «людоедские» директивы и установки центрального руководства — Сталина и его Политбюро. Именно они и были главным источником беззакония. То, что происходило на местах в ходе Большого террора, не может не ужасать. Как позже показал на допросе сотрудник оперативного сектора НКВД Тюмени, аресты производились произвольно — люди арестовывались за принадлежность к «враждебным» группам, которые реально не существовали. Тройка вполне соглашалась с оперативной группой НКВД: «На заседании тройки преступления обвиняемых не расследовались. Иногда я в течение часа докладывал тройке о делах в отношении 50–60 человек». Позднее этот же сотрудник из Тюмени дал более подробное описание того, как оперативная группа приводила в исполнение вынесенные тройкой приговоры по «первой категории». Их расстреливали в подвале, в особом помещении со стенами со специальным покрытием, выстрелом в затылок, за которым следовал второй выстрел в висок. Тела вывозили на кладбище за городом. В Тобольске, куда этот же сотрудник был переведен в 1938 году, расстрелы и захоронения производились прямо в тюрьме; из-за недостатка места тела наваливали друг на друга{476}. Служащий НКВД Саратова дал аналогичное показание: «Основное указание было создать как можно больше дел, рассмотреть их как можно быстрее с максимальным упрощением процедуры следствия. Что касается “лимитов”, то начальство требовало включать всех приговоренных и всех задержанных, даже если к моменту задержания они не совершили какого-либо конкретного преступления»{477}.

После ареста заместитель Ежова, Фриновский, пояснил, что массовый террор создал три типа следователей — «следователей-колольщиков», «колольщиков» и «рядовых» следователей. Основой работы было заставить арестованного признать свою вину — «расколоть», а уж дальше «синтезировались» протоколы и еще до того, как их подпишет арестованный, они проходили редактуру и «корректировались» руководящими работниками НКВД, вплоть до Ежова, которые четко знали какое направление задать следствию{478}.

Как позже объяснял один из следователей, если кто-либо был арестован по приказу Ежова, то они были заранее убеждены в его вине, даже если доказательств не хватало. Они «пытались получить признание от подследственного с использованием всех возможных средств»{479}. После ареста бывший заместитель начальника НКВД по Московской области А.П. Радзивиловский цитировал высказывание Ежова о том, что если доказательств не хватало, то показание следовало «выбивать». Как утверждал Радзивиловский, показания добывались, «как правило, в результате истязаний арестованных, широко применявшихся как в центральном, так и в периферийных аппаратах НКВД»{480}.

После ареста начальник лефортовской следственной тюрьмы в Москве и его заместитель показали, что Ежов лично участвовал в избиениях подследственных на допросе{481}. Его заместитель Фриновский делал то же самое{482}. Шепилов вспоминает, как после смерти Сталина Хрущев рассказывал коллегам о том, что однажды, зайдя в кабинет Ежова в ЦК, он увидел пятна засохшей крови на полах и обшлагах гимнастерки Ежова. Когда Хрущев спросил, что случилось, Ежов ответил: «Такими пятнами можно гордиться. Это кровь врагов революции»{483}.

Но и в этом отношении Ежов действовал отнюдь не только по собственной воле. В 50-е годы бывший сотрудник НКВД Москвы А.О. Постель пытался оправдать себя, подчеркивая, что указания о «физических методах следствия» прямо исходили «от наркома Ежова и вождя партии Сталина»{484}. Ежов, несомненно, действовал по указаниям Сталина. В одном из таких случаев Сталин приказал Ежову расправиться с подследственным, не дававшим требуемые признания: «Не пора ли нажать на этого господина и заставить рассказать о своих грязных делах? Где он сидит: в тюрьме или гостинице?»{485}. Кроме того, что он подписывал расстрельные списки, подаваемые Ежовым, Сталин иногда давал указания об обращении с некоторыми подследственными; например, в декабре 1937 года написал напротив имени М.И. Баранова «бить, бить!»{486}.

Начиная с лета 1937 года избиения и пытки стали широко применяться с санкции руководства партии, хотя существуют свидетельства, что пытки стали внедрять чуть ли не с начала 1937 года. Например, арестованный в 1953 году по «делу Берии» С.А. Гоглидзе на допросе заявил, что «в начале 1937 года» Берия вернулся из Москвы в Тбилиси (после встречи с Ежовым, как полагал он), собрал в ЦК компартии Грузии руководящих чекистов, включая начальников районных отделов НКВД, и сказал: «Идет борьба с врагами и можно бить если не сознается»{487}. Когда об этом же спросили на допросе Берию, он заявил, что действительно проводил такое совещание с участием 10 грузинских чекистов после приезда из Москвы и полученных там указаний ЦК «об усилении борьбы с троцкистами и правыми» (хотя он не помнил, встречался ли по этому поводу с Ежовым), но бить указаний не давал; об избиениях тут же уточнил, что «это было позже, когда эта система была введена Ежовым»{488}.

То, что пытки начали активно и повсеместно применять с 1937 года, подтверждается самим Сталиным. В январе 1939 года он специальной шифротелеграммой оповестил региональных руководителей партии и НКВД, что «применение физического воздействия [к арестованным] в практике НКВД было допущено с 1937 года с разрешения ЦК ВКП(б)». Согласно Сталину, эта мера применялась «в отношении лишь таких явных врагов народа, которые, используя гуманный метод допроса, нагло отказываются выдать заговорщиков, месяцами не дают показаний…» Сталин считал это «совершенно правильным и целесообразным методом», который был «загажен» такими «мерзавцами, как Заковский, Литвин, и Успенский», — добавил Сталин после того, как эти высокопоставленные служащие НКВД были арестованы. Они превратили этот метод «из исключения в правило», применяя его к «случайно арестованным честным людям»{489}.[49] Безусловно, они действовали по указаниям Сталина, и с ними, да и с самим Ежовым, расправились, когда нужда в них отпала.

Сталин не делал секрета из своих намерений. По словам Генерального секретаря Коминтерна Георгия Димитрова, 7 ноября 1937 года на торжественном обеде по случаю 20-й годовщины Октябрьской революции Сталин произнес тост, в котором неожиданно похвалил русских царей за то, что они «сделали одно хорошее дело — сколотили огромное государство — до Камчатки», и грозно подытожил, что не пощадит никого, кто попытался бы это государство разрушить: «И мы будем уничтожать каждого такого врага, был [бы] он старым большевиком, мы будем уничтожать весь его род, его семью. Каждого, кто своими действиями и мыслями (да, и мыслями), покушается на единство социалистического государства, беспощадно будем уничтожать. За уничтожение всех врагов до конца, их самих, их рода!»{490}

Деятельность Ежова на посту наркома внутренних дел Сталин одобрял и находил чрезвычайно полезной. На товарищеском ужине для депутатов Верховного Совета СССР 20 января 1938 года он особо отметил его ведомство, провозгласив тост: «За органы бдительности во всесоюзном масштабе, за чекистов, за самых малых и больших. Чекистов у нас имеются десятки тысяч — героев и они ведут свою скромную, полезную работу. За чекистов малых, средних и больших… Я предлагаю тост за всех чекистов и за организатора и главу всех чекистов — товарища Ежова»{491}.


Глава 5.

АПОГЕЙ

«Кто барсов отважней и зорче орлов,

Любимец страны, зоркоглазый Ежов!»

Джамбул Джабаев, 1938 год{492}.

17 июля 1937 года Центральный исполнительный комитет с одобрения Политбюро наградил Николая Ежова орденом Ленина «за выдающиеся успехи в деле руководства органами НКВД по выполнению правительственных заданий»{493}. Через десять дней, в разгар подготовки к массовым операциям, председатель ЦИК Михаил Калинин торжественно вручил ему орден в числе других 120 работников НКВД. Ордена получили Вельский, Берман, Дагин, Фриновский, Гендин, Леплевский, Литвин, Реденс, Цесарский, Заковский и многие другие. Калинин тепло обнял Ежова, отметив, что тот «принес партийность, большевизм в работу Наркомвнудела», и назвал его образцом настоящего чекиста{494}.

Несколько дней спустя газета «Известия» опубликовала известную карикатуру Бориса Ефимова «ежовы рукавицы». Карикатура изображала утыканную иголками рукавицу, которая сокрушает рептилию, испещренную словами «террор» и «шпионаж»; в углу — Троцкий с сыном, с перепуганными лицами{495}.[50] Позднее в том же году появился плакат Ефимова с фигурой Ежова в той же рукавице, сжимающей ядовитую змею-олицетворение «врагов народа»{496}. Влияние Ежова достигло своего апогея. 12 октября 1937 года по предложению Сталина Центральный Комитет на своем пленуме избрал Ежова кандидатом в члены Политбюро (вместо Яна Рудзутака, который был к тому времени арестован, а в следующем году расстрелян){497}.

На выборах в Верховный Совет в декабре 1937 года в списке кандидатов имя Ежова стояло сразу за Сталиным, Молотовым и Ворошиловым{498}. Везде были расклеены плакаты с «ежовыми рукавицами»{499}. Ежов был зарегистрирован кандидатом в депутаты от города Горького, в котором он за три дня до выборов выступил на встрече с 75-тысячной аудиторией{500}. В своей речи он высоко оценил успехи, достигнутые в ходе социалистического строительства в области индустриализации, коллективизации сельского хозяйства, ликвидации безработицы, повышения материального благосостояния, обеспечения бесплатного образования, равноправия наций и равных прав для мужчин и женщин. Однако он отметил, что без борьбы этих успехов было не добиться, и борьба эта не закончена:

«Чем сильнее мы становимся, чем мы становимся богаче, тем больше злобы мы вызываем у оголтелой своры фашиствующей буржуазии, которая готовится к войне с нами и которая пока что засылает к нам пачками шпионов, диверсантов и вредителей. Они вдохновляют на борьбу с трудовым народом советской страны недобитые остатки капиталистических классов, мобилизуя под своими фашистские знамена жалкие остатки кулаков, уголовников и троцкистско-бухаринских выродков. Самые грязные, самые темные, самые чудовищные пакости применяет в борьбе с нами вся эта отвратительная свора троцкистско-бухаринских выродков для того, чтобы как-нибудь приостановить победоносное движение нашего народа вперед к коммунизму…

От нашего умения распознать эти изощренные методы борьбы классового врага с нами, от нашей воли окончательно очистить советскую землю от всех этих гадов будут зависеть не в малой степени наши дальнейшие успехи…

Наш советский народ уничтожит всех до единого этих презренных приказчиков господ капиталистов, подлых врагов рабочего класса и всех трудящихся»{501}.

Разумеется, Ежов был выбран в Верховный Совет вместе с Фриновским, Вельским и еще шестьюдесятью двумя другими функционерами НКВД; кроме того, тридцать два сотрудника НКВД были избраны в Совет Национальностей{502}.

Двадцатого декабря 1937 года вся страна праздновала двадцатую годовщину основания НКВД. Это событие освещалось в прессе; на заводах, фабриках и в колхозах проводились митинги и собрания{503}. В Большом театре состоялось торжественное собрание, в президиуме заседали Андреев, Каганович, Хрущев, Микоян, Молотов, Ворошилов, Жданов, Фриновский, Реденс и другие, а во главе, конечно, сам Ежов. В своей речи член Политбюро Анастас Микоян не скупился на восхваления Ежова, который «придя в НКВД, сумел быстро улучшить положение в НКВД, закрепить его и поставить на высшую ступень работу НКВД в кратчайший срок». Назвав Ежова и всех работников НКВД «любимцами советского народа», Микоян призвал «учиться у товарища Ежова сталинскому стилю работы», как он сам «учился и учится у товарища Сталина». Приведя ряд примеров «активности» населения в помощи органам НКВД в разоблачении «врагов народа» и простодушно признавшись, что этими материалами его снабдил Ежов, Микоян провозгласил: «Каждый рабочий, каждый колхозник считает себя обязанным, если видит врага, помочь наркомвнудельцам раскрыть его»{504}. Ежова и НКВД превозносили всюду. Это был его подлинный триумф. Омрачало лишь то, что на торжественное заседание Сталин почему-то не явился. Печатные издания были просто наводнены публикациями о славном НКВД и его руководителе. Главная газета страны в передовице пропела оду Ежову: «Под руководством сталинского питомца, секретаря ЦК ВКП(б) товарища Н.И. Ежова, посланного партией для укрепления НКВД, советская разведка стала наносить беспощадные и меткие удары троцкистско-рыковско-бухаринским бандитам. Одно за другим были вскрыты шпионские гнезда, враг почувствовал на своей шкуре «ежовы рукавицы»{505}. В журнале «Партийное строительство», редактором которого был Маленков, в декабре 1937 года отмечалось: «Советский народ любит свою разведку, потому что она защищает насущные интересы народа, является его плотью и кровью»{506}.

Имя Ежова присваивалось любому объекту, от парохода, треста «Дальстрой», украинской фабрики, стадиона общества «Динамо» в Киеве до района г. Свердловска, школы усовершенствования командного состава пограничных и внутренних войск НКВД, Краснодарского сельскохозяйственного института и сотен других образовательных учреждений, колхозов, пионерских отрядов и т.п. 15 июля 1937 года Политбюро голосовало за переименование города Сулимова, столицы Черкесской автономной области на Северном Кавказе, в Ежово-Черкесск{507}.[51] Конечно, переименования объектов в честь советских вождей было своего рода модой. Под сенью гигантского культа Сталина расцветали мини-культы вождей рангом поменьше. Никого не удивило, когда в начале 1936 года Ежов предложил переименовать Москву в Сталинодар, правда, Сталин не поддержал эту идею{508}.

Имя Ежова было воспето и поэтами. Накануне выборов в Верховный Совет в начале декабря 1937 года журнал «Огонек» напечатал длинную хвалебную песнь «народного поэта» Казахстана Джамбула Джабаева — «Песнь о батыре Ежове». Под стать персонажам казахского эпоса Ежов поэту виделся былинным «батыром», то есть настоящим героем, совершавшим подвиги в борьбе с многочисленными врагами:

«О верном и преданном сталинском друге,

Враги пред которым трепещут в испуге.

Любви своей к Родине он не изменит.

Как лучшего сына страна его ценит.

Он снится шпионам, злодеям заклятым,

Всегда с обнаженным разящим булатом.

<...>

Я славлю героя, кто видит и слышит

Как враг, в темноте подползает к нам, дышит.

Я славлю отвагу и силу героя,

Кто бьется с врагами железной рукою.

Я славлю батыра Ежова, который

Разрыв, уничтожил змеиные норы,

Кто встал, недобитым врагам угрожая

На страже страны и ее урожая.

Будь орденом Ленина вечно украшен,

Наш зоркий хранитель заводов и пашен,

И пусть моя песня разносит по миру

Всесветную славу родному батыру!{509}

За неделю до этого, 3 декабря, газета «Правда» разместила отрывки из другой поэмы того же Джамбула — «Нарком Ежов». В течение следующего месяца литературный журнал «Новый мир» опубликовал полный текст этой «Поэмы о наркоме Ежове», вновь в переводе с казахского языка на русский.

<...>

В сверкании молний ты стал нам знаком,

Ежов — зоркоглазый и умный нарком.

Великого Ленина мудрое слово

Растило для битвы героя Ежова.

Великого Сталина пламенный зов

Услышал всем сердцем, всей кровью Ежов.

Когда запылали октябрьские зори,

Дворец штурмовал он с отвагой во взоре.

<...>

Сверкая булатом, он смело ведет

В атаки одетый в шинели народ.

Он бьется, учась у великих батыров —

Таких, как Серго, Ворошилов и Киров.

С бойцами он ласков, с врагами суров

В боях закаленный отважный Ежов.

<...>

Прислали Ежова нам Ленин и Сталин.

Приехал Ежов и, развеяв туман,

На битву за счастье поднял Казахстан,

Аулы сплотил под знамена Советов,

Дал силу и мудрость кремлевских декретов.

Ведя за собою казахский народ

На баев и беков возглавил поход.

Народ за Ежовым пошел в наступленье.

Сбылись наяву золотые виденья.

Ежов мироедов прогнал за хребты,

Отбил табуны, их стада и гурты.

<...>

Здесь все тебя любят, товарищ Ежов!

Арыки, пруды, голубые озера

К тебе обращают счастливые взоры.

<...>

Ковыль о тебе свою песню поет.

В движении ветра — дыханье твое.

Звучней водопадов, арыков чудесней

Степные акыны поют тебе песни.

<...>

Прислушайся: ночью злодеи ползут,

Ползут по оврагам, несут, изуверы,

Наганы и бомбы, бациллы холеры…

Но ты их встречаешь, силен и суров

Испытанный в пламени битвы Ежов.

Враги нашей жизни, враги миллионов, —

Ползли к нам троцкистские банды шпионов,

Бухаринцы, хитрые змеи болот,

Националистов озлобленный сброд.

Они ликовали, неся нам оковы,

Но звери попались в капканы Ежова.

Великого Сталина преданный друг —

Ежов разорвал их предательский круг.

Раскрыта змеиная вражья порода

Глазами Ежова — глазами народа.

Всех змей ядовитых Ежов подстерег

И выкурил гадов из нор и берлог.

Разгромлена вся скорпионья порода

Руками Ежова — руками народа.

И Ленина орден, горящий огнем,

Был дан тебе, сталинский верный нарком.

Ты — меч, обнаженный спокойно и грозно!

Огонь, опаливший змеиные гнезда!

<...>

Мильонноголосое звонкое слово

Летит от народа к батыру Ежову:

Спасибо, Ежов, что, тревогу будя,

Стоишь ты на страже страны и вождя{510}.[52]

В статье «Мое счастье» Джамбул вспоминает свою встречу с Ежовым в Москве 8 января 1938 года, во время которой он пел ему свою песню. Ежов назвал Джамбула «лучшим поэтом страны» и заявил: «Меня воспитал Сталин и партия Ленина и Сталина. Я ей служил, служу и буду служить до конца своих дней»{511}.

Тогда благодарный Джамбул написал новое произведение, «Уничтожить!», которое было напечатано в газете «Правда» 7 марта 1938 года во время процесса над Бухариным. Поэма призывает учинить «собаке собачью смерть» и в заключение еще раз воздает должное герою:

Храните страну от проклятых гадюк,

Как свято хранит ее сталинский друг,

Кого воспитали нам Ленин и Сталин,

Кто тверд и суров, как отлитый из стали,

Кто барсов отважней и зорче орлов, —

Любимец страны, зоркоглазый Ежов!

Вероятно, после избрания секретарем Центрального Комитета в феврале 1935 года Ежов с женой Евгенией переехали из квартиры, расположенной недалеко от Пушкинской площади, в Кремль[53]. Они также владели шикарной дачей в Мещерино, живописном месте на берегу реки Пахра на юго-востоке от Москвы, сразу за Горками Ленинскими, где располагались дачи многих советских руководителей{512}. В 30-е годы Евгения работала редактором популярного журнала «СССР на стройке»; место главного редактора журнала последовательно занимали Урицкий, Пятаков, Межлаук и Косарев{513}. Ежов, по всей видимости, мало интересовался литературными, музыкальными и иными пристрастиями своей жены{514}. По словам Бабеля, он никогда не появлялся в ее салонах, а когда возвращался домой (по слухам, иногда его подвозил сам Сталин), гости сразу начинали расходиться{515}. После ареста один из помощников Ежова, И.Я. Дагин, показал, что Ежова регулярно получала из-за границы различные посылки, которые оплачивались через секретариат НКВД, где для этих целей находилась иностранная валюта, и «за два года на жену Ежова было израсходовано несколько тысяч долларов»[54].

Своих детей у Ежовых не было, и летом 1936 года они взяли из подмосковного детдома маленькую сироту по имени Наташа. На даче Ежов учил ее играть в теннис, кататься на коньках и велосипеде. По воспоминаниям, он был нежным, любящим отцом, осыпал ее подарками и вечерами, приезжая с Лубянки, играл с ней{516}. Мать Ежова Анна Антоновна проживала в их городской квартире или, по крайней мере, часто бывала там.

После ареста Ежов показал, что обеспечил городским жильем всех своих родственников. Кроме того, он устроил брата Ивана на один из объектов Отдела оперативной техники ГУГБ{517}. В ноябре 1938 года в личном письме Сталину Ежов обрисовал свои взаимоотношения с братом в негативных тонах. Он писал, что до недавнего времени брат работал «комендантом на одном из наших объектов». Ежов неоднократно отдавал Фриновскому распоряжение уволить брата, но его заместитель не торопился подчиниться; напротив, Ивану даже дали отдельную квартиру[55]. В 1934 году Иван женился на Зинаиде Ивановой, но в 1937 году они развелись: жена заявила, что он унижает ее, приводя домой проституток{518}. В январе 1939 года Берия сообщал Сталину, что Иван Ежов «без конца пьянствовал, развратничал, неоднократно задерживался милицией, однажды за то, что в пьяном виде проломил голову милиционеру, но каждый раз его отпускали, выяснив его близкое родство с бывшим Наркомом Внутренних дел тов. Н.И. Ежовым»{519}. Отношения братьев обросли легендами. Один такой рассказ описывает их встречу у общего знакомого, во время которой оба выпили и начали ссориться. Иван обозвал Ежова «упырем», утопившим страну в крови, и через несколько дней он был арестован и бесследно исчез{520}. Вполне вероятно, что Иван за глаза и называл Ежова упырем, — в конце концов, они совсем не были дружны, но Иван никуда не исчезал и был арестован лишь после ареста брата.

У сестры Ежова Евдокии было шестеро детей, отцом которых был Николай Бабулин. С начала 30-х годов она проживала в Москве в одной из прежних квартир Ежова, со вторым мужем Егором Пименовым, по всей очевидности, портным, и с кем-то из детей. Ее сын Сергей Бабулин, также бывший портной, работал в НКВД и жил в квартире, хозяйкой которой ранее была сестра Ягоды, но был впоследствии уволен{521}. Во второй половине 20-х годов, как отмечалось ранее, Людмила и Анатолий Бабулины проживали вместе со своим дядей; в 30-х годах Анатолий, инженер-механик Центрального института авиационного моторостроения, продолжал жить с Ежовыми, у которых проживал и его брат Виктор{522}. У Ежова и его жены были любовники. Евгения, по некоторым сведениям, продолжала поддерживать отношения с Бабелем; она также состояла в интимной связи со своим начальником Урицким{523}. Ежов весной 1934 года стал ухаживать за работницей наркомата внешней торговли Татьяной Петровой{524}. В 1935 году близкая подруга Евгении Зинаида Гликина рассталась с мужем, и Евгения пригласила ее пожить в их городской квартире{525}.[56] Ежов признал, что состоял в связи с Евгенией Подольской, женой полномочного представителя СССР в Варшаве, с которой близко познакомился в 1931–1933 годах. Они быстро «сошлись», сожительство продолжалось вплоть до ее ареста 1 ноября 1936 года, который был произведен вскоре после назначения Ежова на пост главы НКВД. Ежов отдал распоряжение начальнику Секретно-политического отдела В.М. Курскому лично провести допрос Подольской, чтобы она не дала против него компрометирующих показаний{526}. Пятнадцатилетняя дочь Подольских осталась одна, так как ее отец находился на работе в Баку и 12 мая 1937 года был арестован. Девушка начала вести распутный образ жизни. Ежов предложил ей покровительство при условии, что она будет тоже «сожительствовать» с ним. По собственным словам Ежова, он «склонял ее к сожительству в активной форме». Вероятно, это означало, что он дал волю рукам. Но девушка ему отказала{527}. Ее мать — Евгения Подольская — 10 марта 1937 года была приговорена Военной Коллегией к высшей мере наказания за «контрреволюционную и террористическую деятельность» и расстреляна в тот же день.

Ежов продолжал пьянствовать. Его родственники давали показания о его «пьяных загулах» дома и на даче с друзьями и соратниками, многие из которых были впоследствии «разоблачены» как «враги народа». По свидетельствам Анатолия Бабулина, дружеские взаимоотношения поддерживались систематическими пьяными оргиями{528}. Ежов пьянствовал не только у себя дома. Как показал Василий Ефимов, телохранитель Ежова в 1937–38 годы, Фриновский и Шапиро, возглавлявший Секретариат НКВД, также устраивали «пьянки» в его кабинете, посылая за вином, водкой и другими алкогольными напитками охрану. Ефимов рассказывал, как Ежов и Литвин «напивались до безумия после чего начинали беситься и по 6–7 часов ночью играли в городки», заставляя Ефимова и других помощников бегать за битами и рюхами. Ежов часто напивался в принадлежащем НКВД особняке на Гоголевском бульваре, после чего отправлялся в Лефортовскую тюрьму допрашивать заключенных{529}. И.Я. Дагин, начальник Отдела охраны в 1937–38 годы, подтвердил на допросе, что «не было ни единого дня, чтобы Ежов не напился», и что он пил также у себя в кабинете, а Шапиро добывал водку. Иногда после сильной попойки Ежов действительно уезжал в Лефортовскую тюрьму. Фриновский и Вельский не имели склонности к продолжительным попойкам, но Ежов силой заставлял их остаться{530}.

Ежов много работал. В этот период своей карьеры его только насильно можно было вынудить взять отпуск. 1 декабря 1937 года Политбюро приняло решение запретить Ежову появляться на работе и отправило его на недельный отдых за город. Сталину дали личное поручение проследить, чтобы его глава госбезопасности выполнил это предписание{531}.

На октябрьском 1937 года пленуме ЦК Сталин заявил, что за период с последнего июньского пленума из состава ЦК были выведены и арестованы как «враги народа» восемь членов и шестнадцать кандидатов{532}. Среди них числились Дерибас, Гикало, Хатаевич, Носов, Пятницкий и Варейкис. В декабре того же года Центральный Комитет в опросном порядке проголосовал за исключение и арест еще десяти членов и кандидатов, также как «врагов народа»{533}. С 11 по 20 января состоялся еще один пленум ЦК, по времени совпавший с проведением первой сессии Верховного Совета (12–19 января). Об этом пленуме ходило много предположений. кое-кто счел его проведение сигналом к окончанию массовых репрессий, другие усматривали в этом событии просто перерыв в работе троек[57].

На пленуме 14 января прозвучал доклад Маленкова, сменившего в феврале 1936 года Ежова на посту главы отдела руководящих партийных органов ЦК ВКП(б), «Об ошибках парторганизаций при исключении коммунистов из партии, о формально-бюрократическом отношении к апелляциям исключенных из ВКП(б) и о мерах по устранению этих недостатков». По словам докладчика, в 1937 году было исключено из партии около 100 тысяч коммунистов, тогда как за тот же период было подано не менее 65 тысяч апелляций, которые еще не были рассмотрены парторганизациями. «Следует положить конец практике формального и бездушно-бюрократического отношения к членам партии, — как отмечал Маленков, — Центральный Комитет и Сталин уже неоднократно настаивали на этом. Отдельные коммунисты стараются “перестраховаться при помощи репрессий против членов партии”». Их следует разоблачать и клеймить как карьеристов, поскольку они являются «искусно замаскированными врагами, старающимися криками о бдительности замаскировать свою враждебность и сохраниться в рядах партии, стремящимися путем проведения мер репрессий перебить наши большевистские кадры, посеять неуверенность и излишнюю подозрительность в наших рядах»{534}.

Предположение, что слова Маленкова были выражением умеренности, завуалированной критики «голубем» «ястребов» вроде Ежова, лишено всяких оснований. Сталин и Ежов выступили с похожими замечаниями. В ходе январского пленума 1938 года другие руководители критиковали перегибы при рассмотрении личных дел коммунистов. Кандидат в члены Политбюро Жданов потребовал, чтобы людей не обвиняли безосновательно, чтобы по делу каждого подозреваемого проводилось расследование обвинений. Калинин призывал судить людей по их поступкам, а не за родственные и прочие связи. Даже Молотов придерживался мнения, что следует отличать людей оступившихся от вредителей{535}.

В первую очередь критиковались некоторые местные партработники, которые, по мнению центрального аппарата, исключили слишком много членов партии. Главным козлом отпущения стал руководитель Куйбышевского обкома Павел Постышев. Еще на февральско-мартовском пленуме 1937 года его критиковали за публичное выражение недоверия к обвинениям в адрес некоторых членов партии, с которыми он был лично знаком. Хотя он и признал свою вину, его сместили с поста второго секретаря ЦК КП(б) Украины и первого секретаря Киевского обкома и назначили первым секретарем Куйбышевского обкома, пока оставив его в числе кандидатов в члены Политбюро. Незадолго до пленума Маленков докладывал Сталину, что за последние несколько месяцев Постышев распустил тридцать райкомов и объявил их руководителей врагами народа. Маленков считал эти действия «политически вредными», а их последствия «явно провокационными»{536}.

На пленуме не кто иной, как сам Ежов, а также Каганович и Молотов поставили Постышеву в вину роспуск такого большого количества райкомов. Сталин предложил вывести его из состава Центрального Комитета{537}. Его место кандидата в члены Политбюро занял Хрущев Постышев был освобожден с поста секретаря Куйбышевского обкома и вскоре после пленума исключен из партии; основанием для исключения были названы также его связи с правотроцкистскими контрреволюционерами. Он был арестован 21 февраля 1938 года. Примерно в то же время из состава ЦК был выведен первый заместитель наркома обороны маршал Александр Егоров (его арест состоялся в марте того же года){538}.

Первоначально предполагалось разослать в парторганизации шифровку об ошибках, допущенных при исключении членов партии из ее рядов, но после обсуждения этого вопроса на пленуме было решено принять проект шифровки и опубликовать его в качестве решения пленума. Возможно, Сталин остановился на варианте с публикацией, так как хотел положить конец бесконтрольным исключениям из партии и оздоровить обстановку в низовых парторганизациях. Одновременно он рассчитывал продлить массовые операции, направленные в большинстве своем отнюдь не против коммунистов. Как следствие, 18 января пленум ЦК принял постановление «Об ошибках парторганизаций при исключении коммунистов из партии, о формально-бюрократическом отношении к апелляциям исключенных из ВКП(б) и о мерах по устранению этих недостатков». В нем указывалось, что при проведении чисток партийные организации допустили «серьезные ошибки и извращения». Во многих случаях они использовали «совершенно неправильный подход» и исключали коммунистов из партии «преступно-легкомысленно». Они практиковали «формальное и бездушно-бюрократическое отношение к вопросу о судьбах отдельных членов партии»; многие члены партии были исключены без каких бы то ни было оснований. Это стало возможным в связи с тем, что среди коммунистов «существуют, еще не вскрыты и не разоблачены отдельные коммунисты-карьеристы, старающиеся отличиться и выдвинуться на исключениях из партии, на репрессиях против членов партии, старающиеся застраховать себя от возможных обвинений в недостатке бдительности путем применения огульных репрессий против членов партии». Следует разоблачить таких коммунистов и заклеймить их как «карьеристов, старающихся выслужиться на исключениях из партии, старающихся перестраховаться при помощи репрессий против членов партии». Как исключение из партии, так и восстановление неправильно исключенных членов партии в правах должно проводиться на основе внимательного, индивидуального подхода. Парторганизациям была отдана директива «решительно покончить с массовыми, огульными исключениями из партии и установить на деле индивидуальный, дифференцированный подход при решении вопросов об исключении из партии или о восстановлении исключенных в правах членов партии»{539}.

Чистка партийного и государственного аппарата имела отрицательные последствия для экономического, культурного и оборонного потенциала страны. Пострадали все отрасли экономики, а аресты специалистов и руководителей разного уровня до известной степени дезорганизовали всю экономическую жизнь. Январский пленум ограничил эту чистку, проведение же «массовых операций» было продолжено.

Сразу после проведения пленума ЦК и сессии Верховного Совета, 24–25 января 1938 года, в Москве состоялось совещание руководства региональных органов НКВД. Большинство руководителей местных органов НКВД являлись депутатами Верховного Совета, а поскольку они вместе с рядом работников центрального аппарата НКВД присутствовали на пленуме ЦК, можно заключить, что почти все участники совещания были ознакомлены с решением партии по вопросу об ошибках парторганизаций при исключении коммунистов{540}. Совещание руководящего состава НКВД продолжило курс, взятый на пленуме. Хотя в принятом на пленуме постановлении отмечалась необходимость установления надзора за исключением членов партии, в нем умалчивалось о работе НКВД и проведении репрессий. Во время прений никто не выступил в осуждение репрессивной политики НКВД либо с какими бы то ни было критическими замечаниями в адрес Ежова. Террор против партработников был частично приостановлен и полностью взят под контроль центра, тогда как чистка беспартийных продолжалась.

Сталин четко разграничивал чистку партийных рядов и массовые операции, то есть ликвидацию «национальной базы разведорганов» и «пятой колонны». Впоследствии он умело объединил обе кампании, но из соображений стратегии начал проводить очистку партии примерно за полгода до начала массовых операций — после февральско-мартовского пленума 1937 года. Чистка партийных рядов была необходима в качестве подготовки к массовым операциям, развернутым с июля 1937 года. А к началу 1938 года Сталин уже осознал, что для сохранения полного контроля следует установить надзор за чисткой в партии, что и нашло отражение в решениях январского пленума ЦК. Однако эти решения не имели никакого отношения к проведению массовых операций. К примеру, дальнейшие решения Политбюро от 31 января 1938 года и более поздние — об установлении новых лимитов и продолжении и даже расширении общесоюзных операций{541}. Все эти решения были приняты по инициативе Сталина. Тем не менее летом 1938 года обстановка внутри партии была уже совсем иной, нежели в конце 1937 года.

За семь месяцев с начала 1938 года из партии были исключены около 37 тысяч человек — вполовину меньше, чем за второе полугодие 1937 года. К концу 1938 года это число еще более сократилось. Как результат политики в отношении рассмотрения жалоб, провозглашенной на пленуме, за 1938 год в рядах партии были восстановлены около 77 тысяч человек, тогда как в 1937 году число восстановленных составило 46 тысяч. Кроме того, началась широкомасштабная кампания по приему в партию новых членов; в 1937 году этот процесс был приостановлен. Если в 1937 году в партию были приняты всего около 32 тысяч членов и 34 тысяч кандидатов, то в 1938 году эти цифры выросли, соответственно, до 148 тысяч и 437 тысяч. Все это свидетельствовало о постепенном возврате к традиционной практике партийной работы и об относительной стабилизации кадрового состава партии{542}.

Однако парторганизация претерпела существенные изменения: усилилась дисциплина, подчинение центру стало более неукоснительным, и партия была уже управляемой. «Это не было вызвано необходимостью восстановления равновесия сил между партией и НКВД, — как пишет О.В. Хлевнюк, — так как это равновесие на самом деле никогда не нарушалось, а НКВД всегда находился в непосредственном подчинении у центра. Арест какого-либо члена партии требовалось предварительно согласовать с соответствующим парткомом (в случае с номенклатурными работниками это означало получение санкции от ЦК)»{543}. Другими словами, работники НКВД не могли арестовать члена партии по собственной прихоти, но только после его исключения из партии или с санкции соответствующего партийного комитета. В 1938 году число арестованных коммунистов увеличилось, тогда как количество исключенных сократилось. Здесь можно говорить о нормализации, когда подлежащие аресту (или уже арестованные) преднамеренно исключаются из партийных рядов. Между тем многие из тех, кого исключили из партии в 1937 году, не подверглись аресту.

Открывая совещание руководящего состава НКВД 24 января 1938 года, Ежов призвал присутствующих высказываться, «не стесняться в критике» и принимать критику в свой адрес по-большевистски. «Лучше, если мы сами вскроем свои недостатки, которых у нас огромное количество», — объяснил он. И далее:

«Пока что настоящей советской разведкой мы не стали. Во всяком случае, если сопоставить задачи, которые стоят перед советской разведкой и ее нынешним состоянием, конечно, мы от них отстали невероятно, разрыв огромный — между задачами, которые перед нами стоят, между теми надеждами, которые возлагает на нас народ и между теми директивами, которые дает партия и между нашей практической работой. Дистанция огромная»{544}.

Так Ежов затронул вопрос о продолжении чистки аппарата НКВД, отметив, что в 1937 году «мы много поработали, и неплохо». Затем он добавил:

«Многие товарищи считают, что мы крепко подчистили вокруг себя, что у себя разгромили всякую сволочь, которая у нас имелась. Это правильно. Мы погромили основательно. Если бы я назвал цифры, сколько мы арестовали, то надо было бы сказать, что мы во всяком случае не отстали от других учреждений, но не в этом дело. Это не значит, что у нас нет сволочей. Уверяю вас, что нам чиститься нужно»{545}.

Все это явно свидетельствует о существовавшей атмосфере соперничества между различными советскими ведомствами в отношении числа вычищенных и арестованных работников.

В своих выступлениях после вступительного слова Ежова руководители региональных НКВД подчеркивали необходимость продолжения массовых операций и назначения дополнительных лимитов. Позднее на следствии Алексей Наседкин, бывший начальник управления НКВД по Смоленской области, а с мая 1938 года наркомвнудел БССР, так описал обстановку на конференции: «Характерным в этом отношении было совещание нач. УНКВД в январе м-це 1938 г., на котором Ежов одобряя действие тех нач. УНКВД, которые приводили “астрономические” цифры репрессированных, так например: нач. УНКВД по Западно-Сибирскому Краю привел цифру 55 тысяч арестованных, Дмитриев по Свердловской области — 40 тысяч человек, Берман по Белоруссии 60 тысяч человек, Успенский по Оренбургу 40 тысяч человек, Люшков по Дальнему Востоку 70 тысяч человек, Реденс по Московской области 50 тысяч человек. Украинские начальники НКВД каждый приводил цифры арестованных от 30 до 40 тысяч человек. Ежов, выслушав эти цифры арестованных в заключительном слове “отличившихся”, похвалил и прямо заявил, что безусловно кое-где имели место перегибы, как например: у Журавлева в Куйбышеве, который по указанию Постышева пересадил весь партийный актив области, но тут же сказал, что “при такой операции, при таком размахе ошибки неизбежны. Мы это учитываем и считаемся с этим”»{546}.


25 января в заключительном выступлении на конференции Ежов высказался за продолжение массовых операций и работы троек. Но он также отметил временный характер кампании и намекнул, что в какой-то момент она будет окончена: «Тем не менее в отношении сохранения троек, а когда мы говорим о сохранении троек, мы имеем ввиду продолжение массовой операции, потому что они не должны существовать вне времени и вне пространства, кого-то надо репрессировать, кого-то надо стрелять, значит речь идет о лимитах»{547}. По его мнению, «кулацкая операция» (приказ № 00447) была успешной: «Вы говорите, что операция по кулакам прошла блестяще. Мало сказать — блестяще. Важно, кто поддержал эту операцию: колхозник, мужик — он вас поддерживал». Но обе массовые операции — и «кулацкую» и «национальные», — по мнению Ежова, следовало продолжать: «Хотя эти операции и ограничены были сроками моих приказов, но тем не менее я думаю, что эти операции можно будет проводить и дальше»{548}.

Следует отметить, что к тому времени в большинстве регионов «кулацкая» операция уже завершалась. 1 февраля 1938 года в соответствии с приказом № 00447 было осуждено около 600 тысяч человек; после этой даты большие дополнительные лимиты были выделены только Украине (30 тысяч, 17 февраля) и Дальнему Востоку (20 тысяч, 31 июля){549}. С другой стороны, кампания во исполнение «национальных» приказов, заключавшаяся в репрессировании поляков, немцев, латышей и прочих, набирала обороты. Перенос акцента на «ликвидацию людской базы иностранных разведок» был предопределен некоторыми высказываниями Ежова во время его выступления на январском совещании руководителей НКВД. Он, например, особо настаивал на продолжении репрессий против поляков и перебежчиков из Польши{550}.

Безусловно, Ежов был вынужден упомянуть о «перегибах» на местах, в основном коснувшись многочисленных жалоб, поступивших в ЦК с периферии. Он мягко пожурил за недостатки начальника управления НКВД по Орджоникидзевскому краю П.Ф. Булаха, который увлекся раскрытием несуществующих заговоров: «У многих это перебарщивание есть. кое-где нас заставляет враг спровоцировать и поставить в неважное положение, как это было с тов. Булахом, заявление за заявлением сыпались к нам». Ежов подводил к мысли, что винить в этом следовало «врагов», потому что они используют террор в своих провокационных целях, запутывая расследование и подавая ложные сигналы НКВД, тогда как честные и исполнительные чекисты кое-где находятся всецело под их влиянием{551}. За десять минут до этого, однако, он расхваливал Булаха как «отличного оперативника», — и критика Ежова прозвучала по-дружески, — перекладывая всю ответственность за ошибки этого руководителя на «врагов» в его окружении. В целом январское совещание глав НКВД отнюдь не демонстрировало готовность Ежова и верхушки НКВД нацелиться на борьбу с местными перегибами, в отличие от партийного руководства. Массовые операции шли своим ходом, независимо от партийной чистки.

По завершении совещания 27 января в Кремле председатель Президиума Верховного Совета Михаил Калинин вручил правительственные награды многим руководителям региональных органов НКВД, в том числе Б.Д. Берману, Д.М. Дмитриеву, Н.Н. Федорову, А.И. Успенскому, К.Н. Валухину и В.П. Журавлеву{552}. Бывший заместитель начальника управления НКВД по Тульской области В.Я. Зазулин после ареста показал, что его шеф С.И. Лебедев по возвращению в Тулу устроил совещание областного оперсостава НКВД, на котором призвал активизировать аресты: «не забывайте, что приказы НКВД действуют, что массовые операции продолжаются, Тульская область по количеству арестов плетется в хвосте и НКВД нам не простит, что мы кузницу СССР Тулу как следует не прочистили, особенно военные заводы от всякого рода подозрительного элемента попадающего под приказы НКВД». Лебедев отдал распоряжения по организации соревнования между отделами областного УНКВД по числу арестов{553}.

Когда Успенский приехал в Москву на совещание, он был все еще главой УНКВД по Оренбургской области. Впоследствии, после ареста он показал, что его вызвал пьяный Ежов и за бутылкой водки заставил упрямившегося подчиненного заменить И.М. Леплевского на посту наркома внутренних дел Украинской ССР{554}. С новым назначением Успенский отбыл в Киев, а в Москву вернулся в начале февраля, чтобы укомплектовать штаты. После того как Политбюро приняло решения по новым лимитам и по вопросу о «национальных контингентах», подлежащих репрессированию, Ежов между 11 и 19 февраля (в эти дни он был у Сталина) уехал в командировку на Украину в сопровождении Успенского и группы сотрудников центрального аппарата НКВД. В Киеве группа производила широкомасштабные аресты. Непросыхающий Ежов подмахивал ордера даже не глядя{555}. Успенский был удивлен и встревожен его пьяными застольными речами. Во время поездки Ежов беспробудно пьянствовал, похваляясь перед Успенским, что Политбюро у него «в руках», что он может сделать абсолютно все, арестовать любого, включая членов Политбюро{556}. Его телохранитель впоследствии показал, что на время поездки Ежов остановился в особняке Успенского, где оба «систематически изо дня в день пьянствовали», причем пьянки продолжались до утра. Даже на совещание работников НКВД, которое проводил Ежов, они явились пьяными. На банкете работников украинского НКВД, который состоялся за день до возвращения Ежова в Москву, оба «напились до безобразнейшего состояния. Ежов был настолько пьян, что в присутствии всех сотрудников мы прикрепленные вынуждены были под руки отвести Ежова спать»{557}. Были ли слухи о подобном поведении доведены до сведения Сталина, неизвестно, но даже намек на излишества Ежова мог углубить его недоверие к последнему.

Выступая перед украинскими чекистами, Ежов подчеркнул необходимость активизации «национальных операций». На совещании глав украинского НКВД, на котором присутствовал новый лидер Компартии Украины Н.С. Хрущев, он отметил весьма неудовлетворительные результаты массовых операций на Украине в 1937 году: «Мы немало расстреляли, а взяли не всегда тех, кого следовало». И еще: «Мы сейчас вступаем в новую операцию или вернее продолжаем эту операцию на новой основе». Он имел в виду, что, хотя огромное количество врагов было расстреляно, их вожаки не были выявлены и не были раскрыты крупные контрреволюционные организации. Что касается нового направления в проведении террора, Ежов заявил: «Одним словом, снять нужно сливки, головку. Нужно, чтобы это был такой удар, который бы почувствовали». Отметив украинскую специфику, он подчеркнул приоритетность «национальных операций»: «Для вас такие операции, как польская, немецкая, румынская должны были стоять в центре внимания»{558}. Таким образом, он помог Успенскому провести широкомасштабную чистку на Украине, а Политбюро 17 февраля дало последнему санкции на арест еще 30 тысяч человек{559}. Привлекли и Хрущева. В июне 1938 года он доложил съезду Компартии Украины, что почти все партийное руководство было настроено враждебно, пока не прибыл Ежов, «и начался настоящий разгром»{560}. Волна репрессий, помимо Украины, захлестнула и другие территории, как явствует из размера лимитов, санкционированных Политбюро 31 января 1938 года и после этой даты. Перегибы исправлялись только в отношении партработников.

Повсеместно после января 1938 года центр тяжести репрессий был перенесен на национальные операции. В соответствии с решениями январского пленума начались преследования ряда лиц, извращавших политику партии и допускавших перегибы, массовые исключения из партии или массовые аресты. Позднее, после ареста, Фриновский дал показания по этому вопросу. По его словам, было установлено, что в Орджоникидзевском крае и в ряде областей на допросах убивали заключенных, а потом дело обставляли так, якобы они были приговорены к высшей мере тройками. Донесения о произволе также поступали с Урала, из Белоруссии, Оренбурга, Ленинграда и с Украины. Число беззаконий заметно увеличилось после появления установок о расширении «национальных операций» и репрессий против новых национальных «контингентов» и «перебежчиков». В Ленинградской и Свердловской областях, Белорусской и Украинской ССР начали арестовывать «коренных жителей» СССР, обвиняя их в связях с иностранцами, хотя зачастую никаких данных об этом не было. Дела по этим операциям рассматривались в Москве двойкой, за работу которой отвечали вначале Цесарский, а затем — Шапиро[58].

В начале 1938 года Центральный Комитет командировал Шкирятова в Орджоникидзевский край для «расследования поступивших материалов о преступных извращениях при массовых операциях», проводимых местными органами НКВД. Тогда, чтобы создать впечатление, что он своевременно отреагировал на сигналы, Ежов после возвращения Шкирятова в Москву вручил ему «приказ», якобы изданный им по поводу перегибов в работе НКВД в Орджоникидзевском крае. На самом же деле такого приказа он не издавал{561}. Был подготовлен лишь проект приказа, и не исключено, чтобы только успокоить Шкирятова, но он не был подписан ни наркомом, ни его заместителями, и порядкового регистрационного номера и даты выпуска приказ не получил[59]. Тем не менее, чекисты, упомянутые в приказе и обвиненные в «перегибах», были репрессированы.

20 января Реденса переводят из Москвы в Казахстан главой республиканского НКВД. Через пять дней И.М. Леплевский был смещен с поста наркома внутренних дел Украины и переведен на должность начальника Отдела транспорта и связи ГУГБ НКВД. 26 апреля он был арестован по обвинению о принадлежности к «заговору Ягоды» (то есть вовсе не за «перегибы»). 31 января был снят начальник УНКВД по Ростовской области Я.А. Дейч. Его арестовали 29 марта. 17 марта увольняют главу НКВД по Орджоникидзевскому краю Булаха — за «перегибы» и превышение фиксированного лимита (арестован 25 апреля). 16 апреля Л.М. Заковский, назначенный заместителем наркома внутренних дел в январе, уволен Политбюро. Спустя две недели его арестовали также по обвинению в участии в «заговоре Ягоды». 22 мая еще один руководитель НКВД, который, как и Леплевский, был склонен перегибать палку, начальник УНКВД по Свердловской области Д.М. Дмитриев был переведен в Главное управление шоссейных дорог НКВД. 28 июня он был арестован как заговорщик{562}.

Весенние аресты 1938 года были вполне ожидаемым явлением. В обстановке общей нервозности и подозрительности чекисты это предчувствовали. Как рассказывал на допросе сын Фриновского, у них на даче ранней весной загостились Заковский и Каруцкии. Утром, когда Фриновский еще спал, его сын услышал перебранку: «Каруцкии называл Заковского изменником и шпионом и говорил о том, что он скоро будет арестован. Заковский, в свою очередь, называл Каруцкого предателем и заявил, что если он и будет арестован, то только после Каруцкого»{563}. Прав оказался Каруцкии, его оппонент был арестован 30 апреля. Но Каруцкого этот факт почему-то совсем не обрадовал, он сам застрелился в ночь на 13 мая.

В представлении Ежова все выглядело так, как будто после январского пленума враги стали использовать репрессии, проводимые НКВД, в своих интересах, чтобы отвести удар и перенаправить его на головы «честных» граждан. Этот тезис, со всей очевидностью спасающий положение, оправдывал новую волну арестов (включая отдельных сотрудников НКВД), на этот раз в рамках охоты на «настоящих врагов». С большевистской точки зрения, коварство врагов было так велико, что они даже могли ведущуюся против них борьбу обернуть себе на пользу, избежать репрессий и разжигать недовольство невинно страдающего населения.

С начала 1938 года «национальные» операции стали главным направлением деятельности НКВД, вытеснив «кулацкую», которая была в центре внимания осенью и зимой 1937 года. Но в работе региональных органов НКВД отчетливо проступали недостатки, обусловленные несовершенством системы учета и упрощенными методами оперативной работы. Так, в феврале 1938 года начальник УНКВД по Свердловской области Дмитриев пожаловался на проволочки в рассмотрении «альбомов» московскими инстанциями. 21 марта Фриновский парировал заявлением, что более 10 тысяч заключенных, на которых Дмитриевым были представлены «альбомы», в подавляющем большинстве не принадлежали к национальностям, которых следовало репрессировать в рамках проводимых национальных операций. В заключение Фриновский отметил, что сомневается «в правильном понимании» Дмитриевым приказов НКВД и в том, «что оперативные удары… нанесли действительно по тем вражеским контингентам из национальных колоний на которые указывали приказы»{564}.

Таким образом, многочисленные «альбомы» с периферии копились в Москве в ожидании рассмотрения. Кроме того, во исполнение решений январского пленума 1938 года началась борьба против тех, кто «искажал партийную линию», допуская перегибы, массовые исключения из партии или аресты. Это, конечно, не положило конец террору со стороны НКВД, но ясно требовало пунктуального выполнения директив центра — без какой-либо местной инициативы. Так, в феврале 1938 года Фриновский посетовал Дагину, что некоторые главы региональных НКВД «вырвались из-под руководства, забегают вперед, перегибают палку», имея в виду Булаха, а о начальнике УНКВД по Свердловской области отозвался так: «…а Дмитриев, тот совсем потерял всякую меру, послал телеграмму, докладывает что польскую и немецкую операцию закончил, приступает к русским»{565}. После ареста Дагин показал, что дела в массовых операциях рассматривались с «недопустимой безответственностью». «Альбомы» подлежали рассмотрению руководством НКВД, которое также должно было выносить решения, «но все дело передоверили Цесарскому и Шапиро, которые единолично решали вопрос о расстреле или иных мерах наказания». Но и такой порядок тоже долго не продержался: «вскоре альбомные справки стали рассовывать по отделам, предоставив начальникам отделов и даже некоторым их заместителям решение вопросов»{566}.

Летом 1938 года стало очевидным, что центральный аппарат НКВД не в состоянии обработать такое огромное количество «альбомов», поступающих с периферии; списки арестованных при проведении национальных операций превысили 100 тысяч имен. В результате тюрьмы были переполнены, надо было искать другой выход. По предложению Ежова 15 сентября Политбюро приняло решение отменить «альбомную» процедуру и создать на местах Особые тройки, состоящие из первого секретаря регионального парткома, главы НКВД и прокурора, для рассмотрения дел на арестованных по национальным контингентам. Этим тройкам предоставлялось право выносить смертный приговор и немедленно приводить его в исполнение. В решении оговаривалось, что рассмотрение дел должно быть закончено в двухмесячный срок, то есть до 15 ноября. Решение Политбюро было подписано Сталиным{567}.

Все необработанные «альбомы» по национальной линии операций были возвращены в органы НКВД на местах на рассмотрение Особыми тройками. На этот раз срок, установленный Политбюро, не был продлен. 15 ноября рассмотрение дел Особыми тройками было прекращено, а спустя два дня, 17 ноября, совместным постановлением ЦК и СНК массовые операции были остановлены. За эти два месяца Особыми тройками было рассмотрено почти 108 тысяч дел на арестованных при проведении национальных операций. Более чем по 105 тысячам из них были вынесены приговоры, в том числе более 72 тысяч к высшей мере; среди осужденных на смертную казнь было более 21 тысячи поляков и более 15 тысяч немцев{568}.


Глава 6.

ЗАКАТ

В марте 1938 года в Москве состоялся последний и самый грандиозный из трех больших показательных процессов — процесс «Антисоветского право-троцкистского блока». На скамье подсудимых оказались лидеры так называемого «правого уклона» в ВКП(б) — Бухарин и Рыков, ранее принадлежавшие к троцкистской оппозиции Крестинский и Раковский, несколько видных региональных партийных руководителей, кстати, никогда не принадлежавших к оппозиции и, наконец, бывший нарком внутренних дел Ягода и начальник его секретариата Буланов. Помимо них, этот искусно составленный букет дополняли кремлевские врачи и бывший секретарь «пролетарского писателя» Горького. Обвинения, выдвинутые против них поражали свой фантастичностью: тут и шпионаж, и самое изощренное вредительство, вплоть до подсыпания битого стекла и гвоздей в продукты питания, и убийства, в том числе тайные, осуществленные методом «неправильного лечения», и отравления, а все это в целом преподносилось как наконец-то раскрытый, глобальный заговор «право-троцкистского блока». По своему характеру процесс скорее напоминал грандиозное пропагандистское шоу. Не случайно прославленный мастер советского экрана Эйзенштейн в частной беседе довольно иронично откликнулся на процесс: «Мое собрание детективных романов Понсон дю Терраиля, нужно сжечь. Это детский лепет по сравнению с тем, что я сегодня прочел в газетах. Врачи — отравители, умирающие от таинственного снадобья старики, покушения которые были 20 лет тому назад. Это покрывает старого Рокамболя[60]. Правда, мы все знаем, что Горький умирал много лет подряд, но разве для романа это важно. Или Менжинский, который также медленно умирал. Для романа это опять-таки безразлично»{569}.

Хотя, были и критические оценки талантам сталинских постановщиков, особенно из уст тех, кто имел отношение к тайнам Лубянки и многое понимал. По мнению помощника прокурора СССР Г.М. Леплевского, высказанного им в частной беседе, Вышинский чуть было не загубил всю постановку: «Вы знаете, Сталин сказал, что Художественный театр может даже из прейскуранта сделать художественную вещь, театральную постановку, — в данном случае НКВД приготовил прейскурант, из которого Прокуратура и суд, — должны сделать настоящую постановку, не в наших интересах делать из этой постановки фарс с помещиком и с гвоздями в яйцах. Нельзя раздражать Раковского и других, а то они могут начать говорить совсем другое»{570}.

Безусловно, процесс проводился под личным наблюдением Сталина. Ежов, который возглавлял следствие, входил в комиссию по надзору. Он обещал подсудимым, что в случае «правильного» поведения им сохранят жизнь, — и, конечно, не сдержал своего обещания{571}.

Между тем, Леплевский знал о чем говорил. Подсудимых и до и во время процесса тщательно готовили, уговаривали и всячески ублажали в случае послушания и готовности следовать сценарию. Так, Раковский рассказывал после процесса сокамерникам: «Тезисы моего выступления на суде, моего последнего слова, я согласовывал со следователями… Последнее время все было к моим услугам вплоть до маслин»{572}. Ягоде перед началом процесса дали свидание с его арестованной женой — Авербах, причем уверяли Ягоду, что она на свободе, для этого ее перед свиданием переодевали и причесывали{573}. А в самом начале следствия, в 1937 году, когда Ягода еще проявлял несговорчивость, его попросту били. Его следователь Н.М. Лернер поначалу не верил жалобам Ягоды, что его бьют, но вскоре сам убедился в этом: «Однажды, это было в Лефортовской тюрьме, я допрашивал Ягоду. Ко мне в кабинет зашли Ежов, Фриновский и Курский и по предложению Ежова я вышел из кабинета. Когда спустя некоторое время мне разрешили вернуться, я увидел на лице Ягоды синяк под глазом. Ягода, показывая мне синяк, спросил меня: «Теперь вы верите, что меня бьют»{574}.

Лернер, по-видимому, игравший роль «хорошего следователя», опекал Ягоду вплоть до окончания процесса. В перерывах он играл с ним в шахматы, а Ягода все время его спрашивал, расстреляют его или нет{575}. Лернеру не пришлось смотреть в глаза Ягоде на расстреле, он там не присутствовал, но о некоторых деталях казни узнал: «Со слов бывшего начальника УНКВД Ленинградской области Литвина мне известно, что Ягоду расстреливали последним, а до этого его и Бухарина посадили на стулья и заставили смотреть, как приводится в исполнение приговор в отношении других осужденных»{576}.

Скорее всего, автором подобной изощренной затеи был сам Ежов. После своего ареста И.Я. Дагин, в то время начальник 1-го отдела ГУГБ, свидетельствовал, что Ежов присутствовал при этом расстреле. Ежов велел Дагину избить своего предшественника Ягоду перед исполнением приговора: «А ну-ка, дай ему за всех нас». В то же время расстрел собутыльника Буланова расстроил Ежова, и он даже приказал сначала дать ему коньяку{577}. Этот суд был логическим завершением, равно как и итоговым доказательством существования описанного Ежовым на июньском пленуме 1937 года «Центра центров» — объединения всех враждебных сил и оппозиций, развернувших подрывную и шпионскую работу во всех сферах советской жизни. Наглядно и убедительно подтвердив правоту всех обвинений Ежова, процесс в каком-то смысле поставил точку в этом вопросе. Однако массовые репрессии продолжались, и здесь его миссия по замыслу Сталина еще не была завершена.

8 апреля 1938 года, подвергнувшись суровой критике, был снят нарком водного транспорта Н.И. Пахомов (затем в том же месяце арестован и впоследствии осужден и расстрелян){578}. На его место был назначен Ежов, который еще оставался на посту наркома внутренних дел{579}. Назначив его на еще один пост, Сталин убивал сразу двух зайцев: Ежов мог исправить положение на водном транспорте жесткими чекистскими методами, а перевод его в незнакомую область решения экономических задач оставлял ему меньше времени для работы в НКВД и ослаблял там его позиции, что со временем позволит устранить его от руководства карательным аппаратом и обновить там кадры. После своего падения в личном письме, адресованном Сталину, Ежов признавал, что после назначения на пост наркома водного транспорта он полностью погрузился в новую работу, два месяца почти не появлялся в НКВД, оставив его на попечение своего первого заместителя Фриновского[61].

Возможно, замысел Сталина постепенно вытеснить Ежова из верховного руководства уже обретал ясные очертания. Однако Ежов, казалось, сохранял его расположение. Ни он, ни его соратники не чувствовали никакого подвоха в новом назначении. Напротив, налицо было усиление его влияния: это назначение демонстрировало расширение власти его комиссариата{580}. Другим демонстративным знаком доверия Сталина к Ежову был тот факт, что в майской кампании по выдвижению кандидатов в депутаты республиканских Верховных Советов он шел третьим после Сталина и Молотова по количеству республик, зарегистрировавших его кандидатом в депутаты. Это был своего рода действительный рейтинг кремлевских вождей. Конечно, Сталина зарегистрировали кандидатом в депутаты почти во всех союзных и автономных республиках (в 29 республиках), Молотова также в 29 республиках, Ежова — в 20, Ворошилова — в 19, Кагановича — в 17, Микояна — в 13, Андреева — в И, Калинина — в 10 и, наконец, Жданова — в 9.{581} В июне первый секретарь ЦК Компартии Украины Н.С. Хрущев в своей предвыборной речи славил Ежова и Сталина за разоблачение буржуазных националистов: «Спасибо и слава великому Сталину, его лучшему ученику Николаю Ивановичу Ежову и всем тем, кто своими большевистскими действиями раздавил эту гадину»{582}.

Новый нарком начал с шумной кампании по ликвидации «вредительства» на водном транспорте. Не прошло и недели после его назначения, как в печатном органе наркомата «Водный транспорт» появилась передовица: «До конца выкорчевать вражеское охвостье, ликвидировать последствия вредительства», в которой утверждалось, что «банда троцкистско-бухаринских громил и шпионов, пробравшаяся на руководящие посты в Наркомводе, пыталась развалить водный транспорт»{583}. С санкции Политбюро Ежов усилил штат наркомата водного транспорта проверенными чекистами, привлекая своих людей из НКВД и выдвигая их на ключевые должности: Я.М. Вейнштока(которыйстал его заместителем), Д.М. Соколинского, Н.Т. Приходько, Р.А. Листенгурта, В.М. Лазебного и А.И. Михельсона{584}. Всего, по нашим оценкам, на руководящие посты наркомата было переброшено не менее 25–30 чекистов{585}.4 мая еще одним заместителем наркома был назначен Ефим Евдокимов, освобожденный с поста секретаря Ростовского обкома партии. Сбылась его давняя мечта о работе под руководством Ежова, но теперь он этому уже был не рад.

На новой работе Ежов пользовался привычными для НКВД методами. 23 апреля за организацию «вредительства» был арестован глава Центрального строительного управления Лаписов. Формулировки опубликованного в газете приказа Ежова были совершенно немыслимы для гражданского ведомства:

«Ввиду того, что начальник Цустройвода Лаписов вредительски довел работу Цустройвода до полного развала, систематически не выполнял возложенных на него плановых заданий по капитальному строительству, сорвал строительство ряда крупных объектов, чем нанес государству большой материальный ущерб, — снять Лаписова с работы начальника Цустройвода, немедля арестовать и предать суду.

Настоящий приказ объявить всем начальникам управлений, отделов и секторов Наркомвода СССР и всем начальникам пароходств.

Народный Комиссар водного транспорта СССР Н. Ежов»{586}.

Были даже введены в употребление специальные бланки для приказов с заголовком «Объединенный Приказ НКВД СССР и Наркомата Водного Транспорта»{587}. Хотя Ежов и утверждал, что два первых месяца после своего нового назначения заходил в НКВД только урывками, он продолжал серьезно вникать в его дела. Когда в апреле-мае в НКВД проводилась реорганизация структуры центрального аппарата, Ежов не смог остаться в стороне. Так, 28 мая, через две недели после самоубийства В.А. Каруцкого — преемника Заковского на посту главы Московского НКВД, он присутствовал на совещании оперсостава У НКВД по Московской области и представил московским чекистам нового начальника и своего ставленника В.Е. Цесарского. Было много подобных дел, требующих его внимания, тем более что он был недоволен администрированием Фриновского, который, как Ежов писал Сталину, «никогда не был полноценным заместителем». В частности, Фриновский неохотно проводил чистку аппарата НКВД: «Однажды раздраженно в присутствии многих, и Фриновского в том числе, я потребовал личные дела сотрудников тогдашнего 4-го отдела чтобы заняться этим самому. Конечно, из этого ничего не вышло. Опять запарился во множестве текущих дел, а личные дела сотрудников продолжали лежать»[62].

Ежов прилагал много усилий к выдвижению сотрудников НКВД на ключевые позиции в правительственном и партийном аппарате{588}. Так, например, в середине 1938 года в высшие звенья регионального партийного руководства были переведены главы региональных НКВД, в том числе шеф Омского НКВД К.Н. Валухин (возглавил Свердловский обком 27 апреля) и шеф Кировского НКВД Л.П. Газов (возглавил Краснодарский крайком в мае){589}. Другие его ставленники попали в правительственный аппарат. Разумеется, все эти назначения проводились с согласия Сталина и утверждались Политбюро. При определенных условиях такое положение дел могло бы насторожить Сталина, но он закрывал глаза на происходящее и не ставил под сомнение усердие и преданность Ежова. Хотя и тени сомнения достаточно, чтобы вызвать у него подозрения и обвинить Ежова в сознательном продвижении своих людей с целью захватить власть. 

В середине июня Ежов был сражен известием, что начальник Дальневосточного управления НКВД Г.С. Люшков, испугавшись ареста, 13 июня перебежал к японцам, перейдя границу с Манчжурией{590}. Бывший заместитель главы секретно-политического отдела ГУГБ в августе 1936 года был назначен начальником управления НКВД Азово-Черноморского края, а в конце июля следующего года был перемещен на должность начальника управления НКВД Дальневосточного края (конечно, не без ведома и напутствия Сталина, который принял его за несколько дней до назначения){591}. У Ежова, хорошо знавшего Люшкова с 1933–1934 годов, были причины тревожиться, так как его могли заподозрить в потворстве Люшкову. Позднее Фриновский показал, что летом 1937 года из НКВД Грузинской ССР прислали показания Т.И. Лордкипанидзе о принадлежности Люшкова к «заговорщикам Ягоды», о том же сказал на допросе и сам Ягода. Ежов не только скрыл эти улики от Центрального Комитета, но и назначил Люшкова на руководящую должность в НКВД Дальнего Востока. Более того, он поручил Фриновскому еще раз допросить Ягоду, чтобы выгородить Люшкова. Понимая, что от него требуется, Ягода показал, что Люшков в заговоре не участвовал{592}.

О показаниях Л.Г. Миронова и других свидетелей о заговорщической деятельности Люшкова тоже не было доложено. Правда, сам Люшков был обо всем поставлен в известность, и в январе 1938 года во время приезда в Москву на сессию Верховного Совета он возмущенно жаловался Фриновскому на недоверие и слежку. Фриновский заверил его, что и он, и Ежов «пытаются уберечь его», хотя на самом деле Фриновский хотел арестовать Люшкова. Ежов был не согласен, опасаясь, что выплывет обман с показаниями против Люшкова. Вместо этого он поручил Фриновскому сказать Люшкову, чтобы в крайнем случае тот покончил с собой. Условным знаком должна была быть телеграмма из Москвы о его отставке или назначении в Москву либо повышении в звании{593}. В марте или апреле 1938 года на повторном допросе Миронова Ежов принудил его отречься от показаний против Люшкова. Приблизительно в это же время, 16 апреля, заместителя Люшкова М.А. Кагана вызвали в Москву и по прибытии арестовали. По словам Фриновского, это было сигналом Люшкову покончить с собой, но тот не отреагировал. Повторным сигналом была телеграмма, посланная Люшкову Ежовым в конце мая 1938 года, в которой сообщалось о его назначении в Москву, в центральный аппарат НКВД. Но Люшков вместо самоубийства сбежал в Японию{594}. Позднее на суде Ежов утверждал, что хотел арестовать Люшкова, но тот вовремя сбежал{595}.

По показаниям Фриновского, Ежов, докладывая Сталину о предательстве Люшкова, не сказал ни слова о телеграмме и о ранее поступивших показаниях против Люшкова{596}. В результате Ежов после побега Люшкова беспокоился, как бы не обнаружился его обман. Поступок Люшкова был для Сталина большим ударом, так как предателя такого высокого уровня еще не бывало. Кроме того, Люшков много знал и мог выдать государственные тайны. Еще Ежов боялся, что, узнав о телеграмме, ее могут воспринять как сигнал Люшкову к бегству, что сделает его соучастником. После своей отставки в личном письме Сталину Ежов утверждал, что после побега Люшкова он «буквально сходил с ума»:

«Вызвал Фриновского и предложил вместе поехать докладывать Вам. Один был не в силах. Тогда же Фриновскому я сказал, ну теперь нас крепко накажут. Это был настоль очевидный и большой провал разведки, что за такие дела естественно по головке не гладят. Это одновременно говорило и о том, что в аппарате НКВД продолжают сидеть предатели. Я понимал, что у Вас должно создаться настороженное отношение к работе НКВД. Оно так и было. Я это чувствовал все время»[63].

Вечером 15 июня, через три дня после побега Люшкова, Фриновский в кабинете Ежова встретил командующего Дальневосточной армией маршала В.К. Блюхера. Блюхер хотел разузнать о массовых операциях и о Люшкове. Он также пытался выяснить, как к нему относятся, поскольку существовало подозрение, что он связан с «военно-фашистским заговором». Ежов не успел с ним побеседовать, он был вызван в Центральный Комитет. Фриновский и Блюхер немного его подождали, а потом им было сказано, что Ежов будет не скоро. Фриновский тем временем сказал Блюхеру, что через два дня сам собирается на Дальний Восток{597}. Так совпало, что накануне было вынесено решение о поездке Фриновского. Ежов либо улучил момент и виделся со Сталиным в промежутке с побега Люшкова до встречи с Блюхером вечером 15 июня, либо решение было принято во время его телефонного разговора со Сталиным. Как бы то ни было, 17 июня по поручению Политбюро Фриновский уехал на Дальний Восток вместе с начальником Главного политического управления Красной Армии Львом Мехлисом. Они получили широкие полномочия разобраться в подробностях побега Люшкова и провести широкомасштабные аресты. Перед отъездом Фриновский и Мехлис отослали директиву краевому НКВД и спецотделам армии и флота, чтобы в течение недели была проведена подготовка к «массовой операции по устранению право-троцкистских военно-фашистских элементов, агентов японской и других разведслужб, бывших белогвардейцев, антисоветских элементов из бывших партизан, попов и раскольников, всех немцев, поляков, корейцев, латышей, финнов и эстонцев, подозреваемых в шпионаже». По прибытии Фриновский провел массовые аресты. Кроме того он установил скрытое наблюдение за Блюхером и посылал в Москву отчеты о слежке. 22 октября 1938 года по приказу Ежова, согласованному с Берией, Блюхер был арестован. Фриновский вернулся в Москву только после 22 августа, к этому времени Берию уже назначили первым заместителем Ежова{598}.

Авторитет Ежова перестал быть неоспоримым. 12 июня председатель Госплана Николай Вознесенский в кулуарной беседе поставил под сомнение административное рвение Ежова при массовом раскрытии заговоров{599}. Чуть позже, 30 июня, заместитель наркома обороны Ворошилова Иван Федько обратился к шефу с просьбой устроить ему встречу с Ежовым, чтобы доказать свою невиновность. Ворошилов отговаривал его со словами: «Не надо ходить к Ежову… Вас там заставят написать на себя всякую небылицу… Там все признаются». И действительно, через неделю Федько арестовали{600}. После своего ареста Ежов показал, что где-то в июле 1938 года Сталин и Молотов стали вдруг интересоваться его подозрительными связями с Ф.М. Конаром, с которым он когда-то работал в наркомате земледелия, пока в 1933 году Конара не казнили как «польского шпиона». В 1937–1938 годах Польша и «польский шпионаж» в глазах Сталина представляли очень серьезную угрозу, и связь с разоблаченным польским шпионом считалась непростительной. Так, позднее Ежов опишет свои ощущения: «Я почувствовал к себе недоверие Сталина. Он несколько раз ставил передо мной вопрос о моих связях с Конаром»{601}.

Ощущая недовольство Сталина, Ежов сознавал, что его положение становится шатким. А потому, когда 14 июля резидент НКВД в Испании Александр Орлов был вызван на встречу в Антверпен и не появился, он не сразу доложил об этом Сталину, опасаясь, что этот факт потом тоже поставят ему в вину. Ежов чувствовал, что вождь начал догадываться, кто предупредил Люшкова об опасности. Умолчание о побеге Орлова завершало картину. У Сталина появлялось все больше оснований не доверять ему.

В начале августа глава НКВД Украины А.И. Успенский прибыл в Москву на сессию Верховного Совета, которая должна была начаться 10 августа. Как он потом показал после своего ареста, на Лубянке начальник секретариата НКВД И.И. Шапиро встревожено сказал ему что, «у Ежова большие неприятности, так как ему в ЦК не доверяют». И он слышал, что в заместители к «Ежову придет человек которого надо бояться». Его имени Шапиро не назвал и еще заявил, что «нужно заметать следы» — в течение следующих пяти дней расстрелять тысячу человек{602}. Когда Успенский вместе с начальником УНКВД по Ленинградской области М.Н. Литвиным встретились с Ежовым у него на даче, он подтвердил: «Нужно прятать концы в воду. Нужно в ускоренном порядке закончить все следственные дела чтобы нельзя было разобраться». А Литвин добавил, что «если не удастся все скрыть придется перестреляться. Если я увижу, что дела плохи — застрелюсь». Самому же Успенскому, как он признал позднее, именно в тот момент пришла в голову мысль о побеге{603}.

Решение назначить к Ежову нового первого заместителя созрело уже к концу июля 1938 года. Возможно, Сталин был просто недоволен состоянием дел в НКВД: следственные процедуры отнимали слишком много времени, в результате тюрьмы были переполнены, а массовые операции затягивались. Возможно, выражением недовольства этой задержкой стало безотлагательное утверждение Сталиным расстрельного списка большой группы видных правительственных, военных и партийных функционеров с приведением в исполнение 29 июля. Аресты людей из окружения Ежова, Булаха, Леплевского и Заковского в апреле, Дмитриева в июне, наверное, тоже были следствием постепенной утраты доверия Сталина к Ежову. Знаменательно, что к 10 августа разнесся слух о грядущем назначении нового заместителя Ежова, которое ничего хорошего ему не предвещало. Поспешный расстрел большой группы заключенных 29 июля не был случайностью; через месяц, 26 и 29 августа, была расстреляна еще одна группа, в том числе Заковский, Салынь и Миронов[64]. Ежов явно торопился избавиться от людей, которые могли дать на него показания.

В связи с обсуждением в Верховном Совете нового закона «О судоустройстве СССР» в августе в чекистской среде пошел и другой слух, что массовые операции прекратятся и вернется «советская законность». Чекистская верхушка верила этим слухам, но в целом разницы никакой не было. Массовые репрессии шли полным ходом и достигли апогея после 15 сентября, когда для рассмотрения дел по остаткам национальных контингентов были созданы Особые тройки{604}. А в регионах, где продолжалась так называемая «кулацкая операция», проводимая согласно приказу НКВД № 00447 по выделяемым «лимитам», наряду с Особыми тройками сохранились и действовали тройки старого образца, члены которых были персонально назначены решениями Политбюро{605}.

В начале августа, еще до возвращения Фриновского с Дальнего Востока, Сталин выдвинул его кандидатуру на пост наркома Военно-морского Флота, с повышением, и одновременно пресек попытку Ежова назначить своего протеже Литвина на место Фриновского{606}. О чем, между прочим, Литвин только и мечтал. Вот почему Шапиро был встревожен предстоящим назначением нового первого заместителя, хотя в то время даже не догадывался, кто бы это мог быть. В любом случае выдвиженец Сталина не мог прийтись по вкусу Ежову.

22 августа 1938 года первым заместителем наркома внутренних дел стал первый секретарь ЦК КП(б) Грузинской ССР Лаврентий Берия. Похоже, к этому времени Ежов уже начал собирать на него компромат в связи с усилением его авторитета. Об этом свидетельствуют бумаги, сохранившиеся в личном фонде Ежова{607}. Более того, по распоряжению Ежова начальник 4-го отдела 1-го управления НКВД Д.С. Журбенко 1 июля 1938 года затребовал из ЦГАОР (ныне ГАРФ) ряд дел из фонда меньшевистского правительства Грузии, в которых мог упоминаться Берия «как агент контрразведки» меньшевиков. Ему были выданы дела из фонда 1865 (дела 17, 24, 29, 34) и из фонда 1005 (дела 240 и 1021). Причем позднее, 16 ноября 1938 года, дела 240 и 1021 были возвращены в архив, а остальные вплоть до 1953 года в архив так и не возвращались{608}.

По одной из версий, Ежов даже давал санкцию на арест Берии, но тот узнал об этом от главы НКВД Грузии Гоглидзе и сразу приехал в Москву, чтобы увидеться со Сталиным. Состоялся их продолжительный разговор, закончившийся назначением Берии первым замом Ежова{609}. В этом рассказе не учтена малость — без ведома Сталина Ежов не стал бы ничего предпринимать против члена ЦК и члена Президиума Верховного Совета СССР Берии, а уж тем более подписывать ордер на его арест. А если же Сталин давал такую санкцию, то он наверняка не принял бы Берию, и его арест последовал бы незамедлительно. Вероятно, что Сталин говорил с Берией о переводе в НКВД на должность первого заместителя на сессии Верховного Совета, которая открылась 10 августа; как члены президиума Верховного Совета они регулярно встречались. И хотя в период между 11 марта и 13 сентября 1938 года не зарегистрировано ни одного визита Берии в кремлевский кабинет Сталина, следует учесть, что в журнале посетителей не отражались все его встречи{610}.

Согласно записи в журнале регистрации посетителей кабинета наркома внутренних дел (сохранившегося в архиве ФСБ), Берия был принят Ежовым в тот же вечер 22 августа{611}. Вскоре после этого Берия на несколько дней вернулся в Грузию для сдачи дел и проведения пленума ЦК КП(б) Грузии, на котором должны были пройти выборы нового первого секретаря. Пленум состоялся 31 августа в Тбилиси. Во время пребывания в Грузии Берия вполне мог выбрать преданных ему людей, переговорив с В.Н. Меркуловым, Б.З. Кобуловым и другими. И действительно, в течение ближайших недель они объявились в Москве, претендуя на ключевые посты в центральном аппарате НКВД. В начале сентября Берия вернулся в Москву и приступил к работе в НКВД. 4 сентября во второй половине дня они с Ежовым совещались в его кабинете в НКВД и пробыли там до вечера{612}.

Позднее, в личном письме Сталину, Ежов заметил, что был расстроен назначением Берии, усмотрев «элемент недоверия к себе» и приняв этот факт как «подготовку моего освобождения», справедливо полагая, что Берия «может занять пост наркома»[65]. Вскоре после назначения Берии, вероятно, в конце августа, Ежов собрал некоторых своих выдвиженцев у себя на даче и предупредил их, что скоро от них избавятся{613}. Как он и предвидел, его ближайших соратников сняли с постов и арестовали, заменив их людьми Берии, прибывшими из Грузии. Легкость, с которой это было проделано, указывала на полное бессилие Ежова. Но, подбадриваемый Фриновским, он не собирался сдаваться без боя.

По ряду свидетельств, после назначения Берии Ежов стал еще сильнее пьянствовать, появляясь на работе после трех-четырех часов дня{614}. Тем не менее, он несколько раз попытался изолировать своего нового первого заместителя на уровне руководящего состава НКВД. Он планировал назначить главу НКВД Казахской ССР С.Ф. Реденса своим вторым заместителем — в качестве противовеса, но когда Реденс, имевший опыт работы с Берией в Закавказье, заявил, что «слишком поздно и что ничего путного из этого не выйдет», Ежов попытался ограничить влияние Берии, возродив коллегию НКВД{615}. Эта затея тоже не имела шансов на успех[66]. Компромат на Берию собирался с еще большим усердием, и по совету Фриновского Ежов передал подшивку Сталину, но толку и от этого не было{616}.[67] Берия получил широкие полномочия от Сталина и не желал ни с кем ими делиться; он укрепил свои позиции, введя порядок, согласно которому вся исходящая из НКВД документация считалась действительной только при наличии его подписи в дополнение к подписи Ежова{617}. 29 сентября Берию назначили начальником ГУГБ, а Меркулова — его заместителем{618}.

Фриновский вернулся в Москву 25 августа, сразу после назначения Берии, и был немедленно вызван в НКВД Ежовым; их беседа продолжалась больше часа. После своего ареста он показал: «Я Ежова вообще никогда в таком удрученном состоянии не видел. Он говорил: «Дело дрянь» — и сразу же перешел к вопросу о том, что Берия назначен в НКВД вопреки его желанию». 27 или 28 августа Фриновский встретился с Евдокимовым, который настоятельно советовал до приезда Берии позаботиться о недоделках, которые могли бы их дискредитировать. Он сказал Фриновскому: «Ты проверь — расстреляли ли Заковского и расстреляны ли все люди Ягоды, потому что по приезде Берия следствие по этим делам может быть восстановлено и эти дела повернутся против нас». Тогда Фриновский удостоверился, что группу чекистов, включая Заковского и Миронова, расстреляли 26–27 августа (на самом деле они были расстреляны 29 августа){619}. Ежов, Фриновский и Евдокимов не зря беспокоились, что чекисты, арестованные по обвинению в заговоре, могут под нажимом Берии дать показания против окружения Ежова или даже против самого Ежова. Не напрасно торопились они привести приговоры в исполнение до конца августа, пока Берия был в Грузии. 

Фриновскому не требовалось объяснений: Берия, очевидно, был назначен с прицелом на его дальнейшее выдвижение на пост наркома внутренних дел. Фриновский понимал, что грядет новая чистка{620}. Он формально оставался заместителем Ежова до 8 сентября, а потом получил назначение на пост наркома ВМФ. Берия сразу же приступил к исполнению обязанностей в должности начальника первого управления (госбезопасности) НКВД. С этого момента документы НКВД стали оформляться за двойной подписью — его и Ежова. Одновременно Берия приступил к реорганизации центрального аппарата НКВД; предварительный план был рассмотрен на Политбюро 13 сентября, и в течение десяти дней новая структура была утверждена. Официально Берия вступил в должность начальника ГУГБ 29 сентября, но можно с уверенностью заключить, что с начала сентября, после ухода Фриновского, Берия стал полновластным хозяином в НКВД. Тут же последовали аресты и отставки высокопоставленных сотрудников НКВД: 13сентября были арестованы А.П. Радзивиловский и М.С. Алехин, 15 сентября начальник УНКВД по Московской области В.Е. Цесарский был с понижением переведен на должность начальника Управления Ухто-Ижемского ИТЛ, а 24 сентября был арестован бывший шеф НКВД БССР (с мая 1938 года Глава 3-го управления НКВД) Б.Д. Берман.

Можно только догадываться, почему был назначен именно Берия, а не кто-нибудь другой. Выбор Сталина, вероятно, был обусловлен тем фактором, что Берия находился под угрозой преследования со стороны Ежова. В 1938 году их былая дружба распалась, когда Ежов расследовал ряд сигналов, полученных в Москве относительно Берии. Сталин понял, что в этой ситуации Берия и Ежов стали противниками, что он мог назначить Берию преемником Ежова, не опасаясь совместной интриги с их стороны. Новый нарком внутренних дел должен был быть партийным функционером, членом Центрального Комитета с солидным опытом чекистской работы. Единственным претендентом с таким послужным списком, способным составить Берии конкуренцию, был М.Д. Багиров.

За несколько лет до этого Берии удалось произвести хорошее впечатление на Сталина, что подтверждает письмо Сталина, посланное Кагановичу в 1932 году. Берия «хороший организатор, деловой, способный работник», тогда как С.А. Мамулия, кандидатуру которого предлагал на пост первого секретаря ЦК КП(б) Грузинской ССР Орджоникидзе, — «не стоит левой ноги Берии»{621}.[68] Сталин ценил Берию не только как секретаря-партийца, который к тому же принял активное участие в работе февральско-мартовского пленума 1937 года, он также знал его как человека жесткой чекистской закалки. В 1937–1938 годах, когда Берия еще возглавлял грузинский ЦК, он принимал личное участие в допросах и избиении заключенных{622}.[69] Но в планы Сталина не входило сразу назначить Берию наркомом внутренних дел, он задумал назначить его сначала первым заместителем, постепенно расчищая путь к устранению Ежова. Это было проявлением свойственного Сталину коварства — подкрадываться шаг за шагом, нагоняя страх на Ежова, заставляя его метаться и вынуждая его раскрывать слабые места.

Можно предположить, что Ежов все же дал ход компромату против Берии, попытавшись его дискредитировать как служившего в «муссаватистской контрразведке». По крайней мере, в начале октября 1938 года Сталин попросил Берию предоставить объяснение и документы, подтверждающие ложность подобных обвинений. Так как это обвинение следовало за Берией по пятам всю его жизнь, у него всегда наготове были соответствующие документы. Еще в начале 30-х Берия предусмотрительно снарядил в Баку Меркулова с просьбой изъять эти документы из архива и привезти ему. При этом Берия сказал, что враги распространяют о нем слухи и «могут изъять эти документы из архива и тогда ему нечем будет защищаться»{623}. С тех пор хранителем этих драгоценных папок являлся Меркулов. 7 октября 1938 года Берия вызвал к себе в кабинет Меркулова и сообщил, что «вновь поднимается вопрос о его службе в муссаватистской контрразведке и что он должен написать по этому поводу объяснение И.В. Сталину»{624}. Берия попросил принести документы, и они вместе составили объяснительную (Берия диктовал, а Меркулов записывал), затем Берия вместе с архивными папками уехал к Сталину. В результате, как пояснил на допросе в 1953 году сам Берия, обвинение против него «не нашло подтверждения»{625}. Но надо полагать, вся история заставила Берию изрядно понервничать и вывод он мог сделать один — Ежова следует убрать с дороги.

Летом 1938 года уже не было массовых арестов и преследований партийцев, таких как во второй половине 1937 года. После январского пленума ЦК ВКП(б) реп

рессии, проводимые НКВД против партработников, тщательно регламентировались Сталиным и находились под жестким контролем партийных органов{626}. Летом и осенью 1938 года аресты партийных функционеров верхнего звена, конечно, продолжались, но всегда с санкции Сталина. Региональное партийное руководство с удовлетворением отметило «оздоровление» обстановки. В июне 3-й секретарь Ростовского обкома ВКП(б) М.А. Суслов на партийной конференции доложил, что положение в области за последние полгода улучшилось: «Практика огульного исключения из партии прекращена. Положен конец безнаказанности для разного рода клеветников. Постепенно рассеивается обстановка всеобщей подозрительности. Руководство обкома основательно и внимательно разбирало апелляции исключенных»{627}.

В 1937 — начале 1938 года Е.Г. Евдокимов работал первым секретарем Ростовского обкома (до сентября 1937 года Азово-Черноморского крайкома), а в мае 1938 года был снят с этой должности и назначен заместителем Ежова в наркомат водного транспорта. В апреле 1939 года, после ареста, он показал, что при переводе в Москву попросил Ежова засвидетельствовать его «политическую благонадежность», так как полагал, что его отставка была связана с последними арестами, в частности, с арестом его помощника Магничкина и с недоверием к нему. Ежов пообещал это сделать. Однако когда позднее Евдокимов интересовался состоянием своего дела, Ежов все время уходил от ответа: «Во всех разговорах Ежова со мной чувствовалось, что он меня прощупывает и изучает»{628}.

Интересно отметить, что писатель Михаил Шолохов, который жил в станице Вешенской Ростовской области, жаловался лично Сталину на произвол, царивший у него на родине, к которому были причастны коммунисты. Он также критиковал обком партии, в частности, Евдокимова и управление НКВД, которое до июля 1937 года возглавлял Люшков. Выездная комиссия в составе М.Ф. Шкирятова из Комиссии партийного контроля и В.Е. Цесарского, в то время начальника 4-го отдела ГУГБ, рассмотрела дело и 23 мая 1938 года доложила Сталину и Ежову, что обвинения Шолохова не всегда обоснованы и что радикальных мер принимать нет необходимости{629}. Однако к тому времени Евдокимов был уже уволен. Ежов на суде заявил, что секретаря Ростовского обкома сняли по его донесениям в ЦК{630}.

Начиная с середины 1938 года активность Ежова как шефа НКВД стала явно спадать. Позднее на следствии бывший начальник секретариата НКВД И.И. Шапиро отметил характерный признак этого изменения. Прежде Ежов сильно интересовался следственной работой: часто посещал Лефортовскую тюрьму, вызывал арестованных к себе, «обходил отделы, где допрашивались арестованные, вызывал к себе работников, непосредственно ведущих следствие». Но с августа «он вовсе отстранился от этого дела» и «все было передоверено непосредственно начальникам отделов без всякого контроля, руководства и наблюдения сверху»{631}. Дагин показал, что в мае Ежовым овладела тревога; он метался по кабинету и был взвинченным. Его подручные — Шапиро, Литвин и Цесарский — «тоже приуныли, они ходили мрачными, пропала их былая кичливость, они что-то переживали». Дагин полагал, это было связано с тем, что «в ряде краев и областей вскрылись серьезные перегибы и извращения в работе органов НКВД, — в частности, на Украине в бытность там Леплевского, в Свердловской области, где работал Дмитриев, в Ленинграде и в Москве при Заковском, на Северном Кавказе при Булахе, в Ивановской области при Радзивиловском и т.д.». А после побега Люшкова Ежов «совсем пал духом», плача, он сказал Дагину: «Теперь я пропал»[70].

Сотрудники НКВД в один голос утверждают, что после назначения Берии первым заместителем наркома Ежов совершенно пал духом. Приехавший в Москву в конце августа А.И. Успенский, по его словам, стал свидетелем «небывалой паники» среди сотрудников центрального аппарата НКВД, вызванной начавшимися арестами их коллег. Успенский и сам боялся быть арестованным и решил бежать. Согласно Фриновскому, Ежов был в смятении и много пил{632}. По описанию Дагина, Ежов был совершенно деморализован назначением Берии. На следующий день он занемог, то есть «пьянствовал у себя на даче» и «болел» больше недели. Затем он появился в НКВД «по-прежнему в мрачном настроении, никакими делами не стал заниматься, почти никого у себя не принимал»[71]. Один из его подчиненных, вызванный как-то поздним вечером в кабинет наркома на Лубянке, увидел Ежова «сидящим в одной гимнастерке на диване за столиком, уставленным бутылками с водкой. Волосы у него на голове были всклокочены, глаза распухли и покраснели: он был явно пьян, но вместе с тем возбужден и подавлен». Через несколько дней этого сотрудника арестовали{633}.

После ареста Ежова обвинили в заговоре против партийного руководства. Он сам показал, что, когда начались аресты в аппарате НКВД, он вместе с Фриновским, Дагиным и Евдокимовым готовился совершить «путч» 7 ноября, в годовщину Великой Октябрьской социалистической революции, во время демонстрации на Красной площади. Они хотели спровоцировать беспорядки, а потом во время паники и замешательства «разбросать бомбы и убить кого-либо из членов правительства». Дагин, который был в НКВД начальником отдела охраны, должен был осуществить теракт, но 5 ноября его арестовали, а через несколько дней — и Евдокимова. Ежов в одиночку не мог противостоять предусмотрительности Берии: «Так все наши планы рухнули»{634}.

Все это, на самом деле, было лишь пьяной болтовней. Известно, что приятель Ежова В.К. Константинов (по его показаниям) стал свидетелем разговора между Ежовым и Дагиным 3 или 4 ноября, из которого он понял, что Дагин должен организовать что-то «с заговорщическими целями» по поручению Ежова. Дагина несколько смущало присутствие Константинова, а Ежов, который был сильно пьян, не обращал внимания. Когда он спросил Дагина, все ли необходимые меры приняты, Дагин, глядя с непониманием на Константинова, ответил, что не очень понимает, о чем речь. Тогда Ежов повысил голос и сказал: «Ты немедленно, теперь же должен убрать и заменить всех людей которых расставил Л.П. Берия в Кремле. Замени их нашими надежными людьми и не забудь, что время не ждет, чем скорее — тем лучше». Посмотрев с недоумением на Константинова, Дагин ответил, что все будет сделано{635}.

Эта поразительная сцена могла в действительности иметь место. Во время допроса Дагин подтвердил, что однажды ночью в конце октября или начале ноября, когда он засиделся в Кремле за работой, около шести утра к нему заглянул Ежов, который тоже еще не спал. Начальник Дагина, как выяснилось, был «сильно пьян», с ним был Константинов, который тоже был «изрядно выпивший»{636}. Представим себе сцену: Ежов абсолютно пьян и дает простор воображению. Дагин понимает, в каком тот состоянии и что присутствует посторонний, но вынужден сказать «да». Конечно, он уже не в том положении, чтобы заменять охрану Кремля, так как этими делами теперь ведает Берия. Показания Евдокимова повторяют эту же схему По его словам, в сентябре он обсуждал угрожающее положение, вызванное назначением Берии, с Ежовым, Фриновским и Вельским. Они якобы договорились организовать покушение на Сталина и Молотова. Ежов будто бы даже планировал убить Берию:

«Со слов Ежова, мне известно, что он замышлял, как один из вариантов, убийство Л.П. Берия на конспиративной квартире, где принимается закордонная и особо важная агентура.

ВОПРОС: Каким образом?

ОТВЕТ: Насколько я понял Ежова, он предложил осуществить это при посредстве подставного лица — «агента», инспирируя нападение на Л.П. Берия и его — Ежова. Эта предательская затея Ежова сводилась к тому, что Л.П. Берия должен был быть убит, а Ежову удастся закрепить свое положение в Наркомвнуделе и распространить слух, что и его, дескать, враги пытались застрелить»{637}.

Очевидно, что высказывания Ежова о совершении терактов были не более чем пьяной болтовней, фантазией человека, озлобленного против Сталина и его подручных. После его ареста следователи Берии, не принимая это всерьез, особенно и не вдавались в подробности{638}. По словам Ю.К. Иванова, сотрудника НКВД из окружения Евдокимова, еще в конце июля, после встречи с Ежовым Евдокимов упоминал о терактах против партийного руководства. В заговоре участвовали в первую очередь люди с Северного Кавказа, где началась его партийная карьера, Дагин, Николаев-Журид и другие. Но акция, якобы назначенная на 7 ноября, не состоялась, так как Дагин был накануне арестован{639}.

По словам Константинова, где-то в середине ноября Ежов сказал ему, что его песенка спета, спасибо Сталину и верным сталинцам вроде его заместителя Берии: «если бы их убрать все было бы по-иному». Он предложил Константинову убить Сталина, не облекая свои намерения в какую-либо конкретную форму{640}.


8 октября 1938 года Политбюро поручило специально сформированной комиссии в течение десяти дней подготовить проект постановления Центрального Комитета, Совнаркома и НКВД о «новом порядке проведения арестов, о прокурорском надзоре и о ведении следствия». Комиссию возглавил Ежов, в ее состав вошли Берия, Маленков, Вышинский и нарком юстиции Н.М. Рынков{641}.

По словам его сына, Маленков сыграл главную роль в свержении Ежова. Маленков был (с 1935 года) заместителем Ежова, когда тот заведовал отделом руководящих партийных органов ЦК ВКП(б). Биограф Маленкова пишет, что их отношения были «отношениями начальника и подчиненного, учителя и ученика» и продолжали быть таковыми после 1936 года, когда Маленков сменил Ежова на посту заведующего отделом. В журнале «Партийное строительство», издаваемом отделом под редакторством Маленкова, так восхвалялся педагогический талант Ежова: «Товарищ Ежов научил нас, как реорганизовать партийную работу, как поднять организационную работу на более высокий уровень и сделать эту работу еще эффективнее… Мы стремимся выполнять эти заветы»{642}.

В 1937–1938 годах Маленков плодотворно участвовал в формировании штата НКВД. Являясь заведующим отделом руководящих партийных органов ЦК, он осуществлял надзор за отбором и назначением номенклатурных работников на территории всей страны и во всех звеньях власти, включая НКВД. В своих воспоминаниях Василий Рясной рассказывает, что в феврале 1937 года он как секретарь райкома был вызван в Москву и принят Маленковым; он оказался в группе партийцев, переведенных в центральный аппарат НКВД. Маленков проводил их к Ежову на Лубянку и при прощании обратился к ним с призывом: «Нас окружают враги. Они повсюду, и вы должны стоять на страже завоеваний революции!» По словам Рясного, Маленков «больше других» занимался организацией дел на Лубянке{643}. В своих мемуарах Хрущев утверждает, что как-то раз (возможно, в конце 1937 или начале 1938 года) Ежов попросил Сталина отдать ему Маленкова в заместители{644}. В своем личном письме к Сталину Ежов писал, что ему очень нужен был кто-нибудь для работы с кадрами и он все время просил дать ему такого человека[72]. Поскольку Маленков был специалистом в этом вопросе и Ежов хорошо его знал и доверял ему, весьма вероятно, что он просил себе в заместители по кадровым вопросам своего ученика.

В этой связи особый интерес вызывает факт, упомянутый министром внутренних дел Н.П. Дудоровым на июньском (1957) пленуме ЦК КПСС. После ареста Ежова по приказу Берии на допросах его особо расспрашивали о Маленкове, он даже записал свои показания о нем на двадцати страницах. Берия хранил этот документ у себя вплоть до собственного ареста, потом документ попал к Дудорову, который в феврале 1955 года показал его Маленкову. «Маленков заявив, что об этом материале все знают, забрал у меня документ с собой “на квартиру для уничтожения”. И документ исчез»{645}.

С учетом той роли, которую Маленков сыграл в репрессиях против партработников в 1937–1938 годах как в Москве, так и на периферии, становится ясно, что он мог действовать против Ежова только по наущению Сталина.

Комиссии надлежало упорядочить проведение репрессий. Сталин решил остановить массовый террор. При поддержке Берии Маленков теперь мог в открытую выступить против Ежова. Комиссия приступила к работе сначала в здании на Лубянке. Согласно записям в журнале регистрации приемной наркома внутренних дел, вечером 13октября Маленков, Вышинский и Рычков провели у Ежова около двух часов, с 9 по 14 ноября Ежов несколько раз принимал одного Вышинского, а 15 ноября у Ежова в течение нескольких часов заседали Маленков и Вышинский. Члены комиссии также по отдельности встречались с Берией, без Ежова. В результате всех этих переговоров и совещаний было подготовлено постановление Центрального Комитета и Совета Народных Комиссаров «Об арестах, прокурорском надзоре и ведении следствия», которое положило конец массовым операциям. 17 ноября 1938 года постановление было утверждено на Политбюро. Таким образом, комиссия не проводила расследование деятельности Ежова по заданию ЦК. Наоборот, Ежов сам возглавил комиссию и ему пришлось разрабатывать меры по обузданию террора и новые принципы карательной политики.


Глава 7.

ПАДЕНИЕ

Недовольный результатом расследования Шкирятова и Цесарского, завершенного к маю 1938 года, Шолохов вновь обратился к Сталину относительно произвола в Ростовской области; ему удалось встретиться со Сталиным 23 октября, беседа продолжалась около часа; во время разговора в кабинет был приглашен Ежов{646}. Очевидно, его присутствие было связано с заданием И.С. Погорелову, который по приказу НКВД собирал компромат на Шолохова для обоснования ареста. Вероятно, Сталин дал Ежову указание немедленно разобраться и доложить{647}.

Через неделю, 31 октября, в кабинете Сталина состоялось заседание, которое продолжалось больше двух часов; на нем присутствовали Сталин, Молотов, Маленков, Ежов, Шолохов, Луговой (секретарь Вешенского райкома партии, освобожденный из-под ареста благодаря ходатайству Шолохова), Погорелов и четыре сотрудника местного НКВД{648}. По воспоминаниям Лугового, Шолохов жаловался на преследования со стороны НКВД, который стряпает ложные свидетельства, «доказывающие», что он враг народа. Сталин спросил у одного из работников НКВД, давали ли ему указание оклеветать Шолохова и давал ли он какие-либо поручения Погорелову. Тот ответил, что такие указания он действительно получал и что они были согласованы с Ежовым. Ежов, однако, возразил, что он подобных распоряжений не делал{649}. По воспоминаниям Погорелова, Сталин добавил, что Евдокимов дважды запрашивал его санкцию на арест Шолохова, но Сталин отклонил прошение как необоснованное{650}.

Были и другие признаки приближения развязки. Во-первых, был установлен порядок партийной проверки и утверждения в должностях кадров НКВД. 14 ноября 1938 года Сталин дал директиву региональным партийным комитетам провести проверку в органах НКВД и очистить их от всех «чуждых» людей, «не заслуживающих политического доверия»; вместо них должны быть назначены кандидаты, утвержденные соответствующими партийными инстанциями{651}. Во-вторых, был положен конец все еще продолжающимся «массовым операциям». На следующий день Политбюро утвердило директиву ЦК и СНК о приостановлении с 16 ноября всех дел на «тройках», а также и Военными трибуналами и Военной Коллегий Верховного Суда СССР, «направленных на рассмотрение в порядке особых приказов или в ином, упрощенном порядке»{652}. Итак, «массовые операции НКВД» по команде сверху были свернуты. 15 сентября Политбюро приняло решение о передаче дел по «национальным контингентам» на рассмотрение «особых троек». Эти меры, действительно, вводились сроком на два месяца. В отличие от обстановки 1937 года, этот срок не продлевался. В составлении вышеупомянутой директивы принимал участие сам Ежов.

Спустя два дня, 17 ноября, Политбюро приняло совместное постановление СНК СССР и ЦК ВКП(б) «Об арестах, прокурорском надзоре и ведении следствия», подготовленное комиссией, в состав которой входили Ежов, Берия, Маленков и другие. Месячная задержка объяснялась тем, что массовые операции следовало завершить до их официального прекращения[73]. В постановлении давалась в целом положительная оценка результатов массовых операций, проведенных НКВД в 1937–1938 годах. Однако отмечалось, что «упрощенное ведение следствия и суда» привело к «крупнейшим недостаткам и извращениям» в работе НКВД и Прокуратуры. Враги народа и шпионы иностранных разведок, внедрившиеся в органы государственной безопасности и систему судопроизводства, «старались всячески запутать следственные и агентурные дела, сознательно извращали советские законы, производили массовые и необоснованные аресты, в то же время спасая от разгрома своих сообщников». Они «совершали подлоги, фальсифицировали следственные документы, привлекая к уголовной ответственности и подвергая аресту по пустяковым основаниям и без всяких оснований, создавали с провокационной целью «дела» против невинных людей». Они ограничивались исключительно получением признания вины от обвиняемого. Постановлением запрещалось проведение массовых операций, ликвидировались «тройки» и устанавливался прокурорский надзор за всеми процедурами по задержанию{653}.

Постановление явилось смертельным ударом для действующей верхушки НКВД. Сталин хотел свалить вину за перегибы в ходе массовых репрессий на НКВД и Ежова — причем именно за перегибы и уклоны, а не за чистку как таковую. Значение и необходимость массовых репрессий даже не ставились под сомнение ни в этом постановлении, ни в каком-либо из последующих решений Сталина. Факт оставался фактом: мало того, что сделано много ошибок, Сталин считал, что не была достигнута основная цель, поскольку не удалось «полностью разоблачить арестованных шпионов и диверсантов иностранных разведок и полностью вскрыть все их преступные связи». Поэтому в постановлении было особо отмечено, что «дело очистки» СССР от «шпионов, террористов и диверсантов» не окончено{654}. По мнению Сталина, винить в этом следовало работников НКВД, которые проводили массовые репрессии нерадиво.

Еще до окончания работы комиссии стало очевидным, что новым шефом НКВД будет Берия. 7 ноября во время военного парада и демонстрации на Красной площади рядом со Сталиным и другими руководителями на трибуне мавзолея Ленина сначала появился Ежов, но затем его сменил Берия, на голове которого красовалась светло-синяя фуражка с краповым околышем, — другими словами, он был в форме комиссара госбезопасности 1 ранга, то есть в очень высоком звании — на одну ступень ниже звания самого Ежова{655}. Западные корреспонденты, которые до этого терялись в догадках — на какую работу в Москву был переведен из Тбилиси Берия, пришли к заключению, что теперь на посту главы НКВД именно он сменит Ежова{656}. д в партийно-чекистской среде циркулировали также имена других возможных претендентов. По сведениям сыновей Маленкова, Чкалова и Микояна, Сталин также предлагал занять пост наркома внутренних дел их отцам. Чекисты называли еще одно имя — Хрущева{657}. Поскольку все эти слухи были беспочвенными, Сталин мог намеренно запускать пробные шары, чтобы накалить обстановку.

19 ноября, через два дня после принятия совместного постановления, положившего конец практике рассмотрения дел тройками, в кремлевском кабинете Сталина состоялось ключевое заседание. Рассматривалось заявление о нарушениях в НКВД, которое было подано на имя Сталина 13 ноября начальником управления НКВД по Ивановской области В.П. Журавлевым. За два дня до подачи заявления Журавлев встретился с Берией и рассказал ему об этих нарушениях. Именно Берия и побудил его написать Сталину, чтобы спровоцировать отставку Ежова{658}. В своем заявлении Журавлев критиковал Ежова за покровительство подозрительным ответработникам в центральном аппарате НКВД — Радзивиловскому и в особенности своему приятелю Литвину, в свое время поддерживавшему «враждебные контакты» с Постышевым. Хотя Журавлев, как он утверждал, ранее докладывал об этих фактах Ежову, тот не проявил к этому должного внимания{659}. По всей видимости, Берия тут же начал действовать, так как 12 ноября Литвина вызвали в Москву. В этот день с утра Литвину позвонил сам Ежов, и, хотя прямо ничего не сказал об опасности, по тону разговора и скрытым намекам Литвин понял, что в Москве его не ждет ничего хорошего, и вечером застрелился в своей квартире.

Безусловно, с точки зрения Сталина, наряду с Люшковым Литвин был еще одним ускользнувшим врагом, и виноват в этом был Ежов. Сталин передал заявление Журавлева ведущим членам Политбюро, среди которых был и Ежов, рекомендуя вынести его на обсуждение{660}. На следующий день, 14 ноября, исчез другой протеже Ежова, глава НКВД Украины А.И. Успенский, и тоже после вызова в Москву. Как позднее выяснилось, ему тоже позвонил Ежов и прямо сказал: «Тебя вызывают в Москву, дела твои будут разбирать. Плохи твои дела». А в конце разговора намекнул: «А вообще, ты сам посмотри, как тебе ехать и куда ехать…»{661}. Предвидя неминуемый арест Успенский бежал, оставив записку, будто бы он пошел топиться в Днепр и чтобы его тело искали там. Сталин 22 ноября в крайнем негодовании направил Берии записку:

«Т-щу Берия.

Нужно поставить чекистам задачу; Поймать Успенского во что бы то ни стало. Задета и опозорена честь чекистов, не могут поймать одного мерзавца — Успенского, который на глазах у всех ушел в подполье и издевается.

Нельзя этого терпеть.

22/XI–38 И. Сталин»{662}.

И хотя в этот момент Ежов еще числился наркомом внутренних дел, он уже полностью был лишен доверия Сталина, который не без основания полагал, что в этом исчезновении он замешан. Как вспоминал впоследствии Хрущев (в то время первый секретарь ЦК Компартии Украины), Сталин сообщил ему по телефону о намечавшемся аресте Успенского, а спустя некоторое время после его исчезновения Сталин сказал Хрущеву, что, видимо, Ежов подслушал их телефонный разговор и предупредил Успенского{663}.

Заседание в кремлевском кабинете Сталина по поводу заявления Журавлева, состоявшееся 19 ноября, продолжалось с 11 часов вечера до четырех утра следующего дня и превратилось в проработку Ежова. Присутствовали сам Ежов, Сталин и члены Политбюро Андреев, Каганович, Микоян, Молотов, Ворошилов и Жданов, а также Берия, Фриновский, Маленков и Шкирятов{664}. Ежова обвиняли в засорении следственных органов шпионами иностранных разведок и, что еще важнее, в недосмотре за отделом охраны членов ЦК и Политбюро, где якобы окопались заговорщики{665}. Бесценный материал для подобного рода обвинений дал арестованный Дагин, отвечавший за охрану руководителей и написавший 15 ноября заявление разоблачающее Ежова[74].

Вечером 23 ноября Ежова вновь вызвали к Сталину, присутствовали Молотов и Ворошилов. Заседание началось в 9 часов 25 минут вечера и продолжилось до часа ночи. Это был последний разговор Ежова со Сталиным. Очевидно, обсуждалось заявление Ежова об отставке с поста наркома внутренних дел и о признании его вины в том, что многие «враги народа» ушли от возмездия{666}. Позднее в личном письме к Сталину Ежов писал, что после встречи 23 ноября он ушел еще более расстроенным: «Мне не удалось в сколь-нибудь связной форме изложить и мои настроения и мои грехи перед ЦК, перед Вами. Получилось нескладно. Вместо облегчения еще более тяжелый осадок недосказанного, недоговоренного. Чувство, что недоверие, которое совершенно законно возникло у Вас против меня, не рассеялось, а может быть стало даже большим»[75].

Через несколько часов Политбюро удовлетворило просьбу об отставке, принимая во внимание также «болезненное состояние» Ежова, «не дающее ему возможности руководить одновременно двумя большими наркоматами». За ним сохранялись должности секретаря ЦК, председателя КПК и наркома водного транспорта, но положение его как одного из пяти ведущих партийных лидеров было утрачено. Это нашло косвенное отражение в постановлении Политбюро от 27 ноября, распределившем обязанности между секретарями ЦК, в котором были упомянуты только Жданов и Андреев. Через день после принятия Политбюро отставки Ежова, 25 ноября, Указом Президиума Верховного Совета СССР новым наркомом внутренних дел был назначен Берия{667}. В тот же день Сталин проинформировал секретарей региональных парторганизаций о замене. В объяснение этого шага он указал на предоставленные Журавлевым улики и новые факты, свидетельствующие, что в НКВД после разгрома шайки Ягоды появилась новая шайка предателей, в том числе Люшков и Успенский, которые намеренно запутывали следственные дела и укрывали злейших врагов народа, а Ежов и не думал им препятствовать[76]. Однако в прессе смена наркома пока не оглашалась. Только через две недели в «Правде» появилась заметка из шести строк в рубрике «хроника», размещенная в нижнем уголке последней страницы номера{668}.

На следующий день, 26 ноября, новый шеф НКВД отдал приказ № 00762 о порядке осуществления постановления от 17 ноября. Органам НКВД предписывалось немедленно свернуть массовые операции, а все регламентировавшие их прежние приказы и распоряжения признавались недействительными. Совещания сотрудников НКВД на региональном и местном уровне надлежало организовать таким образом, чтобы постановление можно было зачитать и разъяснить{669}. Некоторые главы региональных НКВД не сразу поняли значительность перемен. Крымский нарком внутренних дел Л.Т. Якушев-Бабкин, например, в декабре 1938 года был арестован по обвинению в продолжении массовых операций после ликвидации троек: 28–29 ноября были расстреляны 770 человек, причем 553 из них расстреляны лично главою Крымского НКВД{670}.

По инициативе Берии по центральному аппарату НКВД прокатились аресты. Были «взяты» многие люди Ежова, в том числе: С.Г. Гендин и 3.И. Пассов (22 октября), С.Б. Жуковский (23 октября), Н.Г. Николаев-Журид и М.А. Листенгурт (25 октября), С.М. Шпигельглаз (2 ноября), И.Я. Дагин (5 ноября), Е.Г. Евдокимов (9 ноября), Я.И. Серебрянский (10 ноября), И.И. Шапиро (13 ноября), Н.Н. Федоров (20 ноября), С.Ф. Реденс (22 ноября), М.А. Трилиссер (23 ноября) и Г.Ф. Горбач (28 ноября). А руководителей региональных НКВД Берия арестовывал партиями. О том, как это происходило, рассказал на допросе в 1953 году Меркулов. В Москву была вызвана группа руководителей региональных НКВД (от 15 до 20 человек), «все они по одному вызывались из приемной в кабинет наркома и здесь же арестовывались». Как пояснил Меркулов, «операция эта была проведена Берия»{671}. А Дагин был арестован Берией в кабинете Ежова, причем при аресте Дагин оказал сопротивление. Меркулов добавил, что он тоже участвовал в этом аресте и спешка была вызвана необходимостью устранить Дагина от участия в охране предстоящего 7 ноября парада и торжеств. Его тут же доставили в карцер Лефортовской тюрьмы, где он находился «в одном белье в тяжелом состоянии»{672}.

Не забыл Берия и А.С. Журбенко, который летом 1938 года затребовал из архива материалы по Грузии. Теперь он работал начальником УНКВД по Московской области. Журбенко был арестован 29 ноября, а через неделю на его место, в качестве поощрения за разоблачение Ежова, был назначен В.П. Журавлев. Будучи арестованным, Журбенко направил 4 декабря заявление Сталину. В нем он рассказал немало любопытного. Например, о том, как во время сессии Верховного Совета РСФСР в Москве (июль 1938 года) он услышал, как Ежов предложил Успенскому перейти на руководящую работу в Москву. Присутствующий при этом разговоре Литвин возмутился: «Как же так, вчера на даче за ужином Н.И. Ежов поднимал тост за меня, как за будущего первого заместителя наркома, а сегодня предлагает этому «липачу» руководящую работу в наркомате?!»{673} Журбенко пытался оправдаться и разжалобить Сталина, просил справедливо разобраться в его деле, вспоминая, что дома у него остался сын 2,5 лет, а жена вот-вот должна родить. Он писал и о своих заслугах в «очистке» аппарата УНКВД по Московской области, и о проведенных арестах за недолгий 2-месячный срок пребывания в должности. И наконец, о своей многолетней преданной работе чекиста, которая началась в комендатуре Крымской ЧК где он под руководством И.Д. Папанина своей «еще юношеской рукой непосредственно уничтожал врагов»{674}.

Как уже говорилось, некоторые главы региональных НКВД пытались упредить опасность. 12 ноября застрелился Литвин, на его место был назначен ставленник Берии — С.А. Гоглидзе. Через два дня исчез Успенский. Берия, разумеется, не поверил в его инсценировку «самоубийства» и распорядился усилить охрану границ и выследить беглеца. Успенского искали долго, но все же обнаружили, и он был арестован 16 апреля 1939 года{675} (по другим данным 15 апреля).

Теперь в кабинетах Лубянки воцарились бериевцы. Когда в сентябре 1938 года на Лубянке появились первые из них, они одним своим видом внушали Ежову ужас. «Особенно бросался в глаза 130-киллограмовый Богдан Кобулов». Своих жертв он «избивал кулаками. Он прыгал на них и наваливался своим огромным весом. Его любимым орудием пыток была дубинка». За широкие плечи Берия прозвал его «самовар»{676}.

Прибывший из Грузии и назначенный в первых числах декабря Берией на должность начальника 5-го отдела ГУГБ НКВД (иностранного отдела — ИНО) В.Г. Деканозов не скрывал своего рвения и заявлял сослуживцам, что «работников ИНО он всех пересажает, так как они все изменники»{677}. Берия ценил свои лучшие кадры. Он даже придумал ласковые клички для своих ближайших соратников: «Меркулич» (В.Н. Меркулов), «Кобулич» (Б.З. Кобулов) и «Мамулич» (С.С. Мамулов).

Завершение массовых репрессий, как и их начало в июле 1937 года, произошло в полном соответствии с планом. В обоих случаях инициатива исходила из центра — от Сталина. Тем не менее, следственные методы 1937 года прочно укоренились в системе госбезопасности. И прибывшее на смену ежовским кадрам новое чекистское поколение приняло их как эстафету. Как показывал на следствии Меркулов: «В Лефортовской тюрьме было жутко проходить, слыша крики избиваемых. Я не мог заснуть ночами, вспоминая эти картины. Избиение арестованных имело место и в кабинетах следователей в наркомате. Так продолжалось, примерно, до середины 1939 года, когда бить в помещении наркомата было запрещено и били арестованных только в Лефортовской и Сухановской тюрьмах, на перевод куда требовалось отдельное разрешение Берия, мое или Кобулова, а возможно это также делалось с разрешения начальников следственных частей»{678}.

На вопрос, а бил ли арестованных сам Берия в тот период, Меркулов ответил: «В моем присутствии Берия несколько раз бил арестованных, в своем кабинете и в тюрьме — рукой и резиновой палкой»{679}.


По имеющимся сведениям, Сталин и Берия вначале хотели арестовать жену Ежова как «английскую шпионку» и заставить ее давать показания против мужа{680}. Евгения была особенно уязвима, так как у нее было много любовников. Одним из них, по всей видимости, был писатель Михаил Шолохов. Как показала Зинаида Гликина, сотрудница Иностранной комиссии Союза писателей, эксперт по США, и близкая подруга Евгении, временами гостившая у Ежовых, познакомились они весной 1938 года. Шолохов тогда был в Москве, и Ежов пригласил его к себе на дачу. Летом того же года Шолохов вновь приехал в Москву и посетил Евгению в редакции журнала «СССР на стройке» под предлогом участия в выпуске журнала, а потом проводил ее домой. Вернувшись в Москву в августе, он с Фадеевым опять зашел к Евгении в редакцию, после чего они втроем пообедали в гостинице «Националь». На следующий день Шолохов снова был у Евгении в редакции и на этот раз пригласил ее в свой номер в той же гостинице, где она пробыла несколько часов.

На следующий день, вернувшись на дачу поздно вечером и сильно выпив, Ежов в состоянии заметного опьянения и нервозности вынул из портфеля какой-то документ и с озлоблением спросил жену: «Ты с Шолоховым жила?» Это была стенографическая запись того, что происходило в номере Шолохова во время пребывания в нем Евгении: по указанию Ежова все разговоры подслушивались. Гликина писала, что Евгения очень взволновалась, читая этот документ; затем Ежов показал его Гликиной. Она прочла отдельные места, такие как: «тяжелая у нас с тобой любовь, Женя», «целуются», «ложатся». Выйдя из себя, Ежов подскочил к Евгении и, по словам Гликиной, «начал ее избивать кулаками в лицо, грудь и другие части тела». Очевидно, супружеская размолвка скоро закончилась, так как через несколько дней Евгения сказала Гликиной, что муж уничтожил стенограмму{681}. По словам Гликиной, в октябре Ежов рассказал ей, что Шолохов ходил на прием к Берии и жаловался, что Ежов организовал за ним слежку и в результате разбирательством этого дела занимается лично Сталин{682}. Как мы уже убедились, разбирательство касалось жалобы Шолохова Сталину на произвол, царящий у него на родине.

Прошло немного времени, и Ежов стал думать о необходимости развода. 18 сентября 1938 года он сообщил о своем решении Евгении, которая совершенно растерялась и на следующий день обратилась к Сталину за «помощью и защитой». В ее письме были такие строки: «Вчера Николай Иванович сказал мне, что мы должны развестись. Из того, что он меля долго расспрашивал о моих встречах с разными знакомыми я поняла, что его вчерашнее решение вызвано не чисто личными причинами, то есть не охлаждением ко мне или любовью к другой женщине. Я почувствовала, что это решение вызвано какими-то политическими соображениями, подозрениями в отношении меня». Она писала, что не знает, что вызвало эту подозрительность, ведь она была «боевым товарищем и другом» своему мужу. Она утверждала свою невиновность, высказывая сожаление, что из-за нее подозрение падало на Ежова{683}. Сталин не ответил на письмо. Вскоре Евгения отправилась отдыхать в Крым вместе с Гликиной (муж Гликиной, Зайднер, весной того года был арестован по обвинению в шпионаже).

В материалах НКВД, поступавших на рассмотрение Ежову, содержались сведения о «подозрительных» связях его жены{684}. Безусловно, он представлял, насколько они опасны и, возможно, хотел оградить ее от ареста, — это объясняет ее записку, найденную в подшивке: «Колюшенька! Очень тебя прошу, настаиваю проверить всю мою жизнь, всю меня… Я не могу примириться с мыслью о том, что меня подозревают в двурушничестве, в каких-то не содеянных преступлениях»{685}.

В июле 1938 года, почти через два года после его ареста, был расстрелян прежний муж Евгении А.Ф. Гладун{686}. В том же месяце был арестован один из предположительных любовников Евгении Семен Урицкий. Ранее он был редактором «Крестьянской газеты», в которой когда-то работала и Евгения, потом стал директором всесоюзной Книжной палаты. Без сомнения, его арест организовал сам Ежов. Поразительно, что, в отличие от Гладуна, Ежову не удалось подвести его под расстрел до прихода Берии в НКВД, и Урицкий, таким образом, смог дать интересные показания против Ежовых. Он свидетельствовал, что Евгения состояла в близких отношениях с Исааком Бабелем, о чем Ежов узнал, найдя любовные письма Бабеля в вещах своей жены. Ежов распорядился о сборе компромата на Бабеля, и через несколько дней на стол наркома легла пухлая папка{687}.

С осени 1938 года началась череда арестов людей из окружения Евгении. Впоследствии племянник и сосед Ежова по квартире Анатолий Бабулин показал, что в конце октября 1938 года Фриновский привез на дачу Ежову документ, который очень встревожил последнего. На следующий день Ежов позвонил жене в Крым и попросил ее немедленно вернуться в Москву. С этого момента он совсем пал духом, пил больше прежнего и стал очень нервозным. Он боялся, что впал в немилость, в особенности после арестов Дагина и Шапиро (5 и13 ноября){688}. По словам сестры Ежова Евдокии, осенью 1938 года Евгения получила анонимку, обвиняющую ее в шпионаже и передаче секретных сведений за границу{689}.

После возвращения Евгении и Гликиной из Крыма Ежов поселил их на даче. Он дважды приезжал к ним, почти не разговаривал с Евгенией и о чем-то шептался с Гликиной{690}. Немного погодя, 29 октября, Евгению с диагнозом «астено-депрессивное состояние» (циклотимия) поместили в санаторий имени Воровского, небольшую лечебницу на окраине Москвы для людей, страдающих нервными расстройствами, где к ней были приставлены лучшие московские врачи{691}. 15 ноября арестовали Гликину, вместе с еще одной близкой подругой Евгении, Зинаидой Кориман, которая работала техническим редактором в журнале «СССР на стройке». Это, видимо, были происки Берии. Логично было предположить, что настала очередь Евгении.

После ареста «двух Зин» Евгения в отчаянии снова пишет Сталину. Неизвестна точная дата, когда было послано письмо, согласно регистрационному штампу в ЦК оно было получено 17 ноября. Ежова писала:

«Умоляю Вас, товарищ Сталин, прочесть это письмо. Я все время не решалась Вам написать, но более нет сил. Меня лечат профессора, но какой толк из этого, если меня сжигает мысль о Вашем недоверии ко мне. Клянусь Вам моей старухой матерью, которую я люблю, Наташей, всем самым дорогим мне и близким, что я до последних двух лет ни с одним врагом народа, которых я встречала, никогда ни одного слова о политике не произносила, а в последние 2 года, как все честные советские люди ругала всю эту мерзостную банду, а они поддакивали»[77].

Евгения Ежова заверяла Сталина в своей преданности и просила отрядить хоть кого-нибудь из ЦК поговорить с ней. Она все еще надеялась доказать свою непричастность к «врагам»:

«Я клянусь Вам еще раз людьми, жизнью, счастьем близких и дорогих мне людей, что я никогда ничего не делала такого, что политически могло бы меня опорочить. В личной жизни были ошибки, о которых я могла бы Вам рассказать и все из-за ревности. Но это уж личное. Как мне не выносимо тяжело, товарищ Сталин, какие врачи могут вылечить эти вздернутые нервы от многих лет бессонницы, этот воспаленный мозг, эту глубочайшую душевную боль, от которой не знаешь куда бежать. А умереть не имею права. Вот и живу только мыслью о том, что я честна перед страной и Вами.

У меня ощущение живого трупа. Что делать?

Простите меня за письмо, да и пишу я лежа.

Простите, я не могла больше молчать.

Е. Ежова»{692}.

И на этот раз Сталин оставил ее письмо без ответа. 19 ноября Евгения потеряла сознание в результате передозировки люминала; через два дня она умерла в возрасте тридцати четырех лет.

На допросе В.К. Константинов показал, что Ежов, получив из больницы письмо от Евгении, послал ей снотворное (так сказал Константинову Дементьев). Потом взял безделушку и велел горничной отнести ее Евгении; вскоре после этого Евгения отравилась. Дементьев подумал, что передача этой безделушки была «условным знаком, что она должна отравиться». Когда позже Константинов спросил Ежова, почему Евгения покончила с собой, тот ответил: «Мне думаешь легко было расставаться с Женькой! Хорошая она была баба, а вот пришлось принести ее в жертву, потому что себя надо спасать»{693}. Дементьев, в свою очередь, показал, что 8 ноября — немногим более чем через неделю после отправки Евгении в больницу — Ежов послал его ее проведать и передать ей статуэтку, получив фигурку, она «долго плакала и нам так и не удалось ее успокоить». Потом она дала Дементьеву письмо для Ежова, которое он передал в тот же день. Прочтя первую страницу, Ежов сразу же порвал его на мелкие клочки. Через три дня Гликина поехала на дачу и привезла оттуда сильное снотворное для Евгении{694}.

Надо полагать, что Ежов и его жена условились, что она отравится, получив сигнал. Ежов подал такой сигнал 8 ноября, но Евгения не спешила, и только арест двух «Зин» — Гликиной и Кориман подтолкнул ее к действию, так как он явно означал, что теперь пришла ее очередь. Гликину, действительно, обвинили в том, что она была завербована Евгенией и занималась вместе с ней шпионажем в пользу иностранных разведок{695}. А если допустить арест Евгении, тень подозрения упадет и на самого Ежова. На следствии у Берии умели заставить говорить. С осени Берия проводил аресты знакомых Ежова, и в этой обстановке Ежову пришлось обрубить все свои связи. Ежов не отравил свою жену (в чем его обвинили после ареста), он только подтолкнул ее к добровольному выбору.

После ареста Ежов показал, что Зинаида Орджоникидзе, придя из больницы, принесла ему письмо Евгении, в котором та сообщала ему свое решение покончить с собой и просила его прислать ей снотворное. Тогда он послал ей статуэтку гнома, условный знак, и большое количество люминала, который Дементьев сам ей и передал. Обратно он принес записку, в которой она прощалась с Ежовым{696}.[78]

Вечером 23 ноября — в тот самый вечер, когда Ежов объяснялся со Сталиным, Молотовым и Ворошиловым, — Анатолий Бабулин узнал от матери Ежова, что Евгения покончила с собой и что похороны состоялись в тот же день на Донском кладбище в Москве. Ежов, по всей видимости, на похоронах не присутствовал. В тот же день заполночь Ежов вернулся на дачу вместе с Дементьевым, и они напились. Когда на следующий день брат Анатолия спросил Ежова, почему Евгения совершила самоубийство, тот ответил: «Женя хорошо сделала, что отравилась, а то бы ей хуже было»{697}.

После смерти жены, накануне своего неизбежного ареста, Ежов вернулся к своим юношеским привычкам и наклонностям. В заявлении от 24 апреля 1939 года о своих гомосексуальных связях он так описывает период с ноября по декабрь 1938 года:

«В 1938 году были два случая педерастической связи с Дементьевым, с которым я эту связь имел, как говорил выше, еще в 1924 году. Связь была в Москве осенью 1938 года у меня на квартире уже после снятия меня с поста Наркомвнудела. Дементьев жил у меня тогда около двух месяцев.

Несколько позже, тоже в 1938 году были два случая педерастии между мной и Константиновым. С Константиновым я знаком с 1918 года по армии. Работал он со мной до 1921 г. После 1921 г. мы почти не встречались. В 1938 году он по моему приглашению стал часто бывать у меня на квартире и два или три раза был на даче. Приходил два раза с женой, остальные посещения были без жен. Оставался часто у меня ночевать. Как я сказал выше, тогда же у меня с ним были два случая педерастии. Связь была взаимноактивная. Следует еще сказать, что в одно из его посещений моей квартиры вместе с женой я и с ней имел половые сношения.

Все это сопровождалось как правило пьянкой»[79].

Возможно, психологическое состояние Ежова диктовало необходимость вытеснить страх перед грядущим с помощью возврата к переживаниям и впечатлениям тех дней, когда он был моложе и пользовался большим успехом. Беспробудное пьянство — тоже способ решения неожиданно свалившихся проблем.

Все эти месяцы его давний друг Иван Дементьев, заместитель начальника охраны фабрики «Светоч» в Ленинграде, в самом деле регулярно гостил у Ежова. Первый его визит длился с 16 по 26 октября, когда Евгения была в Крыму. Затем он вновь приехал на второй неделе ноября и гостил примерно до 11 декабря. По словам Дагина, во время его приездов «была сплошная пьянка». Это подтверждают братья Бабулины{698}.

«После отравления жены Ежов пил запоем и пытался застрелиться, но Дементьев у него отнял оружие. Кроме того, Ежов, со слов Дементьева, опасался ареста и находился все время в крайне взвинченном состоянии»{699}. Дементьев показал, что в свой первый приезд в Москву он и Ежов «занимались педерастией», или, как он еще выразился: «Ежов занимался со мной самыми извращенными формами разврата». Ежов радовался, что Дементьев забыл в Ленинграде свою вставную челюсть и неоднократно заставлял того брать в рот его член. А еще Ежов просил его стать своим телохранителем, предпочитая иметь в охране доверенное лицо, а не людей Берии{700}.

Этот период описал в своих показаниях также Владимир Константинов, политработник Красной Армии в чине дивизионного комиссара. По его словам, с октября по декабрь 1938 года Ежов часто зазывал его выпить в своей кремлевской квартире. Однажды он попросил Константинова прийти с женой Катериной и начал их спаивать. Напившись, Константинов заснул на диване. Когда он проснулся ночью около часу или двух, прислуга сказала ему, что его жена в спальне с Ежовым; дверь в спальню была закрыта. Вскоре она вышла из спальни вся растрепанная, и они ушли домой. Дома она плакала и сказала ему, что Ежов вел себя как свинья. Когда Константинов прилег, Ежов пошел танцевать с ней фокстрот; во время танца, по ее рассказу, «он заставил ее держать в руке его член». Потанцевав, они присели за стол, и Ежов «вытащил член» и показал ей. Потом он «напоил ее и изнасиловал, порвав на ней белье»{701}.

На следующий вечер Ежов опять позвал Константинова выпить и к слову сказал ему: «Я с твоей Катюхой все таки переночевал, и она хотя и старенькая, но неплохая женщина». Константинов, испытывавший страх перед Ежовым, проглотил обиду. В этот раз Ежов напился хуже обычного. Они слушали граммофон, а после ужина легли спать. Как рассказал Константинов: «Едва я разделся и лег в кровать, смотрю Ежов лезет ко мне и предлагает заняться педерастией. Меня это ошеломило и я его оттолкнул, он перекатился на свою кровать. Только я уснул, как что-то почувствовал во рту. Открыв глаза вижу Ежов сует мне в рот член. Я вскочил, обругал его и с силой отшвырнул от себя, но он снова полез ко мне с гнусными предложениями»{702}. Телохранитель Ежова — Ефимов подтвердил, что Константинов с женой провели ночь в квартире Ежова и много пили. На следующее утро Ежов приказал адъютантам показать Константинову Кремль, а потом весь день продолжалась пьянка{703}.

Ежов продолжал интимные связи и с женщинами. С конца 1938 года его племянник Анатолий приводил к нему «девушек» на ночь: сотрудницу наркомата внешней торговли Татьяну Петрову, за которой Ежов ухаживал еще в 1934 году, работницу станкостроительного завода имени Серго Орджоникидзе Валентину Шарикову (под новый 1939 год) и сотрудницу наркомата водного транспорта Екатерину Сычеву (в конце февраля 1939 года){704}.


5 декабря 1938 года Политбюро дало Ежову указание сдать дела по НКВД Берии в присутствии Андреева и Маленкова. К процедуре следовало приступить 7 декабря и завершить ее в недельный срок{705}. Для Ежова это был мучительный процесс. Каждый день на Лубянке собиралась комиссия, выслушивала отчеты глав отделов центрального аппарата НКВД и фиксировала все злоупотребления. Ежов должен был присутствовать при работе комиссии, но, по словам Анатолия Бабулина, он всячески уклонялся от этого, звонил в ЦК и Берии, говоря, что плохо себя чувствует и не может прийти. Ежов пил, но был совершенно здоров, тем не менее «каждый раз когда ему нужно было выезжать на заседания комиссии, нервничал, ругался похабной бранью, оттягивал выезд и в конце концов оставался дома, отдавая все свободное время пьянству и разврату с разными женщинами легкого поведения»{706}.

Работа комиссии продолжилась до 10 января, на свет выплыло много злоупотреблений и нарушений. Постепенно скопился материал и на самого Ежова. Выяснилось, что вопреки действующим инструкциям он собирал горы компромата, но Сталина об этом не информировал. Понимая, что вина за перегибы в массовых репрессиях будет полностью свалена на него, он предпринял усилия для «расчистки» личного архива. Как потом показал на допросе Евдокимов, в узком кругу Ежов говорил, что не желает нести ответственность за массовые аресты и во всем обвинял партийное руководство, ссылаясь на указания сверху; по этому поводу он часто вспоминал поговорку «воля божья, а суд царев»{707}. Под «богом», конечно, имелся в виду Сталин, задающий общие идеологические установки, а «царем» — проводником его воли, — был сам Ежов. Он хорошо понимал, что, хотя и был всего лишь усердным исполнителем указаний партийного руководства, винить будут его, а не Сталина. Приводя в порядок архивные папки НКВД, он с особой тщательностью разобрал так называемый «Особый Архив», включавший компромат, пользоваться которым он пока не спешил. Это были в основном материалы на чекистов, но среди них содержались доносы и на партийных функционеров. Таким образом, многие из них были у Ежова в руках. И эти материалы не всегда доводились до сведения Сталина.

Как-то в конце августа Дагин увидел на столе Ежова картотеку и большую стопку папок. Прочитывая бумаги, Ежов рвал их и выбрасывал в мусорную корзину. Дагин понял, что он уничтожал «компрометирующие данные на сотрудников». Это была «расчистка материалов, припрятанных в свое время в Секретариате НКВД, расчистка и уничтожение», и работа эта продолжалась изо дня в день[80]. Глава Секретариата НКВД И.И. Шапиро тоже постепенно избавился от бумаг, некоторые из них он направил в оперативные отделы, другие уничтожил. Но опись Особого Архива попала в руки Берии, который доложил Сталину, что Ежов уничтожил материалы, касающиеся видных политических деятелей. Берии было легко доказать, что работники аппарата НКВД, которые, согласно имеющимся свидетельствам, скомпрометировали себя, такие как, например, Люшков, не были арестованы или уволены, а, наоборот, пользовались покровительством Ежова. Другими словами, он спасал «врагов» от разоблачения.

27 ноября Ежов по распоряжению Сталина передал ему через его секретаря Поскребышева пакет с описанием материалов из Секретариата НКВД. В черновике, сохранившемся в бумагах Ежова, его рукой написано, что донесения датированы августом и сентябрем предыдущего года, но когда он в сентябре-октябре впервые открыл папку, то понял, что о многом ему даже не докладывали. Тогда Ежов дал указание положить большую часть дел в архив, но извлек материалы, касающиеся Андреева, Берии, Фриновского, Хрущева, Маленкова, Поскребышева и Вышинского. К черновику прилагался перечень, содержащий более сотни имен политических руководителей, чекистов и т. п., с указанием характера компромата (например, доносы о подозрительных связях с арестованными). В некоторых донесениях упоминались такие ответработники, как Андреев, Багиров, Берия, Булганин, Чубарь, Фриновский, Ярославский, брат Кагановича Михаил, Хрущев, Косарев, Литвинов, Маленков, Мехлис, Микоян, Поскребышев, Постышев и Вышинский. Ежов отметил, что многие материалы были в свое время переданы в ЦК{708}.

Сталин подозревал, что Ежов собирал материал даже на него{709}, по крайней мере, то ли в шутку, то ли в серьез он поведал об этом Хрущеву. Действительно, среди бумаг, конфискованных во время ареста Ежова в апреле 1939 года, были донесения жандарма тифлисской полиции дореволюционной поры, в которых на тридцати пяти страницах шла речь о розыске «Кобы» (то есть Сталина) и других членов Кавказского союзного комитета РСДРП. Впоследствии эти донесения исчезли из личного дела Ежова; ходили слухи, что их забрал Берия{710}. Кроме того, просматривая бумаги Ежова, авторы нашли с десяток квитанций почтового отделения в Туруханске о получении Денежных переводов и посылок И.В. Джугашвили (Сталиным) во время его ссылки в 1913–1915 годов{711}. Что касается намерений Ежова, о них остается только гадать. Собирая материалы на Сталина, хотел ли он при случае доказать, что тот был агентом царской охранки? Или этому есть более простое объяснение, например, он собирал документы о дореволюционной деятельности Сталина для будущего музея вождя, ведь Ежов слыл специалистом и в музейном деле. В 1935–1936 годах именно он руководил созданием Центрального музея Ленина в Москве{712}. Не исключено, однако, что, когда Сталин перестал в нем нуждаться, Ежов подрастерял свою лояльность и с лета 1938 года негласно копил силы и компромат на него.

Первого февраля 1939 года Андреев, Берия и Маленков вручили Сталину приемо-сдаточный акт по НКВД. В своем заключении они отметили «грубые промахи, извращения и перегибы» в работе НКВД: «Враги народа пробравшиеся в органы НКВД сознательно искажали карательную политику Советской власти, производили массовые необоснованные аресты ни в чем неповинных людей, в то же время укрывая действительных врагов народа». Они использовали незаконные методы дознания и применяли пытки, чтобы выбить «показания». В работе троек было много недочетов. При Ежове отдел охраны руководителей партии и правительства возглавляли Курский, Дагин и другие враги народа, а «Вся закордонная агентурная и осведомительная сеть НКВД СССР находилась на службе иностранных разведок, причем на эту агентуру и так называемое «прикрытие» закордонных резидентур тратились колоссальные государственные средства в валюте». Было отмечено и поведение Ежова — появляется на работе с большим опозданием и предается пьянству, и то, что он утаил от Центрального Комитета «компрометирующие материалы на руководящих работников НКВД, ныне разоблаченных и арестованных как заговорщики». Все это, говорилось в письме, «вызывают серьезные сомнения в политической честности и благонадежности тов. Ежова». В черновике сопроводительного письма, датированного 29 января, ставился вопрос о дальнейшем пребывании Ежова в партийных рядах, но это место было вычеркнуто и не вошло в окончательную формулировку[81]. Вероятнее всего, исправления в части смягчения выводов были сделаны по согласованию со Сталиным.

После снятия с должности наркома внутренних дел Ежов сосредоточился на работе в Наркомводе. Ведомственная газета «Водный транспорт» регулярно сообщала о проведенных Ежовым встречах и приемах. Так, 24 декабря 1938 года сообщалось о приеме Ежовым «инициаторов создания стахановских школ на судоремонте», 14 января 1939 года в газете была помещена фотография Ежова в группе работников водного транспорта, 14 января Ежов выступил с двухчасовой речью на заключительном заседании Всесоюзного совещания актива работников водного транспорта, 15 января он принял капитанов, участников совещания, беседа длилась 6 часов.

Тем не менее, в начале 1939 года Молотов обратил внимание на стиль работы Ежова. Он «систематически не являлся вовремя на работу и несмотря на неоднократные предупреждения Председателя СНК СССР продолжает приходить в Наркомвод в 3, 4 и 6 часов вечера, манкируя работой и исполнением обязанностей наркома». Посему, 10 января постановлением СНК СССР № 34 Ежову был объявлен выговор «за манкирование работой в наркомате» и он был предупрежден о «недопущении этого впредь», ему строго предписывалось «вовремя являться в наркомат и нормально осуществлять руководство наркоматом»{713}. По словам Анатолия Бабулина, в ответ на это Ежов дома разразился «отборной руганью по адресу Молотова»{714}. Вскоре, 19 января, он был выведен из состава Комиссии Политбюро ЦК ВКП(б) по судебным делам. В последний раз его видели на людях утром 21 января в Большом театре, когда в числе других руководителей он появился в Президиуме на траурной церемонии, посвященной 15-й годовщине со дня смерти Ленина. За столом Президиума он стоял рядом со своим преемником на посту главы НКВД Берией. На фотографии, напечатанной в центральных газетах, маленький щуплый Ежов в своем скромном партийном френче, без привычных маршальских звезд на петлицах жалко смотрелся рядом с самодовольным мордатым Берией, облаченным в мундир комиссара госбезопасности первого ранга{715}. В самом конце января Ежов последний раз присутствовал на заседаниях Политбюро (29 января) и Оргбюро ЦК ВКП(б) (31 января){716}.

Ежов, конечно, осознавал, что ему уготовано. Его ближайшие соратники, которыми он окружил себя в наркомате водного транспорта, исчезали один за другим. Его заместитель Я.М. Вейншток был уже арестован (21 сентября). В октябре в момент ареста предпринял безуспешную попытку застрелиться Рафаил Листенгурт, после чего его постигла та же участь; 9 ноября был арестован Ефим Евдокимов, в декабре А.И. Михельсон, а в начале 1939 года — Д.М. Соколинский. Ежов все это видел и понимал, какая угроза нависла над ним, но ничего не мог поделать.

Несмотря на это, 19 февраля 1939 года в преддверии XVIII съезда ВКП(б) его выбрали в почетный президиум партийной конференции Свердловского района г. Москвы. Это был установленный партийный ритуал; он все еще формально числился партийным функционером высшего уровня. Похоже, это случилось без его ведома. Когда племянник Виктор Бабулин, прочитав об этом в газете (вероятно, в печатном органе областного партийного комитета «Московский большевик»), сказал Ежову, он «удивился, озлобленно выругался и заявил, что на конференцию он не пойдет, так как ему там нечего делать». По словам Бабулина, когда Ежов не был избран делегатом на съезд, он страшно разозлился{717}.

Восемнадцатый съезд ВКП(б) открылся 10 марта. Хотя Ежов не был избран делегатом, он имел право присутствовать на съезде как член ЦК, но он начинал пить еще с утра и появлялся только на вечерних заседаниях. При открытии съезда он не был избран в руководящие органы съезда. Это был верный признак скорого лишения всех партийных постов. По словам Виктора Бабулина, «первые три дня Ежов посещал вечерние заседания съезда и говорил, что готовиться к выступлению. Но явившись однажды с одного из заседаний съезда, на мой вопрос выступал ли он, Ежов ответил, что ему не дали выступить и нецензурно выругался при этом по адресу президиума съезда. С тех пор он перестал посещать заседания съезда и беспрерывно пил»{718}. В архиве ФСБ сохранилась анкета делегата съезда, заполненная Ежовым, явно конфискованная при аресте. По всей вероятности, он унес ее домой, не сдав в мандатную комиссию съезда. В списках делегатов съезда, опубликованных в официальном стенографическом отчете, имя Ежова не значится.

Но Ежов и не думал сдаваться. Во время работы съезда, 19 марта, он написал Сталину записку — карандашом на клочке бумаги: «Очень прошу Вас, поговорите со мной одну минуту. Дайте мне эту возможность»{719}. Может быть, он все еще хотел окончательно объясниться со Сталиным и оправдаться перед ним или просто хотел попросить о предоставлении ему слова на съезде, так как это был последний день слушания выступлений. Насколько нам известно, Сталин оставил просьбу без ответа. Их тесное сотрудничество 1937–1938 годов навсегда ушло в прошлое. Теперь Сталин был недосягаем для Ежова.

Ежова ждало еще одно унижение. Будущий нарком Военно-морского флота Н.Г. Кузнецов в своих мемуарах пишет, что во время работы съезда состоялось заседание действующего состава ЦК с целью обсуждения кандидатур в новый состав, который должен был избираться на следующий день, 21 марта. На заседании Сталин набросился на Ежова, «указав на плохую работу, больше акцентировал внимание на его пьянстве, чем на превышении власти и необоснованных арестах». Тогда Ежов признал свои ошибки и просил «назначить его на менее самостоятельную работу, с которой он может справиться»{720}.

По свидетельству другого источника, Сталин вызвал Ежова из задних рядов, спрашивая, что он сам думает о своей кандидатуре. Побледнев, нарком водного транспорта лепетал о своей преданности партии и Сталину, о том, что любит вождя больше жизни и не ведает за собой никакой вины. Тогда Сталин спросил, что Ежов может сказать о Фриновском и других своих арестованных помощниках. Тот заявил, что сам их разоблачил. Сталин возразил, что он это сделал, чтобы спасти собственную шкуру; в конце концов, разве Ежов не готовил покушение на его, Сталина, убийство? Решение о переизбрании Ежова в ЦК Сталин демонстративно оставил за другими членами, но выразил свои сомнения. Этого было достаточно, чтобы имя Ежова было вычеркнуто из списка{721}. Этот пересказ также звучит вполне правдоподобно, хотя Фриновский был арестован только в апреле. Как можно убедиться, Ежова действительно обвиняли в подготовке покушения на жизнь Сталина 7 ноября 1938 года.

Фриновский и сам был делегатом XVIII съезда ВКП(б). Когда на церемонии открытия съезда в президиум избрали не его, наркома Военно-морского флота, а командующего Тихоокеанским флотом Н.Г. Кузнецова, Фриновский занервничал{722}. Сразу же разнесся слух, что его скоро снимут{723}. Его также не переизбрали в Центральный Комитет. 16 марта Фриновский обратился к Сталину с письменной просьбой освободить его от должности наркома ВМФ ввиду «незнания морского дела»{724}. Его просьба была удовлетворена не сразу. На заседании Главного военного совета ВМФ 24 марта Кузнецова назначили первым заместителем наркома; Фриновский остался в должности наркома чисто номинально{725}. На самом деле его участь уже была решена. После того как бывшие сотрудники НКВД дали на него показания, он написал ряд заявлений на имя Сталина и Ворошилова, желая оправдаться. Он заверял Сталина, что он не враг, просил его разобраться во всем и устроить ему очную ставку с его обвинителями{726}.

На пленуме нового состава ЦК, состоявшемся после съезда, Ежов, разумеется, уже не присутствовал. Он потерял все свои партийные посты. Ему оставили только должность наркома водного транспорта. Двадцать девятого марта Политбюро назначило комиссию по передаче полномочий секретаря ЦК Маленкову, избранному в секретариат вместо Ежова. На людях Ежов не появлялся и, хотя продолжал работать в наркомате водного транспорта, не ходил и на какие-либо серьезные заседания. Скорее всего, таких заседаний и не проводилось. Его сотрудники понимали, что его со дня на день арестуют, и не рвались к нему на прием; Ежов тоже старался не привлекать к себе внимания.

Сложилась странная ситуация. 6 марта в газете «Водный транспорт» в последний раз было упомянуто его имя — в заметке о приказе наркома «об оплате инициативы руководителей стахановских школ». После этого его имя в прессе больше не упоминалось, единственным исключением, где он упоминался косвенно, была заметка капитана парохода «Н. Ежов», напечатанная 2 апреля[82]. Тем не менее, Ежов оставался в своей должности, но очень дурным знаком было то, что даже в ведомственной газете «Водный транспорт» о нем писали уже без упоминания фамилии, а просто — «нарком водного транспорта». Причем со второй половины марта в газете крепчает критика положения дел на водном транспорте, а 31 марта было принято постановление СНК СССР № 411 «О готовности Наркомвода к навигации 1939 г.» и в нем отмечалось, что наркомат подготовился «неудовлетворительно». В постановлении были намечены конкретные мероприятия по подготовке и ремонту судов к навигации, ремонту портовых механизмов и т. п. О Ежове не говорилось ни слова{727}. Зато теперь включилась тяжелая артиллерия и с критикой Наркомвода выступила газета «Правда». В передовой статье в номере от 2 апреля «Преодолеть отставание водного транспорта» говорилось, что объем перевозок в 1938 году оказался даже ниже, чем в 1937 году. Так что задание Сталина Ежову — «подтянуть» водный транспорт — оказалось полностью проваленным.


Глава 8.

ВРАГ НАРОДА

Судя по всему, дни Ежова были сочтены, но он продолжал работать. По словам Роя Медведева, «во время заседаний наркомата водного транспорта он не произносил ни слова, только складывал и запускал бумажных голубей, а потом ползал под столами и стульями, отыскивая их»{728}. Эта история вряд ли имеет основания. Без сомнения, Ежов был расстроен и подавлен, но не впал в маразм. Об этом свидетельствуют приказы и распоряжения за его подписью, которые он отдавал до своего последнего рабочего дня[83]. Не нашли мы и каких-либо обрывков бумажных голубей или характерных сгибов на документах наркомата водного транспорта. Рассказ Медведева — не более чем приукрашенная выдумка о полоумии наркома.

9 апреля 1939 года Ежов подписал три последних приказа{729}. Это был его последний рабочий день. Как сообщила на следующий день газета «Водный транспорт», в наркомате было проведено партсобрание с «критикой не взирая на лица» и вполне понятно, кто оказался под огнем этой критики. Ежов не был освобожден от должности. Возглавляемый им наркомат был просто упразднен, разделившись на наркомат речного флота и наркомат морского флота, во главе которых были поставлены новые наркомы — З. А. Шашков и С.С. Дукельский{730}. А уже на следующий день, 10 апреля, Ежова арестовали. По некоторым сведениям, его вызвали в ЦК в кабинет Маленкова, где и был произведен арест, не исключено, что это сделал грузный Богдан Кобулов, для которого скрутить мелкого Ежова не представляло сложности, да и один вид «Кобулича» гарантированно парализовал его волю{731}. Хотя поговаривали, что он был арестован и самим Берией. В тот же день у него дома, на даче и в рабочем кабинете был произведен обыск{732}. На квартире как невольные свидетели были арестованы его племянники Анатолий и Виктор Бабулины{733}. Обыск квартиры и служебного кабинета выявил следы пьянства и депрессии. В письменном столе и книжных шкафах (заполненных по большей части работами его жертв) были обнаружены спрятанные в разных местах заряженные пистолеты и бутылки водки. В ящике стола лежал пакет с пулями, которыми были расстреляны Зиновьев, Каменев, Смирнов, причем каждая пуля была завернута в отдельную бумажку с фамилией казненного{734}.

Арест Ежова тщательно скрывали не только от простого народа, но и от большинства сотрудников НКВД. Однако внимательный читатель в середине апреля мог отметить, что в газетах стадион «Динамо» имени Ежова в Киеве теперь упоминался просто как стадион «Динамо»[84]. Чуть ли не сразу после ареста Ежова Свердловский обком партии «обратился с просьбой» о переименовании Ежовского района города Свердловска в Молотовский и 17 апреля Политбюро удовлетворило эту просьбу{735}. Постепенно, без огласки имя Ежова исчезло из названий различных учреждений. Тем не менее город Ежово-Черкесск был переименован в Черкесск только в середине июня, а арест Ежова получил официальное подтверждение с появлением ордера, датированного 10 июня, из чего можно заключить, что два месяца Ежова негласно держали в тюрьме[85]. После легализации прокуратурой ареста тайные покровы были сняты, но сообщений в печати об этом, конечно же, не было. Сталин не желал привлекать интерес общественности к деятельности НКВД и обстоятельствам проведения политики Большого террора, так что не стоило поднимать шум вокруг ареста бывшего «любимца вождя»{736}.

Ежова поместили в Сухановскую тюрьму — спецтюрьму НКВД для «особо опасных врагов народа» под Москвой близ поселка и станции Расторгуево (г. Видное), кстати, недалеко от дачи Ежова в Мещерино, которая вскоре была передана в распоряжение лидера Коминтерна Георгия Димитрова{737}. Тюрьма располагалась недалеко от печально знаменитого Бутова — места, где в основном и приводились в исполнение приговоры, вынесенные по делам, проведенным УНКВД по Московской области. По замыслу Берии, тюрьма имела статус «особо изолированной следственной тюрьмы специального назначения при ГУГБ» и была введена в строй в самом конце 1938 года{738}. По описанию очевидца, Сухановская тюрьма производила весьма мрачное впечатление: «Это был ряд каменных мешков по обе стороны коридора, без естественного освещения, с тусклыми лампочками под зачехленными решетками у высокого потолка. В камере железная койка, стул, стол, приклепанные к полу, и унитаз. Железная дверь с «очком» для наблюдения за арестованным и небольшим отверстием для передачи пищи, тоже с задвижкой снаружи. Арестованные могли пользоваться койкой только в «положенное» время, днем койка поднималась к стене и закрывалась на замок»{739}.

По прошествии двух недель Ежов передал Берии записку, в которой заявлял о своей безграничной преданности делу партии и Сталину. 10 июня 1939 года ему было официально предъявлено обвинение в многолетних шпионских связях с кругами Польши, Германии, Англии и Японии; в руководстве заговором в НКВД, в подготовке государственного переворота, организации ряда убийств, в половом сношении с мужчинами («содомии»). Его допрашивали пользовавшиеся недоброй славой палачей и садистов сотрудники следственного отдела НКВД А.А. Эсаулов и Б.В. Родос. Как это было принято, допросы проводились преимущественно по ночам. Ежов не смог вынести пыток и подписался под всеми показаниями{740}.

Он признался, что был завербован в качестве шпиона германской разведки в 1930 году, когда по приказу наркомата земледелия ездил в Кенигсберг для закупки сельскохозяйственной техники; что вел шпионскую деятельность в пользу разведслужб Польши, Японии и Англии, руководил заговором в системе НКВД и замышлял теракты против Сталина и других руководителей{741}. Но и этого мало, 24 апреля Ежов написал признание о «своем давнем пороке — педерастии», что должно было ясно свидетельствовать о его «морально-бытовом разложении»[86]. Однако для сотрудников следственного отдела эти факты имели лишь второстепенное значение. Когда через пару дней партнер Ежова И.Н. Дементьев собрался давать показания об их гомосексуальных взаимоотношениях, следователь заявил: «Это нас мало интересует. Вы скрываете основную свою вражескую работу, к которой вас привлек Ежов»{742}. В подшивке дела нелепые признания чередуются с интересными фактами массовых репрессий и подробностями механизма их проведения, хотя здесь Ежов тоже говорит о своем сознательном искажении партийных директив и вредительстве при проведении политики массового террора. Он понимал, что таковы были правила. Теперь он был врагом и должен был взять все на себя и признаться во всем{743}.

В своем падении он многих потянул за собой. Вслед за племянниками Ежова Анатолием и Виктором Бабулиными, в Москве спустя пару недель, 28 апреля, был арестован его брат Иван, который к тому времени лишился работы; его обвинили в подготовке убийства Сталина и контрреволюционных и антисемитских высказываниях{744}. Кроме того, сам Ежов признался, что завербовал брата Ивана для работы на польскую разведку еще в 1935 году{745}.[87] За несколько дней до ареста Ежова, 6 апреля, был арестован его бывший первый заместитель, Михаил Фриновский; вскоре за этим последовал арест жены Фриновского Нины и семнадцатилетнего сына Олега[88]. Фриновский тоже попал в Сухановскую тюрьму. Спустя пять дней после своего ареста он написал заявление на имя Берии, в котором на сорока трех страницах признавался в содеянных преступлениях: «Только после ареста, после предъявления обвинения и беседы лично с Вами я стал на путь раскаяния и обещаю рассказать следствию всю правду до конца…»{746}. Через два дня, 13 апреля, Берия направил его заявление Сталину, который сделал в нем несколько пометок{747}. Похоже, допросы Ежова проводились одновременно с допросами Фриновского, а также еще одного его ближайшего соратника, Ефима Евдокимова, который был арестован в ноябре 1938 года (вместе с женой Мариной и сыном Юрием), но отрицал свою вину в течение пяти месяцев{748}. Все же его сопротивление было сломлено и 14 апреля Евдокимов изменил свою позицию, пообещав дать правдивые показания о своей контрреволюционной деятельности, но упорно отказывался признать собственную вину, пока на очной ставке 6 июня Ежов и Фриновский не объявили его соучастником своего заговора. Вот только после этого Евдокимов пообещал дать подробные показания{749}.

Из приближенных Ежова были также арестованы Сергей Шварц, помощник Ежова в ЦК, — 20 ноября 1938 года; личный секретарь Серафима Рыжова — 17 декабря; телохранитель Василий Ефимов — 13 января 1939 года. Его сексуальные партнеры Иван Дементьев и Владимир Константинов были арестованы не позднее апреля 1939 года, их предшественник Яков Боярский — 5 июля 1939 года, а брат Евгении — Илья Фейгенберг — 18 июня 1939 года. Первый муж Евгении, Гладун, к этому времени уже был казнен; ее второй муж Хаютин также был репрессирован{750}. Общение с Евгенией также могло навлечь нежелательные последствия. Говоря на допросах о подозрительных лицах, с которыми поддерживала отношения его жена, Ежов упомянул Исаака Бабеля, Михаила Кольцова, наркома иностранных дел (до мая 1939 года) Максима Литвинова, писателя Ивана Катаева (который был расстрелян еще 19 августа 1937 года), актера Топчанова и полярного исследователя Отто Шмидта, причем Бабеля и Шмидта он назвал ее любовниками{751}. Виктор Бабулин дополнил список лиц, с которыми Евгения была в интимных отношениях, назвав Александра Косарева и студента промакадемии Николая Барышникова{752}. Бывший комсомольский вожак Косарев (он был главным редактором журнала «СССР на стройке», в котором работала Евгения) был арестован еще 28 ноября 1938 года и 23 февраля 1939 года — расстрелян. Однако его арестовали как участника так называемого комсомольского заговора, и нет свидетельств, что его дело было как-то связано с делом Ежова{753}.

Как мы уже убедились, у Исаака Бабеля действительно мог быть роман с женой Ежова. Как бы то ни было, он часто посещал квартиру Ежовых. Его, казалось, притягивала зловещая фигура Ежова — распорядителя жизни и смерти других людей, являвшего противоположность его интеллектуальному окружению. Кроме того, Бабель работал над романом о чекистах и органах госбезопасности. По словам Ильи Эренбурга, Бабель знал жену Ежова еще до того времени, когда она вышла замуж. Он иногда ходил к ней в гости, понимал, что это опасно, но ему хотелось, как он говорил, «разгадать загадку». Однажды, покачав головой, он сказал мне: «Дело не в Ежове. Конечно, Ежов старается, но дело не в нем…»{754}. В мае 1939 года Ежов признал, что Бабель вместе с Евгенией занимался шпионажем. Не прошло и недели, как писатель был арестован, и на допросе он дал показания против Ежовых{755}. Другой писатель, Михаил Кольцов, был арестован еще до этих событий — 14 декабря 1938 года. Ежов показал, что после возвращения Кольцова из Испании в 1937 году дружба последнего с Евгенией стала еще теснее. На вопрос мужа, что их так сильно связывает, Евгения сослалась на свою работу, как литературную, так и другого характера: «Жена вначале отделалась общими фразами, а потом сказала, что эта близость связана с ее работой. Я спросил, с какой работой — литературной или другой? Она ответила: и той и другой. Я понял, что Ежова связана с Кольцовым по шпионской работе в пользу Англии»{756}.

Физическое состояние Ежова в течение многих лет было неважным. В конце ноября 1938 года в своем письме к Сталину он жаловался: «За два последних года напряженной, нервной работы, в сильной степени напрягли всю нервную систему. Обострились все восприятия, появилась мнительность»[89]. В тюрьме его здоровье только ухудшилось. 10 января 1940 года Берия доложил Сталину, что днем раньше заключенный заболел. Ежов жаловался на боль в районе левой лопатки, и врачи диагностировали крупозное воспаление легких, с пульсом 140 при температуре 39°С. Его поместили под тщательное медицинское наблюдение{757}. Через три дня Берия доложил Сталину, что состояние Ежова ухудшается и сообщил о диагнозе и принятых мерах: «Установленная ползучая форма воспаления легких, вследствие прежнего заболевания Ежова Н.И. туберкулезом легких, принимает острый характер. Воспалительный процесс распространяется также на почки; ожидается ухудшение сердечной деятельности. Для обеспечения лучшего ухода, арестованный Ежов Н.И. сегодня переводится в больницу Бутырской тюрьмы НКВД СССР»{758}. По всей вероятности, Берия забеспокоился, что Ежов не доживет до суда и приговора.

А процесс неотвратимо приближался. Еще через три дня, 16 января, Берия, используя методы Ежова, представил Сталину на утверждение список имен 457 «врагов ВКП(б) и Советской власти, активных участников контрреволюционной, право-троцкистской заговорщической и шпионской организации», дела которых предлагалось передать на рассмотрение в Военную Коллегию Верховного Суда. Из них 346, по мнению Берии, следовало приговорить к высшей мере наказания, в том числе: Ежова, его брата Ивана и племянников Анатолия и Виктора Бабулиных; Евдокимова, его жену и сына; Фриновского, тоже с женой и сыном; Зинаиду Гликину, Зинаиду Кориман, Владимира Константинова, Серафиму Рыжову, Сергея Шварца, Семена Урицкого, Исаака Бабеля и Михаила Кольцова. В список были также включены имена не менее шестидесяти сотрудников высшего эшелона НКВД{759}.

На следующий день выдвинутое Берией предложение было принято Политбюро без изменений{760}. Вскоре Ежова стали допрашивать непосредственно в Сухановской тюрьме. Допросы вел заместитель Главного военного прокурора Н.П. Афанасьев. В своих мемуарах Афанасьев пишет, что у Ежова под глазами были мешки, он выглядел жалким и измученным. Он спрашивал, действительно ли Сталин решил предать его суду, ведь он направил ему заявление. В отношении обвинения Ежов сказал: «Ну, пил я, это верно, но ведь и работа была чертовская». Когда Афанасьев напомнил показания, полученные на предварительном следствии, Ежов вдруг взорвался: «А скажите, товарищ прокурор, а где эта меньшевистская сука и б…, почему за него я должен отвечать?» На вопрос ошарашенного Афанасьева: «о ком это он», Ежов выпалил: «Я об этой суке — Вышинском… я ведь не юрист, ведь это он всегда советовал и мне, и Иосифу Виссарионовичу, а теперь что, Ежов в изоляторе, а он в кусты? Мои пьянки и занавески в кабинете — все это пустяки, я знаю, что мне теперь «привесит» и Берия, и другие…»{761}. И дальше Ежов рассказал, что именно Вышинский в мае 1937 года у Сталина в присутствии Ежова намекал на необходимость применения насилия, чтобы заставить Тухачевского признаться, и развивал «теорию» о непригодности гуманного обращения с врагами, дескать, царские жандармы с революционерами не церемонились… Сталин, по словам Ежова, своего мнения не высказал, а лишь бросил: «Ну вы смотрите сами, а Тухачевского надо заставить говорить…», что и было воспринято как применение «санкций», то есть пыток к Тухачевскому. Причем Вышинский заверил Ежова, что «органы прокуратуры не будут принимать во внимание заявления арестованных о побоях и истязаниях», а круг прокуроров, допущенных к делам НКВД, будет минимальным. «Впрочем, — добавил Ежов, — товарищу Сталину все известно»{762}.

Через несколько дней после принятия решения Политбюро от 17 января начались судебные процессы, которые продолжались и в феврале. Что касается дела Ежова, то его следствие завершилось 1 февраля вынесением обвинения, разоблачающего его как главу заговора в системе НКВД; шпиона, работавшего на разведслужбы Польши, Германии, Англии и Японии; заговорщика, готовившего государственный переворот; виновника покушений на жизнь Сталина, Молотова и Берии и вредителя. Ежов был обвинен в фальсификации дела о ртутном отравлении и в организации убийств ряда лиц, включая собственную жену, которая якобы была английской шпионкой с середины 20-х годов{763}. Ему не вынесли обвинения в педерастии или грубых нарушениях законности{764}.[90] На следующий день Ежова привели в кабинет Берии в Сухановской тюрьме, и там он услышал то, что сам много раз говорил другим обреченным. Берия обещал сохранение жизни в обмен на признание в суде: «Не думай, что тебя обязательно расстреляют. Если ты сознаешься и расскажешь все по честному, тебе жизнь будет сохранена»{765}.

Закрытое судебное заседание Военной Коллегии Верховного Суда под председательством Василия Ульриха по делу Ежова состоялось 3 февраля. Согласно закону от 1 декабря 1934 года, оно проходило в «упрощенном порядке» — без участия обвинителя, защитника и свидетелей[91]. По долгу службы на процессе присутствовал заместитель Главного военного прокурора Н.П. Афанасьев. Заседание проводилось в тюрьме, в кабинете начальника тюрьмы. На суде Ульрих запретил Ежову упоминать имя Вышинского{766}. Ежову позволили сделать заявление, в котором он отрицал, что является шпионом, террористом или заговорщиком, говоря, что его признания были вырваны сильнейшими избиениями. Упомянув об обещании, данном Берией накануне, он заявил, что предпочитает смерть вранью. Однако Ежов признался в других своих преступлениях: «Я почистил 14 тысяч чекистов. Но огромная моя вина заключается в том, что я мало их почистил…. Кругом меня были враги народа, мои враги». Он не ждал, что ему сохранят жизнь, но просил, чтобы его расстреляли «спокойно, без мучений» и чтобы не репрессировали его племянников; он также попросил позаботиться о его матери (если она все еще была жива) и его дочери. Последние слова Ежова предназначались Сталину: «Прошу передать Сталину, что все то, что случилось со мною, является просто стечением обстоятельств и не исключена возможность, что и враги приложили свои руки, которых я проглядел. Передайте Сталину, что умирать я буду с его именем на устах»{767}. Вероятнее всего, приговор по делу Ежова был вынесен после полуночи и, следовательно, датирован 4 февраля 1940 года.

О том, что случилось после вынесения Ежову приговора, рассказал в своих мемуарах присутствовавший на судебном заседании и при исполнении приговора заместитель Главного военного прокурора Н.П. Афанасьев. По его словам, после заседания Ежова вернули в камеру, а через полчаса его вновь вызвали для оглашения смертного приговора. «Услышав это, Ежов сразу же как-то обмяк и стал валиться на бок, но конвой его удержал и под руки вывел за дверь». Через несколько минут к Ежову в камеру вошел Афанасьев и заявил, что он имеет право подать в Верховный Совет СССР прошение о помиловании и замене смертной казни. По словам Афанасьева, Ежов «лежал на койке, как-то глухо мычал», потом вскочил, быстро заговорил: «Да, да, товарищ прокурор, я хочу и буду просить о помиловании. Может быть, товарищ Сталин сделает это». Поскольку в камере было слишком темно, они перешли в следственный кабинет, где Ежов размашистыми каракулями (у него дрожали руки) написал короткое заявление. Афанасьев передал заявление Ульриху, который из кабинета начальника тюрьмы связался по телефону с Кремлем. Через полчаса он вернулся и объявил, что в помиловании отказано{768}.

Относительно процедуры вынесения приговора, описанной Афанасьевым, возникают некоторые сомнения и вопросы. Особенно если вспомнить о нормах закона от 1 декабря 1934 года, согласно которым не допускалось кассационного обжалования приговоров и подачи ходатайств о помиловании, а приговор приводился в исполнение «немедленно по вынесении приговора»{769}. Именно поэтому осужденным по этому закону, как правило, не объявляли о вынесенном смертном приговоре. О том, что их расстреляют, они узнавали непосредственно на месте казни. Конечно, на практике бывало, что приговор приводили в исполнение не в тот же день, а позднее. Ну, уж кто-кто, а Ежов должен был знать, что ходатайство ему подавать не положено. И если в деле Ежова были сделаны такие отступления от нормы, то совершенно непонятно — почему? По крайней мере, Афанасьев этого не объясняет.

Как пишет Афанасьев, Ежова расстреляли той же ночью[92], в особом помещении для расстрелов, которое когда-то приказал оборудовать сам Ежов. Вероятнее всего — на специальном объекте НКВД в Варсонофьевском переулке, недалеко от основного здания на Лубянке. По свидетельству заместителя Главного военного прокурора Афанасьева, присутствовавшего при исполнении приговора, это было старое приземистое здание в глубине двора, с толстыми стенами. Афанасьев должен был удостоверить личность расстрелянного. Приговор приводился в исполнение в большом помещении с покатым цементным полом. Дальняя стена была забрана бревнами; в помещении были водяные шланги. Расстрел производился непосредственно перед бревенчатой стеной. По словам Афанасьева, перед расстрелом Ежов повел себя трусливо. Когда он объявил Ежову, что его прошение было отклонено, «с ним случилась истерика. Он начал икать, плакать, а когда был доставлен на «место», то его вынуждены были волочить за руки по полу. Он отбивался и страшно визжал»{770}.[93] Приговор приводил в исполнение, по всей видимости, самолично комендант НКВД В.М. Блохин. Кроме Афанасьева и Блохина, при расстреле присутствовал начальник 1-го спецотдела НКВД Л.Ф. Баштаков. Именно их подписями скреплен акт о приведении приговора в исполнение. Согласно этому акту казнь Ежова состоялась 6 февраля 1940 г.[94] Причем в этот день помимо Ежова был расстрелян еще только один человек — Николаев-Журид. В предыдущие и последующие дни лубянский конвейер смерти работал более производительно.

После приведения приговора в исполнение тело Ежова было положено в металлический ящик и отвезено в крематорий; при кремации присутствовал Афанасьев{771}. Кремированные останки Ежова были сброшены в общую могилу на Донском кладбище в Москве. В ней же ранее был захоронен прах расстрелянного Бабеля. Евгения Ежова покоится на том же кладбище, рядом с тремя своими братьями{772}. В печати и по радио о процессе над Ежовым и его казни ничего не сообщалось.

После ареста Ежова его приемную дочь лет семи, Наталью, забрали у няни Марфы Григорьевны, которая после смерти Евгении Соломоновны присматривала за ней на даче Ежовых, и поместили в Пензенский детский дом. Ее заставили забыть свою фамилию и взять прежнюю фамилию ее матери — Хаютина. По окончании школы в 1958 году она добровольно уехала жить в далекий Колымский край — один из самых печально известных районов ГУЛАГа, — и стала учителем игры на аккордеоне в местной школе. По свидетельствам очевидцев, на рубеже тысячелетия она живет на нищенскую пенсию в однокомнатной квартире в поселке Ола в припортовой зоне Магадана; у нее дочь Евгения (названная в честь приемной матери Натальи) и семеро внуков. Жизнь у Натальи была очень тяжелой. Всю жизнь я жила в страхе, — призналась она в своем интервью. Несмотря на это, Ежова она вспоминает как нежного и любящего отца; даже теперь, когда всплывают все новые и новые подробности его кровавых злодеяний, отречься от него она не готова{773}.

В 1995 году Наталья обратилась в Прокуратуру с ходатайством о применении к ее отцу Закона «О реабилитации жертв политических репрессий», принятого в октябре 1991 года. Она выдвинула следующие аргументы: «Ежов — продукт господствующей тогда системы кровавого диктаторства. Вина Ежова в том, что он не нашел в себе сил отказаться от рабского служения Сталину, но его вина перед советским народом ничуть не больше, чем вина самого Сталина, Молотова, Кагановича, Вышинского, Ульриха, Ворошилова и многих других руководителей партии и правительства»{774}.

Рассмотрев дело Ежова, Главная военная прокуратура пришла к заключению, что за отсутствием доказательств из приговора следует исключить обвинения в шпионаже в пользу иностранных разведывательных служб и в организации убийства его жены. Но безосновательно было бы исключать из приговора другие обвинения, то есть «вредительство, покушение на совершение терактов и участие в организации исполнения этих преступлений». Прокуратура апеллировала к серьезным последствиям деятельности Ежова на посту наркома НКВД и истреблению населения страны, в котором он был повинен, будучи ответственным за организацию массовых репрессий. Таким образом, по мнению Прокуратуры, на Ежова реабилитация распространяться не может{775}.

4 июня 1998 года Военная Коллегия Верховного Суда вынесла решение: Ежов реабилитации не подлежит. Председатель Коллегии Николай Петухов заявил, что таким образом будет соблюдено правосудие. По его убеждению, принятый в октябре 1991 года закон не предназначен для таких людей, как Ежов. Бывший член Политбюро ЦК КПСС Александр Яковлев, в то время занимавший пост председателя Комиссии при Президенте Российской Федерации по реабилитации жертв политических репрессий, считал возобновление дела Ежова «недемократичным» и «опасным сигналом» возвращения к прежним временам и реабилитацией преступлений сталинского режима{776}. Несмотря на это, Наталья Хаютина намерена продолжать борьбу за пересмотр этого дела{777}.

Суд над Фриновским состоялся 4 февраля 1940 года. Он был приговорен к высшей мере наказания за участие в заговоре под руководством Ежова и 8 февраля расстрелян[95]. Его родственники также делали безуспешные попытки добиться его реабилитации{778}. 2 февраля Военная Коллегия вынесла смертный приговор Евдокимову, на следующий день его расстреляли. В отличие от Ежова и Фриновского, он был реабилитирован (17 марта 1956 года).

Что касается прочих лиц из окружения Ежова, его телохранитель Василий Ефимов и племянник Виктор Бабулин были осуждены Военной Коллегией 19 января и получили высшую меру; приговор был приведен в исполнение через два дня{779}. 20 января приговорен к смерти брат Ежова — Иван и другой племянник Анатолий Бабулин, обоих расстреляли на следующий день. Другими словами, когда 3 февраля на Военной Коллегии Ежов просил не трогать его родственников, Ульрих уже отправил их на смерть. Семен Урицкий был приговорен к высшей мере 21 января и расстрелян на следующий день. Зинаида Кориман и Зинаида Гликина получили высшую меру 24 января; приговор приведен в исполнение на следующий день. 26 января к смерти приговорены Исаак Бабель и секретарь Ежова Серафима Рыжова; расстреляны на следующий день. Смертный приговор Кольцову вынесен 1 февраля; расстрел состоялся на следующий день. Боярский тоже приговорен Военной Коллегией к высшей мере 1 февраля и расстрелян на следующий день. 2 февраля тот же состав вынес смертный приговор Илье Фейгенбергу; на следующий день его расстреляли. В числе обвинений были терроризм, шпионаж, участие в заговоре, контрреволюционная деятельность. 15 октября 1939 года арестовали Филиппа Голощекина, а потом расстреляли в Куйбышеве 28 октября 1941 года{780}. Владимир Константинов был расстрелян в январе 1940 года. Что стало с другим гомосексуальным партнером Ежова, Иваном Дементьевым, не известно. Первая жена Ежова Антонина Титова не подвергалась судебному преследованию и скончалась в 1988 году в Москве{781}. Его сестра Евдокия также пережила сталинский террор и умерла в Москве в 1958 году{782}. Имени матери Ежова тоже не оказалось в списках лиц, представленных Берией к расстрелу. Осталась в живых и няня Марфа Григорьевна Смирягина[96].

За падением Ежова последовали сотни арестов его прямых пособников и других сотрудников НКВД. Арестованы были все его заместители и начальники отделов. Почти все бывшие руководители НКВД союзных и автономных республик и подавляющее большинство начальников областных НКВД, а также другие руководящие работники были освобождены от должностей и осуждены. Уже осенью 1938 года, с сентября по декабрь, было арестовано 332 руководителя НКВД, 140 из них работали в центральном аппарате, 192 — в областных структурах{783}. Аресты продолжались и в следующем году. За 1939 год было арестовано 1364 работника НКВД, 937 из них были сотрудниками госбезопасности{784}.

После отстранения Ежова от должности наркома внутренних дел многие дела были пересмотрены{785}. Несколько десятков тысяч людей, находившихся под следствием, были освобождены, а обвинения сняты. Произошла некоторая разгрузка ГУЛАГа: в течение 1939 года из лагерей и колоний выпустили на свободу 327 400 заключенных. Такого раньше не бывало. Хотя многие из них были политзаключенными, среди них почти не было заметных партийных или правительственных функционеров{786}. В то же время 28 октября 1939 года работники Прокуратуры СССР обратились к Жданову (члену Политбюро, курировавшему следствие по делу Ежова и его команды в НКВД) с жалобой по поводу фактов несоблюдения постановления от 17 ноября 1938 года, принятого с целью «восстановления законности». По их свидетельствам, Берия и его соратники саботировали прокурорские расследования с целью реабилитации, и небезуспешно{787}. Так, в течение 1939 года в прокуратуру Новосибирской области поступило 31473 жалобы от людей, осужденных тройками и Особым совещанием при НКВД, но областные чекисты чинили препятствия рассмотрению этих жалоб, утаивая большую часть документации от прокуратуры и чрезмерно затягивая ее передачу{788}.

Насколько удалось организаторам Большого террора приблизиться к намеченной цели? В любом случае идея Сталина навсегда покончить с криминальным миром с помощью приказа № 00447 потерпела крах. За год с небольшим Москву вновь наводнили уголовники. И 21 февраля 1940 года Берия писал главе правительства Молотову, что за 1939 год и первые два месяца 1940 года московская милиция арестовала 28921 человека за различные преступления (разбой, кражи, убийства, хулиганство, нарушение паспортного режима). Кроме того, в Московском отделе уголовного розыска числились 7032 человека, ранее судимых за воровство, хулиганство, грабежи и другие уголовно наказуемые проступки. «Московская милиция, — писал Берия, — ежедневно задерживала в среднем 300–400 человек и около половины из них составляли «люди без определенных занятий и постоянного места жительства». Берия считал необходимым очистить Москву от бандитов, профессиональных воров и других криминальных элементов и просил санкционировать арест 5–7 тысяч уголовников, нелегально проживающих в Москве (в городе и области), с последующим лишением свободы решением Особого совещания на сроки до восьми лет. Кроме того, предлагал осудить 300 «профессиональных бандитов и грабителей», уже неоднократно судимых, на Военной Коллегии к расстрелу. Члены Политбюро Молотов, Ворошилов и Каганович согласились с этими предложениями, а Сталин, более того, начертал резолюцию: «За. Расстреляйте человек 600. Ст[алин]»{789}.

Таким образом, в 1940 году, как и в 1937 году, советское руководство в сиюминутных целях было готово не обращать внимание на «мелочную законность». По установленному законодательству такого рода преступления были подсудны народным судам и уголовным коллегиям областных и республиканских судов, а вовсе не Военной Коллегии, призванной рассматривать в качестве суда первой инстанции лишь важнейшие государственные преступления.


ЗАКЛЮЧЕНИЕ

«Под руководством сталинского питомца, секретаря ЦК ВКП(б) товарища Ежова, посланного партией для укрепления НКВД, советская разведка стала наносить беспощадные и меткие удары троцкистски-рыковско-бухаринским бандитам».

(Правда. 1937. 20 декабря)

Каким человеком был Ежов? Ростом 151 см, он был очень невысок{790}. Вероятно, чтобы казаться выше, он носил сапоги на высоком каблуке{791}. По некоторым свидетельствам, он также прихрамывал. Ежов был худ и тщедушен. Лицо маленькое, без особого выражения, с нездоровой желтоватой кожей и оттопыренными ушами{792}. Волосы темные (каштановые), торчат неправильным бобриком и лоснятся. На правой щеке рубец, оставшийся с времен гражданской войны. Плохие, с желтизной зубы, подтверждающие правдоподобность рассказа о том, что якобы после ртутного отравления зубы начали выпадать. Больше всего запоминались глаза; они, как вспоминал Дмитрий Шепилов, были «серо-зелёные, впивающиеся в собеседника буравчиками, умные, как у кобры»{793}. Абдурахман Авторханов называет их «алчными глазами гиены»{794}. Что же касается внешнего облика Ежова в целом, Шепилов, беседуя с ним в его кабинете осенью 1937 года, нашел его «плюгавым» и «щупленьким». Одевался Ежов просто, в военные галифе и гимнастерку; его простые, грубоватые сапоги имели рыжеватый оттенок из-за того что их редко чистили{795}. По отзывам, у него был «тихий ровный голос»{796}, баритон; Ежов изредка довольно чисто пел романсы и народные русские песни{797}. По словам Фадеева, в свободное время он любил играть на гитаре, петь и танцевать.

Завидным здоровьем Ежов не отличался. В начале 30-х годов у него нашли туберкулез легких, миастению, неврастению, анемию, истощение, ангину и ишиас. Кроме того, по некоторым сведениям, он страдал от псориаза{798}. Болеть он начал рано. В 1916 году был ранен и получил полугодовой отпуск. Аналогичный случай произошел во время гражданской войны. В 1922 году, заболев от переутомления, он лечился в Кремлевской больнице по поводу колита, анемии и катарального воспаления легких. Позднее в том же году Ежову дали отпуск на основании его «переутомления» и наличия «без малого семи заболеваний»; он отбыл лечиться в Кисловодск. Летом 1927 года прошел курс лечения кумысом на Урале. С июля 1934 года Политбюро направило Ежова на лечение за границу, он провел несколько недель в санатории в Вене. В сентябре 1935 года он опять свалился от переутомления. По настоянию Сталина Политбюро предоставило ему двухмесячный отпуск и послало на лечение за границу (после 1936 года подобные заграничные поездки не повторялись). Вскоре после его назначения главой НКВД в сентябре 1936 года Ежов почувствовал себя плохо якобы из-за ртутного отравления, и когда в ноябре 1938 года он был смещен, основанием послужило его «болезненное состояние». После отставки он действительно писал, что за последние два года его нервная система была перенапряжена и он начал страдать от ипохондрии. Под арестом в январе 1940 года Ежов опять серьезно заболел; врачи поставили пневмонию, он был переведен в тюремную больницу. Чахоточное состояние не красило его поведение. Во время разговора с Шепиловым он «тяжело и натужно» кашлял: «Он кашлял и сплевывал прямо на роскошную ковровую дорожку тяжелые жирные ошметки слизи»{799}.

На здоровье Ежова, вероятно, отразилось его пристрастие к алкоголю. По свидетельствам очевидцев, после августа 1938 года оно превзошло все границы, даже в сравнении с пьянками конца 20-х в компании Конара и Пятакова. К 1933–1935 годам он систематически напивался{800}. По свидетельству Серафимы Рыжовой, его личного секретаря в течение десяти лет, пьянки с подручными из аппарата НКВД занимали большую часть рабочего дня Ежова{801}. В начале 1939 года Андреев, Берия и Маленков докладывали, что удостоверились в «постоянном пьянстве» Ежова. Он систематически появлялся на работе не раньше четырех или пяти часов, приучив к этому весь аппарат НКВД[97]. На судебном процессе он не отрицал, что «пьянствовал», но добавил, что «работал как вол». «Где же мое разложение?» — не соглашался Ежов{802}. Несмотря на колоссальное трудолюбие, из-за слабого здоровья и алкоголизма он временами производил впечатление довольно неважного функционера. Достаточно вспомнить неблагоприятные отзывы о его работе в Марийском обкоме и большие периоды бездеятельности в последующие годы службы.

По имеющимся сведениям Ежов был бисексуалом. Он был дважды женат: первый брак оказался неудачным, второй также не был безоблачным. Не имея собственных детей, зарегистрированных на его имя, он удочерил девочку, которая в своем дневнике описывает его как любящего отца, хотя виделись они нечасто. Кроме интимных связей с другими женщинами, с пятнадцатилетнего возраста Ежов вступал в сексуальные взаимоотношения с мужчинами. Безусловно, к подобной информации надо подходить с осторожностью, потому что она получена в ходе сталинских дознаний, но Ежов так и не опроверг свои признания по этому вопросу — в отличие от ряда других обвинений.

Некоторые авторы указывают на его низкий интеллектуальный уровень, подчеркивая, что он даже не закончил начальное образование. Не желая утверждать обратное, мы должны добавить, что перед революцией Ежов в кругу своих соратников был известен как «Колька-книжник» и пользовался репутацией начитанного человека. По словам Фадеева, он любил читать, любил поэзию, даже иногда сам сочинял несколько строк. В начале 20-х годов он в анкете указал: «образован (самоучка)»{803}. Марксизм-ленинизм он тоже освоил самостоятельно. Фадеев описывает, как в середине 20-х Ежов ночи проводил над книгами, «чтобы овладеть теорией Маркса-Ленина-Сталина». В1926–1927 годах он был слушателем годичного курса по марксизму-ленинизму при Центральном Комитете. Тем не менее, по отзывам его знакомых, даже занимая высокие посты, он оставался неучем{804}. Шепилов, например, описывает Ежова как «малокультурного и в теоретическом отношении совершенно невежественного человека»{805}. Писал он неуклюже, с большим числом синтаксических и грамматических ошибок, оратором тоже был неважным и не любил выступать с речами.

В 30-е годы у Ежова были служебные помещения в здании ЦК на Старой площади (на пятом этаже), в административном здании центрального аппарата НКВД на Лубянке, а с апреля 1938 года — в наркомате водного транспорта. У него была квартира в Кремле плюс шикарная дача в Мещерино, на окраине Москвы, с кинозалом, теннисным кортом, нянькой и т. п. По имеющимся сведениям, на почтовые отправления из-за границы жена Ежова потратила несколько тысяч долларов. Все это свидетельствует, что, испытав нужду в юности и в начале своей карьеры, Ежов не отказывал себе в «буржуйских» удовольствиях. Кроме того, по некоторым сведениям, он был еще и коллекционером. По словам Льва Кассиля, Ежов однажды показал ему многочисленные модели яхт и кораблей, которые сделал сам или собрал в уникальную коллекцию{806}. С другой стороны, у него была довольно жуткая мания коллекционировать пули, которыми были расстреляны наиболее заметные фигуры из числа его жертв.

В идеологическом плане Ежов был радикалом, и до такой степени въедливым, что иногда даже отходил от официального курса. В начале 1920-х годов он, по меньшей мере, симпатизировал группе «рабочая оппозиция», а впоследствии поддерживал знакомство с различными оппозиционерами, такими как Пятаков, Марьясин и Конар. В период работы Ежова в Марийском обкоме его невзлюбили за борьбу с «национал-шовинизмом». В Казахстане он горячо возражал против предоставления концессий иностранным капиталистам. В конце 1920-х годов он выступил не только против «правых», но и против «партийного болота». Его называли «большевистский Марат», фанатичный и кровожадный палач, который не знал, как остановить «чистки», на совести которого было бесчисленное множество жертв, который никого не щадил, даже своих знакомых и близких[98]. Однако свидетельства 20-х годов единодушно дают ему совсем другую характеристику. В то время Ежов, похоже, был полной противоположностью — доброжелательным, внимательным, отзывчивым, гуманным, мягким, тактичным, свободным от чванства и бюрократизма, готовым на любую помощь, скромным, довольно приятным, тихим, слегка застенчивым.


Впоследствии, году в 1930, Ежов изменился — или проявилась другая сторона его натуры. С этого времени началась его слава фанатика, радикала, жестокого, аморального, безжалостного и непреклонного человека. Ему повсюду мерещились враги и заговорщики. Ежов не щадил даже тех, с кем раньше работал и чья преданность советской власти была ему известна. Он и пальцем не пошевелил для их оправдания или смягчения их участи. Например, когда в октябре 1937 года бывший начальник 2-й базы радиотелеграфных формирований — то есть его начальник в 1919 году — А.Т. Углов был обвинен в шпионаже в пользу Германии и арестован, его сын просил Ежова заступиться за отца. Ответной реакцией был арест жены Углова, с которой Ежов был также хорошо знаком, а самого Углова расстреляли в феврале 1938 года{807}. В том же году был казнен ряд бывших соратников Ежова из Марийской автономной области, среди них — его бывший соперник, председатель исполнительного комитета И.П. Петров. Они, в частности, обвинялись в том, что чинили Ежову препятствия в бытность его секретарем Марийского обкома и составили заговор с целью покушения на его жизнь{808}.

В июне 1937 года, как свидетельствует Разгон, Ежов отдал приказ об аресте своего «крестного» Москвина и его жены (которая обвинялась в организации покушения на Ежова). В ноябре того же года Москвина приговорили к смертной казни и расстреляли, его жена тоже была расстреляна{809}. В марте 1937 года расстреляли бывшую любовницу Ежова Евгению Подольскую. Кремлевский врач Лев Левин был арестован по обвинению в проведении заведомо неправильного лечения государственных деятелей, а также Максима Горького. После ареста ему разрешили позвонить Ежову, который числился его пациентом. Ежов ответил, что он не в курсе происходящего, что Левин должен формально подчиниться, и пообещал безотлагательно рассмотреть его дело. Вместо этого был арестован и сын Левина, а в марте 1938 года состоялся суд над Левиным и расстрел{810}.

Сеющие смерть подозрения Ежова не обходили стороной и людей из его собственного окружения, таких как его давний собутыльник Пятаков. По словам Дагина, «осенью 1937 года, перед расстрелом своего приятеля в прошлом Яковлева, Ежов поставил его рядом с собой — наблюдать за приведением приговора в исполнение. Помню, что Яковлев, став рядом с Ежовым, обратился к нему со следующими словами: “Николай Иванович! Вижу по твоим глазам, что ты меня жалеешь”. Ежов ничего не ответил, но заметно смутился и тот час же велел расстрелять Яковлева»{811}. Здесь, вероятно, речь идет о А.И. Яковлеве — работнике КПК, расстрелянном в Москве 27 ноября 1937 года.

В декабре 1936 года арестовали бывшего соратника Ежова из аппарата ЦК Льва Марьясина, который был ему очень близким другом. Незадолго до этого, в том же году, когда Марьясин был уволен из Госбанка, Ежов предложил ему должность в наркомате внутренней торговли или наркомате тяжелой промышленности; о партийной работе речи не было{812}. В сентябре 1937 года Военной Коллегией Марьясин был приговорен к высшей мере, но расстрелян почти через год, 22 августа 1938 года. Для того времени это была неслыханно большая проволочка. Ежов проявил к делу исключительный интерес и сам руководил следствием. По его указаниям Марьясина постоянно подвергали ужасным побоям. «Я велел отрезать ему ухо, нос, выколоть глаза, резать Марьясина на куски», — говорил Дагину пьяный Ежов[99]. По показаниям Фриновского, «если других арестованных избивали только до момента их признания, то Марьясина избивали даже после того, как кончилось следствие, и никаких показаний от него не брали»{813}.[100] С другой стороны, по ночам или с перепоя Ежов обычно заявлялся в Лефортовскую тюрьму, где подолгу с глазу на глаз беседовал с Марьясиным{814}. Были ли это задушевные разговоры со старым другом, которому Ежов был не в состоянии помочь? Опасаясь возможных последствий своей бывшей дружеской привязанности, Ежов приказывал сильно его избивать, но сохранял ему жизнь в течение неслыханно долгого времени. Однако в день назначения Берии он спешно приказал расстрелять Марьясина. Ежов понимал, что в руках Берии подобные заключенные были опасны, поскольку могли дать против него показания. Так Ежов расправлялся со старыми друзьями. Его ненависть к полякам, немцам — всему иностранному — еще более поразительна, если вспомнить, что его собственная мать была литовкой (факт, который он, естественно, скрывал).

Число его жертв измерялось тысячами, намеренно уничтожавшихся с помощью «лимитов», «контингентов» и прочих бюрократических выкрутасов. «Лучше пострадают десять невинных, чем ускользнет один шпион», — такова была философия Ежова. «Если во время этой операции будет расстреляна лишняя тысяча людей — беды в этом особой нет», — заявил он в июле 1937 года. Или в январе 1938 года: «В такой широкомасштабной операции ошибки неизбежны». В соответствии с указаниями Сталина он приказал подчиненным пытать заключенных, вынуждая их «признаваться», и иногда сам присутствовал при пытках.

Сам Ежов, однако, не смог вынести своих методов дознания и, когда с ним начали обращаться так же, как с его жертвами, он во всем признался. Это неудивительно. Поразительна его наивность в этой ситуации. Как и многие другие жертвы Большого террора, он считал свой крах «стечением обстоятельств». Когда Берия пообещал сохранить ему жизнь в обмен на искреннее признание на процессе, Ежов с негодованием отверг это предложение, вероятно, забыв, что сам лицемерно предлагал то же самое своим жертвам. В личном письме Сталину в конце ноября 1938 года он сетовал, что после его отставки товарищи, которых он считал своими друзьями, «отвернулись словно от чумного», но кто из его жертв не сталкивался с подобной ситуацией? Ежов приходит к выводу, что он плохо знает людей: «Я никогда не предполагал глубины подлости до которой могут дойти все эти люди»[101]. В то же время он испытывал чувство обреченности. Допрашивая Христиана Раковского, которого судили вместе с Бухариным в марте 1938 года, Ежов убеждал его подписать фантастический бред. «Подписывай, Христиан Георгиевич, не стесняйся!» — уговаривал он (как рассказывал Раковский одному из сокамерников). «Сегодня ты, а завтра я»{815}.

Что заставило Ежова измениться? Некоторые авторы объясняют его злоупотребление властью комплексом неполноценности, сформировавшимся из-за невысокого роста, простого происхождения и недостатка образования. Действительно, карьера Ежова пронизана недостатком интеллекта. По утверждению В. Тополянского, его комплекс неполноценности породил садизм, особую жестокость испорченного, недоразвитого ребенка, который в своей безнаказанности не знает, когда остановиться, издеваясь над более слабыми{816}. Его «инфантилизм», если пользоваться терминологией Тополянского, наверняка сыграл свою роль, но не объясняет перемену{817}. Это же можно сказать и о классовой ненависти, которая якобы возникла на почве дореволюционных трудовых споров, когда он как представитель трудящихся масс столкнулся с промышленниками. Другим объяснением может быть влияние Сталина. Для упрочения своей власти диктатору страны Советов мог понадобиться идеальный исполнитель (как его характеризовал Москвин), очень энергичный человек с огромными организационными способностями, сильная рука с железной хваткой. Когда Сталин наделил его полномочиями, Ежов повиновался с рьяным усердием и преданностью, выполняя любые приказы вождя. Он был прежде всего продуктом сталинской тоталитарной, террористической и бюрократической системы. Насколько нам известно, на настоящий момент это действительно самое правдоподобное объяснение.

Очевидно, что наверх по служебной лестнице Ежова усиленно продвигал Сталин. Являясь партийным аппаратчиком, Ежов был абсолютным новичком в органах госбезопасности. Возможно, он встречался со Сталиным еще в 1922–1923 годах; в 1927 году они были несомненно знакомы, а к 1930 году он был частью «близкого окружения» Сталина. Его стремительное выдвижение на ключевые позиции: начальника распредотдела (1930), члена Центральной комиссии ВКП(б) по чистке партии (1933), председателя мандатной комиссии XVII съезда партии, члена ЦК и Оргбюро и заместителя председателя КПК (1934), секретаря ЦК, председателя КПК, заведующего отделом руководящих партийных органов ЦК ВКП(б) и члена Исполкома Коминтерна (1935), — без сомнения, осуществлялось по инициативе Сталина. С 1930 года Ежову разрешается присутствовать на заседаниях Политбюро и иметь доступ к информации на уровне членов Политбюро. С конца 1934 — начала 1935 годов, не являясь членом Политбюро, он находится в верхнем эшелоне партийного руководства, управляя кадровой политикой и государственной безопасностью.

После убийства Кирова в декабре 1934 года Сталин поручил Ежову расследование этого дела, особым распоряжением вынудив главу госбезопасности Ягоду подчиняться его приказам. Фактически Ежов стал представителем Сталина, надзирающим за работой НКВД. В мае 1935 года он представил Сталину «доказательство» того, что бывшая оппозиция в своей борьбе против партии прибегала к террору. Эта версия была им изложена в рукописи «От фракционности к открытой контрреволюции», в первой ее главе, которую Сталин сам отредактировал. С весны 1935 по осень 1936 года он проводил чистку в партии, начатую по инициативе Сталина, занимаясь проверкой и обменом партийных документов. К операции по очистке партийных рядов были привлечены органы НКВД; просочившиеся в партию враги были разоблачены и в отдельных случаях арестованы. Выступление Ежова против бывшего секретаря Президиума ЦИК СССР Енукидзе в июне 1935 года, также инспирированное Сталиным, говорит о том, что разговор шел не только о бывших оппозиционерах, но и о последователях линии Сталина, уличенных в недостаточной «бдительности». Была также проведена чистка и среди иностранных коммунистов и политических иммигрантов в СССР — с целью выкорчевать предполагаемых «врагов» в их рядах. Когда в марте 1936 года Варга пытался защититься от нападок Ежова, Сталин встал на сторону последнего.

Ежов играл ведущую роль в организации больших показательных процессов. В июле 1936 года он подготовил Сталину текст закрытого письма ЦК «О террористической деятельности троцкистско-зиновьевского контрреволюционного блока», которое с поправками Сталина было разослано во все первичные парторганизации. Однако Ежов пока не имел четкой программы проведения Большого террора. Как явствует из черновика письма Сталину, датированного сентябрем 1936 года, он еще не был убежден, что правые действительно вступили в союз с троцкистами и зиновьевцами. Ежов хотел наказать их, формально исключив из ЦК и выслав в глубинку. Но после процесса над Зиновьевым в августе 1936 года он не желал продолжать «политическое шоу»; Пятакова, Радека и Сокольникова следовало наказать без шумного процесса. Ежов предлагал расстрелять «внушительное количество» во внесудебном порядке, чтобы «раз и навсегда покончить с этой мразью». Несмотря на это, в январе 1937 года над Пятаковым, а в марте 1938 года над Бухариным были проведены открытые процессы, организованные Ежовым по указаниям Сталина. Назначая Ежова наркомом внутренних дел в сентябре 1936 года, партийный вождь явно заставил его изменить позицию. В НКВД нового главу считали ставленником ЦК и Сталина. Это позволило Ежову начать очистку аппарата от людей Ягоды; военная разведка тоже была тщательно вычищена.

При поддержке Сталина Ежов всерьез развернул наступление на правый уклон, Бухарина и его соратников. После февральско-мартовского пленума 1937 года начались массовые репрессии внутри партии. Под руководством Сталина Ежов провел и чистку командного состава Красной Армии. В 1937 году на июньском пленуме ЦК он в общих чертах обрисовал широкомасштабный заговор против партийного руководства, в котором участвовали троцкисты, зиновьевцы, правые уклонисты, работники коминтерновского аппарата, Тухачевский и его приспешники из рядов Красной Армии, а также Ягода и его единомышленники из НКВД. По словам Ежова, сети заговора проникли и в низовые эшелоны. Поскольку были ликвидированы только вожаки, это был сигнал к началу большой чистки.

С этой целью с июля 1937 года были введены «массовые операции» с их «лимитами» и «национальными контингентами». Без сомнений, Большой террор был тщательно продуман Сталиным и его штабом. По указанию Сталина и Политбюро Ежов запланировал арест почти 270 тысяч человек, из которых 76 тысяч подлежали немедленному расстрелу с проведением их дел через тройки. Во исполнение этого плана региональным властям были спущены разнарядки на аресты и расстрелы. В ответ полетели запросы на повышение «лимитной» планки, что только приветствовалось руководством центра. Первоначально установленный четырехмесячный срок был значительно превзойден. За последующие месяцы Политбюро утвердило аресты еще свыше 180 тысяч человек, из которых 150 тысяч были обречены на расстрел. Ежов утвердил арест еще около 300 тысяч человек — без формальных санкций Политбюро и, очевидно, согласовав это со Сталиным. Итого при проведении операции во исполнение приказа № 00447 с августа 1937 года по ноябрь 1938 года тройками было осуждено 767397 человек, в том числе 386798 — к ВМН.

Кроме того, тысячи людей пострадали в ходе «национальных операций» против поляков, немцев, харбинцев, латышей, эстонцев, финнов, румын, греков, афганцев, иранцев, китайцев, болгар, македонцев и людей с ними связанных. При проведении национальных операций было охвачено почти 350 тысяч человек, в том числе почти 250 тысяч приговорены к высшей мере и 90 тысяч — к заключению. Сталин подписал 383 списка на осуждение, поданных Ежовым, в которых содержались имена свыше 44 тысяч государственных и партийных функционеров; почти 39 тысяч из них были приговорены к высшей мере. Другой целью был аппарат Коминтерна и зарубежные коммунистические партии. Свыше 7 тысяч командиров Красной Армии были осуждены за контрреволюционную деятельность, арестованы более 2 тысяч работников госбезопасности. С августа по октябрь 1937 года более 170 тысяч корейцев подверглись депортации из пограничных районов на Дальнем Востоке. Арестованы более 18 тысяч жен «врагов народа» и около 25 тысяч детей лишились опеки родителей. За пределами границ Советского государства, в Монгольской Народной Республике по указанию московского Политбюро в период между 1937–1939 годами были проведены массовые аресты (арестовано около 25 тысяч человек) и местной тройкой 20 тысяч человек приговорены к расстрелу. В результате за 1937–1938 годы за контрреволюционную деятельность и другие преступления против государства были арестованы более 1,5 млн. человек, из которых почти 700 тысяч расстреляны. По приказу Ежова и при его личном участии заключенных подвергали пыткам, заставляя их «признаться»; применение пыток было санкционировано Сталиным и Политбюро.

В 1937 году авторитет Ежова достиг апогея. В апреле, хотя он и не был членом Политбюро, он вошел в «пятерку» лидеров, которая осуществляла фактическое руководство от имени Политбюро. Летом ему также было вверено руководство военной разведкой. В октябре Ежов был введен кандидатом в состав Политбюро. Весной 1938 года карьера Ежова покатилась под уклон. В апреле того же года круг его обязанностей пополняется должностью наркома водного транспорта. В июне — июле выявляется предательство двух крупных работников НКВД, Люшкова и Орлова; Ежов не спешит доложить об этом Сталину, навлекая на себя недоверие вождя. В августе Сталин назначает Лаврентия Берию заместителем наркома внутренних дел с видом на дальнейшее его выдвижение в качестве преемника Ежова. Очевидно, к тому времени вождь решил избавиться от Ежова. С сентября по ноябрь 1938 года был арестован ряд сподвижников Ежова и людей из его окружения; под прицел попадает также его жена, которая в ноябре с помощью Ежова совершает самоубийство.

После установления контроля над чисткой в партии в январе 1938 года Сталин в середине ноября того же года подписывает постановление, содержащее критику методов, которыми пользуется НКВД. Массовым операциям положен конец. Через неделю Ежов посылает Сталину письмо с просьбой об отставке. Отставка принята, вместо него главой госбезопасности назначается Берия. После 23 ноября Сталин больше не принимает Ежова. Но петля еще не затянута. Ежову пока оставили пост наркома водного транспорта, и 21 января 1939 года он все еще неподалеку от Сталина на траурной церемонии в память о Ленине. В проекте акта о передаче полномочий по руководству НКВД от 29 января вычеркивается, очевидно, по указанию Сталина, предложение рассмотреть вопрос о партийности Ежова. В тот же день Ежов еще присутствует на заседании Политбюро, но это заседание становится для него последним. Он не был избран делегатом на XVIII съезд партии, состоявшийся в марте 1939 года, выступить на котором ему тоже не дали. После жесткой критики Сталиным Ежова не переизбрали в состав ЦК. После съезда его лишили всех партийных должностей. В апреле последовал арест Ежова. Он не смог вынести пыток и во время следствия признался во всем: в шпионаже, во вредительстве, в заговорщической деятельности, в терроризме, в содомии. 3 февраля 1940 года над ним состоялся суд при закрытых дверях; Ежов был приговорен к высшей мере наказания. На следствии, как и на суде, он клялся в безграничной преданности Сталину; он заявил, что будет умирать с именем Сталина на устах. Ежова расстреляли 6 февраля.

Был ли Ежов более или менее самостоятельной фигурой или орудием в руках Сталина? Существует много документальных свидетельств, что во время Большого террора деятельность Ежова тщательно контролировалась и направлялась Сталиным. Сталин редактировал основные документы, подготавливаемые Ежовым, и осуществлял надзор за расследованиями и проведением политических процессов. Например, во время следствия по делу Тухачевского Сталин встречался с Ежовым почти ежедневно. Из журнала регистрации посетителей явствует, что в 1937–1938 годах Ежов посещал кремлевский кабинет Сталина 278 раз и провел в нем суммарно 834 часа. Чаще встречался со Сталиным только Молотов{818}. Как пишет О.В. Хлевнюк, «Ежов вряд ли мог претендовать на роль организатора “Большого террора”, самостоятельного политического деятеля, в сколько-нибудь серьезной мере предопределявшего размах и направление чистки. Ежов был старательным исполнителем воли Сталина, действовал в рамках четких указаний “сверху”. Неизвестно ни одного факта, который хоть в какой-то мере свидетельствовал бы, что Ежов вышел из-под сталинского контроля. От дел Ежов был отстранен в тот момент, который счел целесообразным сам Сталин»{819}. В момент наивысшей славы Ежова назвали «сталинским питомцем». Наверное, в этом и заключался особый дар Сталина — умение превратить исполнительного и простоватого партийного функционера в настоящего злодея и палача, заурядного деятеля в фигуру вселенского масштаба. Как-то Сталин сказал о том, что кадры надо выращивать так же заботливо, как садовник выращивает деревце. И действительно, Ежова Сталин рано окружил заботой, беспокоился о его здоровье, продвигал все выше и выше. В сталинском питомнике Ежов занял особое место. На период его руководства НКВД приходится беспрецедентно огромное число народных жертв. Уж, что-что, а злодеев растить Сталин умел.

И нет никаких указаний на то, что Ежов когда-либо вышел за рамки роли сталинского орудия. После его падения выяснилось, что вразрез с принятой процедурой он собирал компромат на многих ответработников НКВД и партийных органов, не информируя об этом Сталина. Среди бумаг, конфискованных во время его ареста, был даже материал на самого Сталина — дореволюционные донесения жандарма тифлисской полиции и квитанции почтового отделения в Туруханске. Однако это необязательно означает, что Ежов собирал материал с целью доказать принадлежность Сталина к агентуре царской охранки. Эти материалы могли быть предназначены для музея Сталина.

Сам Ежов был беспредельно предан Сталину. Когда И.Б. Збарский был вызван в 1937 году в кабинет Ежова, он увидел маленького тщедушного человека с пытливыми глазами, сидящего за большим столом в огромной комнате. «За его спиной на стене висел внушительных размеров портрет Сталина, на столе стояли бюст Сталина и еще один портрет Сталина в рамке»{820}. Есть свидетельства, что с лета 1938 года, когда Берия был назначен его заместителем и начал арестовывать людей из его окружения, Ежов стал разочаровываться в Сталине. Ряд свидетелей показывал, что после этих событий он ругал и поносил Сталина и других партийных лидеров. После ареста он сам признался в заговоре против Сталина и планировании покушения на него; это подтвердил ряд свидетелей и его подручных{821}. На суде Ежов отрекся от своих признаний, заявив, что они были сделаны под пытками. По всей вероятности, это была просто пьяная брань обидевшегося на Сталина человека. Нельзя исключить, что, попав в опалу, не имея возможности продолжить общение, он умерил свою лояльность по отношению к Сталину и мог организовать оппозицию и собирать на него компромат, но это кажется маловероятным, если только он не хотел рисковать под угрозой неминуемого ареста.

Ежов не мог консультироваться со Сталиным по каждому пустяку, и его роль как сталинского орудия предполагала наличие известной доли автономии, но при проведении известных нам операций его тесный контакт с хозяином просто поразителен. Достаточно вспомнить, что как идеальный исполнитель, по словам Москвина, он имел один существенный недостаток: он не умел вовремя остановиться. Выражаясь его собственными словами, установка у Ежова была «лучше перегнуть, чем недогнуть». Этот стиль работы нельзя эксплуатировать до бесконечности, он может ударить и по самой сталинской системе. Так, весной 1938 года первый секретарь ЦК КП(б) Карелии Н.И. Иванов, являвшийся также членом тройки, заявил, что не в состоянии посадить больше тысячи врагов народа, так как тюрьмы переполнены{822}. В последующие месяцы начальник УНКВД по Новосибирской области И.А. Мальцев вынужден был отменить запланированную своим заместителем операцию по аресту около сотни священнослужителей, так как для них уже не осталось места в переполненных тюрьмах. В этой связи историк С.А. Папков отмечает: «Если некуда было сажать сотню “попов”, то как следовало поступить с тысячами других арестованных? Ясно, что сталинисты достигли таких масштабов террора, поддерживать которые были уже не в силах»{823}.

Хотя Ежов и был выбран как раз за его усердие, это усердие, доведенное до крайности, сильно помогло Сталину избавиться от него, когда он стал не нужен. Необходимо все же отметить, что вопрос об излишнем рвении ни разу не всплыл во время расследования его дела либо на суде. Некоторые авторы склонны ошибочно полагать, что Сталин хотел свалить на Ежова ответственность за перегибы в чистках 1937–1938 годов и сделать его козлом отпущения. Но в этом случае Ежова должны были публично объявить врагом народа и казнить его с большой помпой. Шумихи же как раз и не было, исчезновение Ежова прошло почти незамеченным. И лишь спустя много месяцев после падения Ежова Сталин объявил авиаконструктору Александру Яковлеву: «Ежов — мерзавец! Погубил наши лучшие кадры. Разложившийся человек. Звонишь к нему в наркомат — говорят: уехал в ЦК. Звонишь в ЦК — говорят: уехал на работу. Посылаешь к нему на дом — оказывается, лежит на кровати мертвецки пьяный. Многих невинных погубил. Мы его за это расстреляли»{824}. На закате своих дней Сталин говорил своему телохранителю, что именно по рекомендации Маленкова «пьяница Ежов» был назначен в НКВД и «будучи в опьянении он подписывал подсунутые ему списки на арест зачастую невинных людей»{825}.

В своих интервью 70-х годов Молотов говорит то же самое. По его словам, Ежов имел хорошую репутацию, пока не «разложился». Сталин потребовал «усилить нажим», и Ежову «дали крепкие указания». Тот «стал рубить по плану», но «перестарался»; «и остановить невозможно». Обладая чрезвычайной избирательностью в своих воспоминаниях, Молотов создает впечатление, что Ежов назначал «лимиты» по своему усмотрению и за это был расстрелян. Молотов отрицает, что Ежов выполнял волю Сталина: «Сказать, что Сталин не знал об этом — абсурд, но сказать, что он отвечает за все эти дела — тоже, конечно, неправильно»{826}. Еще одним бывшим сподвижником Сталина, оправдывавшим чистки, был Каганович. Да, был саботаж и все такое, утверждал он, и «пойти против общественного мнения тогда было невозможно». Но Ежов «старался чересчур», он даже «устраивал соревнования, кто больше разоблачит врагов народа». В результате «погибло много невинных людей, и никто это не будет оправдывать»{827}.

Всю ответственность за чистки и перегибы в действительности несет сам Сталин. Как начало, так и прекращение волны террора проходило полностью в соответствии с планом. По словам Авторханова, в 1938 году в Бутырской тюрьме Павел Постышев высказался вполне определенно: «Ежов — охотничий пес на поводке у Сталина, но пес преданный и разборчивый, который по воле своего хозяина уничтожает партию и терроризирует народ. Как только собака кончит свою охоту (а нас тогда уже не будет в живых), Сталин объявит ее бешенной и уничтожит. Никого так не презирают великие преступники, как исполнителей, которые умели заглядывать в их преступную душу»{828}.


ДОКУМЕНТЫ

№ 1. Характеристика, выданная Н.И. Ежову Семипалатинским губкомом РКП(б){829}

22 июня 1923 г.

ХАРАКТЕРИСТИКА

Революционная деятельность тов. Ежова, которая началась еще до февральской революции имела самый разносторонний характер. Занимая после Октябрьской революции последовательно посты члена Витебского и позднее Казанского горсовета, комиссара станции Р[айонного] Отделения] ж. д., члена райкома РКП(б), председателя ячейки, Завпартклубом и проч., замом комиссара радио-школы, члена бюро Тат[арского] областкома и члена Президиума Тат[арского] ЦИКа, зав. агитпропотделом Татобласткома и секретаря Марийского обкома, тов. Ежов сумел сохранить полученный опыт, расширить и углубить его по мере расширения круга его работы.

Таким образом настоящая работа тов. Ежова в качестве ответственного] секретаря Семипалатинского губкома РКП застает его уже вполне сформировавшимся партработником большого опыта, широкой инициативы и кругозора, умелого руководителя.

Тов. Ежов умеет укрепить аппарат, различить работника, и не стесняя инициативы, не вмешиваясь в мелочи, умеет дать тон, заставить проводить требуемую им линию. Это проявляется в работе аппарата самого губкома и в руководстве губкома советскими органами. Быстро ориентируется в местных условиях, умеет подойти к организации, взять верный тон и направление, в то же время настойчиво и твердо проводить свою линию. Наиболее целесообразно использование в занимаемой должности.

Как марксист тов. Ежов обладает значительной подготовкой самообразование[м], прекрасно владеет марксистским методом и хорошо ориентируется в политической обстановке, но является больше практиком марксистом, нежели теоретиком. Участвует в периодической печати.

Из личных качеств тов. Ежова, необходимо отметить политическую твердость, энергичность громадную усидчивость, умение владеть собой, тактичность и критическое отношение к своей работе. Хороший партийный товарищ, умеет установить товарищеские отношения и с подчиненными. Имеет организаторские способности, всесторонне подходит к работе.

За[102] Ответ. Секретарь Семгубкома РКП [подпись неразборчива]. Помета: И по н/схеме [подпись неразборчива].


№ 2. Письмо Н.И. Ежова И.В. Сталину о предстоящем совещании руководящего состава НКВД СССР и материалы для доклада на совещании

23 января 1935 г.{830}

Совершенно секретно

Тов. Сталину

1. Мне кажется, что недостатки Ленинградской ЧК при всех специфических особенностях Ленинграда и руководителей Ленинградской ЧК — явление более широкого порядка. Этими же недостатками в разной мере страдают и другие организации НКВД, в том числе и центральный аппарат.

В связи с этим я счел необходимым представить Вам ряд своих соображений о недостатках работы ЧК и некоторые мероприятия, которые, мне кажется, улучшили бы работу Управления Государственной безопасности НКВД.

Пока направляю записку об организации агентурной работы. В ближайшие дни представлю свои соображения по организации следственной работы и взаимоотношениях с прокуратурой (взаимоотношения с прокуратурой, по-моему, настолько ненормальны, что требуют вмешательства ЦК). И третья записка — о кадрах чекистских органов.

В направляемой записке по организации агентурной работы я касаюсь только недостатков и не говорю о положительных сторонах работы, которые, по-моему, общеизвестны. Кроме того, считаю необходимым оговориться, что со всеми этими недостатками в агентурной работе довольно энергичную борьбу ведет руководство НКВД. Однако, и здесь, по-моему, без серьезной помощи со стороны ЦК не обойтись.

2. Мне сообщил тов. Ягода о том, что он согласовал с Вами вопрос о моем выступлении на совещании уполномоченных НКВД с критикой недостатков работы ЧК на примере Ленинграда. Без Ваших прямых указаний я выступить не могу.

3. По всем этим вопросам я прошу принять меня лично. Я займу немного времени. Если Вы не сможете меня в ближайшее время принять и будете считать необходимым мое выступление на совещании чекистов, прошу дать указание, могу ли я выступить в духе той записки, которую я Вам направил.

Ежов.

Приложение

Совершенно секретно

Тов. Сталину

Мне кажется, что недостатки Ленинградской ЧК при всех специфических особенностях Ленинграда и руководителей Ленинградской ЧК — явление более широкого порядка. Этими же недостатками в разной мере страдают и другие организации НКВД, в том числе и центральный аппарат.

В связи с этим, я счел необходимым представить Вам ряд своих соображений о недостатках работы ЧК и некоторые мероприятия, которые, мне кажется, улучшили бы работу Управления Государственной безопасности НКВД.

I. О размерах агентуры и организации ее работы.

Основой всей работы ЧК по розыску является агентура. Размеры агентуры и работа с агентурой организованы следующим образом:

1. Сеть агентуры общего осведомления. Это так называемые «осведомители». Сеть осведомления очень велика. Она по каждой области в отдельности насчитывает десятки тысяч людей. Никакого централизованного регулирования размерами осведомительной сети нет. В каждой области она устанавливается произвольно и зависит, главным образом, от вкуса, методов и понятий о чекистской работе со стороны областных руководителей, а чаще всего со стороны рядовых работников областных управлений ЧК или их низовых организаций (райотделение, горотделение, оперсектора).

Всего по Союзу по недостаточно точным данным имеется 270 777 осведомителей. Кроме этого количества Оперативный отдел имеет осведомителей по неорганизованному населению, так называемое дворовое осведомление; затем специальная сеть осведомителей по Армии и транспорту. Учета осведомителей этой категории нет. Во всяком случае, общее количество осведомителей в целом по Союзу будет, примерно, составить 500 тыс. человек.

Настолько в этом деле господствует самотек, показывает сопоставление количества осведомителей по отдельным краям и областям. Например, Саратовский край имеет всего 1.200 осведомителей, тогда как Северный край — 11 942 чел. Такое же, примерно, соотношение и по другим сопоставимым краям и областям.

Осведомители никакого заработка от Наркомвнудела не имеют, работают бесплатно.

Работа осведомительной сети организована на следующих началах. Из числа наиболее активных осведомителей выделяются так называемые резиденты. Резиденту подчиняют в среднем 10 чел. осведомителей. Резиденты тоже работают бесплатно, совмещая работу в ЧК со своей основной работой по службе в учреждении, на производстве и т. п. Всего по учтенным данным по Союзу имеется 27 650 чел. резидентов. (Это количество не входит в названное мною выше число 270 777 осведомителей.) Таким образом, та или иная чекистская организация непосредственного общения с осведомителем не имеет. Он связан со своим резидентом, работающим добровольно и бесплатно. Через резидента ЧК получает осведомление от руководимой им десятки. В целом руководство осведомительной сетью возложено на Секретно-политический отдел Управления Государственной безопасности в центре и на Секретно-политические отделы в краях и областях.

2. Сеть агентуры специального осведомления. Это так называемые «спецосведомители». Если в задачу осведомителей вообще входит осведомление обо всем, что он заметит ненормального, то в задачу специального осведомителя входит освещение только специальных вопросов. Исходя из этого, агентура специального осведомления формируется соответствующими отделами в Управлении Государственной безопасности под углом тех специфических задач, которые себе ставит каждый отдел в отдельности (ЭКУ — вредительство, диверсии; Особый отдел — шпионаж, террор, контрреволюция; Секретно-политический отдел — политические партии, духовенство и т. п.). Этот тип осведомителя по всему смыслу его организации должен быть более квалифицированным человеком, ориентирующимся в специальных вопросах. Соответственно ведущимся отделом разработкам они вербуются в определенных слоях населения (для освещения духовенства — главным образом среди духовников, для освещения интеллигенции — в среде писателей, художников, инженеров и т. п.). По типу спецосведомители — это нечто среднее между осведомителем вообще и настоящим агентом ЧК, ведущим активную разработку того или иного контрреволюционного образования. Спецосведомители работают тоже в подавляющем большинстве своем бесплатно, за редчайшим исключением.

В деле установления количества спецосведомителей господствует такой же самотек. Никакого централизованного учета этой категории осведомителей нет. Не знает его даже и взятый в отдельности каждый отдел Центрального управления. О количестве спецосведомителей знают только специальные отделы в краях, областях, республиках или в нижестоящих чекистских организациях, там где соответствующие отделы существуют. Насколько мне удалось ознакомиться в Ленинграде, количество этой агентуры тоже представляет собой внушительную цифру. По Ленинграду, если взять все отделы в целом, спецосведомителей насчитывается до 2 тыс. человек. В отличие от общих осведомителей спецосведомитель связан непосредственно с соответствующим отделом ЧК и направляет туда свою информацию. Промежуточного звена в виде добровольно бесплатно работающего резидента здесь, как правило, нет.

3. Сеть основной агентуры ЧК. Это так называемые агенты. Эта сеть агентуры оплачивается. Помимо оплаты за работу они получают и специальные суммы необходимые по ходу разработок (организация пьянки и т. п.). Сеть этой активной агентуры, работающей по определенным заданиям значительно меньшая, однако, и она по отдельным областям насчитывает иногда сотни людей. Состав агентуры тоже никем не регулируется, а устанавливается произвольно работниками краевых и областных управлений НКВД. Размеры этой сети находятся в прямой зависимости от характера ведущихся тем или иным областным или краевым управлением разработок. Никакого централизованного учета сети нет.

II. О порядке вербовки агентуры и руководстве ею.

Такое огромное количество агентуры само по себе в значительной степени уже определяет вопрос, кто вербует агентуру. Практически сложившийся порядок вербовки агентуры следующий.

1. По общей осведомительной сети вербовка, как правило, производится не собственным аппаратом ЧК, а бесплатно работающим резидентами, т.е. теми же осведомителями. Аппарат любого звена ЧК отгорожен стеной от осведомителей. Никого в глаза они не знают по той простой причине, что система организации руководства построена таким образом, что непосредственным руководителем осведомителей оказывается бесплатно работающий резидент.

Только резидент знает своих осведомителей, и только резидента знают в ЧК. Работа по вербовке агентуры и по ее руководству целиком построена на доверии резиденту. Если принять во внимание, что резидент руководит в среднем десятью осведомителями, что резидент вербуется тоже из наиболее активных осведомителей, что резидент имеет какую-то свою основную работу, то станет совершенно понятным, насколько слабо поставлено руководство осведомительной сетью. Для того чтобы активно руководить осведомительной сетью, давать ей повседневное направление в работе: какое именно осведомление интересует ЧК зависимости от обстановки, — требуется очень много времени. Резидент, загруженный своей основной работой, такого внимания уделять осведомителю не может. Как правило, с осведомителями резидент встречается очень редко.

2. Спецосведомители вербуются соответствующими отделами органов ЧК (начиная от района и кончая Центральным аппаратом). Вербовка спецосведомителей фактически ложится целиком на рядовых работников соответствующих отделов ЧК. На основании выборочной проверки в Ленинграде установлено, что дело вербовки спецосведомления было почти целиком передоверено штатным практикантам и пом. уполномоченным, с которыми спецосведомители и поддерживают постоянную связь.

Руководство спецосведомителями тоже фактически находится в руках штатных практикантов и пом. уполномоченных. Если принять во внимание, что штатные практиканты и пом. уполномоченных являются самыми низшими должностными лицами в ЧК, ведущими на 90% техническую работу, то станет совершенно очевидным, насколько неквалифицированно руководство спецосведомлением. Можно с уверенностью сказать, что почти каждый спецосведомитель по общему уровню развития, а также и по знанию конкретно порученного ему дела знает больше, чем его руководитель.

3. Особое, исключительно ответственное значение имеет вербовка агента — платного работника ЧК по той или иной специальной разработке. Практика заграничных разведок, да и старой царской охранки показывает, какое огромное решающее значение в работе придавали делу вербовки нужного агента. Даже имеющаяся в этой области мемуарная и специальная литература показывает, насколь[ко] ответственным людям поручалось дело вербовки агентов и насколько сложен сам по себе процесс этой вербовки с точки зрения выбора агента. В самом деле, здесь играет роль не столько количество агентуры, сколько ее качество. Один хороший агент по той или иной организации может дать больше, чем сотня плохих агентов.

Кроме всего этого сама среда, из которой вербуется агентура, чрезвычайно разнообразна. В зависимости от характера разработки иногда необходимо вербовать и прямого белогвардейца, спекулянта, попа, политического деятеля и т. п. Отсюда очевидно, насколь[ко] острым сам по себе является вопрос о вербовке и в особенности о руководстве такого рода агентурой.

Несмотря на все это, и в этом деле господствует сплошной самотек. Вербовка этого рода агентуры тоже передоверена второстепенным людям. В подавляющем большинстве случаев агентов вербуют рядовые работники ЧК (уполномоченные, оперуполномоченные) и очень редко — начальники отделений, или начальники отделов. Правда, окончательное утверждение агента должно быть санкционировано начальником отдела, однако, это превратилось в пустую формальность, ни к чему не обязывающую. Как правило, начальник отдела, утверждающий завербованного агента в глаза его никогда не видит, а утверждает лишь по формальным признакам, представленным ему уполномоченным или начальником отделения.

В Ленинграде в деле вербовки агентуры дошли прямо до безобразия. Например, Особый отдел в 1934 г. однажды обнаружил, что у него почти нет агентуры, и решил обзавестись последней. Ныне осужденный зам. начальника Особого отдела Янишевский созвал всех работников отдела и установил контрольные цифры вербовки. Каждый работник Особого отдела, начиная с пом. уполномоченного, обязывался завербовать ежедневно не менее 10 чел. агентов. Некоторые ретивые работники Особого отдела, когда я их допрашивал по этому поводу, не только не понимали всей глупости и преступности такого рода вербовки агентуры, но хвастались, что они это задание перевыполнили, давая в день по 15 и 20 агентов.

Совершенно очевидно, что при таком способе вербовки агентуры не один десяток матерых контрреволюционеров воспользовались широко открытыми дверями ЧК для того, чтобы, «завербовавшись», вести свою подрывную работу внутри ЧК. Факты, о которых я сообщу ниже, целиком это дело подтверждают.

Руководство агентурой тоже фактически находится в руках уполномоченного или оперуполномоченного. В редких случаях руководит сам начальник отделения и еще реже — начальник отдела. Благодаря такой системе руководства малоквалифицированных людей, часто очень квалифицированными агентами, фактически сводят руководство на нет и предоставляют все возможности агентуре дезинформировать ЧК.

<…>[103]

II. Следственный аппарат ЧК.

Строго говоря, никакого специального следственного аппарата в ЧК не имеется. Если считать, что основой работы ЧК является розыск (агентура) и следствие, то между этими двумя видами работы никакого разграничения в ЧК не имеется. Как правило, человек, ведущий какую-нибудь агентурную разработку, он же ведет и следствие по этой агентурной разработке в случае ее окончания. На практике это дело представляется в следующем виде. Тот или иной уполномоченный, руководя своим агентом или группой агентов, доходит до такого момента агентурной разработки, когда он заводит следственное дело. Заведение следственного дела, а, стало быть, и аресты ему санкционирует начальник отделения. После этого этот же уполномоченный, руководивший агентурной разработкой, ведет следствие. Такое сращивание агентурной и следственной работы имеет наряду с целым рядом своих положительных сторон также и ряд отрицательных. К положительной стороне относится в первую очередь то, что работник ведущий следствие, знает дело, начиная с его истоков, т. е. с первой агентурки[104]. Зная агентурное дело, ему легче вести следствие. Кроме того, в процессе следствия, как правило, выясняется необходимость дополнительных агентурных разработок и новой агентурной установки, которые следствие и проводит. Отрицательной стороной этого сращения розыскной и следственной работы является то, что следователь часто дает много «дутых» дел. Дело в том, что в чекистской практике установилось понятие о квалификации работника, его пригодности и умении работать по ходячему выражению чекистов «сделал хорошенькое дельце». Так как результатом всякого «дельца» является хорошо завершенное следствие, то часто следователь одновременно руководящий и агентурной работой увлекается и дает направление агентуре в желательном для «дельца» смысле, иногда игнорируя серьезные данные агентуры, которые не совпадают с желанием следователя в нужном духе преподнести дело. Таких «дутых» дел в чекистской практике очень много. Если бы можно было бы разделить розыскную работу от следственной, т. е., чтобы розыск вели одни люди, а следствие — другие, в этом случае был бы обеспечен известный контроль следствия над розыском. Я не ставлю сейчас этого вопроса в плоскость положительного разрешения. Для меня не ясен вопрос, насколько это осуществимая вещь, тем более что положительные стороны такого сращения розыскной и следственной работы очень велики. Судя по просмотренным мною ленинградским делам, я должен сказать, что следствие люди вести не умеют. В большинстве случаев следователи — это оперативные работники, у которых более сильной стороной является не ведение следствия, а розыск. Оно и понятно, здесь требуется меньшая квалификация, меньшая культура и т. п. Я думаю, что основой основ слабой следственной работы является крайне низкая квалификация и общая грамотность чекистов. В самом деле, часто чекист из какого-нибудь отдела, как, например, ЭКУ или СПО ведет крупное следствие. Ему в процессе следствия приходится сталкиваться либо с крупными политическими деятелями, либо с крупными специалистами. Для того, чтобы изобличить этого человека, необходимы в первую очередь и общий довольно высокий уровень культуры и знание предмета, о котором идет речь в следствии. Во всяком случае, если не доскональное знание, то добросовестное изучение его в порядке ведения следствия. Ни того, ни другого, как правило, нет. Все это еще усугубляется тем, что кадры чекистских следователей совершенно не знают законов, тогда как эта, если можно так выразиться, процессуальная сторона дела играет немаловажную роль. Меж тем, отношения к этой стороне дела у чекистов самое пренебрежительное. Законы, как правило, рассматриваются как какая-то формалистика, законов не соблюдают в процессе всего следствия, а оставляют их на конец. У чекистов уже вошло в быт и их работу, когда окончено следствие — выражаться: «Ну, следствие окончено, надо будет оформить дело для прокуратуры». Это оформление — самая незначительная для чекистов и самая неприятная часть дела. Для того, чтобы на примерах проиллюстрировать все недостатки следственной работы, можно привести то же следствие по делу зиновьевцев в Ленинграде. При всех огромных положительных достижениях этого следствия, которые ни в какой степени нельзя умалять, оно имеет и целый ряд частных недостатков, порядка, о котором я говорил выше. К примеру, если внимательно прочитать все протоколы следствия, то первое, что бросается в глаза, это общий для всех допрашиваемых стандарт вопросов. В большинстве случаев ответы тоже почти аналогичного порядка. Получается это потому, что следователи друг у друга списывают вопросы и часто требуют аналогичных ответов от допрашиваемого. В результате этого, если внимательно приглядеться к протоколам, стирается грань индивидуального допроса каждого подследственного. Результатом же этого и является то, что все протоколы, если в них внимательно вчитаться, политически слишком приглажены и подстрижены. Получается так, что все подсудимые все время вели контрреволюционную работу, достаточно было их арестовать ОГПУ и все начали каяться, политически оплевывать свое прошлое и одобрять мероприятия партии и советской власти. На деле это не так. Я сам был свидетелем этого (через меня прошли почти все подсудимые). Должен сказать, что многие из них ни в какой степени не раскаялись, наоборот, при аресте они лишь более ярко выпятили свое контрреволюционное лицо и сущность. Конечно, я не предлагаю записывать все ругательства, которые они произносили по адресу партии и ее руководителей, однако оттенить эту особенность в протоколах вообще можно было бы. Из них во всяком случае было бы видно более точно лицо врага.

И, наконец, последнее, на что следует обратить внимание с точки зрения недостатков следствия, это то, что в таком политическом деле правильно был поставлен упор на политическую сторону, однако, совершено обойдены вопросы техники. Меж тем, техника взаимоотношений с партийными и советскими органами, с органами того же ЧК, очень поучительна и интересна. На ней можно было бы заострить внимание наших партийных организаций не только с точки зрения общей политической бдительности, но и с точки зрения распознавания методов повседневной организационной техники врага. К примеру сказать, расстрелянный Румянцев — секретарь Выборгского райсовета: какие он взаимоотношения установил с Райкомом, с кем в районе он связывался, как держал себя, как он обманывал своего председателя, выдавая деньги своим политическим друзьям, как они встречались и т. д. Все это не мелочи, а очень серьезное дело в таком своеобразном контрреволюционном образовании как зиновьевская белогвардейщина. Они в методы и технику подпольной работы прошлого времени внесли очень много нового и своеобразного, вытекающего целиком из тех особых условий, в которых эта группа находилась в Советском Союзе. Само по себе двурушничество предопределяло иную техническую связь и технику взаимоотношений с окружающим миром. Таковы отрицательные стороны этого в общем и целом великолепного следствия.

Надо сказать, что на этом следствии сидели наиболее квалифицированные чекисты, однако и у этой наиболее квалифицированной части чекистов не хватает культуры и знания. Они в разговоре с оппозиционерами терялись, так как многие не знают не только оппозиционной борьбы зиновьевцев, но и истории партии вообще. Словом, у нас нет своих спиридоновичей[105], которые нам позарез нужны.

III. Кадры.

Особенность ЧК такова, что кадры чекистов должны быть особо проверенными. Люди в ЧК находятся на таком остром участке политической работы, что от них требуется очень многое и в первую очередь, чтобы они были закаленными большевиками. В самом деле, связь с агентурой, состоящей часто из чуждых нам людей, отсутствие критики их работы, все это ставит чекистов в особое положение. Один предатель среди чекистов может наделать такую уйму контрреволюционных гадостей для Советского Союза, каких не может сделать целая организация.

Являются ли чекистские кадры в этом смысле если не идеалом, то во всяком случае приближением к нему? Пример состава чекистов ленинградской ЧК не говорит об этом. Мне пришлось, просматривая аппарат ленинградской ЧК, вычистить 280 чел. из оперативных отделов, причем надо сказать, что в число проверяемых не вошла милиция, ЗАГС, пожарная охрана и т. п., а вошло, собственно, только Управление государственной безопасности с его Особым отделом, ЭКУ, СПО, Оперодом и т. д. Из этих 280 чел. 180 чел. я вынужден был направить в лагеря и 100 чел. счел возможным использовать не на чекистской работе, а на работе в милиции, ЗАГСе, в пожарных частях и хозяйстве ЧК.

Среди вычищенных настолько много чуждых нам людей, что они в любой момент могли нас предать. У меня нет уверенности, что они не предавали. Есть бывшие белые офицеры, много дворян довольно видных фамилий, не меньше бывших троцкистов и зиновьевцев, значительная часть просто разложившихся людей и политически и морально. К примеру можно привести…[106]

Лично я думаю, что я вычислил мало, придется чистку еще продолжить, в особенности в части перевода из Ленинграда на чекистскую же работе в другие места. Однако, я этого проделать не мог по той причине, что пришлось бы разгромить ЧК, тогда как работы было очень много. Я условился с Ягодой так, что после того, как первая партия чекистского пополнения из других краев, которые мы наметили с Ягодой, придет в Ленинград, можно будет через некоторое время продолжить чистку и остального состава чекистов.

Что собой представляет оставшийся состав чекистов? В большинстве случаев это мало культурные люди. Как правило, они загружены с головой оперативными делами, почти совершенно не берут в руки книги, не читают не только политической и экономической литературы, но даже редко читают беллетристику. Кстати сказать, общее, что бросается в глаза среди чекистов, это пренебрежительное отношение к чтению, к культуре, к знаниям.

Такое положение с чекистскими кадрами, казалось бы, со всей остротой должно было бы поставить вопрос о воспитательной работе среди чекистов и об их учебе. На деле ни того, ни другого нет. Никакой серьезной политической воспитательной работы среди чекистов не ведется. Все дело сводится, как правило, к тому, что чекисты воспитывают, по любимому выражению многих, в духе «чекистской дисциплины». Если это можно называть серьезным воспитанием, то на этом дело ограничивается. Никакого политического воспитания людей в духе преданности партии, в духе большевистской бдительности, прозорливости, скромности — нет. Все воспитание слишком узко сконцентрировано на чекистских особенностях, на своей ведомственной специальности. В этом смысле для чекистов следовало бы взять в пример Красную армию, где наряду с прохождением специфических военных дисциплин, наряду с прохождением специальности, красноармеец и командир воспитываются политически настолько хорошо, что каждый из них проходит одновременно и прекрасную партийную школу. Достаточно сказать, что опыт выделения в качестве начальников политотделов 300 комиссаров полков блестяще себя оправдал, показав, что из них вышли едва ли не лучшие руководители политотделов МТС, хотя, как известно, партия дала немало квалифицированных людей с партийной работы в политотделы.

Особенность чекистской среды, плюс вся сума их воспитания отражается и на бытовых условиях чекистов. В подавляющем своем большинстве чекисты — это замкнутая среда и в быту их имеются массовые случаи «буржуазности». Достаточно сказать, что жены чекистов стали буквально нарицательным именем[107].


№ 3. Циркуляр ЦК ВКП(б) и НКВД СССР об оказании помощи со стороны органов НКВД партийным организациям в ходе проверки партийных документов{831}

Не ранее 11 июля 1935 г.[108]

Совершенно секретно

Всем нач. республиканских], краевых и обл. Упр. НКВД, секретарям крайкомов, обкомов. ПК напкомпартий.

Из разосланной 11-го июля с. г. ЦК ВКП(б) сводки о ходе выполнения закрытого письма ЦК от 13/V с. г.[109] видно, что в связи с проводимой проверкой партийных документов выявляются пролезшие в партию белогвардейцы, шпионы, жулики, аферисты и т. п.

Нач. УНКВД необходимо оказывать всемерную помощь секретарям Крайкомов, Обкомов и ЦК нацкомпартий в проведении проверки, путем агентурной и следственной разработки вызывающих сомнения членов ВКП(б) и для ареста и тщательного расследования деятельности и связей выявленных шпионов, белогвардейцев, аферистов и т. п.

Для непосредственной работы по этим делам Нач. УНКВД выделить ответственных оперативных сотрудников, работу которых тесно увязать с парт, работниками, проводящими проверку в областных, городских и районных парторганизациях.

Считать эту работу важнейшей задачей органов ГУГБ и обеспечить быстрое и тщательное исполнение всех заданий, связанных с проверкой.

О всех мероприятиях УНКВД регулярно сообщать в СПО ГУГБ.

Народный комиссар внутренних дел Союза ССР (Г. Ягода)

Секретарь ЦК ВКП(б) (Ежов)

« » июля 1935 года.


№ 4. Письмо Н.И. Ежова И.В. Сталину о ходе проверки партийных документов{832}

Июль 1935 г.

Товарищ Сталин!

Письмо Ваше по поводу вопросов тов. Крупской получил, постараюсь оправдать ваше доверие и все сделать[110]. Результаты сообщу.

Со здоровьем пока что все благополучно.

Пользуюсь случаем, чтобы информировать Вас о некоторых делах и получить указания о ходе проверки партийных документов:

а) кончили слушание докладов всех секретарей крайкомов о ходе проверки. По большинству краев и областей сроки проверки вынуждены были отодвинуть до 1–15 октября. По городам — Москва и Ленинград отсрочили до 1 ноября (большие организации).

Таким образом, вместо намеченных в письме от 13 мая сроков проверки в 2 месяца (предполагалось закончить к 1–10 августа), сроки проверки отодвинулись еще на три месяца. Объясняется это двумя причинами: во-первых потому, что партийные организации только через месяц после проверки поняли всю серьезность этого дела и фактически почти все из них начали повторную проверку. Во многих организациях Центральному комитету пришлось отменить проверку и проводить повторную спустя даже 2 месяца (Винница, Молдавия, Одесса, Кировск и др.); во-вторых, засоренность партийных рядов оказалась большей, чем мы предполагали, что потребовало исключительной тщательности при проверке членов партии, в то время как кадры проверяющих были ограничены решением Центрального комитета партии и, как опыт показывает, это было очень правильно и расширять ни в коем случае было нельзя. Кроме того, на затяжку в ходе проверки повлияло и то, что параллельно с проверкой партийных документов членов партии, неизбежно проводилась и работа по упорядочению всего партийного хозяйства (учет членов партии, статистика, архивы и т. д.).

В связи со всем этим сложившимся на сегодня положением с ходом проверки партийных документов, у меня следующие планы:

По местным партийным организациям в основном закончить проверку к 1 ноября.

2. Начать приемку партийных организаций, закончивших проверку партийных документов, с 15 октября и закончить ее, примерно, к 15 ноября.

Этот срок является минимальным. Дело в том, что мы установили у себя такой порядок, когда каждый представленный и утвержденный райкомом и обкомом акт при проверке, в котором указаны фамилии членов партии и номера партийных билетов, мы сверяем у себя с имеющимися у нас отчетными карточками на каждый партийный билет.

Эта мера, как показал первый опыт с несколькими районами, является обязательной и серьезной дополнительной гарантией выявления негодных членов партии, которые не обнаружены в ходе проверки. Прилагаемое нами заключение по акту, представленному Чернянским райкомом и утвержденному бюро Курского обкома, является показателем того, что сверка акта с отчетной карточкой по каждому партийному билету является правильной. Если найдете время и желание — можете его посмотреть[111].

Я думаю, что это наше заключение было бы не плохо разослать всем партийным организациям при рассылке очередной сводки. Это в огромнейшей мере помогло бы более ответственному представлению актов в ЦК и заключению о них со стороны обкомов.

б) Новым в ходе проверки партийных документов за последнее время в части выявления врагов партии является то, что со всей очевидностью вскрываются не только отдельные люди, обманным путем проникшие в ВКП(б), но и целые организации, а также совершенно отчетливо обрисовываются методы, которыми они работали и их тактика в борьбе с партией.

В этом отношении особенно показательны троцкистские образования. Они вскрыты во многих местах Украины, Казахстана, Иваново-Вознесенска, Красноярска и других организаций.

Методы проникновения в ВКП(б) во всех этих организациях одинаковые, тактика их борьбы с партией также однородна. Лично я думаю, что мы, несомненно, имеем где-то троцкистский центр, который руководит троцкистскими организациями. Вряд ли заграничный центр мог бы так конкретно давать указания. Видимо, центр есть и в СССР.

Проникновение в партию у троцкистов идет двумя способами. Оставшиеся в ВКП(б) троцкисты, продолжающие стоять на троцкистских позициях, принимают все меры к тому, чтобы удержаться в ВКП(б). Многие из них по несколько раз исключаются из партии, не сдают партийных билетов, переезжают в другие партийные организации и там становятся на учет. Так как это применяется повсюду, совершенно очевидно, что троцкисты имеют на этот счет определенную директиву.

В отношении проникновения в партию троцкисты применяют следующий способ: член партии — троцкист обрабатывает в троцкистском духе беспартийных рабочих. После того, когда он закрепляет его в троцкистской организации, обязывает его войти в ВКП(б). Вхождению в партию он ему всячески содействует, либо получением рекомендаций от других организаций, либо, в крайнем случае, сам дает ему рекомендацию. Во многих случаях им это вполне удавалось. Такие факты обнаружены в Одессе, Иванове, на Урале и т.д. Совершенно очевидно, что здесь тоже троцкисты действовали по какой-то директиве.

Не могу удержаться, чтобы не сообщить Вам один чрезвычайно любопытный факт. Каким образом троцкисты обделывали наших партийных дураков. В Одессе троцкисты организовали (пожертвовав для этого специального человека) троцкистскую «вылазку». Троцкист по директиве своей организации произнес речь, в которой всячески порочил партию, и доказывал, что она является непролетарской не только по своей политике, но и по составу. После этой «вылазки» сами же троцкисты организовывали ему отпор. Пришли к секретарю партийного комитета и предложили ему в ответ на эту троцкистскую «вылазку» завербовать в партию несколько десятков рабочих. Секретарь партийного комитета обрадовался этому предложению и на очередном собрании в ответ на «вылазку» троцкистов, принял в партию до 30 человек. Среди них троцкисты подсунули 12 человек своих, ранее ими обработанных беспартийных рабочих, выполнявших уже неоднократно троцкистские поручения. У части из них были обнаружены на квартире листовки, некоторые раздавали листовки. Все собирались на подпольные собрания, где прорабатывались троцкистские установки.

Что касается выявляемых шпионов, то с совершенной очевидностью обнаруживается, что иностранные разведки своим людям давали прямое задание проникнуть в партию, что это лучший и наиболее надежный метод прикрытия шпионской работы.

Все обнаруженные шпионы, за небольшим исключением, не были завербованы из членов партии, они вошли в партию, либо по прямой директиве иностранных разведок, либо по директиве резидентов[112]иностранных разведок, действующий в СССР.

Способ проникновения в партию двоякого рода. Первый способ заключался в том, что шпион проникал куда-либо на предприятие, работал на нем в качестве рабочего, проявлял себя как общественник, ударник и затем входил в партию. После того, как сходил в партию, начинал двигаться либо с завода на завод, либо в учреждение. Второй способ — это когда шпион, пользуясь[113] краденным партийным билетом или полученным при помощи покупки. В отдельных случаях обнаруживаются факты, когда некоторых членов партии специально убивали с тем, чтобы завладеть его партийным билетом, именем и фамилией и под его фамилией действовать.

Есть отдельные факты, когда иностранные разведки давали прямое указание своей агентуре проникать не только в партию, но связываться внутри партии с замаскированными троцкистами, зиновьевцами и т.п. Такой факт обнаружен в Красноярске, куда прибыла шпионка Днепрова (фамилию свою она меняла 5 раз). Вошла в партию она как работница. На деле выяснилось, что она является дочерью полковника, убитого на Дону. Все родственники ее за границей. Она была связана с арестованным польским шпионом Янковским. При обыске у нее обнаружено 37 адресов высланных зиновьевцев и троцкистов.

Установлено, что она лично была знакома с расстрелянными участниками Ленинградского центра Котолыновым, Звездовым, Хаником, Евдокимовым и др. Была в курсе работ Ленинградского центра и представляла им для собраний свою квартиру. Какие-либо показания она давать отказалась.

К сожалению, НКВД до последнего времени стоял в стороне от этого дела. Само собой разумеется, что аппаратом только наших партийных организаций раскрыть до конца всю эту сволочь невозможно. Проверка дает только зацепку, а органы НКВД должны раскопать дело до конца. Только за последние месяцы мне удалось их оперативно втянуть в эту работу и это уже начинает давать свои результаты. Люди, кажется, начинают понимать, что проверка им дает огромную возможность преодолевать недостатки в своей работе в части выявления врагов.

Если бы Вы ничего не имели против — я хочу сговориться с Аграновым и собрать небольшое оперативное совещание по преимуществу центральных работников НКВД, разобрать все факты обнаруженных в партии шпионов, троцкистов и т. п., с тем, чтобы соответствующим образом проинструктировать людей и направить их на поиски троцкистских и шпионских образований. Думаю, что такое инструктивное совещание было бы во всех отношениях полезно.

в) Что касается общего уровня проверки, то она сейчас идет на довольно высоком уровне и особенно больших претензий к местным партийным организациям мы не предъявляем, поправляя их все время на ходу.

Безусловно удалось раскачать Украину, в отношении которой Вы особенно беспокоились и были совершенно правы. Повторная проверка на Украине (Чернигов, Винница, Одесса, Молдавия), дает огромное количество фактов засоренности партийных организаций, где и Пилсудский, и Румыния, и немцы нашли в массе своих людей. Украинцы теперь это поняли. Тов. Постышев теперь почти ежедневно мне звонит по этим делам.

Подробнее обо всех этих делах сообщу в ближайшее время в очередной сводке.

г) Начинаем серьезно готовиться к вопросу предстоящего обмена партийных билетов. Тут возникает очень много практических вопросов, о которых я сообщу особо.

Один вопрос, который требует Вашего согласия уже сейчас, заключается в следующем: мы не наведем никакого порядка в учете членов партии, не сможем гарантировать по-настоящему порядок выдачи партийных билетов и их сохранность без того, чтобы коренным образом не преодолеть той кустарщины в учете и статистике, которой насыщен партийный аппарат сверху донизу. Кустарщина в этом деле царит несусветная, в том числе и в аппарате ЦК. Вся статистика и учет ведутся вручную. Вы себе представляете, когда люди ворочают двумя миллионами партийных билетов и подсчитывают без машин. Статистика же вся основана на совершенно неполноценных данных, которые присылают нам местные партийные организации. Все подсчеты тоже ведутся вручную. Работники страшно малоквалифицированные. Многие из них «выдвиженцы» из уборщиц ЦК и т.п. На этом деле, конечно, должны сидеть люди квалифицированные, знающие статистику и учет по-настоящему. Кроме того, без механизации всего учета, статистики, ничего сделать путного мы не сможем. Я созывал несколько совещаний со специалистами о постановке дела у нас. И мы все пришли к заключению, что необходимо организовать у нас машинную, учетную статистическую станцию с соответствующим комплектом машин. К сожалению, эти машины у нас в стране не производятся, и я вынужден ставить вопрос об импорте. Речь идет, примерно, о сумме в 25–30 тысяч долларов. Я говорил с тов. Чубарь, он считает, что эту сумму отпустить вполне возможно, так как у нас германские кредиты полностью не использованы и имеются трудности в их использовании. Если Вы это дело санкционируете, я соответствующее предложение внесу в ЦК ВКП(б)[114].


№ 5. Письмо Н.И. Ежова И.В. Сталину в Сочи о самоубийстве М.П. Томского{833}

9 сентября 1936 г. Дорогой т. Сталин!

В конце процесса троцкистов т.т. Каганович и Серго предложили мне выехать в Сочи и проинформировать Вас о делах с троцкистами с тем, чтобы получить ряд указаний. На днях т. Каганович мне сообщил, что поездка отпадает и посоветовал проинформировать Вас по некоторым делам письменно.

Ограничиваюсь пока делами следствия.

1. О самоубийстве Томского. После известия о самоубийстве Томского на совещании в ПБ было решено послать меня на дачу Томского в Болшево. До этого там были чекисты и в частности Молчанов, который изъял и представил в ЦК посланное Вам предсмертное заявление Томского.

Мне было поручено объявить семье об установленном нами порядке похорон и, если жена Томского захочет сообщить мне какие-либо дополнения к заявлению Томского, ее выслушать.

После выполнения всех поручений я имел личную беседу с женой Томского. Из беседы выяснилось следующее:

А). Прежде всего крайне странное впечатление производит вся обстановка самоубийства. Оказывается Томский говорил с женой о самоубийстве еще с вечера. Говорил долго, как бы убеждая ее в необходимости с этим примириться. Писал предсмертное заявление, видимо, тоже в присутствии жены. Во всяком случае приписка Томского в конце заявления о том, что он поручает своей жене сообщить Вам лично фамилию товарища, который играл роль в выступлении правых, предполагает, что жена не только знала, но и согласилась на самоубийство Томского. Я попытался выяснить, был ли накануне самоубийства вечером или в день самоубийства утром кто-либо из посторонних. Был его близкий друг и товарищ некий Боровский. Он, видимо, тоже знал о замыслах Томского. Таким образом получается впечатление какого-то сговора. Во всяком случае никто Томскому не попытался помешать. Если было бы такое желание, то, зная заранее о намерениях Томского, они бы за ним следили. Меж тем Томский спокойно взял оружие, пошел утром один гулять и в дальнем углу парка застрелился.

Очень странная обстановка.

Б). Как Вы помните, в конце заявления Томский через свою жену хотел сообщить Вам фамилию товарища, игравшего роль в выступлении правых. В дальнейшей беседе Томская мне жаловалась на Молчанова за то, что он усиленно ее допрашивал и настаивал на сообщении фамилии упомянутого в заявлении товарища. Молчанову назвать фамилию она отказалась, заявив, что сообщит ее только лично Вам. Ввиду продолжавшихся настойчивых допросов Молчанова она будто ограничилась заявлением, что это не член Политбюро.

Мне она назвала фамилию Ягоды. По ее сообщению, Томский просил передать Вам о том, что т. Ягода играл активную роль в руководящей тройке правых и регулярно поставлял им материалы о положении в ЦК.

Все это относится к годам их активной фракционной драки против ЦК.

Это сообщение Томской странным образом совпало с предположениями самого Ягоды. Еще до моего посещения семьи Томского Ягода в разговоре с Аграновым (после прочтения в ПБ привезенного Молчановым заявления) высказал предположение, что Томский назвал его фамилию. Мотивировал он свое предположение тем, что несколько раз бывал у Томского.

Что это, контрреволюционный пинок Томского из могилы или подлинный факт, — не знаю.

Лично думаю, что Томский выбрал своеобразный способ мести, рассчитывая на его правдоподобность. Мертвые — де не лгут.

Обо всем этом я сообщил т.т. Кагановичу и Серго, которые дожидались моего возвращения в здании ЦК. Больше никому не говорил. Они предложили мне сообщить этот факт Вам письмом.

О правых. В свете последних показаний арестованных роль правых выглядит по-иному. Ознакомившись с материалами прошлых расследований о правых (Угланов, Рютин, Эйсмонт, Слепков и др.), я думаю, что мы тогда до конца не докопались. В связи с этим я поручил вызвать кое-кого из арестованных в прошлом году правых. Вызвали Куликова (осужден по делу Невского) и Лугового. Их предварительный допрос дает чрезвычайно любопытные материалы о деятельности правых.

Протоколы Вам на днях вышлют. Во всяком случае, есть все основания предполагать, что удается вскрыть много нового и по-новому будут выглядеть правые и в частности Рыков, Бухарин, Угланов, Шмидт и др.

3. Пересмотрели сейчас все списки арестованных по настоящему делу и всех привлеченных в свое время по делу Кирова и другим. Предварительно докладывали в П.Б. Выделили комиссию для окончательного просмотра в составе Ежова, Вышинского, Ягоды. Арестованных и ссыльных по мерам наказания в основном разбили на пять категорий.

Первая категория — расстрел. Сюда входят все непосредственные участники террористических групп, провокаторы (двойники) и виднейшие активные организаторы террора.

Вторая категория — 10 лет тюрьмы и 10 лет ссылки в последующем.

Третья категория — 8 лет тюрьмы и 5 лет ссылки в последующем.

Четвертая категория — 5 лет тюрьмы и 5 лет ссылки.

Пятая категория идет на особое совещание, которое имеет право определять меру наказания до 5 лет тюрьмы или ссылки.

4. По-моему очень туго у нас подвигается дело по выяснению военной линии троцкистов. То, что показывают Шмидт, Путна, Зюка и Кузьмичев, ничего нового не дает. Несомненно, что троцкисты в армии имеют еще кое-какие неразоблаченные кадры.

5. По линии выяснения связей троцкистов с ЧК пока ничего конкретного нащупать не удалось. Я собрал кое-какие материалы, показывающие только то, что сигналы о существовании блока и террористической работе троцкистов и зиновьевцев в ЧК были и в 1933 г. и в 1934 г. Все это прошло малозаметно.

6. Как сейчас выясняется, большинство расстрелянных участников процесса откровенных до конца показаний не дали. Даже такой, как Мрачковский, который производил впечатление искреннего человека, всего до конца не рассказал. Уже сейчас выявлено несколько террористических групп, которые были организованы Дрейцером и о которых знал Мрачковский.

7. Очень хотелось бы рассказать Вам о некоторых недостатках работы ЧК, которые долго терпеть нельзя. Без Вашего же вмешательства в это дело ничего не выйдет.

Т. Сталин, я очень колебался, стоит ли в письме писать о таких вещах. Если неправильно поступил, — выругайте. Шлю Вам самые лучшие пожелания.

9.IX–36 г. Ваш Ежов.

Резолюция: «Т-щам Молотову и Кагановичу. Если не знакомы с этими письмами т. Ежова, стоит ознакомиться с ними. Привет! И. Сталин 29/IX–36».[115]


№ 6. Доклад наркома внутренних дел СССР Н.И. Ежова на совещании руководящего состава НКВД{834}

3 декабря 1936 г.

План доклада

I. 1). Значение самокритики вообще и ее понимание. 2). Значение самокритики для нас (секретность и др.). 3). Вывод.

II. Наши провалы и их причины 1). Провалы:

а) по троцкистам

4 года. Сигналы. Понимание; Дело Зафрана и др.

б) по правым.

в) другие не лучше. 2). Причины:

а) Не искать субъективных

б) Объективные суть — организационные

III. Организационные задачи 1). Формула Сталина. 2). Аппарат разведки. 3). Утверждение структуры ЦК — начало.

IV. Суть новой организационной перестройки. 1). Ликвидация ЭКУ. 2). Создание КРО. 3). Особый арм[ейский] отдел. 4). Разделение Оперода. 5). Тюремный отдел.

V. Это начало Надо:

1). Следственный отдел. 2). Кончить с функционалкой. 3). Что дать розыску. Философский смысл всего. Агентурно-розыскн[ой] центр Разведка.

4). Местный аппарат а)район б) область

VI. Милиция и аресты 1). Анализ арестов (35–36 гг.) 2) Значение милиции. 3). Создание аппарата.

VII. Кадры 1). Внимание к подбору и расстановке. Тип чекиста. 2). Наши меры. 3). Что делать Вам.

VIII. О троцкистских делах.

IX. О ведомственности и партийности.

X. Перестроиться и вперед.


Строго секретно

ДОКЛАД

Народного Комиссара Внутренних Дел СССР тов. Н.И. Ежова на совещании народных комиссаров внутренних дел республик, начальников краевых и областных управлений НКВД и руководящих работников центрального аппарата НКВД СССР.

Товарищи, разрешите считать наше совещание открытым. Я хотел бы поставить перед Вами ряд вопросов и объяснить, в частности, последнее решение Центрального Комитета партии о перестройке нашего аппарата.

Если нет возражений, давайте начнем.

Так вот, товарищи, прежде всего, прошу Вас не считать меня докладчиком в обычном понимании этого слова.

Я поставил своей задачей дать характеристику нынешнего состояния работы нашего разведывательного органа — Управления Государственной Безопасности, указать на причины провалов, обнаружившихся в работе этого органа, остановиться на некоторых важнейших очередных задачах.

Я не ставлю своей задачей дать ответ на все стоящие перед нами очередные вопросы.

Во-первых, к этому время еще не приспело и, во-вторых, для этого надо было бы потратить времени значительно больше, чем мы сейчас располагаем.

Но, тем не менее, на некоторые вопросы я попытаюсь дать Вам ответ, одновременно поставив эти вопросы перед Вами на разрешение.

Первый вопрос, который я хочу перед Вами поставить, это вопрос о самокритике. Я его хочу поставить не в том смысле, чтобы призывать Вас здесь к самокритике, а в том смысле, чтобы каждому из нас в отдельности и всем вместе попытаться проанализировать работу нашего органа на пройденном этапе с тем, чтобы, оттолкнувшись от этого прошлого, двинуться вперед.

Вы знаете, что в условиях нашего советского строя самокритика является той движущей, а в известной мере и решающей силой, которая создает крепость нашего государства. Без самокритики мы имели бы невероятное количество таких недостатков и провалов, которые затянули бы строительство социализма в нашей стране.

Надо иметь в виду, что у нас особое государство с однопартийной системой политического руководства, где наша партия, единая партия руководит всем государственным организмом снизу доверху. У нас нет места элементам, предположим, обычной парламентской системы, где есть разнородные партии, критикующие правительство слева, справа, с центра, в результате чего правительство находится под постоянным обстрелом. У нас однопартийная система и поэтому главной движущей силой у нас является самокритика.

Без того, чтобы мы изо дня в день вскрывали свои недостатки и анализировали причины этих недостатков, двигаться вперед нельзя.

Я думаю, что не меньшее значение самокритика имеет и для работы наших органов. Самокритику мы понимаем не в том смысле, чтобы выходить на трибуну, произносить всяческие проникновенные речи и бить себя в грудь. Мы понимаем самокритику вовсе не в том смысле, что люди должны обязательно друг друга крыть, как это часто в просторечии понимают, находя, что самокритика произошла от слова «самокрытика», т.е. друг друга кроют. Мы понимаем самокритику в партийном смысле слова. А такая самокритика позволит нам оттолкнуться от сегодняшних задач и поставить совершенно реальные и ясные новые задачи.

Почему самокритика нам очень здесь важна.

Мы — орган, который не критикуется со стороны. Возьмите любой наш советский орган, например, Наркомтяжпром со всей его разветвленной системой хозяйственных организаций или любой другой наркомат. Они могут подвергаться любой критике извне, будь то в печати или на собраниях.

НКВД — орган, который в этом смысле общей критике почти не подвергается, за исключением отдельных небольших сторон его деятельности.

Условия нашей работы, особые условия конспирации и секретности не позволяют внутри у нас применять самокритику в столь широкой форме, как мы это можем развернуть в любой партийной организации, на заводе, в учреждении и т. д. Во всяком случае, действенность самокритики у нас ограничена даже тем, что мы не можем критиковать конкретных фактов из оперативной работы. А если это так, если у нас ограничены возможности самокритики, размеры ее и т.д., то возможностей загнивания, своеобразного, у нас объективно имеется гораздо больше, чем в других местах.

Поэтому я и ставлю вопрос о том, что, если я сегодня хочу покритиковать кое-какие пройденные этапы нашей работы, то вовсе не для того, чтобы искать персонально виновных в этом деле людей, не для того, чтобы обязательно кого-нибудь зацепить, а для того, чтобы все мы вместе уяснили себе пройденный этап и могли двигаться вперед.

Товарищи, если с этой точки зрения посмотреть на нашу прошлую работу, то, при всем том, что каждый из нас в отдельности и всем мы, вместе взятые, очень много работаем, делаем по-своему свое дело, у нас имеется уйма недостатков, уйма провалов, без уяснения которых мы не сможем исправить нашей работы и, во всяком случае, не сможем себе наметить с необходимой ясностью перспектив нашей работы и наших ближайших задач.

Об ошибках и провалах в нашей работе

Каковы же эти общие недостатки нашей работы и наши отдельные провалы?

Прежде всего, давайте поставим вопрос о таком наиболее остром и, может быть, общем нашем провале, как провал нашей чекистской работы в деле разоблачения троцкистско-зиновьевской контрреволюционной шайки. Мы здесь без всякого преувеличения можем сказать, что с разоблачением этих мерзавцев мы запоздали, по крайней мере, на четыре года.

Видите, бывают иногда отдельные провалы на том или ином участке хозяйственного строительства.

Мы за такие провалы любых людей соответствующего ведомства ругаем и бьем. Иначе и быть не может. В этом, собственно, и вся сила нашего строя. Когда люди не понимают, что они делают, плохо работают, не справляются с делом, мы их наказываем, снимаем, ругаем, В таких случаях на отстающий участок нередко наваливается вся партия, помогая вытаскивать этот участок из провала.

Такие провалы в других ведомствах менее остро чувствуются. Провалы же в нашем деле сказываются на всем упрочении советского государства. Наиболее острым в этом смысле явился такой наш провал, как запоздание с разоблачением к.-р. троцкистско-зиновьевского заговора. Этот провал нашел непосредственное отражение в деле убийства Сергея Мироновича Кирова.

Если отвлечься от персональной вины непосредственных физических убийц и их вдохновителей и организаторов, то ответственность за убийство тов. Кирова также лежит и на наших органах. Об этом мы уже говорили года два тому назад. Совершенно бесспорная истина, что тут мы прозевали. Тем более, казалось бы, что такой факт, как убийство тов. Кирова, должен был мобилизовать все наши силы на исправление тех недостатков, которые выявились в нашей работе. Но на деле получилось, что должно было пройти, по крайней мере, полтора года после убийства тов. Кирова для того, чтобы наши органы начали такое развернутое разоблачение контрреволюционного троцкизма, как это мы имеем сейчас.

Стало быть, говоря по партийному, по большевистски, а мы о чекистах судим так, что чекист это, прежде всего, большевик-передовик, революционер, человек, который не стоит на месте и не загнивает, который находится все время в действии, в поисках врага, — тем более недопустимо, чтобы после такого сигнала, как убийство тов. Кирова, потребовались такие длительные сроки для вскрытия корней контрреволюционного троцкизма.

Товарищи, теперь для нас не секрет, что к.-р. троцкистская организация свои тактические задачи, которые сводились к террору, пораженчеству, вредительству, диверсии и т.д., сформулировала давно. Спор о сроках — 1931 или 1932 г. — дела не меняет, но бесспорно, что, по крайней мере, с 1932 г. все направление к.-р. деятельности троцкистско-зиновьевского блока заключалось в организации террористической борьбы против руководителей нашей партии и советского правительства, в широкой организации вредительства и диверсий. Эта фашистская банда пыталась организованно подорвать основы советского строя.

Этим усугубляется наша вина. Она усиливается еще и потому, что это были не контрреволюционные проявления одиночек, отдельных враждебных советскому строю людей. Разоблачение таких к.-р. одиночек дело очень трудное. Но тот факт, что мы не сумели вовремя раскрыть существовавшей широко разветвленной троцкистской организации, которая имела свой центр и свои местные группы, несомненно усугубляет нашу вину, так как, вы сами понимаете, как чекисты, что, с точки зрения разведки, с точки зрения розыска, гораздо легче разоблачить уже сложившуюся организацию, тем более такую широкую, как троцкистско-зиновьевская, чем выявить террористов-одиночек.

Чем еще усугубляется наша вина? Тем, что у нас все-таки были сигналы. Сейчас, просматривается старый агентурный материал и по центру, и по периферии (я убежден, что если каждый из вас на месте покопается, то тоже найдет кое-какие зацепки), мы обнаружили, что у нас было кое-что настолько осязаемое, что надо было двигать это дело вперед, разворачивать его. Но, несмотря на эти сигналы, мы все-таки прохлопали к.-р. троцкистско-зиновьевский заговор.

Дело Зафрана

Я могу привести следующий пример, наиболее характерный. Он относится к Московской области и к СПО центра. В 1933 г. некий агент Зафран[116] был связан с группой троцкистов, в том числе с Зильберманом, Хрусталевым и Дрейцером. Для того чтобы отвести заранее возможные предположения о самом агенте, я, прежде всего, скажу вам несколько слов об этом агенте. У него имеется масса недостатков, не только общечеловеческих, но и политических. Поэтому были некоторые основания предполагать, что этот агент может путать и провоцировать. Но одно дело персональное отношение к агенту, а другое дело объективный материал.

Задача чекиста заключается в том, чтобы отбросить весь наносный материал, который имеется у агента, взять то, что надо, уцепиться за основное и вытягивать всю цепочку звено за звеном.

Больше того, скажу вам: эта задача относится не только к чекисту. И с точки зрения общегражданской, мало ли бывает случаев, когда самый что ни на есть сволочной из сволочных, и вдруг дает сигнал, благодаря которому мы начинаем двигать дело. Так, что, повторяю, персональное отношение к агенту может быть самым отрицательным, но тут надо уметь брать объективные факты.

С точки зрения персональных качеств, повторяю, были некоторые основания считать Зафрана и провокатором, и плохим агентом, но, тем не менее, он сообщал об объективных фактах следующего порядка.

В 1933 г., связавшись с Зильберманом, Хрусталевым и Дрейцером, Зафран в своих агентурных донесениях совершенно бесспорно доказывал, что поведение троцкистов и зиновьевцев, в том числе и вождей, которые выступали на 17-м съезде партии с покаянными речами, является двурушническим. Двурушничество их проводилось исключительно с целью еще большего законспирирования существовавшей контрреволюционной организации. Дальше Зафран сообщил о том, что организация переходит к методам террора. Он сообщил о целом ряде конкретных фактов, в том числе и о воровстве государственных средств с целью поддержки троцкистско-зиновьевской организации. Он высказал предположение о существовании Московского центра, не называя его Московским центром, но говоря, что в Москве существует активная группа троцкистов, в которой активнейшую роль играет Дрейцер, несмотря на то, что последний в то время был директором завода в Восточной Сибири.

Словом, если читаешь все агентурные материалы (а я прочитал их все), то создается такое впечатление, что в агентурных материалах этого самого Зафрана сообщались всякие, проверенные жизнью, факты. Я исключаю отдельные литературные обобщения Зафрана, но факт остается фактом.

Все это шло хорошо до одного печального случая.

Зафран однажды сидел у Зильбермана и увидел у него к.-р. листовку, вернее, Зильберман показал ему троцкистскую листовку, которая критиковала решения XVII съезда партии. Зафран попросил дать ему эту листовку. Зильберман ему отказал, но затем дал, сказав: «Сядь и перепиши эту листовку, а потом кого надо — ознакомь». Зафран и переписал ее в свой блокнот.

Кстати сказать, к несчастью, в этом блокноте Зафран записывал все свои агентурные сообщения. Отсюда начались все его злоключения.

Работники б[ывшего] ПП ОГПУ Московской области получили от Зафрана эту листовку. В это время шла Московская парт, конференция. Тов. Реденс передал листовку тов. Кагановичу, который в своей речи сообщил об этой листовке. (Реплика: листовка была озаглавлена: «Как понимает Каганович ленинизм».)

Да, да. Когда тов. Каганович использовал эту листовку в своей речи, тогда товарищи вынуждены были арестовать Зильбермана и Хрусталева. Началось следствие. Зильберман и Хрусталев отрицали предъявленное им обвинение.

Затем москвичи поставили перед центром вопрос об аресте Дрейцера. Так как Дрейцер являлся в это время директором завода, то в центре заинтересовались этим вопросом и дело повернулось следующим образом:

Через некоторое время был арестован сам Зафран и ему учинили допрос, обвинив его в провокации.

Допрос, я должен сказать, был довольно пристрастным. Я прочел стенограмму допроса, который был проведен тов. Рутковским, и в котором принимал участие тов. Радзивидовский, причем тов. Радзивиловский тоже, в известной мере, поддался на эту провокацию.

Ну, словом, товарищи, когда читаешь сейчас протокол этого допроса, то его ошибочность бьет в нос, потому что кто бы ни прочитал эту стенограмму допроса, сразу увидит, что допрос весь пестрит такими римерно, формулировками: «Кто вам сказал, что троцкисты — такие Дураки, что они такими делами занимаются?».

Каждый из вас может задать вопрос, кто же это так допрашивал Зафрана, а некоторые скажут, что, может быть, здесь что-то неладно.

Но дело в том, что следствием была поставлена задача во что бы то ни стало разоблачить Зафрана, а раз центр тяжести перенесен с разоблачения врага на разоблачение самого агента, то, естественно, что ослабло, внимание к врагу, уже стал второстепенным вопрос о допросе арестованных и т.д. Словом, долго ли, коротко ли, Зафрану было предъявлено обвинение в провокации и в качестве основного документа, который послужил основанием для заключения его в концлагерь на пять лет, фигурировала, якобы, подложная листовка, им написанная. Я должен сказать, что читал эту листовку. Она не могла быть подложной потому, что она была опубликована в троцкистском бюллетене. Зафран ничего не выдумывал, а просто переписал эту листовку. За то, что Зафран сам составил эту листовку, якобы, с провокационной целью, ему дали пять лет.

Товарищи, надо сказать, что если бы Вы ближе ознакомились с этим делом, то увидели бы, что Зафран никогда этой к.-р. листовки составить не мог, потому что она написана квалифицированным политическим языком, каким Зафран отнюдь не обладает.

Нет никаких сомнений, что это творчество не рук Зафрана. И если бы расследовавшие это дело товарищи лучше его продумали, то увидели бы, что делают здесь большую ошибку.

Во всяком случае, если даже исключить всякую возможность политической ошибки, то здесь сделана юридическая ошибка, когда Зафран был осужден, как автор этой листовки.

Далее, Хрусталев и Зильберман были освобождены. Дрейцер каким-то образом узнал, что здесь, у вас, ведется дело и написал заявление, в котором выразил возмущение, что его Зафран оговаривает, назвал Зафрана прохвостом, сволочью и т.д. Кто передал Дрейцеру о ходе следствия, неизвестно. Во всяком случае, о следствии Дрейцер каким-то образом узнал.

Еще несколько характерных деталей этого дела. Дрейцер в то время не был арестован. Сейчас, как известно, Дрейцер расстрелян, как активнейший член московского троцкистско-зиновьевского террористического центра. Хрусталев, о котором я говорил, это тот самый Хрусталев, который содержал конспиративную квартиру на Дорогомиловской улице, откуда велись наблюдения за маршрутами тов. Сталина. Зильберман осужден, кажется, на 5 лет по делу убийства Сергея Мироновича (Голоса: «Да»).

Мы сейчас затребовали этого Зильбермана из концлагеря, так как его дело нужно посмотреть в новом свете. Я думаю, что его постигнет та же участь, которая постигла Дрейцера и Хрусталева.

Затем еще целый ряд деталей. После убийства С.М. Кирова этот самый Зафран, находившийся в лагере в Караганде, убежал оттуда. Приезжает он в Москву и звонит с вокзала: «Вот я прибыл такой-то и такой-то. Я убежал, так как был прав, и прошу поэтому снять с меня судимость». Его арестовали. Не знаю, долго ли его держали или нет. Но он подал заявление на имя тов. Сталина, на мое имя, на имя прокурора. Это дело было предметом разбирательства в Комиссии Партийного Контроля. Предложено было Зафрана освободить. Его освободили, послали на курорт, материально его устроили и т.п. Но несколько месяцев тому назад он был вновь арестован по другому делу. В чем заключается последнее дело, этого касаться не буду, тут дело темное. Собрались там бывший агент Зафран, бывший уполномоченный райотделения НКВД и организовали какую-то террористическую группу, которая была снабжена оружием. Это дело надо расследовать: либо это действительно опасное дело, либо это чепуха. Но повторяю, что этого дела я не касаюсь; это дело мы разберем особо; непосредственного отношения к нашему сегодняшнему разговору это дело не имеет.

О причинах наших провалов

Дело Зафрана — это лишь иллюстрация к тому, что были сигналы, которые давали нам все нити в руки, а мы этих сигналов не восприняли и отвергли. Что здесь такое: предательство или отсутствие бдительности? Сознательно было дело провалено или, как формулировал тов. Сталин в письме, написанном после убийства тов. Кирова, что с чекистами сыграло злую шутку отсутствие у них партийного чутья?

Я думаю, что, вернее, здесь последнее. Вернее последнее, потому что просто у товарищей не хватило ни чутья, ни нюха, ни бдительности, ни остроты для того чтобы ухватиться за эти факты.

Я эти факты привел как иллюстрацию, и, повторяю, что это не единичные факты, что были и другие, не менее яркие факты. Мне кажется, что здесь было отсутствие самой элементарной бдительности, чутья и оперативного нюха. Товарищи прохлопали в этом деле, просто не верили, что троцкисты могут перейти к такому острому методу борьбы, как террор, рассматривали это дело, как какую-то антипартийную контрреволюцию. Во всяком случае, никто не предполагал, что на фоне наших гигантских успехов найдутся настолько обнаглевшие люди, которые перешли к таким острым формам борьбы с нашей партией, с нашим социалистическим государством. Этого не предполагали, так как люди увлеченные успехами социалистического строительства, смотрели сквозь розовые очки на жизнь, говоря: «Какая, к черту, контрреволюция, откуда ей взяться? Мы имеем такие успехи, такие достижения, а тут контрреволюция, просто бессмыслица какая-то».

Люди не понимали элементарных вещей. Тов. Сталин сказал, что по мере укрепления нашего советского государства, по мере роста наших успехов, остатки разгромленных нами, но недобитых враждебных нам классов будут переходить ко все более острым формам борьбы. Для чекиста непонимание этой истины тем более непростительно, что его задача не только радоваться нашим успехам. Радуйся тебя не исключают из общей партийной массы, из общей массы советских граждан. Но ты поставлен не для того, чтобы только радоваться и не для того, чтобы кричать ура, а для того, чтобы вылавливать врагов, которые, разумеется, не только не радуются нашим успехам, но всеми силами им противодействуют. Ты должен заранее предполагать, что такие враги есть и еще будут.

Товарищи, я еще раз повторяю, что не хочу искать субъективных причин, т.к. если мы будем искать конкретных виновников, то никогда из этого болота не вылезем. Здесь есть какие-то общие, объективные причины. Мне кажется, что имеется целый ряд объективных причин, приведших к тому, что мы запоздали с раскрытием троцкистско-зиновьевского заговора.

В чем эти объективные причины заключаются? Мне кажется, что одной из решающих причин, обусловивших ряд провалов в нашей работе, является то, что мы вопреки тому, что уже давно проникло в сознание, в весь организм нашего государства, в поры партийных, советских и других организаций, не придали должного значения организационному вопросу, который сейчас является одним из центральных вопросов, стоящих перед органами НКВД.

Мне кажется, что в основном одной из объективных причин наших провалов является то обстоятельство, что в области организационной мы отстали от уровня наших политических задач и плохо перестроились под этим углом зрения. Под организационными задачами я имею в виду всю сумму организационных вопросов, которые должны стоять в центре внимания всей нашей работы. Одной из главных задач, которые стоят перед любым партийным и советским учреждением в нашей стране, является доведение отстающих организационных задач до уровня политических задач{835}. Мне кажется, что в этом вопросе мы не только здорово отстали, но частенько не понимали значения самого вопроса об организационном руководстве, не поставили его в центр нашего внимания и не задумывались над тем, что это мешает успеху дела.

В чем это отставание сказывается? Прежде всего, есть ли это отставание?

О следствии и агентуре

Мы говорим, определяя свою роль, что НКВД является органом борьбы с контрреволюцией. Но так как известно, что контрреволюция у нас не действует открыто, контрреволюционеры не ходят по улицам, не бьют стекол и не носит знамен, легально не существуют, не издают своих газет, а наоборот, существуют нелегально в своеобразных условиях нашего советского строя, то, прежде всего, мы должны быть органом политического розыска. Если мы орган политического розыска, то совершенно бесспорно, что агентура у нас должна быть основой основ.

Когда у нас начинают говорить об агентуре, то часто любят выражаться, что это наши глаза, наши руки, наши ноги и перечисляют все части нашего тела.

Я говорил еще на прошлом совещании[117] о том, что бывают разные глаза. У одних они бывают очень близорукие, а у других дальнозоркие; бывают также разные ноги и руки. Бывают разные уши: одни глуховатые, а другие наоборот. Дело не в этом. Дело в том, что основу основ нашей работы должна представлять собой агентурная работа, как рычаг политического розыска. Исходя из этого, казалось бы, что организационные вопросы, вопросы обслуживания агентуры, руководства агентурой должны были стоять в центре нашего внимания. Во всяком случае, орган розыска должен бы быть занят агентурой, по крайней мере, на 80–90%, если не больше.

А так ли у нас, товарищи, на деле?

На деле у нас организационные задачи поставлены с ног на голову, так как на 80 или 90% мы заняты не агентурной работой, а следствием.

За следствие мы награждаем людей, за следствие мы делаем поощрения, и за следствие охотнее всего у нас берутся. А вот агентурные комбинации, хорошая агентурная разработка у нас не всегда бывают, так как за это не награждают. Не всегда так бывает, чтобы чекист, встретившись с агентом, получил у него серьезные сведения, взял из них основное, дал им соответствующее направление, влез куда полагается.

Вообще, у нас нередко говорят, что агентура — это темное дело: «Ну, что я там буду делать с агентом, у следователя дело вернее: расколол, взял показания и кончено».

Вот, товарищи, какое соотношение получилось у нас между розыскной работой и следственной.

Агентурой надо руководить, направлять ее, придумывать всякие оперативные комбинации, словом, разворачивать всю огромнейшую уйму работы, которая стоит перед чекистом. У нас же эта работа была в загоне в то время, как следственные функции непомерно выросли. У некоторых наших чекистов создалась такая традиция: «Беру, — говорит, — его на раскол». Его спрашивают: «А материал есть?» — «Да нет, — говорит, — кое-какие зацепки имеются, думаю, что он расколется».

Если поставить эти задачи, исходя из той точки зрения, которую формулировал тов. Сталин — ликвидации отставания организационной работы от уровня политических задач, то применительно к руководству нашей оперативной и розыскной работой это будет выглядеть следующим образом:

Политические задачи розыска заключаются в том, что он должен выявлять врагов советского строя. Наш вождь тов. Сталин говорил о том, что, по мере роста наших успехов, по мере того, как мы крепнем, оголтелому врагу ничего не остается, кроме того, как прибегать к террору.

Тов. Сталин говорил о том, что могут ожить и зашевелиться и окраинные к.-р. националистические группы и меньшевики и эсеры.

Вот в этом политическом разрезе и надо рассматривать основные задачи, стоящие перед розыском.

Мы с каждым годом все ближе и ближе к войне. Иностранные разведки активизируются, развивают на нашей территории лихорадочную деятельность. Поэтому работа нашей разведки должна быть перестроена таким образом, чтобы мы могли успешно и вовремя вскрывать и ликвидировать врага. Как я уже говорил, у нас организационно получилось так, что следствие, несомненно, весьма важный участок нашей работы, является преобладающим элементом: тут мы проявляем все наши таланты, на этом деле у нас выявляются организаторы, здесь работают оперативники. А агентурно-розыскная работа находится на задворках.

Это и есть отставание организационной работы от уровня тех огромнейших политических задач, которые стоят перед нами на современном этапе.

Мне кажется, что это отставание и является в известной мере тем объективным фактором, который обусловил ряд наших провалов. Я говорю — объективным — не в том смысле, что есть какие-то объективные причины, которые мы были бы неспособны преодолеть. Я указал на объективную причину для того, чтобы не искать субъективной вины, потому что если мы будем искать субъективную вину, то мы докопаемся до очень многого. В частности, я сам за последние два года был очень близок к работе наших органов. Во всяком случае, я должен сказать, что у Вас не проходило ни одного серьезного политического дела, о котором бы я в той или иной мере не был информирован. Но дело не в этом.

О реорганизации ГУГБ

Теперь, товарищи, разрешите подойти к той реорганизации, которую нам утвердил недавно Центральный Комитет Партии.

Вы уже знаете об утвержденной ЦК схеме организационной перестройки ГУГБ. Я считаю, что это только начало, что, собственно, этим решением мы еще не задаваем всех вопросов коренной ломки нашей работы, а только делаем первый шаг. Почему именно так, я скажу дальше. Я не буду касаться отделов ГУГБ, которые не претерпели реорганизации, а только тех отделов, которые или вновь создаются, или ликвидируются.

О ликвидации ЭКО и организации КРО Прежде всего, о ликвидации Экономического отдела. Существование Экономического отдела было до тех пор оправдано, пока у нас были элементы для работы этого отдела. Это были следующие элементы: 1) то, что в товарообороте существовал частник, занимавший там довольно солидное место; 2) то, что в промышленности у нас также была некоторая прослойка частного капитала; 3) то, что у нас не была еще коллективизирована деревня, в которой имелись элементы роста капитализма, экономическая основа которой не была еще подорвана и откуда, как говорил Ленин, ежечасно, ежедневно, в массовом масштабе рос капиталист; 4) наконец, то, что государственный аппарат, я имею в виду, главным образом, среднее и низовое звенья государственного аппарата, — был в значительной мере не в руках наших специалистов, а специалистов старой формации.

Наличие таких объективных фактов, оправдывало существование Экономического отдела. Но так как у нас сейчас нет частника ни в товарообороте, ни в промышленности, так как деревня у нас коллективизирована и всякие основы для роста капитализма в деревне подорваны окончательно; так как государственный аппарат у нас в подавляющей своей части из наших людей, воспитанных при советской строе либо частью перевоспитанных, то изменившаяся обстановка, собственно говоря, привела давным давно к самоликвидации Экономического отдела. Те дела, которыми в последние годы занимался Экономический отдел, можно было отнести целиком к борьбе со всеми видами контрреволюции. Здесь ЭКО был силен и давал хорошие дела. Что же касается всех других дел, которые были характерны для предыдущего периода, то ЭКО в последние годы совершенно их не давал, так как почвы для этой работы не было.

Поэтому, мне кажется, что ликвидация Экономического отдела созрела, так как нет объективных предпосылок для дальнейшего существования Экономического отдела в том виде, в каком он существовал раньше.

Вот, собственно, причина ликвидации ЭКО.

Но это не значит, что мы ликвидируем этот отдел во всех его частях. Мы из ЭКО выделили функции борьбы с контрреволюцией, шпионажем и диверсией и создали новый отдел — Контрразведывательный.

Не знаю, нужно ли объяснять вам, почему мы назвали новый отдел Контрразведывательным. Это всем понятно.

В состав КРО вошла та часть ЭКО, которая вела борьбу с контрреволюцией, шпионажем, вредительством и диверсией, а также контрразведывательные отделения из Особого отдела.

Об Особом отделе по армии

Несколько соображений о мотивах создания Особого отдела по армии. Почему мы выделили контрразведывательную часть из Особого отдела? Какие опасения есть у товарищей по этому поводу и какие опасения мне выражали, когда я поставил этот вопрос? Прежде всего, когда я прослушал доклад тов. Гая, я ему тут же сказал, что у него в Особом отделе получилась диспропорция, выражающаяся в том, что работа по армии была в загоне. У меня тогда созрела мысль о необходимости выделения Особого отдела для обслуживания Красной Армии.

В самом деле, товарищи, у нас колоссальнейшая армия, растущая из года в год; армия, которая изо дня в день оснащается первостепенной техникой; армия, перед которой с каждым днем, по мере роста и по мере оснащения ее техникой, стоят все более и более сложные задачи. Перед Красной Армией возникают тысячи новых вопросов, которые не были разрешены раньше практикой, которые будут сейчас проверяться практикой; некоторые из этих вопросов будут проверяться и решаться в огне самой войны.

Возьмите такой вопрос, как оснащение нашей Красной Армии, тесно связанный с вопросом об организации тыла в случае войны. Обеспечение тыла будет представлять собой гигантскую задачу, над которой надо думать уже сейчас, над которой надо серьезно работать.

Обеспечение бесперебойного питания нашей современной армии или даже какого-нибудь механизированного корпуса или бригады представляет большой труд: надо тащить за собой огромное количество горючего, боеприпасов, питания и т.д. Эти вопросы надо ставить в связи с вопросами об организации тыла. Все это ставит перед Особым отделом все новые и новые задачи по обслуживанию Красной Армии.

Предполагать, что в армии не существует контрреволюционных элементов, предполагать, что цивильный гражданин, антисоветски настроенный сегодня, призванный завтра в Красную Армию, становится сразу советским человеком — могут только люди, потерявшие всякое большевистское и чекистское чутье. Тем более неверно предполагать, что сопредельные враждебные нам государства, так же, впрочем, как и не сопредельные (Германия, Англия и др.) не пролезли и не пытаются пролезть в нашу армию, в наши штабы. А если вообще исходить из того положения, что в Красной Армии не может быть контрреволюционных элементов, тогда и Особый отдел нам не нужен. Тогда нужно поставить вопрос о ликвидации Особого отдела. Если же верно то, что в армии контрреволюционные элементы и агенты иностранных разведок работают и, по мере, приближения к войне, будут все активнее проводить свою работу, тогда нужно создать Особый отдел, который по-настоящему обслуживал бы Красную Армию.

Мне тут некоторые товарищи говорили, что как бы у нас не получились опять старые «портяночники»[118]. Товарищи, от нас самих зависит — будут у нас «портяночники» или нет. Если кому-нибудь нравится быть «портяночником», можно поговорить с тов. Ворошиловым о том, чтобы он взял такого товарища к себе в каптенармусы. Но если у вас есть воля к борьбе с контрреволюцией, то все разговоры о «портяночниках» отпадут. Мы можем укрепить и укрепим кадры особистов, влив туда новых людей. Мы сделаем этот отдел подлинно оперативным и боеспособным. Все это зависит от нас, от людей, которые руководят делом; мотивы же о «портяночниках» не выдерживают никакой критики.

Перед Особым отделом стоит огромная задача, и, если по совести говорить, то, с точки зрения перестройки работы, перед Особым отделом стоит самая тяжелая, самая сложная и самая нерешенная задача.

В организации этой работы будет много трудностей. Тут нужны будут поиски новых людей, нужно будет четко определить задачи Особых отделов. Во всяком случае, Особый отдел у нас должен представлять мощную контрразведывательную организацию в армии и флоте, мощный аппарат разведки, где должны быть квалифицированные люди, знающие армию, флот, наземные, подземные[119] и воздушные войска, аппарат, способный разрешить стоящие перед ним гигантские задачи. Нужно определить, что наши особисты будут делать завтра, когда наша армия перейдет границу, как они будут действовать на вражеской территории.

А, вот, возьмите хотя бы такой мелкий вопрос. Если бы я спросил начальника Особого отдела тов. Гая: «Вот, будет формироваться такая-то дивизия второй очереди. Кто будет начальником Особого отдела этой дивизии?», — он мне не ответит. Я могу сказать, что командиром дивизии будет такой-то, начальником политотдела такой-то. Я могу об этом узнать, справившись в штабе главного командования. А кто будет начальником Особого отдела — никто не скажет: «Лицо секретное — фигуры не имеет» (голос: «фигура просто мифическая»).

Так что, мне кажется, что выделив Особый отдел в самостоятельный отдел, обслуживающий Красную Армию, мы поступили совершенно правильно. Дай бог, как говорят старухи, чтобы он со своей работой справился, тем более, что у него огромнейшая периферия. Я не ошибусь, если скажу, что аппарат Особого отдела — наиболее мощный аппарат ГУГБ с точки зрения количественного состава. Этими людьми нужно суметь управлять.

Создание Особого отдела по армии тем более правильно, что борьба с контрреволюцией в Красной Армии почти не велась. В Особом отделе существовало одно — два отделения, куда были включены все наземные войска: пехота, артиллерия, мотомехчасти и т. д. Обслуживать армию таким универсальным аппаратом — это тяжелая штука.

Надо будет создать в Особом отделе крепкий костяк людей, поставить, как следует, оперативную работу и создать, если хотите, перелом в настроении некоторых чекистов, которые рассматривают работу в Особом отделе как работу неинтересную, не чекистскую, как «портяночную» работу; создать настроение, что Особый отдел — это одна из наиболее почетных отраслей вашей работы.

В случае войны, вам, особистам, придется разворачиваться первыми и здесь надо иметь испытанные кадры наших квалифицированных разведчиков.

До реорганизации общие контрразведывательные функции Особого отдела оставляли совершенно в тени работу по обслуживанию армии. Поэтому, мне опять-таки, кажется, что здесь нужен подход с точки зрения организационной, с точки зрения сталинской формулировки о ликвидации отставания организационной работы от политических задач. Здесь надо прямо сказать, что нужно иначе, по-настоящему поставить работу разведки. А у нас не хватало на это силенок. Организационная работа была поставлена так, что общая контрразведывательная работа забивала всю работу по армии. Не случайно поэтому, что у нас очень мало армейских дел. Даже к троцкистским делам в армии мы подошли с гражданской стороны, а не с военной, хотя и в армии имеются троцкисты. Думаю, что мы военной троцкистской линии до конца еще не расследовали. Предполагаю, что в армии имеются не только троцкисты, но и всякая другая сволочь, так как армия не изолирована от населения, не закупорена в банку, куда не проникают никакие бактерии, а, наоборот, значительно подвержена влиянию окружающей среды, в которой имеются контрреволюционные элементы. Вы хорошо знаете и о стремлениях разведок империалистических штабов создать свою агентуру в нашей армии, организовать диверсии и т.д.

Нами вскрываются диверсионно-вредительские организации в промышленности. Какие же основания рассчитывать, что нельзя совершать диверсионных актов в армии? Возможности для этого там имеются большие, во всяком случае, не меньшие, чем в промышленности. Возьмите такую проблему, как соотношение тыла и фронта, во время войны, где агентура врага может наделать такую путаницу, которая имела бы тяжкие последствия.

Стало быть, создание армейского Особого отдела организационно оправдано и, мне кажется, что по важности этот отдел представляет собой один из центральных отделов. Конкретные задачи этого отдела мы определим в ближайшее время.

Что сейчас важно в работе этого отдела?

На этом вопросе я хочу несколько задержаться. Особенность работы этого отдела (это касается и всей нашей оперативной работы) заключается в том, что мы должны переходить к наступательным формам работы.

Как совершенная форма оборонительной работы, нами должна быть избрана наступательная форма. Особый отдел должен в этом отношении явиться наиболее активным отделом. Он должен переходить в наступление и забираться поглубже, везде, где только возможно, не только на нашей территории, но и за рубежом.

Не мы должны оглядываться на наших врагов. Пусть они оглядываются на нас и думают, где и в каком месте мы их ущипнем.

Это то, что мне кажется отличительным для Особого отдела, но я повторяю, что это касается всей нашей оперативной работы.

О разделении Оперода

И, наконец, о разделение Оперода. Вряд ли здесь нужно объяснять, что это серьезное организационное мероприятие. Последствия его очень велики.

Само по себе разделение пройдет безболезненно. Мы просто выделили функции охраны и оперодовские функции в самостоятельные отрасли работы. Это разделение диктовалось ходом всей нашей работы.

В особенности нам надо по-настоящему поставить охрану руководства нашей партии и правительства. Охрана правительства в таком великом государстве, как наш Советский Союз, должна быть поставлена на прочную государственную ногу. Нечего здесь секретничать, нечего конспирировать тот факт, что мы охраняем наше правительство и наших вождей. Наоборот! Пусть знают, что мы их охраняем. (Голоса: «Правильно, правильно!»)

Необязательно держать, например, нашего Гулько на секретном штате (смех).

Что касается оперодовской части, то тут, конечно, требуется очень серьезная перестройка всей работы и, прежде всего, изменение нашего отношения к Оперативному отделу. Когда функции охраны были в Опероде, то это считалось почетным делом. Но когда Оперод останется без охраны, то кое-кто из товарищей может сказать: «Ну, что это за отдел? Какой-то обслуживающий отдел». «Отдел, который должен быть на побегушках, у которого, кроме своего начальства, имеется несколько начальников сверху».

Такое определение неправильно, товарищи! Когда мы решали вопрос об отделении охраны от Оперода, то мы считали, что надо серьезно перестроить работу самого Оперода и, прежде всего, поставить перед ним и решить ряд важнейших задач.

Первый вопрос — это наружная служба. Ее надо поставить по-серьезному. Надо дело поставить, по крайней мере, так, чтобы проезжая по улице, любой гражданин не подсчитывал бы всех разведчиков и не говорил бы: «Вот это разведчик, это разведчик».

Я говорю об элементарной вещи, но мы имеем в виду поднять уровень разведки таким образом, чтобы, по крайней мере, массовую сеть наружной разведки сделать весьма квалифицированной, чтобы она состояла из знающих свое дело людей, имеющих серьезную выучку, людей культурных, и чтобы в специальных частях (по линии КРО) были такие разведчики, которых мы могли бы одеть во фрак и посадить их, если нам нужно будет, в дипломатическую ложу, которые могли бы потанцевать фокстрот в гостинице, где собираются иностранцы, и чтобы они не шокировали ни нас, ни иностранцев. Разведчик должен владеть языками, чтобы мы могли его посадить со спокойной совестью, хотя бы в такую страну, как Польшу. Сейчас мы разведчика послать за границу не можем, он может работать только у себя в отделе.

Нам нужно поставить наружную службу, которая будет определяться не только функциями слежки, но, в известной мере, и функциями разведки, на должную высоту.

Второй вопрос — это техника.

Я должен сказать, что недооценка техники в нашей чекистской работе абсолютно нетерпима. Когда розыск станет ведущей частью нашей работы, тогда люди повернутся к технике, а поворачиваться к технике нужно потому, что это, прежде всего, возможность документации дел, это важнейший элемент розыска.

У нас, к сожалению, отношение к технике наплевательское: удается нам документировать следственное дело — хорошо; не удается — большой беды нет.

Я уже не говорю о том, что использование техники ускорило бы оперативную ликвидацию дела и потребовало бы меньшей траты сил и энергии у товарищей, которые ведут наблюдение за определенными лицами.

Нам необходимо добиться серьезной постановки нашей разведки, добиться того, чтобы наш розыск использовал бы побольше техники для того, чтобы найти врага. А техника — не такое маленькое дело. Надо очень серьезно и очень солидно использовать способы, которые позволяют разоблачить врага. Во всяком случае, те отдельные начинания, о которых говорил мне тов. Волович, но которые еще не внедрены в нашу практику, — это отдельные ценные изобретения, которые абсолютно у нас не используются.

Я имею в виду всю сумму нашей техники, которая заключается в перлюстрации писем, подслушивании телефонов, подслушивании всякими иными способами, фотографии, изъятии документов и т.д., — всю технику, которая должна быть поставлена на службу разведки и которая сама представляет очень серьезный элемент разведки. Таким мы представляем себе этот Оперод. Отсюда и необходимость разделения двух несовместимых функций, которые в этом отделе до сих пор были.

Об организации тюремного отдела

И, наконец, товарищи, последнее. Я не буду говорить ни о задачах, ни о необходимости перестройки оперативной работы всех остальных отделов ГУГБ. Существенных изменений здесь никаких нет. Я только остановлюсь на новом отделе — Тюремном.

Каковы мотивы создания Тюремного отдела?

Разрешите мне тут немножко отвлечься от этого дела и придраться к вопросу с Тюремным отделом для того, ч